/ / Language: Русский / Genre:det_action / Series: Русский бестселлер

Сделка

Иван Сербин

Воздушный рейд над пылающей Чечней, секретный ночной перелет, бегство от боевиков капитана Сулимо, занимающегося хищением оружия, невероятное везение в самых безвыходных ситуациях - все это выпадает на долю военного летчика Алексея Семенова.

Алексей вступает в схватку с убийцами и ворами в военной форме. Вступает и ...


Иван Сербин

СДЕЛКА

Автор выражает безграничную благодарность Травникову Юрию Анатольевичу, оказавшему неоценимую помощь в разработке сюжета и написании отдельных глав этой книги.

Все события и персонажи, описываемые в романе, — всего лишь плод воображения автора и не имеют к реальной жизни никакого отношения.

Пролог

Неоновый вечер наступал по мере того, как загорались один за другим фонари. Сперва они начинали тлеть медленно и тускло темно-желтым, затем постепенно становились желто-белыми и только потом ярко-голубыми, цвета грозовых молний. В их бледно-болезненном свете город принимал иные очертания, делался нарядным и довольно чистым. У стыдливых фонарей не хватало мужества выдернуть из мутно-пьяного вечера всю ту грязь, что ясно видна в свете безжалостного дня.

Деревья призрачными тенями выстроились вдоль улиц, протягивая корявые ветви к проезжающим мимо машинам. Влажный липкий снег закрасил корни, словно белилами, и казалось, деревья просто висят в воздухе.

Темно-зеленый «уазик»-пикап продирался сквозь вечер с упорством фанатика, идущего на эшафот. Он петлял по улицам, но его маршрут не наводил на мысль о преследовании. Скорее водитель просто пытался убить время. Однако если бы кто-нибудь проследил за движением «уазика», то без труда понял бы — машина едет по спирали. Кружит вокруг какой-то точки, будто примериваясь для броска. Она походила на акулу, скользящую в океанской мгле вокруг одинокого пловца.

Двое сидящих в кабине людей почти не разговаривали. Водитель — мощный, широкоплечий парень лет тридцати с короткой армейской стрижкой — нет-нет да и поглядывал в зеркальце заднего вида. Пассажир — коренастый, крепкий мужчина с аккуратными ухоженными усиками и карими колючими глазами — сидел расслабленно, привалившись к дверце. На коленях у него лежал армейский плащ, под которым скрывался короткий тяжелый «кипарис», удлиненный глушителем. Шофер, как и пассажир, был в военной форме. У первого на погонах красовались две маленькие звездочки, у второго — четыре[1].

Наконец лейтенант посмотрел в окно:

— Похоже, здесь, товарищ капитан. Вон дом номер четыре. И памятник…

— Вижу, — ответил капитан. Голос у него оказался скрипучим, неприятно резким. — Сделай-ка еще один круг.

— «Хвоста» нет. Я следил.

Лейтенант никогда не позволил бы себе возразить сидящему рядом с ним человеку, но сейчас момент был слишком серьезным, и водитель осмелился, впрочем, тут же пожалев об этом.

— Делай что тебе говорят! — приказал капитан. — Вперед!

Он даже не повысил голоса, но что-то в нем изменилось настолько, что скрипучий, с легким присвистом шепот прозвучал резче, чем крик, подхлестнув лейтенанта, словно удар бича.

Шофер нажал на газ, и «уазик» увеличил скорость.

— Не гони так, дуболом, — вновь недовольно буркнул капитан. — Учишь вас, учишь, нет, все как дети. В «войнушку», что ли, играешь? «Хвоста» нет», — передразнил он.

Лейтенант промолчал. Машина миновала два квартала и свернула налево. Манящее неоновое зарево осталось позади. На горизонте, невероятно близком из-за липнущих к стеклам сумерек, стоял мрачный безмолвный лес, над которым горела одна-единственная звезда. На пути «уазику» не попалось ни одной встречной машины. Несмотря на короткий день, а может быть, как раз благодаря этому. Новый год.

— Поворачивай, — скомандовал вдруг капитан.

— Но нам еще квартал…

— Поворачивай, говорят тебе!!!

Машина, взвизгнув колодками, начала поворачивать. Капитан поднял к губам передатчик, который держал под кителем.

— Приготовились! — проскрипел он в микрофон. — Отсчет: пять! четыре!

Теперь пикап летел пулей. Проскочив первый перекресток на красный, «уазик» нырнул в полутьму узкого переулка. Впереди маячило ярко-желтое «окно» — зажатый меж стенами домов клок залитого светом проспекта.

— Три! Живее! Живее!!!

«Уазик» еще больше увеличил скорость, пробуксовывая колесами на ледяных проплешинах.

— Два!!! Живее!!!

Машина вонзилась в сияющий пятачок проспекта, вылетела на середину проезжей часта, разворачиваясь вокруг оси, давя колесами разделительную полосу.

— Один!!! Пошли!!!

Задние дверцы пикапа дружно распахнулись. Водитель одинокого «Москвича», замершего послушно на светофоре в сотне метров от «уазика», презрительно пробормотал: «Вот козел…», а секундой позже раскрыл от удивления рот. Он увидел мелькающие в кузове пикапа черные фигуры, поднимающие что-то на руки и выбрасывающие ЭТО на дорогу. «Уазик» моментально выровнялся и рванул вперед. Через секунду он уже исчез, точно дурной сон, а водитель «Москвича» продолжал смотреть на странное НЕЧТО, лежащее прямо посреди шоссе. ЭТО было бесформенным, похожим на черный куль.

Красный глазок светофора сменился зеленым. «Москвич» медленно тронулся с места, прополз сотню метров и остановился вновь. Водитель, не выбираясь из салона, опустил стекло, выглянул и тут же опять ударил по газам. Машина стрелой полетела по проспекту.

Водителя можно было понять. Он торопился домой, намереваясь хорошенько подготовиться к встрече Нового года. По случаю этого замечательного во всех отношениях праздника у него должна была собраться отличная компания. Мало того, обещала прийти одна очень хорошенькая сослуживица, и водитель строил далеко идущие планы… Ему вовсе не улыбалось провести весь вечер в милиции, давая бесконечные свидетельские показания насчет того, что он видел на дороге.

А на дороге он увидел труп молодого парня, одетого в толстую зимнюю куртку с меховым воротником и черные, точнее, темно-синие, заляпанные смазкой и залитые кровью штаны. Левой ноги у убитого не было. От колена и ниже осталось только кровоточащее, страшное месиво из раздавленной плоти и расплющенных костей. Мертвый лежал, глядя пустыми, подернутыми странной мутной поволокой глазами вслед удаляющемуся «Москвичу». Одинокая снежинка опустилась на еще теплое лицо, растаяла и скользнула по щеке серебряной слезой. Холодная голубая звезда философски созерцала с небес людскую суету, и разбойник-месяц весело скалился безгубым ртом, проглядывая сквозь рвущуюся ткань облаков.

Глава первая

— Кавказ подо мною. Один, в вышине…

Семенов усмехнулся в маску. Старшего лейтенанта Частнова пробило на поэзию.

— Шестьдесят четвертый, отставить разговорчики в эфире!

— Обижаешь, капитан. — «МиГ» Частнова рыкнул форсажем, моментально оказываясь вплотную к Семенову. — Мы ж на УКВ, хрен кто меня услышит, а тебя я уже три дня как не стесняюсь.

Друзья летали в паре четыре года, это если не считать работу в должности инструкторов в КВВАУЛ — Краснодарском высшем военно-авиационном училище летчиков, так называемой «шоколадной фабрике». Краснодарское училище готовило к войне младших братьев развитого социализма — иностранных пилотов с различным цветом кожи. Отсюда-тои пошло неофициальное название учебного центра.

В связи с бесславной кончиной пути к коммунизму и, как следствие, с общим сокращением количества учащихся инструкторов перевели на небольшой аэродром в Воронежской области, недалеко от Боброва. Часть была не особо обременена горючим, поэтому боевые дежурства выпадали редко. В основном летный состав прозябал целыми днями в местном УЛО — учебно-летном отделе, лениво изучая матчасть и с серьезным видом изображая ладонями боевые виражи.

В свое время Семенов и Частное налетали весьма приличное количество часов над Северным Кавказом, поэтому, когда перед начальством встал вопрос о прикомандировании летного состава в Чечню, оно — начальство — особо головы не ломало. Два «МиГ-29» были заправлены, подкрашены, держатели для ракетно-бомбового вооружения проверены, и вскоре оба приятеля оказались в Ключах, где и начали обживать койки в общежитии офицерского состава — фанерованном двухэтажном здании барачного типа с неистребимой шелухой плесени по углам и вездесущими рыжими квартирантами — тараканами. У общежития было одно достоинство — оно оказалось поделено на узенькие, как школьные пеналы, двухместные комнатки…

…До точки долетели быстро и без помех. «Сухари» прошли к огневой позиции боевиков над самой землей, а «МиГи» барражировали «вторым этажом», на высоте четырех тысяч метров, касаясь грязно-белого покрывала сплошных облаков трубами воздухозаборников. Над точкой оба «двадцать девятых» поднялись до четырех с половиной тысяч и пошли кругами на предельно малых скоростях, сканируя воздушное пространство активными радиолокаторами.

И тут в стройной цепочке событий произошел сбой.

Предполагаемая позиция боевиков расположилась на окраине небольшого чеченского селения, неровным полумесяцем прилепившегося к основанию скалистого склона. Дорога оттуда простреливалась в обе стороны километра на два. Выщербленное асфальтовое полотно оказалось сплошь забито блокированной чеченцами бронетехникой федеральных войск. Бомбовый удар при малейшем отклонении мог запросто накрыть колонну.

Изучив обстановку, «сухари» вызвали базу. После недолгого раздумья оттуда сообщили, что высылают штурмовые вертолеты. Истребителям было приказано ждать и контролировать обстановку.

— И что теперь? — Частнов, судя по голосу, ехидно улыбался. — Долго нам здесь еще висеть?

— Кто его знает?.. — философски ответил Алексей, поочередно нажимая на педали начинающими затекать ногами. Истребитель послушно отозвался серией поворотов, «змейкой». — «Сушки» прикрывают «вертушки», мы прикрываем «сушки».

— Разговорчики в эфире, товарищ Сорок восьмой! — Эту фразу старший лейтенант выдал голосом комполка полковника Муравьева, Папы, мастерски передав могучий украинский акцент.

— Да иди ты… Ага, — на экране радара появилось два новых сигнала, — доковыляли «вентиляторы».

Вертолеты подошли со стороны Северной военной группы. Два «Ми-8 МТ» сделали большой круг над деревней и зависли в зоне прямой видимости чеченской позиции, не проявлявшей в данный момент огневой активности. Повисев несколько секунд будто в нерешительности, ведущая «вертушка» разразилась коротким воплем носового пулемета. Скальная поверхность, перепаханная стальными болванками крупнокалиберных пуль, мгновенно ощетинилась трассами ответного огня. Вертолеты оттянулись немного назад и влепили по боевикам всеми видами бортового вооружения.

Столбы огня и тучи взорванного камня совершенно скрыли лихорадочную деятельность выше по склону горы, сразу за селением. Несколько затянутых в камуфляж боевиков умело складывали пятнистую маскировочную сеть.

Приборная панель полыхнула красным. И тут же заговорила «Наташа» — система голосового оповещения:

— Снизу активная радиолокация…

— Лешка, да это же!..

— Вижу! — Семенов рывком перебросил тумблер KB-связи. — Соседи, у вас под брюхом зенитный комплекс!!!

Голос капитана ворвался в какофонию эфира Там, внизу, электроника тоже успела отреагировать! Люди не успели.

Два маломощных управляемых снаряда передвижного ракетного комплекса взмыли в серое зимнее небо. Поднявшись на высоту около десяти метров, ракеты резко изменили направление полета. Траектории их движения отчетливо прослеживались из-за беловатых дымных шлейфов отработанного газа, выбрасываемого раскаленными соплами. Ракеты пронеслись над плоскими крышами домов, сложенных из розового туфа, и сошлись на передовом «Ми-8».

Шесть килограммов тринитротолуола, заключенные в оболочку из высоколегированной стали, повинуясь головкам теплового самонаведения, миновали бронестекло стрекозиного глаза кокпита и, поднырнув под сверкающий круг несущего винта, почти одновременно поразили сердце вертолета — блок двигателей.

— Петро, поднимайся до шести тысяч! И смотри в оба! — Семенов быстро направил самолет в облака.

— Понял, капитан, понял…

Вертолет провалился вниз на пару метров, потом резко взмыл вверх и начал заваливаться на правую сторону. И тут же взорвались баки. Машина мгновенно превратилась в ослепительно белый огненный шар. Пламя подернулось черными змеями копоти, с диким визгом оторвалась и выстрелила в сторону автотрассы длинная искореженная лопасть винта. Раздался еще один взрыв, и исковерканные остатки вертолета тяжело рухнули на присыпанные снегом камни.

«МиГ» вывалился из облаков и продолжал снижаться с правым скольжением. Алексей поднял светозащитное стекло шлема и быстро огляделся.

Горы внизу были покрыты снежным ковром. Грязным неровным швом, от горизонта до горизонта, раздирала безмятежную белизну дорога. И опаленной черной язвой, истыканная шевелящимися спицами огненных трасс, виднелась чеченская позиция. Подбитый вертолет рухнул метрах в двухстах от дороги, где и чадил сейчас колесной резиной. Второй «Ми-8», включив систему рассеивания горячих газов, на крейсерской скорости уходил на восток.

Шум по КВ стоял неимоверный. Что-то орал экипаж уцелевшего вертолета, перемежая бессвязные вопли вполне отчетливым матом, РП — руководитель полетов — ревел приказы с башни в Ключах, кричали друг на друга летчики в штурмовиках.

— Мать его… заходим на цель!

«Сухари» широко развернулись и, «облизывая» землю, непрерывно отстреливая имитаторы целей, двинулись на ракетную позицию. В ту же секунду чеченская установка выплюнула еще две ракеты.

Головной «Су-27» шарахнулся влево, пропустив ракеты мимо себя. Попав в обжигающую струю раскаленного газа, заряды сработали, не нанеся штурмовикам никакого ущерба. «Сухарь» лихорадочно выровнялся и нанес удар. Две неуправляемые ракеты С-29, сорвавшиеся с подкрыльных держателей, не дойдя до цели, взорвались посреди деревни.

Результат был страшен. Два заряда, каждый в четыреста килограммов тротила, в клочья разметали более десятка домов. Огненный вал прокатился по узким улочкам, срывая крыши дьявольскими вальсирующими протуберанцами. Розоватые каменные стены, превратившиеся в осколки титанической гранаты, как метлой, вымели не меньше половины жителей деревни.

Ведомый штурмовик успел сориентироваться и, свечой взмыв в небо, перевалил через стену огня.

Семенов бессильно зарычал, увидев, что «сухари» заходят на второй круг. Щелчком активировав нашлемную систему наведения, он до отказа оттолкнул ручку управления, бросая «двадцать девятый» в почти отвесное пикирование.

— Пуск зенитных ракет. — «Наташа» была как всегда серьезна и предупредительна.

— Вижу!

Самолет тряхнуло, с хвоста сорвались ложные тепловые цели-ловушки. Ракеты пронеслись мимо, едва не задев алюминиево-литиевую обшивку фюзеляжа. Алексей поймал в прицел зенитный комплекс, взял штурвал немного на себя и нажал на гашетку.

Авиационная тридцатимиллиметровая пушка «ГШ-301» обладает скорострельностью тысяча пятьсот выстрелов в минуту. На поражение одной цели обычно бывает достаточно трех-четырех снарядов Семенов стрелял две секунды, израсходовав треть боезапаса. Он еще успел разглядеть, как зенитный комплекс превращается в миниатюрное подобие адского котла, а затем резко потянул штурвал на себя, выравнивая самолет. Восьмикратная тяжесть обрушилась на него огромным резиновым молотом, вдавливая тело в кресло, расплющивая, заставляя мышцы судорожно напрягаться, выжимая из легких последние капли воздуха.

— Перегрузка критическая, — заверещал в ушах женский голос.

Алексей только захрипел в ответ. Сквозь пелену в глазах в нижней точке кривой он успел заметить промелькнувшее НАД НИМ брюхо ведущего «Су-27» и быстро втопил левую педаль, уходя в сторону шоссе.

— Ты, б…, герой долбаный… — резанул по ушам знакомый голос пилота штурмовика, — ты что, сука, делаешь?

Семенов развернулся в широком вираже, пролетел над остатками ракетного комплекса и начал набирать высоту.

— Вызывай «вертушку», пусть заканчивает.

«МиГи» скатились со взлетно-посадочной полосы на рулежку — вспомогательную полосу. Здесь самолеты встретили бригады техников с тягачами.

Алексей расстегнул пряжки ремней, отстегнул ремешки шлема и открыл фонарь кабины. Маска нырнула в предназначенное для нее гнездо чуть ниже системы наведения.

С глухим стуком легла на борт истребителя узкая алюминиевая лестница.

— Эс-скалатор, т-т-товарищ капитан, — из-за борта, как чертик из коробочки, вынырнула чумазая физиономия прапорщика Хлюсика.

— Спасибо, Николай.

Техники были местные, но с Хлюсиком Алексею повезло. Тощий нескладный парень с плохо сросшейся «заячьей губой» — при разговоре от него во все стороны летели мелкие брызги, — Николай до самозабвения любил истребители. При этом прапорщик обладал ну просто неуемной энергией и с самолетом готов был возиться часами.

— Все в п-порядке, Алек-ксей Николаевич?

— Нормально, Коль. — Семенов перемахнул через борт на наплыв крыла и с наслаждением прогнулся, упираясь кулаками в поясницу. — Проверь рулевые, ага? Что-то выравнивается плохо.

— Сделаем, т-товарищ капитан. — Прапорщик расплылся в жутковатой улыбке и скатился вниз по лесенке.

Завывая плохо отрегулированным двигателем, к самолетам подкатил штабной «уазик». Дверца со стороны водителя открылась, и из машины неторопливо выбрался младший сержант. Навалившись локтями на капот, он достал из кармана пачку «Явы», выудил сигаретку и, прикурив, с наслаждением затянулся, многозначительно поглядывая в сторону Алексея.

«Ну ясно, кто-то уже стукнул. Жди неприятностей».

Капитан спустился на бетонку и, повернувшись, едва не налетел на Частнова.

— Я-то думал, ты там примерз, капитан.

Семенов обошел «МиГ» вокруг, посмотрел на возящихся поодаль солдат из обслуги, сворачивающих тормозной парашют. Частное проследовал за другом, церемонно отбивая ботинками строевой шаг. Алексей обернулся и невольно усмехнулся — старший лейтенант стоял, вытянувшись во фрунт, держа на согнутой левой руке шлем, откуда торчали раструбы полетных перчаток. Выпученные глаза и застывшее вытянутое лицо.

— Это ты к чему, Ильич?

Частнов, не меняя выражения лица, разомкнул губы и протрубил:

— Карета подана, ваше сиятельство! — Правая рука изящным жестом указала на «уазик».

— А почему не величество?

— А потому, — Частнов опустил руку и хлопнул себя пониже спины, — до величества у тебя еще задница не доросла. Но не переживай: Папа сейчас тебе ее начистит, да так, что она не только засияет, но и увеличится вдвое.

— Закончил острить? Поехали на разборки.

Авиационная база в Ключах представляла собой огромную забетонированную территорию с аэродромом в несколько посадочных полос для всех видов авиации — боевой и транспортной, обширными вертолетными площадками, размеченными кругами желтой краски, множеством капониров и ангаров, узлом связи, раскинувшим свои антенны, укрытые двумя рядами колючей проволоки, казармами, домами офицерского состава, штабными зданиями, обширным автопарком, учебными помещениями, четырехэтажной медсанчастью и двумя столовыми — солдатской и офицерской. Сюда же примыкал и железнодорожный узел, куда с самого начала военных действий непрерывно прибывали все новые и новые эшелоны с бронетехникой, которая здесь же заправлялась, доукомплектовывалась и расходилась по боевым частям согласно назначению. Снега на авиабазе не было — его вытоптали бесчисленные солдатские сапоги и ботинки, раздавили колеса и гусеницы, смели роторы снегоочистителей. Воздух имел постоянный привкус горечи от гари и копоти сотен ревущих двигателей. Заправочные станции перекачивали тысячи литров авиационного керосина, бензина и дизельного топлива. Здесь ежеминутно тратились миллионы. Страна ведет войну, а на войне экономить не принято.

«Уазик» подлетел к серой громаде штаба и резко остановился у крыльца, намертво впечатывая лысую резину в асфальт. Кивнув сержанту-водителю; летчики поднялись по ступенькам и, предъявив удостоверения на вахте, прошли мимо часового, откровенно мающегося возле пуленепробиваемой стеклянной пирамиды, укрывающей боевое знамя части. Здесь друзья свернули в левый коридор, прошли по вытертой малиновой ковровой дорожке и остановились у темно-красной дерматиновой двери. Табличка, привинченная двумя шурупами, гласила: «Заместитель командира части по личному составу».

Частнов легонько поскреб ногтем по обивке двери и прошептал:

— Все красное…

— Что? — Семенов повернулся к другу.

— Да ничего, — снова зашептал Петр и страшно изломал брови, — кино есть такое — «Все красное».

— Я не смотрел. — Алексей постучал согнутым пальцем по деревянному косяку.

— Я тоже. — Частнов повернул медную с завитушками рукоять замка и толкнул дверь. — Разрешите?

Место замлета подполковника Грибова пустовало. С правой стороны длинного древесно-стружечного стола сидели два офицера — майор и капитан. Майора Алексей знал. Звали его Аркадий Геннадьевич, фамилия была Поручик. Именно он сидел за штурвалом одного из «сухарей», именно его голос прозвучал в шлемофоне, именно его ракеты упали на деревню.

Алексей помрачнел.

Капитана по имени он не знал, да это и не имело никакого значения. Семенов и Частнов вошли в кабинет, но садиться не стали, а продолжали стоять, стараясь не встречаться взглядами с пилотами штурмовиков.

Первым заговорил Поручик. Вздохнув несколько раз приличия ради, майор подвигал нижней губой и заявил:

— Уважаю мушкетерство, капитан, но только когда оно не идет в ущерб общему делу. Вам не следовало опускаться ниже указанной руководителем полетов высоты. Ввязавшись в бой, вы, капитан, подвергали опасности не только наши и свою жизнь — у меня есть подозрение, что вы не слишком цените их, — но и самолеты. В ваши обязанности входило прикрывать нас, но уж если вам очень захотелось отличиться, надо было дать нам знать. Ваша горячность едва не обернулась катастрофой.

Смерив взглядом плотную фигуру начинающего лысеть майора, Семенов глухо спросил:

— Где замлет?

— За личными делами пошел. Сейчас будет, — ответил второй штурмовик, капитан.

— Вы чуть не врезались в мой самолет! — продолжал возмущаться майор. — Неужели у вас нет элементарного чувства ответственности?

— А у тебя оно есть, паскуда?! — гнев мгновенно овладел Алексеем, серой душной пеленой застилая разум.

— Вы как разговариваете со старшим по званию?! — Майор начал подниматься из-за стола, наливаясь тяжелым малиновым румянцем. — Возьмите себя в руки, капитан!

Бешенство захлестнуло Семенова и выплеснулось черной злобой. Уже не контролируя себя, капитан захватил крепыша майора за отвороты рубашки и, резко дернув его, потащил по столу, одновременно переворачивая лицом кверху.

— Ты, т-ты что?! — закричал майор.

— Ты! Свинья! — Вид Алексея был страшен. — Ты с кем воюешь?! Ты…

На Алексея навалился Частнов:

— Лешка, опомнись! Лешка!!!

Второй пилот штурмовика, словно очнувшись от ступора, подлетел к столу и попытался разжать побелевшие от напряжения пальцы Алексея.

— Ты, майор… — Слова с трудом давались Алексею из-за сильно сжатых челюстей. — Ты сколько народу положил?! Там, на горе?..

Частнов, обхватив друга за плечи, попытался оттащить его от стола. Алексей, неотрывно вглядываясь в выпученные от напряжения глаза майора, перетащил его через столешницу. Тяжелое тело рухнуло на ковер, где уже валялись сброшенные с полированной поверхности полетные карты.

— Что здесь, черт побери, происходит?!! — В дверях застыла огромная упитанная фигура подполковника Грибова. — Смирно!!!

Частнов сильно ударил Алексея раскрытой ладонью по спине. Пальцы Семенова медленно разжались. Майор закашлялся, растирая пунцовую шею, перевел дух и поднялся на ослабевшие ноги, поддерживаемый под руку напарником-капитаном.

— Что здесь происходит? — ледяным тоном повторил подполковник, входя в кабинет.

Алексей, с трудом унимая трясущиеся губы, деревянным шагом подошел к вешалке, снял с крючка летный шлем и, чувствуя, что его несет, но не в силах остановиться, направился к выходу.

— Капитан!

Не обращая внимания на окрик Грибова, Алексей вышел в коридор.

Когда Частнов вернулся в общежитие, Семенов сидел на койке поверх одеяла. На скрещенных по-турецки ногах покоился англо-русский словарь.

Книга, потрепанный импортный детектив, лежала радом, на тумбочке.

Частнов прошел к своей койке, отодвинув с дороги коричневый чемодан друга. Чемодан был тяжелым — Алексей уже уложил свои вещи.

— Леш, а Леш?

— Отцепись. — Капитан принялся перелистывать страницы словаря. Головы он не повернул.

Частнов обошел койку вокруг, потом решительно плюхнулся на нее поверх одеяла. Несколько секунд он в упор смотрел на Алексея, затем улегся лицом вверх, забросив обутые в грязные ботинки ноги на никелированную дугу спинки.

— Леш, а знаешь, кого я сейчас видел?

— Сказал же, отцепись.

— Не-е… Ну серьезно…

Семенов резко захлопнул словарь и взялся за книжку.

— Ну кого?

Петр скинул ноги на пол и сел.

— Не поверишь, таракана!

Алексей медленно повернул голову и непонимающе уставился на друга.

— Какого еще таракана?

— Здоровенного, коричневого, — ответил тот и, подумав, добавил: — С усищами. Могу даже след показать.

— Ну и что? — моргнул Семенов.

— Как ну и что? Представь, мы с тобой в ДОСе. Обычно он пустой, холодный, не живет же никто… Спрашивается, откуда тут взяться таракану?

— С собой привезли, вот и бегает.

— А, блин, — Частнов насупил брови. — Об этом я как-то не подумал.

Алексей очумело покрутил головой:

— Петро, ты вправду дурак или рисуешься?

Старший лейтенант расхохотался. Семенов почесал в затылке и тоже засмеялся. Отхохотавшись, Частнов поднялся с койки и придвинул поближе чемодан.

— Ладно, Лешка, надевай парадную форму, цепляй ордена и шашку и пошли в столовку. Может, все еще и обойдется.

Короткий стук заставил полковника Муравьева оторвать взгляд от стола. Дверь распахнулась, пропуская входящего.

— Здорово, Дмитрий Федорович!

Полковник прищурился, поднимаясь:

— Сивцов? Собственной персоной?

— Он самый, товарищ полковник. — Невысокий, седой как лунь человек в пятнистой маскировочной куртке, резко контрастирующей с новеньким атташе-кейсом, который он держал в левой руке, быстро подошел к столу и поздоровался.

— Заждался, заждался, Александр Борисович. — Муравьев улыбался. — Думал, кто-нибудь другой вместо тебя приедет. Ты же у нас… — Комполка многозначительно потыкал пальцем в сторону потолка.

Теперь засмеялся и Сивцов:

— Рано хоронишь! Еще неизвестно, кто ТУДА раньше попадет. Над чем трудишься?

— А… — махнул рукой полковник. — Очередной геморрой.

— Что за геморрой?

— Да как раз с Семеновым разбираюсь. — Муравьев указал на объемистую картонную папку с личным делом.

— А что Семенов? — Сивцов мазнул цепким взглядом по скрепленным листам. — Отличился?

— Ну да. Гастелло, мать его за ногу. Да ты садись! — Комполка опустился на застонавший от тяжести стул.

— Так что он натворил-то?

— Представляешь, Александр Борисович, назначили его в обеспечение, прикрывать двоих моих остолопов. Место, прямо скажем, не ахти: справа — шоссе, забитое бронетехникой, слева — деревня. А тут еще чеченцы начали по «сухарям» ракетами шмалять. Ну, мои штурмовики и врезали от души по ПРК[2]. Целили-то по ПРК, а попали по аулу. Прямо в огороды и угодили.

Муравьев быстро пересказал события утреннего боя.

— Ну и что теперь? Не знаешь, как наградные оформлять? — усмехнулся Сивцов.

— Какое там… — Комполка устало закрыл глаза. — а тот орел на разборе отвозил Поручика мордой по столу. А тот, не будь дурак, накатал рапорт. И замлет подтвердил. Вот так. Не знаю, что и делать. Понимаешь, до полетов-то после всего этого я не имею права его допускать. У Семенова теперь только одна дорога — в запас. — Муравьев подумал и предложил: — Может быть, кого-нибудь другого подберем, Александр Борисович, а?

— Да ты что, Дмитрий Федорович? Соображаешь, что говоришь? Кого другого?

— Ну есть ведь и кроме него неплохие летчики.

— Вот именно, что неплохие. А тут нужны не просто неплохие, а классные летчики. Асы, — Сивцов посмотрел Муравьеву прямо в глаза. — Да и поздно уже. Так что, Дмитрий Федорович, заканчивай тут сопли развозить и рапорты эти придержи до поры. Хорошие, кстати сказать, рапорты. На нас сработают, но это позже, а пока давай сюда своего Семенова. Завтра у тебя этого геморроя уже не будет.

— Другой появится, — буркнул Муравьев, отводя взгляд.

— Ничего, переживешь. А ты думал, деньги тебе за красивые глаза заплатят?

— Да не полетит Семенов с Поручиком после того, что произошло, — сказал Муравьев не очень, впрочем, уверенно и повторил: — Не полетит.

— Еще как полетит, — жестко усмехнулся Сивцов. — Куда он денется? Твоего приказа для этого, конечно, будет маловато, а вот приказа командующего группой в самый раз.

— А приказ командующего операцией? — по-прежнему угрюмо спросил Муравьев.

— А зачем он нужен? — осклабился Сивцов. — Это ведь не боевой вылет. Непосредственно к операции отношения не имеющий. Опять же прямое указание, как ты говоришь, ОТТУДА, приказ штаба округа. Так что полетит твой Семенов как миленький и не вякнет.

— А если все-таки вякнет?

— А если вякнет, все равно полетит, Дмитрий Федорович. Так задумано, значит, так и будет. Все.

Ничего не изменишь. Поздно. — Сивцов подумал и заметил уже спокойно, ободряюще: — Да не волнуйся, Дмитрий Федорович. Все нормально. Полный ажур.

— Ладно, — Муравьев поднялся. — Сейчас, что ли, их вызывать?

— А чего тянуть-то? Давай зови. Я тут пока посижу.

Комполка полковник Муравьев вышел из кабинета. Как только за ним закрылась дверь, Сивцов быстро вскочил и, открыв кейс, достал из него несколько листков бумаги с убористо напечатанным текстом. Выдвинув верхний ящик стола Муравьева, он сунул листки под стопки бумаг и, щелкнув замками чемоданчика, уселся на прежнее место. Теперь Сивцов выглядел куда спокойнее и беспечнее. Свое дело он сделал…

…Посыльный появился в пять часов вечера. Щуплый бритоголовый солдат бочком протиснулся в дверной проем и, обведя глазами обшарпанную комнату, повернулся к Алексею:

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

— Давай, воин, обращайся.

Посыльный закатил глаза к потолку и четко отрапортовал:

— Капитана Семенова вызывают к командиру полка.

Алексей криво ухмыльнулся.

— Какого полка, воин? Тут полков как собак нерезаных.

Солдатик проморгался и развел руками:

— Ну того… — сглотнул, — который в штабе…

— Авиаполка?

— Так точно! — с облегчением выдохнул рядовой, продемонстрировав отсутствие двух нижних резцов.

Алексей сунул ноги в ботинки, плотно затянул шнурки, подошел к облупленному зеркалу и провел пятерней по жестким темным волосам. Затем он повернулся к застывшему у своей койки Частнову:

— Недолго музыка играла…

— Да ладно, Леш. Посмотри, сколько они соображали, куда тебя засунуть. Держи хвост по ветру.

Алексей надел полевую шинель и шапку, вскинул ребро ладони к переносице, проверяя центровку кокарды.

— Не хвост, а нос. Хвост нужно держать пистолетом. Ну, веди, солдат.

— Ни пуха тебе, капитан.

— К черту, Петро, к черту…

Штаб был таким же холодным и неприветливым, как и утром. Вот только потише в нем стало, как-никак, а вечер рабочего дня и на войне вечер. Особенно, если этот вечер предновогодний. Вслед за посыльным Алексей невнятно козырнул знамени и зашагал вперед, через вестибюль, к лестнице. Лестницу прятала скрадывающая шаги шаблонная малиновая дорожка, латунными прутьями намертво пришитая к ступеням. На второй этаж и направо. Опять малиновая дорожка, только на этот раз поновее, упирается в дерматиновую дверь без всяких табличек.

Посыльный постучал, Открыл дверь на такую ширину, что и кошка бы бока ободрала, а он ничего, протиснулся и плотно прикрыл за собой створку.

— Все красное, — неизвестно зачем прошептал Алексей.

Дверь отворилась, посыльный выскользнул из нее бесплотным духом:

— Товарищ капитан, товарищ полковник ждет вас, — и откачнулся в сторону, уступая дорогу.

Алексей одернул шинель и шагнул навстречу своей судьбе.

По другую сторону мраморной лестницы, в противоположном конце темного коридора стоял молодой широкоплечий парень в офицерской шинели. Явно скучавший до этого, он насторожился, едва за Алексеем захлопнулась дверь. Повернувшись к окну, офицер поудобнее установил в левом ухе клипс микронаушника и до отказа повернул регулятор громкости на коробочке передатчика, спрятанного в кармане шинели. Теперь ему было прекрасно слышно то, что происходило в кабинете полковника Муравьева. С портативного приемника-передатчика сигнал передавался на комплекс радиоаппаратуры, установленной в багажном отделении неприметного «уазика», припаркованного чуть в стороне от штаба. Оттуда уже закодированная информация поступала в недра полевой радиостанции, расположившейся в кунге «ГАЗ-66», стоящего в тени голых деревьев примерно в двух километрах от штаба авиаполка. Здесь сигнал подвергался многократному усилению и по направленному лучу уходил на северо-запад в сторону Ростова. Достигнув цели, сигнал расшифровывался, перекоммутировался на телефонный аппарат ВЧ без диска и замыкался на эбонитовой чернокоричневой трубке. Трубку эту держал в руках невысокий коренастый человек с погонами капитана ВВС. Звали его Борис Львович Сулимо.

Кабинет у командира полка был просторный, с дубовым, огромным, не чета заместительскому, столом. Алексей сразу увидел и командира полка, и сидящего рядом с ним незнакомого седого мужчину, и стоящего у стола Поручика. Муравьев смотрел на вошедшего не мигая, сурово, как ворон, сверлил глазами насквозь. Не дослушав рапорта, махнул рукой. А у самого мешки под глазами набрякшие. Устал полковник.

— Снимай шинель, капитан, вешалка позади тебя.

Алексей развернулся по-строевому четко, пуговицы золотые расстегнул, плечами встряхнул, сбрасывая серо-коричневую суконку, свел вместе погоны капитанские и аккуратно повесил шинель на самом краю широкой деревянной вешалки с двойными алюминиевыми крючьями. И шапку сверху пристроил. Обернулся, исподволь разглядывая незнакомца. Невысокий, одетый в пятнистый камуфляж мужчина сидел, чуть откинувшись на спинку кресла, и внимательно изучал какие-то документы, сжимая их в ухоженных цепких пальцах.

Словно почувствовав на себе взгляд Семенова, человек медленно, текуче поднял голову, посмотрел на капитана из-под спутанных белесых бровей и кивнул, небрежно отложив бумаги в сторону.

— Садись, капитан, садись, — Муравьев указал на ряд стульев слева от себя. — Знакомься, подполковник Сивцов из штаба округа.

Сивцов снова кивнул, жестом удерживая Алексея от рефлекторной попытки встать. Подполковник не проявлял враждебности — хотя о сегодняшней истории ему наверняка уже доложили — и, более того, изучал Алексея открыто, не таясь.

Комполка вздохнул, словно ему предстояла тяжелая работа, потер мясистой ладонью апоплексично-багровую шею и, придвинув ближе бумаги, которые только что читал Сивцов, пробормотал:

— Тут у меня, капитан, два рапорта. И оба на тебя. Один — от подполковника Грибова, моего заместителя, второй — от присутствующего здесь майора Поручика, — Муравьев криво усмехнулся. — В обоих есть слова о поведении, порочащем честь российского офицера. О недостойном, прямо скажу, поведении. Соответственно встает вопрос о досрочном увольнении в запас. Молчишь, капитан?

Семенов незаметно закусил губу. Происходило именно то, чего он не любил больше всего: публичная порка. По какой-то неведомой ему причине большинство начальников, с которыми Алексею приходилось иметь дело, не ограничивались констатацией факта и вынесением приговора, а устраивали такие вот спектакли с полноценным препарированием жертвы.

— Молчишь, — продолжал между тем комполка. — А молчишь ты потому, что правда в этих рапортах написана. Недостойное было поведение.

