/ Language: Русский / Genre:sf_detective

Чужая дуэль

Игорь Исайчев

Как рождаются герои? Да очень просто. Катится себе по проторенной колее малая, ничего не значащая песчинка. Вдруг хлестанет порыв ветра и бросит ее прямиком меж зубьев громадной шестерни. Скрипнет шестерня, напряжется, пытаясь размолоть песчинку. И тут наступит момент истины: либо продолжится мерное поступательное движение, либо дрогнет механизм, остановится на мгновение, а песчинка невредимой выскользнет из жерновов, превращаясь в значимый элемент мироздания. Вот только скажет ли новый герой слова благодарности тем, кто породил ветер? Не слишком ли дорого заплатит он за свою исключительность, как заплатил Степан Исаков, молодой пенсионер одной из правоохранительных структур, против воли втянутый в чужую, непонятную и ненужную ему жестокую войну?

Вече

Игорь Исайчев

Чужая дуэль

ПРОЛОГ. Вершители судеб.

Как рождаются герои?..

Да очень просто…

Катится себе по проторенной колее малая, ничего не значащая песчинка. Вдруг хлестанет порыв ветра, взметнет ее выше краев колеи и бросит прямиком меж зубьев громадной шестерни.

Скрипнет шестерня, напряжется, пытаясь размолоть песчинку. И тут наступит момент истины: либо дальше продолжится мерное поступательное движение, негромким хрустом, да быстро растворившимся пыльным облачком недолго напоминая о досадном препятствии; либо дрогнет механизм, остановится на мгновение, а она невредимая выскользнет из жерновов, превращаясь в значимый элемент мироздания.

Так родится очередной герой. Потому что исключительно герой способен хотя бы на миг затормозить привод колеса судьбы, оставшись при этом невредимым.

Вот только скажет ли он потом слова благодарности тем, кто породил ветер, в конечном итоге сделавший его героем? Не слишком ли дорого заплатит он за свою исключительность?

…Четверо из пяти гостей крохотного охотничьего домика притаившегося в самом сердце необъятного лесного массива, обладали такой умопомрачительной мощью, что в сравнении с ними самые свирепые, неограниченные никакими законами диктаторы, казались невинными младенцами. Пятый, подпирающий головой низкий потолок гигант, был исполнителем их воли.

После короткой информации исполина в комнате повисла вязкая тишина, лишь чуть слышно потрескивали догорающие в камине дрова.

Первым прервал молчание старший из собравшихся:

– Полагаю, ни у кого не осталось сомнений в необходимости прекращения поединка? – спросил он и не дожидаясь ответа, продолжил. – Ситуация вышла из-под контроля. Тем не менее, напомню, что при всех наших возможностях, по правилам мы не имеем права тотчас вмешаться в процесс. Однако и промедление повлечет за собой непредсказуемые негативные последствия. Поэтому, слушаю ваши предложения.

Бурная, но непродолжительная дискуссия затихла сама по себе, так и не разрешив проблемы. После того как все окончательно умолкли, почтительно попросил слово великан. Дождавшись кивка председательствующего, он резким движением откинул упавшую на глаза прядь длинных белых волос и произнес тяжелым басом:

– В сложившейся ситуации есть только один выход из тупика, – в отличие от остальных участников за все время встречи ни на минуту не присевший гигант, шагнул из тени в круг света от свисающей с потолка лампочки в немудреном абажуре. – Ввести в игру фигуру умолчания.

Едва уловимая волна движения, пробежавшая по комнате, означала крайнюю степень удивления слушателей. Не обращая внимания на такую реакцию, исполнитель продолжил:

– Я взял на себя смелость дать задание аналитикам. Они просчитали оптимальный вектор воздействия и подобрали кандидата. Прошу вас ознакомиться с полученными результатами, – несмотря на кажущуюся неповоротливость, исполин, раздавая листы с мелко набранным текстом и множеством диаграмм, двигался со стремительной легкостью хищного зверя.

Ожидая решения, он пошевелил кочергой угли в камине и вернулся обратно в тень, скрывая волнение под маской показной невозмутимости.

Прошло не менее десяти минут, прежде чем председатель, внимательно изучавший документ, далеко отставив его от глаз на вытянутой руке, переглянувшись с остальными, высказал общее мнение:

– Это вариант неоправданно рискован.

– Согласен, – пророкотал гигант и в диссонанс с недавней почтительностью, дерзко возразил. – Вы знаете другое решение?

Утонувший в глубоком, с высоченной спинкой кожаном кресле, старец гневно сверкнул на него глазами из-под надвинутого на самые брови капюшона блестящего антрацитом плаща.

Словно обжегшись об этот взгляд, светловолосый великан вздрогнул, склонил голову и уже без вызывающих ноток в голосе, продолжил:

– У нас произошла утечка информации. По имеющимся у меня достоверным данным, за определенной экспертами персоной уже начали охоту игроки. Не мне вам объяснять, что произойдет, если кто-то из них первым найдет этого человека.

– С этого и нужно было начинать, – нахмурившись, но притушив пламя в глазах, сварливо проворчал председатель и кривя губы съязвил: – Я так понимаю, теперь у нас одна дорога?

Его собеседник с виноватым видом только мотнул головой в ответ.

– Хорошо! – старик хлопнул ладонью по столу и неожиданно резво, как молодой, вскочил на ноги, – Мы принимаем твой план… Но если не сработает, – он погрозил исполнителю скрюченным указательным пальцем, – головой ответишь!.. И еще. Срочно выявите источник утечки… Работнички…

Гигант, уронив руки по швам, низко поклонился.

Глава 1. Не верь глазам своим.

Пронзительный визг стремительно сжавшейся мощной пружины рванул за душу. Дверь за спиной захлопнулась с таким грохотом, что заставила непроизвольно вздрогнуть. Вот же страна наоборот! Генералы на дорогущих внедорожниках рассекают, а на элементарный доводчик денег не наскрести. Нет, все верно! Быстрее валить из этой конторы, куда глаза глядят! Да здравствует свобода!

Стало быть, я, Степан Дмитриевич Исаков, тридцати шести лет отроду, бывший начальник отдела по борьбе… впрочем, не важно с чем, новоиспеченный пенсионер. Низкий поклон первому российскому президенту, который, не иначе как, дернув лишнюю стопку коньячка, подмахнул указ о льготном исчислении выслуги лет оперативным сотрудникам таможенных органов. Для тех, кто разбирается в теме – полный абсурд. Но, как ни странно, работает. В чем я и убедился, став обладателем бордового, с нарядными золотистыми буковками на обложке, пенсионного удостоверения.

Миновав контрольно-пропускной пункт, защищаемый неизвестно от каких врагов упитанными дармоедами в звании прапорщиков, я повернул за угол здания. Там на стоянке вызывающе отсвечивала ржавыми пятнами на боках моя, когда-то ослепительно белая тридцать первая «Волга». Несмотря на непрезентабельное обличье, автомобиль был еще вполне на ходу, а эстетика меня волновала мало. Я не клерк из офиса, чтобы переживать за внешний вид машины.

Середина ноября в граде Петра не самая лучшая пора. Прохватывающий до костей сырой ветер в порывах достигал ураганной силы. Небо, который день наглухо задернутое серой хмарью, то кропило землю ледяной моросью, то осыпало колючим снежком.

Замок водительской двери, как назло прихватило набирающим силу морозцем. Пришлось греть ключ зажигалкой, потом долго, с риском разрядить аккумулятор, крутить стартером не желающий заводится мотор.

Зябко поеживаясь, я успел, вытянуть сигарету, дожидаясь пока печка погонит в салон теплый воздух. Выбросив окурок в приоткрытое окно, поднял стекло, воткнул передачу и моргая сигналом поворота, впихнулся в плотный поток машин на проспекте.

Возле станции метро уже зарождалась пробка. Мне ничего не оставалось, как пристроится в хвост трамваю, замедляющим ход перед остановкой. Я как раз искал возможность перестроиться, когда идущие впереди потрепанные «Жигули» внезапно вильнув, словно специально зацепили перебегающего дорогу парня. Прямо на моих глазах пешехода отбросило под трамвай.

От неожиданности я резко затормозил. Трамвай, тоже остановился, высекая буксами снопы искр.

«Ну, все, – оборвалось внутри, – если сейчас не успею выскочить, застряну до ночи».

О несчастном я старался не думать, ему все равно уже не помочь. А попасть в свидетели дорожно-транспортного происшествия со смертельным исходом, совсем не улыбалось.

Заведомо нарушая правила, я резко вывернул руль и направил машину на встречные рельсы, обгоняя застывший трамвай. Пришлось, свернув голову вправо и непрерывно выверяя дистанцию, вплотную протискиваться к разукрашенному рекламой борту. И тут я непостижимым образом на долю секунды увидел широко открытые мертвые глаза зажатого между вагонами парня.

Такое зрелище само по себе способно надолго испортить настроение, а тут еще эти глаза, навязчивые воспоминания о которых наполняли душу зеленой тоской.

…Минут через сорок, когда я, наконец, выбрался из города, водитель громадной фуры, спешивший разгрузиться до конца рабочего дня, превысил скорость на скользком шоссе. Зачарованно наблюдая, как потерявший управление встречный грузовик разворачивается поперек дороги, с отчаянием пробормотал: «Лучше бы в пробке застрял…»

Леденеющий мозг с бешеной скоростью пытался просчитывать ситуацию, судорожно выискивая спасительную лазейку. В голове неслось: «Тормозить бессмысленно… Не успеваю… Теперь только по обочине…» Побелевшие пальцы до хруста сдавили баранку, а вдоль позвоночника побежала холодная струйка.

Как при замедленной киносъемке уменьшался просвет между летящим навстречу прицепом и дренажной канавой, в которую обрывалась обочина. С каждым ударом бешено молотившего сердца уносились в вечность секунды и я, рискуя выломать педаль, изо всей силы вдавил акселератор в пол.

«Волга» на мгновенье задумалась, переваривая щедро хлынувшее в утробу мотора топливо, а затем, оглушительно взвыв, стремительно скакнула вперед. В какой-то момент мне даже показалось, что пронесет. Но день не задался с утра и левое переднее крыло все же чиркнуло по прицепу. Машину тут же закрутило волчком и швырнуло под тягач.

Прошлое перед мысленным взором промелькнуть не успело, настолько стремительно все произошло. Только резанула мысль: «Будет очень больно!..»

Потом был кошмарный удар. Полет сквозь лобовое стекло. И темнота…

* * *

Жизнь возвращалась в тело через неприятные покалывания в кончиках пальцев. Я вдруг осознал, что лежу навзничь на чем-то твердом и холодном, а в спину и затылок впились острые иглы. Однако, несмотря на явный дискомфорт, открывать глаза совсем не хотелось, потому как неожиданно ярко вспомнилась авария. Я, замирая от страха, никак не мог решиться шевельнуть ногами, вдруг они не послушаются.

Впрочем, боли совсем не было. Лишь тонко звенело внутри невесомой головы. Казалось, она сейчас оторвется, взмахнет ушами как крыльями и полетит по каким-то своим важным, не касающимся остального тела, делам.

Так и не разлепляя век, я осторожно ощупал себя. Не обнаружив никаких травм, неимоверным усилием воли все же заставил себя открыть глаза и подняться.

Вокруг от горизонта до горизонта раскинулось неухоженное поле, покрытое, словно недельной щетиной сухой стерней, по твердости и остроте, не уступающей гвоздям. Я лихорадочно озирался, пытаясь высмотреть остатки «Волги» и грузовика. Впрочем, не только разбитые машины, но и само шоссе тоже куда-то запропастилось.

Чем дольше я крутил головой, пытаясь зацепить взглядом хоть какую-нибудь знакомую деталь, тем сильнее накатывало ощущение нереальности происходящего. В какой то момент я даже подумал, что погиб в катастрофе и попал на «тот свет», но тут же отогнал подобные мысли, как явно бредовые.

В карманах куртки отыскалась нераспечатанная пачка «Кента» и новенькая зажигалка. Находки чуть приподняли мой жизненный тонус. Однако после вытянутой в четыре затяжки сигареты закружилась голова, и жутко захотелось пить. Жажда, в конце концов, и подтолкнула к активным действиям.

Мобильный телефон не пострадал, но индикатор показывал отсутствие сигнала сотовой сети. Без толку покрутив в руках аппарат, я сунул его обратно в карман, раздраженно затоптал окурок, и решительно направился на поиски самого завалящего ларька, где можно купить минералки.

Через полчаса прыжков по пересеченной местности, порядком утомившись и вспотев, я выбрался на разъезженную грунтовую дорогу. Пытаясь сообразить, откуда она здесь взялась, немного постоял, оглядевшись из-под ладони и переводя дух. Потом, прикинув, что дорога обязательно должна вывести к людям, направился в сторону, где по моим расчетам должен быть город.

Но время шло, а вокруг все также тянулось бескрайнее поле. Я начал потихоньку впадать в отчаяние, и даже хотел развернуться, чтобы идти обратно, когда из высоченного придорожного бурьяна показалась крыша кособокой хибары, непривычно покрытая черной, гнилой соломой.

Судя по виду, обитатели покинули жилище давным-давно, и поэтому соваться в него я не рискнул. Зато утешало другое – раз появились следы человеческой деятельности, значит, направление движения все же было выбрано верно. Не оставалось ничего другого, как продолжать поиски. Но стоило повернуться спиной к строению, как сзади, заставив вздрогнуть от неожиданности, меня окликнули сиплым голосом:

– Эй, паря! Постой!

Медленно обернувшись, я увидел непонятно где до этого прятавшегося невысокого, коренастого мужичка, до самых глаз заросшего огненно рыжей бородой. Но, радость от долгожданной встречи, оказалась явно преждевременной. Чем дольше я его разглядывал, тем меньше он мне нравился. Начиная с нелепого, какого-то карнавального одеяния, заканчивая липким холодным взглядом, от которого по спине бежали мурашки.

Однако, не подавая вида, что насторожился, я нацепил любезную улыбку и дружески протянув руку, шагнул к нему:

– Здорово, дружище! Вот ты то мне и нужен.

Мужик, несмотря на то, что первым меня окликнул, вдруг испуганно отпрянул, не отвечая на приветствие. Завертел головой, затравлено озираясь. А потом, неожиданно перекрестившись, со словами: «Прости, Господи…» – выхватил из-за пазухи громадный тесак.

Давным-давно меня учили защищаться от холодного оружия и казалось напрочь забытые за ненадобностью навыки сработали без участия сознания. Жестко заблокировав нож левой рукой, я изо всей силы влепил правый кулак в лицо нападающего.

Удар в нижнюю точку подбородка вещь крайне неприятная. После него противник не откидывается, а складывается вперед по ходу движения и, как правило, отключается. Получилось так, как доктор прописал. Незадачливый душегуб рухнул в колею как подкошенный.

Ощущая, как внутри все трясется от вскипятившего кровь адреналина, а правая кисть наливается пульсирующей болью, я обессилено опустился на корточки, опасливо поглядывая на неподвижное тело.

Когда нервная дрожь немного утихла, а мозг вновь обрел способность соображать, я все же решился обыскать нападавшего, в попытке найти хотя бы какое-то логическое объяснение происходящему. Задыхаясь от тяжкого духа прокисшего пота, я тщательно шарил по его одежде, похоже, с момента пошива не знавшей стирки, беспокоя невероятное количество кровососущих паразитов.

Увесистая пачка скрученных в трубку пестрых бумажных листов, на всякий случай последовала во внутренний карман. Остальное – деревянная, прокуренная до черноты трубка с обгрызенным мундштуком, засаленный кисет с остатками табачной пыли, вслед за тесаком полетели в бурьян.

А вот одна найденная у него вещица заинтриговала настолько, что, теряя время и рискуя нарваться на проблемы, я все крутил ее в руках, мучительно пытаясь разгадать назначение. И вдруг меня укололо понимание, а в памяти даже всплыло название – огниво.

Поражаясь скупости мужика, экономившего не только на сигаретах, но и на спичках, я машинально несколько раз ударил кремнем по кресалу, высекая яркие искры, а затем, за ненадобностью, выкинул и эту диковину.

Убедившись, что вокруг по-прежнему нет ни единой живой души и не дожидаясь, пока очухается рыжебородый, я поспешил убраться от греха подальше.

Протрусив на остатках возбуждения после драки мелкой рысью не менее километра, я остановился отдышаться уже в полной темноте. Ситуация становилась все более абсурдной.

Тем не менее, куда бы меня не занесло, нужно было что-то решать с ночевкой, да и пить хотелось все сильнее, так что, хочешь, не хочешь, а пришлось шагать дальше. Метров через двести дорога почти под прямым углом свернула вправо, и я неожиданно оказался то ли на глухой окраине города, то ли в деревне. В потемках угадывались силуэты домов за высокими заборами. Ни фонарей, ни света в окнах, ни прохожих на улице не было. Спотыкаясь и вполголоса матерясь, я бесцельно брел, сопровождаемый брехливым лаем, пока не уткнулся носом в громадные ворота.

Перед ними высились два деревянных столба с фонарями. Только внутри прямоугольных, закопченных стеклянных колб горел не электрический свет, а билось тусклое керосиновое пламя. При таком освещении, хотя и с трудом, но можно было разобрать буквы на жестяной табличке, приколоченной к струганным доскам. Буквально уткнувшись в нее носом, я прочитал: «Иванъ Буханевичъ и компанiя. Постоялый дворъ. Трактиръ».

Земля качнулась под ногами и чтобы позорно не грохнуться в обморок, мне пришлось упереться обеими ладонями в шершавую древесину. Переждав приступ головокружения, я, перебирая руками по забору, завернул за угол и опустился на сложенные под ним бревна. Вытряхнул из пачки сигарету, нервозно закурил, судорожно пытаясь придумать подходящее объяснение прочитанному тексту.

Кроме того, что после аварии я временно потеряв память и ушел в незнакомое место, ничего в голову не приходило. Если следовать подобной логике дальше, то трактир является декорацией для съемки какого-нибудь исторического сериала. А напал на меня оголодавший актер, которому задержали зарплату.

Я тряхнул головой и вслух произнес: «Бред какой-то». Затоптал окурок, повозился, удобнее устраиваясь на жестком бревне, и тут о себе напомнил неприятно упершийся в ребра бумажный сверток. Закурив еще одну сигарету, я достал его из внутреннего кармана и подсвечивая зажигалкой, расправил на колене.

Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы опознать в трофее денежные купюры различного достоинства. Только величиной они были почти с тетрадный листок и выполнены в непривычной темно-зеленной гамме.

– Во дает придурок! – за неимением собеседника я продолжал разговаривать сам с собой. – Он еще и краеведческий музей умудрился обчистить. И что мне теперь с этой макулатурой делать?

Я сложил упругую пачку пополам, на этот раз, засунув ее в боковой карман куртки. Попытка в раздражении сплюнуть не удалась. Во рту, после двух сигарет подряд, было сухо и горько, как в соляной пустыне.

Такой жажды мне еще не разу в жизни не довелось испытать. Теряя рассудок, я вскочил и оскальзываясь на влажной траве, бросился к воротам. Рванул на себя калитку. Не обращая внимания на чавкающий под ногами пахучий навоз, пересек двор и с усилием толкнул тяжелую дверь, на которой пронзительно звякнул колокольчик.

Зал встретил сумраком, устоявшимся запахом кухни и плотными рядами столов. На некоторых из них даже белели скатерти. Заведение практически пустовало, лишь в дальнем углу догуливала компания из трех человек. Только у них стояла свеча, да чадила керосиновая лампа на стойке, за которой дородный официант, от скуки лениво полировал тряпкой сальные доски.

Потоптавшись на входе, я, вдруг утрачивая решимость, опасливо направился к одному из застеленных столов. Стоило громыхнуть отодвигаемым табуретом, как официант прервал свое занятие и, вытирая на ходу руки о не первой свежести фартук, лениво зашаркал подошвами ко мне, неся зажженную свечу в массивном подсвечнике.

– Чего изволите-с?

Я не нашел ничего лучшего, как переспросить:

– А что есть?

Он закатил глаза и монотонно забубнил:

– Гороховый суп с говядиной и гренками, суп с макаронами на мясном бульоне, рассольник из гусиных потрохов, ростбиф с картофелем и соленым огурцом, битки говяжьи с брюквенным пюре, бифштекс с картофелем и свеклой в уксусе…

– Стоп, стоп, стоп, – в нетерпении я хлопнул ладонью по столу, – Пить, что есть? И выпить?

Официант, словно его и не прерывали, невозмутимо продолжил:

– Квас хлебный, собственного приготовления. Водка казенная-с.

– Вот! – я ткнул в его сторону указательным пальцем. – Тащи квас, водку и бифштекс, с этой, как ее, свеклой в уксусе.

– Неужто совсем супа не желаете-с? – изумился официант.

– Я тебя умоляю, – взмолился я. – Отстань со своим супом и квасу прямо сейчас принеси.

– Слушаю-с, – и он степенно отправился на кухню.

Стоило вожделенному кувшину, в компании с глиняной кружкой оказался на столе, я не успокоился, пока не влил в себя все его содержимое. На удивление быстро подавший горячее официант, убирая пустую посуду из-под кваса, только спросил:

– Еще?

– Довольно отдуваясь, я кивнул:

– Само собой. И водку, водку тащи. Только холодную.

После того, как я, наконец, утолил жажду, то понял, что оказывается, зверски голоден. Но, когда захлебываясь слюной, примерился к ломтю сочащегося мяса, не обнаружил не только ножа, но и даже вилки. На сомнительной свежести салфетке, сиротливо застыла одна деревянная ложка.

– Эй, любезный! – на весь зал гаркнул я, заставив притихнуть компанию по соседству.

Официант, копавшийся за стойкой, подскочил к столу.

– Это что? – брезгливо отброшенная ложка запрыгала по столу. – Ты издеваешься, скотина?!.. Где вилка?!.. Где нож?!..

У меня потемнело в глазах от бешенства. Я и так находился на грани нервного срыва, а такое откровенное пренебрежение вспенило первобытную ярость.

Ощутивший исходившую от меня волну нешуточной угрозы, официант втянул голову в плечи и испуганно заблеял:

– Простите барин, ради Бога. Виноват-с. Сей момент исправлюсь. Только, – он замялся, – вот-с… ну как бы это...

– У тебя проблемы?! Вилки кончились?! – кипевшая внутри злоба была готова вырваться наружу в любую секунду.

Покрасневший как вареный рак официант выпалил:

– Немедля принесу, барин. Только, ради Иисуса, – он даже перекрестился, – приборы с собой не прихватывайте. А то хозяин с меня три шкуры спустит.

Подобного поворота я никак не ожидал. Гнев моментально испарился, сменившись истеричным весельем. Кашляя и вытирая выступившие от смеха слезы, я с трудом выдавил:

– Ну, скажи, на кой мне твоя вилка?.. В каком месте ей ковырять?.. Клянусь чем хочешь, верну в целости и сохранности… Тащи уже… Или руками жрать прикажешь?

Получив, в конце концов, вожделенную вилку в комплекте с увесистым ножом, я набросился на еду, не забывая подливать из графина в пузатую рюмку.

Моментом опустошив тарелку, я одним махом опрокинул в рот остатки водки, осадив ее квасом и сыто отвалился от стола. Приятная тяжесть в желудке, слегка кружащий голову хмель и накопившаяся за безумный день усталость, исподтишка сделали свое дело. Я поймал себя на том, что клюю носом, откровенно засыпая. Необычайно остро встала проблема ночлега.

Пораскинув мозгами, я пальцем подманил не выпускающего меня из вида официанта и выяснил, что «постоялый дворъ» действительно переводится на нормальный русский язык как гостиница и лучшим считается номер первого разряда, в который при желании можно сразу и заселиться.

Не удержавшись от усмешки, я из рук в руки передал гарсону столь дорогие его сердцу столовые приборы. Затем привычно сунулся во внутренний карман за бумажником, благо после расчета с финансовым отделом в нем лежала солидная по моим меркам сумма, но в последнюю секунду остановился. Рискуя оказаться в идиотском положении я решил поэкспериментировать и вместо привычных денег, незаметно выудил отобранную на дороге пачку. Под столом отделил верхнюю купюру и, скрывая внутренний трепет, подчеркнуто небрежно бросил ее на стол.

Официант без тени сомнения сгреб бумажку и почтительно поинтересовался:

– Сколь изволите прибывать у нас, сударь?

В замешательстве потеребив кончик, я нерешительно протянул:

– Ну-у-ууу… скажем пару суток… Да, да, пока дня два… А там посмотрим, как карта ляжет.

Переломившись в пояснице, он почтительно забубнил:

– Сей момент подам сдачу, и пожалте-с в апартамент.

Окончательно отчаявшись разобраться в происходящем, я решил на все плюнуть и, доверившись народной мудрости про утро вечера мудренее, как можно скорее завалиться в кровать, чтобы хоть до рассвета избавиться от доводящих до безумия, не имеющих ответа вопросов.

…Несмотря на жуткое утомление, спал я скверно, ворочаясь и часто просыпаясь, подолгу слепо таращась в смутно белеющий в темноте потолок, а с утра поднялся разбитым, будто всю ночь грузил мешки со щебнем. Наручные часы, безмятежно тикающие на полированной тумбочке возле кровати, показывали пять минут восьмого слабо фосфоресцирующими в густых предрассветных сумерках стрелками. Многолетняя привычка ежедневно просыпаться в одно время сработала безотказно, но бесполезно, так как в это утро торопиться, мне, собственно говоря, было некуда.

Номер, в который меня определи на постой, представлял собой большую квадратную комнату на втором этаже трехэтажного, крепко срубленного здания, поклеенную местами потертыми бумажными обоями в легкомысленный цветочек. У дальней стены раскинулась громадная двуспальная кровать, с грудой расшитых подушек и жарким стеганым одеялом. От посторонних взглядов ее прикрывала высокая пыльная ширма, похоже, испокон веку не двигавшаяся с места. Посреди номера вытоптанный крашенный пол грузно попирал тяжеленный обеденный стол из дуба на резных гнутых ножках с тремя придвинутыми к нему вплотную стульями. Еще имелся шкаф для верхней одежды, а также брюхатый комод, две полированные тумбочки по краям кровати, и глубокое мягкое кресло для отдыха.

Одевшись, я бесцельно пошатался от стены к стене, постоял у давно немытого окна, бездумно наблюдая, как в утренних сумерках дворник в длинном фартуке, натянутом поверх то ли шинели, то ли длинного серого пальто, деревянной лопатой неторопливо соскребает лошадиный навоз и посыпает двор свежими опилками.

Как бы я не оттягивал этот момент, но нужно было посмотреть правде в глаза. Когда вчера невозмутимый официант приволок двадцать три рубля сдачи с потешной четвертной, я с огромным трудом удержался, чтобы не засветить ему в слащавую рожу, так захотелось прекратить этот маскарад. Но наступившее утро не принесло видимых перемен.

Следовательно, мне придется признать невероятное. Никакие вокруг не съемки, не самодеятельность и не розыгрыш, а самая что ни на есть реальная действительность. А я каким-то немыслимым образом провалился в прошлое. Грохнул машину в родном времени, а очнулся после аварии, минимум, лет на сто позже.

Я порывисто подскочил к столу, с размаху плюхнулся на жесткое сиденье стула, воткнув локти в столешницу, крепко стиснул лицо повлажневшими ладонями, и изо всех сил зажмурился, как в детстве ныряя в спасительную тьму. И, как ни странно, через несколько минут меня неожиданно отпустило. Градус настроения пошел вверх, а тренированная продолжительной годами государевой службы психика, наконец, задавила стресс, подсказав даже некие плюсы в моем нынешнем положении.

Ну, на самом деле, что меня ждало после ухода на пенсию? Поиск более-менее достойно оплачиваемой, но безумно скучной работы? Очередная, скорее всего неудачная попытка устроить личную жизнь? И это после восемнадцати лет непрерывной нервотрепки? Финал истории банален и предсказуем – скорая депрессия, плавно перетекающая в запойный алкоголизм. А тут подвернулось невероятное приключение!

В лихорадочном возбуждении вскочив и нарезав несколько кругов вокруг стола, наконец, я сообразил, что нужно сделать в первую очередь. С третьей попытки засветив стоявшую на столе лампу, и морщась от едкого керосинового запаха, несколько раз пересчитал имеющуюся наличность.

Закончив, я в задумчивости откинулся на спинку стула. У меня имелось, ни много, ни мало, почти полторы тысячи рублей Российской империи. То есть получалось, что мне вновь крупно повезло, и я не только провалился в прошлое родной страны, но и с ходу умудрился разжиться солидной суммой. Ужин, два дня проживания на постоялом дворе и чаевые обошлись всего в каких-то два жалких целковых. Таким образом, экспроприированная у разбойника наличность превращала меня в весьма состоятельного по местным меркам человеком.

…Завтрак, на всякий случай, я решил заказать в номер. Телефон, надо полагать, еще не изобрели и, наверное, поэтому, возле двери висел витой шнурок с пушистой кисточкой на конце. Я несколько раз дернул за импровизированное сигнальное устройство, предварительно щелчком указательного пальца сбив с него беспечно шевелившего усами откормленного таракана.

Не очень приятной неожиданностью для меня явилось личное прибытие владельца заведения – Ивана Павловича Буханевича, небольшого роста, сухонького, подвижного, словно капля ртути, мужчины, возрастом за пятьдесят. Особенное впечатление производили его переливающиеся, иссиня-черные, в тонкую белую полоску, брюки, с напуском заправленные в отполированные до зеркального блеска сапоги тонкого хрома. А расшитая шелковая рубаха на выпуск, подпоясанная узким ремешком, серая жилетка с искрой и продетой в петлю золотой цепочкой карманных часов, безусловно, являлись показателем высокого достатка их обладателя.

Постреливая из-под наплывших век хитрыми глазками по сторонам, Буханевич зашел издалека. Пока выскочивший из-за его спины, как чертик из коробочки, служка, поливал мне за ширмой, мы поболтали о погоде, как на дрожжах растущих на рынке ценах и видах на будущий урожай. Причем, нарочито беспечно трепался он, а я в тон ему только невнятно мычал да поддакивал.

Когда Иван Павлович все же подобрался к цели моего прибытия, ради чего, по всей видимости, и появился здесь, я уже был готов. Решительно отослав прислугу, и понизив голос до шепота, поведал ему, что являюсь частным детективом, и прибыл инкогнито с важным расследованием, сути которого пока раскрыть никак не могу.

Однако Буханевич очень странно отреагировал на выдуманную с ходу безобидную легенду. Испуганно отшатнувшись и изменившись в лице, он, часто сглатывая, с видимым трудом справился с собой. Блуждая по сторонам отсутствующим взглядом, величественно кивнул, соглашаясь с необходимостью соблюдения тайны в таком тонком деле, и вдруг, скептически прищурившись на меня, едко съязвил:

– Как-то вы не по моде одеты-с, Степан Дмитриевич? Можно сказать, странно даже одеты-с. Ой, не гоже при вашей профессии так-то из толпы выделяться.

Я досадливо крякнул. Трактирщик был, бесспорно, прав. Моя турецкая кожанка, свитер и джинсы в купе с утепленными кроссовками, так органично вписывающиеся в современный мне городской пейзаж, здесь смотрелись, по меньшей мере, экзотично.

– Понимаете… ну это… так получилось, – пока я мямлил, мучительно пытаясь придумать приемлемое объяснение, Буханевич сам пришел мне на помощь.

– Да вы, сударь, не тушуйтесь. В миг вашему горю поможем. Приказчика прям в номер прикажете. Слово даю, обслужит, по высшему разряду. Вы ведь, – он понизил голос и проникновенно заглянул мне в глаза, – можете себе позволить? В этом смысле, – большой и указательный пальцы трактирщика выразительно потерлись один о другой.

Я снисходительно улыбнулся и ответил вопросом на вопрос:

– А вы как считаете?

– Полагаю, очень даже можете, – согласно кивнул Буханевич.

– Тогда, – теперь я звонко щелкнул пальцами. – За чем же дело стало? Давайте вашего приказчика, и, еще, пожалуй, завтрак…

К половине одиннадцатого я был сыт, слегка пьян, а главное, одет с головы до ног во все новое. Не слишком удобно, учитывая былое пристрастие к спортивному стилю, но терпимо, принимая во внимание отсутствие альтернативы.

Все обновки обошлись в сорок два рубля тридцать две копейки. При такой стоимости жизни, и рациональном использовании негаданной добычи, у меня имелся реальный шанс уцелеть, успев приспособиться к новым условиям существования.

Так как теперь, по заверениям Буханевича, мой внешний вид абсолютно соответствовал общепринятому, я решил, что не грех и высунуть нос за ворота. Нужно же когда-то начинать знакомство с миром, где возможно придется провести долгие годы, …если не всю оставшуюся жизнь…

Хотя утреннее возбуждение постепенно остывало, с постоялого двора я выходил с настроением, все же ближе к мажорному. Но развеяться, вдохнув полной грудью чистейшего, непривычно переполненного кислородом воздуха редкого погожего утра поздней осени, так и не сложилось.

Сразу за воротами, по дну глубокой, ощетинившейся по склонам густым высохшим чертополохом канавы на закраине дороги, жизнерадостно журчал ручеек. У самого излома забора постоялого двора через него тянулись хлипкие мостки, ведущие в кривой проулок меж запущенных палисадников. Прошлой ночью такие подробности, само собой, мне были недоступны, и сейчас я лишь тихо порадовался, что впотьмах не оступился и не свернуть себе шею.

Вокруг мостков, заполонив дорогу, шушукаясь, перетаптывались десятка два местных жителей. Причем женщины, против обыкновения не лезли вперед, а испугано прятались за спинами озабочено почесывающихся мужиков. Погруженный в свои мысли, я лавировал в глухо галдящей толпе, пока меня окончательно не оттерли к обочине, где обвисшая на стволе опасно гнущейся молодой березке молоденькая девчонка в потертом жакете и новом, ярком платке с хрипами, утробным бульканьем и жалобным постаныванием беззастенчиво освобождала желудок от завтрака. Это малоаппетитное зрелище живо вернуло меня обратно в действительность. Интенсивно поработав локтями, я довольно быстро прорвался в первую линию любопытных обывателей и в награду получил чувствительный удар по нервам.

Нет, нельзя сказать, что вид мертвого тела поверг меня в шок. Слава Богу, в силу специфики бывшей службы покойников пришлось навидаться в достатке. Но этот смотрелся как-то особенно омерзительно. Вспоротый от паха до шеи молодой, никак не старше тридцати, парень, раскинулся на спине, погрузившись затылком в темный ил и уставившись остановившимися незрячими глазами сквозь тонкую водяную пленку в линялую синь равнодушного неба. Остроконечные обломки перерубленных ребер щетинились жутким желтовато-розовым частоколом. Вывернутые из разорванной брюшины сизые кишки лениво поласкало неспешное течение. Залившая склон темно-бурая кровь, не принимаемая прихваченной утренним заморозком землей, охрой красила студеную воду, едва заметно парящую воду.

Где-то за спиной, сквозь неразборчивые причитания, испуганные ахи и охи, слух неприятно резанул высокий, на грани истерики, женский голос: «Да что же это, Господи, деется-то? За два-то неполных месяца, почитай уж восьмой упокойник…»

У меня вдруг перехватило горло, по всему телу побежали волны неприятных ледяных мурашек, и стало трудно дышать. Я поспешно вывернулся из толпы, жадно хватая ртом обжигающе холодный воздух, а в голове билась лишь одна заполошная мысль: «Бежать!.. Бежать отсюда немедленно!.. Бежать, куда глаза глядят, лишь бы подальше!..»

О продолжении прогулки речь уже идти не могла, и я как в последний оплот, бросился обратно в номер. А когда минут через четверть часа после возвращения на постоялый двор раздался по-хозяйски напористый стук в дверь, в пепельнице догорала уже пятая сигарета. Мое сердце екнуло и оборвалось от дурного предчувствия. Под ложечкой разлилась слабость, и возникло непреодолимое искушение исчезнуть, испариться, или, как минимум, поглубже забиться под кровать, лишь бы не отворять. Но незваные гости оказались настойчивыми, и уже барабанили в дверь кулаками и ногами.

Обреченно понимая, что отсидеться не удастся, я все же заставил себя подняться, сделать три роковых шага и повернуть ключ, отпирая замок…

Камера, в которую меня бесцеремонно затолкали вломившиеся в номер полицейские, в придачу к тошнотворной вони и клопам, дождем сыпавшимся с низенького потолка, имела еще и постояльцев. Но самый главный сюрприз ждал меня впереди.

Сидя прямо на земляном полу, привалившись спиной к сочащейся ледяной сыростью стене, уронил голову на грудь мой недавний рыжий знакомец. Тот самый любитель пугать ножиком мирных прохожих. Судя по заплывшим зеленью глазам, посиневшей и раздутой физиономии, а также запекшейся в уголках рта кровью, после моей плюхи ему еще кто-то щедро добавил.

Рядом с рыжим, но уже на подгнивших нарах, вольготно развалились два костлявых оборванца. Они, оживленно пихаясь локтями, по очереди плевали в него, стараясь попасть прямиком в макушку.

На мое появление в камере бродяги отреагировали с неподдельным восторгом.

– Гля, Репей, кого привели! – довольно заголосил тот, что повыше. – Точняк первоход! Ну, шлепай, шлепай к нам шустрее, – издевательски поманил он пальцем.

– А клифт у него знатный, – облизнулся второй, нервно дергая левым глазом в предвкушении предстоящей забавы. – Как раз по мне будет.

Действительно, по виду меня запросто можно было принять за ненароком оказавшегося в камере зажиточного обывателя.

Но на этот раз бродяги просчитались. Добыча оказалась им не по зубам. Я угрожающе насупился, вразвалочку подошел вплотную к нарам и сквозь зубы процедил:

– Вы на кого, сявки, хвост задрали?

Пока голодранцы в изумлении лупили глаза, я, не долго думая, схватил их за волосы, и изо всей силы долбанул головами друг о друга. Громыхнуло так, словно столкнулись чугунные ядра.

От их пронзительного визга у меня буквальным образом заложило уши. Но, не обращая на эту какофонию ни малейшего внимания, я плотно прихватил их сальные патлы, сорвал на пол и волоком потащил в дальний угол, к параше – большому, в желто-коричневых потеках жбану под осклизлой деревянной крышкой. Для закрепления воспитательного эффекта пнул каждого по разу под ребра и подвел итог:

– Теперь ваше место здесь! Дошло?.. Или продолжить?

Как и следовало ожидать, эти поганцы превосходно понимали язык силы и, нарвавшись на достойный отпор, безропотно забились в отведенный угол, даже не помышляя сопротивляться.

Теперь пришло время заняться моим старым знакомым, который на все вообще происходящее никак не отреагировал. Взгромоздить его на нары оказалось непросто. Несмотря на невеликий рост, весил этот бык, как мне показалось, килограмм под девяносто. Пока я его кантовал, выяснилось, что он ко всему еще и в стельку пьян. В ядовитой атмосфере камеры унюхать густой сивушный дух можно было, только сблизившись, нос к носу.

Рыжий очухался, когда я уже смирился с мыслью, что ночь придется провести в зловонной дыре на голых досках. Первым делом он прохрипел:

– Где это я?

– На курорте в Караганде, – не удержался я от нервного смешка. – В кутузке, где еще?

Разбойник застонал, сжав голову ладонями.

– У-у-у, – покачивался он, тоскливо скуля. – Как же башка-то трещит. Сдохнуть легче, чем снести.

Когда же до него, наконец, дошел смысл сказанного, рыжий медленно повернулся и надолго приклеился ко мне мутным похмельным взглядом, затем нерешительно промямлил, потешно шевеля распухшими оладьями разбитых губ:

– Кажись паря, где-то я тебя видал?

– Если кажется, свистеть по утрам надо, – злобно буркнул я в ответ.

– Креститься, – тупо наморщившись, поправил он.

– Тут уж кому как больше нравится. Можешь и креститься, – съехидничал я, и на этом наша весьма содержательная беседа на время прервалась.

Мой сосед, неуклюже ворочаясь, осмотрелся, не обращая особого внимания на затаившихся в углу бродягах. Похоже, он ничегошеньки не помнил, потому как снова повернулся ко мне и, дыхнув перегаром, неожиданно представился:

– Андрюха я, Стахов. Обычно Ржавым кличут.

– Степан, – иронически покосившись на него, отозвался я.

– А тебя, сердешный, за что ироды замели-то? – участливо прошепелявил новый знакомый.

– За мокруху, – небрежно бросил я в ответ, и оборванцы у параши тревожно зашевелились.

– Почетно, – одобрил причину задержания собеседник, – И кого ж ты, – он выразительно чиркнул пальцем по горлу, – коль не секрет, на тот свет спровадил?

С деланным изумлением выкатив на рыжего глаза, на всякий случай я бурно возмутился:

– По подозрению меня закрыли, дурья твоя башка. Понимаешь, по подозрению. У вас тут, сдается вообще так принято, как только новый человек появляется, на него всех собак вешать.

Андрюха задумчиво поскреб в спутанной нечистой бороде и, таращась в низко нависающий потолок, изрек:

– Понятственно. Так тут, почитай, кажну седмицу режут. Маньяк, бают, завелся, или как его там? Сыскари озверели совсем, всех подряд метут. Меня-то тоже, как первого мертвяка нашли, неделю мариновали. А как следующего мочканули, так зараз и ослобонили. Оттого как нет моей в том вины. Под тремя замками сидел, никак не мог зарезать. Так что не боись, днесь непременно другому бедолаге кишки выпустят, тут-то и придет твой черед.

Вдохновленный столь радужной перспективой, я осторожно поинтересовался:

– И часто у вас в округе народец потрошат?

– Никак оглох? Говорю ж, раз в седмицу, всенепременно, – Андрюха повозился, устраиваясь удобнее, после пожаловался: – Глотку сушит, мочи нет. Тута завсегда жбан с водой имелся. Почто убрали, аспиды? Простой воды уже жалко?… А что, жрать-то, еще не давали?

– А здесь еще и кормят? – саркастически приподнял я брови.

– А то, как же. Раз в день непременно. В трактире-то состоятельные господа, типа тебя, трапезничают. Опосля них, доложу я тебе, уйма отменной хавки остается. Вот мудреный трактирщик и наладился ее для кормежки арестантов полицейскому ведомству по дешевке сбывать…

Обрывая разговор, в замке загрохотал ключ. С душераздирающим скрипом отворилась мощная, с обеих сторон обитая железом, дверь и щурясь со свету, забавно морща нос от разлитого по камере смрада, за порог шагнул один из полицейских, задерживавших меня на постоялом дворе.

Андрюха оживился, шустро соскочил с нар, переломился в поклоне и неожиданно тонко для своей туши, проблеял:

– Здравы будьте, Никодим Ананьевич!

Не обратив на Стахова ни малейшего внимания, словно перед ним было пустое место, вошедший наставил на меня палец и брезгливо процедил:

– Ты! На выход!

Глава 2. От тюрьмы, да от сумы…

Директор Департамента сыскной полиции Тагир Равшатович Бибаев находился в крайне скверном расположении духа. Он только что грубо сорвался на заместителя, но облегчения это не принесло. Полковник Подосинский с налившимся кровью лицом, как ошпаренный выскочил из кабинета, однако хлопнуть дверью не посмел.

Бибаев закурил дорогую папироску с длинным мундштуком, поднялся из-за роскошного стола красного дерева дорогим зеленым сукном на столешнице. Несколько минут мерил шагами кабинет, давя раздражение, затем приоткрыл дверь и бросил адъютанту:

– Мой экипаж к подъезду. Через четверть часа выезжаем на место убийства Прохорова.

Тот, вытянувшись в струну, каркнул «Есть!» – и сорвался выполнять распоряжение.

Бибаев недавно стал генералом. Только он один знал, что стоило инородцу незнатной фамилии пробиться наверх. Тагир Равшатович сменил на посту директора Департамента генерала Завравжнова, промахнувшегося с покровителем.

Будучи длительное время чиновником пограничной стражи о повседневной деятельности сыскной полиции Бибаев не имел ни малейшего понятия. Но это, как он искренне считал, совсем не являлось помехой в борьбе с преступностью. По его мнению, начальнику достаточно всего лишь жестко контролировать подчиненных, заставляя докладывать о каждом шаге. И еще обязательно искоренить специфический порок сыскных – поголовное пьянство.

Сам Тагир Равшатович позволял себе максимум пригубить вина, либо шампанского, когда отказываться было уже совсем неприлично. Зато немало заслуженных агентов, не один год успешно ловивших воров, грабителей, убийц, и привыкших снимать стресс испытанным методом, пострадали от его тонкого нюха во время внезапных инспекций полицейских частей. До таких крайностей, как увольнения со службы дело, конечно, пока не доходило, но в их послужных списках появилось немало незаслуженных взысканий.

То, что подавляющее число сотрудников департамента Бибаева на дух не переносило, он прекрасно знал. Поднимаясь по карьерной лестнице, опытный интриган Тагир Равшатович тянул за собой нескольких преданных прихлебателей, коих и расставлял по должностям в ближайшем окружении. Они совершенно не были способны выполнять обязанности по службе, но зато исправно доносили хозяину о царящих в коллективе настроениях.

Сейчас же Бибаева до нервной дрожи в пальцах бесило то, что он мог запросто лишиться должности, к которой упорно стремился долгие годы. Должности, открывавшей дорогу к ослепительному карьерному взлету. И все из-за какого-то припадочного идиота, ни с того, ни с сего возомнившего себя Джеком-Потрошителем.

Ну и резал бы себе, на радость желтой прессе, всякое быдло. На этом деле даже денег можно было подзаработать. Где-то продать верным людям закрытую информацию, где-то заказное интервью тиснуть, благо падких на жареные факты писак вокруг крутилось более чем достаточно. Однако после доклада Подосинского о сегодняшнем убийстве, директор полицейского департамента оказался в весьма щепетильной ситуации.

На этот раз жертвой распоясавшегося маньяка оказался Николай Александрович Прохоров, известный пьяница, кокаинист и бабник, то есть, по большому счету, абсолютно никчемный человечишка. Но он же одновременно приходился сыном влиятельному сановнику из высшего света, а что хуже всего, давнему покровителю генерала.

Узнав шокирующую новость, Бибаев не задумываясь, отмел все намеченные дела, и немедленно собрался в забытый Богом пригород, где по непонятной прихоти предпочитал проживать в роскошном поместье тайный советник, и в окрестностях которого в конечном итоге зарезали его сына. В этом южном пригороде столицы последние два месяца регулярно убивали людей. Особенностью этих убийств было жуткое состояние жертв, когда несчастных словно вспарывали громадным серпом, вываливая наружу изуродованные внутренности.

До нынешнего дня маньяк, а даже непосвященному было понятно, что действует серийный убийца, довольствовался маргиналами, да представителями низших сословий. Несмотря на нездоровый интерес газетчиков, информацию пока удавалось фильтровать, не допуская паники среди горожан.

Не зная пока подробностей убийства Николая Прохорова, Бибаев в душе искренне молил Аллаха о том, чтобы того прирезал собутыльник во время очередной попойки. В противном случае огласки уже избежать не удастся.

* * *

…Миновав чисто выметенный дворик полицейской части, мы с Никодимом Ананьевичем вошли в уютную комнату. Язык не поворачивался обозвать ее казенным кабинетом. Небольшая, чисто убранная и хорошо протопленная. Вот только домашнее впечатление портили грубая решетка на окне, да пропитавшее мою одежду камерное амбре.

Небрежно пнув в мою сторону колченогую табуретку, сам конвоир устроился за маленьким столиком, с деловым видом закопавшись в бумагах. Минут через пять распахнулась входная дверь, и в комнату ураганом ворвался хорошо сложенный, симпатичный парень лет тридцати. На его по-мальчишески румяном лице комично смотрелись жиденькие усы, с модно закрученными вверх кончиками.

На ходу сбрасывая пальто, он жестом усадил на место подскочившего Никодима и, улыбнувшись, представился:

– Околоточный надзиратель Петр Аполлонович Селиверстов, к вашим услугам.

Повернув стул спинкой вперед, с размаху плюхнулся на сиденье, и продолжил:

– Ну, что ж, приступим… Имя? Фамилия? Когда и где родились? Сословие? Вероисповедание?

Выдержав сколько можно паузу, я, будь что будет, все же решился ответить:

– Степан Исаков. Родился 5 февраля…, – и тут я запнулся, в поисках ответа блуждая глазами по сторонам, пока не наткнулся на настенный церковный календарь. Судя по нему, на дворе стоял 1879 год. Ругнувшись про себя неприличным словом за вопиющую невнимательность, и со скоростью калькулятора произведя вычисления, уверенно закончил, – 1843 года в городе Вышний Волочек Тверской губернии.

Остался вопрос о сословии. Поскольку крестьянином я никогда не был, а звание старшего офицера, пусть даже в прошлой жизни, как-никак позволяло претендовать на жалованное дворянство, пришлось выбирать компромисс:

– По происхождению мещанин, – если не изменяет память, простой горожанин. Я прикинул, такой генезис в вольном толковании не так уж далек от истины. – По вероисповеданию – православный.

Заминки в ответах сильно не понравились околоточному. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, если человек не может быстро и вразумительно ответить на элементарные вопросы касаемые его самого, значит, он, скорее всего, банально врет.

Выражение лица Селиверстова с обманчиво-простодушного в одну секунду сменилось на напряженно-хищное. Сыщик почуял добычу и, скорее всего, решил, не теряя даром время, примерить меня на последнее убийство. Уже без улыбки, он холодно продолжил допрос:

– Из какой местности изволили прибыть, любезнейший и когда?