— Това…

— Молчать! — короткопалая пятерня Муравьева, покрытая темными волосами, шлепнула по бумагам на столе. — Оправдываться станешь, когда тебя об этом попросят!

Как будто муху прихлопнул или таракана частновского.

При мысли о таракане Семенов неожиданно для себя улыбнулся.

— Ты посмотри, Александр Борисович, — с фальшиво-безграничным изумлением окликнул Сивцова полковник, — он еще лыбится, мать его за ногу.

Сивцов на замечание не расщедрился. Все так же сидел, ощупывая Алексея желтоватыми глазами из-под мешковатых век.

— Кстати, капитан, тебя сколько раз на майора представляли? А в старлеях ты сколько лет ходил? — согнутый палец полковника постучал по картонной папке, хранящей личное дело капитана Семенова. — Боевой летчик, летаешь почти одиннадцать лет. Два года Афганистана, с апреля восемьдесят восьмого года — инструктор в КВВАУЛ, с января девяносто первого — боевая часть, город Бобров. Да с такой биографией, как у тебя, любой другой уже три года в полковниках бы ходил. А ты, капитан, до сих пор по четыре звездочки на плечах носишь. — Муравьев снова стукнул по папке. — Ты в собственное дело хоть раз заглядывал? Запись на записи, геморрой на геморрое, и мне теперь этот геморрой тебе на уши натягивать.

Слово «геморрой» полковник произносил со вкусом, буква. «р» у него звучала как тройная, а то и еще раскатистей. Нравилось комполка это звучное слово.

Алексей покосился на Поручика. Тот едва заметно улыбался, но не с торжеством, а глубоко, каким-то своим мыслям.

— Так вот, капитан, — продолжал Муравьев, — сегодняшнюю операцию мы разобрали. Если бы не твоя возня у замполета, я бы тебя на руках носил, несмотря на нарушение приказа. С неба свалился, позицию расстрелял и из пикирования вышел под брюхом моего «сухаря». Но вот бумагам этим, — полковник кивнул на стол, — я обязан дать ход. И тебе со всеми твоими геморроями одна дорога — в запас. Хочешь в запас?

Алексей постарался проконтролировать свой голос, но получилось все равно глухо и хрипло:

— Никак нет, товарищ полковник…

Муравьев тяжело прокашлялся.

— Ну, в общем, так, Семенов Алексей Николаевич. Рапорты эти я пока придержу. Скажи спасибо подполковнику Сивцову. Он лично за тебя просил. Для вас, а конкретно для тебя и майора Поручика, у штаба округа есть особое задание. Выполните — молодцы. Старое забудем да еще и к очередному представим. Начнешь снова вые…ся, снимешь погоны и прямым ходом — в запас. Тебе все ясно, капитан?

— Так точно, товарищ полковник, — так же хрипло ответил Алексей.

— Ты хорошо меня понял?

— Хорошо, товарищ полковник.

— Ну и отлично, — оплыл в кресле Муравьев. — Значит, так, вы обсудите тут все пока, а я пойду, свежим воздухом подышу. — Комполка поднялся из-за стола и направился к вешалке.

Полковник Дмитрий Федорович Муравьев, выйдя из штаба, зашагал в офицерскую столовую.

Подполковник Сивцов так долго молчал, что, когда губы его задвигались, Семенов решил, что где-то раскололись скалы. Голос у штабиста оказался неожиданно мягким и негромким. Таким голосом не командовать, а сводки Гидрометцентра по телевизору рассказывать…

— Значит, так, Алексей Николаевич…

— Так точно.

— Да знаю, что точно, — подполковник легко улыбнулся, — так вот. По каналам радиоразведки в штаб округа поступили данные о двоих украинских летчиках-истребителях, будто бы завербованных спецслужбами Дудаева. Оба — пилоты высокого класса. Разведка также не исключает возможности наличия у чеченцев двух реактивных истребителей четвертого поколения. Конкретно: «МиГ-29». Вопрос: для чего Дудаеву могут понадобиться два истребителя? При подавляющем господстве нашей авиации воздушный бой не имеет смысла. Так для чего же можно использовать два истребителя подобного класса? Ваше мнение, капитан?

Подполковник жестко вперился взглядом в Семенова.

Алексей глаз не отвел, подумал секунду и выдал единственную возникшую в голове версию:

— Для теракта!

— Сможете аргументированно объяснить, капитан?

Алексей сосредоточенно замолчал, отыскивая в глубинах памяти необходимые мелочи, а затем ответил:

— «Двадцать девятые» относятся к классу «фронтовых» истребителей и, будучи оснащенными НАРами[3], ракетами Х-25М или Х-29, могут «работать» наземные цели. От Грозного до Москвы около тысячи пятисот километров, не помню точно. Дальность полета у «МиГ-29» — тоже примерно тысяча пятьсот километров. Это без подвесных топливных баков. А с подвесными баками — до трех тысяч. При проходе нижним коридором на предельно малой высоте дальность полета уменьшится, но все равно будет вполне достаточной. Один подвесной бак, четыре ракеты «воздух — поверхность» и пушка — для «МиГа» вполне стабильный комплект. Если ударить по Кремлю, эхо будет очень громким. Я бы, правда, до Москвы не полетел. Несмотря на действенность системы «свой — чужой», вряд ли удастся пройти кольца Московского ПВО. Скорее всего в качестве объекта нанесения ракетного удара выберут либо Ростов, либо Краснодар.

— Ясно. — Сивцов повернулся к Поручику: — Ну а ваше мнение, майор?

Тот даже не задумался:

— Целиком и полностью согласен с капитаном. Ростов и Краснодар совсем рядом. Дудаевцам даже лететь далеко не придется, а это означает сокращение топливной массы и, как следствие, увеличение боевой нагрузки. Пролет на предельно низкой высоте при неиспользовании активной радиолокации и связи только по УКВ вообще может остаться не засеченным средствами ПВО.

Алексей быстро взглянул на Поручика. Молодец, майор, разбирается.

Сивцов удовлетворенно кивнул и вновь поудобнее устроился в кресле.

— Все верно. В штабе округа пришли к такому же выводу и доложили о результатах разведки командованию. Сегодня утром получен специальный приказ от «Рубина»[4], касающийся проверки и приведения в повышенную боевую готовность всех служб ПВО Северо-Кавказского округа. «Рубин» не конкретизировал фамилии летчиков, но в штабе округа решили, что ваши кандидатуры вполне подходят.

В наступившей внезапно паузе Алексей прокашлялся и поинтересовался:

— А в чем заключается проверка, товарищ подполковник?

— В девятом ангаре стоят два «МиГа». Ваша задача пройти на них от Грозного до аэродрома подскока, расположенного в районе Новошахтинска. Сделать это нужно максимально скрытно, используя те самые методы, о которых вы, майор, упомянули. Предельно низкие высоты, отсутствие активной радиолокации, связь только на ультракоротких волнах. Короче, стопроцентная имитация пролета истребителей до Ростова с целью нанесения ракетного удара. В случае обнаружения средствами ПВО — попытаться уйти. Раскрываться только при крайней нужде. Еще раз обращаю ваше внимание: операция должна проходить в обстановке абсолютной секретности. Вы, капитан, полетите ведомым. Ведущий — майор Поручик.

— Простите, товарищ подполковник, — сказал Алексей, — но товарищ майор летает на «Су». Как же он пойдет на «МиГе», да еще ведущим?

Поручик усмехнулся и ответил:

— Я, капитан, раньше летал на «двадцать девятых». Пять лет. В Польше. Это уж потом переучивался на «сухари».

Сивцов тоже усмехнулся:

— На «МиГе», капитан, майор Поручик может дать вам фору в сто очков. Все ясно?

— Так точно. Ясно.

— Операция будет проходить в два этапа. Первый — ложный заход на цель — нефтеперегонную станцию под Грозным, второй — непосредственно сам полет. Вопросы? — Сивцов посмотрел на Поручика, на Семенова.

Те кивнули дружно:

— Никак нет.

— Ну вот и отлично.

Подполковник взглянул на часы. Тусклый импортный хронометр на ремешке из плетеной кожи был одет необычно — циферблатом вниз, со стороны ладони. Удовлетворенно кивнув головой, Сивцов продолжил:

— Сейчас вы отправитесь принимать самолеты. Ужин вам доставят в ангар. В двадцать два тридцать получите полетные карты, по которым будете выходить на цель и имитировать атаку. После «атаки» вступите в основную фазу операции.

В руках у подполковника неизвестно каким образом появился атташе-кейс. Как из воздуха материализовался. Щелкнули тусклые желтоватые замочки, и Сивцов выудил из кожаных недр два завернутых в пластик прямоугольника.

— Далее вы следуете по этим полетным картам. Из соображений особой важности и секретности предстоящей операции я вручаю их здесь, сейчас. Но учтите, вы не имеете права показывать эти карты никому. В случае нарушения — трибунал за разглашение особо секретных данных. При необходимости использовать УКВ-связь. В остальное время соблюдать полное радиомолчание. Никаких анекдотов, баек и разговоров «за жизнь» в эфире. Навигационные огни и маяки не включать. Активной радиолокации не производить. СРЗО[5] включать только после голосового запроса. Таким образом мы убиваем сразу двух зайцев — проверяем системы окружной ПВО, а заодно и перегоняем по месту назначения технику. — Подполковник вопросительно посмотрел на Алексея. — Деньги у вас с собой?

— Так точно, товарищ подполковник, не в ДОСе же их оставлять.

— Вот и прекрасно. С точки приземления вас доставят в Ростов, где вы поступите во временное подчинение штаба округа, точнее, непосредственно в мое. Ваша дальнейшая судьба будет зависеть от успешности выполнения данного задания. Впрочем, — подполковник снова улыбнулся, — я, будучи наслышан о ваших сегодняшних подвигах, уверен, что все пройдет как по маслу. Ваш шлем и летную куртку доставят в ангар. Да, на время операции позывной майора — «Ветка», ваш, капитан, — «Ливень». Вопросы есть?

Вопросов не было.

Выходя из штаба, Алексей заглянул в полетную карту. Обычная карта, маршрут вычерчен специальным маркером. Печать командира полка и его же личная подпись в правом верхнем углу. Проследив глазами путь, он присвистнул. По всей области петлять придется. Мда… Проверочка для ПВО…

В ангаре было холодно. Впрочем, как и положено по инструкции. Боевую технику запрещено перетаскивать из холода в тепло и обратно. В тепле на металле конденсируется влага, которая потом на улице превратится в лед. Теоретически это может повредить многочисленным электронным схемам и тягам управления. И хотя боевой истребитель — превосходно защищенная машина, береженого, как говорится, Бог бережет.

— Вон твой стоит, — Поручик ткнул пальцем в левую сторону от алюминиевых ворот. — Бортовой номер «ноль шесть». Получите, распишитесь.

Майор пошел дальше, похрустывая ботинками по заиндевелому бетону. Алексей; обходя тележки с ремонтным оборудованием, направился к указанному «МиГу».

Вокруг самолета суетились взмыленные техники. Подготовка, судя по всему, подходила к концу. Семенов обошел истребитель и обратился к огромному человеку в замызганной технической куртке с полустертыми крыльями на обшлаге рукава.

— Здравия желаю, я — капитан Семенов.

Гигант оторвался от блока аппаратуры электронной диагностики и повернулся к Алексею. Светлосерые глаза, густые пшеничные усы. Широко улыбнулся:

— Здорово, капитан. Майор Сеченов, начальник ТЭЧ[6].

Широким движением технарь схватил ладонь Алексея. Коротко, но сильно сжал. Семенов кивнул. Начальника технико-эксплуатационной части он несколько раз видел в капонирах. Как и сегодня, теплая куртка майора всегда была наполовину расстегнута, из-под выцветшей, широко разметанной на груди рубашки торчала короткая седая растительность. Похоже, майору всегда было жарко.

— Располагайся, капитан. Сейчас заканчиваем.

И снова склонился над пультом. Ноги пошире расставил и пальцами по тумблерам пробежался, как на рояле сыграл. Губы трубочкой вытянул, что-то напевает. Крепко на земле стоит майор. Бульдозерным ножом не сдвинешь.

Алексей подошел к самолету. Лючки придирчиво осмотрел. Новые лючки, ни царапинки. Ногтем краску светло-серую, зимнюю, ковырнул. Родная краска, заводская. По лесенке на крыло поднялся, в кабину заглянул. Кресло осмотрел, провел пальцами по замкам фонаря, присвистнул. Абсолютно новая машина.

— Не дрейфь, капитан, — подал голос майор, — принимай птичку, отладили, как родную.

Алексей скинул шинель на борт. Прямо в кителе нырнул в кресло. Поежился от его холодных объятий. Оглядел приборы: вроде бы все как надо.

— Включаю «экран»!

— Валяй, капитан, включай.

Алексей щелкнул тумблерами на приборной панели. Рванулись электроны в проснувшихся электроцепях.

— Зажигание?

— Норма!

— Силовые установки. Правая?

— Норма!

Левая?

— Норма!

— Гидромеханика подачи топлива?

— Норма!

— Охлаждение?

— Норма!

— Воздухозаборники, регуляция?

— Норма!

— Механическая проводка?

— Норма!

— Гидравлическая система?

— Норма!

— Правый крен? Ручку вправо.

— Норма!

— Левый крен? Ручку влево.

— Норма!

— Тонгаж: пикирование? Ручку от себя.

— Норма!

— Кобрирование? Ручку на себя.

Норма! Норма! Норма! Норма!..

А поначалу казалось, что холодно…

В восемь вечера прибыл посыльный из штаба. Другой. Воротничок стойкой подшит, крючок расстегнут, ремень где-то на уровне мужского достоинства болтается… Дед русской авиации. В правой руке — куртка и летный шлем Семенова. В левой — судки с горячим ужином. Небось уборка в казарме, вот и пришел. Так бы молодого пригнал. Подошел Поручик. Устроились тут же, в ремонтном кунге — зеленом утепленном домике, приютившемся в углу ангара. Здесь жарко — вовсю кочегарят два ТЭНа от электросушилки. «МиГи» подцепили тягачами — потащили из ангара. Теперь ими займутся оружейники — нельзя навешивать бомбы и ракеты в помещении. Здесь же и другие самолеты стоят. Взрывчатка — штука капризная, в этом техника безопасности по всему миру едина.

На ужин, кроме масла, котлет и картофельного пюре, доппаек — по два вареных яйца на брата, горячее молоко в термосе и шоколад.

— М-м… — Майор повертел в руках небольшую красочную плитку. — «Рот-фронтовская»! Здорово! В Польше, помню, как-то случился перебой с поставками, так не поверишь, целый месяц одними «сникерсами» питались. Зубы, как у белок, отросли, вот те крест! Все сортиры арахисом были забиты.

Семенов кивнул. Шутке этой сто лет в обед. Только аэродромы в ней меняются — у каждого рассказчика свой.

— Послушай, майор, — вопрос давно вертелся у Семенова на языке, — а зачем этот подполковник мне все выложил? Мог бы просто приказать. Я же, один черт, ведомый.

Поручик захрустел оберткой шоколада, ответил спокойно, даже дружелюбно, словно и не возил его Алексей пару часов назад мордой по столу:

— Ну, во-первых, это не он тебе, а ты ему все выложил. Во-вторых, значимость операции понял. В-третьих, меньше языком болтать будешь, потому как не дурак. А в-четвертых, дальше тебе наверняка под Сивцовым служить, так что слушай, что говорят, и глаза понятливые строй.

— А ты, значит, уже готов ПОД Сивцовым служить? Глаза у тебя, я смотрю, больно понятливые.

Поручик окинул Семенова тяжелым взглядом, зло усмехнулся:

— Не цепляйся к словам, капитан. Все мы ПОД кем-нибудь служим. И если у кого голова провинится, то под плеть все равно задницу подставляют.

— Ничего себе! — Алексей прищелкнул языком, оглядывая огневое хозяйство истребителя.

Две ракеты средней дальности Р-27ТЭ с инфракрасной системой наведения класса «воздух — воздух»; две управляемые ракеты «воздух — поверхность» Х-25М с радиокомандным наведением и два блока НАР-5 калибра восемьдесят миллиметров. За неполных двадцать минут прекрасные, совершенные с точки зрения любой эстетики серебряные птицы превратились в мощные машины уничтожения. Быстрые — быстрее пули — сверхманевренные «МиГ-29» полого выгибали хищные ястребиные Щей фюзеляжей, всем своим обликом моля пилотов о валете, и Семенов каждой клеточкой тела ощущал эту мольбу. Самолеты и летчики живут в небе, все остальное время они ждут.

Проверка вооружения, предполетный инструктаж и последовавшая за этим загрузка навигационной системы съели оставшееся время. В двадцать три двадцать самолеты, четко соблюдая заданную дистанцию, вырулили на четвертую ВПП[7] авиабазы в Ключах. Сообщили на башню[8] о готовности. В двадцать три двадцать пять РП разрешил взлет.

Повернув голову налево, Алексей изобразил три символических плевка — в машине по-другому нельзя, — трижды постучал по графику техобслуживания и по команде Поручика пустил двигатели на полную мощность. Взлетали на север, против ветра, что существенно экономило топливо. В считанные секунды «МиГи» набрали двести двадцать километров в час и взмыли в ночное, по-южному черное небо. За пределами воздушной зоны авиабазы оба пилота совершили разворот и, включив форсажную тягу, начали подъем.

В наушниках раздавались четкие команды майора: увеличить дистанцию, проверить двигатели, электропитание, системы вооружения, навигационное оборудование. На высоте трех тысяч метров пробили облачный покров и сразу, будто вынырнув из-под воды, оказались в ином мире, в мире ясных холодных звезд, густо усыпавших небо, в мире, где скрытая покрывалом водяного конденсата Земля теряла свою власть и значение.

Алексей перевел взгляд на приборы. Если слишком долго смотреть на звезды по курсу самолета, очень легко впасть в высотный транс — блаженное состояние психики, когда сознание перестает реагировать на посторонние раздражители. Во время второй мировой войны этот эффект впервые прочувствовали на себе японские военно-морские летчики. Десятки восторженных, поэтически утонченных самураев нашли смерть в волнах Тихого океана, намертво сжимая в ладонях ручки управления своих «Мицубиси», добросовестно истративших все горючее. Самолеты не видят глаз своих пилотов.

Несколько минут отрабатывали маневрирование — нужно было освоиться с новыми самолетами. Затем легли на окончательный курс, следуя к точке, указанной РП. Облака впереди внезапно озарились бело-желтыми всполохами. Казалось, они подсвечены снизу бегающими туда-сюда лучами прожекторов.

— Цель под нами, заходим…

Истребители сбросили скорость и нырнули вниз, под облака. И тут Алексей разглядел то, что он принял за прожектора. Это был пожар. Раньше здесь, очевидно, была небольшая насосная станция, подключенная к магистрали нефтепровода. Несколько нефтеналивных цистерн, использовавшихся для поддержания устойчивого давления в толстом чреве стальных труб, валялись на земле, выставив напоказ вспоротые, развороченные взрывами бока. Пылала густо пропитанная разлившейся нефтью земля. Черные жирные смерчи извивающейся копоти придавали огню вид мрачной, демонической феерии.

— Шестой, пушечный залп!

«МиГи», на полной скорости несущиеся прямо в эпицентр рукотворного катаклизма, открыли ураганный огонь из скорострельных пушек. Точечные вспышки разрывов были едва видны на огромном теле раковой опухоли пламени и гари.

— Ракета! Сзади ракета!!! Идет мне в хвост!!!

Истошный вопль Поручика заставил Алексея вздрогнуть. Какая ракета? «Наташа» молчит, на радаре чисто… В чем дело?

И туг же голос майора по УКВ:

— Выходим! Выходим!!!

«МиГи» разом прекратили огонь и, едва не задевая огненные гребешки фюзеляжами, вышли в горизонтальный полет. И тут же голос Поручика возник вновь:

— Поехали, капитан. И успокойся насчет ракеты. Видать, «эрэлэска» сбойнула. Извини, если напугал.

— Ладно…

Пальцы Алексея потянулись к приборной панели. Через две секунды семнадцатиметровые реактивные самолеты, скрытые горами от локационного контроля, утратившие радиосвязь и половину навигационных систем, для всех наземных служб перестали существовать, превратились в призрак. Началась вторая фаза, как выразился подполковник Александр Борисович Сивцов из штаба округа.

«МиГи» летели на предельно низкой высоте, ориентируясь по показаниям графического компьютера, использующего радиочастотный высотомер для корректировки изображения, выдаваемого в монохромном режиме на лобовое стекло кабины. Здесь, в горах, скорость приходилось держать минимальную — слишком велика вероятность ошибки, а значит, и катастрофы. Не дай Бог зевнуть — и останков не найдут. Разлетишься на молекулы.

Алексей оторвался от призмы экрана, бросил взгляд за борт и тут же вернулся к приборам — темнота снаружи была совершенно непроглядной.

Дежурный по авиаполку подполковник Николаев оторвался от чтения газеты и посмотрел на зеленые цифры, мигающие в темном окошке дешевых электронных часов. За последние полчаса Владимир

Яковлевич делал это уже не менее десяти раз. Причина тому была самая что ни на есть серьезная — подполковник бросал курить. Сразу отказаться от пагубного пристрастия он не мог, поэтому весь цикл усмирения бунтующего организма Николаев разбил на периоды самоограничения. На данном этапе Владимир Яковлевич дал себе зарок выкуривать одну сигарету в час, точно по шестому сигналу радио. Часы показывали двадцать три пятьдесят пять. Подполковник вожделенно обласкал взглядом пачку «LM».

Резкий звук зуммера заставил Николаева вздрогнуть. Окинув взглядом серую панель селектора, он нажал клавишу, под которой горел тусклый красный огонек индикатора.

— Дежурный по полку подполковник Николаев…

— Владимир Яковлевич, — раздался резкий электронный голос руководителя полетов, — это майор Квочур.

— Здравствуй, Павел Евгеньевич.

— Здравия желаю, товарищ подполковник. У нас ЧП — пропали «ноль шестой» и «девятнадцатый». Капитан Семенов и майор Поручик.

— Как пропали? — Подполковник почувствовал неприятное стеснение в груди. — Семенов и Поручик?

— Так точно. Вышли на цель по расписанию, произвели атаку, затем майор Поручик крикнул что-то вроде «Ракета!», и все. Радиосвязи нет, на радарах чисто.

— Когда?

— Девять минут назад. Уже десять. В одиннадцать сорок шесть.

— Понял тебя, майор. — Подполковник сделал отметку в регистрационном журнале. — Будь на связи.

Николаев отключил селектор и посмотрел на часы, стараясь отвлечься от внезапно возникшего звона в ушах. Цифры издевательски перемигнулись — двадцать три пятьдесят семь.

— К черту! — Подполковник выдернул из пачки сигарету, прикурил от желтоватого огонька газовой зажигалки и глубоко затянулся, всхлипнув верхушками легких. Потянувшись к телефону, набрал номер батальона обеспечения. Ответили почти сразу.

— Дневальный по третьей роте рядовой Солоухов! — заорала трубка.

— Дежурный по части подполковник Николаев, — невольно поморщился Владимир Яковлевич. — Послушай, военный, машину комполка на выезд. Мухой лети будить водилу! Приказ понял?

— Так точно, товарищ подполковник. — Следом за этими словами моментально послышались гудки отбоя.

Николаев принялся звонить в автопарк.

От точки атаки самолеты свернули на запад. Прошли южнее Назрани, «проползли на брюхе» Северную Осетию, затем изменили курс, свернув резко на север. В Кабардино-Балкарии, прижавшись к железнодорожным путям, обогнули сияющий неоновым заревом город Прохладный, дошли до Отказненского водохранилища и, немного увеличив высоту, снова свернули на запад. В районе Ставрополя «МиГи» опять снизились, изменили курс и двинулись на северо-восток. В сложной серии поворотов прошли треугольник Кугульта — Константиновская — Благодатное и спокойно долетели до озера Маныч-Гудило. Над водой летели довольно долго, озеро сменилось водохранилищем, и, наконец, самолеты достигли Дона.

Недалеко от Аксая «МиГи» вновь ушли к железнодорожным путям. Ночной полет подходил к концу.

Станция слежения за низколетящими целями располагалась в полукилометре от так называемого Ростовского полигона — городской свалки.

Из всей смены — четверых человек, — включающей прапорщика с экзотической фамилией Сиволбов, тащил службу только рядовой Шестов, молодой солдат, успевший отслужить всего три месяца. Прапорщик смотрел маленький телевизор, который всегда приносил с собой, в комнате отдыха двое остальных — старослужащие Котлеванов и Брыля, — старательно сопя, творили дембельские фотоальбомы, с точки зрения молодого, или «слона», Шестова — занятие абсолютно тупое и ненужное. Правда, взгляды свои рядовой до поры до времени держал при себе.

Внезапно динамик системы издал короткий «блип», удивительно похожий на звук, который получается, если ударить горлышком пустой бутылки по ладони.

Шестов с тревогой взглянул на экран. На самом краю зеленого круга, расчерченного на небольшие квадратики, затухала маленькая точка.

— Э-э-э… — сказал рядовой Шестов, хватая карандаш и оглядываясь на старослужащих.

Те, оторвавшись от своего рукоделия, уставились на экран.

Блип! — раздалось во второй раз.

Точка слегка переместилась кверху.

Луч прибора обежал еще один круг. На этот раз «блипов» не последовало. И еще круг. Ничего…

— Кукуй тэбэээ… — протянул Брыля и с азартом принялся стряхивать белую краску со щетины старой зубной щетки на черную глянцевую страницу альбома.

«А вообще-то красиво, — подумал Шестов, — на небо похоже...»

Алексей в который раз подивился искусству Поручика. Майор провел могучие машины по узенькому коридору, как по ниточке, ни разу не отклонившись от курса. Можно было подумать, что Поручик чуть ли не каждую ночь летал этим маршрутом.

За все время пролета «МиГи» лишь трижды попали в непосредственную зону облучения радарами ПВО. То есть станций наверняка было больше, но Алексей их не заметил, да и электроника не отозвалась. Но даже на этих трех РЛС активная локация не превышала трех-четырех секунд. Сигналы от «МиГов» были кратковременными и очень слабыми. Их вряд ли заметили.

Да что там вряд ли. Не заметили! Ведь на приемные системы не поступило ни одного запроса. Даже KB-связь, обычно не утихающая, постоянно молчала с тех пор, как «МиГи» вышли из зоны действия радиосвязи авиабазы в Ключах.

— Подъем, одна тысяча, — пришел приказ по УКВ.

— Понял, майор.

МиГи поднялись до километра и пошли по широкому кругу.

— Стекло, Стекло, Стекло, я — Ветка, я — Ветка, — забубнил Поручик, по-прежнему не переходя на короткие волны.

— Ветка, я — Стекло, слышу тебя хорошо, — голос с земли был чистым, — принимай поводок.

— Понял, Стекло.

На приборной панели вспыхнул огонек. Истребитель попал в зону действия курсового радиомаяка.

— Стекло, я — Ветка, привод принял. Я на курсе, на глиссаде.

— Понял, Ветка. Включили маяки расстояния.

«МиГ» Поручика начал снижение. Семенов повторил маневр ведущего.

— Стекло, прием устойчивый.

— Ливень, как слышишь? Подтверди прием.

— Стекло, я — Ливень, прием подтверждаю. Радиомаяк взял, иду по глиссаде.

— Ливень, увеличить дистанцию.

— Понял тебя, Стекло. Есть увеличить дистанцию.

— Прошли первый маяк. Полкилометра.

— Выпустить шасси.

— Есть выпустить шасси.

— Включить посадочные огни.

— Есть включить посадочные огни.

— Прошли второй маяк. Прием отличный. Как полоса, Стекло?

— Полоса влажная, но сильного скольжения не будет, обещаю.

— Стекло, разрешите посадку?

— Разрешаю. Удачи, парни.

Внизу показалась полоса электрического света. Вскоре она превратилась в ВПП, обозначенную двумя рядами прожекторов. Промелькнула ниточка ограждения, какая-то техника, полотно дороги. «МиГи» заходили на посадку. Алексей сосредоточился на управлении. Вот задние стойки шасси коснулись колесами полосы, самолет дернулся, легко рванулся вверх на амортизаторах, затем на полосу опустилось переднее сдвоенное колесо. Резкий рывок — открылся тормозной парашют. Еще чуть-чуть и нажать на тормоза.

«МиГ» Алексея остановился в двадцати метрах от самолета Поручика. Отстегнув маску, Семенов уронил голову на грудь — этот полет вымотал его до предела.

Из забытья его вывел стук лесенки, которая легла на борт самолета. Алексей открыл глаза и щелкнул замками фонаря. С легким шипением гидроцилиндров открылась кабина. Отстегнув лямки и ремни, он перевалился через борт, скатился по трапу и спрыгнул на полосу.

Снег пошел перед обедом, оказавшись вопреки прогнозам вовсе не злым и морозным, похожим на манную крупу, а совсем наоборот — пушистым, теплым, с хрустальными проблесками. Каким-то даже согревающим. Фиолетово-серые тучи, с самого утра тщетно пытавшиеся разрешиться от тяжкого бремени, повисли над высокими темно-зелеными в синеву елями, над крышами домов, над асфальтовой дорогой и сугробами, не то созданными самой природой, не то навороченными старательным грейдером. Они выиграли свой бой во вселенской баталии, мир ослеп, и, казалось, теперь ему, уже незрячему, никогда не удастся увидеть неба. Настоящего неба. Неба, меняющего цвет от выжженно-белого до сочно-ультрамаринового. Неба, по вечерам усыпаемого золотыми осколками звезд и манящего малярным мазком Млечного Пути. Неба, к вечеру приобретающего золотисто-пурпурные оттенки, а с утра окунающегося в розовую негу. Ни малейшего дуновения ветерка.

Сейчас мир стал похож на «Швейцарскую деревеньку» — забавную игрушку, где в стеклянном шаре празднично кружатся снежинки, заметая несколько пластмассовых елочек и крохотный одинокий домик. Ночь под Рождество.

Черная «Волга», свернувшая с основного шестиполосного шоссе на узкую, в два корпуса, отводную дорогу, продиралась сквозь снегопад, словно осторожное животное через доисторические асфальтовые болота. «Дворники» старательно сметали с лобового стекла налипавшие белые хлопья, но на месте растертых в ничто снежинок тотчас же возникали новые. Зима отчаянно пыталась удержать все живое в своих холодных объятиях. Машину неожиданно тряхнуло на выбоине. Шофер беззвучно выругался себе под нос и включил дальний свет.

— Накатали. По такой-то погоде, — заявил он уже громче, ни к кому конкретно не обращаясь. — гром расчистили да после обеда грейдером прошлись, и опять вон… к вечеру совсем занесет.

«Волга» покатила еще медленнее.

— Да уж, по такой погоде немудрено, — подал голос сидевший рядом с водителем молодой светловолосый мужчина в форме полковника. Он повернулся и посмотрел на сидевшую на заднем сиденье пару — лысоватого мужчину лет пятидесяти в дорогом костюме и таком же дорогом штучном пальто и молодую женщину в норковой шубе.

Женщина вежливо улыбнулась в ответ, но ничего не сказала. Мужчина пожал плечами.

— Хорошая погода, — совершенно спокойно, даже с какой-то вроде бы ленцой протянул он. — Сразу «чувствуется зима. А то в последние годы Новый год был не Новый год, а так — слякоть да грязь одна. Хоть в этот раз разгулялась природушка.

— И то верно, — эхом подхватил светловолосый, нервно улыбнувшись.

— Новый год, — задумчиво повторил лысоватый, глядя в окно. — Хороший праздник. Русский.

— Ну почему? За границей, я знаю, тоже встречают Новый год, Алексей Михайлович, — моментально начал развивать тему блондин. Сделал он это с такой поспешностью, что всем стало ясно: неловко ему в тишине. Неловко и муторно.

— Не скажите, Володя… — медленно протянул лысоватый, поворачиваясь к собеседнику. — За границей отмечают Рождество. Там Новый год так… Праздник побочный, второстепенный. А здесь… Посмотрите в окно. Красота какая! Люблю встречать Новый год за городом.

Женщина засмеялась.

— Не слушайте вы его, Володя, — звонким, необычайно приятным голосом сказала она. — Леша любит только рассуждать о Новом годе. Как осень подходит, так и начинается: «Хорошо бы Новый год за городом встретить. Погулять, на природу посмотреть». А что в результате? Я уже и не помню, когда мы последний раз на Новый год за город выбирались. Вы же знаете армейские будни.

— Да, конечно, — согласился тот, кого называли Володей. Фальшиво согласился, не взаправду. Уж он-то знал: пожелай Алексей Михайлович Саликов, и для него даже в армии такой праздник организовали бы — Дед Мороз позавидует. Но знание — штука двоякая. Это с подчиненными хорошо все знать, а с начальством… С начальством нужно знать, но помалкивать. Не любят начальники армейских эрудитов. Шибко грамотных да много знающих и помнящих. Поэтому он еще раз вздохнул трагично и добавил с непередаваемым унынием: — Все правильно, Антонина Сергеевна.

Антонина Сергеевна мило улыбнулась:

— Ну зачем же так официально, Володя? Вы бы еще сказали: «Товарищ генеральская жена!» Разве я похожа на старуху? — Она кокетливо надула губки. — Давайте попросту. Вы — Володя, я — Тоня. Идет?

— Хорошо, — согласился Володя.

Лысоватый, почти не слушавший этого «щебетания», задумчиво произнес:

— Красота праздника, Володя, вовсе не зависит от того, кто и где этот праздник устраивает. — Алексей Михайлович повернулся к окну, и на губах его возникла легкая улыбка. — Красота — понятие абсолютное, от людской убогости не зависящее. Все-таки что ни говорите, а нигде, нигде больше вы не увидите такого великолепия, — спокойно, без тени эмоций произнес он и вдруг, резко подавшись вперед, тронул шофера за плечо. — Ну-ка, Саша, останови машину. — Тот послушно притормозил у обочины. — Заглуши-ка двигатель.

Алексей Михайлович открыл дверцу и выбрался на улицу. Володя тут же последовал его примеру. За ними из машины выбралась и Антонина Сергеевна.

Лысоватый поднял вверх руку с оттопыренным указательным пальцем и прошептал:

— Слушайте…

Володя насторожился.

«Что слушать-то? — хотелось спросить ему. — Тишину? Так тишина — она тишина и есть. Сколько ни слушай — все равно ничего не услышишь». Он стоял, напряженно наблюдая за лицом Алексея Михайловича, готовясь подхватить любую его эмоцию, вырастить ее в себе бережно и поддержать вполне искренне восхищение своего попутчика красотой русской природы.

— Слышите, какая тишина? — вдруг шепотом произнес Алексей Михайлович. — До самого горизонта.

Где-то далеко, за лесом, гулко зашумела электричка.

— А? — лысоватый улыбнулся. — Оглянитесь вокруг, Володя.

Блондин послушно исполнил команду. Пейзаж действительно был великолепен. Казалось, он сошел с полотен великих русских мастеров. Невозмутимый, первозданный, исконный, не тронутый цивилизацией, не искалеченный еще человеком. Он вообще выглядел бы девственно-нетронутым, если бы не «крыши коттеджей, этаких мини-особняков, едва различимых за пеленой падающего снега, да не дорога, укатанная машинами, плотно утрамбованная, с наростами сугробов по обеим сторонам. Впрочем, ни к то, ни другое пейзажа не портило.

Сумерки уже начали опускаться на землю, но вечер еще не стал явственным. Легкий дымчатый полумрак был всего лишь предвестником новогодней ночи. И все-таки над крышами коттеджей уже вспыхивали светлячками желтые точки фонарей.

Метрах в двухстах от того места, где Остановилась «Волга», можно было различить еще одно размытое пятно света. И Володя, и Алексей Михайлович, и Антонина Сергеевна — все трое знали, что это такое. КПП. Пропускной пункт. Там впереди ухоженную в любое время года дорогу перегораживал абсолютно is невидимый за снегопадом красно-белый полосатый шлагбаум, и какой-то офицер, в душе проклиная службу и невезение, сидел в будке, предвкушая прелесть новогодней ночи, проведенной в одиночестве. КПП разрушал романтическое ощущение, напоминал о том, что каждый шаг в коттеджном городке контролируется. Никто не должен нарушать покой проживающих. Собственно, и нетронутость леса была иллюзорной. Отважившийся зайти в ельник и пробрести метров пятнадцать-двадцать по колено в снегу наткнулся бы на высокий бетонный забор с укрепленными поверх тонкими тросиками сигнализации. И если бы незваный гость на свою беду попытался перебраться через него, то через две, максимум через три минуты по всему периметру уже метались бы люди из армейской охраны. Нарушитель, конечно же, был бы задержан и препровожден в спецкомендатуру, где им занялись бы сотрудники соответствующего ведомства. По разные стороны забора текла совершенно разная жизнь. И люди с той стороны не могли без соблаговоления свыше проникать в жизнь эту, внутреннюю.

Алексей Михайлович посмотрел на невозмутимые, неподвижные громады елей, подняв голову, окинул взглядом меркнущий день, затем, прищурившись, всмотрелся в желтые светлячки окон, вспыхивающие на месте коттеджного городка, и наконец, глубоко вдохнув морозный воздух, повторил:

— Какая же красотища…

Антонина Сергеевна, все это время внимательно наблюдавшая за мужем, улыбнулась.

— Мужчины! — произнесла она звонко, и голос ее раскатился над пустынной заснеженной дорогой. — Мужчины, мне кажется, что мы опаздываем. Нас, наверное, уже заждались.

Володя развел руками и улыбнулся. Он не знал, что ему делать: садиться в машину прямо сейчас или постоять подождать. Все, конечно же, зависело от Алексея Михайловича. От Саликова — покровителя и наставника.

Алексей Михайлович посмотрел на жену, затем еще раз в сторону леса и пробормотал:

— Ничего. Завтра, дай Бог, на охоту выберемся. Места здесь… — Он покачал головой. — Потрясающие места. Всю жизнь бы здесь прожил. И не вылезал бы никуда.

— Это уж верно, — поторопился поддержать Саликова Володя. — Места и вправду. замечательные.

— А вам доводилось бывать здесь? — удивленно вскинул брови Алексей Михайлович. — Поделитесь, Володя.

— Да нет. — Тот- смутился, залился краской, словно его застали за непотребным занятием. — Честно говоря, никогда раньше тут не бывал, но ведь не обязательно видеть, чтобы знать, правда? — тут же нашелся он.

Алексей Михайлович едва заметно усмехнулся.

— Ну ладно, — сказал он. — Поехали, философ. Нас уже действительно заждались.

Шофер Саша, все это время безучастно сидевший в машине, нажал на газ, и «Волга» мягко покатила к желтому пятну, обозначавшему пропускной пост. Пожалуй, водитель был единственным человеком, который не восхищался красотами природы.

Разошедшийся Володя продолжал шумно и весело разглагольствовать о красоте этих мест, о Новом годе, об удачной, хоть и не запланированной заранее, поездке и о том, как все-таки бывает здорово иногда вот просто так, не собираясь, прокатиться за город.

Алексей Михайлович рассматривал его коротко стриженный затылок с каким-то странным выражением. Оно было сродни легкому изумлению, точно он увидел этого человека впервые и удивлялся тому, насколько же гибким оказался блондин в форме полковника. Он так же легко менял свое мнение, как и создавал его.

«И с этими людьми мне пришлось провести большую часть своей жизни», — ни с того ни с сего подумал Алексей Михайлович и покачал головой, словно изумляясь еще больше, но на сей раз в свой адрес.

Ему захотелось попросить Сашу остановить машину, пока они не добрались до места назначения, вытащить Володю из «Волги» и дать пинка в крепкий полковничий зад. Алексей Михайлович Саликов терпеть не мог всю эту систему. Систему, на девяносто процентов зиждившуюся на стукачестве и лизоблюдстве. Володя был одним из самых ярких представителей класса молодых военных, не гнушающихся ничем ради того, чтобы пробиться на самый верх. В этом для него заключалась суть всей жизни.

«Наверное, спит и видит себя генералом, — подумал Алексей Михайлович. — Возможно даже, представляет себя на моей должности. Себялюбивый мальчик с далеко идущими планами. Грандиозными! Наполеоновскими!»

Сейчас он безгранично предан Саликову, заглядывает ему в рот, готов в любую секунду расхохотаться на веселое замечание. Будет поддерживать его даже в самой пиковой ситуации, потому что знает: Алексей Михайлович для Володи — пропуск в мифическое светлое будущее. Но стоит случиться какой-нибудь неприятности, попади благодетель в опалу, тот же самый Володя искренне, с чувством заклюет его и перебежит на сторону нового хозяина, чтобы успеть вовремя лизнуть руку, которая гладит и подбрасывает кости с барского стола. Все в ожидании лучшей жизни.

«Впрочем, — подумал Саликов, — а сам-то ты так ли уж сильно отличаешься от него?..»

«Волга» начала притормаживать. Алексей Михайлович вздрогнул, очнувшись от невеселых дум, и посмотрел в окно.

Кирпичная, с широким застекленным окном пропускная будка вынырнула из-за завесы снега, словно тень «летучего голландца» из свинцовых штормовых волн океана. Подтянутый серьезный капитан, приоткрыв дверь, вышел на улицу. Узкий ярко-желтый клин света упал на дорогу, и Саликов вдруг с удивлением заметил, что стало почти темно. Как-то сразу, всего лишь за несколько секунд, сумерки обрели плоть и плавно перетекли в вечер. Сзади на дороге зажглись огни фонарей.

Володя продолжал громко рассказывать Антонине Сергеевне историю из собственной армейской жизни. Легкую, как анекдот, абсолютно ничего не значащую. Развлекал, развлекал Володя своих значительных спутников, добросовестно отрабатывал грядущий вечер, генеральский ужин и будущее весьма полезное знакомство.

Капитан подошел к «Волге», наклонился и побарабанил костяшками пальцев в окно. Володя встрепенулся и, приоткрыв дверь, осведомился — на правах не старшего по званию, но элитного гостя элитного же коттеджного городка — с легкой тенью недовольства:

— В чем дело, капитан?

Саликов знал дежурного капитана, встречал несколько раз, когда приезжал к Щукину, сюда же, в генеральский городок. Этот парень в свое время возглавлял какую-то серьезную спецгруппу десантников, доводилось ему здороваться за руку и с полковниками, и с генералами, а потому его было сложно напугать звездами на погонах. Да и в городок наезжали частенько гости посерьезнее Володи.

Не обращая внимания на заносчивый тон полковника, капитан повернулся к Саликову.

Алексей Михайлович вновь покосился на стриженый затылок Володи и подумал про себя: «Господи, какой дурак. Самый настоящий дурак. Сказано ведь: относись к другим так же, как к самому себе».

Он приоткрыл свою дверь и спокойно произнес:

— Здравствуйте, капитан. С наступающим вас.

Офицер подошел ближе и козырнул:

— Здравия желаю, товарищ генерал! Вас тоже с наступающим Новым годом.

Саликов вспомнил, как в свое время он предложил одному из офицеров с этого поста называть его по имени-отчеству. Обращение «товарищ генерал» казалось ему слишком вычурным, особенно если учесть, что ехали-то они не на службу и воинские звания большой роли не играли. Помнится, случилось это летом. Тогда на посту стоял старший лейтенант, такой же серьезный и молчаливый, как этот капитан. Тем не менее офицер не воспользовался предложением и упорно продолжал называть Саликова по званию. Когда «Волга» отъехала от поста, Щукин захохотал и сказал что-то вроде «и не проси, мил друг». Позже Саликов сообразил, что Щукин был прав. Ни один из этих офицеров не станет обращаться к нему по имени. И не потому, что он им не-приятен, просто никогда не знаешь, кем может стать генерал-майор, сидящий на заднем сиденье черной «Волги». Может быть, так и останется «шишкой» из какого-нибудь дальнего округа, а может быть — не случайно же он объявился в этом тихом, уютном городке, — пойдет выше. И вскоре среди двух десятков шикарных, построенных с учетом лучших зарубежных образцов коттеджей-особняков появится еще один. И тогда — как знать — не отольется ли офицеру это обращение по имени-отчеству. У каждого свой характер, свои амбиции.

«Демократия, — подумал Саликов. — Они-то, эти парни, сидящие на КПП, наверняка считают, что просьба обращаться подобным образом не более чем дань времени. Ну и плюс к тому паскудное самодовольство сильного мира сего».

По утверждению Карнеги, собственное имя и отчество — это то, что человеку хотелось бы слышать чаще всего. Саликов сомневался в справедливости подобного вывода. Звание, Пост, Чин — вот лучший в мире звук, во всяком случае, для большинства из известных Алексею Михайловичу людей. Обращаясь по званию, офицер словно подчеркивал их высокий статус, и в этом, несомненно, была своя приятная сторона.

Дежурный капитан остановился у задней дверцы «Волги», и Алексей Михайлович, не дожидаясь непременно последовавших бы вопросов, сообщил:

— Мы к Щукину. Петр Иванович нас ждет.

Капитан тоже помнил его и поэтому утвердительно кивнул:

— Хорошо, товарищ генерал. Но я должен позвонить и удостовериться.

— Разумеется, капитан. Разумеется, — кивнул Алексей Михайлович и улыбнулся, давая понять, что прекрасно понимает особенности нынешнего капитанского положения и ничего не имеет против небольшой проверки.

— Товарищ генерал, — капитан покосился на неподвижно сидящего на переднем сиденье Володю, — мне необходимо знать, кто ваш спутник.

— Владимир Андреевич Прибылов, — сообщил Саликов. — Петр Иванович предупрежден о приезде этого человека.

— Одну минуту, — капитан скрылся в своей будке.

Через широкое стеклянное окно Саликов увидел, как дежурный набирает номер на телефонном аппарате внутренней связи.

— Наглец, а?! — вдруг подал голос Володя. — Знает ведь вас, а туда же. «Я должен созвониться, проверить…»

— Успокойтесь, Володя, — раздраженно оборвал его Саликов. — Успокойтесь. Если бы в войсках все офицеры делали свое дело так же хорошо, как этот капитан, уверяю вас: наша армия до сих пор оставалась бы одной из самых сильных в мире. В обязанности дежурного по КПП входит проверка всех прибывающих, чем капитан и занимается в данный момент. Неужели я должен объяснять вам столь простые вещи?

Володя прокашлялся и замолчал.

— Мужчины, перестаньте ссориться, — попросила Антонина Сергеевна. — Такой праздник…

Через минуту полосатый шлагбаум, дрогнув, пополз вверх, открывая въезд. «Волга» мягко покатила дальше, по направлению к коттеджам, а капитан проводил ее взглядом.

— Извините, Алексей Михайлович, я действительно погорячился. В общем-то, вы, конечно, правы, — наконец вздохнул Володя. — Сейчас ведь как газету откроешь — в одном гарнизоне оружие похитили, в другом — часового убили, автомат украли. То то, то другое. И ведь все из-за халатности нашей, из-за распущенности. Если подумать, такие люди, как этот капитан, нашей армии очень нужны. Но… Согласитесь, он мог бы быть и повежливее.

Алексей Михайлович промолчал. «Волга» медленно проползла по заснеженной асфальтовой дороге и притормозила у шикарного трехэтажного особняка. Неестественно алые пятна черепицы кое-где проступали из-под белого снежного одеяла неряшливыми лишаями. Над короткой печной трубой размеренно и спокойно вился серовато-голубой дымок. В окнах коттеджа горел свет. Видимо, в этом отдельно взятом городке проблема нехватки электроэнергии безвозвратно канула в прошлое. Все особняки были подчеркнуто ярко освещены, кое-где во дворах стояли машины с частными номерами. И не только «Волги», но и новомодные иномарки самых разных мастей.

Выбравшийся из машины Володя восхищенно огляделся.

— Ого! — пробормотал он. — Здорово.

— Что, нравится? — спросил Саликов равнодушно. — Ничего, придет и ваше время.

— Хотелось бы надеяться, — с деланным смущением улыбнулся Володя.

Входная дверь вдруг распахнулась, коротко звякнул колокольчик, и звук этот поплыл над поселком, постепенно затухая, растворяясь в зимнем вечере. Вместе с облаком пара на крыльце показался сам Петр Иванович Щукин, массивный мужчина лет пятидесяти пяти, не по возрасту крепкий, даже без намека на брюшко, мужиковатый, с обветренным, немного грубоватым лицом и добродушной, приветливой улыбкой. О возрасте Щукина говорили волосы, тонкие, седые, да вполне различимые мешки под голубыми пытливыми глазами.

— Ну, здравствуй, здравствуй, блудный сын! — улыбнулся он, раскидывая в стороны руки. — Рад видеть тебя, Леша.

— Здравствуйте, Петр Иванович, — Саликов улыбнулся в ответ, причем вполне искренне, с симпатией.

— Здравствуй, Тонечка, — Щукин подошел к Антонине Сергеевне и, галантно поклонившись, поцеловал ей руку. — Вы себе не представляете, как я рад вас видеть.

Следом за Петром Ивановичем на крыльце появилась миниатюрная, необычайно стройная женщина в накинутой на плечи лисьей шубке. Она быстро и придирчиво осмотрела Антонину Сергеевну, вероятно, учуяв в ней соперницу на звание «Королевы бала». Впрочем, уже через мгновение на губах ее засияла приветливая улыбка.

— Здравствуйте, Алексей! Здравствуй, Тонечка! — Женщина спустилась с крыльца на идеально расчищенную подъездную дорожку. — Мы так рады вас видеть.

— Да, — поддержал Петр Иванович. — Марго все дождаться не могла, когда Тоня появится. Не терпится посплетничать. Известно ведь, какие удовольствия в жизни генеральских жен… Только и остается, что языком почесать. Дворцовые интриги, шуры-муры… — Он покрутил в воздухе рукой, давая понять: «Мол, чего-чего, а уж этого-то добра у нас завались», и все засмеялись.

Володя переминался с ноги на ногу у машины, всем своим видом давая понять — он очень смущен и чрезвычайно польщен тем, что его согласились принять у себя столь высокопоставленные люди.

— А это у нас кто? — Петр Иванович остановился перед Прибыловым и внимательно оглядел его с головы до ног. Затем повернулся к Алексею Михайловичу: — Так это и есть тот парень, о котором ты мне говорил?

— Он самый, — Алексей Михайлович кивнул. — Парень хороший и главное — специалист дельный. А какой-то умник из вашего ведомства решил услать его в тьму-таракань… куда-то за Урал. Посудите сами, Петр Иванович, мужику все-таки уже за тридцать, пора бы перестать по Союзу мотаться. Да и семью завести не мешало бы — он ведь до сих пор в холостяках ходит, — а какая может быть семья с постоянными разъездами…

— Вон как, — Петр Иванович захохотал, громко и с удовольствием. — Ты когда в последний раз Союз-то видел, голубь? Нас-то с тобой, почитай, до пятидесяти по всей стране гоняли. То Ленинград, то Петропавловск, то Днепропетровск, то Вайга. — Он вновь повернулся к Володе и протянул для пожатия руку: — Тебя как звать-величать-то, полковник?

— Владимир Андреевич Прибылов, товарищ генерал, — отрапортовал Володя.

— Ты это брось. Генерал… Мы туг не на службе. Так что давай просто, по имени-отчеству. Ты у меня в гостях, а как говорят на Кавказе, гость — самое ценное, что есть в доме.

Володя улыбнулся. Без нажима. Мягко.

— Значит, Владимир Андреевич… Ладно, Владимир Андреевич, подумаем насчет тебя, подумаем. В армии толковые люди нужны, — он засмеялся и подмигнул Саликову. — И не только за Уралом. Верно, Леша?

— Совершенно верно, Петр Иванович, — спокойно согласился тот.

— Петя, — подала голос Маргарита, — что же ты гостей на улице держишь?

— А и верно, простите старика, — захохотал Петр Иванович. — Пойдемте-ка в дом. До Нового года еще неблизко, вот пусть наши женщины и постараются. Марго, ты нас сегодня своими фирменными салатами побалуешь?

Маргарита Иннокентьевна улыбнулась чуть смущенно, не без доли кокетства:

— Петь, ты ведь знаешь…

— Ладно-ладно, не скромничай…

Гости прошли в дом. Задержавшийся на крыльце Петр Иванович повернулся к машине и скомандовал:

— Все, Саша, можешь ехать домой. Ты нам сегодня больше не понадобишься.

— Хорошо, Петр Иванович, — кивнул тот. — С наступающим вас.

— И тебя тоже с наступающим. Передай привет жене. А после Нового года… Ладно, в общем, я тебе подарок кое-какой приготовил. Сейчас, правда, вручить не могу, ну а четвертого, в торжественной обстановке, как положено…

Саша улыбнулся:

— Спасибо, Петр Иванович.

— Не за что, не за что, Сашок. Поезжай, а то уж тебя небось дома заждались.

— Спасибо.

— Да, слушай, и ворота прикрой, когда будешь выезжать.

— Хорошо, Петр Иванович.

— Ну, еще раз с наступающим тебя. — Щукин поднялся по ступеням, вошел в дом и закрыл за собой дверь.

Глава вторая

Темнота наступила быстро. Совсем не так, как в Воронеже. Там сумерки опускаются медленно, мягко. А здесь тьма просто обрушилась, накрыв собою и обожженные дома, и заснеженные горы, и дорогу, и бронегруппу, и стоящих у «БМП» людей. Все. Сегодня кому-то посчастливилось, кто-то остался жив, его не убило слепым снарядом, и минометная дурища не рванула под ногами, и не ахнула в двух шагах авиабомба, сметающая с исковерканного лика земли даже не дома — целые кварталы вместе с людьми, машинами, деревьями… Правда, только пока. Может быть, через несколько минут все и переменится. Может быть, высоко, в самом сердце антрацитовой черноты, подмигивающей крохотными звездами, в это мгновение уже начал зарождаться новый звук — нарастающий, сухой, как кашель больного пневмонией, гул самолетных двигателей, и всего лишь мгновение спустя обрушится он на землю тяжело и необратимо, как ураган. И пойдут короткими волнами красавцы-«сушки» или тяжелые твердолобые «Ми-8». А затем… затем взбесится внизу огненно-радостная смерть, и пойдет танцевать по улицам безумный вальс. Закружится все быстрее и быстрее в надменно-беспощадной пляске. И вдруг вспыхнут фальшивым знамением на фоне бархатного южного неба красивые рыже-апельсиновые сполохи от рвущихся в ночи авиабомб.

Город ждал. Это ожидание было томительным и страшным, сводящим с ума неопределенностью и нескончаемостью. Казалось, и руины, и уцелевшие дома в центре, и деревья — весь город припал к земле, настороженно и чутко, будто завидевший охотников волк.

Володька Градов покосился на стоящего рядом ефрейтора с «мазутными»[9] погонами, обстоятельно смолящего «Астру», и попросил:

— Слушай, брат, оставь докурить.

Ефрейтор — плечистый, румяный парень — осмотрел Володьку, затем взглянул на «бычок», словно отмеривая дозу, затянулся еще раз и равнодушно протянул окурок. Володька аккуратно принял подарок, пару раз с наслаждением глотнул резкий табачный дым и, благодарно улыбнувшись, кивнул:

— Спасибо, брат.

— Да ладно, — ефрейтор вздохнул. — Ты откуда, зяма?

— С Воронежа.

— «Чижара»[10], что ли?

Володька не любил армейских градаций — «чижик», «фазан», «зверь», — поэтому лишь пожал плечами.

— Первые полгода, — объяснил он.

— А-а, — протянул ефрейтор. — «Зверек», значит. Ну, ясно, — он отвернулся и уставился на застывшие, черные, без единого огонька дома. Хотя оставшиеся после авиабомбежек руины даже домами назвать было нельзя. Одна стена, две, реже три. Сохранились, правда, кое-где и почти целые пяти-шестиэтажки, но таких было совсем мало. По пальцам пересчитать. В основном же окраины Грозного превратились в развалины, и жили тут только бродячие псы.

Володька затянулся, теперь уже неторопливо, со вкусом, прикинул, что хватит еще тяги на три-четы-ре, а если не бояться обжечь пальцы, то и на все пять. Можно посмаковать. Табачная дурь шибанула в голову, все поплыло, завертелось, глаза полезли из орбит, и захотелось нажать на них пальцами, чтобы вдавить обратно. После двух дней без курева — хорошо…

Он перевел дыхание, поправил висящий за спиной автомат и оглянулся. В ночи громко и зло, словно сытые псы, рычали двигатели «Т-80», но темнота делала их практически невидимыми. Володька различал лишь пару ближайших «БМП». Впрочем, может, оно и к лучшему.

Ефрейтор вздохнул, прокашлялся и харкнул мокротой в развороченную гусеницами грязь.

— Вот б…и, — пробормотал он. — Под самый Новый год сюда швырнули. Не дали праздник на гражданке встретить. Суки. Веришь, нет, — бухнул ефрейтор через плечо, — я уже два месяца как на дембеле должен быть. Прикинь, службу оттащил и в это говно влез. А может, еще успею? К Новому году-то? Как думаешь? Перемочим мы черножопых до праздника?

Володька не нашел, что сказать.

— Ну, вы-то, «звери», ладно, — продолжал развивать свою мысль ефрейтор. — Вам еще службу тянуть и тянуть. А мы-то, дембеля, какого х… здесь делаем? Суки, — еще раз с нескрываемой ненавистью выдохнул он. — Прикинь, наших тут — пятеро. И все с Тамбова. Все по дембелю. Мне пацан со штаба звякнул. Прикинь. А никого ни хрена не вижу.

— Ты откуда? — спросил Володька, справедливо решив, что разговор, пусть и такой, все же лучше томительного ожидания.

— Сказал же, с Тамбова, зяма, — ефрейтор повернулся, дохнув Володьке в лицо стойким запахом перегара.

— Нет, я имею в виду, где служил?

— А тебе-то что?

— Да ничего, в общем-то, — согласился Володька, бросая окурок в липкий жидкий снег и растирая его носком сапога. Сделав это, он так же, как и ефрейтор, поправил автомат, поймав себя на мысли о том, что у большинства солдат совершенно одинаковые жесты. — А в город нас чего кинули, не знаешь?

— Хрен его знает, — дернул плечом ефрейтор. — Одни говорят — проходы к дворцу Дудаева щупать, другие — дороги к горам перекрывать, а я так думаю, что просто надо «духов» побольше замочить. Чтобы напугать всех этих черножопых. — Ефрейтор неожиданно повернулся на каблуках и в упор уставился на Володьку. — Ну, чего пялишься, зяма?

— Ничего, — Володька отвел взгляд.

— Весь, б…и, Новый год испортили, — с пьяной настойчивостью выругался ефрейтор. — У меня кореша были, ушли все позже, чем я. На неделю, на две. Миха Трактор, падло, даже на три. А я, веришь, в конце сентября ушел и до сих пор службу тяну. Пацаны на гражданке засмеют. Они там хань трескают, а я, блин, тут сапоги топчу. Вот ты, «зверек», как думаешь, чего нас сюда под самый Новый год загнали?

— Ну, может быть, надеются, что эти… — Володька поискал нужное слово, нашел и закончил: —… боевики сейчас не такие внимательные… Мы проходы в город прощупаем, чтобы потом, в случае чего, потерь поменьше…

— Ну, ты и валенок, земеля! — ефрейтор захохотал. — Чего ты думаешь, отцы-командиры — дураки, что ли? Прикинь, Новый год скоро. И солдаты, и офицерье — все домой хотят побыстрее. Нам бы черножопых перемочить да к празднику дембельнуться. Офицерью — к женам. Вам, «зверям», в войска. Командиры знают, что мы ради этого всех тут положим. Потому и на бухло хрен кладут, понял? Пьяному, мол, по хрену, в кого стрелять. Я вот где-то слыхал, что раньше даже перед боем, в смысле в Отечественную, водку давали. Тогда, мол, солдат ничего не боится. Всех косит. Вот наши и подгадали. Хотя ты-то — «зверек» необстрелянный, — ефрейтор еще раз окинул Володьку взглядом. — Дай-ка сюда автомат.

— Зачем? — насторожился Володька.

— Дай, дай, не ссы. Не украду.

Володька нехотя стащил с плеча «АКМ» и показал ефрейтору.

— А теперь смотри сюда, — ефрейтор стянул с плеча свой. — Во, видишь рожки? — к «АКМу» ефрейтора были пристегнуты одновременно два рожка, перевязанных синей изолентой. — Случись чего, зяма, я — раз, блин! — рожок переверну и опять готов к труду и обороне. А ты пока в своем сраном подсумке рыться будешь, тебя десять раз успеют мочкануть. Понял? Душманье — это тебе не наши хренососы в войсках. Они за две секунды успеют и жопу тебе порвать, и глотку перерезать. Понял? У меня кореш в Афгане служил. Рассказывал, что там душманье с нашими делало. Пацаны на гранатах рвались, лишь бы к «духам» живыми не попасть. На, держи. — Он порылся в кармане пятнистой куртки и вытащил моточек изоленты. — Скрути все свои магазины так же, как у меня. А то ведь, случись чего, нам с тобой рядышком воевать придется. Не хочу, чтобы меня под демобу из-за какого-то молодого грохнули.

Володька хотел было ответить на «молодого», но сдержался. Молодой, дембель — какая разница? Пуля не разбирает, кто перед ней. А насчет рожков — это ефрейтор верно сказал. И впрямь на перезарядку меньше времени уйдет. Он вытащил обоймы и принялся перетягивать их изолентой. Точно так же, как у «старшего наставника». Валетом.

— Да ты не торопись, земеля, — снисходительно-пьяно усмехнулся ефрейтор. — У тебя от волнения руки трясутся. А случится чего — держись рядом со мной. Вместе не пропадем.

Володька закончил перетягивать рожки и протянул остатки изоленты ефрейтору.

— Так-то лучше, — тот сгреб моточек с тонкой

Володькиной ладони огромной шершавой пятерней и сунул в карман. — Что, дрейфишь, земеля? — усмехнулся он.

— А ты? — серьезно спросил Володька.

— Я-то? — Ефрейтор усмехнулся криво и зло. — Я, братан, ничего не боюсь. Я боюсь, что нам сегодня ни одного «духа» не встретится. Чтобы его собственными руками к стенке поставить. Черноту ненавижу! Всю Россию под себя подгребли, суки! Баб наших трахают. На рынках, куда ни погляди, везде черножопые. И на улицах. И борзые, падлы, стали. Ельцин прав, пора их учить. Перестрелять всех к такой-то матери.

Володька вздохнул.

— Чего дышишь? — недобро осклабился ефрейтор. — Не нравится? Интеллигент, что ли? Вот вы, б…и, страну и просрали. Дерьмократы долбаные. Не живется спокойно вам. Все на работягах катаетесь, падлы. Не знаете, что такое работа. Деньги за не хрена делать получаете. Хаваете и пьете на наищ бабки. Моя бы воля, я бы вас всех перемочил. Легче б жилось.

Володька промолчал. Подобных рассуждений он наслушался достаточно. Во всяком случае, в учебке, похоже, не нашлось ни одного человека, который не счел бы необходимым сказать ему об интеллигентах и демократах, «просравших страну», пьющих кровь из всей России не хуже черных.,

Ефрейтор опять быстро посмотрел на темный город и добавил:

— Сначала всю черноту передавить, а потом и за вас приняться. — Он вновь посмотрел на Володьку и засмеялся. — .Да ладно, не ссы. Случись чего, я тебя не брошу. Своего братана-солдата всегда выручать надо. Это потом, на гражданке, если свидимся… Я вот жалею только, что в штурмовую группу не попал.

— В какую штурмовую группу? — не понял Володька.

— Да я тут слушал, как наш летха с каким-то майором разговаривал. Говорили, будто штурмовую группу будут создавать. Специально. Дворец Дудаева брать. Я даже думал добровольцем попроситься.

— Чего ж не попросился?

Володька отвернулся к городу и начал всматриваться в черные, клыкасто вонзавшиеся в ночи руины. Ему был неприятен этот разговор. Стоящий перед ним солдат-ефрейтор всерьез жаждал чужой крови. Он хотел убивать и убивать много, всех ради того, чтобы успеть домой к Новому году, ради «лучшей жизни без черноты», ради собственных ни на что не годных фантазий.

«Неужели и я стану таким же через год? — подумал Володька. — К дембелю?»

— Почему не попросился? — повторил он, скорее для себя, удивляясь сути вопроса.

— Да ты, земеля, совсем бестолковый, — ухмыльнулся ефрейтор. — Я же говорю: дембель на носу. Может быть, нас уже завтра домой отправят. Я имею в виду дембелей. Вам-то, «зверям», еще трубить и трубить. Понял?

— Понял, — вздохнул Володька.

Ефрейтор подумал и вытащил из кармана объемной куртки пачку сигарет. Достал одну, размял в желтовато-грязных пальцах, роняя в тусклый снег бурое табачное крошево, и мутно прилепил «астрину» к нижней губе. Затем подумал еще секунду и протянул пачку собеседнику:

— Закуривай, зяма. Потом, может, некогда будет.

— Спасибо. — Володька вытащил сигарету — она затрещала, как пересохшая листва в юннатском гербарии, — и закурил с удовольствием, глотая резкий, дерущий горло дым словно прохладную родниковую воду. — Мои еще на пересылке в Моздоке кончились, а тут нам сигарет не давали, — пояснил он.

— Да ладно, сочтемся, — махнул рукой ефрейтор.

Из темноты, откуда-то сбоку, из-за машин, вынырнул молодой лейтенант.

— А ну, хорош курить, — раздраженно буркнул он. — По снайперской пуле, что ли, соскучились? Давайте бросайте «бычки* и лезьте в машину. Через две минуты колонна трогается. А еще раз увижу, что курите на улице, оба по трое суток ареста получите, — глаза офицера поблескивали масленисто и влажно.

— Ну да, — буркнул себе под нос ефрейтор, когда лейтенант прошел дальше, к едва различимому за сизой дизельно-выхлопной завесой танку. — Трое суток ареста. Дальше, чем в эту жопу, все равно не засунет, — однако окурок бросил и кивнул Володьке: — Бычкуй, земеля.

Володька нехотя загасил окурок, притушил оставшуюся искорку о борт «БМП» и сунул, «бычок» за козырек шапки-ушанки. Там сохранней будет.

Ефрейтор приоткрыл люк, из которого вырвался неяркий свет, и кивнул:

— Лезь, зяма. Да побыстрее. Может, летха и прав. Нарвемся на какого-нибудь снайпера.

«Если бы лейтенант был прав, — хотел сказать Володька, — нас обоих уже понесли бы вперед ногами». Но промолчал. С пьяным спорить — себе дороже. Это он уяснил еще на гражданке.

Забравшись в гулкое нутро «БМП», в котором сидели еще четверо солдат, Володька пристроился на откидную скамью и оперся спиной о борт.

Странной была их разведрота. Согнали ребят из разных частей, никто никого не знает. Не представляешь, от кого чего ждать. Хотя — Володька знал это точно, — кроме него, сюда откомандировали еще двоих парней из их учебки. Но тех еще в Моздоке отправили в какую-то другую часть. Наверное, в такую же роту, только где-нибудь на другой окраине Грозного. Хорошо хоть с ефрейтором познакомился. В случае чего будет кому поддержать. Володька как-то плохо представлял себе, что такое разведка. Разве только по книжкам да по кинофильмам о Великой Отечественной войне. О разведке же с применением бронетехники ему даже читать не приходилось. Успокаивало одно: по идее, у них на пути должно быть чисто. Если поразмыслить: что боевикам делать в городе? Нечего. Боевых действий с использованием живой силы не ведется. Авиация, правда, утюжит улицы, но стрелять из «АКМа» по «сухарям» все равно что палить из рогатки по «Ту-154». Нет, все-таки боевиков на улицах быть не должно, а уж как случится на самом деле, это одному Богу ведомо. Во

— всяком случае, их ни о чем не предупреждали. Разве что какой-то полупьяный сержант-сверхсрочник буркнул: «Держите ушки на макушке, пацаны». Для Володьки эти слова не значили ровным счетом ничего. «Ушки на макушке» нужно держать и когда в салочки играешь.

Здоровяк ефрейтор забрался в «БМП», закрыл за собой створку люка и бухнулся рядом с Володькой у стены.

— Тебя как звать-то, зяма? — спросил он с едва различимой нотой снисходительности.

— Володя, — ответил Володька.

— Вовик, значит. Вова, — ефрейтор гыкнул.

— Володя, — поправил Володька.

— Вова, Вова, — усмехнулся здоровяк. — А меня Боря. Борис, стало быть.

— Очень приятно, — автоматически сказал Володька.

— Не может быть! — Ефрейтор снова гыкнул и обвел глазами сидящих в «БМП» ребят. Все они, за исключением Бори-Бориса, были такими же молодыми и необстрелянными, как и Володька, Часть только что с учебок, остальные не успели еще и половину службы оттянуть, автомат в руках толком подержать. — С чего тебе так приятно-то, Вован? — Ефрейтор чуть отстранился.

Володька пожал плечами. В принципе он не мог бы сказать, приятно или нет было ему знакомство с Борисом. Скорее всего, ни то, ни другое. Оно оставило его равнодушным. Если не считать маленькой толики благодарности за сигарету, изоленту и смотанные валетом автоматные рожки.

Вспомнив о рожках, Володька покосился на автоматы ребят. У всех рожки были одинарными.

— Ты бы дал им изоленту, что ли, — Володька повернулся к Борису.

— Какого это? Что-то ты больно заботливый, Вова. А поговорку знаешь: если каждому давать, поломается кровать? Знаешь? То-то, — ефрейтор посмотрел на солдат. — Ничего, пусть в подсумки полазают, им на пользу пойдет. В другой раз умнее будут.

Володька многое хотел бы сказать Боре-Борису. И про то, что другого раза вполне может и не представиться, и про то, что эти пацаны тоже люди и понимают нормальные слова, незачем их носом тыкать, и про то, что жадность еще никогда и никого не доводила до добра. И много еще чего хотел бы сказать Володька, но не сказал, потому что решил: скорее всего никакой войны и не будет. А автоматные рожки — дань российского уважения супермену-солдату Рэмбо.

«БМП» взревел двигателем. Через секунду машина тронулась. Вопреки ожиданиям, произошло это настолько быстро и резко, что и Володька, и ефрейтор, и остальные солдаты едва не полетели на пол. Пытаясь уцепиться за гладкие стенки кузова, они суматошно взмахивали руками, сразу становясь похожими на огромных неоперившихся птенцов.

— Во, блин, — прокомментировал это событие Борис. — Водила-то тоже, видать, вдребодан.

То ли дорога была слишком уж перепахана недавними бомбежками, то ли «водила» и вправду «принял на грудь», но «БМП» трясло немилосердно. Володька подумал, что если «болтанка» не прекратится в течение ближайших двух минут, у него, пожалуй, оторвется голова. Он посильнее уперся ладонями в гладкий холодный потолок, но это почти не помогло. Всякий раз, когда машина подпрыгивала, а затем ныряла в пустоту, Володька морщился, словно его вот-вот могло стошнить. Внутренности подкатывали к горлу, и он обливался холодным потом.

— Спокуха, пацаны, — орал Боря-Борис, — не коните! Щас в город въедем. На улицах меньше трясет.

Внезапно Володька ощутил где-то глубоко в груди холодную, как снежок, пустоту. И такую же круглую. Правда, он так и не понял, что это было: то ли элементарный страх перед возможным боем, осознание того, что, может быть, через несколько минут ему придется стрелять в людей — в живых людей, кем бы они там ни были, — то ли какая-то необъяснимая тоска, взявшаяся непонятно откуда.

Володька судорожно сглотнул и выдохнул. Ему ничего не оставалось, кроме как молиться про себя о том, чтобы их бронегруппа сделала свое дело хорошо. Прошла бы до вокзала или до дворца — куда уж там послали их отцы-командиры, — и вернулась обратно целой и невредимой. Пусть на их пути не встретится ни одного чеченца, и они проживут этот день, не сделав ни единого выстрела. Володька очень надеялся, что все обойдется. Не могло не обойтись. Должно было устроиться как-то само по себе, без его, Володьки, участия. Выносило же раньше, на гражданке. И сейчас должно вынести.

«БМП» забуксовала, разворачиваясь. Володьку швырнуло на ефрейтора. Тот отпихнул его локтем и, усмехнувшись криво, крикнул, стараясь пробиться к собеседнику сквозь рев мощного двигателя «БМП»:

— Конишь, зяма? Не кони, нормально все будет.

Володька выдохнул еще раз. Он испытывал облегчение от того, что Борис разговаривал с ним. Остальные солдаты поглядывали на ефрейтора внимательно, словно ожидая услышать от него какую-нибудь великую истину. Истину, которая поможет им выстоять в этой войне.

Колонна вползла на улицы города. Тряска и правда стала поменьше, хотя окраины тоже основательно проутюжила авиация.

— А я чего говорил? — победно оглядел остальных Борис.

«Не будет им Великой Армейской Истины, — подумал Володька, посматривая на солдат. — Великая Истина Бориса заключается в делении на молодых и старослужащих. Но это в бою не годится. В бою имеет значение только Опыт, которого нет ни у них, ни у Бориса. Тут они равны».

Внезапно прорвавшись сквозь рокот движка, где-то неподалеку раскатисто бухнул взрыв. Ефрейтор встрепенулся:

— Во, блин, слыхал?

Володька напрягся, прислушиваясь. Через секунду взрывы начали грохотать один за другим, оглушая и заставляя солдат вздрагивать от неожиданности и страха.

— Черножопые, гады, засекли! А я-то думал, обойдется! — заорал ефрейтор, хватаясь за «АКМ» и остервенело дергая затвор. Он, похоже, уже забыл свои давешние похвальбы.

Грохот близкого разрыва поглотил его голос.

Двигатель «БМП» набирал обороты, завывая пронзительно и тонко. Машина начала разворачиваться, а солдаты по примеру Бориса хватали автоматы, скидывали предохранители, загоняли патроны в патронники. Володька как зачарованный смотрел на прыщавого худосочного паренька, который встревоженно крутил головой, прислушиваясь к происходящему снаружи, и одновременно пытался передернуть затвор «АКМа». На лице его отчетливо читалось недоумение, щедро разбавленное страхом. Он почему-то не догадывался снять автомат с предохранителя, и затвор стоял мертво, однако парнишка продолжал механически дергать за рукоять, срывая с пальцев кожу и совершенно не замечая этого.

— Стреляют, да? — все повторял паренек растерянно. — Это по нас, да?

— Душманье небось в руинах попряталось! — продолжал бормотать Борис. — Где-нибудь здесь окопались, гады черножопые.