– Не далее как вчера вечером из Казани, – ответ родился сам собой. В Казани я служил много лет назад после окончания военного училища. Оставалось надеяться, что когда совсем придавит, география города вспомнится сама по себе.

– Значится из Казани, – повторил за мной околоточный, задумчиво покачивая головой. – Издалече, однако. Не утомились, дорогой-то? – и не дожидаясь ответа, приторно продолжил: – А документик, личность удостоверяющий, какой у вас имеется?

Гаже вопроса придумать было сложно. Я ни сном, ни духом не ведал, какими документами здесь должен располагать добропорядочный обыватель.

– Документов в настоящее время показать не могу. В силу определенных обстоятельств их у меня просто нет.

– Так, так, так, интересненько, – покачал головой Селиверстов и неожиданно подскочив, грозно рыкнул:

– Очень печально-с!.. Для тебя, голубь, печально! – фамильярный переход на «ты» оптимизма мне не добавил.

– Ну, что ж… Направим-с нарочным запросы в департамент, а тот, в свою очередь запросит Казань и Вышний Волочек. А тебе, мил человек, покудова придется поскучать. Да только уже не у нас в гостях, а в центральной городской тюрьме, – вкрадчиво вымолвил он и выжидающе вперился в меня.

По логике околоточного, теперь должен был последовать мой вопрос о сроках хождения запроса. Но именно потому, что полицейский явно на это нарывался, спрашивать я не стал. Повисла хрупкая тишина, разбавленная лишь скрипом пера и шуршанием бумаги, на которой старательно сопящий помощник Селиверстова старательно фиксировал наш диалог.

Ловя момент, я прикинул возможное развитие ситуации. В пассиве у меня имелось отсутствие каких-либо документов, изъятая в номере одежда непонятного происхождения, крупная сумма денег, плюс мобильный телефон, назначение которого будет весьма затруднительно объяснить. А так как в этом мире в принципе не существовало людей, способных удостоверить мою личность, то срок сидения в ожидании ответа в теории стремился к бесконечности.

В активе было значительно меньше. Разве что невозможность законными методами повесить на меня убийство возле трактира. Свое алиби я мог предъявить посекундно, даже, если ради этого пришлось бы освежить память Стахову.

А еще в ходе допроса мне почудились интонации не очень умелой вербовочной беседы. Неужто и здесь начальство настолько жестко требует дутых показателей, что они готовы первого встречного-поперечного в стукачи записать? С другой стороны, не исключено, что околоточный, пользуясь случаем натаскивает малоопытного подчиненного. То-то Никодим то и дело зыркает исподтишка, да прикусив от усердия кончик языка, истово конспектирует за начальником. В любом случае, если околоточный явно попытается склонить меня к сотрудничеству, появляется реальный шанс поторговаться. А пока я решил проверить это предположение, слегка поддразнив Селиверстова.

– Итак, что вы имеете нам сообщить? – как ни в чем ни бывало, словно и не он грубил минуту назад, прервал затянувшуюся паузу околоточный.

– О чем, собственно? – приподнял я брови, демонстрируя искреннее непонимание.

– Насчет убийства господина Прохорова нынешней ночью, – вновь насупился полицейский.

– А кто это? – тут я уже не играл, так как названная фамилия мне действительно ни о чем не говорила.

– Вас же половина посада видала возле его тела? – неподдельно возмутился Селиверстов.

– Так это, которого рядом с трактиром нашли, что ли? – на всякий случай уточнил я.

– А вам еще где-нибудь нынче на мертвецов натыкались? – тут же напрягся околоточный.

– Боже упаси, – входя в роль, театрально всплеснул я ладонями. – С детства покойников робею.

– Значит, вы утверждаете, что не знали убитого господина Прохорова? – не унимался Селиверстов.

– Да в первый раз о таком слышу! – нервно повысил я голос.

– Тогда с какой целью вы крутились возле его трупа? – продолжал гнуть свое околоточный.

– Исключительно из праздного любопытства, знаете ли. Насколько я понимаю, оно, то бишь любопытство, пока еще ненаказуемо, – с ядовитой улыбкой проникновенно поинтересовался я у полицейского.

– А документов, значит, у вас никаких нет? – налился темной кровью околоточный, не зная к чему еще прицепиться.

– Так я ж говорил уже, нету. Ну, так случилось, потерял. С кем не бывает? – с тяжким вздохом развел я руками.

– А какие документы потеряли? – едва сдерживая кипящий внутри гнев, прошипел Селиверстов.

– Так все что были, те и потерял, – как ни в чем не бывало, беззаботно ответил я, склонив голову к плечу и разглядывая клочок весело голубеющего в квадрате решетки неба.

И тут околоточный, не выдержав, взвился. Подскочил ко мне в упор, подскакивая, как клоун на арене, потрясая сжатыми кулаками, и бешено брызгая слюной, заорал прямо в лицо:

– Так ты глумиться вздумал, сукин сын?!!! На каторге, в железе сгниешь!!!

Упершись потяжелевшим взглядом в пол и раздувая ноздри, я внутренне подобрался, в готовности пресечь малейшую попытку рукоприкладства, ледяным тоном, отчетливо, чуть не по слогам, процедил:

– Фильтруй базар, мусор… А то как бы за оскорбления ответить не пришлось…

Селиверстов побагровел так, что алыми огоньками полыхнули ставшие прозрачными ушные раковины. Будто выброшенная на берег рыба несколько раз немо хватанул ртом воздух, но, отдышавшись, неожиданно равнодушно заявил:

– Стало быть, по-хорошему не хочешь. Ладно, быть по сему, – и он отвернулся к Никодиму. – Оформляй необходимые бумаги. Завтра лично отконвоируешь его, как основного подозреваемого в убийстве Николая Александровича Прохорова в городскую тюрьму.

Такой финал допроса меня здорово расстроил. Пока я судорожно раскидывал мозгами, как выкручиваться из ситуации, очень уж в городскую тюрьму не хотелось, без стука распахнулась дверь. Судя по тому, как подскочили и вытянулись в струнку околоточный вместе с помощником, стало ясно, что прибыло высокое начальство.

Вошедший первым был просто двойником генерала, по милости которого меня спровадили на пенсию. Такой же долговязый, худой и сутулый, с вечно брезгливым выражением узкоглазого скуластого лица. От столь явного сходства у меня непроизвольно отвисла нижняя челюсть.

Второй производил более приятное впечатление. Значительно старше своего спутника, на первый взгляд он уже разменял седьмой десяток, ниже ростом и поплывший в талии, одет он был просто, но дорого. Вот только его холеное, гладко выбритое и припудренное лицо было болезненно, до синевы бледным, а обведенные темными кругами глаза, с покрасневшими белками, смотрели из-под воспаленных век с иконописной строгой скорбью.

Подхватываться с табуретки я, само собой и не подумал. Наоборот, попытался развалиться как можно развязанней. Это для служивых они начальство, а по мне так никто. Однако на мое демонстративное хамство никто не обратил не малейшего внимания, от чего в глубине души даже ворохнулась обида.

Втянувший от страха голову в плечи, посеревший Селиверстов, пытался, что-то, заикаясь докладывать заплетающимся языком, но получалось у него невнятно и невразумительно.

– Эко тебя, братец, расколбасило. Неприлично же так начальство бояться, – озадаченно пробормотал я в усы, а азиат властно перебил околоточного:

– Что вы за дичь несете, Селиверстов? Какой подозреваемый, в каком убийстве? На каком основании вы вообще посмели задержать гостя его высокопревосходительства Александра Юрьевича?

И тут последовала немая сцена, совсем как у классика. Оказывается, я гость неизвестного мне Александра Юрьевича. Чем же теперь закончится представление?

Пока Селиверстов отходил от шока, Александр Юрьевич, обратился ко мне сам:

– Здравствуйте, многоуважаемый Степан Дмитриевич. Простите, что так нескладно вышло. Предлагаю обсудить сию коллизию без посторонних. Вы как, Тагир Равшатович, не возражаете?

Важный полицейский чин растянул бескровные тонкие губы в любезной, как ему видимо казалось, улыбке, и часто, словно китайский болванчик, закивал головой:

– Как вам будет угодно, ваше высокопревосходительство. Нам выйти?

– Да нет, не стоит, – остановил его порыв Александр Юрьевич. – Лучше уж мы со Степаном Дмитриевичем оставим вас. Как раз к обеду поспеем.

– Как прикажете, ваше высокопревосходительство, – азиат услужливо бросился распахивать дверь перед спутником и уже из-за его спины, обернувшись, прошипел: – Мы же пока о своих, служебных делах потолкуем.

Мне же, ничего не оставалось как, сохраняя хорошую мину при плохой игре, со всех ног кинуться за избавителем, пока тот вдруг не передумал. Бросив на пороге победный взгляд на поникшего Селиверстова, я неожиданно посочувствовал несчастному околоточному, которому, судя по всему, предстоял очень непростой разговор с начальством.

Глава 3. Хрен редьки не слаще.

За неполные двое суток моя судьба выкинула очередной фортель. Александр Юрьевич мало того, что оказался отцом убитого накануне отрока, так еще чрезвычайно богатым и весьма влиятельным вельможей, целым тайным советником. И еще он, ни с того, ни с сего, взял да и предложил мне найти убийцу своего сына, не очень убедительно мотивируя свой выбор крайне низким мнением об умственных способностях Селиверстова и его команды.

Немало ошарашенный таким разворотом событий я, сколько мог, тянул время, пытаясь нащупать правильную линию поведения, но никакой альтернативы этому предложению не находил. На самом деле меня реально мучил только один вопрос: зачем привлекать для выполнения столь деликатной миссии совершенно незнакомого человека, да еще выдергивая его из лап местной полиции?

Весь мой жизненный опыт вопил – бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Однако обретаться в шикарном поместье, было не в пример веселее, чем расширять кругозор в беседах с соседями по камере. Поэтому я, здраво рассудив, что от добра – добра не ищут, дал свое согласие.

Остаток вечера, занятый переездом в поместье Прохорова, отмыванием от камерной грязи и поздним ужином, пролетел, не успел я моргнуть глазом. По обоюдному согласию с Прохоровым, обсуждение деталей соглашения мы перенесли на следующий день.

Проснулся я ближе десяти утра на широченной кровати в спальне второго этажа. Умывшись в расположенной по соседству ванной комнате, спустился вниз по красному ковру помпезной мраморной лестницы, украшенной высокими вазами с живыми цветами. Маявшийся в холле мажордом, подскочил с бодрым докладом о том, что барин «отбыли-с» хлопотать о похоронах и «велели-с» трапезничать без него.

В столовой заканчивала завтрак барышня в трауре, лицом отдаленно напоминающая моего работодателя. Несмотря на нежный возраст, а она вряд ли успела отпраздновать свой двадцатый день рождения, привлекательной назвать ее было сложно. Однако это как раз играло мне на руку, не позволяя отвлекаться на всякую блажь, в виде симпатичных хозяйских дочек. Ничего личного, только бизнес!

Пока я огибал длиннющий стол, то вдруг представил, как, яростно скалясь, в лоб ошарашиваю девицу прямым вопросом – не она ли заказала собственного братца, заранее расчищая путь к наследству? Прикинув по пути, сразу ли меня выкинут из имения после такой выходки, или все же дождутся хозяина, и не смог удержаться от нервного смешка.

Девушка обожгла меня исподлобья колючим взглядом, но, отставив изящную чашку тонкого фарфора, скривила бледные губы в подобие приветливой улыбки, и заговорила удивительно низким контральто:

– Здравствуйте, господин Исаков. Папенька предупредил, что вы будете какое-то время у нас гостить. Меня зовут Мария. Присаживайтесь, составьте мне компанию, – и позвонила в блестящий серебряный колокольчик за прислугой.

Несмотря на все мои попытки завязать обстоятельную беседу, доверительного общения у нас так и не сложилось. На все вопросы собеседница отвечала сухо и уклончиво, а, допив чай, поспешила откланяться.

Не слишком расстроившись по этому поводу, я с искренним удовольствием отдал должное изысканному завтраку, а за десертом припомнил, что Прохоров дал указание слугам выполнять все мои распоряжения. Грех было не воспользоваться моментом, и я первым делом отправился с визитом к околоточному надзирателю Селиверстову.

К печально знакомой части я подкатил в щегольском открытом экипаже. Реальная возможность наладить контакт с местным полицейским начальством появилась в связи с возвратом конфискованных им денег. Задарма, как известно, пьют все, даже трезвенники и язвенники, к коим, Петр Аполлонович, по моим прикидкам, явно не относился. Тем более что счет я все равно намеревался потом выставить нанимателю.

Селиверстов встретил меня без восторга. Впрочем, иного ожидать было сложно. На просьбу переговорить с глазу на глаз ответил не сразу, но все же спровадил Никодима, сегодня одетого не в пример скромнее. Затем, демонстративно выдернув из кармана часы, откинул крышку и недовольно пробурчал:

– Ну?

Усилием воли я сумел удержаться от грубого ответа, и подчеркнуто мягко заговорил:

– Петр Аполлонович, я не держу на вас зла за вчерашний инцидент. Прекрасно понимаю, что вы выполняли свою работу. Более того, у меня есть очень интересное предложение, которое предлагаю обсудить за обедом. Расходы беру на себя.

В глазах околоточного протаял интерес. Не отвечая, он снова с сомнением взглянул на часы. Потом вскочил, пару раз пробежался от стола к двери и обратно. Опять щелкнул крышкой часов.

– Понимаю, – продолжил я. – Начальство неодобрительно относится к употреблению в рабочее время.

– Да здесь я начальство! – взвизгнул Селиверстов. – Только вот что-то ревизоры последнее время совсем инспекциями замучили. Вчера так вообще сам директор департамента заявился. Вот этот не дай боже унюхает! Без выходного пособия со службы вышвырнет!

– Ну, вот это как раз это не проблема. Оповестите подчиненных, что вас лично пригласил Александр Юрьевич Прохоров. Тем более, поедем на его экипаже. А в случае чего я с ним столкуюсь, и он все подтвердит.

Селиверстов мучительно скривился, будто у него внезапно разболелся зуб, но потом отчаянно махнул рукой, решаясь:

– Да гори он в аду, этот Бибаев! В конце концов, могу я по делу уехать? Или мне преступников не влезая из-за стола ловить?

– Вы абсолютно правы, – поддержал я порыв Селиверстова и ободренный околоточный выскочил в соседнюю комнату растолковывать остающимся, кому и что врать в случае непредвиденных осложнений.

По рекомендации Селиверстова, на обед мы отправились в трактир Буханевича, где на входе нас встретил лично хозяин. Почтительно поклонившись, он проводил по малозаметной лесенке на второй этаже в отдельный банкетный зал, в котором даже имелся отделанный расписными изразцами камин.

Полицейский и трактирщик долго шептались в коридоре. Скорее всего, Селиверстов имел здесь неограниченный кредит, а Буханевич, судя по заблестевшим глазкам, почуял возможность, наконец, стрясти с околоточного хотя бы часть долга.

Иван Павлович не подал вида, что признал недавнего постояльца. А ведь, сто пудов, в камере я парился по его милости. Судя по всему, Буханевич давным-давно состоит в полицейских осведомителях, а Селиверстов по-свойски покрывает его шалости – обыкновенный местечковый предпринимателей и властей.

Не успели мы переброситься и парой слов, как в зал вплыли два зализанных официанта с подносами, полными всевозможной снедью, посреди которой гордо высились наполненные по самое горлышко запотевшие хрустальные графины. По самым скромным прикидкам водки нам доставили никак не меньше двух литров.

Наблюдая, как прислуга виртуозно сервирует стол, я не мог не вспомнить своего заместителя, из той, прошлой жизни, обожавшего сопровождать звон чокающихся рюмок сакраментальный фразой: «До встречи под столом!»

Под холодные закуски и пересказ околоточным анекдотов из похождений местечкового ловеласа мы между делом уговорили первые пол-литра сорокоградусной. Затем, следуя примеру Селиверстова, я попробовал горячее и в очередной раз убедился, что повар Буханевича не зря ест свой хлеб.

Лишь отведав с каждой тарелки на столе, околоточный, сыто отрыгивая, отвалился на спинку своего стула, и предложил прерваться на перекур. Так как возражений с моей стороны не последовало, мы перешли в глубокие кресла возле камина, где в резной деревянной коробке на каминной полке нашлись сигары. Селиверстов многозначительно поднял указательный палец:

– Палычу напрямую из порта доставляют, – понизил голос и заговорщески подмигнул: – Только между нами, подлинная контрабанда.

Закурив, мы выпили по рюмке аперитива. Околоточный раскраснелся, его лоб повлажнел, а осоловевшие глаза помутнели, и я понял, что пришла пора приступать к основной части, пока он окончательно не потерял способность соображать.

Стряхнув сигарный пепел в камин, я перегнулся ближе к полицейскому и заговорщески прошептал:

– Петр Аполлонович, исключительно из личной симпатии, раскрою вам один важный секрет, – и, выдержав многозначительную паузу, продолжил: – Александр Юрьевич не только предоставил мне крышу над головой, но и нанял искать убийцу своего сына.

Отшатнувшийся Селиверстов озадаченно наморщил лоб, пытаясь сфокусировать плывущий взгляд, икнул и погрозил мне указательным пальцем:

– П-получается, – язык уже плохо слушался его, – т-ты… то есть, пардон, вы, мне ныне прямой конкурент?.. Э-эх! – горько выдохнул околоточный. – Их высокопревосходительство никогда нашему брату не доверял… А за что, спрашивается? За что обиду на меня держит?.. За то, что на шестьдесят квадратных верст, всех полицейских чинов по пальцам перечесть... Семь! – не на шутку возбудившись, он мертвой хваткой вцепился в мой рукав на локте. – Всего-то навсего семь человек!.. Так из этих семи, шестеро – дуболомы дремучие, едва грамоте разумеющие. Мало мне Московского тракта, где, что ни день, то своруют, то ограбят, так еще маньяк этот завелся, ни дна ему, ни покрышки. Со Спаса уже восемь убийств нераскрытых, и ни одной, понимаешь, ни одной зацепки! – тут запал Селиверстова выдохся и он, отцепившись от меня, обессилено обмяк в кресле.

Дав ему немного отдышаться, я осторожно поинтересовался:

– А агентура что же, так и молчит?

– Да разве то агентура? В нашей глуши днем с огнем порядочного осведомителя не сыщешь! Всех заслуг – на приезжего напраслину возвести. А псих-то этот, голову даю на отсечение, из местных будет. Но где его искать – ума не приложу. Ну не оставляет он следов. Сколь народу уже покрошил, а следа – ни одного, – потерянно развел руками околоточный.

– А на тела где можно взглянуть? В местном морге? – ловя момент, я начал зондировать почву.

– Какое там, – сокрушенно вздохнул собеседник. – Давным-давно всех закопали. Людишки-то все больше никчемные были, Департамент страсть как огласки боялся, вот и запретил шум поднимать. Представляешь, даже медика судебного ни разу не прислали. Протоколы осмотра Никодимка под мою диктовку писал. Я-то, – гордо приосанился полицейский, – специальный курс по криминалистике при юридическом факультете Императорского университета прослушал. – Но его задора хватило лишь до очередной рюмки.

– А теперь все, – забывая затягиваться впустую тлеющей сигарой, пригорюнился околоточный. – За сынка Прохоровского три шкуры спустят. Если так дальше пойдет, недолго и в городового в самом глухом захолустье докатиться.

– А что за человек был, младший Прохоров? – попытался отвлечь я Селиверстова от мрачных мыслей и вернуть беседу в нужное мне русло.

Околоточный встрепенулся и, рубанув правой рукой по воздуху, выпалил:

– Ей-богу, нравишься ты мне, Степан Дмитрич. Вот как с первой минуты тебя увидел, так сразу по душе и пришелся.

То, что с первых минут знакомства у нас возник душевный контакт, верилось с трудом, но я не стал перебивать раздухарившегося полицейского, терпеливо дожидаясь продолжения.

– А давай, – Селиверстов с трудом поднялся на непослушные ноги, – выпьем на брудершафт. – И не дожидаясь моего согласия, заорал во все горло: – Человек!.. Шампанского!..

После того, как мы, обильно полив друг друга вскипающим белой пеной вином, слюняво облобызались, околоточный упал обратно в кресло и заявил:

– Раз мы теперь друзья навеки-вечные, выложу все без утайки, как на духу, – и тут же приступил к повествованию.

Я не пожалел, что вытащил околоточного на откровенность. Родившийся и выросший в этих местах Селиверстов, можно сказать, стал свидетелем трагедии, разыгравшейся в семье тайного советника.

Коля Прохоров, возрастом немногим младше околоточного, лет до пятнадцати рос вполне обычным мальчишкой. Теплые месяцы семья сановника проводила в дальнем имении, где отец сквозь пальцы смотрел на общение наследника с местной ребятней. Поэтому хулиганистый Петруха не раз сталкивался с горячим, но отходчивым Николаем, и даже в одно лето с ним сдружился, насколько была возможна дружба между отпрыском земского учителя и представителем золотой молодежи.

Все изменилось после неожиданной смерти жены Прохорова. Болтали по этому поводу разное. Вроде как случилась у нее скоротечная чахотка, но в подворотнях упорно шептались, что барыню отравили. Глава семьи очень тяжело переживал смерть жены. Уединился в имении, где долго жил затворником. Однако пару лет назад, по высочайшему повелению, вернулся к государственной службе.

Разомлевший в тепле от камина Селиверстов сломал несколько спичек, пытаясь прикурить потухшую сигару, а когда справился, через силу, икая и запинаясь, продолжил рассказ откровенно заплетающимся языком:

– У Кольки-то после смерти матери рассудок окончательно помутился. Сначала в себе замкнулся, говорить ни с кем не хотел. Вроде даже как постриг с обетом молчания принимать собирался, а потом вдруг опамятовался, и ударился во все тяжкие. Пил он страшно, месяцами не просыхал. Снюхался со всяким отребьем, не вылезал от гулящих девок, подозревался в поножовщине. Отец, было, пытался влиять, воспитывать. Да какое там. Не выдержал, плюнул, и из столицы погнал, чтобы фамилию не позорил. Вот он здесь, у нас, последнее время и ошивался… Но, – полицейский многозначительно поднял указательный палец, – где-то с полгода назад Николка ни с того, ни с сего нежданно остепенился. Доходили до меня слухи, вроде как сестрица младшая подросла и положительно повлиять на него сумела. Хотя, – околоточный отрицательно покачал головой, – слабо мне в это вериться. Никогда бы она не стала для брата авторитетом. Тут в чем-то другом причина была… Я его в живых последний раз, недели две тому видал. У провизора случайно нос к носу столкнулись, у меня насморк приключился, вот и зашел за порошком. Колька тогда на удивление трезвый был, как стекло, даже без перегара похмельного, но дюже озабоченный. Все спешил куда-то. Обещался днями сам в околоток заглянуть, мол, разговор важный до меня имеется. – Селиверстов вдруг сентиментально всхлипнул, пуская слезу. – Не поверишь, как родного брата потерял. Вот также, бывало, здесь сиживали, за жизнь беседы вели. Да и сквалыгой он никогда не был, случись чего, всегда деньгами выручал…

Последние откровения околоточного помогли мне понять неприязненное отношение старшего Прохорова к местной полиции. Удивительно еще, что он так долго терпел рой попрошаек, как мухи вокруг сласти, вившихся вокруг его сына.

Тем не менее, посиделки следовало завершать как можно скорее. Что-то неразборчиво бормотавший Селиверстов уже откровенно кивал носом, выпустив из ослабевших пальцев скатившийся на пол окурок. Да и у меня все сильнее шумело в голове, а временами и вовсе комком к горлу подкатывала тошнота.

Окончательно сомлевшего околоточного погрузили в экипаж с помощью все тех же официантов, а крутившийся рядом Буханевич, получил от меня пятьдесят рублей. Он вяло дернулся за сдачей, но я, все же захмелевший больше чем хотелось, сделал широкий жест, отвалив небывало щедрые чаевые, и день у Ивана Павловича удался.

По дороге к полицейской части я растормошил Селиверстова и заручился его обещанием отпустить из узилища рыжего Андрюху. Как оказалось, тот, вероятно после нашей с ним встречи, надрался до невменяемости и ввязался в уличную драку. Однако с пьяных глаз, ни нашел ничего лучшего, как накинуться на местного кузнеца, первого кулачного бойца в округе. Молотобоец, само собой, для начала хорошенько отметелил Андрюху и в назидание сдал в околоток. А Селиверстов, прикрывший хулигана до вытрезвления, банально про него забыл.

Судьбой Стахова я озаботился совсем не из приступа филантропии. Просто для выполнения поставленной Прохоровым задачи мне необходимо было срочно обзаводиться собственными осведомителями. А рыжий Андрюха показался мне самый подходящим на первых порах кандидатом…

На обратном пути развезло и меня. На подламывающихся ногах, с огромным трудом удерживая равновесие, я в полуобморочном состоянии добрался до своей комнаты, кое-как разделся, и как в темный омут рухнул в кровать.

Утром я проснулся от жуткой головной боли. Распухший язык не помещался во рту, а набрякшие веки пришлось поднимать пальцами. К жизни меня вернуло содержимое пузатого кувшина на тумбочке возле кровати. Нестерпимая жажда не оставляла выбора и я не раздумывая влил в пылающую глотку прохладный огуречный рассол.

Солоноватая терпкая влага остудила внутренний жар, и слегка прояснилась голову. Вспомнив, что в моем распоряжении имеется столь редкое тут достижение цивилизации, как душ, я долго стоял под прохладной струей, смывая похмелье и вяло удивляясь, как удалось обойтись без братания с особой гордостью владельца имения – белоснежным фаянсовым унитазом. Со слов Прохорова, такая сантехника, кроме его дома, имелась лишь в Зимнем дворце. А здесь же ее устанавливали под личным присмотром изобретателя – морского инженера Блинова.

Хорошенько отмокнув, я побрился, оделся и направился в столовую, где и столкнулся с Прохоровым. Холодно ответив на приветствие коротким кивком, хозяин щелкнул пальцами, и стоявший за его спиной официант поднес мне граненую, грамм на сто рюмку, полную водки, но я брезгливым жестом отправил его обратно.

Прохоров удивленно приподнял бровь:

– Отчего же вы оказываетесь поправить голову?

В ответ я криво усмехнулся:

– Народная мудрость, Александр Юрьевич, гласит – плохое похмелье ведет к длительному запою. Посему, от греха, никогда не похмеляюсь.

Однако, судя по недовольно поджатым губам, собеседник не особо поверил в мою искренность, и поэтому, спасая престиж, пришлось на него поднажать. Откинувшись на высокую спинку стула, я гордо развернул плечи, напыщенно вскинул подбородок и сам себе поражаясь, выспренно выдал:

– Хотите, верьте, ваше высокопревосходительство, хотите, нет, но зеленому змию никогда не удастся меня полонить. А давешний случай – издержки ремесла. К цели, бывает, приходиться пробиваться и с помощью нетрадиционных методов.

– Хороши же ваши методы. И какая же, позвольте спросить, польза от попойки с шалопутом Селиверстовым? – брезгливо скривился Прохоров.

Я закатил глаза в потолок и тяжело вздохнув, попытался донести до него очевидные для меня истины:

– Александр Юрьевич, поймите, с людьми из той категории, к которой принадлежит околоточный, легче всего найти общий язык через совместное застолье.

Но, никак не желая униматься, Прохоров съязвил:

– Бражничал Селиверстов, само собой, за ваш счет?

– Конечно, – не удержавшись, хохотнул я. – Он же полицейский.

Сановник возмущенно фыркнул:

– Дорогой мой, возьмите, наконец, в толк, что стоит мне шевельнуть мизинцем, и этот плебей вылежит вам сапоги. А вы удостаиваете его застольем. К чему?

Я на секунду смутился, однако все же решился ломить до конца, и проникновенно, но твердо, для верности слегка пристукнув кулаком по столу, изрек:

– Ни на йоту не сомневаясь в ваших возможностях, все же, ваше высокопревосходительство, позвольте заметить, что в лице околоточного надзирателя Селиверстова мне нужен не холуй, облизывающий хозяйские сапоги, а добровольный помощник, работающий не за страх, а за совесть, – и, не давая Прохорову вставить слово, торопливо продолжил: – Тем более, хотите вы этого, или нет, а Селиверстов с первого дня занимается поиском мерзавца, погубившего вашего сына и обладает весьма ценными сведениями.

– С трудом вериться, что сей прохвост, на что-то вообще способен, – недовольно покачал головой Прохоров. – Однако дело поручено вам, потому поступайте, как знаете. Спрос же будет не с околоточного, верно? – и он уколол меня взглядом из-под сурово насупленных бровей.

Не найдясь, что ответить, я опустил глаза в тарелку, а мой наниматель сварливо продолжил:

– Мы, собственно, еще не обсудили самое главное. Какой гонорар за ваши услуги вы считаете справедливым?

Внутренне сжавшись, как перед прыжком в ледяную воду, и не надеясь на успех, я отчаянной скороговоркой выпалил:

– Жалование не менее ста рублей в неделю, плюс полтинник на оплату осведомителей. В итоге получается сто пятьдесят рублей с еженедельной выплатой в любое удобное для вас время.

Подперев ладонью щеку Прохоров долго молча сверлил меня взглядом, а я с оборвавшимся сердцем представлял, как он вызывает дюжих молодцев из дворни, которые выталкивают меня взашей из имения. Но в итоге, результат превзошел самые смелые мои ожидания. Вельможа, с отчетливым стуком отставив в сторону чашку с остывшим чаем, подытожил:

– Я согласен платить сто пятьдесят рублей в неделю. И еще сверх того на непредвиденные расходы сто без отчета, а свыше ста, с объяснением причин. Жить и столоваться будете здесь. Отчет о проделанной работе – по субботам в десять утра. Тогда же и все финансовые расчеты.

Не веря своим ушам, я только и смог уточнить:

– Отчитываться прикажете устно, или в письменном виде?

– А? – переспросил уже задумавшийся о своем Прохоров, и когда я повторил вопрос, утомленно отмахнулся:

– Конечно устно. Нечего здесь канцелярию разводить, – и тяжело поднялся из-за стола, бросив лакея покрывавшую грудь салфетку.

Соблюдая приличия, я тоже подхватился, но сановник жестом усадил меня на место:

– Доедайте, не торопитесь. Это мне пора. Увы, мои заботы не могут ждать, – и, по стариковски подволакивая ноги, направился к выходу.

Я же, вспомнив, что давно хотел спросить, крикнул ему в спину:

– Александр Юрьевич, а когда будут хоронить Николая?

Задержавшись в дверях, он не оборачиваясь, глухо ответил:

– Завтра, на монастырском кладбище, что в пяти верстах от имения...

Глава 4. Искушение.

Заместитель директора департамента сыскной полиции, полковник Сергей Владимирович Подосинский, сорока двух лет от роду, при росте нижнего среднего, весил более центнера. У него была крупная голова с выпуклым лбом, а по бледной, ноздреватой коже лица с грубыми чертами рассыпалось множество звездочек лопнувших капилляров, изобличающих в Сергее Владимировиче любителя сладко поесть и крепко выпить.

Однако в последнее время у Подосинского кусок не лез в горло. Подспудно тлеющий конфликт с шефом – генералом Бибаевым, в любой момент мог полыхнуть открытым огнем. Сергей Владимирович одно время даже всерьез задумывался оставить службу, но в последний момент все же отказался от этой мысли. Тем более что Бибаев, не рискнув остаться без чиновника, волокущего на себе всю повседневную работу в управлении, ослабил давление на заместителя.

Подосинский же не торопился покидать департамент по одной простой причине – ему было очень жаль терять доход от годами создаваемой системы мздоимства.

До Бибаева, само собой, доходили слухи о незаконных заработках заместителя, но реальных доказательств он добыть так и не смог. Получив первый анонимный донос сразу после вступления в должность, директор устроил заместителю безобразную сцену. Не стесняясь в выражениях, он орал на Подосинского, обвиняя во всех смертных грехах. Сергей Владимирович тогда благоразумно смолчал, но дал себе зарок найти и предметно наказать копающего под него негодяя. Однако после этого случая директор больше вопроса о взятках не поднимал.

А сегодня, впервые за долгие месяцы у Подосинского целый день было приподнятое настроение. На него вышел очень интересный клиент. Пустяковая работа обещала солидный денежный гонорар, что было весьма кстати, так как Сергей Владимирович давно задумал перестройку загородного дома.

Накануне вечером надежный посредник доставил Подосинскому на дом письмо без подписи. В послании всего-навсего предлагалось скомпрометировать и посадить в тюрьму по обвинению в убийстве лицо, данные которого будут предоставлены при личной встрече. В случае удачного проведения операции, помимо пятидесяти тысяч рублей, Сергею Владимировичу были обещаны убедительные доказательства неблаговидной деятельности генерала Бибаева, вполне достаточные для снятия его с должности директора департамента сыскной полиции.

От листа дорогой бумаги исходил странный аромат, напоминающий одновременно дорогие духи и лекарственный настой. Почему-то сначала обнюхав, а потом, прочитав письмо, Подосинский вдруг ясно осознал, что ему, наконец, представился реальный шанс избавиться от ненавистного начальника, а может, чем черт не шутит, и даже занять его место. Ощутив давно забытый душевный подъем, обычно осторожный, во всем сомневающийся Сергей Владимирович, привыкший чужими руками таскать каштаны из огня, однозначно решил взяться за предлагаемое дело.

Посредник, дожидавшийся возле черного хода, шепнул полковнику время и место встречи. Подосинского неприятно укололо то, что для рандеву клиент выбрал Лиговский канал, глухую, обладающую нехорошей славой окраину города, начинающуюся сразу за Московской заставой. Условий о прибытии на встречу без сопровождения, как зачастую бывало, не выдвигалось, и Сергей Владимирович решил на всякий случай взять с собой пару вооруженных охранников.

…В три часа пополудни Подосинский подкатил к чудом еще не сожженному бродягами необитаемому четырехэтажному дому. Городовых из ближайшей полицейской части он оставил охранять вход в бывшее парадное. Сам же, стиснув вспотевшими пальцами рифленую рукоятку револьвера в кармане пальто, отправился на поиски нужной квартиры.

Подниматься по узким деревянным лестницам было нелегко, особенно человеку комплекции Сергея Владимировича. Не раз его сердце замирало, когда под ногой предательски трещала ступенька.

Наконец, запыхавшийся и взопревший полковник достиг длинного коридора третьего этажа. Хрустя подошвами по толстому слою мусора на полу, он подошел к единственной сохранившейся в ряде пустых проемов двери. На покоробленном полотне, в пыльном полумраке светилась новенькая овальная бирка с номером тринадцать.

– Тьфу ты, нечистая сила, – пробормотал Подосинский и перекрестился.

Вздохнув и взведя в кармане курок револьвера, полковник толкнул дверь. Ржавые петли оглушительно завизжали. Сергей Владимирович вздрогнул, но заставил себя шагнуть вперед.

Большую, чисто выметенную комнату, с наглухо забитыми окнами, примерно пополам делил полупрозрачный занавес, за которым угадывался сидящий в кресле человек. На полу рядом с ним, едва справляясь с окружающим мраком, горела свеча.

– Мне нравится иметь дело с пунктуальными партнерами, – неожиданно старчески проскрипел неизвестный, повторно заставляя Подосинского содрогнуться. – Не стесняйтесь, присаживайтесь. И можете оставить в покое револьвер. Здесь вы в безопасности.

Сергей Владимирович присмотрелся внимательнее и обнаружил старенькое кресло. Так и не выпуская рукояти револьвера, с трудом в него втиснулся.

– Никому не верите на слово? – голос за занавесом наполнился неприкрытой иронией. – Как угодно. Только не пальните ненароком. Я не люблю пустого шума.

Полковник неожиданно успокоился, аккуратно спустил взведенный курок и вынул руку из кармана.

– Правильно. Так будет спокойней всем, – прокомментировал его действия невидимый собеседник, и продолжил. – Если вы здесь, я понимаю, что предложение принято?

– Кто вы такой? – перебил старика Подосинский. – И к чему весь этот маскарад?

– Имейте терпение, – хихикнули за занавесом. – Когда узнаете подробности, то поймете, что этот, как вы выражаетесь маскарад, всего лишь обоюдная гарантия безопасности. Соблаговолите ознакомиться с содержимым правого конверта на подоконнике.

Сергей Владимирович неуклюже выбрался из слишком тесного для его туши кресла и увидел на облупившихся досках под окном два одинаковых белых конверта. Из правого он вытряхнул карандашный портрет и четвертушку бумаги с текстом: «Исаков Степан Дмитриевич, 5 февраля 1843 года рождения, родился в Вышнем Волочке Тверской губернии, из мещан, прибыл из Казани». Напротив даты и места рождения, а также предыдущего места пребывания стояли большие вопросительные знаки.

– Что означают вопросы? – заинтересовался полковник.

– Только то, что сведения сомнительны. Портрет же сделан хорошим мастером и имеет полное сходство с оригиналом.

– Это и есть человек, о котором шла речь? – Подосинский поднес изображение ближе к глазам, напряженно его рассматривая.

– Да, но только это не все. В настоящее время сие лицо проживает в имении Александра Юрьевича Прохорова и находится под его покровительством, потому как нанят для приватного поиска убийцы его сына.

Сергей Владимирович присвистнул и в раздумье наморщил лоб.

– Да, теперь я понимаю, у вас действительно есть серьезный повод оставаться инкогнито. Если я проколюсь, Прохоров не только меня сотрет в порошок, но будет весьма заинтересован узнать имя заказчика. А так как я его соответственно не знаю, чик, и цепочка обрывается. Ловко!

– А почему вы решили, что можете проколоться? – проникновенно заговорил собеседник. – Вы, второй человек в департаменте, сжимающем горло преступному миру города! Вам, имеющему богатейший опыт сыщика, помноженный на опыт политических интриг, всего-то нужно разобраться с жалким дилетантом без роду и племени, случайно оказавшегося в тени крупного деятеля. Нужно элементарно доказать Прохорову, что он обратил внимание на недостойного человека и тот сам растопчет его.

Во время этого монолога Подосинскому почудился знакомый запах, такой же исходил от письма с предложением этой встречи. Сомнения, всколыхнувшиеся в Сергее Владимировиче, вдруг растворились без остатка. Какие могут быть колебания, он же сам Подосинский! А упечь за решетку какого-то жалкого мещанина, когда у него в камерах потомственные дворяне и купцы первой гильдии рыдают, вообще раз плюнуть.

– Дабы вы не сомневались в серьезности намерений, – продолжал увещевать голос за занавесом, – откройте второй конверт. В нем аванс в сумме десяти тысяч рублей.

От таких денег Подосинский не в силах был отказаться.

– И последнее, – заказчик уже не вызывал неясного раздражения. – Постарайтесь привязать Исакова к убийству Прохорова-младшего. Таким образом, вы убьете двух зайцев – нам поможете и маньяка поймаете.

Полковник хмыкнул:

– Повесить на Исакова все трупы, включая Прохоровского сынка, не проблема. А если этот маньяк снова начнет убивать? Больно уж почерк у него специфичный. Что тогда?

– Вы свое дело сделайте, и навсегда забудете про весь этот ужас, – отрезал собеседник.

Подосинского вдруг окатила ледяная волна.

«Во что я впутался?» – мысль уколола, но тут же канула в небытие подсознания.

Свеча неожиданно погасла, и наступила полная темнота. Найдя дверь на ощупь, озадаченный полковник начал нелегкий спуск вниз. О том, что все было наяву, напоминал только плотно набитый деньгами конверт во внутреннем кармане пальто.

Глава 5. Утро добрым не бывает.

В одиночестве закончив завтрак, я двинулся выручать Андрея Васильевича Стахова, 1833 года рождения, из государственных крестьян, мелкого воришку и неудачливого грабителя, больше известного в криминальной среде как Ржавый. Он не так давно освободился, отсидев три года за попытку разбойного нападения на Московском тракте.

На этот раз для поездки я выбрал неброский закрытый экипаж, использовавшийся, как правило, для хозяйственных нужд.

…Полицейская часть встретила тревожной тишиной и безлюдьем. Единственная живая душа, страдающий с похмелья в своем кабинете, злой как тысяча чертей, околоточный надзиратель Селиверстов нахохлился за рабочим столом. Подчиненные, отлично понимая состояние начальника, попрятались кто куда.

Подняв на меня налитые кровью глаза, он едва заметно кивнул и прохрипел в уныло повисшие усы:

– Привет... О-о-ооооо…. – сжав лицо ладонями, простонал околоточный. – Входи, только дверью не хлопай… Башка трещит так, что жизнь не мила…

– Да уж, так бывает. Обычно, чем веселее вечером, тем поганее утром, – криво ухмыляясь, я наблюдал за мучениями околоточного. – Однако клин клином вышибают, – перед полицейским выросли две литровые бутыли с пивом.

В глазах Селиверстова протаяло желание жить. Еще до конца не веря в чудо, он медленно, дрожащими руками, взял одну, ловко свернул пробку и надолго приложился к горлышку. Заглотив зараз половину содержимого, околоточный отвалился на спинку стула, блаженно закрыл глаза и несколько минут медитировал. Я, наблюдая, как его лицо на глазах приобретает цвет более подходящий живому человеку, и даже как-то порадовался за товарища.

Наконец открыв глаза, Селиверстов, уже в полный голос, с чувством сказал:

– Нет, вот ты истинный друг! Не то, что эти, – он сплюнул на пол, – Как тараканы по щелям забились и трясутся. Видят же сволочи, шеф буквально помирает. Нет бы, проявить разумную инициативу, сбегать в лавку за лекарством. Так ведь ни одна скотина рогом не пошевелила!!! – внезапно, грохнув кулаком по столу, как резаный заорал околоточный, затем шумно выдохнул и как ни в чем ни бывало, спокойно продолжил. – Ты-то чего ждешь? Присоединяйся, – он широким жестом указал на вторую бутыль.

– Нет, брат, – твердо отрубил я, – у меня сегодня еще дел по горло. Это я тебе, голову поправить. Только здорово не разгоняйся, а то не дай Бог в запой сорвешься.

– Да ну, брось, что тут пить-то, – отмахнулся Селиверстов, – Вот допью твое пиво, – мечтательно закатил он глаза, – и брошу... Дня так, скажем, на три… Или на четыре. Давно пора организму дать встряску, – полицейский ловко отправил непочатую бутыль под стол.

– Слышишь, Петр Аполлонович, – перешел я к цели визита. – Ты мне, помнится, давеча Ржавого подарить обещал?

– Кого-кого? – наморщил лоб околоточный. – Какого-такого Ржавого?

– Ну, вот, приехали? – развел я руками. – Такого Ржавого. Стахова Андрея Васильевича, который у тебя в камере за драку парится.

– А на кой хрен он тебе нужен? – подозрительно прищурился на меня Селиверстов, но тут же рыгнул и обмяк. – Впрочем, мне-то какая разница. Раз обещал, дарю. Для хорошего человека ничего не жалко.

Околоточный пошарил в ящиках стола, и достал медный, с прозеленью на боках, устрашающего вида колокол.

– Специально с утра подальше засунул. Как на службу пришел, было попробовал, так чуть голова не взорвалась. А теперь, – он глотнул из бутылки, – теперь можно. – И с остервенением затряс допотопным средством связи. Нестерпимый звон наполнил помещение, так, что я на время оглох, а когда слух восстановился, полюбопытствовал:

– Ты, Буханевича, что ли с обедом решил вызывать?

– Темнота ты в полицейских делах, – надулся Селиверстов, – ничегошеньки в них не понимаешь. Это ж самое, что нинаесть универсальное средство. На помощь вот можно позвать. По котелку, опять же, ненароком непонятливому заехать. Ну, а допрашивать подозреваемого, находящегося в том же состоянии духа, как я до твоего прихода, самое милое дело. Разок, второй, звякнешь, и он соловьем уже заливается. Все, что было и не было вываливает.

Да-с, до клемм полевых телефонов на половых органах и противогазов с заткнутым шлангом, используемых в качестве сыворотки правды этот мир еще не дорос. Придется перенимать местный передовой опыт.

Околоточный прислушался, и снова поднял руку с колоколом, но тут скрипнула дверь и в щель несмело просунулась прилизанная голова:

– Звали, Петр Аполлонович?

– Опа! – бросив колокол на стол, с размаху хлопнул себя по ляжкам Селиверстов. – Явление Христа народу! Нет, ну ты посмотри?.. Зва-а-а-ли, Петр Аполлонович, – пискляво проблеял он, передразнивая Никодима, и тут же, подавшись вперед, взревел разъяренным медведем. – Да вас, аспидов, пока дозовешься, либо сам сдохнешь, либо кто прибьет!.. Где с утра шлялся, скотина!..

– Да я… – заскулил Никодим.

– Что я?!! – перебил его околоточный. – Снова Клавку по углам тискал, вместо того, чтобы делом заниматься! Дождешься ты у меня, переведу в помощники городового! Будешь по ночам пьяных с улиц таскать!

Никодим стоически пережидал гнев начальства. Стоял, не поднимая глаз, всем видом выражая покорность подчиниться любым репрессиям.

Я немного похихикал в кулак над рассчитанным на публику разносом, а затем решил напомнить о себе:

– Петр Аполлонович, ты бы насчет Стахова распорядился, а?

– Тьфу ты черт! – Селиверстов с грохотом задвинул ящик, в котором до лучших времен упокоился колокол. – Не доводи до греха, Колесников, ой не доводи!.. Слышал? Стахова сюда с вещами, мигом! Одна нога здесь, другая там!

Никодима снесло выполнять распоряжение, а околоточный, подперев щеку, пригорюнился:

– Нет, ну вот ты мне скажи, как с такими болванами работать? Ведь ему что в лоб, что по лбу. Может их пороть, как при Петре Алексеиче, а, Дмитрич?

Я вздохнул, припоминая элементарные принципы управления коллективом, и решился, пользуясь моментом, немного просветить Селиверстова:

– А ты, Петя, не пробовал каждое утро своих вояк собирать, задачи им конкретные ставить, а вечером исполнение спрашивать? Ты попробуй. Смотришь, через месячишко и первый результат в виде раскрытых преступлений появится. Только делать это нужно каждый день, без перерыва. А кто не справляется засветло, пусть ночью пашет, или грешит в воскресенье. Полагаю, за это Бог простит.

– Слушай, – околоточный озадачено почесал в затылке, Ну, ты голова! Прям завтра с утра и начну.

– Вот-вот, правильно. Только до завтра не забудь.

– Не забуду. Не дадут, – потух расправивший, было крылья Селиверстов, – опять напоминалка при генеральских эполетах опять к нам собирается.

– Все по Прохоровскому сынку? – внутренне напрягся я.

– Ну, по нему-то в первую очередь. Да и вообще по всем нераскрытым убийствам холку мылить. Таким макаром как бы самому в городовых не очутиться.

– Слушай Петя, так у тебя что, совсем глухо? – я подпустил в сочувствия голос.

– Глуше не бывает. Ни одной зацепки, – окончательно скис околоточный.

Я в задумчивости прищурился на него:

– Давай-ка так. Мне сегодня с рыжим дай Бог разобраться, а завтра… А завтра ты мне дай полистать материалы по этим убийствам. Глядишь, свежим глазом, может, что и высмотрю.

– Так ты это, правда что ли, в сыске понимаешь? – с неподдельным изумлением вылупился на меня Селиверстов.

Я усмехнулся, выдержал паузу, потом подошел к нему вплотную и зашептал в ухо:

– Понимаю, Петя, еще как понимаю. И даже больше, чем ты можешь себе представить. Ты что же, думаешь, Прохоров меня за красивые глаза нанял?

Селиверстов, обхватив голову руками, тяжело задумался, упершись невидящим взглядом в стол, потом поднял похолодевшие глаза на меня.

– Хорошо. Мне деваться некуда. На волоске подвешен и готов хоть от черта помощь принять. Только имей ввиду, – он запнулся, какое-то время собирался духом, и дрогнувшим голосом продолжил: – Как только я покажу тебе материалы следствия, сразу совершу должностное преступление. Проговоришься кому, и мне сразу конец. Тут уже не разжалованием пахнет, а каторгой… Это раз… А два, если что-то накопаешь, то никаких самостоятельных шагов предпринимать не будешь. Это условие обязательное. И ты мне дашь слово чести, что его соблюдешь.

Я отечески похлопал околоточного по плечу.

– Трепаться о нашей договоренности, Петя, не в моих интересах. Предпринять что-то самостоятельное, тем более. Несмотря на высокого покровителя, я лицо частное, то есть руки у меня коротки. Нам в самый раз в паре поработать. Помочь друг другу. Посему все условия твои принимаются… Нет, конечно, если хочешь, могу поклясться, – я демонстративно оглянулся. – На чем там у вас божатся? На кресте, на библии?

Селиверстов примирительно махнул рукой, оттаивая.

– Да ладно, брось. Я тебе и так верю. Сердцем чую, – он постучал кулаком по левой стороне груди, – Искренне говоришь.

Я отвернулся к окну и перевел дух. На первых порах вроде все складывалось удачно. Мне без особых проблем удалось найти решение задачи, как оперативно добраться до материалов, находящихся в распоряжении полиции.

Не разреши я этот вопрос, пришлось бы потратить уйму времени на сбор первоначальной информации. А интуиция подсказывала, что раскачиваться-то мне как раз и некогда…

Не прошло и получаса, как Никодим соизволил привести Стахова. На свету Андрюшина физиономия производила потрясающее впечатление. Уже успевшие позеленеть синяки делали его похожими на обросшего рыжей бородой индейца в боевой раскраске. Я даже порадовался своей предусмотрительности по поводу закрытого экипажа.