Больше ефрейтор ничего не успел сказать. Внезапно раздался звонкий, невероятной силы удар, словно по броне хлестнули стальной плетью. Володьку приподняло со скамьи и швырнуло вперед, прямо на чье-то плечо. В голове вспыхнул праздничный фейерверк, он на секунду потерял сознание, а когда открыл глаза, понял, что лежит, прижимаясь расцарапанной щекой к клепаной плите пола. Ныла разбитая переносица, в ушах плавал тупой неприятный звон. Володька видел чьи-то ноги, обутые в новенькие, но уже почему-то заляпанные кровью бутсы, и обмякшую фигуру, мешковато лежащую в углу. Обладатель ног прыгнул через Володьку, запнулся об него, однако Володька совершенно не почувствовал боли. Через секунду он сумел разглядеть, что мешковатая фигура — тот самый паренек, который никак не мог передернуть затвор. Солдат полусидел, привалившись плечом к стене и уткнувшись лицом в колени. Автомат валялся рядом, в ногах. Парнишка все еще сжимал его в белых пальцах, по которым стекал тоненький ручеек крови. Володьке она показалась черной, как антрацит.

— Все! — неожиданно громко закричал ефрейтор Боря. — Амбец, пацаны! Попали! Попали!!!

«БМП» тряслась, будто в лихорадке. Двигатель завывал надсадно, с почти человеческим болезненным хрипом. Машина стояла неподвижно, завалившись на правый борт.

Совсем рядом, может быть, в паре метров, хлопнула граната. Сверху по броне загрохотали куски то ли камня, то ли железа. Володька начал подниматься, повернул голову и увидел еще одного солдата. Тот лежал, нелепо выгнувшись, подобрав ноги, словно для рывка, из ушей парня текла кровь, а глаза смотрели прямо перед собой, стеклянно, незряче. Изо рта одна за другой вытекали алые капли.

— Давай, зяма! Давай, пошел! — страшно проревел над самым ухом Володьки ефрейтор. В то же мгновение Володька ощутил мощный пинок под зад. — На улицу. Давай, «зверь», лезь, в рот тебе ноги!!!

И Володьку словно озарило. Конечно, на улицу. Там спасение. Там можно стрелять, отбиваться. Можно, в конце концов, спрятаться, забиться в какую-нибудь щель и отсидеться, пока не закончится вся эта бойня. Он рванулся к люку и, сдирая ногти, принялся поворачивать запорные рукояти. Сталь почему-то оказалась очень горячей, едва ли не раскаленной. На левой ладони Володьки вздулись белые водянистые пузыри.

Внезапно в дыму возник жуткий крик, переполненный отчаянием и страхом:

— Выпустите меня отсюда! Выпустите, я хочу выйти! Мамочка! Мама, помоги мне!

— Подожди, земеля, — услышал Володька над самым ухом.

Ефрейтор подскочил к люку, сорвал с головы шапку, ухватился за рукоять и с силой потянул ее вниз. Бравада слетела с него, шебутной дембель исчез, остался обыкновенный парень, всего-то на год постарше Володьки, точно так же боящийся смерти и точно так же желающий выжить. Хак! — Борис что было сил ударил сапогом в створку люка, и та нехотя, словно дверца мышеловки, открылась примерно до половины. Сквозь образовавшуюся щель полыхнуло пламя. Улица оказалась сплошь залита огнем.

В этот момент у самого борта «БМП» разорвался снаряд. А может быть, это была мина. Володька ни разу не слышал, как на самом деле взрываются снаряды. Равно как и мины, и ручные гранаты. И противотанковые тоже. Медленно, словно во сне, он увидел, что распахнутую створку срывает с петель и отшвыривает в сторону, в яркую рыжую реку огня. Сразу вслед за этим Володька различил черный, будто текущий силуэт «БМП», которая шла позади, а теперь полыхала гигантским костром. И еще он успел увидеть пляшущую в огненном озере фигуру размахивающего руками человека. Наверное, горящий что-то кричал. Но этого Володька не смог разобрать за ревом пламени и кашляющим, захлебывающимся стоном движка их собственной «БМП».

Машину начало приподнимать взрывной волной, еще больше заваливая вперед и вправо. Володька не удержался на ногах и полетел в угол, крепко ударившись головой о бронированную стенку. В ушах тут же появился жуткий туповатый звон. Перед глазами поплыли разноцветные круги, колени стали ватными и слабыми. Володька почувствовал безумный, панический страх, но не тот, что заставляет бежать сломя голову, а другой — расслабляющий, лишающий всякой воли к сопротивлению. Он видел, как кто-то, не дождавшись, пока «БМП» перевернется окончательно, выскакивает из люка в веселое раскаленное марево и тут же падает, прижимаемый к горящей земле кренящимся бронированным бортом машины. Раскаленный многотонный «пресс» мгновенно раздавил ноги солдата, превратив их в бесформенное месиво из почти жидкой плоти, осколков костей и клочьев формы.

Страшный звериный крик перекрыл даже рев огня. Упавший солдат извивался, словно разрубленный лопатой дождевой червь, и при этом тянул на одной невероятно высокой рыдающей ноте:

— А-а-а-а-а-а…

Через полсекунды — а может быть, через две секунды, или через три, этого Володька не мог сказать, понятие времени для него существовать перестало — скрюченная фигура превратилась в пылающий факел. Человек забился сильнее, но милосердная автоматная очередь избавила его от страданий, пришпилив к пропитанной соляркой, агонизирующей огнем земле.

— Все, пацаны, — продолжал голосить Борис. — Все, амбец! Попали!

Володька с трудом повернул голову. Шея болела нестерпимо. Мутным плывущим взглядом он отыскал фигуру Бориса, увидел стоящего за спиной ефрейтора третьего, чудом уцелевшего солдата, такого же перепуганного, как и он сам, молящего Господа Бога только об одном — о жизни.

— Значит, так, пацаны, — продолжал кричать Борис. — Куртки на головы и выпрыгиваем скопом. И назад. К хвосту колонны. Может, не всех еще «духи» положили. Может, уцелел кто из наших. Давайте, пацаны, давайте! Иначе зажаримся все здесь к такой-то матери.

Насчет «зажаримся» Борис был прав. Воздух в «БМП» накалился до такой степени, что Володьке казалось, будто его заставляют дышать горячим песком. Он почти физически ощущал, как внутренности превращаются в пепел: чернеют, обугливаются, становятся сморщенными и ломкими, словно сгнивший грецкий орех.

Ефрейтор стянул с плеча ремень автомата и рванул пуговицы на куртке. Послышался треск. Пуговицы посыпались на пол. Володька с трудом поднялся на ноги и принялся сбрасывать с себя амуницию не-гнущимися, обожженными пальцами. Стоять было неудобно. Приходилось одной ногой упираться в борт, а другой — в днище. Наконец он вновь застегнул ремень с подсумком и подхватил автомат- Он не смотрел, успевает ли за ними третий солдат. Сейчас, похоже, каждый был сам за себя. Набросив куртку на голову, Володька посмотрел на ефрейтора.

— Давайте, сынки, вперед! — завопил Борис и выпрыгнул из люка прямо в бушующую огненную круговерть. У него это получилось здорово, ловко, как-то очень уж лихо. Полы куртки развевались за спиной ефрейтора, словно крохотные крылья.

Незнакомый солдат рванулся следом, пробежал пару шагов и упал, срезанный короткой очередью. Их заметили. Володька понимал, что шансов на спасение очень мало, но оставаться в кузове горящей «БМП» означало медленно и мучительно поджариваться заживо.

Он поплотнее запахнул куртку, оставив лишь узкую щель для обзора, и выпрыгнул в пышущий жаром проем. У него это получилось куда хуже, чем у Бори-Бориса, но именно неловкость и спасла ему жизнь. Володька зацепился каблуком за стальной порожек, упал лицом в воняющую соляркой, горящую землю, и предназначавшаяся ему очередь ударила в бронированный борт «БМП». Полы куртки разошлись, и огонь лизнул грудь, бедра, ноги. Затрещав, мгновенно сгорели волосы, брови и ресницы превратились в крохотные черные кудряшки. Пересохшие губы покрылись сеткой тонких кровоточащих трещинок. Узкие язычки пламени побежали по рукам. Охваченный ужасом, Володька завопил, вскочил и, забыв обо всем — о куртке, об ожогах на руках, — помчался меж изрыгающими автоматный огонь домами назад по улице. Туда, где его могло ждать спасение.

За спиной звонко, словно бутылка, разбитая о бетонную стену, лопнул гранатный взрыв. Володька почувствовал неимоверной силы толчок в спину. Между лопаток и в правом боку возникла острая оглушающая боль. Его словно ударили ножом. Он сбился с шага, но тут же выровнялся снова и отпрянул к стене, сообразив, что там безопаснее. Володька не знал, насколько сильно ранен. Сейчас в нем жило только одно стремление — бежать.

Впереди, метрах в ста, начиналось настоящее столпотворение. Пара «Т-80», зажатых пылающими бронемашинами, пошли напролом, смяли подорванную «БМП», намереваясь вытолкнуть ее на обочину, но застряли, а может быть, их подбили так же, как и «БМП». Теперь все три горящие бронированные громадины закупорили узкую горловину улицы наглухо. Оставался лишь узкий просвет между мощными бортами, сквозь который с трудом, но смог бы протиснуться человек.

По танкам лупили ПТУРами[11]. Уцелевших солдат отсекали от бронетехники и накрывали залпами из «мухи». Раненых добивали автоматчики и снайперы. Перепуганные необстрелянные мальчишки выскакивали из люков и попадали под шквальный перекрестный огонь.

Чуть ближе, метрах в пятидесяти от Володьки, замерла еще одна «БМП». Машина стояла, ткнувшись острым рылом в кирпичную стену. Люк был распахнут, и из него торчала черная горящая рука. Изувеченная взрывом пулеметная башня все еще дымилась. Ствол крупнокалиберного «прибоя» устало смотрел в горящую землю.

За спиной Володьки вдруг раскатисто рявкнула танковая пушка. Во всеобщей какофонии, в воплях умирающих, в треске огня и разрывах гранат этот звук был почти неразличим. Но следом грохнуло сильно и гулко. Так, что содрогнулась земля.

Володька понимал, что нельзя оборачиваться.

И все-таки обернулся. Он увидел, как стена пятиэтажного дома, зияющая выбитыми окнами и пустыми дверными проемами, вдруг покрылась рваной сетью трещин, вздыбилась смерчем из бетонных осколков и побелки и осыпалась. Густое облако пыли взмыло вверх над черной землей и осело тут же на за-: копченных бортах «БМП», на трупах, валяющихся посреди улицы, на сожженных останках того, что еще недавно было людьми, на пылающих пятнах солярки и на равнодушно глядящей в сторону домов танковой пушке.

Володька остановился. Происходящее вокруг было выше его сил. Он завороженно следил за тем, как башня головного «Т-80» разворачивается, медленно и внушительно выбирая новую цель, замирает, уставясь на оштукатуренную стену, а затем выплескивает из себя столб огня. Долей секунды позже что-то внутри здания ударило в стены. Кирпич, поддавшись напору, начал выгибаться, трещины вычертили на нем причудливые узоры, и наконец стены рухнули. Сразу две. С фасада и торца. Остались видны развороченные комнаты и белесые ребра наполовину уцелевших переборок. Володька видел даже туалетный бачок с раскачивающейся цепочкой и белой, то ли деревянной, то ли фаянсовой ручкой на ней. Унитаза под бачком уже не было. Чугунная ванна, непонятно как уцелевшая, торчащая в пустоте на уровне третьего этажа, внезапно со скрипом накренилась, оторвалась от держащей ее трубы и соскользнула вниз, в колотый кирпич, подняв облако все той же белесой пыли.

Кто там сидел в танке? Может быть, чудом оставшаяся в живых команда. А может быть, кто-то один — стрелок или командир, контуженный и залитый кровью.

На мгновение над улицей повисла абсолютная тишина. Казалось, даже пламя приглушило свой треск. Или это у Володьки что-то произошло со слухом? Но через секунду мир вновь наполнился грохотом разрывов и треском автоматных очередей, гулом огня и воплями умирающих.

Где-то в самом сердце руин зародилась ярко-желтая, переходящая в белую вспышка. Володька успел ее различить, а тот, кто сидел в танке, нет. Огненный хвост неожиданно протянулся от черного пустого окна к танковой башне. В следующее мгновение раскаленный смерч прошелся по броне «Т-80», сорвав с опор башню. Черный ствол секунду балансировал на грани падения, глядя вертикально вверх, в пылающее багровым заревом небо, а затем медленно, совсем как смертельно раненный человек, завалился вправо и скрылся за стеной огня.

Именно это и вывело Володьку из ступора. Он огляделся. Танки все еще перегораживали улицу, но солдат видно не было. То ли они успели отойти, то ли их всех посекли автоматчики. Володька был один на горящей улице. Один среди пылающей, чадящей черным жирным дымом, подбитой бронетехники. Один в этом ревущем аду. Он повернулся и стремглав бросился по улице в сторону окраины. Проскочив квартал, Володька нырнул за стоящую на тротуаре «БМП» с развороченной пулеметной башней, обогнул ее и споткнулся о распростертое тело. Тело ефрейтора Борьки. А может быть, это был и не Борька. Мало ли в колонне ефрейторов. И у многих из них рожки «АКМов» наверняка были перетянуты такой же вот изолентой. А заглянуть убитому в лицо Володька не смог, потому что лица не было. Голову солдата буквально снесло автоматной очередью. Чуть поодаль лежали еще двое. За ними — кто-то в офицерской шинели. Еще один солдат, в каске и горящей куртке, торчал из люка «БМП», свесив руки, словно пытаясь ухватить ими горсть земли.

До Володьки еще доносились отдельные крики, но были они далекими и слишком разрозненными. Никто уже и не помышлял о сопротивлении. Володька оглянулся. Наверное, те, кому все еще везло, прятались за подбитыми танками. Не требовалось много ума, чтобы, посмотрев на пылающий бронированный флот, плещущийся в огненной реке, понять: разведгруппы больше не существует. Десять единиц бронетехники, как выражался сержант в учебке, превратились в пылающие остовы некогда боевых машин.

Володька, петляя, побежал к дымящимся «Т-80». Ему казалось, что именно за ними начнется ничья земля. Полоса, в которой нет выстрелов и пламени. Полоса, на которой заканчивается это свинцово-огненное чистилище. Он не знал, что там, за почерневшими остовами танков, в ярком свете пожара скользят осторожные призрачные фигуры с «АКМами», выискивающие раненых и добивающие их выстрелами в упор. Эти одиночные выстрелы терялись в общей какофонии боя — засевшие в домах продолжали стрелять в горящие машины и распростертые на земле тела.

Бегущего Володьку заметили и принялись палить ему в спину, азартно, весело, с тыканьем и смехом. Он успел сделать еще пять или шесть шагов, прежде чем автоматная очередь достала его, хлестнув по рукам и спине, справа налево, на уровне груди. Пули прошили тело, отшвырнув Володьку к стене и заставив агонизирующе сжаться в комок. Он хотел было закричать, попросить о помощи, чтобы его услышали, спасли, вытащили отсюда, потому что он не мог сейчас умереть. Его ждали. Где-то далеко его ждали. Володька даже не успел вздохнуть. Обрушившаяся с неба чернота принесла облегчение и утопила в себе огонь и боль.

Глава третья

— Я думаю, гости простят нас, если мы их на минуту оставим. — Петр Иванович Щукин поднялся из-за богато сервированного стола. — Сами понимаете, праздник праздником, но у людей военных отдых никогда полным не бывает. — Он улыбнулся, извиняясь, и развел руками. — Мы с Лешей отлучимся на минуту.

— Так всегда, — притворно вздохнула Марго. — Знала бы, никогда бы за него замуж не вышла. В Новый год и то дела.

— Марго, Марго, — пробормотал Петр Иванович с легкой укоризной, наклонился и чмокнул жену в шею. — Я надеюсь, нашего гостя не смущает столь открытое проявление чувств? — Он улыбнулся Володе еще шире, по-дружески, как старому приятелю.

Владимир Андреевич Прибылов улыбнулся в ответ:

— Ничего, ничего, все в порядке.

— Мы сейчас вернемся.

Петр Иванович затопал вверх по лестнице, на второй этаж, и Саликов зашагал следом.

По телевизору четверо «нанайцев» распевали свой суперпопулярный шлягер с глубокомысленным текстом о шляпе, упавшей на пол.

Антонина Сергеевна, глядя на экран, покачала головой:

— Эти ребята такие душки. Обожаю их. А вот Леша современную музыку не любит совсем. В крайнем случае что-нибудь старое слушает. «Машину времени», например.

— Мужчины ничего не понимают в искусстве, — Маргарита Иннокентьевна махнула рукой. — Тонечка, ты же знаешь: военные — люди неромантичные. Им подавай субординацию, четкие планы. Все должно быть расписано на неделю и по минутам. В их внутренний мир искусство просто не умещается.

— Не скажите. — Прибылов замялся, не зная, как обращаться к Маргарите Иннокентьевне.

— Марго. Можно просто Марго, — улыбнулась женщина.

— Ага, хорошо, — возможно, еще сегодня днем Володя не позволил бы себе такой вольности, но сейчас, когда выпитая водочка приятно будоражила тело и туманила сознание, заволакивая его золотистой пургой, он перешел на «ты» без малейшего труда. — У нас в академии есть один парень, полковник, откуда-то с Дальнего Востока, так все знает, о чем ни спроси. Театрал завзятый. Как ни приедет в Москву, так обязательно на один-два спектакля сходит.

Антонина Сергеевна засмеялась:

— Хорошо иметь такого мужа. Не будешь чувствовать себя идиоткой в большой компании.

— Тонечка, не прибедняйся, — одернула ее Марго. — Твой Лешка и так в порядке. Бабы вон на него до сих пор оборачиваются. Да и поговорить умеет. Начитанный он у тебя.

— Ну-ка, голубушка, признайся-ка честно, не завидуешь ли ты мне?

— Еще как завидую! — Марго захохотала.

Оказавшись в кабинете, Петр Иванович плотно

прикрыл за собой дверь. Он мгновение постоял неподвижно, прислушиваясь к женскому смеху, доносящемуся из гостиной, а затем повернулся к Саликову:

— Присаживайся, Леша, присаживайся. Разговор есть.

— Это я уже понял.

Алексей Михайлович подошел к огромному, как летное поле, рабочему столу Щукина, сел в шикарное кожаное кресло и не мигая уставился на лампу под салатовым абажуром, озарявшую кабинет приятным мягким светом.

Петр Иванович обогнул стол и уселся на свое обычное место — в такое же кожаное кресло, только гораздо более старое и потертое. Оно заскрипело, но не трухляво и жалко, как развалина, а благородно, словно подчеркивая свою аристократичность. Петр Иванович хлопнул по обтянутому кожей мягкому подлокотнику крепкой ладонью и задумчиво произнес:

— Какую мебель раньше делали, а? Не то что сейчас. Из отечественного так вообще выбрать нечего. Все приходится из-за границы везти.

Алексей Михайлович пожал плечами.

— Импортное надежнее, — рассудительно произнес он.

— Ну, Бог с ним. — Петр Иванович переложил на столе какие-то бумажки, а затем спросил без тени улыбки: — Как у тебя дела-то, Леша?

Саликов пожал плечами еще раз:

— Смотря что вы имеете в виду, Петр Иванович.

— Ладно-ладно, со мной можешь не юлить. — Щукин откинулся в кресле, вольготно вытянув ноги. — Ты понимаешь, о чем я.

Алексей Михайлович понимал.

— Все в порядке, — ответил он спокойно и ровно, думая о чем-то своем. — Вам не о чем беспокоиться, Петр Иванович. Все в полном порядке.

— Мне не о чем беспокоиться? А тебе? — Щукин посмотрел на гостя. Взгляд его вдруг стал цепким, внимательным.

— А мне есть, — невозмутимо произнес Саликов, хотя в голосе и промелькнула легкая напряженность. — Мне, Петр Иванович, много о чем беспокоиться нужно.

— Например? Ты скажи, может, вместе что придумаем. Может, помогу чем. А то, я смотрю, ты меня совсем со счетов сбросил. Что скажешь, Леша?

Они оба превосходно понимали, о чем говорят. Но даже здесь не называли вещи своими именами.

— Это вы, я смотрю, меня со счетов списываете, — размеренно и спокойно ответил Саликов. — Вместе с Сулимо крутите какие-то дела за моей спиной, а потом ставите перед фактом. На, мол, Алексей Михайлович, радуйся.

— Ты о чем это, Леша? — нахмурился Щукин.

— О танках, Петр Иванович, о танках, — тихо и внешне равнодушно ответил Саликов. — О танках и «БМП», которые вы мне пригнали две недели назад.

— A-а, ты об этом…

— Об этом, Петр Иванович, об этом. О чем же еще.

— Что за тон, Леша?

— А вы чего ожидали, Петр Иванович? — Саликов вдруг наклонился вперед, посмотрел Щукину в глаза и добавил зло, с нажимом: — Думали услышать заверения в вечной любви и верности? Так мы не красны девицы, Петр Иванович. Зачем вам понадобилась бронетехника?

— Не твоя забота, Леша! — резко ответил Щукин. — Тебя данный вопрос не касается! Твое дело — выполнять указания начальства! Сказано делай.

— Да, меня, конечно, не касается. Я всего лишь исполнитель. — Алексей Михайлович откинулся в кресле и вновь заговорил спокойно, даже чуточку безразлично: — Именно это я и скажу на комиссии Генштаба. Мол, мое дело — выполнять приказы руководства.

— Даты, Леша, никак пугать меня вздумал?

— Ну что вы, Петр Иванович. Мне ли вас пугать. Я так, рисую перспективы на будущее. Чтобы потом не удивлялись.

Щукин пожевал безвкусный кондиционированный воздух, недобро глядя на гостя, и протянул пасмурно:

— Не понимаю я тебя в последнее время, Леша. Что-то ты крутишь. Вот и люди говорят, забываться ты стал. Большим начальником себя почувствовал. Смотри, как бы падать долго Не пришлось. Или ты, может быть, думаешь, что я без тебя не обойдусь? Так у нас в стране незаменимых нет. Вон, того же Сулимо посажу на твое место. Или этого Володю. Прибылова. Он, думается мне, счастлив будет.

— Ваш Сулимо — мясник. Он руками работать мастер, а головой… Что касается Володи… Счастлив-то он будет, тут вы, конечно, правы. Вот только долго ли? Молод еще Володя для таких дел. У него глазки-то от жадности разбегутся, вы еще и чай допить не успеете, а в дверь уже люди из прокуратуры постучат. — Саликов говорил скучно, тем самым тоном, которым взрослые объясняют детям совершенно очевидные вещи. — Так что вместе нам падать придется, Петр Иванович. Всем. Стаей. Вы же меня не спросили, когда состав с танками в Новошахтинск погнали. Вас не заботило, как я его оттуда на базу перегонять стану. Вас же не волновало, где и как мне укрывать тридцать пять единиц бронетехники. Вас не заботит, что скажут технари. — Щукин смурнел все больше. — А то, что мне пришлось ветку надстраивать лишний раз? Это как? Ведь она почти наверняка «засветилась», а значит, «засвечена» и сама база. Да и состав вы «засветить» умудрились… Кстати, о людях… Это ведь идея Сулимо? Я имею в виду технику. Сулимо?

Щукин пожевал губами, подумал, кивнул:

— Его.

— Я так и думал. Жаден больно ваш капитан. А жадность — преотвратительнейшее качество. До беды доведет, и оглянуться не успеете.

— Так он мне сказал, что, мол, Алексей Михайлович не против. Мол, сам идею подсказал. — Щукин развел руками. — И что покупатели самолетов не отказались бы бронетехнику взять. Вот я и подумал: лишние тридцать миллионов нам не помешают.

— Ну да, а прикрывать пропажу техники опять-таки пришлось мне.

— Это уж извини. Я ведь не мог отсюда, из Москвы, приказы отдавать.

— Не могли, — согласился Саликов. — А ваш Сулимо — идиот. Я сказал ему насчет Чечни: война, мол, это — золотое дно. Понимающие люди на ней огромные деньги заработают. Он мне: как тут, мол, не пойму, кусок поиметь? Я ему схемку примерную и набросал. Так он в обход меня к вам. Кретин. Покупатели-то технику возьмут. Это не вопрос. Да только в такой ситуации жадничать — грех. С танками этими возни — выше головы и риск громадный.

— Ладно, с Сулимо я потолкую, — жестко пообещал Щукин.

— Чего уж теперь… — вздохнул Саликов. — Ладно. Теперь нам в два раза быстрее крутиться нужно. Кстати, вы бумаги на таможню отправили, Петр Иванович?

— Не успел пока. Когда тут… — Щукин развел руками.

— Завтра же постарайтесь отправить, — не то приказал, не то попросил Саликов. — Пока дойдет, пока то да се. Дай Бог в неделю уложиться. А больше у нас и времени нет, Петр Иванович. Сами знаете: не сегодня-завтра гроза грянет.

— Да уж знаю, Леша, знаю, — кивнул тот. — Ладно, насчет бумаг я распоряжусь. Завтра и уйдут.

— Хорошо.

Саликов достал из кармана пачку «Мальборо», вытащил сигарету, покрутил в руках, посмотрел на нее внимательно, словно выискивая какие-то изъяны, и решительно сунул обратно в пачку.

— И правильно, Леш, — улыбнулся Петр Иванович. — И правильно. Лучше рюмочку выпей. Это, знаешь, восемнадцатилетним хорошо, пока здоровье как у быка, всякой дрянью себя травить. А сейчас и без никотина дерьма навалом. Ешь отраву, дышишь ядом да испарениями разными, еще не хватало самому себя в гроб загонять. Чай, не мальчик уж, о здоровьичке-то думать надо. Думать. Организм он ведь не железный…

Саликов сунул пачку в карман.

— Ну а вообще-то Сулимо тебе как? — возвращаясь к основной теме, спросил Петр Иванович.

— Ума бы побольше — цены бы человеку не было, — ответил Саликов.

Щукин расслабился. Обвинения, похоже, кончились.

— Что-то ты мне давно не звонил?

— А что звонить-то? — Саликов дернул крепким плечом. — Случится что, тогда и позвоню.

— Когда случится, поздно будет, — философски заметил Щукин. — А что с этим-то собираешься делать? — Он мотнул головой в сторону двери. — С Прибыловым. Владимиром Андреевичем.

— Пусть пока у нас на заводе понежится. Поруководит. Там и Сулимо за ним присмотрит, да и я пригляжусь потщательнее.

— Не боишься?

— А чего бояться? — усмехнулся Саликов. — Он-то думает, что завод реальный. Старается.

— Не болтает?

— Пока не болтает. Ну а если начнет, как-нибудь справимся. Любую проблему решить можно. Было бы желание.

— Может быть, лучше разъяснить полковнику, что к чему?

— Стоит ли? Пусть думает, что он — большая «шишка». Нам же спокойнее. А чтобы старался получше, надо пообещать ему Москву и небо в алмазах.

— Думаешь, поверит? — Улыбка Щукина стала еще шире.

— Ну а почему нет? Ему же самому хочется верить. Не с кем-нибудь, с самим Щукиным Новый год празднует.

— Ну ладно, как скажешь. — Петр Иванович неторопливо открыл ящик стола и принялся складывать в него бумаги. — Самолеты-то последние пришли?

Саликов посмотрел на часы.

— Должно быть, уже пришли.

— «МиГ-29», как договаривались?

— «МиГи», — ответил Саликов серьезно и вдруг улыбнулся. — У заказчика-то нашего губа не дура.

— Ладно. Дура — не дура, не нам судить. Он платит. И платит хорошо. А кто платит, тот и музычку заказывает.

— И мы вместо оркестра.

— Выходит, так. — Щукин задвинул ящик, запер его на ключ и поднял глаза на приятеля. — Но теперь-то, сам понимаешь, Леш, ситуация сложилась однозначная: либо пан, либо пропал. Кашу мы уже заварили, выходить из игры поздно.

Саликов едва заметно усмехнулся. Что ж, иного он и не ожидал. Этот жест — запирание ящика на ключ — характеризовал ситуацию лучше любых слов. Несмотря на то, что они со Щукиным в предстоящем деле являлись едва ли не самыми близкими партнерами и по идее должны бы были цепляться друг за друга, доверять друг другу во всем, получалось, что в основном — в безопасности — между ними определенная дистанция. Заперев ящик на ключ, Петр Иванович как нельзя лучше дал понять, что дружба дружбой, а пирожки — врозь. И что у него, Щукина, есть свои секреты, касающиеся данной операции, в которые Саликову хода нет. Хотя при этом Алексей Михайлович не мог не отдать Щукину должного — тот прикрывал его, как и обещал. Во всяком случае, пока. И намерен прикрывать до того момента, пока денежки не упадут им в карман. А вот что будет дальше… Щукин строит свои планы, он, Саликов, свои. Время же — великий судья — покажет, чьи планы лучше и тоньше.

— К какому числу ты подготовишь эшелон? — вдруг спросил Петр Иванович.

Саликов шевельнул бровями:

— Теперь время поджимает… Придется постараться, но думаю, к пятому все будет готово.

Щукин прищурился:

— Постарайся, Леша. Постарайся. Срывов не будет?

Саликов снова едва заметно улыбнулся:

— Во всем уверен только Создатель, Петр Иванович, а мы — всего лишь простые смертные.

— Это ты, когда помрешь, архангелам объяснять станешь, — раздраженно заметил Щукин. — А сейчас, здесь, мы — власть. И большая, чем Господь Бог. Так что действуй. Как говорится, даю тебе карт-бланш.

Саликов кивнул, показывая, что принял распоряжение к сведению.

— С бронетехникой возни будет много. Шутка ли — тридцать пять единиц. Суета начнется, а я не люблю суету.

— Кто ж ее любит? Но раз уж надо посуетиться — придется посуетиться. Ничего не поделаешь. Как говорится: «Любишь кататься, люби и саночки в гору возить». Денежки-то нравится получать?

— Нравится, — спокойно подтвердил Саликов. — Но суетиться надо при ловле блох, а нам придется суетиться по делу. В спешке-то самые большие ошибки и допускаются.

— А ты не допускай ошибок! — хмурясь, заметил Щукин. — Далась тебе эта бронетехника!

— Далась, Петр Иванович, далась. Мы операцию без малого два месяца прорабатывали, а теперь из-за того, что у вашего Сулимо глаза оказались слишком завидущими, все может пойти коту под хвост.

— Во-первых, не у «вашего» Сулимо, а у нашего. Ты не путай. — Петр Иванович вдруг усмехнулся и заговорил совершенно спокойно, без тени раздражения: — Во-вторых, ты сам ему идейку подкинул, не забывай.

— Я и не забываю. Кто ж знал, что у него жадность превалирует над здравым смыслом.

— Теперь знай. Ну и, в-третьих, существует такой немаловажный фактор, как интерес покупателя. Первое правило торговли помнишь? «Спрос порождает предложение». А второе правило: «Клиент всегда прав». Так-то. Скажут: «Заверните», — завернем и ленточкой перевяжем. Попросят нарезать на дольки — нарежем на дольки.

— Дольками, — поправил Саликов.

— Что?

— Нарежем дольками.

— Какая разница? Кстати, шибко умные пойдут сейчас грузить чугуний. — Щукин засмеялся и добавил: — Ничего не поделаешь, Леша. Если есть люди, готовые за что-то заплатить, найдутся и те, кто это что-то достанет. Закон рынка. Нравится нам или нет, но он существует. Не мы бы эти танки добыли, так какой-нибудь другой умник нашелся бы. Чего ж деньги упускать, раз сами в руки плывут?

— Как скажете, Петр Иванович. — Саликов выглядел хмурым. Щукин так ничего и не понял.

— Да ладно, развеселись, Леш, — засмеялся тот. — Новый год все-таки. Праздник. Расслабься.

— С вами расслабишься, пожалуй.

— Расслабься, расслабься. — Петр Иванович поднялся из-за стола, подошел к Саликову и похлопал его по плечу. — Зажатый ты какой-то, Леш.

— Нормальный, — устало отреагировал тот.

— Ну, нормальный, значит, нормальный.

Оба двинулись к двери. Уже на пороге Щукин остановился и, посмотрев Саликову в глаза, спросил:

— А самолеты-то надежно прикрыл?

— Надежно, — ответил Саликов. — Никто концов не найдет.

— Ну и хорошо, — улыбнулся Петр Иванович. — Смотри, это на твоей совести.

— Знаю, что на моей.

— Вот и отлично. Кстати, о технике, — напомнил Щукин. — Камовские «вертушки», о которых ты говорил. «Акулы»[12], три штуки. Те, что приятелю в часть, — усмехнулся. — Ушли твои «вертушки». Уже недели две как.

— Я знаю, — кивнул Саликов. — Справлялся.

— Видишь, Леша, что я ради тебя делаю, на что иду? В частях денег не хватает, а я твоему знакомцу вертолеты проплачиваю. Знаешь, каких трудов мне стоило Главного уговорить? Это тебе не какие-то там вшивые танчики-самолетики. Тут штучный товар. Ну да ладно, чего для хорошего человека не сделаешь. Запомни это, Леша.

— Уже запомнил, Петр Иванович, — серьезно ответил тот. — Только если бы не мой «знакомец», то и двух «МиГов» у нас сейчас не было бы. И потом… — Саликов усмехнулся. — За «вертушки» вы платили из государственного кармана, а денежки за самолеты положите в свой.

— Ну ладно, хватит о делах. Пойдем, — кивнул Щукин. — А то там должны Пугачеву показывать. Любишь Пугачеву-то?

Саликов пожал плечами.

— А я, знаешь ли, уважаю. Пошли еще по рюмочке пропустим. Порадуем твоего Володю своим обществом.

Глава четвертая

Максиму Леонидовичу Латко, помощнику военного прокурора округа, исполнилось сорок два за неделю до Нового года. Знаменательная дата, что и го-воригь. Для своих лет он выглядел вполне прилично: достаточно высок, крепок, по-военному осанист. Правда, за последний год что-то пошел вширь. Над брючным ремнем однажды утром вдруг обнаружился округлый, плотненький, как узбекская дынька, животик — следствие злоупотребления персональным автотранспортом. Заметив пузцо, Максим решил бегать по утрам, но через месяц с удивлением констатировал, что «трудовая мозоль» ничуть не уменьшилась и даже вроде бы, наоборот, пошла в рост. Для него это явилось откровением, кроссовки были забиты в дальний угол, а утренние пробежки канули в Лету, пустив редкие круги. К сорока волосы на затылке Максима начали редеть, а к сорока двум от них осталось только воспоминание и вполне отчетливая лысина размером с кофейное блюдце, абсолютно не гармонирующая с длинным хрящеватым носом, острыми зелеными глазами, тонкими — узкой полосой — губами и упрямо-волевым тяжелым подбородком.

О трупе солдата, найденном дорожниками на окраине Новошахтинска, Максим узнал первого января в одиннадцать часов утра. Он как раз проснулся и, совершив утренний моцион, сел за стол, чтобы поесть холодный салат «оливье», оставшийся от вчерашнего праздничного стола. В эту-то секунду и зазвонил телефон. Собственно говоря, Максим Леонидович не думал, что звонят по работе. Первым предположением было: кто-то из старых Друзей решил поздравить его с наступившим уже Новым годом.

— Максим! — закричала из комнаты жена Ира. — Максим, возьми трубку!

Максим Леонидович, которого в военной прокуратуре за глаза называли не иначе как Удав, шумно отодвинул табуретку, поднялся и зашлепал тапочками по коридору. Ближайший телефон висел на стене у входной двери.

— Ирк, это ж тебя! — крикнул он на ходу.

— Если меня, тогда и подойду, — отреагировала жена и засмеялась.

— Веревки из меня вьет, — вздохнул Максим. Он вытащил трубку из держателя и хрипло выдохнул в нее: — Ал! — отвернулся, кашлянул и добавил, на сей раз звучнее и громче: — Слушаю вас.

— Максим Леонидович? — послышался в трубке голос Хлопцева, главного военного прокурора округа, солидный такой, раскатистый баритончик, важный, насыщенный чувством собственной значимости. — С наступившим тебя.

— Спасибо, Федор Павлович. Вас так же.

Хлопцев помолчал секунду, словно раздумывая, переходить к делу сразу или все-таки чуток обождать приличия ради. Максим поморщился. Он знал такие паузы. Если предстояло сообщить какую-нибудь неприятную новость в праздник, когда люди заведомо заняты, собираются куда-нибудь уезжать или садиться за стол, а их надо вытаскивать Из дома и тащить по морозу к черту на рога — ради дела, понятно, не для баловства, — Федор Павлович Хлопцев всегда выдерживал такую вот паузу, мялся.

— Как отпраздновали? — наконец разродился он следующим вопросом.

— Спасибо, Федор Павлович, хорошо.

— Наверное, поздно легли? — с непередаваемо фальшивым сожалением осведомился Хлопцев.

«Господи, а если даже я лег под утро? Что это изменит? — подумал про себя Максим. — Неужели он вздохнет и скажет: «Ну, тогда, Максим Леонидович, ложись отсыпайся»? Что за глупости, в самом деле? Надо бы как-нибудь оборвать эту экзекуцию».

Впрочем, ответил он бодро и весело:

— Да нет, Федор Павлович, легли согласно уставу в десять вечера. В шесть встали. Уборку казармы произвели.

Хлопцев засмеялся.

— Бодро звучишь, Максим Леонидович. Как и положено по уставу, — новый взрыв смеха в трубке. — Рад за тебя. — Хлопцев помолчал пару секунд, а затем голосом, тонущим в бездне печали, поделился новостью: — Знаешь, Максим Леонидович, мы вчера на окраине Новошахтинска труп нашли.