Стахов же, переминаясь у входа, тискал в руках потертый малахай и исподлобья мрачно зыркал по сторонам. Набравшись смелости, заканючил, обращаясь к околоточному:

– Барин, сколь еще в каталажке держать будешь, а? Уши без табака пухнут. Клопы всю кровь выпили. Безвинно мучения принимаю. Истинный Бог, – он троекратно перекрестился. – Без вины. Грех тебе, барин.

– Стахов, не дерзи, – миролюбиво отозвался Селиверстов, раскачиваясь на задних ножках стула. – Кто в непотребном виде по улице шатался? Кто драку затеял, а? Это ж, до какого состояния надо было нажраться, – околоточный, посмеиваясь, повернулся ко мне, – чтобы к первому в округе кулачному бойцу прицепиться? Тот от подобной наглости настолько опешил, что даже умудрился плюху пропустить. Так до сих пор фингалом и светит.

– Ага, – тут же откликнулся Андрюха, – он то тока с одним фингалом, а у меня вона до сих пор рожа как подушка. Еще не известно, кто из нас больше потерпел. Однако он то по свободе гуляет, а я вона в неволе маюсь.

– Ух, и надоел ты мне, Стахов, хуже горькой редьки – как от мухи отмахнулся от него Селиверстов. – Уже не маешься. Вернее, маешься, но не у меня, – это околоточный решил подыграть, догадываясь, зачем мне понадобился рыжий обормот. – Тебя забирает господин Исаков, и делает с тобой все, что захочет. Ясно?

Я не стал дожидаться, пока до Андрюхи дойдет смысл происходящего, ухватил его за ворот и потащил на выход, свободной рукой помахав на прощанье Селиверстову…

Устроившись на жесткой скамейке напротив меня, рыжий напряженно поинтересовался:

– А тебе-то, барин, на что я сдался?

И нарвался на грубость в ответ:

– Заткнись, и рта без разрешения не смей раскрывать!

Не ожидавший такого поворота Андрюха, съежился, не смея поднять глаз. А я, удовлетворенный мелкой местью за пережитый при нашей первой встрече стресс, направил кучера в поля, подальше от любопытных глаз.

Склонить Стахова к сотрудничеству особого труда не составило. Уже распростившись с жизнью, он готов был мне пятки лизать, а не то, что информацию добывать. Особенно после того, как я непрозрачно намекнул о готовности платить за особо интересные сведения.

Мне, конечно, пришлось немало потрудиться, вдалбливая в рыжую башку нужные мне установки, элементарные основы конспирации и способы экстренной связи. Когда Стахов, наконец, более-менее взял в толк, чего от него хотят, я все же не удержался, и напоследок спросил:

– Слушай, сердешный, а какого ж ты хрена к кузнецу-то полез? Лень было на самого себя руки наложить? Посторонняя помощь потребовалась?

Андрюха насупился и неохотно пробурчал:

– Долгая история.

Вроде, какое мне, в сущности, было дело до пьяных приключений какого-то мелкого уголовника, но в сердце сидела, не давая покоя, тоненькая иголочка. Не рискнув проигнорировать сигналы интуиции, я удобнее устроился на жесткой скамейке и хлопнул новоиспеченного агента по колену:

– Ты куда-нибудь торопишься?

Стахов отрицательно мотнул головой.

– Вот и я нет. Поэтому, давай-ка, рассказывай.

Рыжий еще какое-то время ломался, но я был неумолим, и как оказалось, не зря.

Из повествования Андрюхи выходило, что в тот день, когда я провалился во временную дыру, он с компанией пировал в одном из притонов близь посада Колпино. Пропивали добычу, украденную через подкоп из лабаза в столичном предместье.

Когда веселье было в самом разгаре, неизвестно откуда взявшийся незнакомец в засаленном черном балахоне и натянутой на глаза драной шляпе толкнул Андрюху под локоть, и он окатил себя вином из кружки. Уже изрядно подвыпивший Стахов возмутился и попытался ударить наглеца, но тот ловко увернувшись, выскочил за дверь. Андрюха сгоряча бросился за ним, и был остановлен больно упершимся в шею лезвием мясницкого тесака.

Однако резать Стахова неизвестный не стал, а наоборот, не ослабляя давление холодной стали на горло, сделал предложение, от которого Андрюха поначалу, даже под угрозой смерти, наотрез отказался.

– Представляешь, – кипятился рыжий, – упырь-то мне, прям, глаза в глаза вылупился, и на перо так все сильнее давит, давит. Чую, каюк мне приходит, вот-вот глотку перерубит. Тут уж, на что угодно согласишься, даже мать родную порешить.

Стаховская история почему-то вызвала у меня необъяснимое мучительное любопытство. Я интуитивно ощущал, что приключившееся с Андрюхой непонятным пока образом переплетается с моей судьбой.

– Сможешь его узнать? – перебил я рассказчика.

– Какое там, – огорченно махнул он рукой, – Вот как тебя видел, а лица не припомню. Плывет все в глазах, хоть лопни. Не иначе колдовство, прости Господи, – Андрюха истово перекрестился.

– Ладно, дальше что?

– А дальше, – тяжело вздохнул Стахов, – дальше пришлось мне в душегубы податься. Этот мне ножик, каким только что чуть не прирезал, сунул, да денег пачку. Мужика, опять же, описал, которого прирезать велел. Рассказал где найти его, и исчез, как в воду канул.

– Я, понимаешь, согласится-то, согласился, да идти никуда и не думал, – жаловался мне Андрюха. – А ноги-то сами понесли. Ей-богу сами. Не поверишь, так внутрях припекло, все, думаю, если щас не пойду, сердце прям здесь и лопнет… Ну и пошел… Точно, в том самом месте, как упырь предсказал, чудно одетого мужика повстречал. Мне бы его сразу, не загадываясь, ножиком в печень. А я сплошал, духом никак не мог собраться. Тут-то он меня и подловил дубиной по котелку. Когда очнулся, ни мужика, ни денег. Само собой напился с горя. Тут еще кузнец этот, – вконец закручинился Стахов.

– И странно одетого мужика ты тоже не запомнил? – на всякий случай поинтересовался я, скрывая усмешку.

Андрюха в возмущении шлепнул ладонью по отполированной до блеска деревяшке сиденья.

– Экий ты, барин, бестолковый! Я ж говорю, дубиной по голове получил! Память начисто отшибло!

– Ладно, ладно, угомонись, – пришлось притормозить не на шутку разошедшегося Стахова. – Скажи-ка лучше, денег много потерял?

В Андрюхиных глазах блеснули слезы. Он со свистом втянул в себя воздух, и на выдохе прошептал:

– Полторы тысячи целковых… В жизни стока в руках не держал.

Мне оставалось поблагодарить Бога, что заказчик моего убийства умудрился выбрать столь бестолкового исполнителя, и в конечном итоге еще и снабдил меня средствами к существованию.

Я по-дружески ткнул рыжего кулаком в бок.

– Не журись. Деньги они что? Вода сквозь пальцы. Как пришли, так и ушли. Зато сам цел и греха смертного на душу не взял, – но, судя по выражению лица Стахова, слова мои его не особо убедили. Андрюха впал в ступор, страдая по упущенному богатству.

Имелся только один способ вернуть будущего осведомителя к жизни. Я вытащил из кармана заранее припасенный червонец, и помахал им перед Андрюхиным носом. Вид настоящих, а не воображаемых денег, моментом вернул Стахова в реальность.

Выдавая аванс, я строго-настрого запретил Стахову болтать о наших договоренностях, и еще раз напомнил, что просто так плачу в первый и последний раз.

Устраивая бумажку за пазухой, Андрюха бормотал под нос:

– Я, что, барин, без понятия? Не сумлевайся, рот уже на замке. А разузнать, все, что надо разузнаю. Ты токмо не скупись.

Я погрозил ему пальцем.

– Не торгуйся, не на базаре. Раз сказал, больше повторять не буду: плачу только за работу. Чем лучше работаешь, тем больше получаешь. И наоборот… А теперь ступай. Не нужно, чтобы нас лишние люди вместе видели. Встречаемся через два дня. Не забудешь где? – Стахов отрицательно затряс головой. – Тогда все, свободен.

На самом деле, вполне можно было подвези Андрюху ближе к жилью, но уж больно от него смердело. Я и так, задыхаясь, с трудом дотерпел до конца нашей беседы, а всю обратную дорогу ехал с открытой дверью, проветривая экипаж.

…В имение я прибыл голодный как волк, зато с чувством выполненного долга. Однако спокойно поужинать не случилось. По пути в столовую меня дернуло заглянуть в гостиную в надежде перекинуться парой слов с хозяином дома, и сам того не желая, я застал кульминацию грандиозного скандала.

У окна, прижав кружевной платок к глазам, всхлипывала Мария. Отец же, как тигр в клетке метался от стены к стене. Не успел я переступить порог, как он подскочил вплотную, потрясая зажатым в кулаке смятым бумажным листом.

– Нет, вы только полюбуйтесь на нее, Степан Дмитриевич! – тыча трясущимся пальцем в сторону дочери, брызгал слюной Прохоров. – Брата еще земле не предали, а она!.. Она!.. – захлебнувшись от возмущения, он зашелся в кашле, покраснев до багровости.

Не на шутку перепугавшись, как бы благодетеля раньше времени не хватил удар, я подхватил его под руку, довел до кресла, бережно усадил и сунул в руку так удачно оказавшийся на сервировочном столике стакан с водой. И только когда он начал понемногу приходить в себя, осторожно осведомился:

А что, собственно, Александр Юрьевич, стряслось?

Все еще продолжая давиться кашлем, и судорожно глотать воду, он протянул мне листок, который все это время продолжал комкать в руке.

Разгладив бумагу, я понял, что передо мной нацарапанная торопливым почерком любовная записка, подписанная смутно знакомыми инициалами. В ней, помимо живописаний прелестей Марии Александровны, имелось приглашение на свидание в десять вечера у задней калитки, расположенной в самой глухой части громадного сада.

Место встречи было выбрано со знанием дела, так как этим выходом и днем-то пользовались крайне редко, разве что садовник вышвырнет сухие сучья на густо поросший кустарником пустырь. А с наступлением сумерек туда вообще никто не забредал. Я так и не взял в толк необходимость сооружения этого прохода. Ну, если только для подобных тайных свиданий.

Ознакомившись с посланием, я, с одной стороны понимал реакцию Прохорова, а с другой, некоторым образом сочувствовал его дочери. Безусловно, до интрижки со скандально известным провинциальным повесой ее довели взыгравшие гормоны. А то, что отца от таких выходок того и гляди хватит инфаркт, подумать она ни коим образом не соблаговолила. Невинный такой детский эгоизм.

Бесповоротно утвердившись в решении никогда не жениться, чтобы в последствии не иметь детей и связанных с ними бесконечных проблем, я приступил к реанимации Прохорова, одновременно, отчаянной жестикуляцией за его спиной призывая Марию немедленно удалиться.

После ухода девушки, Прохоров недолго сопротивлялся моим уговорам отужинать вместе. В итоге я, вместо заслуженного отдыха до начала двенадцатого, незаметно зевая в кулак, выслушивал жалобы на неблагодарность детей, и угрозы тем, кто посмеет посягнуть на честь его дочери.

* * *

…Мария Александровна Прохорова, единственная наследница колоссального семейного состояния, как ошпаренная выскочила из гостиной. За дверью остались пребывающий в бешенстве отец и пытавшийся его успокоить малознакомый господин, намедни представившейся как друг дома.

Девушка аккуратно сложила и спрятала за корсет совершенно сухой платок. Вытащила из потайного кармашка пудреницу, откинула крышку и посмотрелась в мутноватое зеркальце. Злорадно усмехнулась, не обнаружив на лице следов недавней истерики, которую она так искусно разыгрывала перед разгневанным родителем. После, воровато оглянувшись, подобрала юбки и на цыпочках пробежала к неприметной лестнице, ведущей на половину прислуги.

На площадке третьего этажа, под самым чердаком, окутанный дымом из прокуренной трубки, сгорбился на колченогом табурете дряхлый лакей. Он начал служить еще до рождения нынешнего главы семейства. Обитатели имения, как хозяева, так и челядь, давно уже воспринимали старика как неотъемлемую принадлежность дома, порой просто не замечая ветерана.

Когда Мария, запыхавшаяся от долгого подъема, остановилась перед ним, слуга даже не подумал привстать, приветствуя хозяйку, а только вопросительно приподнял седую кустистую бровь и недовольно бросил:

– Ну?

– Что ну? – раздраженно фыркнула барышня. – Зачем такие сложности? Сколько времени мне теперь прикажешь вымаливать прощение? А тут еще Исаков этот, или как его там. Он мне положительно не нравится. Откуда он вообще взялся?

Проигнорировав первую половину вопросов, старик начал отвечать с последнего:

– Мне тоже не по душе незваный гость. Я уже предпринял меры. Но его подсунул и серьезно оберегает кто-то из наших соперников. Теперь, пока не разберусь, кто и зачем, пусть остается здесь, под присмотром. В крайнем случае, потом используем в качестве объекта для окончательной настройки, – он глубоко затянулся, и выдохнул густое едкое облако.

Его собеседница закашлялась и, разгоняя дым ладонями, возмутилась:

– Перестань курить, когда я с тобой разговариваю!

– Потерпишь, – отрезал лакей, и сварливо осведомился:

– Ты все сделала, как я велел? Он точно придет?

– Деваться ему некуда, – самодовольно скривила губы девушка, что сделало ее без того некрасивое лицо еще менее привлекательным. – Вприпрыжку прискачет.

– Хорошо, – он выколотил трубку о ножку табурета, затоптав подошвой огонь. – Нам придется поторопиться. Принято решение о прекращении поединка, а мы все еще не добились безусловного управления зверем. Эта ночь будет решающей. Я позабочусь, чтобы твое отсутствие никто не заметил. Теперь иди, готовься.

Лакей подождал, пока стихнет эхо легких шагов по лестнице, затем грузно поднялся и начал нелегкий спуск вниз.

* * *

Спозаранку меня разбудили оглушительные вопли, наполнившие весь дом. Едва набросив на себя одежду, чертыхаясь и застегиваясь на ходу, я резво сбежал по лестнице в холл. Выловленный по пути слуга сбивчиво пояснил, что вроде как у задней калитки буквально четверть часа назад обнаружили мертвеца.

Уже догадываясь, кто бы это мог быть, я со всех ног понесся к месту происшествия. Судьба дарила редкий шанс увидеть первозданную картину преступления, а если повезет, даже отыскать следы убийцы.

Около калитки, как и следовало ожидать топтался почти весь обслуживающий персонал имения. Еще на подлете я заорал, что есть мочи:

– А ну, все назад!

Толпа испугано шарахнулась от ограды, а я, толком не переведя дух, зацепил за рукав дворника, по имени Спиридон.

– Значит так, – приученный к дисциплине дворник преданно ел меня глазами, – сейчас берешь пяток мужиков, расставляешь их по кругу шагах в пятидесяти от покойника. И чтобы до появления полиции мышь не проскочила, понял? – Спиридон послушно кивал. – А остальных гони отсюда на хрен. Им что, заняться нечем? Тоже мне, цирк нашли.

Позаботившись о сохранности обстановки, я, на носочках, внимательно глядя под ноги и по сторонам, вышел на пустырь.

Убитый лежал на спине, поперек узенькой тропинки, убегавшей в густые ольховые заросли. Его остекленевшие глаза слепо таращились в небо, а скрюченные предсмертной судорогой пальцы вмерзли в схваченную утренним заморозком сырую почву.

Несчастный соблазнитель наверняка решил, что заманил в сети завидную невесту, и в мечтах уже проматывал будущее состояние. Однако действительность оказалась страшнее самого кошмарного сна. Ему, как и брату объекта вожделения, просто-напросто выпустили кишки, которые сизым осклизлым комом расползлись рядом со знакомо вспоротым от паха до шеи телом.

Досконально осматривать труп никакого смысла не было. В этом случае, чтобы определить причину смерти не нужно даже иметь медицинское образование. Тем более что вокруг мертвого расползлась большая лужа вязкой, чернеющей на воздухе крови, и пачкаться в ней я побрезговал. А вот местность окрест прополз буквальным образом на коленях… И ничего не нашел… Точнее, ничего существенного, если не считать очень странных следов по краю громадной лужи, затопившей, как мне показалось, половину пустыря.

Обрез воды начинался довольно далеко от места убийства и забрел я туда больше от отчаяния. В замерзшей под утро грязи, как в гипсе застыли отпечатки кошачьих лап. И все было бы ничего, но, судя по диаметру следов, пробежавшая здесь кошка должна была быть ростом даже не со льва, а как минимум со слона.

Присев на корточки возле находки я, пока не затекли ноги, изучал странную аномалию. Жизненный опыт подсказывал, что таких животных в природе не существует. Хотя, с другой стороны, от мира, куда можно запросто, как в открытый канализационный люк провалиться из будущего, можно ожидать всего.

…Смурной, мятый со сна Селиверстов, явился в окружении всего состава полицейской части, когда я, давно закончив поиски, задумчиво курил, аккуратно стряхивая пепел в ладонь.

Красноречивый взгляд и прочувствованное рукопожатие околоточного показали, что он по достоинству оценил заботу о сохранности обстановки в неприкосновенности. Кивнув на мои перепачканные землей колени, Селиверстов первым делом спросил:

– Разыскал что-нибудь?

Я почесал переносицу, прикидывая, стоит ли заострять внимание полицейского на диковинных следах, как в поле зрения попало странное устройство. В громадине на высокой треноге, отдаленно напоминающей небольшое безоткатное орудие, только обладая развитым воображением, можно было признать допотопный фотографический аппарат. Теперь вопрос решился сам собой.

Ничего не объясняя, я прихватил Селиверстова за край рукава и потянул по к луже. Найденные мною отпечатки, как следовало ожидать, и на него произвели впечатление. Околоточный без возражений дал указание их сфотографировать.

После того, как развеялся дым от сгоревшего магния вспышки, я утомленно потянулся и легко хлопнул полицейского по плечу.

– Все, господин начальник, как говориться – мавр сделал свое дело, мавр может удалиться. Вы, конечно, порыскайте здесь еще. Чем черт не шутит, в нашем деле лишний догляд не помешает, но я, откровенно, сомневаюсь, в надобности. Но, дело, собственно, твое. Ну и оговоренную вчера встречу, само собой, придется перенести на послеполуденное время. Ты не против, если я часиков после трех тогда подъеду?

Селиверстов рассеянно кивнул в знак согласия, с кислым выражением разглядывая изуродованное тело. Понимая состояние околоточного, на пустом месте получившего очередную капитальную проблему, я не стал больше его отвлекать и направился в сторону дома…

В дверях я буквально лоб в лоб столкнулся с Прохоровым. Он, не отвечая на приветствие, мертвой хваткой вцепился в мою руку и поволок в кабинет.

Выглядел вельможа совсем плохо. Темные круги вокруг ввалившихся глаз подчеркивали нездоровую бледность лица. Трясущимися губами, едва справляясь с волнением, он с надрывом изрек:

– Степан Дмитриевич, а я ведь едва не потерял второго ребенка, – и совершенно неожиданно всхлипнул.

Несколько потерявшись от подобного поворота, я спустя пару секунд все же сообразил, что нужно сделать, благо графины с водой имелись почти во всех комнатах. Прохоров послушно сделал несколько судорожных глотков из быстренько поданного мною стакана, вновь обретая способность соображать.

Он постоял некоторое время молча, отвернувшись к окну, и вдруг глухо пробормотал, похоже, обращаясь сам к себе:

– А если бы записка не попала в мои руки?.. Тогда как?..

В звенящей тишине растворялись минуты. Я, не спрашивая разрешения, закурил, не без интереса дожидаясь продолжения. Наконец, напрочь выбитый из колеи отец, сумел взять себя в руки и, вернувшись за стол, начал связно излагать свои мысли:

– С этой минуты, Степан Дмитриевич, – он пристукнул кулаком по гулко отозвавшейся дубовой столешнице, – первостепенное значение имеет только одно – безопасность Маши. Все остальное отодвигается на второй план. И я вас умоляю, примите этот груз на свои плечи. Я верю, вы справитесь.

Нельзя сказать, что оказанное доверие вызвало буйный восторг, скорее напротив, повисло на вороте лишней проблемой. Хотя, нечто подобное я ожидал с самого начала встречи, и поэтому не особо поразился. А раз у меня уже было время определиться, что себе дороже рисковать отказом благодетелю, то, тяжко вздохнув, я с ходу приступил к изложению своих соображений:

– Александр Юрьевич, надеюсь, вы осознаете, что Мария Александровна будет в безопасности только тогда, когда будет пойман убийца. Таким образом, откладывать его поиски на потом, значит совершать непростительную ошибку. Это раз, – я раздавил окурок в пепельнице. – Во-вторых, хотите ли вы этого или нет, но придется привлекать местную полицию. До погребения Николая осталось несколько часов, и за это время при всем желании я не смогу подготовить телохранителей даже из самых сообразительных и преданных слуг. Среди подчиненных Селиверстова можно выбрать двух-трех человек, которые, по крайней мере, сегодня, справятся с охраной вашей дочери.

При упоминании фамилии околоточного, Прохоров недовольно скривился, но промолчал, а я, пользуясь моментом, продолжил:

– Далее, я предлагаю вам немедленно обратиться к генералу Бибаеву с просьбой о выделении специально обученных людей для круглосуточной охраны Маши. Полагаю, он не откажет. А я, воля ваша, буду ими управлять, одновременно занимаясь непосредственно тем, для чего вы меня, собственно, и нанимали. И как только душегуб будет пойман, необходимость в телохранителях отпадет сама собой, – я, уже ощущая неприятную горечь во рту от неуемного курения натощак, отпил воды из стакана, и все же зажигая очередную папиросу, закончил. – Вот такой, вкратце, мой план. Теперь слово за вами.

Прохоров поднялся из-за стола, по-стариковски ссутулившись, сцепив руки за спиной, сделал круг по обширному кабинету. Поправил портьеру на окне. После чего повернулся ко мне и устало сказал:

– Хорошо, вам виднее. Поступайте, как считаете нужным.

Меня же в который раз остро кольнуло непонимание, почему столь высокопоставленный сановник проникся доверием к первому встречному? Но, как бы там ни было, доверие, а вслед за ним и содержание, необходимо оправдывать. Я покосился на полированную колонну напольных часов:

– Тогда есть смысл к половине десятого послать за Селиверстовым, он как раз сейчас в саду имения на месте убийства. А также к назначенному часу пригласить Марию Александровну, чтобы вместе уточнить детали мероприятий сегодняшнего дня…

Импровизированное совещание, состоявшееся через час после встречи с Прохоровым, шло как по маслу до появления самой виновницы суматохи. Уже и выдернутый с места происшествия, перемазанный в глине околоточный, перестал робеть, начав высказывать здравые мысли, когда случилось непредвиденное.

Робко постучавшаяся и вошедшая потупив глаза, девушка, после того, как узнала, что ей предстоит провести неопределенное время под бдительным присмотром охраны, из воплощения самой скромности и послушания в одну секунду превратилась в разъяренную фурию.

Раздув ноздри побелевшего от негодования носа, гневно сверкая глазами, она, не стесняясь посторонних, шипела на отца:

– Это что же вы такое удумали, папенька, а? Окончательно меня под замок запереть? Мало я в этой деревне безвылазно сохну, света белого не вижу, так теперь еще сносить общество неотесанных, похотливых, смердящих мужланов! Я уж лучше в монашки постригусь, чем терпеть такой срам! – Мария вдруг резко повернулась, взметнув юбки, и обожгла меня ненавидящим взглядом. – Наверняка вас надоумил этот проходимец, – тонкий палец с длинным, остро заточенным ногтем ткнул в мою сторону. – Откуда он вообще взялся в нашем доме? С какой помойки? Может он сам и есть тот убийца, которого вы все так усердно ищете, а?

Прохоров, по ходу импульсивного монолога дочери наливался темной кровью, и взорвался, когда она дошла до абсурдных обвинений в мой адрес.

– Немедленно извинись перед Степаном Дмитриевичем!!! – загрохотал он.

Но девушка высокомерно задрав нос, презрительно бросила:

– Вот еще…

– Во-о-о-он!!! – заревел разъяренный отец, и затопал ногами вслед хлопнувшей двери. – Я тебе покажу в монашки!.. Шагу за порог без моего ведома не сделаешь!..

Прощаясь на крыльце с ошарашенным Селиверстовым, я невесело усмехнулся:

– Видишь, Петр Аполлонович, мне тоже хлеб непросто достается.

Околоточный только и смог выдавить в ответ:

– Да уж…

– Однако, – ощущая неприятную тяжесть в груди, я глубоко втянул в себя холодный воздух, – как-то мне не по себе. Присылай-ка, не тяни, своих орлов для выдачи указаний, а я после кладбища сразу к тебе. Ой, сдается, все главные напасти еще впереди.

Глава 6. Бомба для околоточного.

Несмотря на тревожные ожидания, похороны прошли тихо и буднично. Народу было совсем немного, только самые близкие родственники да несколько монахов. Пока в небольшой часовне отпевали покойного, зарядил бесконечный обложной дождь.

Присутствующие, прикрывая воротниками лица от сыпавшей неба холодной влаги, пачкая руки, бросили на гроб по комку липкой грязи и поспешили разойтись. Монахи, кроме оставшихся закапывать могилу, вернулись в монастырь, а родня направилась в имение на поминки.

Мария, после утренней истерики вела себя подчеркнуто смирно. Завесив лицо непроницаемо густой вуалью, она демонстративно не замечала следовавших за ней по пятам полицейских. Только в церковь с оружием охранники заходить не решились, и всю службу топтались у входа. Пришлось немного понервничать, временно принимая на себя их обязанности, но все обошлось.

Проводив карету с девушкой до дома и еще раз, на всякий случай проинструктировав телохранителей я отправился к Селиверстову и застал околоточного в полном недоумении.

Он сидел за рабочим столом, тупо уставившись на продолговатый лист бумаги с наклеенными на нем мутно-желтыми, испещренными значками, полосками. Присмотревшись внимательнее, я догадался, что перед полицейским лежит телеграмма, а загадочные значки, перевернутые вверх ногами обычные буквы.

Селиверстов поднял на меня глаза и озадаченно почесал затылок.

– Тут, Степан Дмитриевич, понимаешь, такое дело, – заюлил он взглядом, – Только что депешу доставили. Начальство требует немедленно отправить в департамент с курьером все имеющееся у меня материалы, касаемые последних убийств.

Я стряхнул в дверях воду с полей шляпы, повесил ее и трость, которой обзавелся в дань моде, на рога вешалки, расстегнул пальто, подсел к столу и ехидно поинтересовался:

– И кто же это так лихо распорядился?

Околоточный скривился, словно раскусил лимон:

– Да есть тут один заместитель директора. Подосинский ему фамилия… Скотина редкостная, – подытожил Селиверстов.

– И часто он подобное практикует? – в сомнении приподнял я бровь.

– Да не припомню такого ни разу за всю службу. Я и Подосинского-то самого раз в жизни видел. Надутый такой пузырь, поперек себя шире. Важный, страсть. Со стороны посмотришь, вроде только он человек, а остальные так, тля, – околоточный раздраженно сплюнул в урну, и достал из портсигара папиросу. – Теперь до ночи дела готовить, потом курьера снаряжать. А попробуй не выполни? Этот толстяк вмиг шкуру спустит.

– Ну, тогда сам Бог велел, – я достал из-за пазухи и выставил на стол штоф, прихваченный по дороге в трактире Буханевича.

Селиверстов обреченно вздохнул и лично пошел мыть стаканы, а я, подстелив старую газетку, кое-как тупым ножом накромсал хлеб и колбасу, взятые вместе с водкой на закуску.

Через час, отправив в мусорку завернутые в газету объедки и пустую бутылку, раскрасневшийся околоточный выбрался из-за стола и нетвердой походкой направился к громадному, в человеческий рост, сейфу. Поковырявшись с замком, он с усилием отворил тяжелую дверцу и выгреб изнутри увесистую стопку канцелярских папок с документами. Едва не рассыпав их на обратном пути, с раздражением хлопнул на столешницу.

– Вот они, дела эти самые пресловутые, бес их раздери! – Селиверстов вытер испарину со лба. – Может, отправлю и забуду про убийства, как о кошмарном сне, а? В департаменте-то вон, сколько мудрых голов, пусть сами и разбираются.

Я, стряхивая пепел с папиросы, скептически прищурился на него.

– Думаешь, тебя и правда в покое оставят? Ты сам-то в это веришь, Петя?

Полицейский нервно дернул щекой.

– Конечно, не верю. Мыслю, их обратно новый околоточный надзиратель привезет. А меня пинком под зад со службы наладят, – он, перебирая руками по столу, добрался до стула, рухнул на сиденье, и с вызовом спросил. – Знаться-то будешь тогда со мной? Или руки не подашь?

– Успокойся ты, Петр Аполлонович, – ушел я от прямого ответа, – Еще, может, все образуется. Что ты, в самом деле, раньше времени себя хоронишь? – затушив в пепельнице окурок, я задал все это время мучавший меня вопрос. – Вот лучше скажи мне, в вашем департаменте не принято, случаем, делать копии документов?

Изрядно захмелевший Селиверстов вспушил усы и самодовольно ухмыльнулся.

– В департаменте-то не принято. А у меня в части в обязательном порядке делаются, – он указал пальцем на сейф. – Там еще такая же пачка лежит. Листочек к листочку.

– Слушай, Петя, – я перегнулся через стол к околоточному. – Дал бы ты мне эти копии денька на два-три полистать. А я в долгу не останусь, ты же знаешь.

Селиверстов в жестоком сомнении заерзал на стуле, но так и не решился отказаться от данного ранее слова допустить к своим секретам.

– Ладно, черт с тобой. Раз обещал, забирай. Только никому, а то сам понимаешь, – он красноречиво чиркнул большим пальцем по горлу.

– Конечно, дорогой, конечно, – пропел я от избытка чувств. – Гарантирую абсолютную секретность. Ты главное сам, сам-то не проболтайся.

– За кого ты меня принимаешь, – бурно возмутился околоточный.

– Все, все, все, виноват. Не подумавши ляпнул, – я примирительно поднял ладони. – Так я прямо сейчас беру и поеду, а? А то у тебя вон еще сколько дел. Дай Бог к полуночи управишься.

Селиверстов помотал головой и пьяно засмеялся:

– Ну и хитрец ты, Степан Дмитриевич. Бери и езжай быстрей, пока не передумал. С тебя причитается.

– Само собой, – я, боясь упустить благоприятный момент, шустро добирал последние бумаги из сейфа.

…До имения экипаж докатился в загустевших до полной темноты сумерках. Поминки, слава Богу, уже закончились. Гости разъехались, измученные хозяева отправились отдыхать, а власть в доме перешла к прислуге.

Быстро свыкшись с господским положением, я не стал утруждаться, самостоятельно таская документы, и пока два лакея носили папки в мою комнату, направился на розыски экономки.

У дородной распорядительницы хозяйства я в первую очередь потребовал ужин, так как бутерброды, съеденные в качестве закуски в полицейской части, только раздразнили аппетит. А затем мне понадобился переносной сейф, или, как минимум, запирающийся на ключ железный ящик.

С годами всосавшееся в кровь уважительное отношение к документам, утеря любого из которых грозила длительной разлукой со свободой, до сих пор не позволяло разбрасывать их абы как. Да и перед околоточным имелись определенные обязательства по сохранности.

На самом деле, на сейф я не очень-то рассчитывал. Но, неожиданно для меня по возвращению в комнату, на пару с уставленным съестным подносом обнаружился ярко-рыжий металлический кубик с ручкой в виде колеса на дверце.

За изучением бумаг время промелькнуло незаметно. Очнулся я в четвертом часу утра, когда глаза наотрез отказались различать буквы. Однако, прежде чем, завалиться спать, необходимо было надежно спрятать документы.

Уложив их в хранилище, сам сейф я укрыл в заранее оборудованный хитрый тайник, на выдумывание которого, так, на всякий случай, был потрачен не один час. Только после этого мое тело, испытывая невероятное блаженство, приняло горизонтальное положение.

Казалось, горевшие от длительного чтения при свечах глаза, закрылись всего минуту назад, а за плечо уже бесцеремонно трясла чужая рука. Надтреснутый стариковский голос взламывал каменный сон:

– Барин, очнитесь, барин. Письмо срочное из полиции. Велено немедля передать, – и далее по кругу, – Барин, очнитесь, барин…

С натугой разлепив чугунные веки, я кое-как сфокусировал зрение и разглядел склонившееся надо мной сморщенное, обрамленное седыми бакенбардами и непрерывно шевелящее губами лицо.

– Все. Все. Тормози, – оттолкнул я лакея и помотал головой, прогоняя остатки сна, – Время сколько?

– Восемь с четвертью, – тут же откликнулся слуга.

– Ну, давай, докладывай, что там стряслось? – я, разрывая рот зевотой, сел свесив ноги с кровати.

– Я ж говорю, барин, – снова монотонно задребезжал он, – Письмо курьер из полиции доставил…

– Письмо давай, – неучтиво перебил я старика, протянув руку, – И все, иди… Нет погоди, сначала свечи зажги, потом свободен.

Дождавшись, когда жиденький свет разбавит утренний сумрак, я вскрыл мятый конверт и обнаружил в нем коротенькую записку: «Срочно прiезжай. У насъ беда. Пъ. Селиверстовъ».

– Интересно, у кого это у нас? – спросил я у листка и поднял глаза.

Старый лакей, по-прежнему, торчал в дверях, напряженно рыская взглядом по углам. Эта картина мне крайне не понравилась:

– Я не понял, ты чего здесь забыл? Русским языком сказано – свободен! Или десять раз повторять?

Слуга дернулся, как от удара, и в какой-то момент мне показалось, злобно сверкнул глазами. Я даже привстал, изумленный подобной дерзостью, но он сразу же склонил голову, испугано забормотав:

– Да вы не подумайте дурного, ваше благородие… Может помочь чем?... Одеться там…

Опустившись обратно на кровать, я раздраженно отмахнулся:

– Ты совсем оглох к старости? Сказал, свободен, значит уходи! Нечего здесь перетаптываться. Нужен будешь, сам позову. Иди уже, старый, не зли меня.

Лакей заторможено, словно обкурившись травки, выплыл в коридор, медленно притворяя за собой дверь, а я подумал: «Вот правду говорят, что старый, что малый. Белые тапки впору заказывать, а как ребенок все подглядывает, чтобы потом сплетни на кухне разводить… Надо бы мажордому сказать, чтобы больше его ко мне не подпускал».

Неимоверным усилием воли подавив желание снова упасть в кровать и забыться, я встал, открыл форточку и закурил. От недосыпа побаливала голова, и противные вибрации сотрясали организм. Категорически не хотелось даже думать, не то, что шевелиться.

Но внутри уже саднило нехорошее предчувствие. Селиверстов не стал бы по мелочам присылать подобные записки. Видать, действительно произошло что-то из ряда вон выходящее. Ничего не поделаешь, придется все бросать и ехать.

…Околоточный, сгорбившись, сидел за столом, остановившимся взглядом упершись в столешницу. Судя по серому лицу и темным кругам вокруг глаз, он провел бессонную ночь. Стоило мне переступить порог, как полицейский встрепенулся и ожесточенно бросил вместо приветствия:

– Слышал новость?

– Нет, – коротко ответил я, по пути к гостевому стулу.

– Странно, а мне казалось вся округа об этом только и трубит. А ты вот ведать не ведаешь. Видать спишь крепко? – съязвил Селиверстов.

– Крепко спит тот, у кого совесть чиста, – я назидательно поднял вверх указательный палец, и с легким раздражением продолжил. – Петя, ты меня ни свет, ни заря поднял, чтобы узнать, как я сплю?

– Нормальные люди на ногах давно, а у него ни свет, ни заря, – примирительно забубнил откинувшийся на спинку стула околоточный, и тут же подался вперед. – Курьера, Степан Дмитриевич, убили.

– Какого курьера? – не сразу дошло до меня.

– Такого курьера! – передразнил, находившийся на грани истерики, Селиверстов – Самохина Филиппа, которого с бумагами в департамент отправил.

– Так-с, приехали, – я встал, подошел к окну, закурил, стараясь подавить мерзкое ощущение беды. – Информация точная? Ошибки быть не может?

– Точнее не бывает, – соседняя часть облаву на тракте затеяла, на него и наткнулись случайно. В канаве нашли с ножом меж лопаток. Мастерски зарезали, с одного удара. Ну, само собой, ни коня, ни сапог. А главное, сумки с уголовными делами тоже не нашли.

– А с чего ты решил, что убили именно твоего человека? – этот вопрос я задал так, на всякий случай. Вдруг случиться чудо?

– С того и решил, – прикурил Селиверстов заметно трясущимися руками. – Свояк Филиппа опознал. Он у соседей служит, и как раз в составе облавы участвовал.

– Хорошо, – я смирился с тем, что чуда не произошло. – А почему тогда ты здесь? Сдается, тебе положено на месте преступления землю носом рыть. Или я не прав?

Околоточный совсем скис. Безнадежно махнул зажатой между пальцами папиросой, неряшливо роняя пепел на стол.

– Запретили мне выезжать. Каким-то образом об убийстве сначала стало известно в департаменте, а только потом мне. Теперь вот ревизора жду… Как ты думаешь, окончательно выгонят, или все же есть надежда хотя бы городовым остаться?

Знакомая песня Селиверстова сочувствия у меня не вызвала.

– Слушай, Петр Аполлонович, – я скептически окинул взглядом околоточного, – раз уже тебя от дел отстранили, шел бы ты домой. Поспи, потом приведи себя в порядок, побрейся опять же. Если ревизор тебя в таком виде увидит, однозначно выгонит. А так, смотришь, в очередной раз пронесет. Да и я при случае похлопочу. Прохорову словечко за тебя замолвлю.

– Правда замолвишь? – в глазах полицейского плеснулась надежда.

– При случае, – подчеркнул я, не желая слишком его обнадеживать, – обязательно… Да, вот еще, – вспомнился вопрос, который давно вертелся на языке. – А почему ты именно Самохина послал?

Селиверстов, решивший последовать моему совету, перед уходом что-то сгребал со стола в ящик и, не поднимая головы, ответил:

– Я-то поначалу хотел Никодима отправить, Колесникова. Но он, как на грех, куда-то запропастился, а искать недосуг было. Вот Филипп под руку и подвернулся.

– Понятно, – наморщил я лоб в раздумье. Что-то в этой ситуации мне не понравилось, но вычленить какую-то конкретику с ходу не удалось. Пришлось оставить размышления на потом.

– Тебя подбросить? – обратился я к околоточному уже на выходе.

– Не стоит, лучше воздухом подышу. Мне тут недалече, – оказался тот.

– Как знаешь, – я пожал ему руку и отправился к бессменному хозяйственному экипажу. Теперь мой путь лежал на встречу Андрею Васильевичу Стахову. Пришло время проверить оперативные возможности моего осведомителя.

…Кучера я остановил метров за двести до места встречи. Так, на всякий случай. Что-то слишком много в последнее время непонятного творится.

Добираясь до заброшенной сторожки, где мы впервые встретились со Стаховым, я перепачкал обувь и брюки в жидкой грязи, что отнюдь не улучшило настроение. Андрюха, как оказалось, пришел раньше назначенного. Он беззаботно курил короткую трубку, сидя на корточках под стеной, и заполошно дернулся, когда я его окликнул.

– Тьфу ты, барин, перепугал! Так ведь до кондрашки доведешь, – недовольно забурчал Стахов.

– Ты сам кого хочешь до кондрашки доведешь, – оборвал я его. – Чего расселся?.. Рассказывай.

Андрюха обижено засопел, отвернулся, выколачивая трубку, но после моего чувствительного пинка, подскочил, громко ойкнув.

– Все, барин, все! Не дерись! Я понял, понял! – заверещал он.

– Да не ори ты так, баран, – пришлось мне еще раз ткнуть его кулаком в бок. – Всю округу переполошишь.

Стахов поперхнулся, закашлялся и отскочил к кустам. Выдерживая безопасную дистанцию, он испугано моргал, готовый в любую секунду нырнуть в густые заросли.

– Угомонись, – утомленно махнул я рукой, оглядываясь в поисках, на что бы присесть. – Да не трону я тебя больше… Давай, давай, не тяни. Что у нас нового в криминальном мире?

– Точно больше драться не будешь? – все еще недоверчиво жался в стороне Андрюха.

Наконец нашлась подходящая коряга, на которую я, тяжело вздохнув, опустился.

– Ты глухой?.. Хватит уже придуриваться… Или, – в моем голосе появилось неприкрытое ехидство, – тебе нечего мне сообщить?.. Тогда свободен. Нет информации, нет денег, – и я протяжно зевнул, сделав вид, что поднимаюсь.

Стахов засуетился, сразу забыв все свои страхи.

– Барин, барин, не спеши. Я все про всех в округе знаю. Вот, давеча ночью Фильку Самохина из полицейской части зарезали. Болтают, вроде бумаги важные вез.

– Тоже мне удивил, – недовольно скривился я. – У этой новости борода длиннее, чем у тебя. Вот если бы ты сказал, кто зарезал и куда бумаги делись, это бы дорогого стоило.

Андрюха забегал глазами и пробормотал:

– Трудно это.

Я иронически хмыкнул:

– А кто тебе сказал, что будет легко? Неужто ты решил, что будешь кормить меня деревенскими сплетнями и на безбедную жизнь зарабатывать. Нет, братец, дураков в зеркале поищи.

– Вспомнил! – неожиданно хлопнул себя по лбу Стахов, радостно засветившись. – Вспомнил барин! Я же девку нашел!

– Какую девку? – мои брови приподнялись от неподдельного удивления.

– Как какую? – в свою очередь возмутился рыжий. – С которой Колька Прохоров перед гибелью своей сожительствовал.

– Ну-ка, ну-ка, с этого момента поподробнее, – по ощутимому толчку сердца в груди, я понял, что мой осведомитель действительно наткнулся на что-то важное.

Стахов тоже почуял мой интерес, важно надулся и размерено начал повествовать:

– Колька, – он вдруг сбился, бросил на меня испуганный взгляд и поправился, – их превосходительство Николай Александрович, не дураки были по барышням свободного поведения приударить. У нас-то не то, что в столицах, такое заведение в округе одно всего. И девицы все наперечет. А тут, понимаешь, с год тому назад, появилась там хохлушка одна, ну с виду, прямо из благородных. Так вот Ко… Тьфу ты, прости Господи, Николай Александрович, на них и запали. Да мало того запали, из борделя выкупили, цельный дом для нее сняли, и жить с ней, прям как с законной супругой, стали.

– Эко ты, братец, хватил, – усомнился я, – Отпрыск такой фамилии выкупает шлюшку из бардака и при все честном народе открыто с ней сожительствует? Как-то не верится. Его папаша пополам бы порвал.

– Истинный крест, барин, – Андрюха истово перекрестился, – Как говорю, так и было. Так мало того, их превосходительство Николай Александрович, когда с Христинкой-то схлестнулись, сумасбродить перестали, по кабакам бражничать, да со всякой шелупонью вязаться. Может поэтому, папаша их глаза и закрывал. Понял, что от добра добра не ищут.

– Он то может и понял, – мои пальцы напряженно скрипели плохо выбритой от неумения пользоваться опасной бритвой щетиной на подбородке. – Только теперь я ничего не понимаю. По моим данным, покойник перед смертью куролесил так, что дым коромыслом по всей округе стоял.

Стахов возмущенно всплеснул ладонями.

– И кто ж тебе барин, такого наплел?

– Да так, – неопределенно пожал я плечами. – Люди болтают.

– Я не знаю, что где болтают, – рубанул рукой воздух Андрюха, – но с прошлой Пасхи Николай Александрович вели себя тише воды, ниже травы. Ты вот у дружка свого спроси, околоточного. Он власть, врать не будет. Все как есть подтвердит.

– Спрошу, обязательно спрошу, – машинально протянул я, напряженно переваривая неожиданные сведения и вдруг меня осенило. – Слушай, а ты что-нибудь про отношения между братом и сестрой Прохоровыми, знаешь?

Стахов опустился рядом со мной на корточки, достал из кармана трубку и начал размерено ее набивать. Я терпеливо ждал окончания процесса. Тем временем Андрюха выбив сноп ослепительных искр, запалил трут огнива, прикурил, окутавшись сизым ядовитым облаком. Несколько раз затянувшись, он хитро прищурился на меня.

– Только между нами, барин, ты уж не продавай никому… Когда я в прошлом годе освободился, то бедствовал совсем. Никак фарт не шел, а тут с бабенкой столкнулся дворовой, из имения Прохоровского. Пожалела она меня, подкормила, ну я, разумеется, отработал сполна, – Андрюха игриво подмигнул. – И тут-то мне в голову и пришло у хозяев ее пошустрить. Ну и стал, вроде как между делом выспрашивать, что к чему. А бабы, они что? Винца ей плеснешь, так она до утра готова языком чесать. Такого наболтала…

– Чего такого-то? – не выдержал я столь пространного вступления. – Ближе, ближе к делу.

– Дык я и говорю, – как ни в чем ни бывало, продолжил Стахов, – от дворни-то никаких секретов нет. Плохо Николай Александрович с сестрицей ихней жили. Прям как кошка с собакой. Та все на братца папаше жаловалась. Никого не стеснялась, криком кричала, что, мол, загнать его надоть, куда подале, где Макар телят не пас. Фамилию, мол, позорит. Женихов распугивает. А когда их превосходительство с Христинкой сошелся, да вроде как остепенился, сестрица и вовсе с цепи сорвалась. Кажный Божий день как резаная голосила, что родный брат открыто со шлюхой проживает, а в нее, мол, пальцем тычут и обсмеивают.

– И чем дело кончилось? – я достал папиросу из портсигара и закурил.

– А я почем знаю? – принялся выколачивать трубку Андрюха. – Пропала моя бабенка. Вот вдруг взяла и пропала. Я уж грешным делом струхнул, что про мой интерес по простоте душевной кому трепанула. На дно тогда залег. А ее больше нет, не видел.

Поднявшись с коряги, я потянулся и кисло посмотрел на осведомителя.

– Да уж, Андрей Васильевич, не порадовал ты меня. Совсем не порадовал. Ничего полезного от тебя я сегодня не услышал. Все больше пустой треп, да бабьи сплетни какие-то… Ни хрена ты не заработал.

– Как же так, барин! Как же! – дурниной взвыл Стахов. – Я ж костьми ложусь. Днем и ночью без роздыху землю носом рою. А ты не заработал, – теперь в Андрюхином голосе дрогнула слеза.

Я не выдержал и расхохотался.

– Ну, ты брат ей-богу, артист. Талантище. Хоть сейчас на сцену… Только за это выступление и получишь целковый. Но смотри, – мой указательный палец с силой ткнул в его грудь, – Последний раз я такой добрый. Еще раз пустым придешь, будешь лапу сосать… И давай-ка днями отведи меня к этой… как ее… Христине. Хочу ей пару вопросов задать… Да про Самохина не забывай. Очень мне любопытно, кто его на перо посадил и куда бумаги запропастились?..

* * *

Остаток дня прошел в бестолковой суете, вымотавшей не хуже напряженной работы. Завалившись спать сразу после ужина, я проснулся среди ночи от тревожного гула набата. Заполошно подхватившись с кровати, метнулся к окну. Где-то в слободе полыхал пожар и кровавые блики беспорядочно метались по комнате.

Бросив взгляд на часы, я обнаружил, что стрелки показывали начало пятого и утро уже вступило в свои права. Сладко зевнув, вдруг с удивлением понял, что сон куда-то испарился. С сомнением покосившись на раскинутую кровать, я накинул халат и вытряхнул из пачки папиросу.

Как водится, курение натощак отозвалось болезненным спазмом в желудке и противной сухостью во рту. Чтобы заглушить тянущую боль, ничего не оставалось, как применить обычное средство – спустится в столовую и чего-нибудь перехватить на скорую руку.

С горящей свечой в руке я шагал по лестнице, тревожа сторожкую тишину спящего дома шарканьем мягких войлочных туфель по скользкому мрамору ступеней и свистящим шелестом ткани атласного халата.

В столовой, тускло освященной едва чадящей в дальнем углу керосиновой лампой, сгорбился в кресле старый лакей, заполошно подхватившийся, стоило мне скрипнуть дверью.

Я неподдельно удивился:

– Тебе-то что не спится, а?

Старик, подслеповато щурясь на меня, проскрипел:

– Мне, барин, на том свете черти перину взбивают. Сколько тех ночей-то осталось? Жаль их на сон тратить.

– Ну, как знаешь, – я не пылал желанием чуть свет выслушивать философские обоснования стариковской бессонницы. – Раз уж ты здесь, организуй винца и закусь какую-нибудь. А то ко мне тоже что-то сон не идет. Справишься?

– Сей момент, – поклонился лакей и тяжело опираясь на деревянную клюку, захромал на кухню.

Уже с удовольствием прихлебывая красное вино, я полюбопытствовал:

– Старый, а ты случаем не знаешь, что горит?

– Почему не знаю? – усмехнулся лакей. – Конечно, знаю. Полиция горит.

– Как полиция? – от такого сюрприза я даже поперхнулся, зайдясь в кашле.

– Да уже почитай второй час полыхает, – старик с неожиданной силой стукнул мне по спине, выбивая попавшую не в то горло влагу.

Отдышавшись, я брякнул недопитый фужер на стол и скомандовал:

– Срочно буди кучера. На пожар меня повезет.

Как ни в чем ни бывало он ответил:

– Так кучер, барин, давно готов. У парадного дожидается.

Эта новость потрясла меня даже больше, чем известие о пожаре в полицейской части. Осев обратно на стул, с которого, было, привстал, я, глупо хлопая глазами, спросил:

– И кто же это распорядился?

– Я распорядился, – гордо ответил лакей.

– Так что же это получается? – подозрительно прищурился я на него. – Выходит, ты заранее знал не только про пожар, а даже то, что я туда ехать соберусь?

– Да Бог с тобой, барин, – без тени смущения отмахнулся старик. – Я ж, чай, больше чем полвека в услужении. Неужто не смекну. Такой трезвон по сию пору стоит, удивительно, что весь дом еще не на ногах. Уж кто-то, да должен был проснуться и дознаться, что полиция горит, а там и ехать туда надумать. Вот я на всякий случай Прошку и растолкал. И ведь как в воду глядел, – сиял он от гордости за свою сообразительность.

Такое объяснение меня вполне удовлетворило и я, не теряя времени, бросился одеваться.

* * *

…Когда мой излюбленный хозяйственный экипаж добрался до полицейской части, у здания уже обрушилась крыша. Вокруг него метались какие-то полуодетые люди с ведрами, суетилась пожарная команда в брезентовой форме и блестящих касках. Пожарные больше поливали соседние дома, стараясь не допустить распространения огня, чем спасали недвижимость Министерства внутренних дел.

Потолкавшись в толпе, я выловил с головы до ног перепачканного сажей Селиверстова. К нему испуганной собачонкой жался мокрый Никодим, с криво перебинтованной грязным бинтом головой.

Узнав меня, околоточный размазал жирную копоть по потному лицу и вместо приветствия, обреченно заскулил:

– Ну, скажи на милость, чем я так Бога прогневил, а?.. За что мне все эти напасти?.. Теперь все… Волчий билет в зубы и на улицу, – он опустился на корточки, обхватил голову руками и тонко, по-бабьи, завыл.

Никодим, одной рукой беспрестанно поправляя сползающую на глаза повязку, второй неловко пытался поднять начальника, бормоча как заведенный:

– Будет вам, Петр Аполлонович, будет…

– Так! – я оттолкнул Никодима в сторону, ухватил Селиверстова за воротник, вздернул вверх и грубо, изо всей силы встряхнул. – Прекратить истерику! Распустил, понимаешь, сопли!

Полицейский вяло дергался, пытаясь освободиться, а Никодим, с трудом удержавший на ногах, сжал кулаки в готовности броситься на помощь начальнику. Я, отпустив околоточного, предостерегающе наставил на Колесникова указательный палец и прошипел:

– Иди, погуляй.

Селиверстов, потихоньку приходящий в себя апатично протянул:

– Да, Никодим… Иди… Иди… Посмотри, может, что из вещей вытащили?.. А нам, тут, это, поговорить надо.

Когда Никодим, недоверчиво оглядываясь, побрел в сторону пышущего жаром пожарища, я прихватил околоточного за рукав и потащил за собой.

В экипаже, вытащив из вещевого ящика предусмотрительно прихваченную бутылку с водкой, сорвал с нее осургученную пробку и протянул Селиверстову:

– Пей.

Тот послушно сделал несколько глотков из горла, фыркнул, зашелся в кашле, вытирая рукавом выступившие слезы.

– Ну? – я забрал у него бутылку. – Полегчало?

Селиверстов, тяжело дыша открытым ртом, кивнул головой и прохрипел:

– Да вроде отпустило… Закурить дай.

Околоточный трясущимися грязными пальцами схватил папиросу и сломав две спички смог прикурить только с третьей попытки,.

Я дождался, пока он несколько раз жадно затянется, затем спросил:

– Когда загорелось?

Селиверстов устало откинулся на спинку, прикрыл глаза:

– Часа в два по полуночи. Меня колокол с каланчи разбудил. И так сердце защемило, сразу понял – беда приключилась. Пока прибежал, полыхало уже так, близко не подойти. Причем, – он внезапно подался вперед и схватил меня за грудки, – со всех сторон! Одновременно! Смекаешь?!

– Да что тут непонятного? – я с трудом оторвал пальцы околоточного от одежды, – Считаешь, поджог?

– А как ты думаешь? – горячился полицейский, брызгая слюной. – Полвека со дня постройки ни одного пожара! А тут сразу со всех сторон!

– Значит, действительно подожгли, – оставалось резюмировать мне. – И я даже знаю почему.

– Да-а-а-а? – недоверчиво протянул околоточный. – И почему же?

– Про копии уголовных дел кто-нибудь кроме тебя знал? – ответил я вопросом на вопрос.

Селиверстов непонимающе посмотрел на меня:

– Да многие знали… Хотя, – он поднял глаза к потолку. – А ведь кроме Колесникова, пожалуй, и никто. Он, как самый грамотный их писал. Остальным и дела до них никакого не было. Своих забот полон рот.

– Ну, что? Доходит? – хлопнул я его по бедру.

Полицейский согнулся, упер локти в широко разведенные колени, обхватил голову руками и надолго застыл.

Я приоткрыл дверь, выбросил окурок и продолжил:

– Все складывается один к одному. Сначала убивают курьера и пропадают оригиналы уголовных дел. Но, остаются копии. Причем злоумышленник точно знает, что хранятся они в твоем сейфе. Видимо, – я ободряюще похлопал Селиверстова по плечу, – убивать начальника полицейской части слишком накладно, поэтому гораздо проще спалить здание вместе с копиями. А не в меру исполнительного околоточного надзирателя начальство само на клочки порвет. И дело в шляпе. Правильно?

Селиверстов, не поднимая головы, только тоскливо застонал в ответ.

– Кстати, – задумчиво побарабанил я пальцами по сиденью, – ты вроде Никодима перед пожаром потерял? Когда он объявился?

– На пожаре и встретились, – наконец разогнулся околоточный. – Он первым из наших прибежал. Даже успел кой-какие бумаги вытащить.

– Ты смотри? – вроде как неподдельно изумился я. – Какой молодец. Прямо герой. Ранение вон, гляжу, получил.

– Это ты про его голову перевязанную? – Селиверстов вытряхнул из моей пачки очередную папиросу. – Так это совсем другая история.

– Расскажи. Очень мне любопытно, – я поднес ему горящую спичку.

– Да что там рассказывать? – глубоко затянулся околоточный. – Возвращался он накануне вечером домой. Решил проулком срезать. Там-то его и подстерегли. Дубьем так отходили, что он до самого утра без памяти провалялся, когда я его как раз искал с бумагами в департамент отправить. Когда очнулся, кое-как до дому дополз. Толком еще оклематься не успел, а тут пожар.

– И ты поверил этой сказке? – я не выдержал и захихикал.

– Ты к чему клонишь? – вздернулся Селиверстов.

– Все к тому же, Петя, все к тому же, – я повозился, устраиваясь удобнее. – Вот ты сам рассуди, про копии уголовных дел, кроме тебя знал один Колесников. Верно?

Околоточный кивнул.

– Дальше, – задушевным тоном продолжил я. – Когда возникает необходимость отправить курьера с этими самыми злополучными делами, Никодима так кстати избивают неизвестные. И свидетелей нападения само собой нет. А ведь он наверняка знал, что в первую очередь ты его курьером выберешь. Согласен?

– Ну да, – вынужден был согласиться нервно кусающий губы Селиверстов.

– Но не мог он предположить только одного, что ты возьмешь и отдашь копии мне. Поэтому, со спокойной душой подпалил часть. А чтобы никто ничего не заподозрил, так геройствовал на пожаре. Как тебе мой вариант развития событий? – прихлопнул я ладонью по сиденью.

Околоточный заторможено вытер испарину со лба, пробормотал под нос:

– В голове не укладывается. Никодим?.. Да нет, быть этого не может…

Я криво усмехнулся:

– В жизни, Петр Аполлонович, чего только не бывает. Пора бы привыкнуть… Давай-ка я тебя домой отвезу. Здесь все равно уже делать нечего. Сам же двинусь их высокопревосходительство Александра Юрьевича Прохорова обхаживать, чтобы он за тебя слово Бибаеву замолвил. Теперь мы точно в одной упряжке. Больно уж тебя активно со свету сживают, а мне это категорически не нравится. Значит, попробуем этим деятелям помешать.

Селиверстов промолчал, только посмотрел на меня с сомнением и надеждой…

* * *

Всю обратную дорогу до имения, куда я добрался в девятом часу утра, мне было не по себе, томило нехорошее предчувствие. Выпрыгнув на ходу из экипажа, я со всех ног рванул наверх.

Дверь в мою комнату была распахнута настежь, а внутри все перевернуто вверх дном. Я осторожно шагнул через порог, с замиранием сердца осмотрелся и облегченно перевел дух. Тайник с сейфом остался в неприкосновенности.

На внушительную нишу вентиляционного хода за камином я совершенно случайно наткнулся в первый же вечер проживания в доме. В глаза бросилась парусившая на сквозняке ткань, которой вместо обоев были обиты стены. Тогда, кроме толстого слоя пыли и десятка дохлых пауков, я больше ничего в ней не обнаружил и до поры забыл про находку.

Зато когда мне понадобилось куда-нибудь пристроить сейф, то лучше места не нашлось. А после восстановления первоначального вида покрытия стены и дополнительной маскировки журнальным столом, обнаружить тайник стало возможным только с применением металлоискателя.

Теперь я стоял посреди разгрома и тихо радовался своей предусмотрительности. А то, что искали копии уголовных дел, сомнений не оставалось, потому как открыто лежавшие деньги остались в неприкосновенности.

Собравшись вызвать прислугу для наведения порядка, в дверях я столкнулся с Прохоровым. Одетый в домашний халат хозяин дома, поджав губы, неодобрительно разглядывал бардак, царивший внутри комнаты.

– Позвольте полюбопытствовать, Степан Дмитриевич, а что здесь произошло? – сквозь зубы, недовольно процедил он.

– Доброе утро, Александр Юрьевич, – не обращая внимания на его тон, почти весело приветствовал я Прохорова. – Полагаю, кто-то, воспользовавшись моим отсутствием, навел порядок сообразно своим представления.

– То есть, вы хотите сказать, что комнату обокрали?! – не принимая моей игривости, вскипел вельможа.

– Не то, чтобы обокрали, – я всем видом демонстрировал невозмутимость, – Скорее обыскали… Кто-то в этом доме слишком много знает. И при этом он очень, я бы даже сказал, слишком, шустрый.

Лицо Прохорова покраснело и было видно, что он сдерживается из последних сил. Меча молнии из-под насупленных бровей, он прошипел:

– Подобного в этом доме не случалось никогда… Если понадобиться, засеку всю прислугу, но дознаюсь, чьих это рук дело.

Конечно, на первый взгляд, подобный способ дознания являлся самым эффективным. Но, только на первый взгляд. Никто не мог дать гарантии, что кто-нибудь из дворни под розгами не возьмет вину на себя, лишь бы прекратить страдания. А мне была нужна на сто процентов достоверная информация, добывать которую теперь придется иными способами. Поэтому я поспешил успокоить Прохорова.

Лишь получив с меня заверения, что виновный в любом случае будет найден и наказан, он, скрепя сердце, отменил экзекуцию и пригласил составить компанию за завтраком.

За едой мы перекинулись всего несколькими общими фразами. Когда же прислуга убрала тарелки и подала кофе с коньяком и сигары, Прохоров, окутавшись ароматным облаком, наконец, спросил:

– Так все же, Степан Дмитриевич, вы раскроете мне, что у вас искал злоумышленник?

– Конечно, Александр Юрьевич. От вас у меня секретов нет и быть не может, – я осторожно отпил глоток обжигающей черной жидкости. – Найти пытались копии уголовных дел, возбужденных по последним убийствам, в том числе и по убийству вашего сына. Я их очень удачно выпросил у Селиверстова прямо перед пожаром. Но в полицейской части об этом никто не знал, поэтому она и сгорела. А оригиналы, если вы не в курсе, исчезли еще раньше. Их похитили у погибшего курьера.

– В курсе я, в курсе, – мрачно перебил меня Прохоров.

Выдержав паузу и убедившись, что он больше ничего не хочет сказать, я продолжил:

– Часть-то полицейскую злодеи спалили, в полной уверенности, что копии там. А вот кто узнал про мой маленький секрет, вопрос? И этот вопрос не дает мне покоя. Выходит, преступники имеют в доме своего человека, и тот осведомлен гораздо лучше, чем хотелось бы… Далее, напрашивается еще один неутешительный вывод – убивал и убивает не маньяк-одиночка, а организованная банда, что с одной стороны усложняет, но с другой, значительно упрощает дело.

– Последний посыл не понял? – приподнял бровь собеседник, – В каком смысле упрощает-усложняет?

– Все элементарно, – я с удовольствием затянулся сигарой. – Усложняет тем, что придется вычислять соглядатая среди дворни. Но это гораздо проще, чем искать иголку в стоге сена, то есть маньяка. Когда работает организация, как бы она не маскировалась, следы все равно остаются. Людям-то свойственно ошибаться. И чем больше их в организации, в нашем случае в банде, тем больше вероятность ошибки, – Прохоров внимательно слушал, а я, тем временем, продолжал развивать мысль. – Таким образом, шпион неизбежно где-нибудь, да промахнется. Вернее, он уже дал маху, столь явно обнаружив свое присутствие. Теперь его поимка – вопрос времени… А вот с маньяком-одиночкой было бы гораздо сложнее. Просчитать его действия крайне сложно, а вернее, практически невозможно. Если же, как зачастую бывает, он, почувствовав опасность, заляжет на дно, тогда все, его в принципе не уже найти.

– Так вы считаете, что Николай погиб не случайно? – Прохоров с силой раздавил окурок сигары в пепельнице и одним махом допил коньяк из рюмки.

– Однозначно, – я отодвинул пустую кофейную чашку, – и в этой связи у меня у вам, Александр Юрьевич, две просьбы.

– Чем могу, – он благосклонно посмотрел на меня.

– Первая – попросить Бибаева, чтобы не случилось, не трогать Селиверстова хотя бы месяц.

Прохоров недовольно скривился, а я с жаром продолжил:

– Александр Юрьевич, я вас уверяю, это пойдет на пользу дела! Сейчас мне крайне необходим околоточный!

– Хорошо, – он обреченно махнул рукой, – Какая вторая?

– Вторая еще более дерзкая, – усмехнулся я, – У меня накопилось очень много вопросов, касающихся отношений внутри вашей семьи. Если я не получу откровенных ответов, то выполнение поставленной вами же задачи будет весьма затруднено.

Прохоров долго сидел, уставившись невидящим взглядом в окно. Потом очнулся, прихлопнул ладонью по столу и заявил:

– Согласен. Вы получите ответы на все свои вопросы. Но не сегодня.

Я понимающе усмехнулся, но не удержался от комментария:

– Только долго не тяните, Александр Юрьевич. Время работает против нас.

Он странно посмотрел на меня и до чрезвычайности серьезно добавил:

– Погодите, ждать осталось совсем немного. Еще раз повторяю, вы получите исчерпывающие ответы, – затем порывисто поднялся и неожиданно сухо откланялся. – А сейчас прошу простить, срочные дела государственной важности…

Глава 7. А помирать нам рановато…

Подосинский словно раненый тигр по клетке, метался по кабинету, раскидывая по сторонам попадавшиеся под руку стулья. У него никак не могло уложиться в голове, по какой причине, столь славно, точно по нотам развивавшаяся комбинация, так бездарно рассыпалась в финале?

Мало того, что уже списанный со счетов провинциальный околоточный надзиратель умудрился усидеть на своем стуле, так еще остался открытым вопрос с треклятыми копиями уголовных дел, которые этот паразит за каким-то чертом наделал. А теперь непонятно, то ли они сгорели вместе с полицейской частью, то ли где-то спрятаны, чтобы всплыть в самый неподходящий момент.

Оригиналы же Сергей Владимирович давно схоронил в надежном месте. А в их утрате громогласно обвинил обреченного, как он считал, околоточного.

Однако Бибаев не только проигнорировал все доклады заместителя, хотя и за меньшие провинности мог отправить подчиненного не только в отставку, а даже под суд, но и резко оборвал его, язвительно посоветовав не соваться не в свое дело.

Теперь Подосинский судорожно пытаясь понять, что он сделал не так? Где, на каком этапе совершил ошибку?

На самом деле Сергею Владимировичу было от чего паниковать. Он прекрасно понимал, что ввязался в такую игру, где в случае проигрыша, разменной картой станет не только его карьера, но и сама жизнь.

Плюс ко всем неприятностям не успел он глазом моргнуть, как разлетелись десять тысяч полученного аванса. Более того, и под ожидаемые сорок уже были розданы векселя. Перед Подосинским маячила вполне реальная угроза позорного банкротства.

Ощущая, как наливается пульсирующей болью затылок, Сергей Владимирович, после мучительных сомнений принял отчаянное решение разрубить гордиев узел одним ударом.

Проще всего, конечно, было бы взять и утопить Исакова в Неве. Как говорится – нет человека, нет проблем, и концы в воду. Но руки вязало категорическое требование заказчика оставить того в живых, инкриминировав ему все совершенные в южном пригороде убийства. Именно поэтому, ничего не оставалось, как поднимать команду для особых поручений, состоящую из матерых уголовников, которых Сергей Владимирович в разное время прикрыл от карающей десницы закона.

Дисциплину в своем войске Подосинский держал железной рукой. Когда-то два самых отпетых бандита попытались посягнуть на авторитет хозяина и были без лишних разбирательств им лично застрелены на глазах у остальных. С той поры смельчаков качать права больше не находилось.

Во главе шайки Подосинский поставил пожилого, но еще физически крепкого беглого ссыльного по кличке Староста. Тот действительно на протяжении многих лет был бессменным старостой крошечной, затерянной в Вологодских лесах деревушке, где, пользуясь ее оторванностью от мира, завел себе гарем из несовершеннолетних мальчишек. А их родителей, пытавшихся воспротивиться бесстыдному разврату, жестоко убил.

За свои художества в конечном итоге он загремел на бессрочную каторгу. Однако, отсидев четверть века и потеряв правую ногу до колена, как инвалид был раскован и переведен на положение ссыльного.

Как только Старосту расконвоировали, он тут же удрал из ссылки и вскорости пополнил ряды столичного преступного мира. Подосинский же вышел на него, расследуя серию изнасилований и убийств подростков. Но, вместо того, чтобы отправить изувера на виселицу, заключил с ним сделку, в итоге получив умного и жесткого руководителя карманной армии.

Сергей Владимирович давным-давно не опускался до личных контактов с рядовыми уголовниками, осуществляя руководство непосредственно через Старосту, который для конспирации состоял у него в платных осведомителях.

На предстоящей тайной встрече Подосинский планировал не только определить судьбу Исакова. Еще он жаждал в конце-концов узнать, кто посмел без его ведома вычистить амбар известного в городе купца и куда делись похищенные товары?..

* * *

Судьба, словно задалась целью доконать Селиверстова. Он еще толком не успел отойти от одного потрясения, как во временном помещении околотка – двухкомнатном номере постоялого двора Буханевича, не осмелившегося отказать в крыше над головой полицейским-погорельцам, появился настоятель местной церкви.

До крайности взволнованный святой отец поведал околоточному весьма неприятную историю. Как оказалось, накануне пожара, уничтожившего полицейскую часть, случилось давно ожидаемое здешней паствой событие, в храм прибыла чудодейственная икона. Кроме способности излечивать страждущих, она отличалась еще одной особенностью, а именно, тремя громадными, невероятной стоимости драгоценными камнями в окладе. Вот их то и не обнаружил собравшийся лично служить заутреню настоятель.

Все это околоточный рассказал мне в церковном дворе, где я нашел его сидевшим на скамейке и смолящим одну папиросу за другой:

– Нет, ну куда они могли деться? – стряхивая пепел себе на брюки, в который раз вопрошал Селиверстов. – На окнах решетки. Дверь на замке. Так мало того, на улице всю ночь специально приставленные к образу монахи дежурили.

– Ты их уже допросил? – на всякий случай вяло поинтересовался я.

– Да в первую очередь, – околоточный прикурил от окурка новую папиросу. – Божатся, что всю ночь глаз не сомкнули. А если и врут, то все равно решетки целы и дверной замок не поврежден. Кто же внутрь смог проникнуть, а? Бесплотный дух, что ли?

Ничего не отвечая, я встал со скамейки, поднялся по вытертым ступеням крыльца и вошел в храм. Настоянный на густом духе разогретого воска и ладана сумрак был едва разбавлен редкими огоньками потрескивающих свечей. Сурово и торжественно смотрели с икон темные лики. Рука, помимо воли, сама потянулась перекреститься.

Возле царских врат толклись люди в рясах и цивильной одежде. Подойдя ближе, я с удивлением разобрал, что они, мешая друг другу, пихают палки в узкую щель между стеной и высоченным иконостасом. По большому счету это была не лишенная смысла мысль. При желании туда мог запросто протиснуться и до поры спрятаться очень худой человек.

Понаблюдав минут пять за их потугами, я развернулся и вышел на воздух. Околоточный, нахохлившись, все еще сидел на лавке.

– Ну и что ты, Петр Аполлонович, пригорюнился? – снова подсел я к нему.

– А чему радоваться? – тускло переспросил полицейский.

– Да хотя бы тому, что у тебя индульгенция от самого Бибаева. Можешь спалить постоялый двор Буханевича, расклеить на всех столбах секретные циркуляры, плюнуть на бороду генерал-губернатору и ничегошеньки тебе не будет.

– Не смешно, – даже не улыбнулся околоточный.

– Странно, – я дружески толкнул его плечом. – Другой на твоем месте скакал бы от восторга, что мне удалось списать все его грехи.

– А толку? – шмыгнул носом Селиверстов. – Старые-то списал, а новые вот они. И что мне теперь с ними делать?

– Да брось, – махнул я рукой и полез в карман за папиросами. – Найдутся камушки. И быстрее чем ты думаешь.

– Твои бы слова, да Богу в уши, – не разделил моего энтузиазма околоточный.

– Нет, ты сам посуди, – у меня действительно вдруг начало проявляться понимание ситуации, – Если двери, окна целы, а они действительно целы, ты уверен?

Полицейский мрачно кивнул.

– Значит, тот, кто украл камни до сих пор внутри, – сделал я единственно возможный вывод.

Околоточный возмущенно фыркнул:

– Сто раз уж все обшарили. Никого там нет.

– Значит, плохо искали, – я, наконец, зажег папиросу, которую все это время машинально разминал. – Ты бы договорился с настоятелем, чтобы он закрыл церковь денька на два, на три. А лучше вообще на четыре. И охрану поставь из своих. Вот тогда тот, кто в ней прячется, никуда не денется, сам выползет. Без еды еще протянуть можно, а вот без воды вряд ли.

Селиверстов задумчиво почесал в затылке, с сомнением покосился на меня, тяжело вздохнул, встал и поплелся на поиски настоятеля. Из церкви он выскочил через четверть часа взбешенный, с искаженным, покрытым красными пятнами лицом. Я дожидался околоточного, потому что особо никуда не спешил. До намеченной встречи со Стаховым оставалось более сорока минут, а добираться до места было всего ничего.

Полицейский, нервно поправляя сбившийся на сторону галстук и пыхтя как паровоз от возмущения, с размаху плюхнулся рядом со мной.

– Старый идиот, прости Господи, – он испуганно оглянулся по сторонам, не услышал ли кто, и перекрестился. – Не может он, видите ли, лишить прихожан возможности посещения храма. А камни искать это моя проблема. У них воруют, а я, понимаешь, ищи ветра в поле, – никак не мог успокоиться околоточный.

– Вижу, достойно пообщались, – усмехнулся я.

– Еще как, – сплюнул под ноги Селиверстов. – Так глотки друг на друга драли, хоть святых выноси.

– И до чего докричались? – я откинул крышку карманных часов, которыми пришлось заменить более привычные наручные, и прикинул, что уже пора выдвигаться на свидание с осведомителем.

– На два дня еле-еле уломал… У-у-ууу! – околоточный погрозил кулаком в сторону собора. – Непробиваемый, – затем махнул рукой. – Ладно, Бог с ним, где два, там и три. Думаю, суток четверо удержусь, а там уже и так все ясно станет.

– Ну, давай, держись, – я пожал ему руку и направился к экипажу.

Как водится, непосредственно до самого места рандеву я добирался своим ходом, нырнув в придорожные кусты так, чтобы кучер при всем желании не смог догадаться об истинном направлении моего движения. С утра подморозило и появилась возможность, не извозившись до ушей в жирной глине, воспользоваться узенькой тропкой, вьющейся сквозь заросли ольхи до самой сторожки.

Где-то на полпути мне приспичило закурить. Вытянуть на ходу зацепившийся в кармане портсигар не получилось, поэтому пришлось привстать. Но не успел я его раскрыть, как сзади на мою голову обрушился чудовищной силы удар. Вслед за искрами из глаз, непроницаемым покрывалом пала кромешная тьма.

…Очнулся я от холода в полной темноте и в первый миг даже перепугался, что ослеп. Меня немилосердно трясло, а еще было тяжело дышать, потому что лежал я на холодной, влажной земле лицом вниз. Но попытка пристроить голову поудобней вызвала катастрофу. Жесточайший приступ головокружения спровоцировал неудержимую рвоту. Когда же я, давясь и отплевываясь, попытался вытереть лицо, то с ужасом сообразил, что кисти рук туго стянуты за спиной.

Чтобы не захлебнуться, пришлось собрать все силы и откатиться в сторону. Тут же заявила о себе новая напасть. Сократившийся от холода мочевой пузырь отозвался тянущей болью. Мне показалось до такой степени позорным опорожнить его в штаны, что на этом фоне померкли остальные неприятности.

Не обращая внимания на периодические рвотные позывы, явный признак сотрясения мозга, я раздавленным червяком извивался на земле. Сдерживаясь из последних сил, сумел каким-то невероятным образом изогнуться так, что таз, наконец, проскочил сквозь кольцо из связанных рук.

Не теряя ни секунды, едва успев подняться на колени, я негнущимися пальцами кое-как расстегнул, вырвав одну с мясом, пуговицы на брюках… и ощутил неземное блаженство. Даже на какое-то время отступила тошнотворная головная боль.

Когда решилась главная проблема, пришла пора определиться, куда же все-таки в очередной раз меня занесла нелегкая? Вслепую, потому что вокруг была темнота, хоть глаз коли, я неуклюже потыкался по сторонам. Похоже, меня заперли в небольшую, шага два на два, каморку, с досчатыми, судя по воткнувшейся в тыльную сторону ладони занозе, стенами. Обнаруженная в ходе разведки низенькая дверка на попытки ее открыть не поддалась.

Ничего не оставалось, как, ориентируясь по запаху, а смердело окрест невыносимо, выбрать местечко почище и приткнуться к стене в ожидании, чем же все, в конце концов, закончится.

Не прошло и пяти минут, как меня снова затрясло. Я с тоской прикинул, что если дело так пойдет и дальше, то через пару часов окончательно околею.

Из мутного забытья меня выдернул скрежет ключа в замке. Скрипнула дверь и в каморку сначала просунулся примитивный фонарь, представляющий собой стеклянный куб с чадящей внутри свечой. Затем, скрючившись в три погибели, забрался громадный детина. Не говоря ни слова, он бесцеремонно цапнул меня за шиворот и выкинул наружу.

Я, споткнувшись о порог, пропахал носом по земле, чувствительно ободрав щеку. Пытаясь подняться, возмущенно прохрипел:

– Слышишь ты, болван. Повежливее нельзя? С живым человеком, между прочим, упражняешься.

В ответ мои ребра познакомились с его тяжеленным сапогом, а сверху пророкотало:

– Привяжи метлу, пока не заделал вчистую.

Ничего не оставалось, как, подчиняясь грубой силе встать и двинуться вперед, под аккомпанемент громкого сопения конвоира за спиной.

Недолгая дорога закончилась у крыльца покосившейся будки, раскрашенной светящимися в темноте косыми белыми полосами. Чувствительный толчок в спину я понял, как приглашение открыть дверь.

Тесная, прокуренная комната, к тому же пополам перегороженная побитой молью занавеской, тускло освещалась керосиновой лампой. К выходу жался круглый стол, тесно уставленный бутылками и тарелками с немудреной закуской. За ним, лицом к двери сидел благообразный дедушка с длинной, ухоженной седой бородой и ясными, живыми глазами, а по бокам пристроились два громилы откровенно уголовного вида.

Старичок при виде меня оживился, расплылся в улыбке, демонстрируя щербины на месте выбитых передних зубов и приторно прошепелявил:

– Ну, здравствуй, здравствуй, мил человек. Заждались мы тебя, однако. Проходи, гостем будешь.

Его показное гостеприимство меня совсем не обмануло и я мрачно сострил:

– А если не захочу гостить, стало быть, отпустишь?

Он, похрюкивая, мелко захихикал:

– А ты, смотрю, милок, весельчак, – дед вытер выступившие от смеха слезы и в один момент посерьезнел, заледенел глазами. – От моих предложений не принято отказываться.

– Раз так, – продолжал я наглеть от отчаяния, – будь, по-твоему. Только гориллам своим скажи, чтобы развязали. А то не с руки как-то угощаться будет. Ты ж мне нальешь, не поскупишься? Продрог вон до костей, приглашения дожидаючись.

Один из бугаев зарычал и сжав пудовые кулаки, стал медленно подниматься из-за стола. Но старик, которому спектакль явно пришелся по душе, коротко цикнул на него. Тот послушно опустился на табуретку.

Повинуясь безмолвному приказу, продолжавший топтаться за спиной конвоир грубо развернул меня и одним движением финки рассек веревку, стягивающую руки. Растирая прокалываемые тысячей иголок запястья, я шагнул к столу, плеснул в кружку из ближайшей бутылки, поболтал, выплеснул на заплеванный пол. Затем налил до половины и опрокинул содержимое в рот.

Плохо очищенный самогон огненной лавой хлынул в желудок, моментально мутя разум. Я грохнул кружку на стол, подхватил из миски щепоть квашеной капусты и нетвердо произнес, обращаясь к деду:

– Твое здоровье…

Тот качнул головой и криво ухмыльнувшись, съязвил:

– Вот тут ты прав. За мое здоровье выпить стоит… А вот за твое я бы поостерегся.

– Что так? – неподдельно возмутился я. – Слабо?

– Да нет, милый, – старик огладил бороду, – не слабо. Просто боюсь, оно тебе скоро совсем без надобности будет.

– Это как? – несмотря на ударивший в голову хмель внутри у меня неприятно похолодело, но, стараясь сохранять невозмутимый вид, я зацепил носком свободную табуретку под столом, с грохотом выдвинул и без приглашения плюхнулся на нее.

– А вот так, – снова хихикнул веселый дедушка. – Если малявку не отдашь, ту, что от волчары получил, то тебя живо на ремни распустят.

– Какую малявку? От какого волчары? – вылупил я глаза. – Ты чо, старый, белены объелся?

Расплата за хамство наступила немедленно. От сильного удара по многострадальному затылку голову бросило вперед и я, не удержавшись, со всего маха воткнулся лбом в стол. Мне еще повезло, что все тарелки были с другой стороны. Они только подпрыгнули от удара, громко звякнув. Упала на бок и дребезжа скатилась под стол пустая бутылка.

С трудом удержавшись на грани сознания, я, ощупывая ссадину на лбу и смаргивая навернувшиеся от резкой боли слезы, вдруг осознал, о какой малявке идет речь. Они же имеют в виду пресловутые копии уголовных дел, а волком именуют околоточного.

Такой расклад меня совсем не порадовал. Если я прав, а другого тут ничего не придумаешь, то вывернуться будет крайне сложно. В любом случае, отдам я им требуемое, или буду геройски молчать, оставлять меня в живых бандитам не резон.

Пожилой главарь тем временем оценивающе прищурился на меня. Затем поднялся и нырнул за занавеску, звонко цокнув по полу подкованным деревянным протезом. Недолго шуршал там и вернулся довольный, ловко вращая в пальцах замысловатые щипцы. Опять уселся на свое место, небрежно бросив инструмент на стол.

– Ну, как, нравятся? – зловеще ухмыльнулся старик, кивнув на когда-то блестящую, а сейчас покрытую рыжим налетом железку.

Я, так и не отнимая ладони ото лба, неопределенно пожал плечами, пытаясь сообразить, куда он клонит. А одноногий, побарабанив пальцами по столу, многозначительно щелкнул ногтем по бутылке. Громила справа услужливо подхватился и налил ему в кружку. Дед, запрокинув голову, с видимым удовольствием мелкими глотками выпил пахучий самогон, занюхал надкусанной краюхой черняшки. Потом подхватил деревянной ложкой соленый грибок и кинул в рот. Прожевав, ловко свернул козью ногу, прикурил, окутавшись сизым облаком.

Я с возрастающим внутренним напряжением ждал продолжения… и дождался. Старик стряхнул пепел прямо на стол, толкнул локтем медвежеподобного соседа и спросил его:

– Как думаешь, соколик, наш гость сам запоет, или Козырю его отдать покуражиться?

Тот, жуя набитым ртом, пробурчал что-то неразборчивое, но дед его понял, согласно закивав.

– Верно, ничего он не скажет по своей воле. Не стоит и время терять… Валяй, Козырный.

Я и глазом не успел моргнуть, как мою шею облапила каменной твердости рука, перекрывая доступ воздуха и одновременно локтем приподнимая подбородок вверх. Один из громил подал схватившему меня сзади конвоиру по кличке Козырь, заботливо принесенный главарем инструмент. Всего-то на миг он мелькнул перед моими налитыми кровью глазами, но теперь я с ужасом понял его предназначение. Сквозь шум в ушах пробивалось издевательское дребезжание старика:

– У тебя, милок, случаем, зубиков-то из рыжья нет? А то Козырь больно золотишко уважает. С интересом-то драть ему завсегда по душе.

Едва трепыхаясь и не имея никакой возможности противиться насквозь пропитанным табаком горьким пальцам, упорно раздвигающим челюсти, я зажмурился, внутренне сжавшись в безысходном ожидании невыносимой боли.

Уже и жесткое, холодное железо, кровеня губы, наполнило рот пресным вкусом, как сзади, с оглушительным треском вылетела дверь. Тут же ослабла сжимающая горло хватка, а затем и сам Козырь всем телом навалился на меня, погребая под собой.

Маленькая комнатка словно распухла от грохота сокрушаемой мебели, звона бьющейся посуды и отчаянных воплей: «Полиция!.. Руки вверх!.. Не двигаться!.. А ну брось нож, сука!..»

Я отпихнул обмякшую тушу бандита, отчаянно рванулся вверх под аккомпанемент звенящей внутри головы песенки «А помирать нам рановато…» и тут грохнули два выстрела подряд. Левый висок будто обварило крутым кипятком, тупо ударило в голову и свет погас...

Глава 8. Герой не своего времени.

Очнулся я в своей кровати в имении, в чистой пижаме, но с забинтованной головой. Кто и как меня сюда доставил, переодел, обработал рану, в памяти не сохранилось. Но, по большому счету, все это не имело особого значения. Главное, что я был жив и на удивление неплохо себя чувствовал.

Первым делом, после того как открыл глаза, я ощупал языком зубы и с огромным облегчением убедился в их сохранности. Разодранные губы, отзывающиеся резкой болью на любое движение, были не в счет.

Когда я слез с кровати и накинув халат, оценивал перед зеркалом повреждения на лице, дверь без стука распахнулась и в комнату влетел сияющий как начищенным самовар, за версту благоухающий одеколоном Селиверстов.

Увидев меня на ногах, он радостно взвыл и кинулся обниматься. С трудом угомонив околоточного, все же на ребрах, после пинка Козыря, красовался громадный синяк и шевелиться, так же как и двигать губами, было ощутимо больно, я усадил его в кресло.

Тот, все порываясь вскочить, затараторил:

– Нет, ну ты, Степан Дмитрич, даешь! В рубашке родился, не иначе! Мало того, что я успел в последнюю секунду, так еще этот упырь одноногий, считай, в упор промахнулся! Душегубу своему башку продырявил, а тебя пуля только вскользь зацепила! Буквально чуток в сторону и… – он махнул рукой.

– Не шуми, без того в ушах звенит, – я осторожно прикоснулся к повязке с левой стороны, но полицейский, переполненный эмоциями, перебил меня:

– Да, кстати, господин Исаков, ты как всегда оказался прав. И откуда ты все знаешь?

Я опустился в кресло напротив, вопросительно поднял бровь и тут же скривился от болезненного укола, вследствие движения поврежденной кожи.

– Ты о чем?

– Как о чем? – сначала неподдельно изумился околоточный, затем звонко хлопнул себя по лбу. – Совсем запамятовал, ты же еще ничего не знаешь. Поганец-то, как ты и предсказал, вылез сегодня утром.

– Какой поганец? Откуда вылез? – все никак не могло дойти до меня.

– Да все оттуда же! – Селиверстова буквально распирало. – Из собора вылез! Нашлись, камушки-то!

– Ну-ка, ну-ка? – мне действительно стало любопытно, потому как, если откровенно, я и сам не очень-то верил в действенность данного накануне совета. – Расскажи поподробнее.

Полицейский повозился, устраиваясь удобней, закинул ногу на ногу, разгладил щедро напомаженные усы и приступил к повествованию:

– Как ты намедни предложил, я всех из церкви выгнал, окна-двери на замки запер, а еще поверх сургучом залил и свою печать поставил. Как настоятель шумел и ногами топал, лучше не вспоминать. Я ж от него даже на квартиру сбежал. Все ключи отобрал и спрятался. А тут еще ночью подняли тебя выручать. Ты, вообще, догадываешься, кому жизнью обязан?..

– Давай, пока, о камнях, – перебил я. – О моей истории позже подробно поговорим.

– Хорошо, – легко согласился околоточный. – Так вот, забылся я только под утро, а тут уже гонец в дверь колотит, так, мол, и так, в церкви изнутри кто-то скребется. Само собой, какой уж тот сон? Прибежал туда, благо недалече, дверь отворил. А там, кто бы ты думал? – он ударил обеими ладонями по плюшевым подлокотникам, выбивая еле заметное облачко пыли. – Мальчишка на пороге сидит, худой, что твой скелет.

– И откуда он там взялся? – пришла моя очередь удивляться.

Селиверстов погрозил мне пальцем.

– Не прикидывайся, Степан Дмитрич. Ты ж заранее знал, что он за иконостасом схоронился.

– Вот, здорово живешь, – я достал из лежавшего на столе портсигара, так и не доставшегося бандитам в качестве трофея, папиросу, закурил, затем поднялся и открыл форточку. – За иконостасом же целая толпа палками все истыкала. Я сам лично видел.

Околоточный победно усмехнулся.

– Твоя правда, тыкали, да все без толку. Он-то, почитай, под самый купол вскарабкался. Никак они его достать не могли.

– Тогда понятно, – я вернулся обратно в кресло. – И кем же этот умник оказался?

– Учеником ювелира, – Селиверстов тоже вытащил из моего портсигара папиросу, а я бросил ему спички. – Его на побывку из столицы отпустили, а тут как на грех икону привезли. Нет, ну вот скажи мне, откуда в двенадцать лет столько коварства? – возмущался околоточный. – Он же, как рассчитал: после службы спрячется, ночью камни выковырнет, а день и следующую ночь за иконостасом пересидит. Когда в церкви искать перестанут, с народом так и выскользнет. И ведь получилось бы у него, ей Богу получилось, если бы не ты. Век не забуду, – полицейский подскочил ко мне и долго с чувством тряс мою руку.

Отбившись от очередного бурного выражения признательности, я задал давно вертевшийся на языке вопрос:

– Слушай, Петр Аполлонович, а как ты вообще здесь оказался? Тебя же Прохоров на дух не переносит?

Околоточный довольно хохотнул:

– Так ты и здесь, Степан Дмитрич, мне подсобил. Их высокопревосходительство за твое спасение меня в друзья дома записал. Теперь, можно сказать, я здесь желанный гость.

– Ну и слава Богу, – я затушил окурок в пепельнице. – Ты завтракал?

Селиверстов неопределенно пожал плечами:

– Так, с утра на бегу чайку хлебнул.

– Понятно, – усмехнулся я. – Пошли в столовую, составишь мне компанию. Что-то я проголодался. Там и о делах наших скорбных покалякаем.

– Почему скорбных? – удивился околоточный.

– Да так, к слову пришлось, – не объяснять же ему, что по странной причуде подсознания в памяти вдруг всплыло выражение горбатого бандита из классического детективного фильма всех времен и народов – «Место встречи изменить нельзя».

За завтраком полицейский изложил подробности моего чудесного спасения. Оказалось, что, по сути, жизнью я обязан не кому-нибудь, а Андрею Васильевичу Стахову.

Старый пройдоха, оказавшись невольным свидетелем моего похищения, не растерялся, проследил, куда меня отволокут, благо сторожевая будка на Московском тракте, где обосновались бандиты, оказалась совсем недалеко. Но, как бы там ни было, пока он добежал до Селиверстова, пока тот собрал людей и команда спасения добралась до места, я едва не стал потерпевшим.

Околоточный, шустро расправившись с филейчиками из куропаток с трюфелями и приступив к крему баварскому с мараскином, сыто отдуваясь, заметил:

– Да уж, поварам Палыча далеко до здешних. Хорошо устроился, их высокопревосходительство.

Я улыбнулся, умиляясь его провинциальной непосредственности, щелкнул изящной гильотинкой, отрезая кончик сигары, прикурил и поинтересовался:

– А что, Петр Аполлонович, удалось кого-нибудь из моих обидчиков захватить?

Селиверстов скривился, словно у него внезапно заболел зуб. Выдержал паузу, вытирая усы салфеткой.

– Увы, Дмитрич, увы. Только два трупа нам и достались. Их на опознание эскулапы из департамента забрали. Деду одноногому и еще одному сбежать удалось. Я как в будку заскочил, то с ходу рукояткой по затылку рубанул тому, что тебя держал. Он когда валиться начал, громила рядом финку выхватил. Вот в него палить пришлось. А этот гад старый в это время в тебя выстрелил. Но попал в своего.

– В Козыря, – я непроизвольно провел языком по зубам.

– Ну, раз кличку одного знаем, – радостно потер руки околоточный, – значит и остальных в картотеке раскопаем. Они явно все бывалые острожники, через каторгу прошедшие. У убитых запястья кандалами чуть не до костей стерты.

– А как же старик умудрился свалить? На одной ноге упрыгал? – этот момент у меня в голове не укладывался.

– Стало быть, упрыгал, – Селиверстов вытянул сигару из ящичка, откусил кончик и сплюнул его на пол. – Прыткий дед. В будке за занавеской еще один выход оказался. Мне-то недосуг было людей расставлять, и так еле-еле успели. Вот они туда и шмыгнули. А в темноте ищи-свищи. Мало того, что в двух шагах ни черта не видно, так у них еще и оружие. Постреляли бы нас как куропаток и весь сказ.

Околоточный сжал коробок со спичками в кулаке и сокрушенно пристукнул им по столу:

– Если бы собаки были, или снег на худой конец выпал. Так бы хоть по следам можно было погоню организовать. Но, видать не судьба. Досадно.

– Вот уж не говори, – я глубоко затянулся ароматной сигарой. – Ну да ладно, что было, то было, назад не воротишь. Меня сейчас больше другое занимает – кому же так покоя эти уголовные дела не дают? Ведь все вокруг них вертится.

Полицейский молча пожал плечами, сосредоточенно раскуривая сигару.

– Ты мне вот что, Петя, скажи – ты же на все последние убийства выезжал? – я подался вперед, напряженно ожидая ответа.

Селиверстов, продолжавший сражаться с сигарой, кивнул без тени сомнения.

– И следов убийцы ни разу не нашел?

Околоточный поднял глаза к потолку, задумался, но вынужден был признаться:

– Ничего, за что бы можно было зацепиться.

– Вот, – задрал я вверх указательный палец. – Мне тоже на месте последнего убийства следов человека, который мог совершить преступление, найти не удалось. Но… – Я сделал многозначительную паузу. – Но, теперь, Петя, напрягись и вспомни, а может, ты уже видел следы животного, подобные тем, что были на месте гибели несчастного Казановы?

На этот раз Селиверстов надолго застыл, прикрыв глаза. Затем как-то странно взглянул на меня:

– И опять ты, Степан Дмитрич, прав. Один раз было. И знаешь где?.. Никогда не догадаешься… Неподалеку от того места, где Колю Прохорова убили. Там они тоже по мокрой земле шли, вдоль ручья.

– Что и требовалось доказать, – я удовлетворенно откинулся на спинку стула. – Больше тебе скажу. Эти следы на месте гибели младшего Прохорова ты нашел, потому как знал, что с тебя начальство с живого не слезет. Вот и рыл землю носом, за соломинку цеплялся. Вот если бы столь же тщательно на остальных убийствах работал, то уверяю, что-нибудь подобное точно нашел.

Околоточный удивленно вылупился на меня, начиная понимать, к чему я клоню.

– Ты хочешь сказать, что мне зверя искать нужно?

– Людей, Петр Аполлонович, людей, – постучал я указательным пальцем себе по лбу. – Тех, кто этим зверем управляет. Зверь-то существо безмозглое, выборочно убивать не будет. А за убийствами система стоит. Вот когда ты ее поймешь, поймать убийц, подчеркиваю, убийц, потому что одному человеку провернуть подобное не под силу, будет пара пустяков… А сейчас, раз уж ты в этом доме теперь желанный гость, поднимемся ко мне, кое-чего покажу.

Выходя первым из столовой, я с такой силой распахнул дверь, что чуть не прибил старого лакея, который в свое время доставлял мне письмо от Селиверстова и известил о пожаре в полицейской части, но не придал этому эпизоду никакого значения, только в сердцах ругнул деда за неповоротливость.

На лестнице мы столкнулись с другим слугой, здоровенным, недалеким, но исполнительным молодым парнем. Я, починяясь внезапному порыву, остановил его, на ходу ухватив за рукав и приказал охранять вход в комнату, пока мы с околоточным не покинем ее, строго-настрого запретив кого-либо даже близко подпускать, кроме, само собой, хозяина дома.

Убедившись, что за нами никто не может подсмотреть, я открыл околоточному секрет тайника. Тот оттопырил большой палец и одобрительно зацокал языком.

– Молодец, Степа, здорово придумал.

Не подавая вида, что польщен похвалой, я, хитренько улыбаясь, спросил:

– В случае чего, сумел бы найти?

Селиверстов прищурился, вздохнул и решил все же ответить откровенно:

– Найти бы, скорее всего, нашел. Но не сразу. Пока весь двор не перерыл, сюда бы не сунулся.

– О чем и речь, – я вновь замаскировал тайник, – Когда меня урки прихватили, все время одна мысль мучила – если выкрутиться не получится, сумеет ли Петя сейф найти?

На самом деле, конечно, я лукавил. В той будке про тайник я ни разу не вспомнил и сообразил показать его околоточному только за завтраком. Но ему об этом знать не стоило.

– Думаю, Петр Аполлонович, – я выглянул из-за занавески в окно, – тебя нет нужды лишний раз предупреждать о сохранении тайны. Хотя бы потому, что даже здесь сейф уже кто-то искал.

Полицейский понимающе кинул:

– Наслышан. У их превосходительства, когда речь об этом заходит, до сих пор яд с клыков капает. Все грозиться дворню напрочь запороть.

Я покачал головой:

– Еле-еле от экзекуции отговорил. Смысла никакого, только народ злобить. Вот когда банду прихватим, тогда и казачек засланный сам найдется.

Селиверстов выдернул за цепочку часы из жилетного кармана, откинул крышку и озабочено протянул:

– У-у-уууу. Однако засиделся я в гостях. Пора мне, Степан Дмитриевич, служба зовет.

Уговаривать его я не стал, так как и сам уже утомился, до конца еще не восстановившись после вчерашних приключений. Провожая околоточного, я отпустил с поста лакея, предварительно поинтересовавшись, не хотел ли кто за время беседы с полицейским подойти к комнате.

Парень, наморщив лоб, долго безмолвно шевелил губами, затем выдал:

– Да не, барин, никого не было… Разве что Ерофеич подходил. Забыл где-то метелку, вот и бродит по всему дому, – он захихикал, покрутив пальцем у виска. – Совсем старый из ума выжил.

– Ерофеич, Ерофеич, – повторил я вслух. – Что-то часто мне этот Ерофеич последнее время на пути попадается, а, Петя?

Но Селиверстов непонимающе глянул на меня.

– Ничего, не бери в голову. С эти вопросом сам разберусь, – я успокаивающе похлопал его по плечу и слегка подтолкнул к выходу.

* * *

…Сергей Владимирович Подосинский неожиданно для всех тяжело заболел. А ведь накануне он блестяще организовал задержание налетчиков, несколько недель терроризирующих именитых купцов по всей столице. В результате были пойманы не только грабители, но и найдено практически все похищенное.

Такого успеха у городской полиции давно не случалось. Однако на следующий день после своего триумфа Подосинский прислал Бибаеву записку, в которой извещал о внезапной болезни. Личный врач Сергея Владимировича сообщил в департамент, что тот будет отсутствовать не менее недели.

Подосинский же сидел в наглухо зашторенном кабинете, прислушивался к шагам за дверью и трясся от страха, как нашкодивший школьник в ожидании неминуемого наказания.