Максим предполагал что-то подобное. Ну в самом деле, не стал бы Хлопцев беспокоить его по пустякам первого января. Раз позвонил домой, значит, случилось что-то серьезное. Или самострел, или убийство. Дезертиры и прочее могли бы подождать и до завтра. Однако не удержался, поддел:

— «Мы», Федор Павлович, в смысле вы с кем-то еще или «Мы, Николай Второй»?

— В смысле «мы — российские граждане», Максим Леонидович, — не обиделся Хлопцев. — Дорожники его обнаружили.

— А милиция была?

— Была, конечно. Куда же им деться-то? Все как положено. Протокол осмотра, предварительное заключение судмедэксперта. Короче, все.

— Наш? — спросил Максим, смурнея.

Хлопцев пожевал губами, и звук этот, чмокающий, влажный, неприятно резанул слух.

— Солдат. Судя по нашивкам — связист.

— А из какой части? — безо всякого выражения поинтересовался Максим.

Это безразличие не было признаком бездушия, просто в данный момент Максим подумал о том, что наверняка весь день, все первое января, придется заниматься рутинной бумажной работой, запрашивать войсковую часть, изучать протоколы осмотра, заключение патологоанатома, если таковое имеется, в чем Максим серьезно сомневался. Чтобы судмедэксперт поехал тридцать первого декабря, перед самым праздником, ковыряться в трупе? Труп — не Дед Мороз, пару дней может и подождать. Скорее всего заключение только предварительное и есть. Стало быть, наверняка нужно будет поехать в морг, осмотреть тело, ну и прочее, и прочее, и прочее.

— Понимаешь, какое дело… — Хлопцев снова влажно пожевал губами. — Документов у убитого не обнаружили.

— Я так и знал, — выдохнул беззвучно Максим… — Честное слово, я так и знал.

— На куртке убитого, правда, написана фамилия и номер военного билета, но, сам понимаешь, кто же поедет вечером под Новый год запрос посылать.

«Значит, еще предстоит идентифицировать личность, — подумал Максим. — Спасибо, Федор Павлович, за новогодний подарок».

— Нужно поехать в морг, осмотреть Тело. Ты уж извини, Максим Леонидович, что беспокою тебя в праздник.

От извинений Максиму легче до едало. Наоборот, стало еще хуже.

«Надо же, гадство, — подумал он. — Если бы Хлопцев не извинился, то могло бы сойти за «делай свою работу». Знал ведь, на что шел, следователь военной прокуратуры, помощник главного прокурора округа Максим Леонидович Латко, так что жаловаться нечего да и не на кого. Только разве что на себя. А так выходило, что вроде бы и не обязан вовсе. Ан нет, просим тебя как человека. Ты уж прости, что вытаскиваем в такой день из дому. Лучше бы Хлопцеву не извиняться».

— Хорошо, Федор Павлович. — Максим постарался, чтобы голос не выдал раздражения, упрямо рвущегося наружу.

— Не серчай, Максим Леонидович, потом отгуляешь, — попытался приободрить его Хлопцев, но вышло совсем уж муторно. Фраза прозвучала будто издевка.

— А где труп-то? — поинтересовался Максим без особого энтузиазма.

— Во второй горбольнице, в морге, — ответил Хлопцев. — Так что давай, Максим Леонидович, позавтракай и вперед, на трудовые подвиги. Судмедэксперты тоже должны быть часов в двенадцать.

— Хорошо, Федор Павлович. К двенадцати буду.

— Вот и ладненько, — бодро ответил тот. — Машину за тобой я уже выслал.

— Спасибо, — поблагодарил Максим и мысленно добавил — «и на том».

— Да, учти, дело на контроле штаба округа.

— Учту, Федор Павлович, — ответил Максим.

— Ну ладно, Максим Леонидович, о результатах доложишь завтра с утра.

— Хорошо.

— Вот и хорошо, что хорошо. Ну, успехов тебе.

— Спасибо, — усмехнулся Максим.

Он представил себе, как нервничал Хлопцев, набирая его, Максима, номер. Волновался, наверное, раздумывая, что же будет, если ни Максима, ни кого другого достать не удастся. Тогда, возможно, Федору Павловичу Хлопцеву пришлось бы отрывать от кресла свои собственные телеса и тащиться через полгорода во вторую горбольницу, чтобы обнюхивать чей-то окоченевший труп. Стал бы он это делать? Максим хмыкнул, опуская трубку на рычаг. Вряд ли, вряд ли. Скорее, Федор Павлович справедливо бы рассудил, что трупу уже все равно, может и до завтра полежать. Разумеется, при условии, что это труп обычного рядового, а не какого-нибудь там капитана или майора. Или еще кого повыше.

Максим Леонидович Латко не был злопыхателем. Но иногда, в такие моменты, как этот, ему хотелось, чтобы очередным «подснежником» оказался какой-нибудь генерал. С тем, чтобы Федор Павлович Хлопцев побегал сам, старательно, на совесть, с обязательными звонками и докладами наверх, Саликову. Мол, скоро, скоро, Алексей Михайлович, не извольте беспокоиться. Отыщем распроклятых извергов. Достанем изуверов хоть из-под земли. Откопаем злодеев и вздернем на дыбе. Однако быстро в штабе о теле узнали, быстро. А говорят, что у нас связь плохо работает. Хорошо она работает, просто отменно. Когда нужно, конечно. В особых случаях.

Максим прошел в гостиную, открыл створку платяного шкафа и вытащил военную форму с полковничьими погонами.

— Кто звонил, Максим? — Ира возилась в детской с трехлетним Сережкой.

— С работы, — коротко отозвался он, заранее предвкушая реакцию жены, которая не замедлила последовать.

Послышались торопливые шаги, дверь в детскую распахнулась, и Ира появилась на пороге, затянутая в халатик, стройненькая, соблазнительная. Глаза ее все еще излучали надежду. Но, увидев форму — подтверждение своим самым страшным опасениям, — она нахмурилась.

— Сегодня же праздник, — упавшим голосом проговорила женщина.

Максим повесил форму на дверцу, подошел к жене и чмокнул ее в щеку.

— Хлопцев полагает, что следователей военной прокуратуры праздники не касаются. И в целом он прав. Действительно не касаются, — сказал Максим и попытался улыбнуться. — Не сердись, Ир, я постараюсь побыстрее.

— Понятно, — каким-то отсутствующим голосом сказала Ира. Она как-то сразу поникла. Максиму даже показалось, что жена стала меньше ростом. — Мог бы сказать, что у тебя тоже семья, ребенок. Что мы сегодня собирались пойти погулять в парк.

— Ирк, это ведь работа. — Максим посмотрел ей в глаза. — Моя работа. Знаешь, как у врачей или милиционеров. Иногда складываются ситуации, когда праздник перестает быть праздником. Тут уж ничего не поделаешь.

— Ты хоть позвони, — улыбнулась через силу жена.

— Обязательно. — Максим еще раз чмокнул ее в щеку. — А где Сережка?

— С подарками возится, — она махнула рукой.

Проснувшись сегодня утром, трехлетний Сережа обнаружил под елкой красивую коробку с электрической железной дорогой и сейчас собирал ее, старательно прилаживая крохотные рельсики один к другому.

— Сереж, иди поцелуй папу, — крикнула Ира.

В ответ из детской послышался какой-то бубнеж.

— Да ладно, пусть играет. — Максим махнул рукой. — Его сейчас за уши от этой железной дороги не оттащишь. В конце концов, он столько мечтал о ней.

В дверь позвонили. Максим открыл и увидел на пороге сержанта-водителя. Выглядел тот бодрым и румяным, хотя особого мороза на улице не было.

— Товарищ полковник, машина у подъезда, — сообщил сержант.

— Ладно, иди, Паша, я сейчас спущусь. — Максим натянул ботинки, шинель и фуражку.

— Ты бы эту свою… папаху надел, — сказала Ира. — И так волосы лезут. Скоро совсем лысым станешь.

— А ну ее, — махнул рукой Максим. — Не люблю я этот колпак. Ладно, поцелуй Сережку за меня. Я скоро вернусь.

Он еще раз чмокнул жену в щеку и заторопился вниз, где у подъезда его ждала черная «Волга».

Минут через сорок сонный санитар, молодой одутловатый парень в замызганном халате и прорезиненном фартуке, открыл Максиму дверь больничного морга. Пухленький, светловолосый, тягуче-медлительный, похожий на огромную глубоководную рыбину, он жмурился, пытаясь отогнать настырную сонливость.

— Рановато вы, — пробормотал санитар, позевывая и прикрывая рот ладонью.

— Для начала, здравствуйте, — сухо ответил Максим.

— Здрасьте, — ухмыльнулся парень. — Пардон, не признал начальство.

— А пора бы признавать. — Максим шагнул в больнично-кафельный коридор. За спиной глухо хлопнула дверь, клацнул засов. — Эксперты еще не приехали?

— Никого еще нет, — ответил парень и зевнул еще раз. Широко, с аппетитом, давая понять, что Максим в своем огороде, конечно, большое начальство, но ему, санитару, на полковника, в общем-то, плевать. Военные — не милиция, а стало быть, и стелиться перед ними нечего. Не баре.

«И в сущности, он прав. Ну да ладно, — подумал Максим. — У этого парня своих забот полон рот. Представляю, каково ему спится здесь, в окружении трупов. Не боится ведь, что встанут ночью да схватят за глотку».

— Пойдемте, — кивнул санитар. — Вы ведь за тем жмуриком, которого вчера вечером доставили, верно? Ну и пойдемте.

Парень пошлепал галошами, надетыми на зимние итальянские ботинки, а Максим зашагал следом, обдумывая, что же ему делать дальше, после осмотра тела. Ждать экспертов? Или поехать в прокуратуру? Хотя в прокуратуре, наверное, сейчас никого нет. И за каким чертом понадобилось осматривать труп именно сегодня?

Служитель морга остановился перед мощной стальной дверью, примерно такой же, какие можно увидеть в бомбоубежище, повернул рычаг и потянул створку на себя. Петли издали странный утробный рев. Не скрип, как нормальная дверь, а именно вибрирующий гул, похожий на горловое рычание.

— Здесь он, жмурик ваш, — пробормотал парень.

— А вещи его где? — спросил Максим, озираясь.

— А вещи его вчера еще сыскари забрали, — едко хмыкнул санитар, а в голосе его отчетливо прозвучало недосказанное: «И на тебя, полкаш, они клали с высокой башни».

— Понятно.

Из дверного проема валил пар. В коридоре было довольно прохладно, но здесь, в холодильном отделении, температура оказалась градусов на пятнадцать ниже. Максим зябко повел плечами. Санитар же только усмехнулся.

Трупов было много. Бело-синие, окоченевшие, они лежали повсюду. На многоярусных полках, на полу, на столах, двоих устроили на широких подоконниках, а одного так и вовсе положили на три сдвинутых вместе стула.

— Отказников много, — пояснил парень в ответ на недоуменный взгляд Максима. — Хоронить-то нынче дорого, вот и отказываются. Старики в основном, бомжары. Ну и другие разные. Вон он, ваш жмурик, валяется на полке.

Максим подошел к указанному стеллажу и наклонился над телом. Парнишка был совсем молодой, девятнадцать, не больше. Левая нога трупа представляла из себя месиво из раздавленного мяса и костей от стопы до самого колена. Максим наклонился еще ниже, едва не задев головой верхнюю полку. Волосы парня были залиты кровью, черной, запекшейся. На мгновение ноздри Максима широко раздулись. Ему показалось, что он почувствовал запах, запах тления, всегда сопровождающий смерть. Максим втянул воздух еще раз. Нет. То есть, конечно, неприятный сладковатый трупный аромат все-таки присутствовал в холодильной камере, но он скорей был неотъемлемой частью морга, пропитавшей здесь все. Стены, пол, потолок. Полки, на которых безвольно застыли мертвецы, задравшие подбородки вверх, словно предъявляя их как пропуск тому, кто встречает души в чистилище. Но тем не менее это не был запах, исходивший конкретно от одного трупа. От молоденького солдата.

Максим осторожно коснулся пальцами щеки мальчишки и повернул голову влево. Ему пришлось приложить определенное усилие. Тело закоченело весьма основательно. Присев на корточки, Максим осмотрел затылочную часть головы. Все оказалось именно так, как и выглядело на первый взгляд.

— Дыра у него там, — подал голос стоящий у двери санитар. — Кончили солдатика. Мочканули. Из «макарки», надо думать. От «Калашникова» или винтаря дыра побольше была бы.

Максим обернулся и посмотрел на парня долгим взглядом. Тот выглядел абсолютно невозмутимым, безразличным, непричастным. Он словно стоял по другую сторону двери и не имел ко всем этим телам никакого отношения. Равнодушный экскурсовод в мрачноватом музее человеческих смертей и отлетающих душ. Впрочем, какая, в самом деле, ему разница, что случилось с солдатом: убили его или он умер, подавившись праздничной котлетой?

Вздохнув, Максим вновь повернулся к телу. Волосы опалены, значит, ствол пистолета находился всего в нескольких сантиметрах от головы. И на коже ожог, пятнышки пороха вокруг раны. Кто-то выстрелил парню в затылок, и пуля, судя по всему, прошла от затылочной части до верхней точки свода черепа, превратив мозги солдатика в лужу сероватой кровяной жижи. Примерно десятью сантиметрами выше лба должно находиться выходное отверстие. Максим подался чуть влево. Так и есть. Вот оно. Только поначалу ему показалось, что волосы просто сильно вымазаны запекшейся кровью. Теперь-то он разглядел небольшую темную дыру. Именно тут пуля вышла из головы. Значит, стреляли сзади, с малого расстояния. И скорее всего в лежащее тело.

Санитар еще раз громко зевнул, на сей раз уже не стараясь спрятать рот за ладошкой.

— Жалко пацана, — произнес он, и по тону Максим тут же понял, что никого ему не жалко. Ни парнишку этого, ни других. Никого. Просто санитар выполняет свою работу, а работа вроде бы обязывает говорить подобные вещи.

— Значит, документов при нем не было, — скорее констатируя факт, чем спрашивая, произнес Максим.

— Не-а, — служитель потряс головой. — А вообще… Вы у своих спросите. Они вещи забирали.

Максим снова повернул тело на спину и осмотрел еще раз. Что-нибудь… Ему нужно было найти что-нибудь, что позволило бы определить, кто же он, этот неизвестный солдат. Каламбур вышел плохим.

Максим поморщился. Над левым соском у парня темнела татуировка — группа крови и резус-фактор. Ну, это-то они почти все себе делают. Максим вытащил из кармана кителя блокнотик, коротенькую металлическую ручку и записал: третья группа, резус-фактор положительный. Затем, перегнувшись через полку, осмотрел предплечье. Ничего. Никаких тебе орлов, парашютов, надписей. Костяшки пальцев нормальные, без ссадин, не сбитые, при том, что паренек был явно не слабого десятка. Фигура, в общем-то, приятная. Если не сказать больше — красивая, атлетическая. Значит, карате и всякой этой ерундой не занимался. Никаких «Боря», «Леша», «Миша» и прочего на пальцах тоже нет. Ни перстней, ни колечек, ни «не забуду мать родную». Парень чистый.

Максим вздохнул. Похоже, перед ним стояла настоящая проблема. «Надо будет проверить сводки по беглецам», — подумал он. И тут же вспомнил Хлопцева. «На нет и суда нет, — скажет Федор Павлович. — Занеси его в графу неопознанных, и дело с концом. А кому надо, сами найдут».

— Кому надо — найдут… Кому надо — найдут… — пробормотал Максим.

— Вы что-то сказали? — поинтересовался от двери служитель.

— Ничего. Это я так — про себя, — ответил, не оборачиваясь, Максим. — Посмотрим-посмотрим.

Максим внимательно изучил ладони парня. Никаких характерных мозолей. На среднем пальце странный шрам в виде латинской буквы Y. Уже что-то. Максим черкнул пару слов в блокнотике, затем повернулся, хрустнув коленями, шагнул вбок и внимательно осмотрел уцелевшую ногу парня.

Как-то, будучи еще лейтенантом, Максим получил отличный урок. Его начальник — в прошлом начальник, а теперь пенсионер — Северин Сергей Григорьевич в ответ на бравый рапорт молоденького лейтенанта взялся за осмотр трупа сам и тут же надиктовал Максиму два десятка деталей, на которые тот в силу неопытности и горячности совершенно не обратил внимания. Максим стоял пунцовый, словно свежесваренный рак. С тех пор он старался проводить осмотры как можно тщательнее.

Чуть-чуть повернув белесо-серую, чуть сморщенную стопу, Максим обнаружил на ахиллесовом сухожилии несколько розовых пятен — одно большое, примерно с десятирублевую монету, и два поменьше — у самой пятки, на костяшке, на внутренней стороне ноги.

Интересно, интересно. Похоже, у парня здесь слезла кожа. Максим осторожно провел пальцем по одному из пятен. Все правильно. Это не след от ожога, как он подумал сначала, а только что прошедшие мозоли. Максим нахмурился. Мальчишка был совсем зеленым новобранцем. Даже не научился толком наматывать портянки. Наверняка и на второй, раздавленной, ноге, если бы та, конечно, была цела, он обнаружил бы такие же следы от только что сошедших мозолей.

«Надо будет посмотреть одежду, — подумал Максим, выпрямляясь. — Хлопцев вроде бы упоминал о фамилии и номере военного билета на ПШ[13]. Любой старшина удавится, а заставит своих солдат сделать такую надпись. Может быть, и в карманах чего обнаружится. Письма или фотографии… Словом, что-нибудь, что поможет ему понять, как этот парень оказался здесь. Кто он такой и в какой, собственно, части его сейчас ищут как беглеца».

Максим записал насчет мозолей, сунул блокнотик в карман рубашки и направился к двери. Санитар, все это время безразлично наблюдавший за действиями посетителя, еще раз шумно зевнул и помотал головой.

— Не выспался, — пояснил он, хотя Максим ни о чем не спрашивал. — А через часок-другой, глядишь, жмуриков повезут. — И снова пояснил: — Новый год.

Они вышли в коридор, и парень запер тяжелую дверь. Судебных экспертов все еще не было, а время шло. Праздничное время, между прочим.

«Ну, и что мне теперь делать? — как-то равнодушно, без тени раздражения подумал Максим. — Поехать в прокуратуру и раскинуть карты в надежде, что они подскажут, кто этот парень? Или, может быть, на кофейной гуще попробовать погадать? Хлопцев сказал, что необходимо осмотреть труп. Ну, осмотрел Максим. Дальше-то что?»

Сопровождаемый надзирателем-санитаром, Максим зашагал к выходу. Звуки шагов гулко разносились в морозной трубе коридора. Санитар сказал что-то из-за плеча, но Максим, занятый своими мыслями, не расслышал и переспросил, сбавляя шаг:

— Что-что?

— Я говорю, этот ваш танкач-то тоже небось по пьяни под гусеницы-то попал, — кивнул парень. Лицо у него было такое, словно он сейчас еще раз зевнет. — Правда, не знал я, что в армии теперь раненых добивать принято.

— Почему под гусеницы? — нахмурился Максим.

— Да что я, не вижу, что ли? Тут и патологоанатом не нужен, — парень посмотрел на него с недоумением. — Я, товарищ майор, как из больнички-то сюда работать перешел, так такого понавидался… Не поверите… Хуже всякого концлагеря, честное слово. Битые-перебитые, утонувшие, под машинами побывавшие.

— Почему под гусеницы-то? — настойчиво повторил Максим, возвращая словоохотливого санитара в русло разговора.

— Так у него нога-то как раздавлена? Всмятку, в лепешку. Сухожилия порваны, кость раздроблена, скол берцовки длинный, трещины даже на коленной чашечке есть. Значит, нагрузка была очень большой, а осколки кости вмяты в ткани по направлению к внешней стороне голени. Стало быть, нагрузка быстро смещалась от тыльной стороны ноги к внешней. Тут и думать нечего: или трактором его придавило, или экскаватором. Или под танк попал. Такое тоже случается. Я было, как и ваши сыскари, сначала решил, что его чем-нибудь тяжелым по ноге грохнуло, а потом, когда раздевать солдатика начали, пригляделся: нет, точно под трактор. Да небось еще и гусеница на ноге проскользнула. Половина мяса сорвана с кости, ткани расслоились, так что точно вам говорю… Небось пошел в самоволочку за бухлом, принял на грудь лишнего да под трактор и залетел.

— Ну да, — бормотнул Максим, — а тракторист взял да и шарахнул ему в затылок. На всякий случай, чтобы не шастал где ни попадя.

— Ага, — гоготнул служитель. — Чтобы Правила дорожного движения не нарушал.

Максим не оценил шутку. Он пока еще не начал собирать в голове картинку из отдельных кусочков мозаики. Ему нужно было переварить полученные сведения, упорядочить их, и только тогда, возможно, у него появится какое-то свое мнение.

— Вы уж мне поверьте, товарищ майор, — продолжал разглагольствовать санитар. — Я тут навидался такого — на всю жизнь хватит. Небось когда подохну сам, так меня в чистилище безо всякой очереди проведут. Как ветерана.

— Полковник, — поправил Максим.

— Чего?

— Звание у меня не майор; а полковник.

— Понял.

Они оказались перед входной дверью. Максим уже повернулся к санитару и даже открыл рот, чтобы задать очередной вопрос, когда тишину прорезала длинная трель дверного звонка.

— О, вот и ваши коллеги прибыли, товарищ майор… простите, полковник, — сообщил парень и потянул засов.

Дверь открылась. На пороге стояли трое в штатском. Тот, что впереди, в ондатровой шапке и дубленке, держал в руке «дипломат». Второй, средних лет, худощавый, в очках, был одет в серое демисезонное пальто с потертостями на локтях и в куцую кроличью шапку. На плече его висела массивная сумка-баул. Третий, молодой парень, затянутый в джинсы и зимнюю плотную куртку с белым воротником, также держал черный «атташе». Человека в дубленке Максим знал, двоих других видел впервые.

— A-а, Максим Леонидович, — «дубленка» протянула Максиму руку для пожатия.

— Приветствую вас, Олег Вячеславович, — поздоровался Максим.

Олег Вячеславович Парфенов был судебно-медицинским экспертом. Хорошим экспертом, дотошным.

— Наверное, не самое уместное заведение, чтобы поздравлять с Новым годом, но тем не менее, — улыбнулся Парфенов.

Максим пожал плечами:

— Взаимно, Олег Вячеславович.

— Тело осмотрели? — Парфенов уставился в лицо Максима голубыми холодными глазами.

— Осмотрел, Олег Вячеславович, осмотрел, — подтвердил Максим и, не давая собеседнику опомниться, задал вопрос: — Как быстро вы рассчитываете провести экспертизу?

— Может быть, к вечеру все закончим, а может быть, завтра к обеду.

«Я так и думал», — мысленно сказал себе Максим. В сущности, подтвердилось то, что он знал с момента звонка Хлопцева. Приезжать в морг прямо сейчас ему было совсем не обязательно. То есть абсолютно. Более того, Максим полагал, что дотошный Парфенов выдаст ему завтра все То же самое, что сумел углядеть он сам.

Максим вздохнул.

— Олег Вячеславович, когда я смогу получить заключение?

— В любом случае, Максим Леонидович, не раньше чем завтра.

— А если очень постараться? — прищурился Максим. Он знал Парфенова. С тем надо было торговаться, как с турком на рынке.

— И речи быть не может, — отрубил тот. — Завтра к обеду.

— Понятно, — Максим посмотрел на джинсового парня и на человека в демисезонном пальто.

— Это коллеги из областной прокуратуры, — спохватился Парфенов. — Роман Михайлович Тим, — «демисезонное пальто» степенно кивнуло, — и Геннадий Кириллович Глазов. — Джинсовый парень широко улыбнулся и, шагнув вперед, протянул руку. Максим пожал ее. — Максим Леонидович Латко, представил его Парфенов.

— Очень приятно, — тускло сообщил Тим.

— Взаимно, — кивнул Максим и уточнил: — Значит, завтра в обед?

— В обед, в обед, — подтвердил Парфенов и добавил: — Кстати, протокол осмотра места происшествия и первичное заключение можете взять в управлении, Максим Леонидович.

— Там сейчас кто-нибудь есть?

— Ну, кто-то из оперативников дежурит наверняка.

— Хорошо, — Максим кивнул.

— Ну-с, молодой человек, — Парфенов повернулся к стоящему в стороне служителю морга и деловито, по-профессорски, предложил: — Пойдемте. Покажете нам тело.

— Пойдемте-пойдемте, — вздохнул тот.

Все трое вошли в здание морга. Тяжелая деревянная дверь гулко бухнула, и сразу следом за этим лязгнул засов.

Максим прошел через двор, слушая, как хрустит снег под подошвами форменных ботинок, забрался в «Волгу» и на вопрос водителя ответил:

— Домой, домой. Только давай сначала заскочим в УВД.

— Хорошо, товарищ полковник.

Когда «Волга» описывала широкий круг по двору больницы, Максим увидел припаркованный у самых ворот темно-зеленый «уазик». Сидящий за рулем молодой, лет тридцати пяти, мужчина, вольготно опершись о дверцу, покуривал, внимательно наблюдая за черной «Волгой». Максим на минуту засмотрелся на водителя. Вроде бы ничего странного в нем не было. Парень как парень. Сидит скучает, курит, пока высокое начальство занимается своими высоконачальственными делами. Максима удивил взгляд водителя — при лениво-равнодушной позе взгляд был внимательным, настороженным, выжидающим. Казалось, этот человек, как паук, подмечает любое движение и лишь выжидает момента, когда можно будет, толкнув дверь, выскочить на улицу и дать очередь из «АКМСа», который лежит у него на коленях, веером, от бедра. Так, чтобы положить всех, кто в этот момент окажется во дворе.

Максим тряхнул головой. Наваждение какое-то, ерунда, фантазии. Не выспался ты, брат. Точно не выспался. Не было никакого автомата на коленях у шофера, и сидел он, как и тысячи других скучающих водителей. А то, что взгляд казался встревоженным, так мало ли кому чего кажется. И все-таки Максим испытал жгучее желание остановить «Волгу», выбраться из нее, подойти к парню и заглянуть в кабину «уазика», чтобы убедиться: автомата на коленях у водителя действительно нет. Он подавил в себе этот странный порыв и, через силу отвернувшись от окна, бросил шоферу Паше:

— Сначала в УВД заедем.

Солдат с удивлением посмотрел на него:

— Вы уже говорили, товарищ полковник. Сначала в УВД, потом домой.

— А, да, прости. Забыл, — Максим потер лоб. «Все. В УВД, затем домой, забрать жену с сыном и в парк! — подумал он. — А запросы пусть Хлопцев рассылает сам, если не терпится. Сегодня праздник, и я имею право на отдых».

Глава пятая

Алексей спрыгнул с нижней ступеньки на полосу, стянул гермошлем, наклонился и, упершись руками в колени, несколько раз шумно выдохнул. Руки едва заметно подрагивали. Ну, еще бы. Этот пролет был не из легких. Слава Богу, обошлось. Он выпрямился, с хрустом потянулся и еще раз с удовольствием полной грудью втянул воздух, а затем резко выдохнул, успокаивая дрожь в руках.

От основания полосы, от манящих прямоугольничков окон почти неразличимых в темноте кунгов, от мощных прожекторов, освещавших полосу, к «МиГам» спешили техники. Алексей огляделся. Впереди уже разворачивался маневровый «Урал», и два человека из обслуги пристегивали к тягачу самолет Поручика. Когда «МиГ» отполз чуть в сторону, Алексей увидел и самого майора. Тот оживленно обсуждал что-то с незнакомым офицером, видимо, из аэродромных служб. Позади, на полосе, трое солдат быстро скручивали тормозные парашюты.

Алексей не знал пока, что ему делать дальше, и остался стоять на месте, наблюдая за царившей вокруг суетой. Несколько техников протопали мимо и направились к самолету Поручика, который «Урал» умело и ловко закатывал в небольшой капонир[14]. Туда же трое или четверо ребят в техничках покатили кран, стойки-распорки и еще какое-то оборудование, о предназначении которого Алексей мог лишь догадываться.

— Эй, парни! — окликнул он техников, спешащих к еще пышущим теплом серо-белым птицам. Те даже не обернулись. Алексей шагнул к краю полосы, поймал одного из офицеров за рукав толстой зимней куртки. — Послушай, браток, где у вас здесь башня?

Техник, высокий рыжий парень, удивленно посмотрел на странного летчика, а потом засмеялся, показав два ряда отличных белых зубов:

— Башня, говоришь? Так нет ее, браток! И не было. Это тебе не Шереметьево-2.

— Ну а где начальство-то заседает?

— Начальство?

— Эдька, ты идешь? — донеслось от капониров.

Рыжий обернулся:

— Сейчас! — Затем вновь посмотрел на Алексея. — Начальство, друг, вон там, — он указал рукой в сторону кунгов. — Обойдешь машины, увидишь тропку. По ней и иди, не собьешься. — Он снова весело оскалился. — Извини, браток, побегу. Работа.

— А как начальника полетов кличут-то? — спросил Алексей в спину.

Рыжий Эдька крикнул на ходу:

— Сулимо. Капитан Сулимо. Но отзывается и на «товарищ капитан». — Он захохотал, безумно довольный своей шуткой.

Алексей подумал, что надо бы пойти доложиться этому Сулимо, но, повернувшись, увидел, что Поручик и его собеседник уже шагают к нему, причем майор все еще говорит. Даже не говорит, а сыплет словами с пулеметной скоростью. Болтает.

Выглядела эта пара достаточно комично. Маленький, жилистый, активно жестикулирующий Поручик, а рядом высокий, подтянутый, невероятно спокойный офицер, красавец мужчина, из тех, что любят показывать в боевиках времен поздней перестройки.

Когда они подошли поближе, Алексей наконец разглядел, что офицер, старший лейтенант, совсем молодой. Наверняка только-только закончил училище.

— Ну что, капитан, как долетели? — встречающий улыбнулся.

Поручик стрельнул в него взглядом. Видимо, не понравилось ему, что офицер сразу заговорил с Алексеем так запросто, почти запанибрата.

— Нормально, спасибо.

Лейтенант протянул руку:

— Артур.

— Алексей. — Алексей пожал протянутую ладонь и удивился тому, какие крепкие и сильные пальцы у этого парня. Наверное, мог бы и пятаки в трубочку сворачивать, подковы гнуть.

— Ну что, — лейтенант кивнул в сторону кунгов, — пойдемте? Я вас на КП отведу.

Не дожидаясь реакции Алексея, он повернулся и зашагал от самолетов к прожекторам, к темноте, к черным, похожим на фигуры висельников, деревьям.

— Слушай, лейтенант, — на ходу спросил Алексей, — а что у вас полоса-то такая дрянная?

— А чего ты хотел? — ухмыльнулся тот. — Это тебе не базовый аэродром, сам понимаешь. Здесь самолеты-то бывают раз в два года. Да и того не наберешь.

Полоса и правда была неважнецкая. Асфальтовая. Честно говоря, Алексей не совсем хорошо представлял себе, как по ней будет разгоняться «двадцать девятый» с полными баками.

— А не боитесь, что самолет засядет? — наконец спросил он у офицера.

Тот пожал плечами:

— Не моя забота. Начальство пусть думает. Но вообще-то, если ты, капитан, и завязнешь, то будешь первым. Тут под асфальтом почва. За осень ее чуть подмочит, зато зимой она так смерзается — покрепче любого бетона будет.

— А осенью как самолеты сажаете? — поинтересовался Алексей. — Если, как ты говоришь, почва размокает.

Лейтенант подумал секунду и дернул плечом:

— Да так и сажаем. Молча. Ну, если уж совсем развезет, то в Ростов отправляем, на Чкаловский. Да ладно, капитан, не бери в голову. Все будет нормально.

— Надеюсь, — автоматически ответил Алексей, не совсем понимая, к чему относятся последние слова собеседника.

Они прошли мимо нескольких кунгов, на крыше одного из которых вращалась тарелка антенны для определения низколетящих целей, мимо стоящих за ними безмолвных грузовиков, мимо каких-то желтых машин, едва различимых в темноте, свернули по тропинке направо и вскоре оказались у стоящего особнячком «ГАЗ-66». Шторки кунга были задернуты, но неплотно, из-под них пробивался свет, падающий на снег тонкой оранжевой полосой. Поручик всю дорогу молчал и только дышал глубоко и судорожно, словно думал о чем-то неприятном. Дверь кунга тоже была приоткрыта. Совсем чуть-чуть. Из щели выбивались клубы пара. Играл транзисторный приемник или, может быть, магнитофон. Звучала какая-то эстрадная музыка.

Сопровождающий кивнул на дверь:

— Ну, заходите, летуны.

Алексей посторонился, пропуская Поручика, и вошел следом. Старший лейтенант замыкал процессию.

В кунге оказалось довольно жарко, печка кочегарила вовсю. Из приоткрытой форточки слегка тянуло холодом. Ровно настолько, чтобы можно было дышать.

За пластиковым столом на крутящемся жестком стуле сидел невысокий, крепко сбитый человек, жилистый, с четко прочерченными морщинами, тянущимися от крыльев носа до уголков губ, придававшими ему суровый и даже слегка недовольный вид. Кустистые брови нависали над карими колючими глазами. Квадратный подбородок упрямо выдавался вперед. Темные, с проседью усы скрывали тонкую верхнюю губу. Фуражка человека лежала на столе, и Алексей смог легко рассмотреть военную, даже, пожалуй, слишком короткую для военной стрижку. Жесткая щеточка каштановых волос то тут, то там была просветлена сединой. На плечи накинут офицерский полушубок, на погонах — четыре маленькие зеленые звездочки.

Часть кунга оказалась занята аппаратурой, имевшей какой-то слишком уж непрезентабельный вид. На столе стоял полевой телефон, по которому капитан сейчас разговаривал. Точнее, слушал, что говорят ему на другом конце провода.

Увидев вошедших, хозяин кунга приглашающе махнул рукой и буркнул в трубку:

— Вот, уже прибыли. Да-да, вы там давайте побыстрее все. Не так, как в прошлый раз, три часа возились, а чтобы за полтора все закончили.

Алексей краешком сознания отметил, что идущий впереди Поручик держался очень привычно, чересчур раскованно для незнакомой обстановки, чуть ли не по-домашнему. На секунду у Алексея возникло ощущение, что его напарник уже бывал здесь, что он знает и расположение этого кунга, и человека, сидящего за столом, и этого Артура, старшего лейтенанта, почему-то все топчущегося у двери.

Капитан энергично бросил трубку на рычаг и поправил полушубок.

«Болеет, что ли? — подумал Алексей. — Жара сил нет, а он в тулуп кутается».

Капитан запахнул полы полушубка, да так и остался сидеть, откинувшись на спинку, внимательно глядя на вновь прибывших.

— Ну что? Долетели без происшествий? — осведомился он с любопытством. Голос у капитана оказался скрипучим, как у мультипликационных злодеев.

— Нормально долетели, — ответствовал ему Поручик, подступая ближе к столу.

Алексей тоже сделал пару шагов и остановился за спиной майора. Гермошлем он переложил в левую руку, на всякий случай, вдруг придется протягивать правую для пожатия…

— Нормально? — переспросил, словно не понял, капитан и кивнул удовлетворенно. — Это хорошо, если нормально. Это замечательно.

— Что делать-то будем? — поинтересовался Поручик, почему-то быстро оглянувшись на Алексея.

Алексей недоуменно посмотрел на него. «Странная постановка вопроса, — подумал он. — Что делать будем… Делать с чем? С самолетами? С ними? Со временем? С чем?» Он ожидал, что капитан улыбнется и скажет что-нибудь вроде: «Дуйте-ка, орлы, в столовую, потом спать до утра, а там решим, что делать». Но ничего подобного не произошло.

Капитан как-то странно усмехнулся и качнул головой:

— Что делать… Знаешь, Поручик, самый большой человеческий порок?

Удивление Алексея все нарастало. Он впервые слышал, чтобы кто-то посмел обратиться к майору иначе чем «товарищ майор». Если обращающийся не был, конечно, большим начальством. Или если он таким начальством был, то «Аркадий Геннадьевич». Капитан же, похоже, подобных правил не признавал. Вообще создавалось ощущение, что он на три головы выше Поручика. Во всех смыслах.

— Самый большой людской порок, Поручик, — продолжал неторопливо капитан, — любопытство. Ты хочешь знать, что мы будем делать? Я тебе отвечу. Мы тут поговорили, подумали маленько и решили, что ты вряд ли нам понадобишься в будущем.

Алексей переводил взгляд с капитана на майора. Они говорили о чем-то своем, это было ясно. Но о чем-то не более понятном, чем основы китайской философии. «Не понадобится», «в будущем»… Странные фразы-загадки бросал этот усатый капитан.

Вполоборота Алексей глянул на лейтенанта. Тот продолжал стоять, загораживая дверной проем и отстраненно улыбаясь. Сердце Алексея неприятно екнуло. Он почувствовал опасность. Еще не понял, какую, но уже осознал, что она близко. Реальная, осязаемая. Опасностью веяло от всего. От блуждающей улыбки лейтенанта, воздушной, не обращенной ни к кому, странно загадочной. От его расслабленной и в то же время какой-то напряженной позы. От вальяжной посадки капитана и этого подчеркнуто хамского обращения к старшему по званию, фактически незнакомому летчику.

Алексей перевел взгляд на Поручика и замер. Майор был бледен. И не просто бледен, а бел как полотно. Капелька пота прочертила дорожку по тщательно выбритой щеке Поручика от виска до скулы. Всегда презрительно сжатые губы приоткрылись и приобрели какой-то землистый оттенок, а под глазами вдруг четко обозначились мешки.