Так жестоко уголовники его еще никогда не подводили. Несмотря на то, что информация от заказчика, как всегда пришла вовремя и была безукоризненно точна, а Исаков сам, точно заяц в петлю, влез в расставленный капкан, бестолковые бандиты по-идиотски обмишурились.

В который раз всплыл вездесущий околоточный, который за последнее время из путающегося под ногами недотепы, неожиданно превратился в реальную угрозу. По сути, только случайность помешала Селиверстову захватить банду с поличным и чувствительно припалить хвост Подосинскому.

Полковник дрожащей рукой, разливая на зеленое сукно стола, плеснул в стакан водки из початой бутылки. Одним глотком выпил, не ощущая горечи.

Он с леденящей ясностью осознавал, по какому тонкому лезвию прошелся. Не сумей Староста сбежать, пристрелив бестолкового Козыря, выбирал бы сейчас Сергей Владимирович: либо чистосердечное признание прокурору с последующим судом и каторгой, либо побег и последующая жизнь до самой смерти под чужим именем.

Подосинский кривя лицо, помассировал грудь с левой стороны и снова наполнил стакан.

– Чтоб ты сдох, сволочь, – с ненавистью выдохнул он, вытирая губы.

Сергею Владимировичу не давал покоя стоящий перед глазами образ счастливого Селиверстова, бойко докладывающего Бибаеву о спасении Исакова и обнаружении похищенных в церкви драгоценных камней из оклада иконы.

Этот сосунок едва не стал причиной краха карьеры, да что карьеры, всей жизни, казалось всемогущего заместителя директора департамента. Клокоча от ненависти, Подосинский в глубине души однозначно приговорил выскочку околоточного.

Алкоголь все же ослабил напряжение и в голове у Сергея Владимировича, наконец, начал складываться план. Прекрасно понимая, что увяз в этом деле по уши и заказчик теперь вряд ли просто так отпустит его, полковник решил переть напролом.

По проекту Подоскинского околоточный надзиратель Селиверстов должен погибнуть в неравной схватке с вооруженными преступниками. Следствие возглавит лично заместитель директора департамента, так как Бибаев с удовольствием отдаст это гнилое дело на откуп Сергею Владимировичу. Вот тут-то и всплывут на свет пропавшие уголовные дела. Правда, после того как с ними поработают высококлассные фальшивомонетчики, способные слепить любой, самый сложный документ неотличимым от оригинала.

В результате объективного и всестороннего расследования откроется истинное лицо околоточного надзирателя. Вовремя найденные материалы будут неопровержимо свидетельствовать о том, что продажный полицейский Селиверстов сумел таки найти убийцу-маньяка, которым оказался некто Исаков. Но алчный околоточный за крупную взятку покрыл душегуба, а когда почуявший неладное Подосинский затребовал уголовные дела для проверки, убил курьера, похитив и спрятав бумаги.

При таком раскладе, даже если вдруг суду предъявят копии, ни один присяжный не поверит Исакову и его однозначно, в лучшем для него случае отправят на бессрочную каторгу. А если Подосинский вовремя подсуетится, так и прямиком на виселицу. И тогда все нынешние проблемы Сергея Владимировича благополучно разрешаться.

Но на этот раз, более не доверяя исполнителям, он твердо решил лично контролировать операцию с начала до самого конца.

* * *

Утром я проснулся в приподнятом настроении. Раны успешно заживали и почти не беспокоили, а за ночь чудесным образом как рукой сняло все симптомы сотрясения мозга.

Более того, симпатичная горничная правильно поняла намек и поздно вечером тайком поскреблась в мою дверь. Ближе к трем часам ночи, осчастливив девицу целковым, строго-настрого приказав держать язык за зубами, я выставил ее и как в темный колодец провалился в глубокий сон.

В столовой, куда я прямиком устремился влекомый не на шутку разыгравшимся аппетитом, нежданно-негаданно наткнулся на Прохорова, хотя обычно в это время он уже отбывал из имения в столицу.

Как ни в чем ни бывало поздоровавшись, я спросил разрешения присесть и дождавшись благосклонного кивка, устроился за столом. Владелец имения дал команду прислуге подавать на стол, терпеливо дождался окончания моей трапезы, после чего пригласил наверх, в свой кабинет.

Пока я раскуривал сигару, Прохоров достал из секретера деревянный ящик, отпер замок на нем и вынул револьвер. Любовно огладив оружие ладонью, он вдруг протянул его мне.

– Полюбуйтесь на этот «Гассель», Степан Дмитриевич. Новейшая модель с ударно-спусковым механизмом двойного действия под патрон центрального боя, – Прохоров цокнул языком от удовольствия. – Какой красавец. На мой взгляд, это лучший образец личного оружия. Я приобрел его недавно, по случаю. Не смог удержаться, когда увидел… Берите, берите, не стесняйтесь. Судя по всему, – бросил он выразительный взгляд на свежую повязку на моей голове, – вам он сейчас нужнее.

– Ну что вы, что вы, Александр Юрьевич. Зачем? – мой голос дрогнул, а рука помимо воли потянулась к револьверу.

Прохоров усмехнулся.

– Не тушуйтесь. Без сомнения вы сможете с ним управиться. Посему – дарю.

Я осторожно принял оружие, ощутив его солидную тяжесть и глубинное тепло дерева ребристых щек рукоятки. «Гассель» как влитой лег в руку. Направив ствол в сторону окна, я слегка придавил второй фалангой указательного пальца тугой спусковой крючок. Прохоров, тоже закурив, одобрительно понаблюдал за моими манипуляциями, затем выложил на журнальный столик две нераспечатанные бумажные пачки с патронами.

– На первое время вам хватит. На следующей неделе по моему заказу еще подвезут, так что можете смело тренироваться. Вижу, что не терпится пострелять.

Ну, Александр Юрьевич, – развел я руками, – нет, слов. Поистине царский подарок. Не хотелось бы, конечно, чтобы он пригодился, но, сами видите, как события развиваются.

Вот-вот, – Прохоров опустился в кресло, стряхнул пепел с сигары в хрустальную пепельницу, – вы мне нужны целым и невредимым, поэтому и приходится заботиться. Кстати, я вас пригласил не столько за тем, чтобы вооружить, сколько сообщить, что сегодня мы вместе поедем туда, где, как я надеюсь, вы получите ответы на большинство вопросов.

У меня екнуло сердце в предчувствии неожиданных открытий, но, не подавая вида, я невозмутимо спросил:

– К которому часу быть в готовности?

Собеседник бросил взгляд на внушительную колонну напольных часов и просто ответил:

– Да прямо сейчас и тронемся. Десяти минут вам хватит собраться?

Я кивнул и встал, а Прохоров выложил на стол затейливый ключ из темного металла.

– Возьмите и впредь запирайте свою комнату. И всегда носите оружие с собой.

– Полагаете, все так серьезно? – скептически приподнял я бровь.

– Береженого Бог бережет, – не стал углубляться Прохоров. – Итак, я вас жду в четверть первого у парадного.

Я рассовал по карманам патроны, ключ и револьвер, коротко поклонился и направился одеваться.

* * *

Следуя совету Прохорова не выходить из дома без оружия, львиную долю времени, отпущенного на сборы, я потратил на попытки пристроить револьвер. В конечном итоге пришлось засунуть его за ремень, ближе к правому бедру.

Затянувшись как можно туже, чтобы револьвер не дай Бог, не провалился на ходу в штанину, я решил как можно скорее добыть для него кобуру. Хотя бы по типу той, что когда-то в прошлой жизни сшил мне кустарь-кооператор под штатный «Макаров».

И еще я вдруг задумался о бронежилете. Конечно о легком кевларовом, для скрытого ношения под одеждой оставалось только мечтать. Но, если как следует пораскинуть мозгами, некую элементарную защиту, способную в критический момент спасти жизнь, придумать было можно.

Прохоров уже дожидался внизу, в своей роскошной карете запряженной холеной четверкой. Открыв дверь, я извинился за опоздание и получив приглашение, забрался внутрь, утонув в мягком бархате сидения.

Весь путь занял около часа. Сановник молчал, погруженный в себя и я не решился приставать к нему с расспросами.

Выматывающая душу тряска ухабистой лесной дороги внезапно сменилась шуршанием колес по крупному речному песку. Карета плавно вкатилась в предусмотрительно открытые мощные ворота. В мутное слюдяное окошко я успел заметить двух вооруженных длинноствольными ружьями великанов-охранников.

На дворе стояла гнилая декабрьская оттепель, и поливающий второй день без остановки дождь окончательно смыл выпавший, было, в конце ноября снег. Поэтому до входа в двухэтажный особняк пришлось прыгать через многочисленные лужи. По странной прихоти хозяев подать карету к парадному подъезду возможности не имелось, так как широкая аллея два десятка метров не доходила до мраморного, украшенного резными колонами крыльца, разделяясь на несколько узких дорожек, разгороженных клумбами с густыми розовыми кустами.

Дверь нам открыл высокий лакей в лопающейся на широченных, бугрящихся от переразвитых мышц плечах, зеленой ливрее. Прохоров не обращая внимания на зверское выражением на его откровенно разбойничьей, до самых глаз заросшей густой бородой роже, уверенно направился в громадный холл.

Так, наверное, должен был выглядеть классический рыцарский зал. Высоченный, мрачный, холодный, едва подсвеченный отблесками из необъятного камина, в который легко поместилась бы целая кабанья туша. На выложенных натуральным камнем стенах угадывались головы диких животных. Вход охраняло чучело поднявшегося на задние лапы медведя.

На фоне этого средневекового антуража потерялась миниатюрная женщина, сидевшая в кресле с высокой спинкой. Прохоров, видимо не раз здесь бывая, прямым ходом подошел к ней, поклонился и прикоснулся губами к облитому черной перчаткой узкому запястью, затем коротко представил меня.

Пока я неловко топтался, пытаясь понять, как правильно себя вести, она смерила меня взглядом с головы до ног, легко встала и ни слова не говоря, пошла к лестнице, ведущей наверх. Прохоров подтолкнул меня, шепнув на ухо: «Идите за ней».

Бесконечная галерея второго этажа, как и холл, тонула во мраке. Лишь немногочисленные светильники, скрытые в глубоких нишах, помогали не потерять из виду идущую впереди хозяйку.

Когда она вдруг скрылась за изломом стены, я прибавил шаг и чуть не сшиб ее, на всех парах вылетев из-за угла. Маленькая, но удивительно крепкая ладонь уперлась в мою грудь:

– Экий вы прыткий, батенька, – холодно усмехнулась наглухо затянутая в черное платье дама.

Пока я смущенно мямлил извинения, она извлекла пристегнутый к поясу ключик и открыла малозаметную дверку.

– Осторожно, берегите голову, – но предупреждение запоздало и многострадальный левый висок повстречался с низким косяком, хорошо еще повязку, больше из форсу, чем по надобности, я не снял, и она несколько смягчила удар.

Гася искры в глазах и вытирая выступившие от боли слезы, мне кое-как удалось боком протиснуться в низкую и узкую щель потайного входа. За толстой дубовой дверью скрывалось хорошо освещенное, просторное помещение, заставленное ретортами, перегонными кубами и вовсе неизвестными мне химическими приборами. Гладкие деревянные панели стен были расписаны разноцветными пентаграммами и густо увешаны астрологическими таблицами.

В центре стоял большой круглый стол, покрытый когда-то белой, а теперь местами прожженной, разукрашенной пятнами всех цветов радуги, скатертью. На нем кроме глубокой хрустальной пепельницы и голубенькой сигаретной пачки ничего не было.

Взгляд, скользнувший было дальше, вдруг зацепился и метнулся обратно. Я не верил своим глазам. Возле пепельницы лежал совершенно невозможный здесь легкий «Парламент». На нем была не только ненарушенная прозрачная пленка, но и издевательски ярким пятном пестрела акцизная марка.

Меня окатила горячая волна. Моментально вспотели рефлекторно сжавшиеся в кулаки ладони. Я судорожно пытался найти, но не находил ни одного подходящего объяснения происходящему.

Видимо мое смятение было настолько явным, что хозяйка дома, откроено довольная произведенным эффектом, все же решила меня пожалеть. Она сама отодвинула стул и легко нажав на плечо, заставила сесть. Затем присела напротив, сдвинула сигареты в мою сторону.

– Берите, берите, Степан Дмитриевич, не стесняйтесь. Я специально для вас заказывала. Сама-то сей дурной привычке не подвержена, но раз уж вам, мужчинам, обязательно нужно себя всякой гадостью изводить, препятствовать бессмысленно.

Я машинально схватил пачку, но не открыл, а стал нервно постукивать ее торцом по столу.

Хозяйка понимающе улыбнулась и ее пронзительные глаза, окруженные сеткой мелких морщин, выдающих почтенный возраст, неожиданно потеплели:

– Я, кажется, забыла представиться?.. Графиня Шепильская, – я сделал попытку подняться, но она жестом усадила меня обратно. – Для вас можно просто – Ксения Германовна… Надеюсь, вы простите меня за это маленькое представление?.. Хотелось наглядно продемонстрировать некоторые парадоксы нашего существования.

– Да уж, – у меня, наконец, прорезался голос. – Вам это в полной мере удалось. Откуда она у вас? – Я приподнял зажатую между средним и указательным пальцами пачку.

– Подарил один приятель, – просто ответила она, словно подобные вещи спокойно продавались в соседней лавке через дорогу.

– Познакомите? – вопрос помимо воли прозвучал с откровенной издевкой, потому что я начинал злиться.

– В свое время обязательно, – Шепильская сделала вид, что не заметила моего вызова. – Вы курите, курите. Здесь хорошо проветривается.

Воспользовавшись ее советом, я сорвал защитную пленку с пачки, привычно вытащил и скомкал картонную рекламку, выкинул мусор в пепельницу. Первая спичка с психа сломалась. Я глубоко выдохнул, угомоняя бешено молотящееся сердце, подчеркнуто аккуратно чиркнул по темно-коричневому боку коробка и прикурил.

Подзабытый вкус сигареты неожиданно ярко воскресил в памяти недавнее прошлое. Реальность качнулась и поплыла. Я, как в первый день пребывания здесь, болезненно резко ощутил абсурдность происходящего и проглотив горький комок в горле, задал ключевой вопрос:

– Как я сюда попал?

Собеседница тяжело вздохнула, откинулась на спинку стула, прикрыла глаза, приложив указательный палец к зазмеившемуся глубокими морщинами лбу и лишь после продолжительной паузы вновь заговорила:

– Я ждала и одновременно боялась этого вопроса. Боялась, потому что не уверена, смогу ли я, хватит ли моих скромных знаний для объяснения происходящих событий... Но, все же попробую, – она уронила руку, выпрямилась и напряженно продолжила. – Вы, Степан Дмитриевич, в Бога веруете?

Несколько обескураженный вопросом, я неопределенно пожал плечами и неуверенно пробормотал под нос:

– Теперь даже и не знаю?.. А это что, обязательно?

Графиня побледнела, гневно сверкнула глазами и отрезала:

– Вера – показатель здоровья души. Ваша без сомнения не здорова. Но, к моему несказанному удивлению, вы, несмотря ни на что, были избраны для осуществления миссии.

«Час от часу не легче. Неужели теперь еще и в секту к одержимым занесло?» – этот вопрос задать вслух я не решился, а Шепильская, между тем продолжала:

– Хотите ли вы этого или нет, но добро и зло, воплощенные в Боге и дьяволе существует вне зависимости от веры в них. Вам выпал жребий выступить на светлой стороне. Или вы принципиально против?

– Ну-у-у? – снова замялся я, маскируя замешательство глубокой затяжкой. – Почему бы хорошему делу не поспособствовать? Только, не совсем понятно, в чем, собственно миссия и причем здесь я?

– Отвечать начну с конца и повторюсь: почему выбрали вас – не знаю. Я бы не за что этого не сделала. А миссия заключается в розыске врагов семьи Прохоровых и возмездии убийцам Николая.

Тут я насторожился и довольно невежливо перебил ее:

– А откуда такая твердая уверенность, что нужно искать именно убийц, а не маньяка-одиночку, о котором столько времени взахлеб твердят газеты и шушукаются кумушки во всех подворотнях?

Слабая улыбка тронула давным-давно забывшие помаду бледные губы графини.

– Вся эта история про сумасшедшего одиночку шита белыми нитками. Не нужно быть медиумом, чтобы понять это.

Хм, – едва успев раздавить в пепельнице окурок, я вытряхнул новую сигарету, – все это здорово, но, я так и не услышал, как умудрился сюда угодить? Это раз. А два – каким образом у вас оказалось это? – с силой отброшенная пачка едва не упала на пол. – И еще. Неужели нельзя было найти кого-нибудь среди своих, чем такой огород городить? Или вы не в курсе, что меня, вообще-то, не спросив согласия, против всех законов физики из будущего выдрали?

Шепильская вдруг потухла, сгорбилась на стуле. Я окончательно убедился, что ей уже прилично за пятьдесят. Теперь она заговорила без прежнего нажима:

– То, что вы из будущего, я знаю. В меру сил принимала участие в ритуале. Но в самом его конце кто-то извне попытался помешать благополучному завершению и вы, откровенно говоря, едва не погибли.

Я стряхнул нагоревший серый столбик в пепельницу и раздраженно забурчал:

– Готовиться нужно было лучше. Мало того, что, походя, всю жизнь с ног на голову перевернули, так еще чуть в гроб не загнали. Вы, наконец, объясните толком, в какую аферу меня втравили, или нет? Только без этих заумностей насчет богов-дьяволов. Просто так, по-русски, без затей.

Графиня не смогла удержаться от смешка и слегка оттаяла.

– Хорошо, уговорили. Попробую быть предельно откровенной, – она машинальным движением поправила прическу. – Я сама далеко не всем до конца разобралась. Но, безусловно, одно – против семьи Прохоровых развязана настоящая война. Саша… то есть Александр Юрьевич, сейчас находится в центре государственной политики и любое негативное воздействие на него может иметь непредсказуемые последствия для всей державы. Но, самое страшное, что охотятся за ним не люди, – тут Шепильская запнулась. – Вернее, конечно, исполнителями гнусных замыслов выступают простые смертные, а вот управляют ими посланники темных сил. И справиться с ними, как гласит пророчество, может только человек из будущего.

Я поперхнулся дымом и надрывно закашлялся, а когда смог говорить, прохрипел:

– Ничего себе объяснили попроще. Вы тут что, совсем с ума посходили? Какие темные силы? Какие пророчества? Последний раз спрашиваю, как я сюда попал?

Лицо собеседницы застыло и побледнело. Подрагивающими пальцами она приподняла сигаретную пачку и разжав их, вновь уронила ее на стол.

– Ваше появление здесь, – голос Шепильской стал безжизненно тусклым, – напрямую связано с этими, как их… сигаретами, – она не сразу вспомнила незнакомое слово. – Их мне передал для вас тот, кто напрямую связан вашим перемещением.

– И кто же он такой? – похоже, я все же с горем пополам сумел подобраться к ответу на основной вопрос.

– Я называю его Странником, – графиня закатила глаза к потолку. – Но, на самом деле, он ангел. Он также легко ходит взад-вперед по времени, как Господь по воде.

Мне оставалось только горестно вздохнуть. Судя по всему, кроме мистической муры, ничего полезного я так и не услышу. И зачем только Прохоров меня сюда приволок? Оставалась, правда, одна зацепка – какой-то ангел-странник или странный ангел, благодаря которому я и оказался в столь интересном положении. Однако, несмотря полагающуюся эфирную сущность, сигареты у этого ангела водятся вполне настоящие. Поэтому я решил напоследок все же попытать Шепильскую.

– А встретиться с этим Странником каким-то образом можно? У вас, Ксения Германовна, связь-то с ним имеется?

Она отрицательно покачала головой и грустно вздохнула.

– Странник приходит, когда сам считает нужным… Хотя, постойте, – вдруг оживилась графиня. – Совсем запамятовала. В нашу последнюю встречу он сказал, что вы можете оставить… – порывшись в кармане Шепильская достала клочок бумаги, близко поднесла к глазам и запинаясь, по слогам, прочитала: – За-яв-ку… на не-об-хо-ди-мое… о-бо-ру-до-ва-ние…

Глава 9. Ты не супермен.

Встреча с графиней Шепильской не только не прояснила ситуацию, а, пожалуй, окончательно ее запутала. В глубине души ощущая себя полным идиотом, само собой не надеясь на какой-либо результат, я все же передал ей через Прохорова внушительный список в заклеенном конверте.

Каково же было мое изумление, когда на третий день утром меня разбудил стук в дверь и покрасневший от натуги лакей грохнул на пол посреди комнаты огромный саквояж с залитым сургучом замками.

– Это что? – едва приподняв голову с подушки, непонимающе захлопал я глазами спросонья.

Шумно отдувающийся и утирающий рукавом обильно струящийся по лицу пот слуга лишь пожал плечами:

– Не могу знать. Их высокопревосходительство велели немедля доставить.

Махнув ему идти, я накинул халат и осторожно осмотрел нежданную посылку. На сургуче имелся четкий оттиск печати со стилизованной буквой «Ш», что наводило на определенные мысли о личности отправителя.

Усмехнувшись, я обстучал сургуч, мусоря прямо на пол, открыл замки и обомлел. На меня смотрел новенький, упакованный в прозрачный пластик, кевларовый бронежилет, внешне похожий на светло-кремовую безрукавку. Дальше – больше. На свет появилась кобура для скрытого ношения с пружинным фиксатором. Затем три маски с прорезями для глаз и рта, соответственно по сезону черного, буро-зеленого и грязно-белого цвета. Под ними обнаружилась вовсе экзотические вещи, такие как нож разведчика, с выстреливающимися из рукоятки лезвиями, который я в руках-то никогда не держал и видел только на картинках; миниатюрный бинокль со встроенным лазерным дальномером; прибор ночного видения с креплением для ношения на голове; три радиостанции с гарнитурой; несколько фонариков с запасными лампочками и аккумуляторами; а также непонятного назначения, странной формы устройство, небольшое по габаритам, но чрезвычайно тяжелое.

Разложив нежданное богатство поверх наброшенного на кровать одеяла, я присел рядом на стул и в задумчивости закурил. Без сомнения столь щедрый подарок мог сделать только загадочный Странник, которому Шепильская переправила мой список. Судя по оперативности, графиня, мягко говоря, лукавила, когда уверяла меня в односторонней связи со своим ангелом.

Я встал и взял с подоконника пепельницу. Вернулся к кровати, продолжая созерцать разложенную на ней амуницию и вслух спросил сам у себя:

– Интересно, сколько мне это будет стоить? – в истинный альтруизм неизвестного доброжелателя верилось с трудом.

После того, как неизвестный устроил погром в моей комнате в поисках тайника с сейфом, дверь запиралась не только на период отсутствия, но и частенько на ночь. Поэтому, кое-как скинув подарки обратно в саквояж, я задвинул его под стол, чтобы не так бросался в глаза и отправился завтракать, понадеявшись на крепость замка работы немецких мастеров.

Торопливо, почти не жуя и не чувствуя вкуса я проглотил поданное прислугой, в три глотка, обжигаясь выпил чай и поспешил вернуться к себе.

На всякий случай заперев дверь, я снова вытряхнув содержимое саквояжа на смятую кровать. Скинув домашнюю куртку, первым делом примерил бронежилет. Тот оказался настолько впору, словно шили по моей мерке. Плотно к телу легла кобура, в которой удобно устроился «Гассель».

Покрутившись перед зеркалом и сделав несколько резких выпадов руками, а также из различных положений выхватив оружие, я почувствовал себя гораздо уверенней. Во всяком случае, теперь появился реальный шанс уберечься от шальной пули.

Мысленно пожелав здоровья неизвестному добродетелю, я обратился к увесистому серому ящику, пытаясь разгадать, для чего же он предназначен. Бесцельно покрутив его в руках, так ничего и не сообразив, бросил обратно.

Только еще раз перетряхнув саквояж я обнаружил завалившуюся за подкладку несколько вчетверо сложенных бумажных листов. На них оказался отпечатанный на ломаном русском языке перевод инструкции к непонятному устройству.

Продравшись сквозь невпопад используемые падежи и склонения, отметив про себя, что язык документа, хоть и искажен, но, тем не менее, мне современен, я, в конце концов, выяснил назначение прибора. Он казался банальным зарядным устройством.

Не удержавшись от соблазна, я засунул в специальную нишу, давным-давно севшую батарейку от мобильного телефона и защелкнул крышку. Мигающий красным индикатор через пару минут загорелся ровным зеленым светом, сигнализируя о завершении процесса.

Телефон действительно ожил и первым делом громким пиканьем известил об отсутствии зоны покрытия сотовой сети. С тяжелым сердцем я выключил его и засунул аппарат, превратившийся в бесполезную игрушку с глаз долой поглубже в саквояж. Затем погладил пальцами теплый пластик зарядного устройства, отмечая его непривычную, чужеродную геометрию.

Не было никаких сомнений, что этот прибор не мог быть изготовлен не только здесь, но и в современном мне мире, однозначно являясь продуктом гораздо более совершенных технологий.

Закурив, я подошел к окну, отодвинул занавеску и бесцельно рисуя пальцем на стекле замысловатый узор, тихонько спросил сам себя:

– Кто же ты такой, Странник?.. Не пора ли нам встретиться?..

* * *

Как-то само собой сложилось, что наши встречи с Селиверстовым стали ежедневными. Вырядившись в бронежилет и пристроив «Гассель» в новой кобуре, я решил заскочит к околоточному, узнать свежие новости и лишь потом разыскивать Стахова, с тем, чтобы вручить премию за спасение.

Оставшись без крыши над головой, околоточный окончательно прописался на постоялом дворе, отхватив номер с отдельным входом, и даже вынудил Буханевича приколотить над ним временную вывеску.

Окрыленный успехами, Селиверстов последнее время пребывал на пике работоспособности. Пополненная новобранцами полицейская часть день ночь ловила преступников, страдая от избытка служебного рвения своего начальника. Вот и сейчас он кого-то распекал, да так, что от крика содрогалась входная дверь.

Когда я без стука вошел, потому что стучать было бесполезно, все равно бы никто не услышал, то первым делом наткнулся на раскрасневшегося, мечущего громы и молнии околоточного.

В этот раз начальственный гнев навлек на свою голову Никодим, после пожара окончательно утративший доверие Селиверстова. Колесников стоял посреди комнаты и нудно скулил:

– Ну, Петр Аполлонович, трудно проверить что ли? Рядом ведь совсем. Сами же требуете преступления раскрывать. Я вот и раскрываю.

– Да что ты там раскрываешь, бездельник?! – изо всей силы топнул ногой околоточный и увидев меня, не здороваясь, картинно всплеснул руками, – Представляешь, этот индюк сведения приволок, которым в обед сто лет. А теперь хочет, чтобы я всех отправил их проверять. Вот прямо сейчас все брошу и вприпрыжку побегу!

– Ну, Петр Аполлонович, – не обращая внимания на крик, по новому кругу завел свою песню Никодим. – Христом Богом клянусь, там они прячутся. Три громилы столичные. Замышляют чего-то. Сейчас не возьмем, потом локти кусать будем. Ну, Петр Аполлонович…

Селиверстов подскочил к столу и с ревом: «Заткнись!!!» – грохнул по нему кулаком. Потом зашипел, наставив на съежившегося подчиненного указательный палец:

– Смотри, Колесников. Если там никого не будет, в порошок сотру.

Вслед за тем околоточный обернулся ко мне:

– Степан Дмитриевич, в твой экипаж еще трое поместятся?

Ухмыльнувшись, я, было, собрался послать нахального полицейского куда подальше, но в последнюю секунду передумал и заявил:

– Поместиться-то поместятся, но при условии, что я с вами пойду.

Селиверстов нахмурился:

– Гражданским при проведении полицейской операции присутствовать запрещено по инструкции.

Я пожал плечами и сделал вид, что собираюсь уходить:

– Дело твое, Петр Аполлонович. Но, в таком случае до места полицейской операции вы прогуляетесь пешком.

Околоточный на секунду застыл в раздумье, затем махнул рукой:

– А, семь бед – один ответ. Замыкающим будешь. И поперек батьки в пекло не суйся… По коням!

Следуя указаниям Никодима, минут через семь тряски в тесной деревянной коробке экипажа, наша импровизированная группа захвата остановилась в глухом переулке перед покосившимся забором заброшенного дома.

Выскочивший первым Селиверстов удивленно оглянулся и шепотом осведомился у выбравшегося следом Никодима:

– Ты куда нас притащил, Колесников? Да здесь почитай уже года четыре никто не живет.

Тот, пугливо поджимаясь и отводя глаза, тем не менее, зачастил вполголоса:

– Здесь, здесь у них дневка. Нутром чую, господин околоточный. Брать надо, пока не заметили и в овраг не сиганули.

Селиверстов сплюнул под ноги, выудил из внутреннего кармана револьвер, переломив его, проверил наличие патронов в барабане. С характерным металлическим щелчком поставил оружие на боевой взвод и буркнул:

– Раз уж приехали, нечего время терять. Пошли смотреть, что там к чему.

А у меня внутри вдруг все заледенело. На мгновение померк свет в глазах и напрочь заложило уши. Когда я пришел в себя, околоточный уже миновал висящую на одной петле калитку и споро шагал по еле заметной среди прошлогоднего бурьяна тропинке к крыльцу. За ним пристроился недавно прибывший, еще не знакомый мне, длинный, как фитиль, полицейский и замыкал колонну втянувший голову в плечи, низко пригнувшийся Никодим.

Ощущение смертельной опасности стало непереносимым, но остановить их я уже не успевал. Оставалось только, выхватив оружие, броситься следом.

Выстрелы захлопали, когда Селиверстов был в шаге от крыльца. Бледные в дневном свете вспышки указывали положение стрелков за окнами, косо заколоченными горбылистыми досками и лишенными стекол.

Первым, как подкошенный, упал околоточный. За ним, медленно, боком завалился в сухую прошлогоднюю траву его высокий подчиненный. Не попытавшийся оказать никакого сопротивления, опустившийся на четвереньки Никодим, шустро юркнул за угол дома.

Посреди двора остался только я, чем не преминули воспользоваться невидимые стрелки. Словно громадный таран со всего размаха ударил в грудь, опрокидывая на спину. Однако кевлар бронежилета пулю удержал и я даже не потерял сознания.

Стрельба оборвалась. По всей видимости, засевшие в доме преступники, решили, что справились со своей задачей. Входная дверь в дом была давно украдена хозяйственными соседями и я, стараясь не шевелиться, до рези в глазах всматривался в пустой проем сеней, благо револьвер при падении не выпустил.

«Гассель» оказался на удивление точным оружием. Две пули, выпущенные на вскидку в появившийся на выходе темный силуэт, судя по крику и грохоту падения, нашли свою цель.

Тут же ожило окно. Возле моего левого уха два раза сочно шлепнуло и я обречено осознал, что третий раз стрелок точно не промахнется. Но тут от крыльца открыл огонь, очень кстати оказавшийся живым Селиверстов.

Крошившие гнилые доски пули, посылаемые им под острым углом, урона противнику причинить не могли, однако испугали, заставив замолчать на несколько спасительных для меня секунд.

Одним рывком перебросив ставшее невесомым тело под стену, я, первым делом обернувшись к околоточному, выдохнул: «Ты как?»

Тот, опершись спиной о темные бревна, прижимал к левой ключице перемазанную свежей кровью правую ладонь, судорожно тискавшую револьвер. Еле заметно шевеля бледными губами, он выдавил:

– Не уберегся я… Пулю схлопотал… Теперь уже и не знаю, сколько осталось…

Даже в бронежилете мне очень не хотелось еще раз подставляться под выстрел в упор. Но околоточного нужно было срочно вытаскивать. А, отлепившись от стены, я тут же становился отличной мишенью. Казалось, выхода нет. Однако острое желание выжить все же сделало свое дело и помимо инстинктов, в дело, наконец, вступил рассудок.

Я, присев на корточки, гусиным шагом подобрался к крыльцу и осторожно заглянул в сени. В густом сумраке бесформенной грудой лежало неподвижное тело. Не теряя ни секунды, я сгреб в кучку густо покрывающий доски пола горючий мусор и судорожно порывшись в карманах, вытащил бережно сохраненный из прошлой жизни раритет – газовую зажигалку.

Робкий огонек, раздуваемый сквознячком, очень скоро энергично затрещал, перекидываясь на тронутые жучком половые доски, а едкий дым потянуло внутрь. Еще немного и дом превратиться в пылающий факел.

На глазах слабеющий, белый как мел Селиверстов, так и не отнимая руки от обильно кровоточащей раны, одобрительно кивнул и через силу прошептал: «Умно».

Дождавшись, когда дым густо повалит из окон, я, не обращая внимания на резкую боль в груди, взгромоздил на себя околоточного и со всех ног бросился к экипажу. Только свалившись под его колеса, смог облегченно перевести дух. Пуля в спину так и не прилетела.

Первым делом я занялся надрывно стонущим, теряющим сознание от боли Селиверстовым. Обнажив ему левую сторону груди, кое-как перемотал пульсирующую темной кровью дырку под ключицей оторванным рукавом его же нижней рубахи и с помощью стучащего зубами от страха кучера загрузил внутрь повозки. Схватив мужика за грудки и крепко встряхнув его для острастки, прорычал в заросшее бородой лицо: «Живо в имение и чтобы там доктора сразу нашли, понял! Не дай Бог живым не довезешь, шкуру спущу!»

С тяжелым сердцем отправив околоточного я смешался с набежавшими на пожар зеваками. Вдалеке уже слышался дребезг колокола пожарной бригады, когда в толпе мелькнула знакомая рыжая борода. Как правило, ни одно мало-мальски значимое событие не обходилось без присутствия Стахова и было совсем не удивительно, что я так удачно с ним столкнулся.

Прихватив за рукав поначалу попытавшегося вырываться Андрюху, я чувствительно ткнул его кулаком в бок, а когда тот, охнув, узнал меня, бегом отправил в полицейскую часть за подмогой.

Лишь после того, как растерянные полицейские забрали тело погибшего товарища и до неузнаваемости обгоревший труп подстреленного мною бандита, я осчастливил терпеливо курившего в сторонке Стахова пятьюдесятью рублями, в которые оценил спасение собственной жизнь. Несказанно обрадованный таким оборотом Андрюха тут же понесся пропивать свалившееся богатство в компании собутыльников-попрошаек.

…До места проживания я добрался только к вечеру. Постанывая от боли разделся и стоя перед зеркалом долго разглядывал налитый синяк в области сердца. А когда выковырнул застрявшую между волокон бронежилета деформированную пулю и бросил ее на стол, в комнату по-хозяйски, без стука вошел Прохоров.

Он пожал мне руку, прищурился на набрякшую фиолетовую кляксу, украшавшую мой обнаженный торс, взял со стола и подбросил на ладони сплющенный кусочек металла.

– Вижу, Степан Дмитриевич, вы время зря не теряете. Всегда в центре событий.

Уловив в голосе нанимателя нескрываемую иронию, я вскипел:

– Вы мне, Александр Юрьевич, как раз за это и деньги платите, чтобы я в центре был!.. Только почему-то все забыли, что я о такой милости никого не просил! Мне такого подарка и даром не надо!

Прохоров закаменел лицом, но еще раз подбросив и поймав то, что осталось от пули, справился с нарождающимся гневом:

– Какой вы право, горячий. Я пошутил, а вы так прямо с места в карьер.

Мне, по большому счету, тоже не было никакого резона на пустом месте обострять ситуацию. Поэтому сбавив тон, я примирительно проворчал:

– Да, понимаете ли, вот это, – мои пальцы коснулись синяка на груди, – не очень способствует развитию чувства юмора. Хорошо хоть презент от госпожи Шепильской вовремя подоспел. Иначе, – я кивнул на исковерканную пулю на его ладони, – не пришлось бы нам больше общаться… Кстати, к стыду своему совсем вылетело из головы. Как там околоточный? Вы в курсе, что его серьезно подранили?

Прохоров кинул едва не убивший меня кусок железа обратно на стол, по которому он, тарахтя прокатившись, упав на пол, и брезгливо отряхнул ладони.

– Не переживайте, на этот раз ему повезло. Ранение сквозное и без всякого сомнения жизнь его вне опасности. Однако, по словам доктора, он потерял много крови и я отправил его в лес, к Ксении. Она и ни таких на ноги поднимала.

После этих слов Прохорова от сердца отлегло. Я вдруг с удивлением осознал, как за последнее время привязался к непутевому Селиверстову. И тут меня осенило, как можно грамотно использовать сложившуюся ситуацию.

– Дражайший Александр Юрьевич, – хитро прищурился я на Прохорова, – а не похоронить ли нам околоточного надзирателя?

– Как похоронить? Зачем похоронить? – в изумлении вылупился на меня собеседник. – Он же жив и даст Бог выкарабкается. Я ж говорю, ранение не смертельное.

– А кто, кроме нас знает, что оно не смертельное, а? – я запыхтел, раскуривая сигару. – А мы вот возьмем и объявим, что Петр Аполлонович Селиверстов скончался от полученных ран.

– И какая от этого будет выгода? – склонив голову набок, внимательно посмотрел на меня Прохоров.

– Самая, что ни на есть прямая, – выдохнул я клуб ароматного дыма. – Если околоточный вроде как преставится, то противник, решив, что добился своей цели и обязательно проявит себя. Тут мы получаем реальный шанс выявить Иуду в окружении Селиверстова и через него, наконец, начать активно распутывать клубок. А то мне, откровенно говоря, осточертело топтаться на месте и бить по хвостам. Полагаю, вы не будете спорить, что все последние события связаны между собой. Вот теперь хотелось бы еще понять – как?

Тайный советник задумчиво почесал кончик носа, достал из коробки на комоде сигару, понюхал ее и поколебавшись, положил обратно. Косо усмехнулся, поймав вопросительный взгляд.

– Мой личный эскулап говорит, что я слишком много курю, а в моем возрасте это уже вредно… Хорошо, будем считать, вы меня убедили. Я поговорю с Бибаевым и он все устроит.

– Только, Александр Юрьевич, – у меня непроизвольно вырвался стон от неосторожного движения, – пусть об этом знаем только мы трое. Иначе вся комбинация изначально теряет всякий смысл.

Прохоров с сочувствием посмотрел на меня и согласно кивнул.

– Договорились. А теперь отдыхайте. Или может прислать врача?

Я отрицательно помотал головой.

– Не стоит. Бывало и хуже. А это пустяк, само заживет…

Глава 10. Огонь на себя.

После объявления о гибели Селиверстова я два дня не вылезал из дома. Несмотря на браваду перед Прохоровым, который теперь все время пропадал в столице, решая какие-то глобальные вопросы, грудь болела так, что тяжко было не то что двигаться, а даже дышать. А на третий день, когда немного полегчало, за мной пришли.

Приказом заместителя директора департамента сыскной полиции исполнение обязанности околоточного надзирателя было возложено на Никодима Ананьевича Колесникова. Именно он, воспользовавшись отсутствием Прохорова, по-хозяйски заявился в имение в сопровождении двух незнакомых мне горилоподобных городовых в форме, при револьверах и шашках.

Колесников, нервно заикаясь и глотая окончания слов, предъявив мне какое-то абсурдное обвинение, махнул перед носом бумагой, с расплывчатой синей печатью. На самом деле, отбрить этих с позволения сказать стражей порядка, даже, несмотря на столь грозный вид, не представляло особого труда, стоило лишь позвать на помощь многочисленную дворню.

Однако раз именно подобного развития событий я и добивался, было бы нелепо оказывать им сопротивление. Тем более что обыскивать комнату они не рискнули, спеша как можно быстрее вывести меня за пределы поместья.

Как только дожидавшаяся у парадного черная карета с наглухо зашторенными окнами на всех парах вырвалась за ворота, один из городовых бесцеремонно завязал мне глаза. Когда же я попытался возмутиться, второй без всякого предупреждения ткнул локтем точно в то место, куда попала пуля, словно заранее зная, куда нужно бить. Задохнувшись от невыносимой боли, я оставил всякие попытки сопротивления.

Везли долго, по субъективным ощущениям, не менее двух часов и повязку с глаз сняли прямо перед тем, как бросить в одиночку. А до этого пришлось вслепую спускаться по крутой каменной лестнице глубоко под землю.

Камера представляла собой каменный мешок два на два шага. Необычайно высокий потолок терялся в мутном мареве. Сквозь прорезанные в толстенной, обитой железом двери две узкие вертикальные щели сочился жиденький свет, с трудом позволяющий различать детали скудной обстановки: узкие нары из плохо оструганных досок, да воронкообразное углубление в углу с узкой дыркой посредине.

Судя по отсутствию аммиачных испарений, камера давно не использовалась по прямому назначению и я с тоской представил, какая вонь в ней будет стоять, если придется здесь задержаться.

В узилище было очень сыро, так что по покрытым испариной стенам на пол сбегали шустрые струйки, но на удивление тепло, как в подвале с протекающими трубами отопления. Я потоптался несколько минут осматриваясь, затем, подстелив пальто, предварительно вытащив из кармана едва распечатанную пачку папирос с коробкой спичек, завалился на нары и закурил.

Тонкий фасонистый драп не мог заменить самый завалящий матрас и твердые доски довольно скоро намяли бока. Я уже пытался ходить, сидеть, но в крайне ограниченном объеме это помогало мало. К тому же в напитанном испарениями и табачным дымом воздухе дышать становилось все труднее, а одежда неприятно напитывалась влагой.

Однако стоило мне, в конце концов, прикорнуть, как в замке заскрежетал ключ. В камеру ввалился успевший сменить мундир на штатское платье городовой, один из тех, что проводили арест.

Не говоря ни слова он бесцеремонно сдернул меня с нар и не давая прихватить с собой пальто выпихнул за порог. Узким сумрачным коридором, в котором под ногами откровенно хлюпала вода, мы дошли до гигантского, ярко освещенного множеством свечей и факелов на стенах, помещения. Тут он впервые подал голос, грубо рыкнув: «В кресло».

Щуря еще не успевшие привыкнуть к свету глаза, я действительно рассмотрел между двух столов с обитыми порыжевшим железом столешницами странную конструкцию. Только человек с развитым воображением смог бы с ходу распознать в ней именно кресло. Диковинного вида деревянная рама, ощетинившаяся зловещими приспособлениями, с первого взгляда внушила мне отвращение и я в замешательстве остановился. Но грубый толчок в спину бросил вперед, а тяжелые ладони, надавив на плечи, заставили упасть на твердое сиденье.

Тут же непонятно откуда вывернулся низкорослый, голый по пояс, блестящий от пота азиат. Не успел я моргнуть глазом, как мои руки были пристегнуты к подлокотникам металлическими зажимами, а голова обездвижена специально приспособленным для этого обручем, болезненно защемившим кожу на лбу.

Тем временем азиат схватил со стола лоснящийся бордовый фартук и пока он, кривляясь, на ощупь пытался завязать лямки за спиной, кто-то невидимый насмешливо произнес:

– И ничего в нем особенного нет. Таких ты, Ахмед, как семечки щелкаешь, правда?

Азиат, справившийся с фартуком, сложил ладони перед грудью и быстро закивал головой.

– Только прикажи, хозяин. Ахмед этот баран на кусочки порежет.

Я ощутил, как лицо покрыла испарина и по спине побежали щекотные струйки. И дело было совсем не в жаре, царившей в помещении. Запоздало пришло понимание того, что я заигрался и основательно влип. Похоже, шансов выбраться невредимым из этого подземелья не было никаких.

Пока я пытался справиться с эмоциями, в поле зрения появился низенький человек, с огромным, переваливающимся через пояс брюк животом, в распахнутой на жирной груди белой рубахе с закатанными рукавами и темными кругами подмышками. Точно учуяв мой страх, он довольно дернул обвисшей, расписанной фиолетовой сеткой лопнувших капилляров щекой и успокаивающе похлопал азиата по плечу.

– Не горячись, Ахмед. Все бы тебе кого-нибудь мучить, изверг. Степан Дмитриевич сам все сделает, как полагается. И тогда обойдемся без истязаний. Правильно, господин Исаков?

Во время монолога его до меня внезапно дошло, в чьи лапы угораздило попасть на этот раз. Уверенности в завтрашнем дне догадка не прибавила.

– Подосинский, – с трудом справился я с прыгающими губами, – вы же все равно меня живым не выпустите. Зачем спектакль устраивать?

Толстяк с неподдельным изумлением уставился на меня:

– Откуда вы меня знаете? Разве мы раньше встречались?

Помимо воли я усмехнулся:

– Нет, Бог миловал. Но наслышан, наслышан.

– Ах да, – хлопнул он себя по лбу. – Верно ваш дружок Селиверстов про меня всяких небылиц наплел. Но вы ему не верьте. Наговаривает, как есть наговаривает… Ну да ладно, потехе час, а делу время. Вас сейчас отведут обратно в камеру и дадут ваши показания. Внимательно их изучите, перепишите собственноручно и под каждым листом поставите свою подпись. Если все сделаете правильно, то в добром здравии доживете до суда. А там, смотришь, сумеете обаять присяжных и получить бессрочную каторгу. Правда, я, не скрою, сделаю все, чтобы вас отправили на виселицу. Но даже виселица покажется райским местом, в том случае, если вы все же откажитесь и попадете в руки Ахмеда. Кстати, не хотите ли прямо сейчас раскрыть, где схоронили копии уголовных дел?

Не имея возможности отрицательно покачать головой, я сомкнул веки и промолчал.

– Дело ваше, – не стал настаивать Подосинский. – Для меня они уже не страшны. Так, на всякий случай спросил. Может, образумитесь и проявите добрую волю, – он вытащил из брючного кармана луковицу часов, щелкнул крышкой. – Сейчас без четверти восемь вечера. Срок вам до восьми утра. Если что, не обессудьте. О последствиях я предупредил…

За время моего отсутствия в камере появился шаткий столик, до крайности сузив и без того невеликое жизненное пространство. На нем чадила свеча в потемневшем от времени, заляпанном воском подсвечнике. Рядом двумя стопками лежали исписанные и чистые листы бумаги, а на самом углу, того и гляди свалится, приютился примитивный письменный прибор.

Под аккомпанемент щелчков запираемого конвоиром замка, я протиснулся к нарам и обессилено упал на сбившееся в бесформенный ком пальто. Прислонился спиной к мокрой стене, не обращая внимания на то, что обильно покрывающая ее вода моментально впиталась в одежду. С трудом растянул отсыревшую, каменной твердости папиросу, закрыв глаза и долго курил, пребывая в состоянии полной безысходности, а затем незаметно провалился в сон.

Когда я пробудился, ватную тишину подземелья нарушал лишь слабый треск горящего фитиля, да скрип нар при малейшем шевелении. Часы у меня отобрали, но по заметно укоротившейся свечке было ясно, что на дворе глубокая ночь. Судя по всему, спал я не менее четырех часов.

Несмотря на повышенную влажность в камере, во рту пересохло, а после очередной папиросы жажда только усилилась. Сознательно, или по недосмотру, но в любом случае ни поить, ни кормить тюремщики меня явно не собирались.

В конце концов, я не выдержал и преодолев брезгливость начал слизывать набухшие капли с неровных каменных стен. Незаметно для себя увлекшись этим занятием, скоротал еще как минимум час, а когда обратил внимание на стремительно уменьшающийся в размерах огарок, то понял, что вот-вот опять останусь в темноте.

Само собой ни одному слову Подосинского я не поверил и писать ничего не собирался. Но посмотреть, как мне предлагалось себя оговорить, однозначно стоило.

Читать я закончил за несколько минут до того, как слабый огонек на остатке фитиля, плавающего в заполненной расплавленным воском чаше подсвечника, нервно дернулся и испустив дух в виде сизой струи дыма, окончательно погас.

Бросив листы на стол, я сидел в полной темноте обхватив голову руками и не знал, плакать мне или смеяться. Расставленные силки сработали как нельзя лучше. Злоумышленники польстились на наживку и раскрыли себя. Только вот приманке от этого легче не стало. Подосинскому, что бы он не пел, нет никакого резона оставлять меня в живых в независимости от того, напишу я требуемые показания, или нет. Скорее, реальный шанс потянуть время появлялся в случае отказа. Утвердившись в этом решении, я на ощупь расправил пальто на занозистых досках и улегся с твердым намерением уснуть…

Из беспробудного сна меня вырвал яркий свет и опаливший лицо жар факела, который давешний громила городовой сунул прямо под самый нос. Пока я, спустив ноги с нар, протирал глаза, пытаясь спросонок понять, что происходит, в камеру ввалился Подосинский и первым делом бросился к столу. Схватив листы, на которых должны были быть записаны собственноручные показания, он через секунду в ярости швырнул их на пол, неожиданно для его комплекции резво развернулся и на пороге сквозь зубы прошипел: «К Ахмеду».

Тут же в камеру заскочил еще один знакомый бугай. Мне моментально заломили руки за спину и загнув чуть не до пола шустро поволокли по коридору в пыточную.

Азиат, такой же, как и при первой встрече голый по пояс и потный, все в том же фартуке, прохаживался между столами, в нетерпении потирая руки. Повинуясь его жесту, охранники отпустили меня. Пока палач, удовлетворенно цокая языком, кружил вокруг, я вдруг осознал, что фартук красный для того, чтобы не так бросались в глаза кровавые пятна на нем.

От этого понимания земля под ногами качнулась, а в ушах поплыл звон. Наверно поэтому я прослушал, как он что-то буркнул под нос и в наказание получил режущий удар в солнечное сплетение.

Когда удалось разогнуться и кое-как восстановить дыхание, азиат с издевательской улыбкой повторил:

– Быстро скидай одежу, тупой ишак. Или Ахмед опять будет тебя бить.

Я не торопясь, разделся до пояса, но он отрицательно покачав головой, гаркнул:

– До голый раздевайся, – и сделал резкий обманный выпад, словно пытаясь еще раз ударить, довольно захихикав, когда я испуганно шарахнулся в сторону.

Было странно и неприятно смотреть, топчась босыми ногами по влажному, холодному камню пола, как новоявленный инквизитор по хозяйски перетряхивает мою одежду. Отложив на стол приглянувшиеся, остальное он небрежно оттолкнул ногой и махнул охранникам. А перед тем как меня поволокли вглубь помещения, мимо прошмыгнул хромой горбун, закутанный в грязный плащ с надвинутым на глаза капюшоном, на ходу подхвативший остатки облачения и бесследно растворившийся в темноте коридора.

«Безотходное производство, – сжалось сердце в тяжелом предчувствии. – Точно в расход списали… И ведь никто не узнает, где могилка моя… Спасибо огромное, господа Странники и иже с ними. Устроили приключение несчастному пенсионеру… Лучше бы я от скуки дома на диване помирал, чем под ножом у этого косоглазого изверга …»

Мысли прыгали в такт рывкам конвоиров, железной хваткой вцепившихся в мои руки. Им, казалось, доставляло особое удовольствие лишний раз причинить боль. Повинуясь указаниям азиата, громилы грубо завалили меня лицом вниз на высокую скамью и шустро накинули на руки и ноги ременные петли, веревки от которых тянулись к укрепленным на обоих торцах скамьи блокам.

Ахмед, круговыми движениями разминая плечи, прогулялся взад-вперед. От избытка чувств звонко хлопнул ладонью по моей обнаженной спине. Затем, заклекотав горлом точно гриф над падалью, подскочил к большому колесу, связанным тягами с блоками у скамьи и начал интенсивно его вращать.

Когда механизм ожил, в голове полыхнуло: «Так это ж дыба!» Тем временем азиат вовсю накручивал колесо и не успело сердце отсчитать десяток ударов, как затрещали разрываемые сухожилия. В глазах поплыла багровая муть. Я, до крови прикусив нижнюю губу, пытался протолкнуть в легкие раскаленный, уплотнившийся до каменной твердости воздух.

Молчание жертвы настолько поразило палача, что он даже ослабил натяжение, тем самым, давая мне возможность вдохнуть. Однако, убедившись в работоспособности устройства, вновь привел его в действие. Но и на этот раз я не порадовал изувера мольбами о пощаде, но продержался совсем недолго. Не имя больше сил переносить нестерпимую боль скользнул в спасительное беспамятство.

Обрушившийся сверху ледяной водопад вернул меня в кошмарную действительность. Ахмед, дыша смрадом гнилых зубов, склонился над самым лицом. Косо разрезанные глаза азиата пылали такой лютой ненавистью, что и без слов было понятно – остаться в живых, шансов нет.

Удостоверившись в моем возвращении в реальность, изверг решил сменить тактику. В его руках появилась короткая увесистая дубинка. Я не мог и предположить, что правильно поставленный удар по ягодицам, пробивающий плоть до седалищного нерва, может доставить такие мучения. Вся боль сосредоточилась в голове, взрываясь бесшумной гранатой в такт со свистом рассекающему воздух орудию пытки.

Но я продолжал молчать. И не потому, что был героически стоек. Просто уже не оставалось сил не только кричать, а даже стонать. После очередного удара, когда казалось, глаза выскочат из орбит, я вновь провалился в забытье.

В себя пришел на мокром столе, все так же привязанный, но уже лицом вверх. Азиат, что-то бормоча на непонятном языке, раскачивал над моим животом потрескивающую и роняющую колючие искры до бела раскаленную кочергу. Стоило мне разлепить веки, как он тут же опустил железку.

В первое мгновение я ничего не почувствовал, лишь приглушенно зашипело и приятно пахнуло жареным мясом. Однако через секунду внутренности разорвала такая боль, что уже не было никакой возможности удержаться от истошного вопля. Затем, обессилев от крика, я окончательно сорвался в непроглядный мрак бездонного колодца…

Глава 11. Мышеловка.

Где-то недосягаемо высоко дрожало маленькое светлое пятнышко. Я рвался к нему сквозь упруго сопротивляющуюся, вязкую муть. Легкие полыхали нестерпимой болью от недостатка воздуха. Каждый гребок вверх давался с невероятным трудом. Руки и ноги отказывались повиноваться. Я обреченно понимал, что вырваться на поверхность не хватит сил, и соскальзывал обратно в ледяную беспросветную бездну.

Так продолжалось бесчисленное множество раз. Я бы давно давным-давно отказался от этих измотавших меня неудачных попыток всплыть, и уже исподволь растворялся в окружающей мгле… только вот голос. Едва слышный на самой грани восприятия, бубнивший что-то неразборчивое, но, тем не менее, чудесным образом вынуждавший снова и снова собираться силами в упрямом стремлении пробиться к свету.

И однажды липкий мрак сдался. Голова с ходу пронзила упругую пленку, грудь наполнилась опьяняюще чистым кислородом и… я сумел расклеить веки.

Свет керосиновой лампы резанул глаза, моментально наполняя их слезами. Сморгнув искажающую перспективу влагу, я увидел близкий, крашеный белым потолок, а скосившись в сторону, прикорнувшую в кресле женщину.

Словно уколовшись о мой взгляд, она внезапно встрепенулась, вскочила и, бросившись к кровати, склонилась над подушкой. Затем, истово перекрестившись, свистящим шепотом произнесла: «Слава Богу».

Голову приподняла мягкая ладонь, а к губам прикоснулся теплая кромка кружки. Я захлебываясь пил, пил, пил, и никак не мог напиться. Когда же, наконец, снова упал на подушку, то забылся уже не бредовым, а настоящим, глубоким, оздоровляющим сном...

Пробудился я по внутренним ощущениям около полудня и первым делом увидел счастливую улыбку Селиверстова. Заметив мои открывшиеся глаза, он радостно хлопнул себя по коленке и тут же скривился, ухватившись за раненое плечо.

– Болит? – прохрипел я, ворочая непослушным языком.

– Да ну, ерунда, – отмахнулся околоточный. – Ты-то как? А то я уж, грешным делом, похоронил тебя.

– Не дождетесь, – мои губы растянулись в подобии улыбки, но попытка приподнять голову породило столь сильное головокружение, что сознание вновь куда-то упорхнуло.

…Солнечный зайчик разбился на тысячи разноцветных осколков на внутренней поверхности век. Еще не открывая глаз, я почувствовал, как щеки коснулась прохладная струйка, напоенная ядреным холодком прозрачного морозного дня. Почему-то не оставалось никаких сомнений, что за стенами белым-бело от свежевыпавшего снега.

Но когда подручные Подосинского бросили меня в подземелье, на дворе стоял гнилой, бесснежный декабрь. Взгляд, бесцельно блуждающий по комнате, ярко освещенной бьющим прямо в окно солнечными лучами, уперся в сидящую в кресле с высокой спинкой Шепильскую, как обычно наглухо затянутую в черное платье. Слабая улыбка чуть тронула тонкие губы графини:

– С возвращением, Степан Дмитриевич.

До меня не сразу дошло, к чему она это сказала. Немного полежав и собравшись с мыслями, поинтересовался:

– И как долго я отсутствовал?

– Без малого четыре недели.

– Ну вот, Новый год пропустил, – почему-то именно это обстоятельство расстроило меня больше всего.

Шепильская поднялась и успокаивающе потрепала меня по плечу:

– Было бы из-за чего горевать. Сколько их у вас еще впереди, праздников-то всяких разных?

– Ваши слова, да Богу в уши, – прикрыл я отвыкшие от дневного света глаза. – Такими темпами до ближайшего бы дотянуть.

Графиня вздохнула и, уходя от скользкой темы, нарочито бодро продолжила:

– Я, пожалуй, пойду, а то к вам еще один посетитель рвется. Прямо спасу нет.

Еще не успела закрыться дверь за Шепильской, как в комнату влетел Селиверстов и с размаху плюхнулся в кресло, где до него сидела графиня. Едва сдерживая кипевшие внутри эмоции, в пол голоса спросил:

– Говорить-то в силах? Или как в прошлый раз?

– Ты, Петр Аполлонович, хотя бы поздоровался ради приличия, – дернул я уголком губ, изображая приветливую улыбку и выпростав из-под одеяла руку, протянул околоточному ладонь.

Тот пожал ее с такой осторожностью, словно хрустальную, на что я не смог удержаться:

– Прям как с девицей. Тогда уж и поцеловать не забудь.

– Да ну тебя, – прыснул околоточный. – Вас болезных не поймешь. Когда намедни после пары слов в бесчувствие впал, я уж решил – все, Богу душу отдал. Страсть как перепугался.

Наблюдая за цветущим, несмотря на недавнее ранение, Селиверстовым я неожиданно ощутил прилив сил. Без посторонней помощи подоткнул под спину подушку, сел, опершись на спинку, и уже в полный голос съязвил:

– Сказал же – не дождетесь… Да и ты, Петя, смотрю, оклемался. Бодрячком смотришься.

Околоточный, явно обрадованный происходящими со мной переменами, облегченно выдохнул:

– Графиня-то просто волшебница. Глазом моргнуть не успел, как на ноги поставила. Вон, даже рукой вовсю шевелю. Почти и не больно, – он несколько раз поднял и опустил левый локоть, слегка прикусив нижнюю губу. – Только вот на погоду ноет, зараза.

Я усмехнулся, огладив отросшую за время пребывания в беспамятстве бородку:

– Нет худа без добра. Зато теперь барометра не нужно. Лучше всяких бабок будешь дождь предсказывать… Ты мне лучше вот что скажи – до сих пор в покойниках числишься или уже воскрес?

Селиверстов провел указательным пальцем по усам, подкрутил кончики, и то ли с осуждением, то ли с восхищением, сказал:

– Да-с, ваше благородие, заварил ты кашу. Даже не знаю, с чего и начать.

– А ты с начала начни и все по порядку, как есть, изложи, – я повозился, устраиваясь удобнее в ожидании долгого рассказа.

Околоточный, не сумев до конца удержать важный вид, вдруг хлопнул в ладоши, и по-мальчишески, звонко рассмеялся, а затем выдал:

– Да меня самого распирает тебе все быстрее рассказать. Столько всего приключилось, что, наверное, и часа не хватит.

– Давай, давай, – подбодрил я Селиверстова, – мне спешить некуда. Выспался на десять лет вперед. Можешь болтать хоть час, хоть два.

Полицейский машинально вытащил из кармана портсигар и тут же, замешкавшись, вопросительно посмотрел на меня:

– Дыми, не стесняйся, – махнул я рукой. – Только форточку шире открой, пусть воздух свежий идет. А то натопили, дышать нечем.

Околоточный, все же отойдя к окну, закурил и начал рассказывать:

– Значит, дело было так – Прохоров, что тебя прямо у него в доме схватили, узнал только на следующий день, как вернулся. Уж и не знаю, кто и сколько из дворни плетей получил, но рассвирепел он знатно. Слава Богу, я к тому времени уже на ногах был и первым делом в часть к себе заявился. А там уж Никодим вовсю хозяйничает. Он спервоначалу опешил, перепугался, а потом отошел, запетушился. Мол, знать ничего не знает, поставлен должность исполнять личным указанием самого Подосинского и передо мной отчитываться не собирается. Но, мы тоже не лыком шиты, – злорадно оскалился Селиверстов, – у Буханевича под трактиром замечательный погребок имеется. Там-то я с этим красавцем и побеседовал предметно, благо их превосходительство народцем подсобил.

Я удивленно покачал головой:

– Господин околоточный надзиратель, ты меня пугаешь.

– А что? – обиженно взвился Селиверстов. – Им все можно, а я по головке гладь, да?

– Не обращай внимания, – успокаивающе махнул я рукой в его сторону. – Это шутка неудачная. Все правильно сделал. Давай, продолжай.

– А дальше, – околоточный раздавил в пепельнице окурок и тут же зажег новую папиросу, – самое интересное началось. Приемничек-то мой не той закваски оказался. Ломался не долго. А когда заговорил, то у меня волосы дыбом встали… Никакой он ни Никодим Колесников, а Николай Палкин, из донских казаков, осужденный за убийство вдовы-дьяконицы, которую перед смертью зверски пытал. Содержался он в Рыковской кандальной тюрьме и был прикован вместе со знаменитым убийцей тридцати двух человек Пащенко. Каким-то образом они на пару умудрились отковаться и бежали. Сначала прятались в руднике, где их рабочие кормили. Когда же рискнули вылезти на поверхность, то Пащенко пристрелили, а этот прохвост скрылся. И пока его искали по всему Сахалину, он спокойно пересидел зиму в Рыковской вольной тюрьме.

Тут я перебил Селиверстова:

– В вольной тюрьме – это как?

Он удивленно посмотрел на меня, но, тем не менее, пояснил:

– В кандальной тюрьме содержаться за тяжкие преступления и на работу не водят. А в вольной сидит всякая мелочевка и их можно выводить за территорию. Вот этим Нико… тьфу ты, то есть Палкин и воспользовался. Как потеплело, сразу ушел в тайгу. Мало того, умудрился выжить и добраться до Петербурга. Тут-то он и обратился по каторжанской протекции к некоему Старосте – редкостному негодяю, насильнику и убийце. А староста, между прочим, по описанию одноногий старик, ни много, ни мало, состоял в услужении у самого Подосинского. Вот тут круг и замкнулся. А дальше – все просто. Мерзавец Подосинский снабдил Палкина документами убитого уголовниками студента сироты и пристроил ко мне в полицейскую часть.

Околоточный скрипнул зубами от ненависти.

– Верно ты тогда угадал. И пожар его рук дело, и Филиппа Самохина, которого курьером посылал, он зарезал. Тот, само собой, и подумать не мог, что его свой же ножом в спину… А когда про тебе спросил, Палкин, про подземелье-то и поведал. Потом расхохотался так зловеще, и прошипел, что от Ахмеда еще никто живым не возвращался. А если, мол, ему жизнь гарантируют, то дорогу покажет… Само собой, пришлось с соглашаться. Путь-то он и впрямь показал. Однако, сука, перед самым тайным домом Подосинского с дрожек дернул. Пришлось стрелять, иначе бы утек.

– Попал? – насмешливо приподнял я бровь.

– Попал, – тяжко вздохнул Селиверстов. – Наповал.

Дрогнувшим голосом я задал давно вертевшийся на языке вопрос:

– А с Подосинским как? Взяли?

Околоточный поскучнел.

– Улизнул полковник, гнида скользкая… Правда, тоже недолго на воле погулял.

– Попался таки, сволочь? – я аж приподнялся на кровати.

– Да какое там, – в отчаянии рубанул кулаком воздух околоточный. – Лишь труп выпотрошенный мне достался. Аккурат на том самом месте, где ты ухажера мадмуазели Прохоровой нашел. Помнишь?

Кивнув головой, я задумчиво почесал в затылке и спросил, заранее зная ответ:

– Следы звериные рядом были?

– А то как же, – Селиверстов скривился, словно раскусил лимон. – Все в точности как в прошлый раз. Мертвец, следы и никаких зацепок… Впрочем, мне это уже не интересно. Намедни Бибаев к себе вызывал. Приказал никуда носа не совать и крепко-накрепко язык за зубами держать. Иначе пригрозил самого в острог упечь. Дело-то замяли и этого упыря Подосинского с почестями погребли, как героя… Вспоминать противно… Вот такие дела, Степа…

Пошедшее было вверх настроение, стремительно испортилось. К тому же невыносимо разболелась голова. Я сполз вниз и прикрыл глаза.

Околоточный вернулся в кресло и вдруг хлопнул себя по лбу:

– Забыл совсем тебя напоследок порадовать. Обидчика-то твоего, Ахмеда, я тепленького спеленал, прямо у стола пыточного.

Я приоткрыл один глаз:

– Допросил хоть?

– Пытался, – он в сердцах шлепнул ладонью по подлокотнику. – Только туп он оказался, что твоя пробка. Двух слов связать не смог. Пришлось с ним обойтись, как сто лет назад с волжскими разбойниками поступали. Слышал когда-нибудь?

У меня открылся второй глаз:

– Нет, не приходилось?

Селиверстов плотоядно ухмыльнулся:

– О! Это была замечательная казнь. Кувалдой под ребра забивался железный крюк, и тело, наподобие говяжьей туши, подвешивалось на столб … Вот похожий крючок я у него в орудиях для истязания и нашел. Тут уж сам Бог велел… Как же это ублюдок верещал, как рыдал. Даже обмочился со страху.

По мере продолжения рассказа лицо околоточного каменело.

– Во время обыска подземелья под пыточной еще один этаж обнаружился. Туда трупы скидывали. Ох, и крысы там, – он развел ладони, показывая размер, – с мелкую собаку ростом. Я Ахмеда в нем подвесил… Раздел до гола, пятки разрезал, чтобы крови поболе лилось, и оставил.

Полицейский закурил и, предваряя вопрос, заговорил снова;

– Бибаев приказал вход в подземелье замуровать и всем про него забыть. Так что, Степан Дмитриевич, о кровожадном азиате ты больше не услышишь.

– Знаешь, Петр Аполлонович, – в тон околоточному ответил я, – вот по кому-кому, а по нему плакать, точно не буду. Собаке собачья смерть… А во всем остальном просто беда. Несмотря на потраченное время, силы и даже здоровье, остались мы с носом. Так и не сумели добраться до режиссера спектакля. Обидно.

Селиверстов удивленно уставился на меня:

– Ты считаешь, не Подосинский главным был?

Я снова приподнялся в кровати:

– Конечно не он. Ты сам посуди, зачем его сюда понесло? Мне, что ли решил отомстить?.. Так это чушь полная.

– Чушь, – согласился околоточный.

– А шел сюда Подосинский к своему хозяину за помощью. А тот, пользуясь случаем, обрезал концы. И мы теперь… Хотя, уже не мы, – я с хитрецой прищурился на Селиверстова. – Тебе же Бибаев запретил этим делом заниматься…

Околоточный возмутился:

– Да шел он лесом, твой Бибаев! Запретил он мне, понимаешь! А я прям так и послушался!

– Так ты же сам только говорил, что тебя ничего больше не интересует, – продолжал я дразнить полицейского.

Селиверстов обижено надулся и пробурчал:

– Мало ли чего в запале не скажешь. Ты ж меня знаешь, ни за что не отступлюсь, пока до истины не докопаюсь.

– Увы, истина в том, – невесело вздохнул я, – что нам опять придется начинать сначала. Пока можно более-менее точно предположить только одно – тот, кого мы ищем, где-то рядом. Может так статься, под самым носом… Ладно, даст Бог, разберемся.

Околоточный промолчал, и повисла долгая пауза. Потом он хлопнул себя по коленям, поднимаясь из кресла.

– Пойду я. А то вон совсем тебя замотал. Надолго не прощаюсь, днями загляну, – и, пожав мне руку, вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь…

Но ни на следующий, ни через день, ни через два, Селиверстов не появился. Я же, только на третьи сутки, после того как пришел в себя, смог самостоятельно спуститься в столовую. Однако стоило мне, вернувшись прилечь после завтрака, как в дверь едва слышно поскреблась, а затем, не дожидаясь приглашения, юркнула Мария Прохорова.

Вот кого-кого я меньше всего ожидал увидеть в своем обиталище, так это ее. Между тем девица, потупив глаза, на цыпочках приблизилась к кровати и присела на край. Комната наполнилась насыщенным цветочным ароматом, с явно примешанным к нему, почему-то духом болотной тины.

Кровь ни с того ни с сего ударила в голову, и я поплыл в томительной истоме. А ее рука скользнула под покрывало и медленно поползла вверх по моему бедру. Плохо соображая, что творю, я вцепился в худые плечи и, рванув ее к себе, впился губами в напряженные, безответные губы.

Приветливая улыбка на лице как обычно без стука вошедшего Прохорова в доли секунды превратилась в зловещий оскал. Побагровев и с хрипом втянув в себя воздух, он прошипел, обращаясь к дочери: «Вон отсюда, шлюха». А когда она как подпаленная выскочила, разворачиваясь, бросил мне через плечо: «Жду у себя в кабинете через четверть часа».

Ровно через пятнадцать минут с тяжелым сердцем, но при полном параде, я стукнул в тяжелую дубовую дверь и дождавшись позволения, вошел.

Хозяин кабинета с каменным лицом неподвижно сидел за столом. Не отрывая глаз от зеленого сукна столешницы, он замогильно, словно судья, зачитывающий обвинительный приговор, заговорил:

– Господин Исаков. Я вынужден просить вас немедленно покинуть этот дом. Вам будет выплачена ранее оговоренная сумма в расчете на сегодняшний день и плюс к ней компенсация за причиненный урон здоровью… Но!!! – Прохоров неожиданно вспыхнул и грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнул, жалобно звякнув крышкой чернильницы золоченый письменный прибор. – Как можно быстрее избавьте меня от тяжкой необходимости вас лицезреть!.. Все, подите вон!..

Дальнейшее происходило, словно во сне. Более-менее я пришел в себя только в трактире, куда меня доставил все тот же бессменный хозяйственный экипаж. Заспанный лакей натужно крякнул, приподнимая саквояж с презентом от графини. Зато недавно, будто по наитию приобретенный чемодан с моими вещами, подхватил как пушинку.

Отправив его в уже знакомый номер, из которого, казалось, совсем недавно забирали меня полицейские, в тяжкой задумчивости вяло ковырялся в поданной еде. Раздраженно отодвинув тарелку, вытащил часы и откинул крышку. Стрелки показывали двадцать три минуты восьмого.

Поддавшись внезапному интуитивному порыву, я вскочил, швырнул, не считая, деньги на стол и бросился к выходу. В дверях нос к носу столкнулся с Буханевичем. Тот попытался меня остановить, на ходу хватая за рукав. Но, довольно невежливо его оттолкнув, я выскочил во двор и со всех ног кинулся к околоточному.

Селиверстов, что-то увлеченно строчивший в отдельной комнате, выторгованной у хозяина постоялого двора, изумленно выкатил глаза:

– Ты?!

– Нет, тень отца Гамлета, – с раздражением огрызнулся я. – За три дня так изменился, что не узнать? Или не вовремя? Могу уйти, если теперь знать не хочешь.

– Что ты, в самом деле?! – полицейский отложил ручку и поднялся из-за стола. – При чем тут – вовремя, не вовремя? И когда я тебя знать не хотел? Мне вообще Шепильская строго-настрого запретила тебя еще минимум неделю беспокоить. А тут ни с того заявляешься и с порога лаяться начинаешь. Я-то тебе что-то дурное сделал?

Нотки неподдельной, даже какой-то детской обиды, прорезавшиеся в его голосе, моментально остудили гнев. Сдувшись, словно шарик, из которого выпустили воздух, я, с трудом переставляя ноги, добрел до стула и рухнул на него, закрыв лицо ладонями.

– Попал я, Петя, как кур в ощип. Влип, по самые уши.

Околоточный молча вернулся к столу, небрежно сдвинул бумаги в сторону, погремел ящиками, поочередно извлекая на свет початый штоф и две граненые стопки. Налил по самый рубчик и приказал, как отрезал:

– Пей.

Степлившаяся водка неприятно обожгла пищевод, оставив во рту противную горечь. Селиверстов дождавшись, когда я, скривившись и шумно выдохнул, брякнул пустую посудину на стол, опрокинул свою. Занюхал согнутым указательным пальцем, откинулся на стуле и закурил.

– Отпустило?.. Тогда рассказывай.

Я не смог удержаться от усмешки. На глазах растет, молодчина. Профессионально релаксирует. Не забыл, как самого после пожара в чувство приводили. И ощущая разливающееся внутри тепло, не столько от водки, сколько от дружеского участия, приступил к печальному повествованию.

Выслушав, в общем-то, недолгую и незамысловатую историю, Селиверстов не стал никак ее комментировать, а лишь тяжко вздохнул.

– Схорониться тебе, Степан Дмитриевич, нужно. И чем быстрее, тем лучше.

– Думаешь? – озадачено почесал я в затылке.

– Уверен, – твердо ответил полицейский и в упор тяжело посмотрел на меня.

Не выдержав, я отвел глаза и промямлил:

– Ладно, подумаю. Утро вечера мудренее. Переночую на постоялом дворе, а завтра-послезавтра в столицу, наверное, подамся… У тебя там, кстати, никого нет, на первое время перекантоваться?

Селиверстов продолжал сверлить меня взглядом:

– Не завтра-послезавтра, а немедля. И никаких столиц. Сейчас пошлю за твоими вещами, и поедешь в одно укромное местечко. Там точно никто не найдет. Отсидишься, пока все стихнет, а там поглядим… Все, не вздумай высовываться, пока не вернусь, – и он выскочил за дверь.

Мне же оставалось нервно курить и мерить шагами комнату, уныло размышляя об идиотской ошибке, которая, если смотреть правде в глаза, несомненно, изменит мою и без того непростую судьбу далеко не в лучшую сторону…

Глава 12. Из огня да в полымя.

– Эй, любезный! – очнувшись от безрадостных мыслей, окликнул я с головой закутанного в засаленный тулуп возницу. – Ты куда, собственно, меня везешь, а?

Легкие санки с черепашьей скоростью пробирались по засыпанной снегом дороге, все глубже забираясь в ночной лес. Мороз чувствительно щипал открытую кожу и выжимал из глаз тут же намерзающие на ресницах слезы.

– Куда приказано, туда и везу, – глухо прозвучало с облучка.

Я обомлел от такой откровенной дерзости и уже набрал в грудь воздуха, чтобы примерно отчитать наглеца, когда тот обернулся. Надо сказать, что грузится в транспорт пришлось впопыхах, и мне было совсем не до личности какого-то там кучера. А сейчас на меня смотрел довольно щерящийся Андрюха Стахов.

С момента нашей последней встречи он разительно изменился. Вечно растрепанная борода аккуратно подстрижена, физиономия сыто округлилась и даже пропали отечные мешки под глазами. По всему было видно, что мой осведомитель если и не совсем отказался, то, во всяком случае, значительно сократил потребление горячительных напитков.

– Здравия желаю, барин! Уж и не чаял встретиться. Слухи ходили, угробили тебя оборотни, те, которые себя за полицаев выдавали.

С остервенением растирая перчаткой щеки, я пробурчал, с трудом двигая костенеющими на холоде губами:

– Что ж вы все меня хоронить торопитесь?.. Ты-то как здесь оказался?

Андрюха шлепнул вожжами по крупу, горяча еле-еле переставляющую ноги лошадь и вновь обернулся ко мне:

– А это все Петра Апполоныча, заслуга. Век добрым словом поминать буду. Я ж, когда от тебя денежки-то в остатний раз получил, грешен, запил по-черному. Вот по этому-то делу в историю и вляпался. Повязали меня дюже хмельного при облаве на хате, битком набитой барахлом краденным. А там кто-то из корешей, язви их в душу, на дознании стукнул, мол, это все моя работа. Короче, как ранее судимому, годков пять рудников мне корячилось, к бабке не ходи, если бы не господин околоточный, дай Бог ему здоровья, – Стахов с чувством перекрестился и с гордостью продолжил. – Во всем ведь разобрался, всех истинных жуликов на чистую воду вывел. Потом, опять же участие поимел. Вот возничим служить на станцию пристроил. Да не на сдельщину, а за оклад твердый.

«Ну, Селиверстов, ну, сукин сын! – восхищенно подумал я. – На ходу подметки рвет. Не успел глазом моргнуть и считай, без агента остался», – а вслух спросил:

– Так ты что ж, получается, совсем пить бросил?

Андрюха замялся, нерешительно пожевал губами, затем, нехотя, выдавил:

– Ну, не то чтобы совсем. В праздник, допустим, отчего ж себе не позволить?

Я понимающе усмехнулся:

– Все с тобой ясно. Черного кобеля не отмоешь добела… Доберемся-то скоро? А то так и околеть не долго, на улице чай не май месяц.

– Скоро, барин, скоро, – успокоил Стахов, размахивая кнутом над головой. – Почитай уже и приехали…

Развалившийся по разным сторонам забор казалось, удерживался на весу, только наметенными под него сугробами. Неказистый домик притулился в глубине когда-то отвоеванного у векового бора квадрата двора, по колено засыпанного снегом. Лишь узенькие тропки вели к дровянику и покосившейся будке, предназначение которой не вызывало сомнения.

Обметя обувь брошенным у двери веником, мы, в клубах морозного пара с шумом ввалились в низенькие, темные сени.

Из-за двери в жилую половину испуганный женский голос спросил:

– Кто там?

– Не боись, свои, – ответил Андрюха и, оттерев меня плечом, первым дернул за ручку.

В жарко натопленной кухоньке, отделенной от комнаты массивной русской печью, стояла статная молодуха на сносях, бережно поддерживая огромный живот. Узнав Стахова, она облегченно улыбнулась:

– Это ты, дядько Андрий? Фу ты, божешь мой, напугал-то как! Я ж так поздненько и ни ждала никого.

– А сколь тебе говорено, дверь на крючок запирать? – не здороваясь, с порога забурчал Стахов. – Как об стенку горох. Вот приедет Петр Аполлонович, все как есть доложу.

– И Петичка будет? – зарумянилась хозяйка, опустив глаза.

– Обещались, – Андрюха посторонился и подтолкнул меня вперед. – Вот, принимай гостя. Прошу любить и жаловать – Степан, – он, запнувшись, обернулся: – Как там тебя, барин, по батюшке?

– Для вас – просто Степан, – я, проявляя галантность, осторожно подхватил ее ладонь и поднес к губам.

– Христя, – залилась краской девушка, смущенно высвобождая руку.

– Ну, вот и познакомились, – нарочито бодро провозгласил я, перехватывая у Стахова инициативу. – Вы не против моей компании на несколько дней?

– Та ни дай Бог? – всплеснула она руками. – Тильки буду раденька. Тут насомоти, одной, то есть, дуже боязно, особливо по ночам.

– Вот и ладушки, – в тон ответил я и повернулся, крепко прихватил Андрюху за рукав. – Тогда мы сейчас перекурим, и располагаться будем.

Вытолкнув удивленного Стахова обратно в сени и плотно притворив за собой дверь, прошипел ему в ухо:

– Быстро, охламон, рассказывай, к кому меня привез?

– Дык это, – в полный голос попытался он ответить, но я тут же шикнул:

– Тихо ты, не ори.

Андрюха прикрыл ладонью рот и понимающе затряс головой. Затем шепотом продолжил:

– Это ж Христинка, бывшая зазноба их превосходительства Николая Александровича.

– Какого такого Николая Александровича? – не сразу дошло до меня.

– Как какого?! – возмутился Стахов, вновь повышая голос. – Прохорова, разумеется. Иль запамятовал? Я ж сказывал тебе про нее. Сам же тогда наказал встречу устроить.

И тут меня словно обухом по голове ударило.

– Так это что ж получается, покойник успел наследника заделать?

– Ну да, – без особых эмоций отреагировал Андрюха. – Трепали много про слабость его превосходительства по женскому полу. Но враки это, ей-богу враки. Сам видишь.

Опираясь спиной о стену, я сполз вниз на ослабевших ногах. Сидя на корточках, обхватил руками голову.

– Что ж ты мне раньше-то не сказал, черт рыжий?

Растерявшийся Стахов испуганно открестился:

– Дык я и сам недавно узнал, – словно испуганный ребенок оправдывался он. – Мне и рассказать-то некому было. Ты, барин, пропал. Вот и я раскрылся господину околоточному. Он-то Христинку здеся разыскал, да под крыло взял.

Больше не слушая вполголоса бубнившего Андрюху, я вспотел в промороженных сенях, уразумев, на каком краю балансировал, так беспечно проживая в имении бывшего покровителя.

Кое-как выковырнув дрожащими пальцами папиросу из портсигара и прикурив, пробормотал под нос:

– Добрейшей души барышня оказалась. А могла бы и притравить между делом.

– Ась?.. Сказал что? – прервался Стахов.

– Ничего, – выкинув окурок за дверь, рывком поднялся. – Пошли в дом. Зябко здесь.

Повесив пальто на гвоздь в крохотной выгородке для хранения верхней одежды, я прошелся по дому. Потрясенный царившей в нем стерильной чистотой не удержался и отвесил хозяйке цветистый комплимент по этому поводу.

Порозовев, она опустила глаза и видимо от смущения окончательно перешла на родной язык:

– Вот у мойый матуси в хате з пидлоги можна було йысти. А цей хлив невзмози вимити.

Я усмехнулся в усы:

– Да уж тут, с чем сравнивать. Буханевич вон, пройдоха, за первый разряд немалые деньги дерет, а пыли по углам – траву сеять можно. И тараканы среди бела дня шастают, как дома у себя.

– Та ни дай боже, – мелко перекрестилась Христина. – Нема в нас цего смиття, ни тарганив, ни щурив, ни мишей бо йым тут йссти нема чого. – И горько улыбнулась.

Хлопнув себя по лбу, я поманил пальцем пристроившегося за кухонным столом и хрустевшего невесть откуда взявшейся черствой краюхой Андрюху. Когда тот, с грохотом отодвинув табуретку, подошел, смахивая крошки с бороды, сунул ему червонец.

– Мухой лети в лавку и вези сюда провиант. Да не жадись, на все бери. Понял? – я погрозил ему пальцем. – Проверю.

Нисколько не обиженный нескрываемым недоверием, Стахов выразительно щелкнул пальцем по густо заросшему рыжим волосом кадыку.

– А с этим как?

После секундного колебания я обреченно уронил руку.

– Черт с тобой, давай. Только порядочное, да про даму не забудь, – и, не обращая внимания на робкий протест Христины, вытолкнул его за дверь с напутствием: – Одна нога здесь, другая там.

– Ой, лишенько, ну нащо так себе непокойыть Я же ни в чом не маю потреби. – Тихонько причитала хозяйка, опершись о косяк и машинально поглаживая живот. – Ви все не так зрозумили. Я-то сюди писля Колинойы смерти перейыхала. Попершее, це так было, ледве з голодухи не померла. Хиба не Петичка… Петро Аполлонович, – она всхлипнула, прикрыв лицо подолом фартука.

Я подошел ближе и легонько потрепал ее по плечу:

– Будет уже, будет… Давай-ка лучше чайку, что ли организуй. А то продрог с дороги.

Христина встрепенулась, заохала:

– Ой, боже ж мий, що ж я, зовсим з глузду зйыхала. Гостя як привичаю. Ви до столу сидайте, а я зараз…

* * *

Когда через час, заполняя комнату шумом и ядреным морозным духом, заявился Стахов в компании с Селиверстовым, я успел выпить три чашки чая и подробно ознакомится с биографией собеседницы, изголодавшейся по общению.

Околоточный, с застывшей улыбкой, больше походящей на оскал, обдирал намерзшие на усах сосульки и исподтишка настороженно стрелял глазами по комнате. Затем, помогая выгружать на стол продукты и бутылки, фальшиво балагурил, откровенно сверля меня подозрительным взглядом.

Улучив момент, я оттер полицейского в кухоньку и прошипел в самое ухо:

– Как-то ты, Петр Аполлонович, вдруг стал не слишком приветлив. Или обидел кто? Так ты прямо скажи, не томи.

Селиверстов вздрогнул, отстранился и тихо, но очень твердо заговорил:

– Тебя, Степан Дмитрич, очень уважаю, и можно даже сказать, люблю. Но за женщину эту, – он мотнул головой в сторону комнаты, где хлопотала, накрывая на стол, Христина, – любого в клочья порву.

Я отвернулся, кусая губы, чтобы не дай Бог не расхохотаться в голос, такой комичной показалась неожиданная вспышка ревности околоточного.

Овладев собой, я приобнял новоявленного Отелло за плечи, проникновенно заглянул ему в глаза и как можно мягче сказал:

– Петя, клянусь, чем хочешь, хоть собственным здоровьем, здесь я тебе совсем не соперник. Честное-пречестное, самое благородное, можно сказать – благороднейшее слово. – И протянул раскрытую ладонь. – Ты мне веришь?

Селиверстов некоторое время заворожено смотрел на нее, затем вздрогнул, наконец, обретая способность трезво соображать, и ответил крепким, прочувствованным рукопожатием. Как раз в этот момент нудно заныл Андрюха:

– Эй, господа хорошие. Хватит уже по углам жаться. Стол давно накрыт, а хозяйка меня к нему никак не допускает. Теперича что ли с голоду подыхать, всю ночь вас дожидаючись?

Полицейский облегченно хохотнул и крикнул в ответ:

– А у тебя одно в жизни счастье – лишь бы брюхо набить. Идем уже, идем…

Застолье затянулось далеко за полночь. Съестного и выпивки привезли столько, что даже неугомонный Стахов, как ни старался умять все, вынужден был сдаться. Когда он отвалился на спинку стула, сытно рыгнув и поглаживая заметно выпирающий живот, оживленный общий разговор уже распался.

Пока Селиверстов, что-то нашептывал на ухо смущенно разрумянившейся Христине, тиская под столом ее руку, я, ощущая приятную легкость от выпитого вина, слегка пошатываясь, вышел на крыльцо.

Справив малую нужду, запрокинул лицо и вдохнул полной грудью. Голова закружилась не столько от гуляющего внутри алкоголя, сколько от хрустальной чистоты обжигающе холодного воздуха и открывшегося великолепия – переливающегося замысловатой вязью созвездий черного бархата неба.

Загипнотизированный величественным зрелищем я лишь периферическим зрением сумел ухватить летящую на меня из глубины леса глыбу мрака. Несмотря на нешуточный крещенский мороз, откровенно постреливающий стволами вековых сосен, от нее дохнуло таким космическим холодом, что казалось, в моих жилах застыла кровь.

Однако инстинкт самосохранения, стократно обострившийся за последние месяцы, выручил и на этот раз. Рука сама рванула «Гассель» из кобуры. Вспышки следующих один за другим выстрелов стробоскопом вырывали из тьмы жуткую, ни на что непохожую фигуру, от которой с визгом и искрами, рикошетили пули.

Нечто чудовищное с тяжелым гулом пронеслось над самой моей головой, обдав непереносимым смрадом. Громадная, отчетливо различимая на ясном фоне Млечного пути лапа, гигантскими когтями вспорола крышу. На меня, сбивая с ног, обрушилась колоссальная масса перемешанного с соломой снега.

Пока я с проклятиями барахтался в сугробе, с грохотом распахнулась дверь и на крыльцо с выпученными глазами вылетели Селиверстов со Стаховым. Причем полицейский размахивал длинноствольным револьвером, а Андрюха, невесть где найденным топором.

Их вид показался мне настолько комичным, что удержаться от смеха не было никакой возможности. Не в силах остановиться, задыхаясь и давясь слезами, я хохотал, извиваясь в снегу.

Справиться с истерикой удалось только в доме и лишь после того, как меня, толком не отряхнув, подхватили под руки и доволокли до стола. Стахов, больно царапая кожу мозолистой лапищей, ухватил за лоб, крепко прижимая голову к своему животу, другой же бесцеремонно оттянул подбородок вниз. Околоточный, тем временем, второпях расплескивая на скатерть, до краев наполнил водкой стакан и влил его содержимое в мой раззявленный рот.

Давясь и захлебываясь, я, тем не менее, сумел проглотить большую часть обжигающей жидкости. Оттолкнув Андрюху, зашелся в надрывном кашле. Когда немного отпустило, схватил со стола портсигар и дрожащими пальцами выковырнул из него папиросу. Стахов, продолжавший дежурить за спиной, услужливо поднес зажженную спичку.

Селиверстов, решив, что я, наконец, обрел способность к общению, тихонько, с едва уловимой иронией, спросил:

– Если не секрет, на кого охотился?

Стряхнув повисшую на левом ухе соломину и поправив неприятно холодивший шею, мокрый от растаявшего за шиворотом снега воротник, я прохрипел в ответ:

– Не знаю.

– То есть? – откинувшись на спинку единственного в комнате стула, полицейский нехорошо прищурился.

– А вот так и есть! – из пылающего желудка, наливая кровью глаза, плеснула волна ядовитого бешенства.

Изо всей силы раздавив окурок в пепельнице, я резко, едва не перевернув, оттолкнул ее. Селиверстов, видя мое состояние, тут же осадил:

– Ну что ты, что ты, Степан Дмитриевич? Не кипятись. Я ж так, без задней мысли. Любопытно, сам понимаешь.

– Любопытно ему, – внезапно полыхнувший гнев, так же быстро потух. – Мне вот тоже любопытно, что за пакость меня чуть в блин не раскатала, да еще в придачу дом едва не снесла? Мало того, от этого чудища еще и пули как от каменной стены отскакивают.

Белая как мел Христина, застывшая в дверном проеме, приглушенно охнула, зажав рот ладонью. Стахов озадаченно крякнул. Лишь околоточный недоверчиво покачал головой.

– Прямо уж и отскакивают?

Я тяжело вздохнул, прикуривая еще одну папиросу, и съязвил:

– Прямо или криво они отскакивают, мне неведомо, – затем прикрыл глаза, медленно выпуская дым из ноздрей и вспоминая. – Попал я все семь раз. До сих пор как наяву вижу искры при рикошете от каждой пули. А оно легко порхнуло через меня, только что лапищей за крышу зацепило. Когти, между прочим, на той лапище, чуть не с руку длиной.

Пока мои собеседники переваривали рассказ, повисла вязкая пауза. И тут мне в голову пришла занимательная мысль. Я подмигнул Селиверстову.

– А что, Петя, не сходить ли нам проверить, вдруг и правда, не все пули отскочили? Может ты и прав в своих сомнениях. Монстр этот где-нибудь подраненный завалился, или вовсе издох? Как смотришь?

Моя идея откровенно пришлась не по душе Христине. Сначала она громким шепотом пыталась уговорить полицейского совсем не выходить из дома, потом, хотя бы повременить до рассвета. Но Селиверстов остался непреклонен. А вот рвущегося в бой изрядно хмельного Стахова притормозил я:

– Слышишь, Андрей Васильевич, ты бы в хате остался. За барышней вон присмотрел.

Тут же, со слезой в голосе, вступила Христина:

– Залишитесь, дядько Андрий. Я ж тут, насомоти, геть з глузду зийду.

Андрюха было возмутился, по блатному рванув ворот рубахи, но его тут же унял околоточный, напоследок пригрозивший:

– И смотри у меня, герой! Не дай тебе Боже еще хоть одну каплю принять! Остаешься здесь охранять и если что случиться, – тут он поперхнулся, закашлявшись, – считай себя сразу покойником.

Вмиг присмиревший Стахов всплеснул руками и обиженно запричитал:

– Да что я, совсем без понятия, барин. Ей-богу обижаете, Петр Аполлонович. Не извольте сумлеваться, все будет в лучшем виде.

Селиверстов подошел к нему вплотную, ухватил в бороду горсть и, строго посмотрев в глаза, прошипел:

– Попробуй хоть на секунду глаз сомкни, пока нас не будет. Головой за нее отвечаешь, понял? – Затем, звонко хлопнув Андрюху по плечу, повернулся ко мне: – Давай собираться, что ли? А то и впрямь до свету прокопаемся.

…Поиски начались от глубокой борозды возле дома, которую оставила после себя существо, пропахавшее метровый слой снега до самой земли. После минутного обсуждения было принято решение осмотреть окрестный лес.

Доверху набив карманы револьверными патронами и, на скорую руку смастерив из подручных средств некое подобие факелов, мы больше часа утюжили снежную целину, порой проваливаясь в сугробы по пояс.

Странную отметину на дереве околоточный высмотрел, когда я уже готов был сдаться и повернуть обратно. Подозвав меня коротким свистом и вплотную придвинув к стволу почти прогоревший факел, он показал расположенную на уровне глаз горизонтальную полосу содранной коры.

Размочаленная светлая древесина еще не успела заплыть янтарной смолой. Осыпавшаяся коричневая чешуя коры контрастно выделялась на девственно чистом, нетронутом снегу.

– Интересная картинка вырисовывается? – я озадачено сдвинул шапку со вспотевшего лба на затылок. – Зарубка-то свеженькая, а следов вокруг никаких. Что бы это значило, а, Петя?

Тяжело дышавший Селиверстов, от которого, как и от меня, вовсю валил пар, лишь неопределенно пожал плечами.

– Получается, не показалось мне, что оно летать умеет? Или ты считаешь, здесь еще кто-то забавляется?

Полицейский снова молча помотал головой, попутно обламывая моментально нарастающие на усах сосульки. Ближе к утру, судя по ощущениям, температура опустилась градусов до тридцати мороза.

Прикинув возможное направление движения таинственной твари, я вопросительно посмотрел на околоточного:

– Посмотрим? Или все, обратно на лежанку?

Тот призадумался, тяжело вздохнул, откинул ставший бесполезным окончательно прогоревший факел:

– Для бешеной собаки шесть верст не околица. Чего уж там, пошли, а то пробирать начинает. Как бы насморк не подхватить.

И на этот раз усилия не пропали даром. Нам посчастливилось откопать иголку в стоге сена – в бескрайнем лесу наткнуться на небольшую вытоптанную полянку. На ней явно порезвилось крупное животное, местами взрыв снег до подложки из ярко-зеленого мха.

Более того, с вершин окаймляющих поляну елей были сбиты белые шапки, украшавшие деревья после недавнего снегопада. Во многом, благодаря этому и удалось обнаружить нужное место.

Пыхтя, и паря как два паровоза, на подгибающихся от усталости ногах мы вывалились на поляну. Но, едва переведя дух, начали детальный осмотр местности и были сполна вознаграждены.

Вытащив папиросу из портсигара и протянув вторую Селиверстову, я с удовлетворением показал на цепочку отчетливых следов. Даже света звезд было достаточно, чтобы детально их рассмотреть.

Опустившись на корточки и глубоко затянувшись, я слегка пихнул локтем околоточного, присевшего рядом.

– Петя, тебе эти отпечаточки, случаем ничего не напоминают?

Полицейский подхватил снег на перчатку, просеял его между пальцами и ответил вопросом на вопрос:

– Ты что, заранее знал?

Я довольно улыбнулся.

– Нет, Петр Аполлонович, не знал. Но догадывался. А догадку проверить нужно было… Нет, не зря мы с тобой ноги ломали. Эх, не зря.

Полицейский, однако, не разделяя моего энтузиазма, задумчиво протянул:

– Выходит, ты стрелял в ту же зверюгу, что младшего Прохорова порвала, да, похоже, и остальных тоже? – Он помолчал и сделал неожиданный вывод: – Получается, теперь она на тебя охотится?

В горячке событий последних часов я как-то не догадался взглянуть на ситуацию с этого ракурса и, несмотря на продирающий до костей мороз, застыл, осмысливая сказанное. Затем, воткнув в снег обреченно зашипевший окурок, категорично ответил:

– Нет. Однозначно нет. С ее возможностям и неуязвимостью для обычного оружия, хотела бы убить – убила. Я, судя по всему, с ней случайно столкнулся. И, как ни странно это звучит, вполне возможно – вспугнул… Ладно, в любом случае утро вечера мудренее. Давай двигать в сторону дома, пока окончательно в сосульки не превратились…

Как и следовало ожидать, оставленный без присмотра Стахов, пользуясь моментом, изрядно проредил запасы спиртного, и теперь беспечно храпел, развалившись на лавке. Христина, свернувшись калачиком, бесшумно спала поверх не расстеленной кровати.

Насквозь мокрый от пота и набившегося под одежду снега, еле держащийся на ногах от усталости и злой, как тысяча чертей, околоточный, яростно скрипнув зубами, сильным пинком опрокинул лавку. Андрюха, толком не успевший проснуться, опрокидывая стоящие на пути табуретки с грохотом покатился под стол.

Заполошно подхватилась на кровати Христина, а Селиверстов, склонившись над возившимся на полу Стаховым, потрясая кулаками, орал как резаный:

– Я тебя, сволочь, предупреждал?!! Предупреждал, спрашиваю?! Все, скотина, лопнуло мое терпение! Сейчас убивать тебя буду! – и судорожно рванул из-за пазухи револьвер.

Пришлось мне силой оттащить не на шутку разбушевавшегося полицейского в другой угол комнаты. Затем цикнуть на возмутившегося, было, Андрюху, очумевшего от нежданно-негаданно свалившейся напасти, и попутно попросить Христину сообразить на скорую руку какую-нибудь закуску.

Когда мир с грехом пополам был восстановлен, мы с Селиверстовым с устатку опрокинули по стопке водки, чтобы хоть немного расслабиться и согреться. Хмель моментально ударил в голову. Меня качнуло, стены медленно поплыли перед глазами. Судя по остекленевшему взгляду околоточного, он был не в лучшем состоянии.

Невероятным усилием воли собравшись, я откровенно заплетающимся языком предложил отправиться на боковую. Полицейский, расслабленно кивнул, соглашаясь, и тут же ткнул указательным пальцем в Стахова, испуганно забившегося в угол.

– А ты, пока мы почиваем, будешь на часах. И, не дай тебе Бог, еще раз хоть один глаз сомкнуть. Собственными руками задавлю. Даже пулю тратить не буду, просто шею сломаю. Понял меня, собака?

Не слушая невнятное бурчание пытающегося оправдываться Андрюхи, я, неверно ступая, добрался до лежанки и, не раздеваясь, упал, моментально провалившись в каменный сон.

Глава 13. Скелет в шкафу.

Просыпался я тяжко и первое, что почувствовал, вырвавшись из липких объятий кошмара, в котором приснопамятный азиат со всего маха бил по темени увесистым молотком, была кошмарная головная боль.