— Что значит: я вам больше не нужен? — хрипло переспросил Поручик. — Вы же сами говорили, что вам понадобится толковый специалист.

— Говорили, говорили, — согласился капитан. — Было такое. Но… теперь вот решили, что специалистом этим будешь не ты. Уж извини, что так подучилось. Два ваших самолета — последние. Все. Других не будет. — Капитан замолчал на секунду, будто раздумывая, а затем проникновенно добавил: — Ты пойми: конкретно против тебя я ничего не имею. — Он отвел правую руку в сторону и вдруг захохотал, откинувшись на спинку кресла, далеко запрокинув голову. Клекочущий хохот заполнил собой узкое пространство маленького кунга. — Да ладно, чего х…ю городить… Имею я кое-что против тебя лично, Поручик. Говно ты, вот что я тебе скажу. Самое настоящее.

Капитан спокойно вытащил левую руку из-под полушубка. Майор вдруг дернулся всем телом, словно его ударили хлыстом, как-то странно охнул и, переломившись в пояснице, начал заваливаться вперед.

Алексей действовал абсолютно инстинктивно. Еще не успев осмыслить случившегося, он сделал шаг вперед и подхватил падающего Поручика под мышки, сомкнув руки кольцом вокруг груди. Ему показалось, что майору вдруг стало плохо, схватило сердце. Поручик обмякал все больше и больше, колени его подгибались, а Алексей продолжал тянуть безвольное тело вверх. Неожиданно что-то горячее и липкое хлынуло ему на руки, потекло по рукавам куртки, по обоим запястьям, по ладоням, по пальцам в гермошлем. Алексей уже открыл было рот, чтобы крикнуть: «Помогите! Вы же видите, ему плохо!!!», поднял взгляд на продолжавшего спокойно сидеть капитана да так и застыл с приоткрытым ртом. В руке у того был зажат пистолет. Алексею такого оружия видеть еще не приходилось, но он почему-то сразу понял: это именно пистолет. Короткий, массивный, с толстым стволом и длинной насадкой глушителя. И именно из него капитан… — «Сулимо», — вспомнил Алексей слова рыжего. — …капитан Сулимо только что убил Поручика. Стреляла эта штука удивительно тихо. Даже свистящий выхлоп, обычный в случае стрельбы из оружия, оснащенного шумопоглощающим устройством, был едва слышен и потерялся в мерном гуле работающего двигателя.

Обмякший Поручик все еще висел на руках Алексея, когда капитан чуть заметно улыбнулся и кивнул на уже мертвого майора:

— Говном он был. Не жалко. Против тебя-то, парень, я действительно ничего не имею, но… приказ есть приказ.

В эту секунду Алексей понял, что вторая пуля предназначается ему. Сейчас Сулимо нажмет на курок и все будет кончено. Даже выстрела никто не услышит. Его и майора — точнее, два еще теплых трупа — бросят в сугроб, закидают снегом, а потом ползимы их будут жрать окрестные бродячие псы…

То, что произошло дальше, случилось вовсе не потому, что он успел правильно оценить ситуацию, просчитать расположение сил и принять единственно правильное решение. Все сложилось подобным образом только благодаря инстинкту. Алексей даже не совсем понимал, что делает. Он подтолкнул безвольное тело майора коленом вверх как раз в тот момент, когда Сулимо нажал на курок. Пуля звонко вспорола покрытие гермошлема и с чавканьем впилась в тело Поручика. Алексею показалось, будто по пальцам ударили молотком. Глухо стукнув о линолеум, гермошлем покатился под стол, к ногам улыбающегося Сулимо. Тот хмыкнул и переместив ствол пистолета чуть выше так, чтоб дульный срез, как зрачок хищного зверя, буравил жертве переносицу, потянул спусковой крючок в третий раз.

Закричав от невероятного напряжения, Алексей оторвал труп майора от пола и что было сил швырнул на убийцу. Тело, словно манекен, грохнулось на стол, проехалось по нему, оставляя на пластике смазанную кровавую полосу, и врезалось в грудь капитану, опрокинув того вместе со стулом. Заглушенный грохотом, чавкнул выстрел, и третья пуля ушла в потолок. Придавленный мертвым Поручиком, Сулимо, яростно матерясь, барахтался в узком закутке между столом и стеной, тщетно пытаясь подняться на ноги.

Алексей развернулся на каблуках, готовясь отразить атаку Артура. Улыбчивого, компанейского супермена. Он даже вскинул руки, намереваясь бить первым. Но вопреки его ожиданиям лейтенант не сдвинулся с места, а продолжал стоять, заслоняя широкой мускулистой фигурой единственный возможный путь к бегству и расстегивая болтающуюся на правом боку кобуру. Все решали даже не секунды — мгновения, и Алексей, испустив истошный, невероятно громкий крик, мощным рывком бросился на загораживающего дверной проем противника. Его плечо, словно таран, ударило офицера в солнечное сплетение. Мгновенно задохнувшийся лейтенант взмахнул руками и, распахнув спиной дверь, вылетел через узкий проем на улицу вместе с вцепившейся в него предполагаемой жертвой. Так, клубком, они пролетели метра два и упали в сугроб сразу за тропинкой.

Плечистый супермен, надо отдать ему должное, моментально оправился от первого потрясения. Он заворочался, попытался освободить руки, намереваясь то ли ударить противника, то ли схватить его за горло. При этом Артур успевал еще и бормотать хрипло: «Ну, тварь, сейчас я тебя сделаю. Сейчас, сука!»

Алексей не стал дожидаться, пока лейтенант осуществит свои незамысловатые обещания. Коротко размахнувшись, он опустил кулак на хрящеватый нос, с дикой, звериной радостью почувствовав, как хрустят под ладонью тонкие кости. Из расплющенных ноздрей убийцы на снег брызнула горячая кровь. Руки, уже взметнувшиеся вверх, вновь опустились, комкая пальцами разбитое лицо. Не в силах остановиться, Алексей ударил лейтенанта еще раз и еще. По тонким музыкальным пальцам, по кривящимся от боли изящным губам Казановы, по волевому чисто выбритому подбородку. В этом не было особой нужды, но сейчас Алексей не мог логично оценивать свои действия. Перед ним лежал враг. Убийца. Человек, который — даже будучи раненным — оставался смертельно опасным. Во всяком случае, так подсказывали Алексею страх и инстинкт самосохранения. Добей!

В кунге что-то загрохотало: скорее всего капитану пришлось перевернуть стол, чтобы встать. Этот звук отрезвил Алексея. Он замер на мгновение, прислушался, а затем поднялся и тяжело побежал к аэродрому по узенькой тропинке, которой они втроем шли сюда всего несколько минут назад. Будущее представлялось ему в виде бездонной черной дыры.

За спиной вроде бы послышался звук шагов. Задыхающийся Алексей обернулся на ходу. Утоптанная тропинка все еще была пуста.

«Это все страх, — отстраненно подумал он. — Все страх. Нужно успокоиться, иначе Сулимо и старлей быстро отыщут меня. Напуганный человек сам так или иначе выдает себя».

Алексей перешел с развалистой рыси на кавалерийский шаг, приговаривая себе на ходу:

— Успокойся, успокойся, успокойся…

Торопливо миновав безмолвные ряды грузовиков и светящиеся огоньками кунги, он вновь выскочил на взлетную полосу. Здесь все еще царила суета. В невероятно ярком электрическом свете пыхтел маневровый «Урал», сосредоточенно закатывающий в капонир второй самолет. Первый «МиГ», тот, на котором летел Поручик, уже густо облепили техники. С расстояния в несколько сотен метров черные фигурки казались совсем маленькими. В целом аэродром напоминал муравейник, где каждое отдельно взятое существо совершает какие-то непонятные на первый взгляд действия, но все вместе они выполняют точную, слаженную работу.

Еще не вступив в полосу света, Алексей оглянулся. На мгновение ему показалось — возможно, всего лишь показалось, — что он различил в кромешной темноте черно-лиловый сгусток — суетливо дергающуюся, бегущую фигуру.

«Если я выйду на взлетную полосу, — подумал Алексей, — то этот психопат капитан пристрелит меня. На фоне асфальта, в свете прожекторов, я превращусь в черный, очень контрастный силуэт. Как мишень на стрельбище. Для Сулимо я и буду такой мишенью. Капитан станет стрелять, практически не боясь промахнуться».

Он не заметил того, что рассуждает уже не как летчик и не как гражданский человек, а как жертва, по следу которой идут, которую гонят, вот-вот настигнут и пристрелят на потеху публике.

Недолго думая, Алексей свернул к кунгам. Ему было необходимо выиграть время, хотя бы одну минуту, для того, чтобы осмыслить ситуацию и решить, как действовать дальше. Одну долгую минуту без этого полоумного капитана за спиной.

В темноте справа проплыл первый кунг с вращающейся тарелкой антенны на крыше. Через пару секунд появился второй. К нему-то и направился Алексей. Приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не бежать, а двигаться ровным, быстрым шагом. Даже если убийца и увидит его, то, может быть, примет за техника.

Двигатель шестьдесят шестого «ГАЗа» мерно урчал, подавая в кунг энергию и тепло. Алексей быстро оглянулся через плечо: не видят ли его с полосы? Вообще-то он знал: когда прожектор светит в лицо, увидеть то, что творится за ним, практически невозможно. Однако из любого правила есть исключения. Какой-нибудь особенно зоркий технарь мог заметить движение возле грузовиков, а это стоило бы Алексею жизни.

Максимум через полминуты убийца-капитан появится здесь, на взлетной полосе. Убедившись, что все заняты делом, а не глазеют по сторонам, Алексей ухватился за ручку дверцы «ГАЗа», потянул ее на себя и застыл неподвижно. В кабине, развалясь на сиденье и прикрыв лицо шапкой, мирно похрапывал солдат. Ему-то точно было все равно, чем в данный момент занимаются техники, где сейчас летчики и что делает Сулимо — отдыхает или охотится за людьми с бесшумным пистолетом в руке. Алексей осторожно, стараясь не разбудить спящего, прикрыл дверцу.

«Интересно, — мелькнуло у него в голове, — а знают ли эти ребята, техники, о том, чем занимается их капитан?»

Выяснять это у Алексея не было ни желания, ни времени. Он быстро перебежал к третьему кунгу. На сей раз в кабине было пусто. Алексей нырнул внутрь и аккуратно прикрыл дверцу, стараясь не производить лишнего шума. Водитель наверняка грелся в кунге и, услышав характерный жестяной хлопок, вполне мог выйти поинтересоваться, кому вздумалось отдохнуть в его машине. Крик при этом поднялся бы неизбежно, а уж Сулимо, без сомнения, сообразил бы, что к чему.

Откинувшись на сиденье, Алексей ждал, нет-нет да и поглядывая в левое боковое зеркальце. Он не ошибся. Прошло около полминуты, когда на тропинке появился капитан. Его приземистую, коренастую фигуру Алексей узнал бы из тысячи. Насколько ему удалось разглядеть, левую руку капитан прятал за полой полушубка. Несколько секунд убийца стоял на грани света и тьмы, настороженно глядя в сторону кунгов, а затем отвернулся и решительно вышел на взлетную полосу. Теперь его черный силуэт был виден идеально отчетливо. Капитан шагал быстро, взмахивая правой рукой. Левая по-прежнему оставалась неподвижна. Значит, в ней все-таки был пистолет.

Алексей закрыл глаза, медленно вдохнул, так же медленно, сквозь зубы выпустил воздух и потряс головой. Ему вдруг показалось, будто все пережитое им за последние полчаса не более чем наваждение. Просто он на секунду задремал. Может быть, стоя на полосе — такое бывает — или же сидя в кабине «МиГа». А скорее всего никакого ночного рейда вовсе не было. Стоит ему открыть глаза, и он увидит дощатую, подернутую у потолка серо-голубым махровым налетом плесени стену офицерского общежития, услышит спокойное, с присвистом посапывание Петьки Частнова. Проснется в холодной, ставшей, однако, привычной, узкой койке, потянется, с хрустом стряхивая остатки мрачного ночного кошмара, и все пройдет. Не будет этого аэродрома, и психопата-ка-питана с пистолетом в руке не будет тоже.

Алексей открыл глаза, и ничего не изменилось. Он по-прежнему сидел в кабине «ГАЗа», а капитан все дальше и дальше уходил по полосе в ту сторону, где техники возились с самолетами.

«Не вышло, — подумал Алексей. — Это все-таки не сон… Но тогда что же случилось? Как сказал Сулимо Поручику? Это два последних самолета. И специалист им не нужен, у них есть другой. Нет, не так. Он сказал: «Мы решили, что специалистом этим будешь не ты». Что же все-таки происходит? Странная, слишком уж необычная задача, поставленная перед ними полковником-штабистом, радиомолчание, отключенная система радиолокации».

В эту секунду в его голове родилось страшное подозрение. Сначала крохотное, как горошина, оно начало быстро расти. Алексей упорно гнал его от себя, пытался найти контраргументы, способные опровергнуть дичайшее, похожее на завязку Дешевого боевика предположение, и не находил их.

— Это два последних самолета, — повторил он шепотом слова Сулимо. — Это два последних самолета.

Значит, были еще самолеты. Несколько самолетов. Человек из штаба округа. Убийство. Вывод напрашивался сам собой. Незыблемый, жесткий, холодный, как стена.

Алексей посмотрел в окно. Теперь капитан стоял рядом с техниками и о чем-то беззвучно спрашивал их. Разумеется, Алексей не слышал его голоса и с такого расстояния не мог разобрать движения губ, но по позе, по тому, как капитан взмахнул рукой, он понял: убийца спрашивает, не видели ли техники здесь одного из летчиков. Конечно же, те не видели. Сулимо еще несколько секунд постоял рядом с «МиГами», вероятно, отдавая какие-то команды, а затем так же торопливо зашагал обратно: к кунгам, к грузовикам, к темноте.

«Через минуту он будет здесь, — подумал Алексей. — Все, пора уносить ноги. Прямо сейчас». Он перебрался вправо, открыл дверцу с пассажирской стороны и выскочил на улицу. Ему нужно решить, что делать дальше.

— Черт побери, — обругал себя Алексей шепотом. Вместо того чтобы обдумать план действий, он сидел и вспоминал, что и как сказал убийца-капитан Портику. — Дурак, дурак.

Присев на корточки, Алексей заглянул под днище кунга. Сулимо был уже на середине взлетной полосы, и пройти ему оставалось около ста пятидесяти метров. Примерно сто восемьдесят шагов.

Первой мыслью было подождать, пока убийца подойдет поближе, и напасть на него внезапно, из-за машины. Однако Алексей тут же откинул этот вариант. Сулимо явно обладал немалой физической силой, к тому же был при оружии. Внезапность, конечно, давала какой-то перевес, но не слишком большой. Капитан, несомненно, растерялся бы, свались Алексей ему на спину. Но на сколько? На полсекунды? На секунду? Для того чтобы гарантированно отключить его, Алексею этого времени не хватило бы. А уж если Сулимо придет в себя, то аэродромное хозяйство наверняка пополнится еще одним свежеиспеченным трупом. И не нужно много ума, чтобы догадаться, чьим именно. Капитан вооружен и отлично умеет нажимать на курок. Это свое умение он продемонстрировал на теперь уже мертвом Поручике. Значит, если Алексей хочет уравнять шансы, ему тоже следует раздобыть оружие.

«Может быть, ворваться в кунг и попытаться отобрать у солдат автомат?» — подумал он, но тут же отмахнулся и от этого варианта. Во-первых, неизвестно, сколько солдат в каждом кунге, а во-вторых, неясно, есть ли у них оружие. Среди них могут оказаться ребята неслабого десятка, которые благополучно скрутят его прежде, чем он успеет раскрыть рот. Все-таки что ни говори, а в данный момент Алексей пребывал не в самой лучшей физической форме. В отличие от героев большинства кинобоевиков, он никогда не изучал ни карате, ни прочих импортных штучек. Да и капитан, услышав шум — а уж шума-то наверняка будет предостаточно, — конечно, поторопится пустить незадачливому грабителю пулю в голову.

И вдруг Алексей сообразил. Господи, какой же он дурак. В самом деле дурак. От страха, что ли, у него ум за разум зашел? Пистолет должен быть в аварийном запасе. Обязательно. При каждом вылете у любого летчика в аварийном запасе лежит пистолет и обойма к нему. Если он сумеет забраться в кабину «МиГа», то извлечь из АЗ оружие будет делом двух минут. Правда, для этого потребуется пройти половину полосы — от прожекторов до капониров — на глазах у двух десятков техников. А может быть, и трех десятков. Однако другого выхода у него все равно нет. «Да и вряд ли, — подумал Алексей, — вряд ли эти люди знают, что происходит с летчиками, сажающими здесь самолеты. В противном случае их с Поручиком пристрелили бы прямо на полосе, а не потащили бы за полкилометра. Грохнули бы у самолетов, и дело с концом».

За кунгами послышался хруст подмерзшего наста. Сулимо настороженно, медленно приближался к машинам. Вот шаги стихли. Алексей пытался угадать, что сейчас делает убийца.

А капитан сидел на корточках, заглядывая под днища «шестьдесят шестых», так же, как несколько секунд назад это делал беглец. Он пытался уловить движение. Понять, где прячется жертва. Как крайний вариант Сулимо, конечно, допускал, что этот прыткий малый, Алексей Николаевич Семенов, вопреки первому впечатлению оказался хладнокровным и умным и сейчас уже бежит через редкие посадки прочь от аэродрома. Но на всякий случай не мешало проверить и машины.

— Я вижу тебя, — вдруг достаточно отчетливо и громко произнес убийца.

Алексей вздрогнул. На секунду им овладела паника, захотелось закричать, выскочить из-за кузова и броситься на человека с пистолетом. В следующее мгновение пришло прозрение. Не видит его капитан! Если бы видел, то просто подошел бы и пристрелил. Старый, как мир, трюк, рассчитанный на дураков и людей, находящихся в панике. Собственно, он и был охвачен паникой, но не настолько, чтобы совсем потерять голову.

— Выходи, — скрипуче продолжал говорить капитан. В голосе его слышалось усталое равнодушие. Поддельное, конечно же. Оно не могло быть неподдельным. — Выходи, и я сохраню тебе жизнь.

«Расскажи об этом Поручику», — едва не вырвалось у Алексея, однако он вовремя прикусил язык. Сейчас ему нужно быть предельно осторожным: не выдать себя лишним движением, скрипом, шорохом, звуком дыхания.

Сулимо поднялся во весь рост и медленно побрел вдоль кунгов.

— Ну что же, если ты не хочешь выходить, я сам подойду к тебе. И пристрелю тебя, — многообещающе добавил он.

Стараясь попадать в такт шагам капитана, Алексей двинулся в противоположную сторону. Вот он миновал первый кунг и оказался на открытом месте, почти у самой тропы. Осторожно обойдя кузов, Алексей выглянул из-за машины ровно настолько, чтобы увидеть медленно удаляющуюся спину убийцы.

Что же, пусть Сулимо думает, что он все еще здесь. Хоть какое-то преимущество во времени. Впрочем, в его положении и пять-семь минут — подарок судьбы. Жаловаться тут не приходится. Да и некому. Он сделал несколько шагов, пересек тропу и, все еще стараясь ступать как можно тише, быстро потрусил к капонирам, держась чуть левее взлетной полосы. Иногда снег проваливался под его весом, и Алексей почти по колено погружался в сугроб. Бежать по асфальту, конечно, было бы быстрее, но тогда он оказался бы на свету. И если бы капитан не дай Бог обернулся — а он бы наверняка обернулся, сработал бы закон подлости, — то Алексей моментально был бы обнаружен. Поэтому он брел у самой границы электрического дня и природной ночи, проваливаясь в снег и выбираясь из него, приближаясь к заветной цели — аварийному запасу, хранящемуся в кабине самолетов.

Сулимо обошел машины. Он заранее откинул вариант, что беглец окажется непосредственно в одном из кунгов. Солдаты наверняка подняли бы тревогу, и Алексей Николаевич Семенов не мог не предвидеть подобного исхода дела. Под машинами его тоже нет. Вывод: летчик прячется в одной из кабин. Капитан заметил приоткрытую дверцу в среднем кунге, прижался плечом к клепаному борту «ГАЗа» и осторожно, беззвучно, как его и учили, шагнул вперед. Толкнув дверцу правой рукой, левую с пистолетом он вытянул перед собой, готовый нажать на курок. Вместо летчика на него уставился бледный заспанный солдат, проснувшийся, видимо, от звука открывающейся двери и непонимающе, по-совиному лупающий глазами. Капитан опустил пистолет.

— В чем дело? — жестко спросил он.

— Извините, товарищ капитан. Сморило.

— Смори-ило. Вернемся в часть, я тебе дам «сморило». — Он сплюнул на снег. — Еще раз увижу, что спишь в кабине, отправишься на гауптвахту. Будешь очко драить все десять дней, понял?

— Так точно, товарищ капитан, — промямлил солдат. — Извините, товарищ капитан. Больше не повторится.

— Никого не видел? — поворачиваясь к третьему кунгу, спросил убийца.

— Никак нет, товарищ капитан, — уже бодрее отрапортовал солдат, поняв, что гроза миновала.

— Ладно, — Сулимо подумал секунду, а затем, снова сплюнув на снег, приказал: — Увидишь здесь парня в летной форме, жми на клаксон, понял?

— Так точно, товарищ капитан, — словно механическая кукла, ответил водитель.

— Смотри в оба.

Капитан пошел к следующей машине, стараясь двигаться спокойно и бесшумно. Когда до кабины оставалось метра полтора, он заметил, что и тут дверца со стороны водителя приоткрыта. Держа пистолет в опущенной руке, убийца взвел курок, а затем быстро метнулся вперед. Кабина была пуста, но дверца оказалась открытой и с противоположной стороны. Капитан хмыкнул. В голосе его отчетливо прозвучали нотки разочарования. Значит, не таким уж сообразительным оказался летун, раз не пустился в бега сразу, а решил отсидеться. Вот и кабина еще не успела простыть. Он ушел отсюда только что, максимум полминуты назад. Скорее всего обнаружил преследователя, то есть его. Капитан обошел «газик» и вгляделся в темноту, в силуэты тягачей. Ни малейшего признака движения. И ясе-таки Алексей Николаевич Семенов должен быть где-то здесь. Конечно, плохо, что у летуна было время на размышления — еще глупостей понаделает, — однако подобное течение событий в конечном счете тоже предусматривалось. Никуда Семенову не деться. Он, как трамвай, будет вынужден двигаться по заранее проложенным рельсам, в нужном кондуктору направлении. А в роли кондукторов сейчас выступают Борис Львович Сулимо и Алексей Михайлович Саликов. Капитан усмехнулся и зашагал к тягачам, сжимая поставленный на предохранитель пистолет в левой руке…

В тот момент, когда убийца достиг темных, будто мертвых машин, Алексей уже оказался в пяти метрах от первого капонира. Отличный был капонир, правда, недостаточно высокий. Хвост «МиГа» все-таки возвышался над ним примерно на полметра.

Стараясь выглядеть естественно и спокойно, Алексей вышел на взлетную полосу и направился к устанавливающим под крылья «МиГа» подпорки техникам.

— Слушайте, ребята, документы оставил в кабине, — он заметил, что голос его все-таки предательски подрагивает.

Однако техникам, судя по всему, было наплевать. Один из них, угрюмый молодой парень, кивнул на все еще болтающийся сбоку трап.

— Полезай забирай, — сказал он. — Только смотри поосторожнее там.

— Хорошо, я мигом, — Алексей за две секунды вскарабкался по трапу в кабину, перегнулся и сунул руку за кресло. Аварийный комплект был здесь. Вот его пальцы коснулись специального кармашка, в котором хранились «ПМ» и запасная обойма.

В следующую секунду Алексей почувствовал, как внутри у него все холодеет. Ни пистолета, ни, понятное дело, обоймы в аварийном комплекте не было.

— Черт.

Алексей принялся лихорадочно ощупывать аккуратный, тугой, похожий на ранец АЗ в надежде, что пистолет все-таки тут. Он просто наткнулся не на тот отсек. Тем не менее чей-то голос, сидящий у него в голове, ледяным, безразличным тоном повторял: «Ты не ошибся. Пистолета нет». Скорее всего и во втором «МиГе» он тоже ничего не найдет. Кто-то вытащил оружие из аварийных комплектов. И все-таки…

— Ну что, нашел? — гаркнул снизу техник.

— Да, спасибо, — быстро кивнул Алексей, скатываясь по трапу.

— Сейчас, парни, сейчас. Мне нужно еще во втором самолете посмотреть…

— Что, тоже документы? — удивился техник.

— Да нет… Там… безделицу, ерунду, так… — Алексей кинулся во второй капонир. Там трапа уже не было. — Мужики, приставьте трап. Я там в кабине забыл кое-что.

Кто-то посмотрел на него с раздражением, кто-то — с безразличием.

— Слушай, отец, может, потом, а? Завтра. Куда твоя вещь из кабины-то денется? С утра бы и забрал.

— Нет, мужики, мне сейчас надо, правда.

Один из техников вздохнул, повернулся к кому-то,

стоящему у другого борта самолета и громко сказал:

— Эдик, приставь-ка трап.

— На кой? — послышалось с той стороны.

— Да летчик что-то в кабине забыл.

Алексей повернулся и увидел рыжего здорового парня, глядящего на него из-под днища самолета. Того самого, что указывал дорогу к капитану Сулимо.

— A-а, это ты, — протянул Эдик и усмехнулся. — Ладно, летун, иди сюда. Поставлю тебе трап. — Он ловко подтащил оранжевый трап к кабине и закрепил его. — Скажи спасибо, фонарь[15] еще закрыть не успели, а то бы не стал возиться.

— Спасибо, — серьезно кивнул Алексей.

— Не за что, — весело засмеялся Эдик. — Полезай, только побыстрее постарайся. Времени в обрез, сам понимаешь.

— Хорошо.

Алексей поднялся наверх. Он уже знал, что обнаружит там, и тем не менее совсем крохотный уголек надежды еще теплился в груди. Ему понадобилось пятнадцать секунд на то, чтобы убедиться: оружия нет и здесь. Алексей тихо и вяло выругался.

Им овладело дурное чувство сонливости. Их провели: и его, и Поручика. Правда, по-разному. Двигаясь, словно сомнамбула, Алексей спустился по трапу.

— Что, браток, не нашел? — понимающе спросил Эдик.

Алексей не ответил.

— Да не расстраивайся, — хлопнул его по плечу техник. — Завтра найдешь эту свою штуковину. Ничего с ней за ночь не станет. Цела будет, невредима. Не боись.

— Нет, — покачал головой Алексей, — завтра не найду. Раз нет сегодня, значит, и завтра не появится.

— А что за вещь-то? — полюбопытствовал рыжий.

Алексей посмотрел на него отсутствующим взглядом.

— Брелок, — наконец выдавил он. — Талисман.

— Лучше не терять. Ладно, я погляжу здесь, на полосе. Может быть, выронил, когда из кабины выбирался.

— Вряд ли. Скорее в части оставил.

— Ну, тогда чего тебе волноваться? — Эдик убрал трап и закрыл фонарь. — Вернешься — отдадут.

— Не думаю. Не думаю. Там, похоже, не слишком-то жаждут меня снова увидеть.

— Какая разница, увидят же.

— Надеюсь.

Алексей постоял еще с полминуты, соображая, что же ему делать дальше. Итак, он остался без оружия. Значит, с капитаном ему не справиться. Спрятаться тут, на аэродроме, тоже не удастся. Рано или поздно, Сулимо все равно отыщет его. И тогда смерть. Остается только одно — бежать.

«А что потом? — спросил Алексей сам себя. — Что ты будешь делать потом?» Вопрос без ответа. Однако стоять столбом в ожидании момента, когда появится убийца и прихлопнет его как муху, было по меньшей мере глупо.

— Ладно, спасибо, браток, — кивнул он Эдику.

— Да не за что, — засмеялся тот. — Обращайся, если чего.

— Если чего, — бесцветно повторил Алексей. — Если чего, обращусь. Ну, давай.

Алексей вышел из капонира на полосу и тут же попятился назад. Он вдруг сообразил, что ситуация изменилась. Теперь Сулимо мог видеть его, сам оставаясь невидимым. Их разделяли двести метров и световой занавес.

— Что-то не так, браток? — спросил за спиной участливый Эдик.

— Нет, нормально все.

Похоже, начиналось то, чего Алексей никак не мог предугадать: путь в никуда. Если он хочет выжить, ему нужно бежать. Уносить ноги. И чем скорее, тем лучше.

Алексей обогнул стену капонира и зашагал к редким посадкам. Первые деревья, худые, темные, как души грешников, придвигались все ближе и ближе. А за ними была неизвестность.

«Не идти, — вдруг услышал он внутри себя ясный холодный голос. — Не идти, а бежать. Бежать».

И Алексей побежал. Он с треском прорвался через голый кустарник и нырнул в спасительную темноту. В голове вдруг словно щелкнул невидимый выключатель, и мысли, как цепочка, потянулись одна за другой. Четкие и ясные. Паника ушла — совсем или почти совсем, — уступив место холодной расчетливости. Алексей чувствовал себя так, словно сидел за штурвалом самолета, совершающего аварийную посадку на обледенелую полосу. Сложно? Возможно. Опасно? Может быть. Но выполнимо. Из самой безвыходной ситуации всегда можно найти какой-то выход. Неприятный, ужасный, жуткий до рвоты, сводящий с ума, но выход. Надо только очень постараться. И при этом оставаться в живых. Мертвые не ищут. Мертвые лежат в земле. Он не хотел лежать в земле. Он хотел жить.

Алексей вдруг заметил, что может свободно дышать полной грудью. Ноги исправно несли его вперед, цепляя хрустящий наст, руки, словно поршни хорошо отлаженной машины, двигались, помогая телу. Прозрение было необычайно ярким, как вспышка молнии. Несмотря на старания Сулимо, он все еще жив. У него есть некоторое преимущество во времени и пусть крошечный, но вполне реальный шанс уцелеть и в конце концов выбраться из этой передряги. Победить. Алексей оглянулся. Он достаточно удалился от взлетной полосы, и огни прожекторов уже не различались сквозь редкие стволы деревьев. Ни с того ни с сего поднялся ветер. Завыл вдруг, словно плакальщица над чужой могилой, среди тонких ветвей, тоскливо и тревожно, навевая дурные мысли. Поземка, извивающаяся змеиным выводком, с едва слышным шепотком скользнула по насту. Замерла настороженно и поплыла дальше, кружась и играя сама с собой.

Больше всего Алексей боялся сбиться с пути, сделать круг и вновь выйти к аэродрому. Время от времени он останавливался и ощупывал деревья, пытаясь определить, с какой стороны чаще ветви. В конце концов в голову ему пришла вполне здравая мысль: ерунда это все, дерьмо собачье. Если ветки с какой-то стороны и росли гуще, то определить это в кромешной темноте, на ощупь, возможным не представлялось. Во всяком случае, Алексей не мог с уверенностью сказать, в каком направлении движется. Вот если бы сейчас был день… Но, как говорится, если бы да кабы…

Мало-помалу его стал донимать холод. Куртка, конечно, согревала, да и бег разгонял кровь, но пальцы рук и ног уже начали предательски неметь. Алексей надеялся только на одно: посадки все-таки должны когда-то кончиться. Он выйдет к населенному пункту — к городу или поселку какому-нибудь, — а там наверняка можно будет разжиться одеждой и едой. Хотя по нынешним-то временам…

Алексей стиснул зубы. Перед глазами возникла картинка: майор Поручик, уверенно и спокойно поднимающийся по стальной лесенке кунга, открывающий дверь и ныряющий в пышущий теплом проем. А следом явилось другое видение: тот же Поручик, то ли уже мертвый, то ли еще умирающий, с подгибающимися коленями, опускающийся на пол. Алексей зло усмехнулся. Что, майор, хотел на елку влезть и задницу не ободрать? Такого не бывает. Ни в чем нельзя быть уверенным, когда ввязываешься в подобные дела. Убийца-капитан оказался хитрее. Два последних самолета — и Поручик перестал представлять собой какую-либо ценность. Как следствие один-единственный выстрел из пистолета.

Алексей остановился и, подняв лицо к небу, прислушался. Ветер слегка, едва слышно, насвистывал флейтой в верхушках деревьев. Где-то далеко застрекотал вертолет. Примерно с минуту звук был ровным, идеально монотонным, без срывов. А затем все стихло. Полное молчание, бездонная тишина. Алексею показалось, что он один. Один в целом мире. И больше никого нет: ни техников, возящихся у самолетов, ни убийцы-капитана — никого. И всю его предыдущую жизнь словно стерли огромным ластиком. Впрочем, наваждение это быстро прошло. Алексей повернулся и снова побежал. Он понимал: важно уйти как можно дальше, прежде чем Сулимо сумеет организовать погоню.

Глава шестая

Зависший над взлетной полосой «Ми-24» несколько секунд покачивался в мощном воздушном потоке, затем медленно, словно допотопный лифт, пошел вниз и лениво коснулся асфальта колесами. Кое-кто из техников бросил работу и обернулся, разглядывая вертолет. Сулимо махнул рукой: «Работайте». Рыжий Эдик прикрыл глаза ладонью и хмыкнул:

— Знать, нелады у нашего капитана.

— Да ну его в задницу, — буркнул кто-то из стоящих рядом.

— Работай давай, а то начальство вздрючит, всех своих забудешь.

— Да плевал я на него, — гыкнул Эдик, однако к работе все-таки вернулся.

Вертолет грузно осел, едва не коснувшись полосы светло-серым плоским брюхом. В ту же секунду дверь пассажирского отсека открылась, и из нее выбрались трое в защитных десантных камуфляжах, в высоких бутсах и толстых зимних куртках. Все, как на подбор, высокие, широкоплечие, хоть сейчас на значок ГТО или на плакат, пропагандирующий здоровый образ жизни. На плече у каждого болтался «АКМС». Вслед за людьми выскочила собака — огромная, черная как смоль овчарка. Это был отлично выдрессированный пес. Повинуясь знаку проводника, он обежал группу людей и устроился у ног хозяина, вывалив розовый лопатообразный язык. Солдат защелкнул на ошейнике карабин поводка.

Рыжий Эдик, нет-нет да и поглядывавший в сторону новоприбывших, криво усмехнулся:

— Смотри-ка, и волкодава своего притащили.

Пес, словно скучая, поглядывал на хозяина, вопрошая глазами: «Что, хозяин, когда начнется настоящая работа?»

Сулимо наклонился к дверце пилота и закричал, перекрывая свист винтов и рокот вихревого потока:

— Глуши давай свою шарманку! А ты бери своего волка и пошли, — буркнул он проводнику. — Остальных, кстати, тоже касается.

Молчаливая группа направилась к концу взлетной полосы. Лишь пес тихо повизгивал, то ли принимая происходящее за игру, то ли радуясь, что утомительный полет наконец закончился и он вновь стоит на твердой земле.

В кунге, куда капитан привел десантников, трупа Поручика уже не было, зато старший лейтенант Артур все еще зажимал окровавленной горстью снега разбитую переносицу.

— А вот и наш пострадавший, — хмуро бросил Сулимо, проходя к перевернутому столу. — Ну что, супермен, мало не показалось? — Тон его был язвительным, откровенно насмешливым.

Лейтенант взглянул на капитана с неприкрытой злостью.

— Я его умочу, заразу! — Лейтенант оторвал от лица алый снежный комок, аккуратно коснулся переносицы двумя пальцами, со свистом втянул воздух между сомкнутых зубов и поморщился: — Больно, бляха муха, — выдохнул он.

— А ты как думал?! — жестко хмыкнул Сулимо. — Это тебе не сопляков в учебке мудохать.

Артур покачал головой и снова прижал снежок к распухшему лицу.

Стоявшие у двери десантники за время этого короткого разговора не проронили ни слова. На их лицах застыло одинаковое равнодушное выражение. Овчарка нервно вздрагивала, вдыхая черным влажным носом запахи свежей крови и смерти, все еще витавшие в жарко натопленном кунге.

Капитан повернулся к солдатам и, указав на изуродованный гермошлем Алексея, коротко скомандовал:

— Ладно, давайте работайте.

Проводник подвел пса к гермошлему и тихо, почти ласково скомандовал:

— След, Буран. След.

Овчарка жадно втянула влажными ноздрями воздух, потопталась на месте, принюхиваясь, и вдруг резво рванулась к выходу.

Лейтенант вскочил:

— Я с ними, капитан.

— Сядь уже, — спокойно посоветовал тот.

— Но капитан… — чуть ли не взмолился лейтенант. — Дай я этой тварью займусь. Гадом буду, он у меня до Ростова на карачках поползет.

— Сядь, я сказал, — неожиданно жестко рявкнул Сулимо. — Мордой вон лучше своей займись. Смотреть страшно.

Он еще не успел закончить фразу, а десантники уже выскользнули за дверь, в темноту.

— Ничего, ребята сами его найдут, — уже спокойнее, почти примирительно добавил капитан, глядя на черный морозный дверной проем. — А ты мне здесь понадобишься. Сворачиваться пора, а у нас еще дел невпроворот.

Лейтенант посмотрел в потолок и издал горлом звук, похожий на хриплый яростный рев.