Смутно знакомый женский голос, собственно и разбудивший меня, на высоких тонах гневно распекал время от времени лениво огрызающегося околоточного. Я, недовольно кривясь, за цепочку, пропущенную сквозь петлю на жилете, выдернул часы и, с трудом сконцентрировавшись на циферблате, понял, что спал меньше четырех часов. Угомонились мы в начале шестого, а сейчас не было и десяти.

Ощущая себя абсолютно разбитым, в три приема встал с лежанки и, растирая горящие сухим огнем глаза, вышел к столу. Не обращая никакого внимания на присутствующих, отыскал на залитом липком столе самый чистый стакан. Предварительно понюхав жидкость в стоящем рядом кувшине, чтобы ненароком не хватить спиртного, до краев наполнил его, жадно выпил и снова налил. Только после третьего стакана боль в голове стала терпимой, а в желудке угас пожар и я, наконец, обрел способность соображать.

– Хорош гусь, ничего не скажешь! – язвительная реплика за спиной была явно адресована в мой адрес.

Обернувшись, я с вялым удивлением обнаружил пристроившуюся на краешке покрытого чистым полотенцем стула, облаченную в роскошную голубую шубу графиню Шепильскую.

– Вас здесь только не хватало, – в нынешнем состоянии мне было совершенно наплевать на статус гостьи, тем более что по ее вине проснулся гораздо раньше, чем было нужно для относительно безболезненного выхода из состояния похмелья.

– Нет, вы только на него посмотрите? – возмущенно фыркнула Шепильская. – Мало того, что дел натворил, пьянствует, так еще и хамит!

Растирая тошнотворно нывший затылок, я сквозь зубы прошипел:

– Вам-то что за дело? Заскучали в своей глуши? Решили прокатиться скандальчик посмаковать? Уверяю, напрасно время потратили.

Крылья породистого носа графини гневно затрепетали, лицо вспыхнуло и, невооруженным глазом было видно, что она едва сдерживается. Я же, как ни в чем не бывало, закурил, с некоторым интересом ожидая продолжения.

Однако порода взяла свое и Шепильская сумела взять себя в руки. Подчеркнуто ровно обратилась к Селиверстову, с любопытством наблюдавшим за происходящим:

– Петя, дружочек, будь любезен, оставь нас с господином Исаковым наедине.

Разочарованно вздохнув, полицейский подхватил под руку перепуганную, мало что понимающую Христину, и утащил ее на кухню, где они тут же начали оживленно шептаться. Меня же неприятно царапнула показательная фамильярность Шепильской по отношению к околоточному.

Графиня, несмотря на раскочегаренную печку, зябко укрыла колени полами шубы, уколола меня коротким взглядом, затем, опустив глаза, спросила:

– Теперь, надеюсь, мы можем поговорить без эмоций?

Я стряхнул пепел в первую попавшуюся тарелку, опустился на табуретку и, подперев щеку ладонью, буркнул:

– Слушаю вас внимательно.

Никак не реагируя на язвительность, Шепильская, примирительно улыбнувшись, мягко поинтересовалась:

– Откройтесь, любезный Степан Дмитриевич, как же вы так оплошали? Ну, зачем полезли под юбку этой, с позволения сказать, наследнице? Прекрасно же знали, как ревностно относиться к подобным пассажам ее батюшка.

Гася окурок, я с удивлением отметил, что графиня относиться к Марии Прохоровой с откровенной антипатией и не считает нужным это скрывать. И только потом до меня дошел смысл вопроса.

Первым порывом было снова начать грубить. Но в глубине души давно зрело понимание скорейшей необходимости разобраться в произошедшем. События последнего времени развивались слишком стремительно, и, пожалуй, только теперь, появилась реальная возможность, наконец, их осмыслить. Поэтому, вытряхнув из портсигара и разминая очередную папиросу, желчно ответил вопросом на вопрос:

– А с чего, вы, дражайшая Ксения Германовна, решили, что это я полез под юбку к барышне, а, не, скажем, она первая запустила шаловливые ручки в мои штаны?

Судя по выражению лица, изумилась Шепильская неподдельно:

Это… правда? – наконец смогла выдавить она, пока полицейский, с хозяйкой дома не обращая на нас никакого внимания, вполголоса пересмеивались на кухне.

Я грустно усмехнулся:

– А какой смысл врать? Прошлого все равно не вернешь, как бы не хотелось. – Помимо воли тот злополучный день всплыл в памяти мельчайших деталях, и почему-то сразу, словно наяву в нос ударил запах необычных духов.

В похмельном мозгу натужно, со скрипом, но, все же начали проворачиваться шестеренки. Я прищурился на графиню:

– Знаете, можете считать меня круглым идиотом, однако, сдается мне, во всем виноваты ее духи. Похоже, именно из-за них я так непотребно возбудился. Другого объяснения у меня нет.

Собеседница неожиданно напряглась:

– Расскажите-ка поподробнее про эти самые духи.

Я задумчиво покачал головой. В голове всплыло мудреное определение – афродизиак. Но делиться предположения, основанными на научных достижениях будущего, не стал.

– Да, собственно, и духами-то их назвать нельзя. Такое ощущение, что она, прежде чем ко мне идти, в болоте искупалась. Чудной такой запах. Раньше ни с чем подобным встречаться не приходилось.

Графиня вдруг побледнела, подхватилась со стула и, нервно кусая губы, подскочила к подслеповатому окошку. Долго молчала, отвернувшись, а затем еле слышно прошептала:

– Кто бы мог подумать?

– Вы что-то сказали? – я сделал вид, что не расслышал, стараясь таким образом вывести ее из прострации.

– А? – заметно вздрогнула Шепильская, медленно повернулась, тяжело ступая, подошла ко мне и легко потрепала по плечу. – Да-да… Теперь все встало на свои места. Вы действительно не виноваты. Шансов противостоять не было никаких… Но, Боже мой, как?.. Как, это дьявольское снадобье оказалось в ее руках?

Утро переставало быть томным. Без всякого сомнения, я опять, сам того не ведая, вляпался в какую-то темную историю. То-то полночи, аккурат перед тем, как покойный Ахмед принялся меня пытать, снилась мутная водичка.

Однако, семь бед – один ответ. Я решил, пользуясь случаем, на этот раз попытаться вытащить из графини максимум информации. Без прежнего грубого нажима, мягко поинтересовался:

– Ксения Германовна, не будете ли так любезны, все же пояснить мне, что, по вашему мнению, произошло? А то все больше загадками какими-то говорите.

Шепильская потеряно кивнула, вернулась к стулу и опустилась на него, не обращая внимания на сползшее с засаленного сиденья полотенце.

– Глубоко в лесу мои владения граничат с землями алхимиков…

– Кого-кого? – не смог я сдержаться. – А эти-то здесь причем? Разве они в средние века не вымерли?

Собеседница строго взглянула на меня, заставив прикусить язык.

– Алхимиками я называю их по обыкновению, так с детства привязалось. На самом деле, так называемые алхимики, тайное общество естествоиспытателей, имеющих чрезвычайно широкие интересы. И за время своего существования, а это, ни много, ни мало более двух столетий, они раскрыли немало тайн.

Меня весьма озадачила информация о некоем законспирированном научном центре. Не оттуда ли растут ноги провала во времени? Но, на всякий случай, привычно не акцентируя интереса, я подчеркнуто расслабленно закурил.

Между тем, графиня продолжала:

– Так сложилось, что мой род издавна поддерживал с ними добрые отношения, несмотря на их совершенную закрытость от мира. А со старейшиной алхимиков я впервые познакомилась лет двенадцати-тринадцати отроду. Теперь уж доподлинно и не упомнишь, – она печально усмехнулась. – За эти годы я успела превратиться в старуху, а он, уже тогда будучи мужчиной в летах, ничуть не изменился.

– Так уж и в старуху? – я решил польстить Шепильской, сглаживая резкое начало нашего общения, но она только отмахнулась в ответ.

– А, бросьте. Я распрекрасно помню, сколько мне лет. Да и разговор сейчас не об этом. Дело в том, что волею обстоятельств мне стало известно о невероятном изобретении алхимиков – жидкости, запах которой совершенно размягчает волю человека. Вдохнувший даже малую толику паров зелья становился послушной игрушкой в руках того, кто успел обезопасить себя противоядием, которое было создано буквально вслед за отравой. Однако, казавшееся безупречным, оружие, – она неожиданно твердо взглянула мне в глаза, – давайте будем откровенны, сотворено было именно оружие, дало жуткий сбой. Все подопытные, подвергшиеся энергичному окуриванию, одновременно обезумели, обернувшись неуправляемыми кровожадными зверьми. Само собой, изыскания немедленно прервали, а запасы зелья и противоядия, нет, не уничтожили, а надежно схоронили до лучших времен. Но, увы, как выяснилось впоследствии, какая-то часть все же непостижимым образом исчезла. Самые тщательные поиски успехом не увенчались. И вот теперь, похоже, именно оно было применено против вас.

– То есть вы хотите сказать, – я озадачено почесал в затылке, ощущая, как в животе начинает неприятно крутить, – что в ближайшем будущем мне уготована участь безумного монстра?

– Да Бог с вами! Что вы такое говорите? – всплеснула руками графиня. – Те несколько капель, которыми вас охмурила маленькая ведьма, к помешательству ни в коем случае не приведут. Слишком мала доза. Иначе мы бы уже не беседовали… Но, где? Где, скажите мне на милость, она умудрилась их добыть?

Теперь подскочил я и начал мерить комнатенку широкими шагами, лавируя между скамьей и табуреткой. Нервно затягиваясь, с тревогой прислушивался к текущим внутри организма процессам и не совсем понимая, то ли не до конца отпустило похмелье, то ли уже дает о себе знать отрава. Словам Шепильской о незначительности дозы я поверил мало. А перспектива превратиться в агрессивного болвана оптимизма отнюдь не внушала.

Затем выкинул окурок в печку, попутно обжегшись о заслонку. Тряся пальцами, шипя и вполголоса чертыхаясь, вернулся на место. Боль, как ни странно, вправила мозги. Приложив моментально вздувшийся волдырь к ледяной глине кувшина, я сварливо заговорил:

– Раз уж так пришлось, давайте потревожим один из скелетов в шкафах имения достопочтейнейшего Александра Юрьевича. Будьте так любезны, расскажите-ка мне, что же на самом деле случилось с его женой? Отчего она умерла? А то их высокопревосходительство так и не удосужился это сделать.

Графиня закаменела лицом:

– К чему ворошить былое?

Кривясь от жгучей боли, так как примитивная анестезия помогала мало, пробормотал под нос:

– Ну, кто б сомневался, что там не все чисто. – Потом тяжело вздохнул и продолжил в полный голос: – Раз вы здесь, то я, так понимаю, еще в игре?

Шепильская вздохнула в ответ, нехотя кивнула. И я поднажал:

– Рассказывайте, рассказываете, Ксения Германовна. Теперь между нами не может быть секретов. Иначе, умываю руки.

Графиня долго ерзала на стуле, и, наконец, после мучительных колебаний, сломалась. Приглушив голос до такой степени, что мне пришлось наклоняться к ней, заговорила:

– Жуткая тогда приключилась история. Коленька покойный еще подростком был, а Маша совсем малышкой, четырех лет отроду. Летом семья обычно здесь жила, в загородном имении. Как-то раз, мать прихворнула. Ничего серьезного, мигрень вдруг разыгралась. И тут, Коля, как на грех вызвался сам за ней поухаживать – стакан воды поднести. Она отпила и тут же упала замертво. В воде-то сильный яд потом нашли. За давностью лет, не упомню какой. Да уж и не важно это, – Шепильская подрагивающими пальцами разгладила морщины на лбу, судорожно сглотнула. – С тех пор фамилию несчастья и преследуют. Коля-то, когда осознал, что стал невольным убийцей матери, едва умом не тронулся. Год целый ни с кем не знаться не хотел, только молился. Я уже, было, решила – в постриг готовится. А он вдруг, ни с того, ни с сего взял да вразнос пошел. Еще усы толком не выросли, дитя дитем, а горькую пить принялся, да таскаться по всяким заведениям сомнительного толка… Саша, Александр Юрьевич то есть, как с ним ни бился, ничего сделать не смог. Ну не в острог же сажать родного сына? В конце концов, махнул на наследника рукой, назначил пансион, и закрыл глаза на все его чудачества.

Я, втихаря дуя на обожженный палец, с удовлетворением отметил про себя, что в целом рассказ графини соответствовал услышанному в свое время от Селиверстова. А Шепильская вдруг неожиданно громко потребовала:

– Покажите!

– Что показать? – я даже вздрогнул от такого оборота.

– На что вы там все дуете?

Пришлось выставить на обозрение мертвенно бледный пузырь на указательном пальце левой руки.

– Экий вы батенька, неловкий, – проворчала графиня, роясь в кожаном ридикюле и извлекая на свет флакон из толстого матового стекла. – Слава Богу, не выложила. Вот, возьмите и намажьте ваш ожег.

Больше для того, чтобы не выглядеть невежливым, чем ожидая реального эффекта я покрыл волдырь извлеченным из флакона жирным слоем густой мази, по внешнему виду очень похожей на гель для бритья. Затем закрыл его и протянул его владелице. Однако графиня отрицательно качнула головой:

– Оставьте у себя. Через пару часов еще разок смажьте, и последний раз перед сном. На утро, можете мне поверить на слово, напрочь забудете о хвори.

Пока я крутил флакон в руках, прикидывая, куда бы его лучше пристроить, с удивлением почувствовал, что боль утихла, а травма напоминала о себе едва заметным жжением. Мазь, обильно покрывающая обожженный участок, на глазах всосалась в кожу.

Озадаченно хмыкнув, прищурился на Шепильскую:

– У вас чудесные снадобья на все случаи имеются?

Она чуть растянула губы, обозначив улыбку.

– На все, не на все, но кое-что водится. Ваш друг Селиверстов об этом лучше знает. Пришлось помаяться, дырку в нем штопая… Однако, тайну я вам поведала. Теперь, хотелось бы знать, что вы по этому поводу думаете?

– Что думаю? – Очередная папироса покинула портсигар. Я неспешно прогулялся от стены к стене, и вдруг на меня снизошло просветление. Все детали головоломки сами по себе встали на место.

– После отравления, конечно, пропал слуга, или даже несколько слуг?

Графиня кивнула, не удивляясь моей прозорливости:

– Исчезли два молодых парня – буфетчик и конюх.

– Само собой с концами?

– Саша всю губернию перевернул, и никаких следов.

– Да уж, – я неряшливо обронил серый столбик пепла мимо тарелки на стол. – Искать действительно бессмысленно. За столько лет от них, дай Бог, если кости остались. Но, дело, собственно, не в этом. А в том, что никакой Николай мать не убивал.

– То есть? – собеседница удивленно вскинула брови.

Не обращая внимания на вопрос, я продолжил:

– Мне с самого начала не давали покоя множество нестыковок во всей этой темной истории. И особенно странности поведения покойного. Так вот, объяснить их можно только одним – ни умышленно, ни случайно Николай никого не убивал. Он взял себя чужую вину.

– Чью же? – напряженно подалась вперед Шепильская.

– Родной сестры, – спокойно ответил я, опускаясь на стул напротив нее.

– Чушь! – отмахнулась графиня. – Она тогда совсем малышкой была. Что называется, под стол пешком ходила.

– Ну, ведь ходила же. Значит, и стакан больной матери вполне поднести могла, а?.. Сами подумайте, несмышленого ребенка обмануть легче легкого. Чтобы вручить ей стакан с отравой совсем не нужно было огород городить с всякими снадобьями, ломающими волю. И потом, какая мать заподозрит собственное, тем более, малолетнее дитя. Старший же брат случайно, а скорее, все по тому же злому умыслу, стал свидетелем трагедии. Зная, как трепетно отец относится к дочери, он, не задумываясь, взял вину на себя. Хотя, – задумчиво почесал я в затылке, – возможно, ему кто-то мог и подсказать подобный ход. Как раз тот, кто тогда срежиссировал весь спектакль. И, не исключено, что и сейчас этот кто-то, посмеиваясь, наблюдает за нашими потугами его высчитать. Во всяком случае, меня-то он с помощью подросшей малышки лихо за порог благодетеля выставил. Или, вы считаете, что она своим умом дошла до того, как это сделать? Да и чем я ей так уж помешал? Ненароком соли на хвост сыпанул? И откуда она дрянь эту вонючую взяла, которая дурнушек волшебным образом в красавиц писанных превращает?.. Хватит вопросов, или продолжить?

По мере моего монолога лицо Шепильской темнело. Она нервно барабанила пальцами по столу, кусая губы. Затем глухим, каким-то надтреснутым голосом, заговорила:

– Ваши догадки похожи на правду. Мне нужно все это обдумать… К вам же, Степан Дмитриевич, у меня есть предложение, за чем, я, собственно, сюда и приехала. Несмотря на возникшие сложности, розыск убийц Николая нужно продолжать. Раз уж так вышло, траты я возьму на себя. И не возражайте, – пристукнула она сухоньким кулаком по столу, хотя у меня и в мыслях не было ей перечить, – мой капитал значительно больше, чем можно предположить.

– О чем речь? – развел я руками. – Хотите платить, ради Бога. У меня-то выбор не велик. Нужно искать – будем искать. Теперь к этой компании и личные счеты имеются. Нужно же кому-то и за мои неприятности ответить.

– Вот и славно, – невесело подвела итог графиня. А теперь собирайтесь. Разговор продолжим в более подходящих условиях у меня в имении.

…Съезжать было решено всей компанией. Селиверстов, вслед за мной посекретничав с Шепильской, объявил Христине, что она переселяется к графине.

Все попытки возражений пресекла лично Шепильская:

– Не упрямься девка. Лучше головой подумай. Тебе рожать вот-вот, а здесь ни повитух, ни условий для младенца. Принимать-то, кто будет, он? – графиня раздраженно кивнула на переминающегося с ноги на ногу околоточного. – Не робей, не в прислуги беру, дальней родней представлю. Лишнего болтать не будешь, так никто ни о чем не догадается.

Отправив Христину в теплой карете Шепильской, мы преступили к поискам непонятно куда запропастившегося Стахова. Первым его сумел обнаружить Селиверстов исключительно благодаря острому нюху. Но не специфическому полицейскому чутью, а обычному обонянию.

Андрюха почему-то настолько перепугался графини, что забился на чердак и трясся в самом дальнем углу. Никто бы и не подумал туда сунуться, но от насквозь пропитавшихся навозом и потом валенок, оттаявших возле нагретой печной трубы, потянуло едким зловонием, просочившимся в дом.

Когда, отплевываясь и зажимая нос, околоточный за шиворот стащил Стахова вниз, я, посмеиваясь, порекомендовал ему добавить Андрюхины валенки в пыточный арсенал, к знаменитому колоколу. Однако полицейский резонно возразил, что за столь бесчеловечные методы ведения дознания его, безусловно, отправят на бессрочную каторгу. Стараясь дышать исключительно ртом, я вынужден был с ним согласиться.

До владений Шепильской добрались без приключений и в относительном комфорте. К полудню мороз отпустил, а небо затянуло низкими облаками. Поднявшийся сырой и теплый ветер, пока больше трепал верхушки деревьев, чем гнал поземку по земле.

По дороге я принял однозначное решение вернуться в посад, так как сидение в имении графини, расположенном у черта на куличиках, ни коем образом не способствовало решению задачи по распутыванию клубка последних событий. Но и появляться там, где меня знали, как облупленного, значит неизбежно навлечь на себя неприятности. Слухи о конфликте с Прохоровым, несомненно, как круги на воде, уже разбежались по округе.

Когда мы добрались до места, Селиверстов, первым делом понесся узнавать, как устроилась Христина, а я отправился на поиски хозяйки. У меня родилась идея, которую стоило с ней обсудить.

Я решил, сколько возможно изменить внешность и заодно поменять имя, чтобы пока исчезнуть из поля зрения противника, тем самым, развязав себе руки. Однако незамысловатый, в сущности, замысел без посторонней помощи, в первую очередь Шепильской, воплотить в жизнь было непросто.

Чем-то озабоченная графиня выслушала в пол уха, но, тем не менее, пообещала пособить. Не прошло и часа, как звероподобный мажордом проводил меня в небольшую комнату, напоминающую театральную гримерную.

Парик с длинными седыми волосами, накладная бородка, очки с круглыми, затемненными стеклами, а главное, специальные вкладки в нос, выворачивающие ноздри, полностью меня преобразили. Судя по тому, как личный цирюльник графини споро и без лишних вопросов сделал свою работу, у него имелся весьма специфический опыт подобных превращений, что наводило на определенные размышления. Однако сейчас это только играло мне на руку, и я не стал забивать себе голову.

Превращение довершил специальный пояс, увеличивший живот. В результате на меня из зеркала смотрел не первой молодости малосимпатичный грузный господин. Но, несмотря на разительные перемены в собственном облике, в глубине души продолжали скрести кошки. Чем дольше я вертелся перед зеркалом, тем больше узнавал знакомых черт, а уверенность в правильности принятого решения таяла на глазах.

Однако отступать было некуда. Я сердечно поблагодарил сдержанно поклонившегося в ответ гримера и прямиком направился в тот самый зал, с охотничьими трофеями на стенах, где впервые познакомился с Шепильской.

В этот раз громадное помещение ярко осветили и хорошо протопили. А вокруг появившегося в центре сервированного стола в одиночестве, если не считать за компанию застывших по углам молчаливыми изваяниями великанов лакеев, неприкаянно слонялся Селиверстов.

Я сразу смекнул, что лучшего случая для проверки действенности камуфляжа вряд ли представится и, подойдя к околоточному со спины, степенно поздоровался. Полицейский вздрогнул от неожиданности, резко повернулся и, смерив меня с ног до головы подозрительным взглядом, буркнул дежурное приветствие. Затем, потеряв интерес, отошел к жарко пылающему камину, демонстративно вытащив из кармана часы.

Довольный произведенным эффектом, я сложил руки на отчетливо выступающем фальшивом животе, покачался с пятки на носок, и насмешливо окликнул Селиверстова:

– Какой-то ты, Петр Аполлонович, страсть как неприветливый. Старых друзей совсем признавать не желаешь? Вроде я тебе плохого ничего не сделал, а?

Околоточный, запоздало реагируя, щелкнул крышкой, закрывая часы, вновь озадаченно уставился на меня. Немая сцена тянулась с минуту, пока он, наконец, начиная соображать, что к чему, неуверенно протянул:

– Ты-ы-ыыы?

Я, – представление меня уже откровенно забавляло. – А ты думал – кто?

Селиверстов шагнул ближе, присматриваясь, обошел кругом, вслед за тем восхищенно покачал головой:

– Вот это да! Если б не голос, нипочем бы не узнал… И к чему весь маскарад?

– Не догадываешься? – я похлопал товарища по плечу. – Вернуться хочу обратно, но так, чтобы ни у кого проблем из-за этого не было. И у тебя в первую очередь. Как думаешь, Буханевич в таком виде не признает?

– А Буханевич-то здесь причем? – приподнял брови околоточный.

– Как причем? – удивился я непонятливости полицейского. – А жить мне где? У тебя что ли? Так извини, ни к чему это. Выбора-то особо нет, только постоялый двор и остается.

Селиверстов кисло скривился.

– Не стоит тебе туда селиться. Нехорошее это место.

– С чего бы это? – разговор становился интересным. – Вроде как Палыч у тебя личность доверенная. Опять же часть свою у него после пожара расквартировал.

– Я, другое дело, – машинально разглаживая усы и отведя глаза в сторону, околоточный явно колебался, продолжать ли ему дальше, но, все же решился. – Может, и разместился там, дабы за старым плутом приглядывать. Сдается мне, не так он прост, как прикидывается. Если в его делишках поглубже покопаться, боюсь, ой как много чего гадкого на свет божий выплывет. Более того, перед тем, как Никодим сбежать попытался и пулю словил, намекнул он мне на нехорошую роль Палыча в твоих злоключениях. Жаль, не успел поподробнее с ним на эту тему побеседовать… Посему, я тебе лучше другую квартиру найду. Есть у меня тут мыслишка одна.

Не сказать, что подозрения Селиверстова в отношении Буханевича огорошили меня. Владелец трактира и постоялого двора с первого дня знакомства показался человеком с двойным дном и, похоже, теперь придется пристальнее к нему присмотреться.

Закурив, я неодобрительно покосился на полицейского.

– Раньше-то чего молчал, а?

Околоточный криво усмехнулся:

– Могут у меня быть свои маленькие тайны?

– Могут, – обманчиво легко согласился я. – Мне все твои тайны знать совсем неинтересно. Только давай на будущее договоримся так. Когда они касаются моей личности, если мы действительно друзья, будь уж так любезен, посвяти. Хорошо?

Чувствуя мое откровенное недовольство и понимая, что не совсем прав, Селиверстов пошел на попятную.

– Да ладно тебе, не серчай, – демонстрируя свое расположение, он дружески подхватил меня под руку и увлек прогуляться по необъятному залу, вдоль ряда сияющих рыцарских доспехов. – Я тебе еще у Прохорова хотел об этом рассказать, да запамятовал. А тут вроде к слову пришлось. У меня-то все до Палыча руки никак не дойдут. Сам понимаешь, то одно, то другое.

Здесь мой внутренний голос подсказал, что настала пора озадачить полицейского еще одной проблемой. Несмотря на общую патриархальность обстановки, какие-нибудь документы, удостоверяющие личность все же иметь стоило. Пользуясь покровительством Прохорова и связями с местным полицейским начальством, мне до сего времени удавалось обходиться без проблем по этому поводу, а выправить соответствующие бумаги все было недосуг. Теперь придется решать вопрос в пожарном порядке.

Выслушав мою просьбу, Селиверстов думал недолго. Хитро подмигнув, спросил:

– Фамилия Бурмистров тебя устроит? А точнее – Иннокентий Поликарпович Бурмистров.

– А почему именно Бурмистров? – повернулся я к околоточному.

– Да тут такое дело, – хмыкнул полицейский, – пару лет назад местные шулера купчишку залетного здорово в картишки нагрели. До копейки все вытащили. А он возьми с горя и утопись. Только по привычке ли, то ли еще почему, но одежку-то свою вместе с паспортом на берегу оставил. Вот я его, паспорт, то есть и прибрал на всякий случай. Как почуял тогда, что сгодиться.

Подсознательно ища подвох в столь удачно сложившейся ситуации, я подозрительно поинтересовался:

– А вдруг хозяина кто вспомнит?

– Не морочь себе голову, – беспечно отмахнулся Селиверстов. – Купчик тот даже до Буханевича не добрался. В шалмане продулся. Никто его здесь толком не видел и не вспомнит. А шулера, как узнали про самоубийство, в бега подались. С тех пор не появлялись. Так что пользуй спокойно… Ладно, как говориться: делу – время, потехе – час. Сейчас вот отобедаем, да тронусь я. Паспорт этот надо в бумагах сыскать, насчет постоя договориться, а завтра поутру, чуть свет, за тобой заеду…

Весь вечер я крутил в голове различные варианты легенды для своего нового образа и остановился на следующей: привлеченный серией убийств малоизвестный репортер, подвизающийся на вольных хлебах, решил накопать как можно больше жареных фактов для спасения изрядно подмоченной репутации. Такой образ идеально подходил под задачу. Без особого риска быть заподозренным в излишнем любопытстве можно сколь угодно долго крутиться возле околоточного, задавать любые вопросы, и вообще, совать нос, куда ни попадя. Тут и паспорт, так удачно сохраненный моим товарищем-полицейским, будет весьма кстати. Фотографии-то в нем нет, не придумали еще. Поди, проверь, кто им на самом деле пользуется?

Селиверстов, верный слову, прибыл в имение около восьми утра, едва забрезжил серенький зимний рассвет. Но я был уже готов и даже успел позавтракать с графиней, в отличие от типичных представителей знати поднимавшейся ни свет ни заря.

До приезда околоточного мы с Шепильской успели обсудить все необходимые детали совместной деятельности. Он же наскоро, обжигаясь и фыркая, проглотил только стакан чая. Резонно рассудив, что Христину все будить в такую рань не стоит, раскланялся с хозяйкой и потащил меня на выход.

Дорогу до посада мы проделали в закрытых санях, позволяющих разговаривать свободно, не опасаясь ямщика. Тем не менее, я сразу перешел на хриплый шепот, имитируя потерю голоса вследствие простуды. На удивленный вопрос Селиверстова, назидательно заметил:

– Ты меня, милостивый государь, вчера как опознал, а?

Несколько ошарашенный околоточный с запинкой ответил:

– Как-как? По голосу и признал.

– Вот! – мой указательный палец назидательно уставился в потолок. – Если ты мой голос узнал, то где гарантия, что другие не узнают? Тот же, скажем, Буханевич?

– И впрямь, – почесал в затылке полицейский, затем поднял взгляд на меня. – Откуда только ты все знаешь? Никак сыскному делу учился?

– Да как тебе сказать? – постарался уйти я от прямого ответа. – Жизнь научила, – и чтобы сменить скользкую тему, спросил: – С жильем-то что-нибудь изобрел?

Селиверстов оживился:

– А ты как думал? Мы тоже не лыком шиты. Вчера вечерком заехал к знакомцу одному – городовому отставному, вот с ним и оговорил твое расквартирование. Место, – он оттопырил большой палец, – лучше не придумаешь.

Квартиросдатчик оказался глубоким стариком. Подслеповато щуря выцветшие слезящиеся глаза, шаркая подбитыми грубой кожей подошвами валенок, с коротко обрезанными голенищами и тяжело налегая на узловатую самодельную клюку, он с трудом выполз отодвинуть засов на калитке. Перед этим околоточный долго грохотал кулаком по внушительной высоты глухому забору, напрочь скрывающему внутренности двора.

Огромный двухэтажный дом, сложенный из потемневших бревен полуметрового диаметра, когда-то служил родовым гнездом большой семье. Но жизнь разметала ее по необъятным просторам империи. Теперь в десятке комнат коротали век хозяин да старуха-экономка, со времени смерти супруги отставного полицейского ставшая его невенчанной женой.

В теплое время года дед сдавал пустующие покои дачникам, получая существенную прибавку к скудной пенсии, зимой же дом пустовал. Цена постоя была на порядок ниже стоимости номера на постоялом дворе и вполне меня устроила.

– Да вы, сынки, не тушуйтесь, проходьте смелее, – дребезжал старик. – Места свободного полно, всем хватит. А Лукерья… Бабка, ты, где шатаешься? Скорей постояльца принимай… И обед сготовит, и бельишко коли надобно простирнет. В обиде еще никто не оставался.

Я выбрал большую угловую комнату на втором этаже с двумя окнами. Одно из них выходило во двор над козырьком крыльца, а второе на прилегающую улицу, обеспечивая хороший обзор. Опять же, при наличии элементарных гимнастических навыков, можно без особого труда ретироваться из жилища, минуя дверь. В плюс к этому меня сразу купил исполинский, занимающий почти всю стену, камин.

Пока мы с Селиверстовым покупали в ближайшей лавке продукты, затем неторопливо обедали, выпивая и степенно беседуя с хозяевами, короткий зимний день погас. Когда же за окнами окончательно стемнело, я выпроводил изрядно осоловевшего околоточного, а сам, получив от Аристарха Платоновича, или, как он по-простецки представлялся – деда Стаха, толстенную восковую свечу в массивном медном подсвечнике, и устало побрел по скрипучей лестнице в свою новую обитель.

Глава 14. Бесноватый ангел.

Повесив голову и скользя рассеянным взглядом по полу, я по диагонали пересек небольшую площадку и, не рассчитав, слишком резко дернул за дверную ручку. Готовый вот-вот испустить дух огонек испуганно рванулся с кончика фитиля. Едва успев его спасти, ограждая ладонью свободной руки, я неловко шагнул в комнату, а когда поднял глаза, то обомлел.

В кресле-качалке перед пышущей вишневым жаром топкой, размеренно покачиваясь, словно у себя дома, развалился неизвестный. Больше всего меня почему-то удивило даже не то, как он сюда попал, а то, как сумел так быстро справиться с камином? Со слов хозяина, последний раз им пользовались лет пятнадцать назад, и я вполне обоснованно предполагал серьезные проблемы с реанимацией.

Однако в моем положении ожидать хорошего от незваных гостей было бы нелепо и поэтому свеча плавно перекочевала в левую руку, а правая выдернула револьвер из кобуры. Взводимый курок грозно и недвусмысленно щелкнул в тишине, нарушаемой только потрескиванием жадно пожираемых пламенем дров.

Человек в кресле, так и продолжая легкомысленно раскачиваться, внезапно подал голос:

– Экий вы нервный, Степан Дмитриевич. Вы что же, всех гостей так неласково встречаете?

Продолжая держать его на мушке, я, стараясь говорить как можно тверже, ответил:

– Не знаю, зачем вы сюда пожаловали, но могу сказать, что однозначно ошиблись адресом. Меня зовут Иннокентий Поликарпович, – выдержав паузу, с нажимом повторил, – Бурмистров, Иннокентий Поликарпович. Или паспорт показать?

– Ну что вы, право, господин Исаков? – Незнакомец уже откровенно хихикал. – Кого вы пытаетесь обмануть дешевеньким маскарадом? Впрочем, – гибкая фигура неуловимым змеиным движением выскользнула из кресла и оказалась в шаге от меня, заставив отступить к выходу, – можете называться, как хотите – это к делу не относится. Только имейте в виду, я все, – теперь он издевательски выделил «все», весьма непрозрачно намекая на мое подлинное происхождение, – о вас знаю.

– Кто вы? – Несмотря на то, что голос предательски дрогнул, ствол, тем не менее, продолжал смотреть ему в живот, а указательный палец уже выбрал свободный ход спускового крючка.

По едва уловимым признакам я скорее не увидел, а интуитивно почувствовал сквозь браваду – гость нервничает. Получить пулю в упор явно не входило в его планы. Видимо поэтому он примирительно поднял ладони, словно демонстрируя отсутствие оружия.

– Я тот, кого одна наша общая знакомая называет Странником. А еще, – он неожиданно открыто улыбнулся и хитро подмигнул, – она однажды проговорилась, что искренне полагает, будто имеет дело с ангелом. Смешно, правда?

– Кому как, – неприветливо пробурчал я, но оружие опустил, резонно рассудив, раз у этого странника-ангела есть ко мне дело, то опасаться внезапной атаки пока не стоит. Хотел бы, давно напал.

Откровенно переведя дух, он протянул руку и представился:

– Георгий.

Мне ничего не оставалось, как, внутренне усмехнувшись столь незамысловатому, но действенному приему, принять правила игры. Продолжая сжимать подсвечник в левой руке, правой я убрал револьвер в кобуру и пожал крепкую, холодную и удивительно, до скрипа, сухую кисть.

– Вот и замечательно, – оживился Георгий, суетливо потирая ладони. – А для вас, Степан Дмитриевич…

– Чего уж там, – махнул я рукой. – Можно без церемоний – просто Степан.

– Отлично! – В тридцать два зуба улыбался гость. – Исключительно для вас, Степан, у меня есть особый презент. Смею надеяться – оцените по достоинству.

Он жестом фокусника извлек откуда-то из густой тени под креслом темно-зеленую банку с пивом. При виде ее я помимо воли ощутил во рту давно забытый вкус и чуть не захлебнулся слюной.

– Берите, берите. Не стесняйтесь, – подзадоривал Георгий. – В кои-то веки случай подвернулся. Да и я, пожалуй, компанию составлю. Грешен, хоть и ангел, люблю иногда пивком холодненьким разговеться. Да еще в приятной компании. Что может быть лучше, а?

Все еще плохо веря своим глазам, я поставил свечу на стол, принял из его рук потную ледяную банку, поддел ногтем жестяной язычок и надолго к ней приложился.

Живительная влага, легко скользила по пищеводу, попутно активно воздействуя на вкусовые рецепторы, сигналы от которых, в свою очередь, воскрешали изрядно потускневшие воспоминания из прошлой жизни. А искуситель уже предлагал сигарету:

– Ваши любимые, не ошибся? Да вы присаживайтесь, присаживайтесь. Что это мы все топчемся как на приеме каком официальном? В ногах-то правды нет.

Только после того, как мы, перебрасываясь ничего не значащими фразами, опустошили по паре баночек, а их в дальнем углу притаилось ни много, ни мало, целых четыре упаковки по двадцать штук в каждой, и плавно перешли на «ты», Георгий, наконец, приступил к основной части. Начал он с провокационного вопроса:

– Домой хочется?

Я, ощущая, как хмель мутит разум, как-никак пиво изрядно разбавило выпитое за обедом вино, прищурился на собеседника:

– А ты как думаешь? – мой язык уже начал слегка заплетаться.

– Как у вас говорят – в гостях хорошо, а дома лучше. Это я понимаю.

– Да что ты можешь понимать?! – угрожающе качнувшись в его сторону, вдруг вызверился я. – Это ж с твоей подачи мне здесь околачиваться приходиться, правильно?! Думаешь, я не понял, кто ты такой?! Пришел, понимаешь, пивка приволок, сигареткой угостил, и все, грехи замолил? Что ты тут сидишь – душу тянешь? Вываливай уже, зачем приперся или двигай на хрен отсюда!

Меня на самом деле не шутку разозлил такой примитивный подход Георгия. Само собой ему что-то от меня было нужно. Что-то очень важное для него и для тех, кто за ним стоит. И, скорее всего, предложенная мне миссия как водится, будет сопряжена с немалым риском. Иначе, для чего такие церемонии?

Однако как-то не вязалось стоящее за этим фальшивым ангелом могущество, способное запросто переместить человека во времени, с дешевым заигрыванием передо мной, а уж тем более неуклюжей попыткой напоить. Поэтому-то я и решил на всякий случай прикинуться изрядно захмелевшим. Чем черт не шутит, вдруг он расслабится и сболтнет лишнего?

– Хорошо! – абсолютно трезвым голосом, с отчетливо прорезавшимися нотками неприязни, ответил Георгий и для убедительности прихлопнул по столу ладонью. – В самом деле, хватит уже рака за камень заводить.

По всей видимости, он решил, что довел меня до нужной кондиции. Подыгрывая, я, наклонившись вперед, рыгнул для убедительности и, заикаясь, выдавил:

– Д-давай. Д-давно пора.

И тут, внезапно прерывая степенную, в общем-то, беседу, Георгий метнулся ко мне, коршуном навис сверху, до хруста стиснув подлокотники кресла. Жарко дыша в лицо, и неприятно брызгая слюной, взвизгнул:

– Как ты здесь оказался? Как?

Изо всей силы пихнув раскрытой ладонью в грудь, одновременно подсекая ноги, я обрушил его на пол. Выпрыгнул из кресла и, не давая опомниться, наступил на горло. Не обращая внимания на хрип и безуспешные попытки освободиться, прошипел:

– Это ты, скотина, меня спрашиваешь? Да ты же сам, сволочь, меня сюда зашвырнул. А теперь пришел развлечься, поиздеваться? У-у-у!!! – я усилил давление на его глотку. – Убью гада!

Георгий отчаянно извивался на скрипучих, плохо пригнанных досках, скрюченными пальцами вцепившись в мою лодыжку. И только когда он посинел и почти перестал подавать признаки жизни, я убрал ногу и, как ни в чем не бывало, вернулся в кресло. Закурив, стал с интересом наблюдать, как не в меру прыткий гость возвращается к жизни.

Прошли не менее пяти минут, пока он, растирая кадык, поднялся сначала на колени, затем на подрагивающие ноги, и с трудом добрался до качалки. Но я зря решил, что сломал его. Кривясь от боли и продолжая массировать шею под подбородком, Георгий просипел:

– Больше так никогда не делай. Иначе я могу не сдержаться и убить тебя. – Затем немного помолчал и продолжил. – Операция по перемещению с самого начала пошла наперекосяк. Ты всего-навсего был утвержден третьим дублером. Но как только распоряжение об этом было подписано, как проблемы посыпались одна за другой, нарастая снежным комом. Основного исполнителя, с детства отличавшегося отменным здоровьем, внезапно без видимых причин разбил паралич. Его замену так вообще среди бела дня зарезал слетевший с катушек наркоман. Тут еще мой напарник, посланный на встречу с тобой пропал без вести, – Георгий прикрыл ладонью глаза и его сорванный голос совсем задеревенел. – Между прочим, он был моим лучшим другом.

В эту секунду, в моей памяти почему-то как по заказу всплыла картинка – остекленевшие глаза парня, зажатого между трамвайными вагонами. Уж, не ко мне ли он так торопился в тот роковой вечер? Однако, вместо того, чтобы поделиться догадкой с собеседником, я с вызовом спросил:

– Может, ты мне, в конце концов, доступно объяснишь, кто вы, черт подери, такие и зачем втянули меня в свои игры? В противном случае продолжение нашего разговора бессмысленно.

Георгий отвел глаза.

– Это слишком длинная история. В двух словах не расскажешь.

– Раз так, – я решительно вскочил и распахнул настежь дверь. – Выметайся!

Он задумчиво разгладил кончиками пальцев морщины на лбу, затем оценивающе прищурился на меня:

– А знаешь, может ты и прав. Давай-ка завтра, на свежую голову продолжим. За ночь, смотришь, эмоции поостынут, да и утро вечера мудренее. Правильно? – Тут Георгий легко поднялся, отодвинул меня плечом и, шагнув за порог, плотно притворил за собой дверь.

Когда я, несколько озадаченный таким поворотом событий, буквально через четверть минуты выглянул в коридор, там уже никого не было. Мой таинственный гость словно растворился в воздухе. А я, бесцельно побродив по комнате, не нашел ничего лучшего как последовать совету его совету и плюнув на все, завалился спать.

…Около десяти утра меня разбудил солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задернутые занавески. До двенадцати я успел облачиться в маскарадный костюм и позавтракать внизу, в столовой. Стряпня хозяйки была незамысловата и не отличалась особым разнообразием, но оказалась вполне удобоваримой, а большего мне и не требовалось.

Когда стрелки на часах показали пять минут первого, а я, растопив камин, расположился в кресле с намерением насладиться сигарой из прикупленной накануне коробки, раздался негромкий стук в дверь.

В свете дня вчерашний гость оказался гораздо моложе, никак не старше двадцати пяти. Накануне же, в обманчивой полутьме, мне показалось, что мы примерно одного возраста – ближе к сорока.

А вот от его давешнего показного добродушия сегодня не осталось и следа. Сухо кивнув и поправив шейный платок, который, по всей видимости, прикрывал последствия контакта с подошвой моего ботинка, он, грубо скрипнув ножками по полу, подвинул стул, сел напротив, без лишних предисловий, отрывисто бросил:

– Продолжим?

В ответ на такую откровенную неучтивость я лишь прохладно кивнул.

Глядя в мимо меня, Георгий спросил совсем не то, что можно было ожидать:

– Ты что-нибудь знаешь об устройстве вселенной?

Пожав плечами и задумчиво выпустив в потолок струю дыма, я съязвил:

– Кое-какое представление имею. Во всяком случае, в курсе, что Земля не стоит на трех китах, а вращается вокруг Солнца. И звезды не бриллианты на небесной тверди, а раскаленные газовые шары в бесконечном безвоздушном пространстве, называемом космосом, внутри которых происходят всякие там термоядерные реакции. А еще в космосе есть галактики, звездные скопления, пылевые облака, черные дыры. Достаточно для необразованного дикаря?

– Вполне, – кисло усмехнулся Георгий. – Уровень ясен. Придется потратить время на разъяснение некоторых основных понятий. Иначе, боюсь, дальнейшего разговора не получится.

– Ну-ну! – фыркнул я, пытаясь под бравадой скрыть некоторую растерянность. – Ты у нас, получается, инопланетянин что ли?

– Инопланетянин? – он впервые с начала разговора впрямую посмотрел на меня. – Да нет, почтенный, это было бы слишком просто… На самом деле большая вселенная, само собой ничуть не напоминает твердь, опирающуюся на слонов, топчущихся по черепахе, а подобна вееру, где каждая пластина – отдельный мир со своим космосом, звездами, планетами, физическими законами и скоростью течения времени. Соседние миры на первый взгляд похожи друг на друга как две капли воды, но, чем больше угол между ними, тем разительнее отличия, как на микро, так и на макро уровне. В крайних проявлениях даже возможно существование негуманоидного разума.

– Это как? – пока я воспринимал его рассказ как неудачную шутку. – Камни с мозгами или кусты говорящие, что ли?

– Запросто, – не принял Георгий моей иронии. – Но дело даже не в этом. Между мирами, или точнее – пространственно-временными континуумами имеются своеобразные перегородки, преодолеть которые могут только цивилизации, достигшие в своем развитии высочайшего научно-технического уровня. Для примера, твое родное время отделено от потенциальной возможности выхода за барьер еще как минимум парой тысячелетий.

– А вы, выходит, форточку себе все же прорубить сумели? – я, конечно, догадывался, что пришел он не из соседней деревни, да и всеми последними событиями, казалось, был подготовлен к любым неожиданностям, но услышанное все равно плохо укладывалось в голове.

– Мы сумели вырваться за пределы полторы тысячи лет назад, – собеседник откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. – Однако сразу столкнулись с рядом серьезных проблем. Оказалось, теоретически абсолютно изолированные континуумы, тем не менее, активно взаимодействуют между собой. Любое знаковое событие, от взрыва сверхновой в космосе до революционного потрясения на обитаемой планете, отзываются резонансом у соседей. И все было бы ничего, даже эти процессы реально предсказать и в конечном итоге нивелировать их последствия, но тут выяснилось самое неприятное. Нам стали оказывать активное противодействие путем сознательного провоцирования катаклизмов в пограничных мирах.

Пользуясь секундной паузой, я встал, выкинул окурок в камин, подошел к столу, плеснул в стакан дедовой наливки, вопросительно взглянул на Георгия. Тот отрицательно качнул головой.

– Ну, как знаешь, а мне мозги нужно смазать, – глотнул, долил еще, затем вернулся на место. – И кто ж вам, сердешным, гадить-то начал?

Не принимая моего ерничанья, он с самым серьезным видом продолжил:

– Ни смотря на все усилия, столкнуться лицом к лицу с противником за все это время нам так и не удалось. Хотя, лично я много бы дал, чтобы это случилось. А пока приходится бить по хвостам.

– Кому, это, интересно, нам? – я отпил из стакана, ощущая, как алкоголь начинает наполнять желудок теплом, а ноги приятной легкостью.

– Нам, – это специальному управлению по борьбе с внешней агрессией, – Георгий встал и коротко поклонился, – кое имею честь представлять.

– Да ладно тебе, расслабься. Не на параде, – потянулся я к каминной полке за сигарой. – Скажи-ка лучше как на духу, что же вам от меня грешного все-таки нужно? Зачем огород-то городили?

Собеседник опустился в кресло, стрельнул на меня быстрым, оценивающим взглядом, затем отвел глаза, не торопясь отвечать. Пауза затягивалась, и он, тяжело вздохнув, наконец, заговорил:

– Дело в том, что время очень тонкая субстанция и не терпит топорных попыток его трансформации. Мы поняли это не сразу, ценой немалых потерь. Первые исполнители, пытавшиеся скорректировать развитие в нужном направлении и нейтрализовать потенциально опасные объекты – исчезли.

– Объекты нейтрализовать или все же субъектов? – я с сомнением приподнял бровь, перебивая его. – И как это – исчезли?

Георгий порозовел, недовольно катнул желваки на скулах, но сдержался и подчеркнуто ровным тоном продолжил:

– Объекты, субъекты – какая разница? Главное, что после вроде бы успешного завершения операции сотрудник загадочным образом исчезал. Мало того, бесследно испарялась вся его, так называемая, мировая линия, начиная с далеких предков, заканчивая прямыми потомками.

Тут я уже откровенно захихикал:

– Отлично! Не жизнь для спецслужбы, а малина! Заслали киллера, он свое дело сделал и, мало того, что после этого сам улетучился, так еще со всеми чадами и домочадцами. Другой бы плясали от радости, а он тут трагедию разводит. Подумаешь – одним больше, одним меньше? Неужто народу не хватает?

Георгий гневно сверкнул глазами, налился темной кровью и сжал кулаки. Казалось, еще секунда, и он кинется на меня. Однако колоссальным, судя по выступившей на лбу испарине, усилием воли, сумел взять себя в руки.

– Самое главное для нас, – его голос угрожающе загустел, – жизнь товарищей.

Подчеркивая значимость сказанного, Георгий многозначительно замолчал, пожирая меня взглядом, но, не дождавшись реакции, промокнул лоб платком и заговорил более миролюбиво:

– Мы вынуждены были отступить, временно свернув активные действия. Наши ученые долго бились над этой загадкой и, наконец, нашли решение. Не вдаваясь в подробности, скажу лишь, что в ткань реальности встроены законы, запрещающие мне, и таким как я, непосредственным образом изменять исторический процесс в соседних континуумах. Поэтому мы были вынуждены прибегнуть к помощи выходцев из значительно менее развитых миров, к тому же отстоящих от нашего на определенный минимальный угол.

– Вот молодцы, здорово придумали! – прищурился я от попавшего в глаз дыма. – Значит, варвары-наемники должны таскать для хозяев каштаны из огня, а что с ними будет потом, никого не волнует. Если испаряться – еще и лучше. Нет, ребята, так не пойдет. Дураков ищите в зеркале.

Георгий возмущенно фыркнул, вскочил и начал нервно мерить шагами комнату от двери к окну и обратно, отчаянно жестикулируя:

– Как же с вами, тугодумами, тяжко общаться! С чего ты решил, что можешь уподобиться нам? Вот как раз, таким как ты, почему-то все можно. Можете творить, что угодно, не опасаясь последствий. Ты и так уже здесь наследил больше чем достаточно. Если бы я, – он гулко стукнул себя кулаком в грудь, – хоть треть твоих художеств сотворил, давно бы в небытие канул. А тебя, хоть бы что! Убедил?!

– Не очень, – покачал я головой.

Он резко остановился, сунул руки в карманы, развернулся ко мне и с вызовом заявил:

– Между прочим, это я не я тебя должен увещевать, а ты мне доказывать свою лояльность.

– С какого же это перепугу? – Я настолько поразился подобному повороту, что даже закашлялся, поперхнувшись дымом во время затяжки.

– А с такого! – продолжал давить Георгий. – Я уже задавал вопрос – как ты сюда попал?

– А я уже отвечал, – внутри снова стало закипать раздражение, – вопрос не по адресу. Тебе лучше знать.

– Так вот, – собеседник наклонился вперед, в упор сверля меня взглядом, – да будет тебе известно, что мы только готовились к переброске, и даже, повторюсь, наш агент не успел с тобой встретиться, пропав без вести по пути. И вдруг, непонятным образом, ты оказываешься здесь. Как полагаешь, что я должен думать?

Я покатал окурок сигары между большим и указательным пальцем, затем, привстав, выкинул в постреливающую яркими искрами топку камина.

– Да думай ты, что хочешь. Вы эту кашу заварили, вы и расхлебывайте. Мне, какое дело?

Георгий распрямился, притушив огонь в глазах, и вновь принялся вышагивать по комнате.

– Сначала я решил – тебя использует противоборствующая сторона. Но дальнейшее наблюдение не подтвердило эту версию. Сейчас специалисты пытаются понять, каким образом ты провалился во времени, да еще так удачно для нас. Конечно, я бы предпочел это знать, прежде чем выходить на контакт, но, не скрою, обстоятельства вынуждают меня рисковать. Однако запомни – начнешь свою игру, в ущерб нашим интересам, пощады не жди! Собственными руками задавлю!

– Уже можно бояться? – кисло скривился я. – Послушай, герой, тебя никто не звал. Есть что путное предложить – предлагай, рассмотрю. Нет, вали отсюда вместе со своими сказками и угрозами. Доступно объяснил?

Гость прикусил нижнюю губу, раздувая побелевшие крылья носа. Но, видимо я действительно был ему нужен, раз он все же пропустил грубость мимо ушей.

– Хорошо, действительно пора перейти к конкретике.

– Во-во, давно пора, – буркнул я в ответ. – Кстати, сразу предупреждаю, убивать никого не буду, даже не мечтай.

– Да успокойся ты, – раздраженно отмахнулся Георгий. – Не нужно никого убивать. Все гораздо проще. На первых порах необходимо установить, где прячется сожительница покойного Николая Прохорова, и выяснить, действительно ли она от него беременна?

– Это можно, – потянулся я в кресле. – А что мне за это будет?

– В смысле? – удивленно вскинул брови собеседник.

– В смысле оплаты. Я работаю только за деньги. Минимальная ставка – пятьсот рублей в неделю. И как там насчет перспектив возвращения?

Георгий захлебнулся от возмущения:

– Ну, у тебя и аппетит! Не многовато будет?

– Торг здесь не уместен! – твердо ответил я, для убедительности стукнув кулаком по подлокотнику.

Потенциальный работодатель, раздираемый жестокими сомнениями, сложив руки на груди, надолго уставился в потолок. Наконец решившись, выдохнул:

– Договорились, я готов платить пятьсот в неделю. А вот возвращение нужно заслужить. Мы к твоему пребыванию здесь не имеем никакого отношения. Поэтому, если будешь усердно трудиться – вполне возможно в обозримом будущем окажешься дома.

Я почесал в затылке, прикидывая возможные варианты, и понял, что выбор, в общем-то, невелик. Доверять этому засланцу на сто процентов было бы глупо, но и альтернативы пока не предвиделось. Тем более что ответ на его первый вопрос я уже знал. Только вот делиться с ним не спешил. Внутренний голос подсказывал – ничего хорошего от Георгия ждать не приходится. Больно мягко стелет, как бы спать жестко не пришлось. Чтобы получить время на осмысление очередного фортеля фортуны, пора было ставить точку в затянувшейся беседе.

Вытянув правую руку ладонью вверх, я, растянув губы в слабом подобии улыбки, вкрадчиво попросил:

– Аванс, пожалуйста.

– Чего-чего? – оторопел Георгий.

– Денежки за неделю вперед, иначе никакой работы. Благотворительностью, простите великодушно, не занимаемся.

Закаменев лицом, он помешкал, затем лениво, с видимой неохотой извлек из внутреннего кармана шикарное кожаное портмоне. По-простецки слюнявя пальцы, отсчитал из внушительной пачки пять новеньких, хрустящих банкнот, и раздраженно бросил их на стол.

Подогреваемый любопытством, я шустро вывернулся из кресла, отделил верхнюю, покрутил в руках, потер, всмотрелся на просвет в отчетливо проступающие водяные знаки.

– Глянь-ка ты, один в один с натуральными. Сами печатаете, или местных обираете? – не дождавшись ответа, вернул купюру на место. – Да, кстати, мне бы чемоданчик возвратить, тот, который через Шепильскую получил. От Прохорова пришлось второпях съезжать, вот про него и запамятовал. Полагаю, для тебя это особого труда не составит, верно?

Демонстративно пропустив мимо ушей вопрос о деньгах, Георгий недовольно дернул уголком губ.

– Будь по-твоему, чемодан верну.

Особенный презент я хранил подальше от случайных глаз, специально для него оборудовав тайник в заброшенной конюшне на задворках имения, и поэтому, без задней мысли поинтересовался:

– Подсказать, где лежит?

Занятый какими-то своими мыслями собеседник только небрежно отмахнулся:

– Не забивай себе голову, справлюсь.

И тут я мысленно со всего маху стукнул себя ладонью по лбу, моментально сообразив, что вся аппаратура, к бабке не ходи, снабжена маячками. В дальнейшем, при возможном использовании ее по назначению, это существенное обстоятельство отнюдь не стоило сбрасывать со счетов.

Тем временем, Георгий, откровенно удрученный незапланированными тратами, посчитал наше общение законченным. Бросив на выходе: «Никому обо мне не болтай и не ищи. Днями сам загляну», – и, не прощаясь, стремительно выскочил за дверь.

– Вам тоже не болеть, – буркнул я ему вслед и, одним глотком допив остатки наливки из стакана, окончательно укрепился в мысли, что непременно стоит поведать о госте Шепильской.

Глава 15. В тихом омуте.

Так уж удивительно усмехнулась судьба, поднеся последышу – шестому ребенку в семье крепостного пьянчужки-сапожника поразительный дар. С малых лет маленького Ванятку Буханевича отличало недюжинное умение учуять собственную выгоду в самой сложной ситуации. Пожалуй, только благодаря этому таланту он сумел дотянуть до тринадцати лет, не закончив, как большинство сверстников, недолгий жизненный путь на деревенском погосте.

А в лихую зиму середины Кавказской войны, когда, казалось, уже никто из семьи не дотянет до тепла, насквозь продуваемого ветром Ивана, нежданно-негаданно выкупили у сидевшего по уши в долгах кутилы-помещика. Никто тогда толком и не понял, чем приезжему из самой столицы чудному господину приглянулся доходяга-подросток. Но, как бы там не было, щедрый покупатель заплатил не только владельцу Ивановой души, а еще отвалил по пять пудов зерна и картошки его семейству, фактически спасая родню от голодной смерти.

По селу долго гуляли слухи об Иване и его дальнейшей судьбе. Болтали даже, что забрал к себе мальца родной отец-гусар, когда-то давно, во время маневров стоявший в лагере неподалеку и согрешивший с его матерью. Правда, в конечном итоге, общество пришло к выводу, что местный барин, как водится, налившись до самых глаз шампанским, проиграл парнишку в карты залетному гостю. А тот, не стал отказываться от выигрыша, взял да и забрал мальчишку в услужение, при этом еще и поступил по совести, щедро одарив родителей.

Но даже в самых смелых придумках не могли предположить односельчане, куда на самом деле попал Иван. Странный покупатель определил его вовсе не в дворню, а, напротив, поместил для обучения в закрытой школе, надежно упрятанной в медвежьем углу Псковской губернии.

Там-то и раскрылись истинные способности Ивана. Не по годам смышленый подросток с ходу освоил грамоту, блеснул в изучении естественных наук. Далее, не спасовав перед основами только-только появившейся диковинной науки криминалистики, освоил приемы гипноза, а также научился драться, метко стрелять и владеть холодным оружием.

Несмотря на то, что кормили в школе от пуза и справно одевали, порядки там царили более чем странные. Ученики, едва ли с десяток на все заведение, встречались вместе только на уроках гимнастики и кулачного боя, но и там, не только обсуждать обучение, но и спрашивать имена друг у друга, им было категорически запрещено. За этим строго следили учителя, лишенные малейших эмоций, но при этом обладающие незаурядно острым зрением и слухом монахи, жестоко карая за малейшее отступление от установленных правил.

Иван, показавший отличные результаты в обучении, получил первое самостоятельное задание, едва ему исполнилось восемнадцать. Урок достался непростой – превратить в процветающее заведение влачащий жалкое существование постоялый двор на Московском тракте, затерявшийся между Царским селом и посадом Колпино.

С ним он справился блестяще, уже через полтора года вернув крупный кредит, выданный на развитие собственного дела. Покровители, с недурными процентами вернув вложенные в Ивана средства, надолго потеряли к нему всяческий интерес.

Прилежный ученик, получив долгожданную свободу, очень быстро сообразил, что, безусловно следуя букве закона разбогатеть сложно. Иван, да и не Иван уже, а Иван Павлович, для начала придумал, как минимизировать выплаты в казну. Следом открыл несколько подпольных цехов по производству собственных продуктов под видом изделий известных торговых марок. Дешевые подделки пользовались неизменным успехом, как в его трактире, так и во множестве столичных магазинов.

Дальше – больше. Криминальный талант Буханевича зацвел махровым цветом. Не гнушаясь ничем, действуя, где щедрыми посылами и подкупом, а где угрозами и пулей, он сумел сколотить крупную шайку из отпетых уголовников, при этом сам ни одного дня не проведя за решеткой.

Уже к тридцати пяти годам с виду скромный негоциант средней руки контролировал всю преступность южного пригорода столицы. Более не стесняясь в средствах, Иван Павлович решил, пользуясь случаем, как говориться податься из грязи в князи, для начала прикупив дворянское звание, а, там, смотришь, и какой-нибудь титул. Почему-то ему больше всего хотелось стать графом.

Но, напрасно он решил, что загадочные хозяева окончательно остались в прошлом. Как-то в один из ревматически промозглых вечеров поздней осени Буханевич припозднился в кабинете, пролистывая на сон грядущий неотложные счета за рабочим столом, и вдруг вздрогнул от побежавшего по спине колючего холодка. Сунув руку в потайной ящик и, судорожно стиснув рукоятку небольшого револьвера, он всем телом резко развернулся, направляя ствол на входную дверь. Однако серая фигура на пороге, облаченная в бесформенный плащ с надвинутым на глаза капюшоном даже не шелохнулась.

При виде нежданно-негаданно ожившего воспоминания далекой юности внутри у Буханевича полыхнул ослепляющий гнев: «Я же сполна расплатился! Как смеют они требовать еще! Ни рубля, ни копейки не получат!» – неслось у него в голове, пока указательный палец, помимо воли выбирал свободный ход спускового крючка.

– Уходи, – глухо рыкнул Иван Павлович, – не доводи до греха. Мы давным-давно в расчете.

В ответ из густой тени под капюшоном сверкнули два кроваво-красных угля, и Буханевича с головы до ног окатила ледяная волна. Дыхание перехватило, сердце больно стиснула стылая когтистая лапа, а револьвер выскользнул из ослабевших пальцев, неожиданно громко стукнув о пол. Балки перекрытия отозвались глухим недовольным гулом, а Иван Павлович совершенно не к месту подумал, что рукоять выбьет порядочную вмятину на гладко струганных дубовых досках. Это окончательно его добило. Накатила апатия.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Иван Павлович сумел с натужным свистом втянуть в себя воздух. У него тряслась каждая жилка, в ушах звенело, а в глазах плыло. Обхватив мокрыми ладонями готовую лопнуть голову, и монотонно раскачиваясь на стуле, он, тем не менее, отчетливо слышал каждое слово бесстрастно говорившего монаха.

К безмерному удивлению Буханевича, того интересовали совсем не деньги. Резкое неприятие повелителей вызвали честолюбивые планы Ивана Павловича. Посланник, непостижимым образом умудрившийся прочитать даже самые сокровенные мысли, категорически запретил менять социальный статус и тем самым привлекать к себе лишнее внимание. Однако взамен предложил такую перспективу, от которой у местечкового разбойника захватило дух.

И вот теперь, разменяв шестой десяток, Иван Павлович, бывало, сам себе едва заметно улыбался, изредка припоминая приходившие в голову по молодости лет глупости. Как оказалось, гораздо проще и выгоднее держать за горло самих титулованных особ, чем тратить бешеные деньги на покупку их мифических званий.

Уже столько лет все эти столбовые дворяне, графы и князья, с кровью, цветом голубее медного купороса, в пух и прах проигрываются карточным шулерам Буханевича, выбалтывают заветные тайны проституткам Буханевича, закладывают фамильные драгоценности в ломбардах Буханевича. Иван Павлович исподволь стал истинным хозяином их жизни, оставаясь при этом в тени и управляя своей криминальной империей через немногих надежных посредников.

Но последние четыре месяца Буханевич все больше чувствовал себя не в своей тарелке. Началось все с появления однажды вечером в трактире странно одетого посетителя, который сразу привлек внимание Ивана Павловича. Из потайной комнаты он долго наблюдал, как не по моде, но аккуратно одетый визитер, трапезничает, почему-то ощущая неприятное кручение в животе. Но, волевым усилием задавив нехорошее предчувствие, все же разрешил поселить его в трактире.

Купился Буханевич на крупную сумму, запримеченную глазастым половым у незнакомца. А утром, решив лично перепроверить слова слуги, убедился в их безусловной правоте, и чуть было не решил участь постояльца в обычной манере – кистенем в висок, а труп в болото за заброшенным кладбищем.

Однако в последний миг что-то остановило Ивана Павловича. Привыкший доверять интуиции, на этот раз он не стал рисковать, а, пользуясь тем, что ко всему состоял платным осведомителем при полиции натравил на залетного толстосума околоточного надзирателя. Буханевич хорошо усвоил преподаваемые в юности уроки и никогда не отказывался ни от лишней страховки, ни от лишней копейки, а положение тайного агента к тому же давало ряд весомых преимуществ.

Иван Павлович по заданию покровителей как раз искал кандидата на роль маньяка, который месяц с бессмысленной жестокостью безнаказанно убивавшего местных жителей. Казалось, с теми сведениями, что подкинул Буханевич околоточному, пришелец был обречен. Но случилось непредвиденное, – за жертву, назвавшуюся частным сыщиком Степаном Дмитриевичем Исаковым вступился влиятельный сановник, тайный советник Прохоров.

Такой расклад окончательно выбил Буханевича из колеи. Он-то вполне искренне считал, что полностью контролирует ситуацию в имении вельможи. Особенно после того, как в свое время, выполняя очередное поручение монахов, Иван Павлович лично подготовил лазутчика, в конечном итоге не только вложившего в руки несмышленой дочери Прохорова стакан с отравленной водой, да еще так грамотно обставившего якобы случайное убийство, что всю вину за смерть матери взвалил на себя ее старший брат.

Приказ удавить благополучно сбежавшего лакея Буханевич отдавал тогда с немалым сожалением, больно тот толков был. А вот его убийцу лично пристрелил недрогнувшей рукой. Затем оба трупа прикопали в заброшенной могиле. Могильщиков же, пьянчужек-попрошаек, следом утопили в бездонной трясине ближайшие помощники Ивана Павловича. Таким образом, концы преступления навсегда потерялись в черной болотной воде.

Через год после трагедии, уже другой шпион Буханевича сумел отвратить совсем скисшего сына Прохорова от идеи принять постриг в ближайшем монастыре и открыл ему другой мир, полный греховных услад. И парень, не сумев устоять, пустился во все тяжкие, а Ивану Павловичу оставалось только подставлять нужных собутыльников да распутных девиц.

И вроде все шло как по маслу – Николай Прохоров благополучно проматывал отцовское состояние в притонах Буханевича. За его сестрой, которую Иван Павлович никогда всерьез не воспринимал, на всякий случай присматривали надежные люди. Карманная полиция не доставляла никакого беспокойства. Да и главное дело жизни – объединение преступного мира столицы под единое начало, активно продвигалось вперед, в чем Буханевичу ни много, ни мало, помогал сам заместитель директора сыскного Департамента Подосинский.

Когда-то свести знакомство со столь важным чином Буханевич даже не мечтал. Но здесь снова помогли бывшие учителя, с чьей легкой руки Иван Павлович установил с полковником весьма выгодные для обоих отношения, несмотря на то, что лично встречались они всего раз, в каком-то подвале, куда Буханевича, предварительно завязав глаза, отвели два городовых в форме.

За неполных два часа беседы, разбойник нашел в высокопоставленном полицейском полное душевное понимание. Они легко поделили сферы влияния, договорились о взаимопонимании и поддержке. Тогда же Подосинский и посоветовал Ивану Павловичу поступить на службу в полицию в качестве тайного осведомителя и подробно разъяснил преимущества этого шага.

Теперь же, казалось все так ладно скроенное и сшитое, откровенно трещало и ползло по швам. Сначала отчубучил номер законченный пропойца Колька Прохоров. Умудрился связаться с неизвестно откуда появившейся в дешевеньком борделе молоденькой проституткой, потом вовсе ее выкупил и зажил нормальной семейной жизнью, решительно отвадив подставленных Буханевичем приятелей-собутыльников.

Поначалу Иван Павлович сквозь пальцы смотрел на чудачества поднадзорного, а когда всерьез забеспокоился и собрался принять меры по возвращению заблудшей овцы на нужный путь, его взял, да и выпотрошил неуловимый маньяк.

Вот и пришлось Буханевичу обвинить так кстати подвернувшегося под руку Исакова в убийстве парня. Однако тот не только сумел вывернуться, так еще снюхался с непутевым околоточным, который таки сумел вырвать новоиспеченного приятеля из лап мастаков мокрых дел личной гвардии Подосинского. А не на шутку разошедшийся полицейский плюс ко всему отправил на тот свет знаменитого живодера Козыря и едва не заарканил старого знакомого Ивана Павловича – легендарного изувера Старосту.

Тогда Иван Павлович в глубине души позлорадствовал. Подумал, что он-то такого прокола в жизни бы не допустил и с легкостью согласился посодействовать Подосинскому убрать ставшего неуправляемым подчиненного.

Пришлось устраивать засаду, в которую, как и намечалось, словно муха на мед устремился Селиверстов. И, хотя опять вмешался вездесущий Исаков, успевший нафаршировать пулями двух из четырех стрелков, Буханевичу, наконец, донесли о смерти назойливого полицейского.

Но, как впоследствии оказалось, зловредный пришелец играючи обвел вокруг пальца старого волка, заставив раньше времени раскрыть карты. Настоящим шоком стало для Ивана Павловича внезапное воскресение околоточного, когда его выкормыш – Колька Палкин по прозвищу Крот, служивший в полицейской части под именем Никодима Колесникова, уже, чудилось, прочно занял начальственное кресло.

В последнюю неделю уходящего года Буханевич не раз всерьез подумывал податься в бега, особенно, когда раскрылась тайная деятельность Подосинского. Стоило полковнику на следствии лишь упомянуть о своих связях с неприметным владельцем постоялого двора и не сносить Ивану Павловичу головы.

Однако не так страшен черт, как его малюют. Палкин, не успев толком раскрыть рта, словил пулю при попытке побега. Не менее, а скорее более опасный для Ивана Павловича Подосинский тоже не был арестован, а так кстати для многих, в том числе и власть имущих, был отправлен к праотцам все тем же неуловимым маньяком. Не отважившись вываливать скелет из министерского шкафа, на самом верху приняли благоразумное решение объявить его героем и по высочайшему повелению посмертно наградить орденом.

Жизнь начала постепенно возвращаться в привычное русло и стоило Буханевичу осторожно перевести дух, как приспела еще одна славная новость. Изрядно потрепанный в пыточных подвалах потайной тюрьмы полковника, но, к несчастию выживший Исаков, неожиданно для всех вдрызг разругался со своим могучим покровителем Прохоровым, после чего сразу сгинул. Конечно, после всех доставленных неприятностей Иван Павлович с превеликим удовольствием плюнул бы на его труп, но уже одно то, что наглый выскочка перестал путаться под ногами, внушало Буханевичу определенный оптимизм.

…Нынешним утром, Иван Павлович, в кои веки пробудившийся в приятном расположении духа, решил после завтрака верхами прогуляться по бодрящему морозцу, за одну ночь сменившему гнилую оттепель. Тем более приспел день передачи выручки столичными домами терпимости, а эти деньги, по понятным причинам, Буханевич банкам не доверял и по возможности старался получать лично.

Встреча с курьером прошла без приключений. Увесистый сверток, на содержимое которого совсем недавно можно было купить ни одну сотню крестьянских душ, благополучно перекочевал в седельную сумку.

На обратном пути, мурлыча под нос привязчивый мотивчик, Иван Павлович глубоко ушел в свои мысли. Даже имея при себе столь ценный груз, он ощущал себя в полной безопасности. Ни один ханурик в здравом уме не рискнул бы встать на его пути. Поэтому, когда лошадь испуганно всхрапнув, вдруг взвилась на дыбы, всадник лишь чудом удержался в седле.

В глазах у Буханевича потемнело от гнева. Витая треххвостка на лакированной дубовой ручке, готовая одним ударом сорвать скальп с головы наглеца, посмевшего преградить дорогу, с хищным свистом рассекла воздух. Только вот рука, словно пойманная на лету исполинскими щипцами, внезапно закаменела и осталась торчать нелепо задранной в небо.

Крепко сжатые на рукоятке плети пальцы намертво свело судорогой. Иван Павлович, судорожно пытаясь утихомирить взбрыкивающего коня, с ужасом рассмотрел, кого попытаться ударить. Середину тропы прочно занимала до боли знакомая серая фигура.

Невозмутимо дождавшись, пока лошадь под Буханевичем слегка успокоится и перестанет нервно дробить копытами лед, монах беззвучно зашевелил губами. Но, как всегда, Иван Павлович слышал его так, словно собеседник громко шептал на самое ухо.

Окончательно он пришел в себя и смог опустить так не обретшую нормальную чувствительность руку лишь после того, как монах отшагнул в сторону и чудесным образом не оставляя следов на снежной целине, тенью растворился в непроходимо густом ольховнике, вплотную примыкающем к тропе.

Каждое слово незатейливого на этот раз послания врезалось в память Буханевича. И чем чаше он прокручивал его, тем сильнее намерзал в желудке ледяной ком. Никогда прежде не подводившая интуиция подсказывала – хозяева списали его со счетов за неудачи последних месяцев. Иным трудно было объяснить издевательскую суть нынешнего поручения, предписывающего послать Марии Прохоровой письмо с просьбой о встрече и в дальнейшем выполнять все ее распоряжения.

Страшнее наказания для Ивана Павловича придумать было сложно. Его, теневого властелина столицы империи, для которого в этой жизни осталось так мало невозможного, отдать в услужение едва достигшей совершеннолетия девице, пусть даже и весьма знатного происхождения? Подобное не могло привидится в самом кошмарном сне.

Буханевич, ощущая, как внутри, туманя разум, вскипает и, обжигая, разливается по жилам ядовитая черная желчь, принял роковое решение…

Раздраженно сбросив поводья подскочившему конюху, Иван Павлович, выпрыгивая из седла, оскользнулся снегу и подвернул ногу. Нерадивый дворик, будто специально карауля, прытко выскочил из-за угла, стоило хозяину яростно взреветь. Только раскровенив ему нос хлестким ударом, Буханевич чуть-чуть осадил кипевшую внутри злобу.

Обтерев запачканный красным кулак прямо о полу полушубка и, толком не отряхнув коричневый от конского навоза снег с подбитых кожей бурок, Иван Николаевич изо всей силы грохнул дверью черного хода. Прихрамывая, поднялся по черной лестнице в свой кабинет на втором этаже, где первым делом, не раздеваясь, проливая на зеленое сукно стола, налил полный стакан водки. Дергая кадыком, жадно, словно воду, проглотил жгучую жидкость и, задохнувшись, обессилено рухнул на диван.

Алкоголь моментально замутил рассудок и Буханевич ненадолго забылся. Очнулся он от боя часов на каминной полке с тошнотворной головной болью. Под ноги с обтаявшей обуви натекла мутная, дурно пахнущая лужа.

Размазав по подбородку набежавшую из приоткрытого рта липкую слюну, Иван Павлович дотянулся до шнурка и вызвал прислугу. Шустрый юнец виртуозно подхватил сброшенный полушубок, затем стянул влажные бурки, помог надеть короткие сапоги из мягкой юфти.

Буханевич заглянул в отгороженный ширмой угол, ополоснул лицо прохладной водой из умывальника, вытерся тут же поданным полотенцем. Долго причесывался перед зеркалом большим деревянным гребнем, тщательно укладывая пробор. И все это время он старался убедить себя в правильности принятого решения.

Отпустив прислугу, Иван Павлович, надеясь хоть немного отвлечься от мыслей о предстоящей завтра встрече, спустился в общий зал трактира. Облокотившись на стойку, он сразу заприметил околоточного в компании с только что прикатившим из столицы, никогда не снимающим нелепых темных очков, борзописцем. Буханевич, без видимых причин всегда патологически ненавидел слишком любопытную пишущую братию, подсознательно ощущая исходящую от них опасность разоблачения. Этот же был особенно противен, вызывая отвращение с первого взгляда на неряшливо рассыпанные по плечам длинные сальные волосы, неестественно вывернутые ноздри и безобразно выпирающий живот.

Мнительному Буханевичу сразу не понравилось, что журналюга поселился на съемной квартире, а не на постоялом дворе. Но, в конечном итоге, он списал это на банальную жадность. А еще приезжий, невнятно изъяснявшийся хриплым шепотом якобы из-за постоянной простуды, неуловимо кого-то напоминал. Однако сколько Иван Павлович мучительно не напрягал память, так не смог сообразить кого и, в конце концов, бросил это бессмысленное занятие.

Понаблюдав за напряженной беседой Селиверстова с его новым знакомым, Буханевич, после недолгих колебаний, с немалым усилием нацепив на лицо приветливую улыбку, направился к их столу. В последнее время независимое поведение околоточного весьма волновало Ивана Павловича, и упускать лишнюю возможность подслушать его переговоры он не хотел. Да и его собеседника не мешало рассмотреть более подробно.

Спутник полицейского, несмотря на внешне непроницаемые стекла очков, первым заметил хозяина трактира и сразу прервал разговор, с недовольной миной откинувшись на спинку стула. Сидевший спиной к стойке Селиверстов, обернувшись, наоборот просиял, широким жестом приглашая Ивана Павловича присоединиться к компании.

Буханевич, в ответ на приветствие удостоившийся едва заметного кивка со стороны столичного хлюста, подсел к столу, с неприятным удивлением отмечая отсутствие на нем спиртного. Однако, несмотря на показное радушие околоточного, беседа не пошла. Более того, продолжая приветливо улыбаться, полицейский, вроде ненамеренно проговорился о том, что дело Подосинского вовсе не закрыто, как было объявлено во всеуслышание, а он в свою очередь уже почти доказал связь между покойным полковником и оборотнем Палкиным, при этом почему-то хитро подмигнув трактирщику.

Согласно кивая в ответ, внутренне похолодевший Иван Павлович, не сходя с места, вынес Селиверстову приговор, и ему неожиданно стало гораздо легче. Еще немного поболтав ни о чем, Буханевич, сразу потерявший интерес к потенциальному покойнику, сослался на неотложные дела и откланялся. Но пока он, заметно припадая на поврежденную ногу, хромал по проходу между столами, то отчетливо ощущал буравящий спину тяжелый взгляд.

Вернувшись в кабинет, Иван Павлович приказал нести обед и с сомнением глянул на початый штоф. Качнул головой, и было убрал его в буфет от греха. Затем, чувствуя, как внутри вновь начинает нарастать напряжение и, решив, что утро вечера мудренее, плюнул на возможные последствия, вернул посудину на стол.

Перед трапезой, несмотря на острое нежелание портить аппетит, Буханевич заставил себя на четвертушке дешевой желтой бумаги небрежно нацарапать послание Марии Прохоровой. Лично запечатал конверт, вызвал курьера и отправил того в имение с твердым наказом без ответа не возвращаться.

К восьми вечера, когда обед Ивана Павловича плавно перетек в ужин, а сам он уже пребывал изрядно навеселе, наконец, вернулся посыльный. Приняв ответную записку, с трудом разбирая плывущие в глазах буквы, Буханевич удовлетворенно икнул, жестом отпуская гонца, а принесенную им бумагу смял и выкинул в жарко пылающий камин. Его предложение о вечерней встрече на заброшенном кладбище было принято.

…Несмотря на немалые возлияния накануне, Иван Павлович поднялся с первыми петухами. Отпиваясь огуречным рассолом вместо традиционного чая, Буханевич развил бурную деятельность и уже к полудню подготовил ловушку для невесть кем возомнившей себя барышни. Ивана Павловича ничуть не смущало, что он собирался убить совсем юную девушку. Более того, не исключал и возможности пыток, если она по доброй воле откажется открыть истинные планы хозяев.

Следом за девчонкой, Буханевич намеревался, не откладывая в долгий ящик разобраться с околоточным. Но на этот раз гораздо тише и хитрее, безо всякой идиотской пальбы. Чем городить огород с бестолковыми засадами, а затем, как водится, возиться с зачисткой исполнителей, его было гораздо проще отравить, сымитировав естественную смерть. Благо под рукой имелся для этого классный специалист.

Зажатый в угол Буханевич, в конце концов, сумел переломить многолетний патологический страх и перешагнул черту, за которой манила вожделенная свобода от гнетущей опеки серых монахов. Теперь, и прежде-то никогда не испытывающий особого пиетета к чужой жизни, сорвавшийся с цепи Иван Николаевич, готов был растоптать любого вставшего на пути, не взирая на личности. В хлопотах время пролетело незаметно, и не успел Буханевич моргнуть глазом, как за окнами начало смеркаться. Подкрепившись в дорогу чаем с пирогами, он велел закладывать крытые сани.

Укутав ноги меховой полостью, Иван Павлович извлек луковицу золотых часов, украшенных бриллиантовой монограммой и музыкально звякнул крышкой. Судя по положению стрелок, его люди давно должны быть на кладбище, готовые в любую секунду захлопнуть клетку. В глубине души Буханевич очень надеялся, что к его прибытию на место вся подготовительная работа уже будет сделана и у морально сломленной жертвы останется только получить ответы на животрепещущие вопросы.

Заброшенный погост, выбранный Иваном Павловичем для рандеву, пользовался в окрестностях дурной славой, к чему он лично приложил руку, упорно распуская слухи о творящейся там чертовщине. На самом деле, провалившиеся могилы с поваленными крестами как нельзя лучше подходили для сокрытия тел безвестно пропадавших на тракте купцов, а осыпающиеся склепы для устройства в них тайников, где до поры хранилось награбленное добро. Там же Буханевич мыслил оставить и полезшую не в свое дело девчонку, а также ее возможных спутников, распорядившись заранее выдолбить ямы в промерзшей земле.

Когда же показались скособоченные, вечно распахнутые ворота, празднично опушенные переливающимся в ярком свете полной луны инеем, Иван Павлович неожиданно вздрогнул от болезненного укола сердце, которое на миг замерло, а затем затрепыхалось пойманной в кулак птицей. Вдоль позвоночника, заставляя невольно ежиться, пробежал холодок. Его никогда не подводившая интуиция недвусмысленно предупреждала о нешуточной угрозе.

Буханевич тронул возницу за плечо, заставляя остановиться. Медленно вытянул из кармана длинноствольный револьвер и, замерев, превратился в слух. Однако, так и не обнаружив ничего подозрительно, велел потихоньку трогать.

Попетляв по засыпанным глубоким снегом аллейкам, санки встали на круглой площадке перед разрушенной часовней. Приподнявшийся со скамьи Иван Павлович с изумлением увидел совсем не то, что ожидал. Вместо десятка отпетых головорезов, охраняющих связанных пленников, мирно беседовали двое верховых. Отдельных слов было не разобрать, да Буханевич и не старался, обмирая от внезапного понимания, что его самого заманили в ловушку.

Один из всадников, обрывая разговор на полуслове, вдруг завертелся в седле, словно принюхиваясь, затем привстал, упираясь в стремена. Разбивая сонную тишину и заставляя в панике громко хлопать крыльями ночевавших в развалинах галок, он во все горло весело закричал чистым молодым голосом:

– Да сколько же можно тебя ждать, старик?! Я уже совсем заскучала! Раз уж твои клевреты оказались такими слабаками, больно хочется испытать, на что же способен ты?!

Не имея сил разжать в миг онемевших губ, Иван Павлович, с неимоверным трудом одолевая сопротивление загустевшего, как патока воздуха, попытался поднять трясущийся револьвер на уровень глаз. Но в ответ знакомо полыхнули два багровых угля, и окружающее пространство скрутила судорога. Прежде чем обрушиться во тьму он еще успел напоследок, глухо, будто сквозь толщу воды, услышать насмешливое:

– А ты уверял, что из него получился достойный боец…

Глава 16. Момент истины.

Буханевич появился в общем зале трактира, как раз в тот момент, когда я горячо убеждал Селиверстова немедленно ехать к Шепильской. Можно, конечно, это было сделать и самому, но, обжегшись на молоке, быстро привыкаешь дуть на воду. В этом случае пришлось бы брать обычного извозчика, так как наш общий друг Стахов, истомившись в прокрустовом ложе добропорядочности, вновь сорвался с тормозов и нырнул в жесточайший запой. Графиня же отличалась редкой замкнутостью, и общеизвестно, что без специального приглашения в гости к ней попасть было практически невозможно, треп о странном визите вполне мог достичь лишних ушей.

Легкомысленно настроенный Селиверстов отнекивался, предлагая повременить, ссылаясь на какие-то неотложные дела. Не имея возможности объяснить истинную причину спешки, я, тем не менее, продолжал настырно давить, когда случайно заметил направляющегося к нам хозяина трактира. Несмотря на твердую уверенность в эффективности маскарада, в предвкушении близкого контакта с Буханевичем мое сердце помимо воли ощутимо екнуло и засбоило.

Околоточный, с удивлением приподнял бровь, когда я, внезапно прервавшись, недовольно откинулся на спинку стула. Обернувшись, он на долю секунды закаменел лицом, но моментально справился с собой. Вполне искренне разулыбавшись, полицейский приветственно вскинул руки, приглашая Буханевича к столу.

Общая беседа, если ее можно было так назвать, потому что я решил от греха отмолчаться, надолго не затянулась. Стоило Селиверстову упомянуть о связи лично им застреленного оборотня Колесникова-Палкина с официально признанным героем Подосинским, как Иван Павлович заметно побледнел и поторопился свернуть разговор.

Пока спешно откланявшийся под надуманным предлогом Буханевич тяжело хромал между столами, околоточный провожал его тяжелым взглядом. Когда же тот скрылся в подсобке, ненавидяще прошипел:

– Ничего-ничего, отольются кошке мышкины слезки. Ох, доберусь, я до тебя, старый разбойник. Дай только срок, – и, выкатив на меня побелевшие от злости глаза, отчаянно рубанул рукой. – Ай, да и верно, твоя правда. Давай, действительно, до Шепильской прогуляемся. Заодно и проветрюсь. А то что-то мне здесь душно стало, – он с треском рванул воротник, так, что по столу запрыгала отлетевшая пуговица…

За разглагольствованиями Селиверстова о том, куда он законопатит Буханевича, когда, наконец, сумеет добыть достаточно доказательств его преступлений, время пролетело незаметно. А вот графиню, запершуюся в лаборатории и категорически запретившую беспокоить, пришлось ждать без малого два часа.

Околоточный, как и следовало ожидать, сразу же сбежал к Христине. Мне же оставалось в одиночестве слоняться по каминному залу и ругать себя последними словами за дурную поспешность. Окончательно измаявшись, я уже, было, собрался на поиски Селиверстова, чтобы, не солоно хлебавши, направиться восвояси, но тут медвежеподобный лакей пригласил следовать за собой.

За знакомой потайной дверью с последнего посещения ничего не изменилось, разве что прибавилось малопонятных приборов на столе. Да сама Шепильская выглядела, по меньшей мере, непривычно. В выцветшем, во многих местах прожженном халате, накинутом поверх строгого платья с глухим воротом, с небрежно выбившейся из-под линялой косынки седой прядью ее можно было принять за пожилую лаборантку при профессоре химии.

Немало ни смущаясь своего вида, графиня недовольно глянула на меня поверх очков в простой проволочной оправе.

– Чем обязана, милостивый государь? Надеюсь, ваша настойчивость имеет серьезные основания?

Первым моим порывом на столь нелестный прием было желание молча развернуться, и гордо вскинув голову, очистить помещение. Но, мысль о том, что мое нынешнее благополучие во многом, если не полностью зависит от нее, заставила обуздать эмоции. Глубоко вдохнув и с шипением выпустив воздух сквозь сжатые зубы, я в двух словах, без подробностей, поведал о знакомстве с Георгием и его предложении, благоразумно умолчав о финансовой стороне наших договоренностей.

Вопреки ожиданиям, собеседница отреагировала более чем бурно. Я, будучи в глубине души готовым к тому, что после окончания рассказа меня немедленно выставят за порог, с немалым удивлением наблюдал, как Шепильская заполошно металась по небольшому помещению. На ходу скинув халат и небрежно, не заботясь о сохранности прически, сорвав косынку, она буквально вытолкала меня в коридор:

– Ждите внизу. Скоро едем.

– Куда едем? Зачем? А как же Селиверстов? – я невежливо попытался заступить путь графине.

Но она неожиданно сильной рукой отстранила меня и бросила через плечо:

– Я сама обо всем распоряжусь. Идите, идите же вниз.

…Весь путь в глубь глухого лесного массива по едва различимой, плохо расчищенной дороге, занявший час с четвертью, я пытал графиню о цели столь спешного турне. Но на все вопросы получал один стандартный ответ: «Узнаете на месте».

Когда пестро разукрашенные фамильными гербами сани остановились, первым делом в глаза бросился высоченный, в два человеческих роста, забор из толстых, плотно пригнанных серых досок. Перегородившая дорогу стена тянулась насколько хватало глаз.

Шепильская надавила на мое плечо, заставляя опуститься обратно на скамью, а сама, без посторонней помощи легко выскочила наружу. Утопая по щиколотку в снегу, она подошла к врезанной в огромные ворота калитке и несколько раз стукнула прикрепленным к ней массивным кольцом. Почти сразу открылась небольшая форточка, а я, вопреки указаниям графини высунувшись в приоткрытую дверь, тут же усек необычное движение под козырьком ворот, как раз над самой калиткой. Сердце екнуло, а в голове мелькнула крамольная догадка: «Неужели скрытая видеокамера?».

Тем временем Шепильская, закончив короткие переговоры, вернулась к саням и пальцем поманила меня на выход. Когда же я спрыгнул в снег, со словами: «Я договорилась, там вас ждут», – слегка подтолкнула к воротам. Понимая, что большего от нее все равно не добьешься, я выдохнул, как перед прыжком в ледяную воду, и решительно направился к приоткрывшейся калитке.

Чудеса начались с порога. Деревянный забор оказался бутафорией, скрывающей бетонную стену полутораметровой толщины. Более того, по ее внутренней стороне, чтобы снаружи не было видно стороннему наблюдателю, тянулись несколько блестящих металлических ниток на молочно-белых изоляторах.

«Как же здесь обитает? Как они умудрились здесь такое отстроить и от кого скрываются?» – пока я ошарашено озирался, откуда-то сбоку бесшумно материализовался двухметровый, никак не меньше, детина в свободном сером плаще и, осторожно тронув за локоть, молча указал еще на одну совсем уж невероятную здесь диковину – открытый двухместный автомобильчик, отдаленно напоминающий багги.

Несмотря на полуобморочное состояние, близкое к тому, что я испытал сразу после аварии, глаз резанул идеальный порядок внутри периметра. На дорожках с твердым покрытием темно-бордового цвета не было ни одной снежинки. Сугробы на газонах имели вид идеальных параллелепипедов, будя ассоциации с образцово-показательной воинской частью. Бочкообразные одноэтажные строения с зеркальными стеклами только с первого взгляда были хаотично разбросаны по необъятной территории. На самом деле, в купе с аккуратно постриженными деревьями и кустами, они составляли сложный завораживающий рисунок, который, наверное, особенно здорово смотрелся с высоты птичьего полета. Но больше всего поражало абсолютное безлюдье.

Тихонько подвывая двигателем, судя по характерному звуку и отсутствию выхлопа, электрическим, машина, подчиняясь указаниям разметки, по окружности объехала центральную площадь, и скрипнула тормозами возле единственного среди серебристых, ярко-алого цилиндра. Водитель показал на выход, и стоило мне выбраться из салона, так и не произнеся ни слова, тут же уехал.

Пока я тупо вертел головой, пытаясь понять, что делать дальше, с легким шипением гидравлики плавно распахнулась тяжелая дверь, и на крыльцо вступил человек-гора. Ростом он, как мне показалось, был даже выше длиннющего сопровождающего, и шире его раза в два. Эдакий сказочный Илья Муромец, с длинными белыми волосами, перехваченными на лбу кожаным ремешком, с пышными усами и густой окладистой бородой, покрывающей выпуклую, бочкообразную грудь. Уже знакомый плащ на нем был рубинового, в тон здания цвета, подпоясанный наборным ремнем с притороченным на боку устройством, подозрительно напоминающим носимую радиостанцию.

Великан растянул в улыбке мясистые губы, сверкнув белоснежными зубами идеальной формы, и протянул правую руку:

– Ну, здравствуй, дорогой гость. Чаял, обойдемся без личного знакомства, но, знать не судьба.

Несмотря на столь своеобразное приветствие, мне ничего не оставалось, как подняться по ступенькам и попытаться пожать ту лопату, которую он считал ладонью. Получилось не очень, так как удалось ухватиться только за кончики пальцев. Не обращая внимания на комичность ситуации, хозяин пророкотал:

– Имя мое Богдан.

Я же опустив руки по швам, и коротко поклонившись, отчеканил:

– Степан Дмитриевич Исаков, к вашим услугам.

Исполин усмехнулся, запросто приобнял меня за плечи:

– Серьезен ты, однако, Степан Дмитриевич. Проходи уже, не стесняйся. Раз сумел до моей обители добраться, сам Создатель велел планы на будущее обсудить.

За невысоким порогом меня окончательно добил, казалось, навсегда забытый электрический свет, щедро заливающий помещение из скрытых в мягком пластике стен плафонов. С налившейся болезненной тяжестью головой, я словно во сне шагал вслед за Богданом по пружинящему под ногами ковровому покрытию, ощущая себя невольным и незваным актером в чужой малопонятной постановке.

Короткий коридор закончился дверью с сенсорным замком, срабатывающим на отпечаток большого пальца правой руки хозяина. Дождавшись характерного щелчка, и отступив в сторону, он учтиво пропустил меня вперед. Шагнув за порог, я оказался в рабочем кабинете. Первым делом в глаза бросился огромный монитор на рабочем столе из полированного темного дерева. А одна из стен, напротив окна вообще состояла из множества мерцающих светло-голубых экранов, по которым, время от времени пробегали яркие искры.

В остальном он ничем особым не отличался о множества виденных мной начальственных кабинетов. Разве что на столе не было привычных бумажных развалов, да корешки фолиантов в книжном шкафу пестрели надписями на незнакомом языке с причудливым написанием букв.

Богдан жестом направил меня в дальний угол, где стояли два кожаных кресла и диван, между которыми прятался низенький журнальный столик с прозрачной столешницей. Когда я с невольным вздохом облегчения откинулся на мягкую спинку, он участливо поинтересовался:

– Чай, кофе, сигару?.. Или, может, ты голоден?.. Кстати, у нас тут все по-простому, поэтому предлагаю оставить церемонии и сразу перейти на «ты».

Испытывая острую потребность в любом допинге, пусть даже таком безобидном, как приправленный никотином кофеин, я интенсивно закивал головой в ответ сразу на все предложения. А когда гигант, вопреки ожиданиям не пользуясь услугами помощника, лично принес из соседней комнаты, видимо исполнявшей роль кухни две дымящиеся чашки, поставил на стол коробку с сигарами и пепельницу, то решил сразу взять быка за рога:

– Не сочтите за труд, разъясните, у кого же я имею честь гостить?

Богдан, севший в кресло напротив, пригубил из чашки и, прищурив один глаз, словно целясь, пристально взглянул на меня. И тут я, в очередной раз обмирая, разглядел, что его зрачок у него не круглый, а вытянутый как у змеи.

Будто почуяв мое замешательство, он хмыкнул, поставил чашку и начал с ответа на еще не заданный вопрос:

– Ты мыслишь в правильном направлении. Мы не местные уроженцы, и поэтому между твоим и моим организмом имеется некая, не очень существенная, физиологическая разница. Строение зрачка как раз одно из таких отличий. За территорией базы я пользуюсь контактными линзами, а дома, само собой, нет никакого смысла этого делать.

Мне непереносимо захотелось скрипнуть зубами от отчаяния. Вопреки очевидному, до самого конца отчаянно не хотелось верить собственным глазам. Занимаясь откровенным самообманом, все это время я тщетно пытался себя убедить, что окружающее сплошная грандиозная мистификация.

«Ну, спасибо, дорогая графиня, – неслось в голове, – век не забуду! Втравила таки в историю, очередного пришельца подсунула. С одним непонятно как разгребаться, а тут уже следующий в очереди!»

Однако вслух, в сердцах закуривая сигару, я сказал совсем другое:

– А вы… прошу прощения, то есть, ты, с неким Георгием не из одной компании случайно будете? Только тот, правда, ростом не вышел. Зато заливать мастак. Такого мне тут давеча наплел, до сих пор голова кругом.

– Георгий, говоришь? – Богдан тоже достал сигару из коробки, щелкнул миниатюрной гильотинкой, обрубая кончик, и прикурил, окутавшись облаком ароматного дыма. – А с этого момента поподробнее можно?

– Отчего ж нельзя, – я не стал противиться, догадываясь, что оказался здесь именно из-за вчерашней встречи, и на этот раз ничего не скрывая, рассказал все в мельчайших подробностях.

Эпизод с денежным торгом неожиданно насмешил собеседника. Отхохотавшись, он, вытирая выступившие слезы, помотал головой:

– Ну, ты даешь! Впервые слышу, чтобы кому-то удалось из скаредов хорров деньги вытрясти, да еще вперед. Да-с, видать, крепко их прижало.

– Из кого, из кого? – вытаращил я глаза. – Из каких таких хорров? Это что еще за звери?

– Об этом чуть позже, – окончательно успокоившийся Богдан слегка прихлопнул огромной ладонью по содрогнувшемуся столу. – Для начала все же растолкую, кто мы такие.

Я, не имея ничего против, допил кофе и приготовился внимательно слушать.

Великан движением головы откинул волосы назад и заговорил:

– То, что тебе поведал субъект, назвавшийся Георгием, только часть истины.

«Кто б сомневался», – подумал я, но больше перебивать Богдана не стал, а он, тем временем, продолжал:

– На самом деле, никакой войны его раса не ведет. А чтобы понять, что происходит, нужно вернуться к основам мироустройства, – стряхнув нагоревший на сигаре пепел, исполин откинулся на спинку кресла и положил ногу на ногу. – Континуумы действительно разделены труднопреодолимыми перегородками физических законов, но, тем не менее, способны активно влиять друг на друга. Однажды настало то время, когда цивилизации одна за другой стали эти барьеры ломать. А, вырвавшись за пределы собственного мира, с лету треснулись лбами и тут же вцепились друг другу в глотку. Одно из побоищ, вспыхнувших за захват зон влияния, едва не погубило всю разумную жизнь. Пришлось в авральном порядке вырабатывать защитные механизмы. Случилось это примерно тридцать тысяч лет назад по вашему исчислению… Да, да, – он несколько раз энергично кивнул в ответ на мой удивленный взгляд, – по галактическим меркам практически вчера. Тогда-то и был создан Объединенный высший совет, в который вошли по одному, самому выдающемуся представителю от рас, сумевших пробиться в большую вселенную. И, первым делом, было разработано положение о дуэлях.

– О чем, о чем? – не справившись с нарастающим нервным напряжением, перебил я. – Какие к чертовой матери дуэли? Это как – фехтование межконтинентальными носителями или стрельба от бедра из лазерных пушек?.. Что за бред?

Богдан разражено-неодобрительно скривился, однако сдержался и, как ни в чем не бывало, продолжил:

– Возможно, термин не совсем корректно переведен на твой язык, но, тем не менее, он имеет место быть и не мне или тебе его менять, – исполин прервался и в упор тяжело посмотрел на меня, ожидая возражений. Но теперь я благоразумно промолчал, и вновь зазвучала мерная речь:

– Дуэльный кодекс четко и недвусмысленно расписал правила поведения для претен