— Да ладно, кончай, — вновь жестко посоветовал Сулимо. — Яриться, Артур, надо было, когда этот летун на тебя прыгнул. А ты все прихорашивался. Позы красивые принимал. Теперь ходи с разбитой рожей. — Он вдруг мгновенно успокоился. Вообще смены настроения происходили у него абсолютно непредсказуемо и резко. — Ладно, проехали. Давай-ка, иди… — капитан пощелкал пальцами.

— Куда? — не понял тот.

— Ну, иди там… — Сулимо цыкнул сквозь зубы. — Иди скомандуй, пусть аппаратуру сворачивают. А я за техниками погляжу. Сниматься пора. Давай, давай, давай.

Лейтенант нехотя поднялся и потопал к двери.

Десантники углубились в жиденький лесок. Здесь снег был глубже, однако они даже не сбавили шага, а прорывались сквозь неверный покров с нахальством и напором самоходных установок. Похоже, их абсолютно не трогало то, что идти стало сложнее. Преследователи бежали и бежали с монотонностью хорошо отлаженных механизмов. В принципе здесь, в посадках, они вполне могли бы выследить беглеца и без собаки. Но это заняло бы больше времени. Пришлось бы отыскивать следы самим: лишние секунды, складывающиеся в минуты.

Черный пес хрипел и рвался вперед. След Алексея был совсем свежим, и овчарка держала его без труда. Ни один из десантников не сомневался в том, что через полчаса — минут через сорок беглец появится в пределах прямой видимости. И уж тогда ему никуда не деться.

Глава седьмая

Когда Алексей посмотрел на часы, стрелки показывали семнадцать минут четвертого. Значит, бежит он примерно час. Час петляния среди редких деревьев по глубокому снегу.

Ноги ныли, спину ломило, по лицу градом катился пот. Алексей постарался задержать дыхание и прислушался к ночной тишине. Поначалу он ничего не различал. В ушах стоял тупой, тяжелый гул, перед глазами плавали золотые звездочки. Организм настойчиво требовал кислорода. В этот момент Алексей впервые за несколько последних лет пожалел о том, что не занимался спортом. «Учту на будущее, — подумал он. — Когда все закончится, займусь бегом».

Алексей несколько раз глубоко вдохнул, насыщая кровь кислородом, а затем принялся дышать спокойными редкими глотками. Гул в ушах постепенно» таял. Возможно, если бы он постоял еще минут десять, организм окончательно оправился бы от активной физической нагрузки. Но преследователи могли быть уже совсем рядом, а значит, дорога каждая секунда. Тем не менее Алексей радовался даже столь кратковременному отдыху.

Ночь была тихой. Во всяком случае, так ему казалось сначала. Мало-помалу он начал различать какие-то звуки: еле слышный шелест ветра, далекий-далекий шум справа — то ли электричка, то ли поезд — пророкотал где-то у самого горизонта, и снова стало тихо. Так же далеко, словно за ватной пеленой, всего один раз ухнул филин. А может быть, и не филин это был вовсе и вообще не птица, но сам по себе звук различался вполне отчетливо. А следом до него донесся короткий собачий лай.

Алексей почувствовал, как между лопаток пробежал холодок. «Сулимо догадался вызвать собаку, — подумал он. — Вот такого варианта, брат, не предусмотрел. Честно сказать, даже не подумал о подобном варианте. Скорее всего группа поиска прибыла на том самом вертолете, рокот которого долетел до него около получаса назад. Но как же собаке удалось взять след? — с отчаянным недоумением подумал Алексей, возобновляя бег. — Неужели они затаскивали ее в кабину самолета?» И вдруг понял: гермошлем. Поврежденный выстрелом, но сохранивший запах его тела, его волос, гермошлем остался в кунге.

Значит, собака. Стало быть, парни эти — эмвэдэшники. Алексей не знал других родов войск, которые пользовались бы розыскными собаками. Ну, еще пограничники, но те далеко. Значит, МВД. По его следу пустили ребят из внутренних войск. Сильно бояться их, конечно, не стоит. Не очень-то они поворотливые. Хотя, если учесть, что им не приходилось полночи вести самолет… Допустим, погоня движется чуть быстрее. Одно очко в их пользу. Уже примерно полчаса убийцы идут по его следу, и у них есть собака. Второе очко. Он устал; а там свежие молодые парни. Третье. По всему выходит, что минут через пятнадцать-двадцать его настигнут. Если, конечно, он чего-нибудь не придумает, не найдет какого-то выхода. В конце концов, если не кончится лес.

Алексей держался только на отчаянии. Точнее, на отчаянии и страхе. Голова вновь наполнилась тяжелым, чугунным гулом. И все-таки даже сквозь этот ватный, обволакивающий голову туман Алексей услышал короткий лай собаки еще раз. Он попробовал прикинуть на слух расстояние и решил, что преследователи километрах в четырех. А может быть, и еще ближе. Ночная тишина обманчива.

— Давай беги, — подгонял себя Алексей. — Быстрее. Иначе они догонят тебя.

Он постарался прибавить ходу. Похоже, получилось. Или это ему только казалось? Алексей слишком устал, чтобы понимать, с какой скоростью движется. Наверное, все-таки чуть побыстрее, чем раньше. Хотелось на это надеяться.

Глава восьмая

Максим посмотрел в темное окно. Кое-где в домах горели огоньки, но в целом город спал. Справа на площади мерцала новогодняя елка, гипнотизирующе покачивались бумажные украшения. Припозднившаяся компания, нетвердо держащаяся на ногах, остановилась посреди проезжей части, чтобы полюбоваться пушистым новогодним чудом. Максим слепо смотрел на три покачивающиеся темные фигуры. Люди продолжали отмечать Новый год. Может быть, это и к лучшему, кто знает.

Он все еще продолжал смотреть в окно, когда в коридоре послышались шаги и в кухню вошла кутающаяся в нейлоновый халатик жена.

— Ты что не спишь? — поинтересовалась она.

— Бессонница замучила.

Ира остановилась возле раковины, налила из графина полстакана холодной кипяченой воды, глотнула и посмотрела на мужа.

— Иди спать, полоумный. Четыре часа уже.

— Сейчас пойду, — вздохнул Максим и снова повернулся к окну.

По улице шустро катила красная «восьмерка». Как раз к тому перекрестку, где веселилась припозднившаяся компания.

«Сшибет ведь, — подумал Максим. — Раздавит им ноги». Трудно сказать, откуда пришла эта мысль. Вероятно, сработали утренние ассоциации.

Ирина допила воду и присела на табуретку напротив мужа.

— Что, работа покоя не дает?

— Не говори…

— А что случилось? Это как-то связано с утренним вызовом?

— Ну да, — хмыкнул он, кивнув. — Чего-то я не понимаю.

— Чего не понимаешь? — поинтересовалась Ирина.

— Да ладно, — Максим махнул рукой. Ему не хотелось тревожить жену своими мыслями. Да и кому понравится среди ночи слушать истории о трупах с раздавленными ногами. И не среди ночи, кстати, тоже.

— Ну-ну, — кивнула женщина. — Что беспоко-ит-то тебя, Макс? — Она обратилась к нему так, как называла лет десять назад и то в исключительно редких случаях. — Расскажи. Когда говоришь вслух, мысли упорядочиваются.

Максим усмехнулся:

— Тебе-то откуда знать?

— А кому же знать, как не мне? — улыбнулась она в ответ.

Ира преподавала литературу в старших классах, и Максиму не раз приходилось быть свидетелем неожиданного всплеска эмоций жены, когда вроде бы гладкое поначалу сочинение ученика комкалось из-за того, что тот перескакивал с пятого на десятое.

— Иногда случается так, — вновь начала говорить Ира. — Знаешь, придет в голову какая-нибудь мысль и, как ни отмахивайся от нее, сидит и сидит у тебя в голове, словно заноза.

— Да, это верно, — подтвердил Максим и снова вздохнул.

— В таких случаях есть один верный рецепт — раскопай свою занозу, выдерни ее и тщательно рассмотри. Все сразу же встанет на свои места.

— Может быть, — согласился Максим.

Он подумал примерно с полминуты, а затем рассказал Ирине о найденном вчера — а точнее, уже позавчера, — под вечер трупе.

— Ну и что тебя беспокоит? — нахмурилась она. — Случай, конечно, неприятный. Может быть, даже и странный. Но не настолько, чтобы из-за этого не спать по ночам.

— Да ты понимаешь, — Максим взъерошил волосы на затылке, — непонятная какая-то штука получается. Этот парень не самовольщик. Самоволку можно исключить сразу. Самовольщика добивать незачем. Тогда кто он? Дезертир, беглец, ползунок? Предположим. Допустим также, что он дезертировал не один, а с кем-то, с каким-то вторым человеком.

— Почему это?

Максим поперхнулся, а затем произнес недоуменно:

— Но кто-то же его застрелил?

— Да, — жена кивнула, смутившись. — Да, верно. Извини.

— Ладно. Тогда что получается? Парню чем-то раздавило ногу, и попутчик его пристрелил. Так?

— Похоже, что так.

— Тут-то и начинается необъяснимое.

— Что, например?

— Смотри. Я поговорил с сержантом из опергруппы. Он сказал, что крови на асфальте практически не было. Всего пара капель. Но при ранениях такой тяжести ее должно быть много.

— Мальчика убили в другом месте? — догадалась Ирина.

— Правильно, молодец. Я подумал о том же. Но следов крови нет и на обочине, из чего можно сделать вывод, что тело…

— Привезли на машине?

— Точно.

— А.

— Тогда попробуй ответить на такой вопрос: зачем тело перевозили с места на место и почему бросили именно там, на дороге?

Ирина задумалась.

— Ну, может быть, понадобилось срочно избавиться от трупа? Скажем, за машиной увязалась ГАИ.

— В такой ситуации труп не бросают патрульным на ноги, а, наоборот, прячут поглубже. Еще есть версии?

— Ммм… Пожалуй, нет.

— Вот именно. Не имеет смысла оставлять тело посреди дороги. Кроме двух случаев. Первый: если убийцы хотят, чтобы труп обнаружили как можно скорее. Второй: если они уверены, что их не найдут, и им плевать, подберут тело или нет.

— Да, вполне логично.

— И я ума не приложу, какой из этих двух вариантов более правдоподобен. Теперь следующий вопрос: зачем вообще убили этого солдата? — Максим потянулся за сигаретой, закурил.

— Мы же говорили…

— Мы, Ир, говорили о приятеле-дезертире, но теперь ясно, что никакого приятеля-дезертира не было. Парня убили сознательно и целенаправленно. Зачем? У него раздавлена нога, так?

— Да.

— Его надо везти в больницу, верно?

— Верно, верно.

— Может быть, именно в этом все и дело? Может быть, его нельзя было везти в больницу?

— Почему?

— Ну откуда я знаю, Ирк? Знал бы — не стал бы вопросов задавать, а пошел бы и арестовал убийцу.

— Сомнительно.

— Что сомнительно? Что убийцу арестовал бы?

— Насчет больницы сомнительно, — вздохнула жена. — Ну подумай сам, почему бы и не отвезти этого мальчика в больницу? Несчастный случай? Ну и что? Это ведь не повод человека убивать, правда? На стройках вон сколько несчастных случаев, и никто никого не расстреливает.

— Да. Все вроде бы так, и если парнишка покалечился где-нибудь на работе, тогда действительно скрывать нечего. А если он, скажем, выполнял личную «просьбу» командира части? Строил дачу, например… В таком варианте ЧП — это стопроцентное уголовное дело с далеко идущими последствиями. Вплоть до тюрьмы.

— А убийство — не уголовное дело? Ни один командир части на такое не пошел бы.

— Много ты знаешь командиров частей.

— Я людей знаю, милый, — Ирина разогнала, рукой сизое облако. — Когда твоего солдатика убили?

— Тридцать первого, ближе к вечеру.

— Вот именно. Тридцать первого, ближе к вечеру. Сам подумай: какой здравомыслящий человек отправит солдат что-то там строить тридцать первого к вечеру? Это же не стройка будет, а сплошное недоразумение. В такой дом только самоубийца войти отважится.

— В части задание выполнял, — упрямо сказал Максим. — И угодил под бульдозер.

— Если бы он попал под бульдозер в части, его отвезли бы в больницу. Ты сам сказал: тогда убивать незачем. Да и вообще о чем мы говорим, милый? Ты действительно веришь, что солдата убили по приказу командира части?

— А по чьему еще?

— Может быть, кто-нибудь из старослужащих? На посту, скажем…

— На пост берут автоматы. А пулевое отверстие — пистолетное. Стрелял офицер, это точно. Только вот зачем? И командир части все знает.

— С чего ты взял?

— Если бы убил солдат, то на поверке исчезновение было бы замечено дежурным. Подняли бы тревогу, солдата объявили бы в розыск уже к утру. А за тридцать первое декабря по области дезертировали всего трое. Двоих поймали. Третьего — нет, но он все равно по приметам не подходит. Значит, солдата не хватились.

— А дежурный не мог скрыть пропажу?

— Теоретически? Мог, наверное, но на праздники от каждого подразделения назначается еще и ответственное лицо из офицеров. Чтобы не пили. Тут уж не скроешь. Выходит, солдат исчез — и все молчат.

— Да, странно, — согласилась жена.

— Не просто странно, а неоправданно странно, — вздохнул он и снова посмотрел в окно.

«Восьмерка» по-прежнему пыталась объехать веселящуюся компанию, а троица, отплясывая дикую помесь сиртаки и канкана, шатко моталась из стороны в сторону, перегораживая дорогу.

— А ты уже узнал, из какой он части? — спросила Ирина.

— Нет. Мне в милиции даже протокол осмотра тела не дали. Никого нет. Сами вещи я, кстати, тоже еще не видел. Первое января, сама понимаешь. Того нет, этот отошел, третий вышел, четвертый будет через полчасика… Ну, в общем, дело ясное. Посмотрю завтра.

— И ничего? Ни имени, ни фамилии? — спросила Ирина.

— Так, чтобы наверняка? Нет.

На дороге в это время события разворачивались по накатанной и довольно закономерной схеме. Видимо, отчаявшись в своих попытках решить дело миром, из «восьмерки» выбрались двое здоровенных парней и отправились дубасить поддавшую троицу. Не прошло и двух минут, как машина беспрепятственно миновала живой кордон. Впрочем, «кордон» к этому моменту в полном составе уже осоловело довольствовался придорожным сугробом. Максим отвернулся от окна. Представление закончилось.

— А Хлопцев что? — поинтересовалась Ирина.

— А что Хлопцев? — пожал плечами Максим. — Хлопцев знать ничего не знает и ведать ничего не ведает. У него свои дела.

— Понятно. — Женщина подумала несколько секунд, а затем сказала: — И тебе кажется, что чем дольше ты просидишь в кухне, тем быстрее отыщется решение всех твоих проблем?

— Знаешь, — честно признался Максим, — у меня такое ощущение, что до решения еще как до Луны. Целый год можно идти — и все равно не дойдешь. Я, будто слепой в незнакомой комнате, тычусь и не могу выбрать нужного направления, чтобы сделать первый шаг. Муторно…

— Это я понимаю, — согласно кивнула Ирина. — Поэтому и советую тебе отправиться спать. А завтра получишь ответы на половину своих вопросов. Посмотришь веши, поглядишь на фотографии.

— Парфенов к обеду обещался представить полное заключение.

— Вот-вот. Почитаешь заключение Парфенова, — добавила жена и улыбнулась. — Все будет в порядке, поверь мне. В конце концов, все в этом мире возвращается к истокам.

— Хотелось бы верить. Твоими бы устами да мед, пить, голуба моя, — усмехнулся Максим. — Ладно, ‘Пошли. Уговорила.

Он поднялся, загасил все еще тлеющий в пепельнице окурок, глотнул чаю и, пропустив вперед жену, пошлепал в спальню.

Глава девятая

Посадки кончились внезапно, вдруг. Только что впереди мелькали сплошные черные росчерки стволов, а через секунду между ними неожиданно мелькнул белесый просвет, затем еще и еще. Алексей, задыхаясь, рванулся вперед. За последние пятнадцать минут он уже дважды слышал лай, а это значило, что собака чует ЗАПАХ. Не след, а именно его запах, доносимый частыми порывами ветра. Преследователи подобрались совсем близко. Они были в километре, максимум в полутора. Иногда погоня забирала чуть в сторону, и тогда Алексей поворачивал, не давая убийцам идти наперерез. Он старался бежать так, чтобы люди Сулимо оставались точно за спиной. И все же преследователи настигали его. Они отлично ориентировались в темноте. Алексей ощущал себя зайцем, которого гонят по дороге в круге света. Пройдет минута или две, и рычащее смертоносное чудовище налетит на него и сомнет в лепешку. Он споткнулся, упал, расцарапав о наст руки, снова вскочил.

Последний ряд деревьев, и перед глазами Алексея возникла занесенная снегом полоса голой земли. Наверное, это было поле. Бежать стало чуть легче, почва под снегом оказалась довольно ровной, без ям и выбоин. За спиной то и дело слышался треск веток. Погоня уже не считала нужным скрывать свое присутствие. Несомненно, убийцы тоже различали шаги беглеца и понимали, что развязка не за горами. Вновь громко и яростно залаяла собака. Алексей продолжал бежать вперед, хотя его надежды на спасение таяли с каждой секундой. На ходу он обернулся. Пока никого. Преследователи еще не вышли из леса. И все-таки ему показалось, будто глаз его сумел уловить в мутном сумраке посадок какой-то признак движения. Справа из лиловой ночи надвинулось странное дощатое строение, похожее на будочку-времянку. В таких обычно держат садовые инструменты — лопаты, тяпки, грабли. Первым побуждением Алексея было вломиться туда и разжиться чем-нибудь, что могло послужить оружием. Но он тут же понял всю бесплодность подобной попытки. На двери наверняка замок, который просто так не сломать, а выбить дверь ему вряд ли удастся. Будку возводили на совесть, несомненно, рассчитывая и на хулиганские набеги. Преследователи же получат несколько дополнительных секунд, а то и целую минуту. Нет, глупо давать им, и без того имеющим преимущество, лишний шанс.

Алексей пробежал еще метров двадцать, прежде чем заметил впереди, слева, чуть более темное, чем окружающий фон, бесформенное пятно. Невысокое, даже скорее низкое, доходящее ему до пояса. Он не успел сообразить, что же увидел, но сейчас это что-то, чем бы оно ни оказалось, могло спасти ему жизнь. Вымотанный до предела человек не сможет один противостоять убийцам, даже если их всего двое — человек и собака. Взрослый пес без труда сбивает с ног физически крепкого, бодрого мужчину, а человеку ничего не стоит прикончить упавшего.

Уже на бегу Алексей оглянулся еще раз и увидел их. Преследователей оказалось трое. Они только что вынырнули из посадок и теперь бежали по пятам. Высокие, плечистые, подтянутые.

Впереди Алексей заметил приземистую, несущуюся мощными, длинными скачками черную фигуру пса. На белом снежном фоне овчарка казалась плывущим в воздухе призраком. Глаза ее горели желтоватым зловещим огнем. Пес рвал поводок. Алексей прибавил шагу. Убийцы тоже. Алексей все ждал, что они сейчас закричат: «Стой!» — или еще какую-нибудь ерунду. Честно говоря, кроме «стой, стрелять буду», ничего в голову не приходило. Но убийцы молчали. Они, как и пес, были похожи на бесплотные, гонимые ветром тени. -

Алексей продолжал нестись сломя голову к темному пятну, которое постепенно приобретало отчетливые очертания. Это был мост. Коротенький, скорее всего деревянный мостик через узенькую речку. Алексей вдруг сообразил, что река и есть спасение. Видимо, его охраняло провидение, раз он побежал именно в эту сторону.

За спиной бесновалась собака. В ее хриплом лае Алексею чудилось злобное торжество. На ходу он снова быстро посмотрел через плечо. Расстояние между ним и преследователями сократилось метров до четырехсот. До мостика же оставалось не больше семидесяти пяти. Алексей едва не закричал — он спасен! Он выиграл! И в этот момент проводник спустил пса. Лай моментально стих, осталось только хриплое дыхание.

Алексей, с трудом давя в груди вопль ужаса, помчался вперед настолько быстро, насколько позволяли гудящие ноги и жалкие остатки сил. Все было напрасно. Пес настигал его. Безжалостно и неумолимо, словно предсказанная смерть. Мостик придвигался все ближе и ближе. Алексей уже различал деревянные перила и даже то, что подпорки, поддерживающие их, сбиты из грубо обтесанных жердей, каждая сантиметров пяти в диаметре. «Может быть, попытаться выдернуть одну из них?» — мелькнула в голове мысль и тут же погасла. Он не успевал. Частое хрипловатое дыхание пса слышалось уже метрах в десяти. Алексей вылетел на мостик, скользнул взглядом по черной мутной глади реки. Увидел ледяную корочку у самого берега и успел обернуться как раз в тот момент, когда овчарка взвилась в воздухе. Горячее дыхание обожгло ему лицо.

Весил пес килограммов сорок, не меньше. Удар был очень силен. Алексей грохнулся поясницей о поручни, отшатнулся назад и вцепился в шею пса обеими руками. Белые, невообразимо огромные клыки сверкнули в темноте и клацнули в сантиметре от его шеи. Эта овчарка явно была не из тех собак, что хватают за руки. Ее натаскивали очень умелые, знающие люди. И учили ее не задерживать, а убивать. Не окажись за спиной Алексея поручней, он, несомненно, опрокинулся бы на спину, и пес легко добрался бы до горла. Все кончилось бы в течение пары секунд. Видимо, провидение всерьез озаботилось тем, чтобы его подопечный уцелел. Иначе чем объяснить столь фантастическое везение? Ведь то, что он успел добежать до моста, было именно везением и именно фантастическим…

Алексей взревел и всем весом оттолкнул мохнатую тварь от себя. Пес странно кувыркнулся в воздухе, неестественно изогнулся и шлепнулся на четыре лапы. На то, чтобы прийти в себя, ему понадобилось меньше доли секунды. Последовал еще один прыжок. Овчарка была похожа на выпущенный из пушки снаряд. На сей раз Алексею не удалось удержать пса. Он почувствовал, как клыки собаки с треском рвут ткань летной куртки, раздирают высотно-компенсирующий комбинезон и легко впиваются в левое плечо. Ощущение было такое, будто по ключице полоснули сразу десятком ножевых лезвий. Теплая струйка потекла по груди и животу к бедру. Овчарка, захлебываясь собственным рычанием, вдруг резко дернула головой, выдрав из плеча жертвы изрядный кусок мяса. Алексей закричал от боли, страха и ярости. Пес шлепнулся на лапы, но тут же опять взвился в воздух.

Преследователи виднелись уже в сотне метров от него. Теряя остатки сил, Алексей впился пальцами правой руки в шерсть на холке мохнатой твари, а левой прижал ее сильное, мускулистое тело к себе и, перевалившись через перила, полетел вниз. Зеркало реки разбилось на тысячи осколков. Ледяная вода обожгла, но немного успокоила боль в разорванном плече. Пес явно не ожидал подобного поворота событий. Он забил лапами, пытаясь оторваться от человека и всплыть, однако Алексей не собирался позволить ему сделать это. Выпустить овчарку-убийцу означало бы подписать собственный приговор. Хороший, идеально выдрессированный пес не поплывет к берегу, как это сделала бы обычная собака. Он будет преследовать жертву до тех пор, пока не настигнет и не убьет.

Алексей продолжал удерживать пса, а тот вырывался изо всех своих звериных сил. Мускулистое тело билось, лапы судорожно месили черную воду. Человек и зверь крутились в реке, переворачиваясь то вниз, то вверх головами. С каждым таким поворотом в ноздри Алексея попадала пресная, неприятная на вкус речная вода. Ему казалось, еще немного — и он просто пойдет ко дну. Сам, без помощи людей Сулимо и этого дьявольского пса. Задняя лапа собаки вдруг сильно ударила Алексея в живот, и он невольно выпустил из легких воздух. Серебряные пузыри обтекли лицо и поплыли к ногам, вниз. Сперва Алексей не понял, почему, но затем сообразил, что просто висит вниз головой. Пузыри же летят, как им и положено, к поверхности. А мгновением позже он услышал какие-то странные звуки. Громкие, жужжащие, как будто совсем рядом пролетали гигантские шмели. Пес рванулся еще раз, Алексея перевернуло, и тогда он увидел ровные, похожие на иглы серебряные дорожки, впивающиеся в поверхность реки и уходящие в фиолетовую глубину воды.

«Они стреляют, — понял Алексей. — Они стреляют в меня. Может быть, видят».

Его распирало непреодолимое желание всплыть и глотнуть воздуха. Но он понимал, что необходимо подождать всего несколько секунд.

В этот момент Алексей не думал об автоматчиках. Так или иначе, через десять секунд ему придется всплыть, чтобы набрать в легкие воздуха. Разница только в одном — рядом с ним не будет этого ужасного пса. Овчарка вдруг задергалась сильнее. Это произошло так неожиданно, что Алексей едва не упустил ее. Мохнатое чудовище бешено завертело башкой, уперлось всеми четырьмя лапами в грудь человека и рванулось. Это был жуткий рывок, в который зверь вложил всю свою жажду жизни. Однако Алексей тоже хотел жить, и именно жажда жизни помогла ему удержать собаку. Они кувыркались в чернильно-черной воде. Овчарка клацала зубами, рвалась, извивалась, словно невиданная, странная рыбина. Пальцы Алексея соскользнули с холки собаки. Та почувствовала свободу, дернулась, однако человек успел обхватить могучее тело поперек спины. Они медленно опускались в глубину, а над ними вычерчивали белесые траектории свинцовые «шмели».

Через пару секунд пес задергался вновь, но это было уже началом конца. Агония. Лапы собаки мелко подрагивали. И тогда Алексей разжал руки. Массивное черное тело овчарки начало терять очертания, пожираемое мглой.

«Повезло. Повезло, что эта тварь не успела глотнуть воздуха», — подумал Алексей и, устало оттолкнувшись от зыбкой воды, рванулся вверх.

Зеркально-черная поверхность реки вспучилась, лопнула, выпуская его. И тотчас Алексей словно обрел слух. Он услышал неестественно тихое рычание автоматов. Это даже не очень походило на выстрелы. Скорее на громкие, смачные плевки.

«Глушители, — мелькнуло в голове. — Их автоматы оснащены глушителями. Конечно, мог бы догадаться. Они не станут устраивать пальбу».

Несколько пуль ударились в воду совсем близко. Алексей набрал полную грудь воздуха и вновь погрузился в черную глубину. В раненом плече проснулась ноющая, нарастающая боль. И все-таки он заставил себя сделать несколько гребков, а затем расслабился и поплыл, увлекаемый течением, все дальше и дальше от убийц, оставшихся стоять на мосту, от собаки, покоящейся на дне речушки, от своего собственного прошлого. Он сейчас не думал о том, что купание зимой в реке — это практически стопроцентное воспаление легких. Самое главное — ему дважды удалось избежать смерти.

Когда Алексей всплыл во второй раз, выстрелов уже не было. Кругом стояла тишина. Слабое журчание воды не нарушало, а, напротив, подчеркивало ее. Алексей попытался сделать несколько гребков, чтобы приблизиться к берегу, но вдруг с отчаяньем понял, что даже на это у него не осталось сил. Он вымотался до капли. Слабенькое течение казалось теперь слишком сильным. Алексей попробовал еще раз, но вновь неудачно. И тогда он, перевернувшись на спину, прикрыл глаза и отдался воле реки. Сейчас ему просто необходимо немного отдохнуть, чуть-чуть набраться сил, чтобы выбраться из спасительной западни. Совсем чуть-чуть.

Глава десятая

Парфенов не позвонил. Ни в двенадцать, ни в час, ни в два. Наконец терпение Максима истощилось. Он и так все утро просидел как на иголках, мучаясь осознанием того, что по-прежнему блуждает в потемках. Хотя бы одну зацепочку, чтобы понять, в каком направлении ткнуться. Крохотную, за которую можно ухватиться и потянуть, потянуть, а уж тогда придет в движение весь клубок. Надо только найти ее…

Найти что? В чем кончик ниточки?

Он снял телефонную трубку и набрал номер экспертного отдела Управления внутренних дел. Когда ему ответил молодой рассеянный голос, Максим попросил позвать к телефону Олега Вячеславовича, на что голос буркнул: «Подождите» — и удалился.

Подошел Парфенов только минут через пять, если не больше. И был он запыхавшимся и недовольным, словно это Максим должен был составить заключение и передать Парфенову, но припозднился и теперь оторвал занятого человека от каких-то важных дел.

— А, Максим Леонидович? Приветствую, приветствую, — хмуро поздоровался Парфенов.

— Взаимно, Олег Вячеславович.

— Чем могу? — поинтересовался Парфенов и тут же оговорился: — Только, если возможно, в двух словах. В данную минуту я чрезвычайно занят.

«Занят так занят», — подумал с недовольством Максим.

— Олег Вячеславович, вы же обещали мне к обеду прислать заключение по убитому солдату.

— Как? — Парфенов оторопел. Удивление в его голосе было абсолютно неподдельным.

В этот момент Максим ощутил острый укол тревоги. Что-то шло не так. Парфенов знал об этом, а он, Максим, нет. Произошел какой-то сбой.

— Как же, уважаемый? — растерянно произнес Парфенов. — Труп же забрали.

— Кто? — не понял Максим. Честно говоря, до него даже не сразу дошел смысл фразы. Что значит забрали? Как чемодан из камеры хранения, что ли?

Пришли и, предъявив номерок, сказали: «Дайте-ка мне труп номер пятьдесят четыре. Нет, не этот, вон тот, с дырой в голове. А почему у него нога раздавлена? Я же его целым сдавал». — Простите, Олег Вячеславович, кто забрал?

— Люди из экспертного отдела областного УВД. У них было постановление, и они клятвенно обещали представить вам свое заключение к одиннадцати утра. Вы что же, Максим Леонидович, не получили его?

— Нет, черт возьми, ничего я не получал, — еще больше изумился Максим. У него возникло диковатое чувство ирреальности происходящего. — Что за люди? Когда забрали?

— В тот же день, первого января. Да вы их видели, — вдруг с облегчением воскликнул Парфенов. — Тим и Глазов. Эксперты, с которыми мы приезжали в морг. — Олег Вячеславович произнес это таким тоном, как будто то, что Максим знал людей, забравших труп, само собой снимало все вопросы. — Мы вместе осмотрели тело, — продолжал Парфенов, — а затем они сказали, что должны забрать его в облотдел на проведение экспертизы.

— А вещи? — холодея, выдохнул Максим.

— Ну, разумеется, и вещи они забрали тоже. И тело, и вещи.

Максим почувствовал, что ему становится нехорошо. Ощущение было сродни тому, которое испытываешь, ступив на палубу раскачивающегося на волнах корабля. Можно сказать, что его затошнило. Очень уж было похоже.

— Я же был в УВД, — медленно произнес Максим. — Вчера. Они отказались предъявить даже список вещей убитого. Я уж не говорю о том, чтобы забрать их.

— Ну, значит, кто-то дал указание, — уже спокойнее сказал Парфенов. Он понял, что Максим не собирается ничего вменять в вину лично ему, и расслабился.

— Ничего не понимаю.

— А может быть, заключение у дежурного? — предположил эксперт. — А он просто забыл доложить вам?

— Минутку, Олег Вячеславович, — Максим позвонил по внутреннему телефону дежурному, чтобы убедиться в том, что знал и так. — Нет, Олег Вячеславович, у дежурного ничего нет.

— Ну, не знаю, — вновь растерялся Парфенов и предложил: — А может быть, стоит позвонить им, Максим Леонидович? Позвоните и спросите, почему они до сих пор не предоставили заключение. Это ведь не сложно, верно?

— Да нет, не сложно, — проговорил Максим.

— А теперь, с вашего позволения, я попрощаюсь. И… вот еще что, Максим Леонидович. Так сказать, личная просьба… Как только свяжетесь с областным УВД, окажите любезность, попросите, пусть они сообщат нам, что с трупом. В конце концов, тело пока числится за нами.

— Они что, не оставили вам никаких бумаг?

— Да нет, оставили, разумеется. У меня есть временное требование, расписка в получении, ну и, разумеется, данные: когда и кто получил труп, с какой целью. Есть даже подпись дежурного по УВД.

— Хорошо, Олег Вячеславович, — вздохнул Максим. — Я скажу им, чтобы перезвонили.

— Буду очень обязан, — благосклонно хмыкнул Парфенов. — Ну, всего доброго, Максим Леонидович.

В трубке запищали короткие гудки.

— Всего доброго, всего доброго, — бормотнул уже сам себе Максим.

Он понимал, что и тело, и вещи убитого уплывают от него все дальше и дальше. Областное УВД. Интересно, откуда эти ребята узнали о трупе? Да еще так оперативно сработали. Получили требование, выбили машину — та еще проблема — и приехали сюда первого января к полудню.

Он нахмурился. Труп нашли тридцать первого декабря, ближе к вечеру. Наверняка начальство областного УВД в это время уже сидело по теплым квартиркам, готовясь к празднику. Накинем еще пару часов на то, что труп осматривали, фотографировали место происшествия, составляли протокол, снимали показания свидетелей, если, конечно, таковые вообще были. За все про все получается часов шесть-семь вечера. Кто же информировал область?

Максим порылся в справочнике, отыскал телефон областного УВД и набрал ростовский номер.

В первый раз на линии послышались только какие-то хрипы и треск. Максим набрал номер еще раз. Теперь ответили довольно быстро.

— Дежурный по области старший лейтенант Трофимов, слушаю вас.

— Лейтенант, говорит полковник Латко из военной прокуратуры.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — поздоровался старший лейтенант. — С Новым годом вас.

— Спасибо, старший лейтенант, вас так же, — честно говоря, Максиму было не до ветвистых приветствий, но что поделать… Захотелось человеку сделать ему приятное, и слава Богу. — Послушайте, у вас в отделе судебно-медицинских экспертиз работают два товарища — Тим и Глазов. Я могу поговорить с кем-нибудь из них?

— Одну минуточку, товарищ полковник, — ответил дежурный.

Послышался деревянный стук, трубку положили на стол.

Максим потер взмокший лоб. В общем-то, поводов для волнения не было. Ну, взяли областники тело. Такое в принципе возможно. У него, Максима, подобных случаев, правда, не было, но ведь он и не в УВД служит. Ну, не успели вовремя подготовить заключение. Или, что тоже случается, отправили его чуть позже. Прибудет оно не в одиннадцать и не в два, а в четыре. Если же принять во внимание хроническое раздолбайство отечественной почты, то, глядишь, вообще к концу рабочего дня доставят. Обидно, конечно, но ничего трагичного. Какого же черта он так разволновался-то? Чай не мальчик зеленый. Максим продолжал тереть лоб, делая это совершенно машинально, когда дежурный взял трубку.

— Вы, наверное, что-то напутали, — озабоченно произнес старший лейтенант. — Эксперта Тим и Глазов у нас не числятся.

— Подождите, подождите, подождите, — холодея, пробормотал Максим. — Они были вчера в Шахтинске. Забрали из второй горбольницы труп.

— Да нет, товарищ полковник, тут какая-то накладка. Да у нас и экспертный отдел вчера не работал.

— Проверьте, у вас ведется регистрация звонков? — продолжал настаивать Максим.

— Так точно, товарищ полковник, — ответил старший лейтенант. Надо отдать ему должное, оказался он мужиком терпеливым. По большому-то счету, не обязан был лейтенант рыться в книге регистрации звонков и искать что-то там для следователя военной прокуратуры. Если бы вопрос касался подразделения МВД, тогда конечно. А военные милиции не указ. У них свое начальство.

— Послушайте, товарищ старший лейтенант, — начал Максим, пытаясь четко сформулировать в голове просьбу; — Посмотрите тридцать первого декабря вечером, скажем, часов с четырех и дальше, должен был поступить звонок из Шахтинского УВД о том, что на окраине Новошахтинска обнаружен труп солдата с огнестрельным ранением головы.

— Одну минуточку. А кто звонил, не знаете? — поинтересовался дежурный.

— Дежурный по райотделу, должно быть, — ответил Максим.

— Сейчас посмотрю, — теперь старший лейтенант отсутствовал дольше, минут семь. — Никак нет, товарищ полковник, — наконец объявился он. — Я же вам говорю, что это ошибка. Никаких звонков тридцать первого декабря вечером из райотдела УВД города Шахтинска по поводу мертвого солдата нет.

— А из Новошахтинска? Не посмотрели?

— Посмотрел на всякий случай. Пусто.

— Может быть, звонок просто забыли зарегистрировать? — спросил Максим, заранее зная ответ.

— Да нет, товарищ полковник, — голос дежурного подернулся ледяной корочкой. Ему явно не понравилось, что военный обвиняет милицию в халатности. По большому счету, у двух этих ведомств были причины друг друга недолюбливать. — Если бы такой звонок был, дежурный зарегистрировал бы его, занес бы в журнал. Все как положено. Труп ведь, не хухры-мухры.

— Понятно, спасибо, — поблагодарил Максим.

— Да не за что, товарищ полковник.

— Всего доброго. — Максим первым повесил трубку.

Затем так же механически, как только что тер лоб, достал сигареты и закурил. Не потому, что очень хотелось, а чтобы занять руки, выполнить физическое действие, которое, в свою очередь, подстегнет мысли.

— Так-так-так, — пробормотал он. — Ни Тима, ни Глазова.

В мозгу его вдруг появилась крохотная свинцовая дробинка — уверенность в том, что история с трупом, как селевой поток, поворачивает совсем не туда, куда, по всем расчетам, должна бы повернуть. А вот определить, в какую именно сторону она повернет, Максим не мог. И ведь в какой-то момент промелькнуло что-то, что могло указать ему верное направление. Совсем недавно. Что же он забыл?

Максим потер лоб. Что-то такое… Маленькое туманное пятнышко плавало в воспоминаниях, но как только Максим пытался притянуть его к себе, разглядеть, что же там внутри, оно тотчас ускользало в мертвую зону, в узкий клин темноты, где сразу же терялось.

— Так, — вдруг резко выдохнул Максим и поднялся, с силой раздавив окурок в пепельнице. — Давай четко определим, что происходит, — сказал он сам себе.

Кто-то появился здесь первого января в двенадцать дня и увез из морга труп. Люди представились сотрудниками областного УВД и наверняка показали какие-то документы. Иначе Парфенов тела бы им не отдал. И, уж конечно, дежурный по УВД не отдал бы вещи. Ну ладно, с документами вопрос более-менее ясен. Сейчас такие фальшивки шлепают — будь здоров. По приемлемой цене можно на любом базаре купить. Но ведь «Глазов» и «Тим» четко знали, куда идут и зачем. Что это за люди и какую цель они преследовали? Почему похитили именно этот труп, а не какой-то другой? Труп солдата, найденный на улице. Убийцы?

Максим прикрыл глаза и восстановил в памяти образ джинсово-курточного парня и интеллигента в демисезонном пальто и очках. «Что-то не тянут они на убийц солдат, — подумал он и тут же оборвал себя. — Да ладно, внешность обманчива. Не мальчик ведь, знаешь».

Иногда приедешь разбираться в какую-нибудь часть. Забили ногами сослуживца… И смотрит на тебя стручок-заморыш, от горшка два вершка, или такой вот юноша-интеллигент, маменькин сынок, глазки голубенькие. Ну, одуванчик, ни дать ни взять. Ангелок Божий. Кроткий, как ягненок. А на деле выясняется, что именно он-то убитого по голове сапогами и пинал. Так что по поводу внешности помолчим пока.

Труп нашли в четыре, а на следующее утро эти люди были здесь. Значит, они успели за вечер каким-то образом узнать о том, что труп обнаружили, раздобыть поддельные документы и связаться с райотделом УВД. Наверняка именно они проявили инициативу. Подъехали к Парфенову и вместе с ним заявились в морг. В общем-то, расчет точный. Парфенова здесь многие знают, поэтому ни у кого вопросов не возникло.

Ну, положим, на подготовку документов, на со-звон, на то, чтобы раздобыть машину, у них ушло утро. В новогоднюю ночь вряд ли они смогли бы провернуть такую работу. Хотя для этих людей наверняка и праздник не праздник, раз уж в такую заваруху ввязались. Выходит, информацию они получили «горяченькую», тридцать первого декабря вечером. Интересные ребята и работают шустро. Таким образом, единственное логичное объяснение случившемуся состоит в том, что либо утечка информации произошла из УВД, либо от них, из прокуратуры. Впрочем, у «братвы» завязки есть везде, и это всем известно. Шахтинск не исключение.

Максим быстрым шагом прошелся по комнате от стола до стены и обратно.

Но если это мафия, то почему забрали солдата? Солдата, а не какого-нибудь там «зажмурившегося на разборке братана». Почему? Продавал «братве» оружие и чего-то заартачился? Но тогда почему нога раздавлена? Почему бросили на улице, а не в леске? Предупреждение второму «поставщику»? Мол, не рыпайся, а то и тебя так же? Сперва запытали, а уж потом добили? Не вяжется. Не нужен им найденный труп. То, что солдат пропал, для подельщика и так послужило бы отличным предупреждением- Нет, не мафия…

Максим ощущал, что разгадка плавает совсем рядом, под рукой, однако никак не мог ее поймать. Она, словно змея в воде, выскальзывала из рук, а ему было необходимо ухватить ее за хвост и вытянуть на свет Божий, и тогда все встанет на свои места.

В сущности, где-то на уровне подсознания Максим чувствовал, что вся эта история расшифровывается гораздо проще, чем кажется. Нужно только крепко ухватиться за кончик ниточки, который мелькает перед самым носом.

Неожиданно Максим бросился обратно к столу и набрал номер. Десяток протяжных гудков, а затем знакомый голос, запыхавшись, но по-домашнему представился:

— Парфенов слушает.

— Олег Вячеславович, — гаркнул в трубку Максим. — Это Латко.

— Максим Леонидович, — обрадовался Парфенов. — Как дела?

— Потом объясню, Олег Вячеславович. Скажите, как вы вышли на этих людей?

— На каких? — не понял Парфенов.

— Ну, на этих… Тима и Глазова. Вы им позвонили?

— Да нет, — растерялся от такого напора Парфенов. — Они мне сами позвонили. Домой.

— Когда? — выдохнул Максим.

— Вечером тридцать первого. Часов в семь. Короткий день ведь. Точнее, мне позвонил Тим, представился и сказал, что они хотели бы осмотреть труп вместе со мной.

— Они уже знали, о каком трупе идет речь. Верно, Олег Вячеславович? — быстро спросил Максим.

— Ну да. Они сказали: «труп солдата, которого нашли сегодня рабочие у шоссе. Тот, что с раздавленной ногой».

— Так, — сказал Максим. — Вы документы у них внимательно проверили?

— Конечно, — все больше теряясь, ответил Парфенов. — А в чем дело, Максим Леонидович? Что стряслось-то?

— Подождите, Олег Вячеславович, — остановил его Максим. — Что они вам сказали, когда позвонили вечером тридцать первого?

— Сказали, что им надо осмотреть труп. Я спросил, откуда им известно о трупе, а они ответили, что у них сведения от военной прокуратуры. И еще сказали, мол, что-то там такое у этого парня не в порядке было. Честно говоря, я не совсем понимаю ваши военные тонкости, но им нужно было осмотреть тело и мне нужно было сделать то же самое. Так почему, скажите на милость, я не должен был соглашаться? Мы договорились, что они заедут за мной к одиннадцати. Они оказались людьми пунктуальными, и мы втроем отправились в морг. А что? Что-то не так?

— Олег Вячеславович, — произнес Максим, — эксперты Тим и Глазов в областном управлении УВД не работают и никогда не работали.

Парфенов тихо охнул. Максим услышал, как на другом конце провода что-то упало на пол и покатилось.

— Простате, Максим Леонидович, — пробормотал собеседник. — Я тут уронил… запнулся… сейчас подниму. Одну минуточку.

— Пожалуйста, Олег Вячеславович, я подожду, — ответил Максим.

Впрочем, он уже узнал все, что хотел узнать. Парфенов не стал вникать в военные тонкости. Значит, уже в семь часов вечера тридцать первого — то есть спустя три часа после обнаружения трупа — ОНИ знали об этом. Знали даже, какой эксперт работает с телом. Более того, «Тиму» была известна фамилия, которую впишут в фальшивые документы.

— Алло, — вновь возник в телефоне голос Парфенова.

Да-да, я слушаю вас, Олег Вячеславович.

— Они еще упомянули что-то о других дезертирах. Якобы их было трое или четверо. И что в сводке по области значится несколько похожих преступлений. В смысле, убийств, но только гражданских лиц. Вроде бы как у следователей областного УВД имелись основания предполагать, что все убийства совершены одним из дезертиров. Возможно, я не совсем точен в деталях, но в целом этот человек рассказал мне примерно такую историю. Хотя сейчас, похоже, это уже не имеет никакого значения. И все же, Максим Леонидович, я не могу понять, как это произошло, — встревоженно проговорил Парфенов. — У них были настоящие документы. Понимаете, настоящие. Я очень хорошо смотрел.

«Ладно, в конце концов, он ведь медицинский эксперт, а не технический, — подумал Максим. — И потом подделки встречаются такие, что даже очень опытный специалист без высокоточной аппаратуры не в состоянии отличить их от подлинников. Но стоят такие «произведения искусства» огромных денег. По-настоящему бешеных. По всему выходит, люди заплатили колоссальную сумму только ради того, чтобы похитить изуродованный труп солдата. Ну и его одежду, разумеется. А может быть, дело как раз в этом? В одежде?»

— Ладно, Олег Вячеславович, — оборвал излияния Парфенова Максим, — я еще подскочу днем. Хочу посмотреть протокол осмотра места происшествия, фотографии, опись имущества, предварительное заключение, ну и прочие бумаги. Надеюсь, их эти двое не забрали? — последняя фраза вырвалась у него помимо желания, сама собой. Максим тут же пожалел о сказанном, но было уже поздно. Слово не воробей.

— Вы во сколько будете, Максим Леонидович? — сухо осведомился Парфенов.

— Часам к пяти, может быть, в начале шестого, — ответил Максим, подумал и добавил: — Извините, Олег Вячеславович, я не хотел вас обидеть.

— Бог простит. Ладно, я вас дождусь. Может быть, вопросы какие-то возникнут. Ну, всего доброго, — по привычке пожелал Парфенов и тут же, вздохнув, добавил: — Хотя чего уж теперь. Поздно боржомчик потреблять… М-да… Представляю себе, какой разразится скандал, когда эта нелицеприятная, прямо скажем, история дойдет до начальства. — Он поцокал языком. — Так, значит, в начале шестого? Ну, буду ждать.

— Договорились. — Максим повесил трубку.

Глава одиннадцатая

Алексей открыл глаза. Странное это было ощущение — выбраться из кромешной темноты, открыть глаза и увидеть свет. Обычный дневной свет. Белый, словно тщательно выдержанный в хлорке, шар солнца висел над заснеженной равниной, над горбатыми холмами, то и дело ныряя в туманную дымку облаков, проплывающих по небу.

«Начало третьего», — автоматически определил Алексей. Для того, чтобы узнать время, ему достаточно было посмотреть на часы, но он не мог пока даже шевельнуться. Странное оцепенение сковало его. Алексей попробовал повертеть головой и тут же почувствовал сверху что-то жесткое, холодное, скользкое. Ощущение собственного тела возвращалось постепенно. Сперва резкой болью прострелило шею, затем — плечи, ноющие, истерзанные. Левое пульсировало недобрым горячечным огнем. Похоже, он подхватил какую-то заразу, пока бултыхался. Затем неудержимо заныла спина. Вокруг груди словно сжали железный обруч. Хуже всего обстояло дело с ногами. Ног он почти не чувствовал. Алексей попробовал пошевелить ступнями… и ничего. Ноги словно обрубили по самые колени. Может быть, находясь без сознания, он ударился обо что-нибудь поясницей и повредил позвоночник? Впрочем, нет. Бедра он все-таки чувствовал. А вот от коленей и ниже — нет.

Алексей, поморщившись, опустил руку — отчего-то сильно ныл локоть — и с удивлением коснулся нагромождения осклизлых веток, травы и еще какой-то дряни. Пальцы наконец-то отыскали более-менее надежную опору. Алексей попробовал подтянуться и сесть, одновременно озираясь по сторонам. Он не помнил, когда и каким образом выбрался на берег. Наверное, это произошло в момент краткого прояснения сознания… Благо, течение здесь умерило свой бег. Речка совсем сузилась, превратившись в протоку, а кроме того, в этом месте она еще и поворачивала. Прошлогодние, сорванные ветром ветви, толстые сучья и даже ствол целого дерева торчали из воды, образуя что-то вроде запруды, сквозь щели в которой с журчанием струилась вода. Вероятно, сперва сломанный ветром ствол застрял между узкими берегами, а вода несла все новые груды веток, и через месяц превратилась в застоявшееся болото. За импровизированной запрудой вода почти не двигалась. Она была подернута какой-то зеленоватой пеной, и воняло от нее нестерпимо.

Алексей несколько раз сильно сжал кулаки, восстанавливая кровообращение в кистях. Пальцы ему сейчас очень понадобятся. Он сосредоточился на том, чтобы подняться на ноги. Ему уже посчастливилось выжить, побултыхавшись в ледяной воде, глупо испытывать судьбу дальше. По науке, — он должен был давным-давно умереть от переохлаждения. Наверное, спасла куртка. Она хоть как-то удерживала тепло. Об этом Алексей подумал безо всякого удивления. Строго говоря, способность удивляться словно атрофировалась в нем, замерзла, как замерзли ноги, съежилась до состояния снежка, слепленного неумелой детской рукой, и улеглась где-то на самом дне души.

Несмотря на неимоверно тяжелую, насквозь мокрую куртку, Алексей все-таки сумел протянуть руку, ухватился за толстую, черную от гнили ветку и попробовал перевернуться на живот. Боль, прострелившая тело от плеча до плеча, оказалась настолько сильной, что он едва не заорал. И в этот момент где-то совсем близко послышался знакомый монотонный звук. Алексей замер, боясь поверить собственным ушам. В паре километров от реки громыхала на стыках электричка. Конечно, это мог быть и товарный состав, но Алексей надеялся, что и теперь фортуна повернется к нему лицом. Тот, кто распоряжается его, Алексея, судьбой, кто позволил ему ускользнуть из лап убийц, спас от собаки и от пуль преследователей, кто проследил за тем, чтобы он, бесчувственный, потерявший сознание, не утонул и не умер от холода, тот, возможно, позаботится и о том, чтобы этот поезд, мчащийся непонятно откуда и непонятно куда, оказался электричкой.

— Ну же, — прошептал Алексей, — пожалуйста, остановись.

Он вслушивался в стук колес и молился, чтобы поезд затормозил, остановился, а затем через пару минут пошел дальше. Это означало бы, что поезд — все-таки пригородная электричка, электричка — это люди. А люди — спасение.

Стук колес начал стихать, поезд сбавлял ход. Алексей откинулся на спину и захохотал. Это был смех, в котором выплеснулось все нервное напряжение, отчаянье и боль, владевшие им несколько минут назад. Его словно окунули в теплый душ и дали теплую одежду. Вдруг захотелось запеть, и он, не раздумывая долго, загорланил, насколько позволяли севшие связки.

— На речке, на речке, на том бережочке, — выводил Алексей, чувствуя, как сердце заходится от радости.

Путь к спасению был ясен. Алексей повернул голову и увидел, что все еще крепко держится за полусгнивший сук. Черная слизь налипла на пальцы, но от этого не было ни противно, ни неприятно.

Алексей подтянулся, и боль возникла снова: кошмарная, обжигающая. Однако теперь он не позволил себе закричать, потому что минуту назад запинал свое отчаянье в самый дальний уголок сознания. Туда же, где, забытое и ненужное, лежало удивление. Он уже выжил.

Тяжело перевалившись на бок, Алексей попробовал вытянуть перед собой левую руку. Потревоженная рана вспыхнула огнем, и на сей раз ему не удалось удержаться от стона. Но все равно это был не крик, а глухое, почти звериное рычание, вырвавшееся из горла сквозь сжатые зубы. Понятно. Он остался без левой руки. По крайней мере, на время. Алексей согнул ноги в коленях. Удалось, с трудом, правда, но удалось. Мало-помалу голени тоже начали отходить. В мышцы словно загнали тысячи иголок. В ступнях появилось странное ощущение щекотки и боли одновременно. Но зато Алексей почувствовал, что ноги у него все-таки есть. Минут через десять-пятнадцать они окончательно обретут чувствительность, и тогда он сможет идти. К станции, к людям.

Алексей старался вовсю, напрягая мышцы, ощущая, как кровь все быстрее бежит по венам, наполняя тело своей живительной силой.

Минут через десять он сел, пробормотав вслух:

— Сейчас я поднимусь. Недолго ждать осталось. Сейчас, сейчас.

Подтянув обе ноги под себя, Алексей наклонился вперед, перенося центр тяжести на ступни, а затем с трудом выпрямился. Его чуть покачивало от слабости, но в целом дело обстояло куда лучше, чем можно было ожидать.

Алексей огляделся. Берег был ровный. Примерно пять метров можно идти, не напрягаясь. Затем начинался довольно крутой откос, который венчали обнаженные тополя. Они высокомерно поглядывали сверху вниз на непроизвольно постанывающего, сосредоточенно-напряженного человека.

«Сначала, — рассуждал Алексей, шагая по берегу, — надо согреться. Куртка, как и комбинезон, совсем промокла, и то, что он пока не ощущает боли в легких, ни о чем еще не говорит. Вполне возможно, она появится чуть позже. Пневмония окажется не самой высокой ценой за такое купание. И хорошо бы раздобыть сухую одежду и обувь. В мокрых ему не протянуть и часа. Он покроется ледяной коркой, и уж тогда-то смерть сама придет к нему».

Пошатываясь, он добрался до откоса и в течение почти пятнадцати минут, то и дело оскальзываясь и съезжая на животе вниз, карабкался к тополям, пытаясь представить себе, что же увидит, когда эта недосягаемая вершина будет наконец покорена. Что окажется там, наверху? Пустынный полустанок, от которого не меньше пяти-шести километров до ближайшего жилья и на котором нет даже кассовой будки? Впрочем, ему хотелось надеяться на лучшее. На то, что, взобравшись на склон, он увидит город с настоящими кирпичными домами. Большой город, где наверняка есть милиция, отделение ФСК и военкомат.

«Стоп, — тут же оборвал себя Алексей. — Нет, в военкомат соваться нельзя. Не стоит забывать о том, что, помимо Поручика, с которым они привели самолеты на этот забытый Богом аэродром, был еще кто-то. Человек, забравшийся в кабину и вытащивший из обоих… — плавный спуск на животе вниз и еще одна попытка —…аварийных комплектов пистолеты. Скорее всего Поручик об этом не знал. Не стал бы он сам у себя красть оружие. Зачем? Верно, незачем. Он держал бы пистолет под рукой. Просто так, на всякий случай. Предусмотрительный был мужик, хитрый, это уж что да, то да. Значит, существовал кто-то еще, кто имел свободный доступ к самолетам».

Алексей не хотел думать о ком-то конкретно. Он боялся того, что предателем может оказаться человек, с которым он ел за одним столом, с которым вместе отправлялся на вылет.

«Но в любом случае, — думал Алексей, — здесь не обошлось без командира полка. Полетная карта подписана им. Кроме того, без приказа командующего группой самолетам просто не дали бы «добро» на взлет. Интересно, а кем был тот мужик, который объяснял им задачу в штабе? Действительно ли он относился к штабу округа? Или все это было обыкновенной «липой»? Нет, вряд ли. Маршрут разрабатывал кто-то, имеющий точную информацию о зонах засечения ПВО, кто-то, кто мог послать на ключевые точки радиомаяки. По всему выходит, этот кто-то сидит в штабе округа. Так-то. Значит, «шишка» из штаба — не «липа», а «партконтроль». Хотели убедиться, что все прошло гладко. «МиГи» вылетели. Да и летчиков проще убедить фигуре такого масштаба. Хотя, если бы командир полка приказал, и так полетели бы. Никуда бы не делись».

Алексей, конечно, был далек от мысли, что все, абсолютно все в части и за ее пределами в курсе того, что самолеты просто-напросто похитили. Скорее всего в комендатурах и военкоматах и слыхом не слыхивали ни о каких «МиГах», но тем не менее он не хотел рисковать. Нет, ему нужно обратиться в милицию. А еще лучше — в ФСК. Пусть они разбираются, пусть проверяют по своим каналам. Недаром же ФСК занимается государственной безопасностью. Вот пусть поработают, пусть найдут того, кто затеял всю эту аферу, кто стоит за капитаном-убийцей.

Эти мысли породили в нем злость, а злость сконцентрировала силы. Алексей сделал вверх по склону шаг, за ним — второй и опять почувствовал, что непреодолимая сила тянет его назад, на берег. Он в противовес ей наклонился вперед, неловко вцепился руками в основание какого-то куста-недомерка — да и не куста даже, а так, трех голых веточек, торчащих из земли, — оттолкнулся и в следующую секунду уже стоял на ухабистой, раздрызганной дороге. Осенняя грязь замерзла невероятными по своей крутизне подъемами. Видимо, здесь проезжали трактора да разболтанные поселковые грузовики. Но даже не сама дорога привлекла его внимание, а то, что находилось за ней.

Прямо за дорогой, буквально в десяти шагах, красовался дом. Обычный крашеный деревянный дом с белым кирпичным фундаментом, железной крышей и коротенькой печной трубой, из которой лениво, будто нехотя, поднимался дымок. Прямо у обочины торчала уродливая колонка, затем штакетник. В глубине двора на длинной бельевой веревке полоскались простыни и пара пододеяльников. Видимо, хозяева вывесили для свежести.

Алексей улыбнулся, легкомысленно не глядя под ноги, шагнул вперед и тут же упал, запнувшись за вмерзший в землю глиняный ком, здоровый и жесткий, словно булыжник. Уже падая, он понял, что сейчас приземлится точнехонько на больное плечо. Алексей попытался извернуться, да не тут-то было — грохнулся так, что в глазах потемнело от боли, матернулся коротко и зло. За зеленым штакетником зашлась визгливым лаем собака.

Упершись здоровой рукой в землю, Алексей с трудом поднялся и потащился к забору, на котором красовалась фанерная табличка с кривоватой надписью «Злая собака». Дойдя до штакетника, Алексей буквально повис на нем, навалившись всем телом на тщедушные доски. Конура располагалась неподалеку от крыльца, а злой собакой оказалась костлявая дворняга, едва достигавшая тридцати сантиметров вместе с ушами, черненькая, с белыми пятнами на груди и хвосте. Увидев Алексея и стервенея от ощущения безопасности, четвероногая пигалица заливалась все громче.

Ведущая в сени, выкрашенная в белый цвет дверь пропела скрипуче, выпуская на крыльцо колоритного старика. Алексей думал, что такие встречаются только в кино. В громадных валенках, в ватных штанах, пестрой красной рубахе, замусоленной телогрейке и шапке-ушанке. Если бы еще «уши» шапки торчали в разные стороны, то картина была бы просто идеальной.

Старик остановился на ступеньках и, прищурясь, пристально посмотрел на Алексея. Тот понял, что хозяина настораживает его внешний вид. Грязный, в мокрой куртке и странном комбинезоне, он, конечно, не был похож на участника конкурса красоты.

— Ну? — наконец спросил старик.

— Извини за беспокойство, отец, — начал Алексей, пытаясь определить верный тон для общения с этим человеком. — Я летчик, попал в аварию. Поранился серьезно, да и в реке вымок. Не пустишь обогреться да в милицию позвонить?

Старик прищурился еще сильнее, отчего его глаза и вовсе превратились в две узкие щелки, а морщины на лице обозначились настолько резко, словно они не появились со временем, а некий умелец вырезал их ножом на задубевшей коже.

— Это когда ж авария-то случилась? — недоверчиво осведомился дед. — Что-то я не слыхал ни про что такое…

— Ночью, — ответил Алексей. — Ночью еще, часа в три, должно быть. За посадками.

— За какими такими посадками? — поинтересовался дед. — У нас тут отродясь посадок не было. У Черевково, что ль? Аль у Пригородного?

— Да не знаю я, отец, как то место называется. Помню только, что через посадки шел, пока в реку не бухнулся.

— А чего купаться полез? — продолжал допытываться старик. — Чай, не лето на дворе.

— Так не полез я, — вздохнул Алексей. — Упал. Ночью-то не видать ничего.

— Хм-м, — на лице хозяина появилось озадаченное выражение. — По перегону, что ли?

— Не знаю, отец. Помню только, мостик там был деревянный, а рядом будка какая-то. На огород похоже.

Старик подумал, затем еще раз хмыкнул и тряхнул головой:

— У Соколово, поди?.. Эвон, куда тебя занесло, паря. Да тут, почитай, верст пятнадцать будет. Ты что же, все это время в речке бултыхался?

— Так я, отец, сознание потерял. Ударился, — Алексей повернулся к хозяину левым плечом и продемонстрировал рану.

Загребая огромными, подбитыми кожей валенками, старик спустился с деревянных ступенек, прошел через двор и остановился в метре от калитки.

— Эвон как тебя угораздило. — Он внимательно вгляделся в рану и покачал головой. — Заразу ты подхватил, паря. В больницу бы тебе надо. А иначе, мигнуть не успеешь, без руки останешься. И хорошо токмо ежели без руки, а то, глядь, и того хуже.

— Отец, мне бы обогреться, — попросил Алексей. — Замерз я.

— Немудрено, что замерз, — философски заметил старик, отодвигая на калитке щеколду и пропуская Алексея во двор. — А ну цыть, Уголек! — рявкнул он на заливающуюся собаку и указал Алексею на дом. — Заходи, паря, только, на всякий случай, имей в виду: у меня зять в отделении милиции служит.

— Да ну? — слабо усмехнулся Алексей. — Вот с ним бы мне и поговорить.

— Зачем? — не понял старик.

— Так понимаешь, двое нас было. Второй там остался, у самолета.

— Вон чего, — понимающе тряхнул головой хозяин. — Ну, поговорить-то можно, закавыки тут нет. А тебе, паря, и правда, надо обогреться. Вона губы у тебя синюшные какие. Давай заходи да поближе к печке садись.

Алексей тяжело прошаркал через узкие морозные сени, толкнул дощатую дверь и вошел в комнату. Здесь было жарко. Горячий воздух поглотил Алексея и окутал его, словно ватой, расслабляя уставшие, зажатые от холода мышцы.

Старик вошел следом и прикрыл за собой дверь.

— Садись-садись, — кивнул он Алексею.

Тот последовал совету, придвинул табурет и устроился у самой печи. От тепла у него даже закружилась голова.

— Ты бы эту свою… куртку да костюм снял бы, — предложил старик. — Я их на печь положу, быстрее просохнут.

Алексей стянул разорванную куртку, комбинезон и протянул старику. Тот взял одежду аккуратно, словно боялся расколоть, повесил на печь и хмыкнул:

— Надо же, какой костюм. Ни разу таких не видел. Это вам всем, что ли, такие дают?

— Всем, — кивнул Алексей. — От перегрузок в полете.

— Вона как, — уважительно кивнул старик и еще раз посмотрел на комбинезон. — Хорошая, должно быть, вещь.

— Хорошая, — согласился Алексей, — только от холода не спасает.

— Сейчас, подожди, я тебе что-нибудь из одежды подберу. — Дед подошел к старому платяному шкафу, стоящему в углу, открыл створку, долго копался внутри и наконец извлек оттуда рубашку, брюки и пиджак. — На, набрось.

Алексей принялся одеваться. Когда ему приходилось слишком активно двигать левой рукой, он морщился от пылающей в плече боли, постепенно разливающейся по всей левой стороне груди. Старик посмотрел на почерневшую от свернувшейся крови рану, прищелкнул языком и покачал головой.

— Плохо дело, паря, верно говорю тебе. К врачу надо. — А затем вспомнил и спохватился: — Да ты же голодный небось?

— Есть маленько, — согласился Алексей и улыбнулся чуть смущенно.

Старик прошел в соседнюю комнату, долго шуршал какими-то бумажками, затем хлопнул дверцей холодильника и через некоторое время появился, неся на старенькой, покрытой мелкими трещинками тарелке хлеб с колбасой и огромную кружку с чаем. У Алексея при виде еды потекли слюнки, он почувствовал в желудке мучительный спазм.

— Давай ешь, — кивнул старик, ставя тарелку на стол. — Ешь-ешь, это хорошая колбаса. Мне зять с дочкой давеча принесли. На Новый год. Скоро моя старуха вернуться должна. Картошечки отварит, да с праздника там что-то осталось. Салатик, капустка квашеная. Ты пока ешь, а я за врачом схожу.

Старик проковылял к двери, снял с обычной дешевой вешалки ватник, оделся. Затем стащил с ног валенки, а вместо них натянул войлочные ботинки. Облачившись таким образом, он обернулся, постоял секунду на пороге, глядя на гостя, кивнул:

— Ешь-ешь, скоро вернусь, — и вышел, прикрыв за собой дверь.

Алексей взял с тарелки бутерброд, откусил и принялся торопливо жевать, чувствуя, как рот наполняется горьковатой вязкой слюной. Не прошло и трех минут, а от еды осталось одно воспоминание. Чувствуя в желудке приятную теплоту, Алексей умиротворенно придвинулся поближе к печке и незаметно для самого себя задремал.

Разбудил его громкий, визгливый лай Уголька. Пробуждение было столь внезапным, что Алексей даже не сразу сообразил, где находится. Он тряхнул головой, отгоняя сонливый дурман, и тут же вспомнил все: убийцу-капитана, преследование, холодную черную реку.

Кто-то уверенно затопал по деревянным ступеням, заскрипела, открываясь, дверь, и человек вошел в сени. У него была слишком тяжелая поступь для старика. Алексей встрепенулся. А что, если это человек Сулимо? Вдруг его выследили и теперь некто с автоматом явился убрать единственного оставшегося в живых свидетеля? Алексей напрягся, готовясь в любой момент рвануть к окну и вывалиться на улицу, вынося рамы, кроша стекло. Правда, у него не было уверенности в том, что подобный прыжок дался бы ему легко. Плечо болело куда сильнее, чем час назад. Но тем не менее Алексей был готов драться за свою жизнь.

В сенях затопали, стряхивая с обуви снег, загомонили вдруг на три голоса между собой. Алексей перевел дух и вытер пот со лба. Это не убийцы. Нет, конечно же. Наваждение, бред. Не стали бы они так топать. Те трое, что преследовали его в посадках, попытались бы войти тихо, беззвучно, чтобы застать жертву врасплох. Эти же не скрывались.

Кокетливо пропели дверные петли, и на пороге появился старик, за спиной которого маячили две фигуры: одна — в милицейском тулупе, вторая, несмотря на холодную погоду, в плаще. В самой глубине сеней, позади всех, стояла молодая женщина.

Алексей медленно поднялся с табурета.

— Вот, говорит, что летчик и что потерпел аварию, — кивнул старик, указывая на Алексея.

Он прошел вперед. Оба милиционера шагнули следом. Первый, не сводя с Алексея глаз, вышел на середину комнаты, второй остался у двери. Женщина продолжала стоять в сенях, не без любопытства поглядывая оттуда на раненого.

Алексей усмехнулся.

«Ну, ясно. У этих двоих нет уверенности в том, что перед ними действительно потерпевший катастрофу летчик, — подумал он, — Боятся подставить женщину, скорее всего врача. Вон и чемоданчик у нее в руке. Точно такой, какие обычно возят с собой врачи «скорой помощи».

Милиционер в тулупе сдвинулся чуть правее, старательно пытаясь перекрыть своим телом весь проем.

Высокий втянул стоящий в комнате запах тины, покосился на сохнущие вещи Алексея и поприветствовал:

— Старший сержант Ясенев, — козырнул четко, быстро. Так, что самому понравилось.

Алексей козырнул бы в ответ, но спохватился.

— Капитан Военно-Воздушных Сил Семенов, — представился он и добавил, едва заметно улыбнувшись: — Алексей Николаевич. Честь отдать не могу, поскольку остался без головного убора.

— Ага, — крякнул сержант.

— Это мой зять, — встрял в разговор старик, указывая на высокого в плаще. — Ты же вроде говорил, что хочешь что-то сказать. Ну вот я и позвал.

«Ну да, — подумал Алексей, — и конечно, без всякой задней мысли. А второго так, для компании прихватил, чтобы в дороге не скучно было».

— Значит, вы летчик, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнес сержант, не обращая внимания на болтовню хозяина.

— Так точно, — автоматически ответил Алексей. — Летчик. Капитан.

— А документы есть у вас?

— Разумеется.

Он повернулся, сделал шаг к печи, на которой исходила паром летная куртка, но милиционер быстро шагнул вперед и оттер Алексея плечом.

— Прошу прощения, — буркнул сержант. — Документы у вас в кармане?

— Да, во внутреннем. — Алексей усмехнулся.

Он понял: сержант опасается, как бы у него не оказалось оружия. Подстраховывается. Ну что же, похвально. Ладно, сержант. Как говорил какой-то мужичок в кино: «Тебе с бугра виднее». Давай, действуй.

— Вы позволите? — сержант повернулся к Алексею.

«Интересно, — подумал тот, — а если я скажу «нет»? Он что, извинится и уйдет, зардевшись, как выпускница Института благородных девиц?»

Алексей дернул плечом:

— Пожалуйста.

Однако сержант не стал обшаривать куртку. Он просто ощупал ее длинными нервными пальцами и, убедившись, что оружия нет, вернул хозяину. Алексей сам вытащил удостоверение личности и протянул собеседнику.

Тот взял корочки, открыл их, несколько секунд разглядывал содержимое, а затем хмыкнул:

— Ну, честно говоря, из этого документа сложно что-либо понять.

Перевернув корочки, сержант продемонстрировал Алексею размытое пятно. Ни имени, ни фамилии, ни отчества — ничего. За время купания в реке тушь просто расплылась. Фотография представляла собой не менее жалкое зрелище, но все-таки она сохранилась, и при большом старании Алексея на ней можно было узнать. Правда, в подобной ситуации это ничего не решало.

— У вас есть какой-нибудь документ, который действительно может удостоверить вашу личность? — снова спросил сержант, засовывая удостоверение в карман плаща.

Алексей развел руками:

— Все, что было, перед вами.

— Понятно. В таком случае вам придется проследовать с нами в отделение для выяснения личности. Надеюсь, вы не станете возражать? — не без некоторого сарказма поинтересовался он.

— Ничуть, — Алексей хмыкнул. — В любом варианте я собирался идти к вам.

— Что же, тем лучше, — сержант посмотрел на мокрую куртку, на нелепо одетого Алексея и повернулся к старику: — Отец, дайте товарищу капитану что-нибудь надеть на ноги.

— Да, — засуетился тот, — сейчас подберу что-нибудь.

Дед засеменил к шкафу и принялся рыться в его темном нутре.

— Отец сказал, вы ранены, — вновь обратился к Алексею старший сержант.

— Да, у меня повреждено плечо. Похоже, заражение.

— Доктор, — сержант повернулся к двери, — посмотрите.

Коренастый крепыш в тулупе посторонился, пропуская женщину в комнату. Теперь Алексей смог разглядеть ее получше. Это была высокая, весьма симпатичная брюнетка из тех, что не выделяются из большой толпы, но непременно замечаются за столом на дружеской вечеринке. Она подошла к Алексею и спокойно, даже чуть отстраненно, попросила:

— Снимите, пожалуйста, пиджак и расстегните рубашку.

Алексей охотно повиновался. Справиться с пуговицами одной рукой было непросто. Ирония судьбы. Только что он старался застегнуться, теперь точно так же мучился для того, чтобы показать этой приятной женщине-врачу свое разорванное плечо. Осмотрев рану, она нахмурилась, затем, открыв чемоданчик, принялась доставать оттуда какие-то ампулы, пузырьки, коробочку с одноразовыми шприцами, патронташную ленту одноразовых иголок, еще какие-то приспособления.

Алексей внимательно наблюдал за ее руками. Ловкими и отчего-то трогательными.

— Собака? — вдруг без всякого выражения спросила женщина.

Алексей подумал, но не счел нужным врать.

— Да, — ответил он. — Овчарка.

— У нее могло быть бешенство. Боюсь, вам придется сделать серию уколов.

— Я не думаю, что у нее бешенство, — ответил Алексей. — Это была служебная собака. Отличная служебная собака, ухоженная.

— Это неважно, — покачала головой женщина. — Сейчас я вам сделаю укол от столбняка и инъекцию антибиотика с новокаином внутримышечно. — Она повернулась к сержанту и жестко сообщила: — Этого человека нужно отвезти в больницу.

— Сначала необходимо установить его личность, — заметил тот. Было видно, как он напрягся.

Алексей не сразу понял, почему, но через пару секунд сообразил: он же упомянул о служебной собаке. Сочетание «служебная собака» в сознании этих людей ассоциируется исключительно с питомниками МВД. С зоной. Они думают, не беглый ли он. Может быть, какой-нибудь зек.

Женщина пожала плечами, а затем сообщила:

— Если у этого человека начнется общее заражение крови, за это будете отвечать вы, сержант.

Тот нахмурился.

— Я думаю, мы достаточно быстро установим, кто он, а после этого перевезем к вам в больницу.

— Только не затягивайте, — женщина начала набирать шприц.

Противостолбнячный укол оказался достаточно болезненным. Ко второму Алексей отнесся более стоически.

— Выпейте это, — женщина достала из чемоданчика пару таблеток. — Дайте воды, — скомандовала она милиционеру.

Тот кивнул напарнику. Крепыш молча вышел в сени и вернулся, держа в руках алюминиевый ковшик, наполненный холодной водой.

Алексей покрутил таблетки в пальцах:

— А что это такое?

— Пейте, — коротко приказала женщина, защелкивая замочки чемоданчика. — Не волнуйтесь, не отравитесь и не умрете.

— Да я, собственно, не волнуюсь, — пробормотал Алексей, проглотил обе таблетки, запил их и поднялся. — Можно одеваться?

— Да, — кивнула врач. — Можно.

В это время старик извлек из недр бездонного шкафа пару стоптанных башмаков, затем подумал и добавил к ним шерстяные носки ручной вязки.

— Берите, товарищ летчик, — великодушно предложил он, глядя, как гость сражается с пуговицами на рубашке. Подумал пару секунд, стащил с вешалки старое поношенное пальто и протянул Алексею. — Да берите, берите, мне-то оно уже не понадобится. А вам может сгодиться до отделения-то дойти.

— Спасибо, — Алексей совладал с пиджаком, натянул носки, сверху напялил башмаки и пальто, которые, как и следовало ожидать, оказались маловаты, и потянулся за комбинезоном. — Это я должен взять с собой, — твердо заявил он.

Старик прошлепал в кухню И принес полиэтиленовый пакет.

— Спасибо, — вновь поблагодарил Алексей. Все-таки хозяин позволил ему согреться и худо-бедно накормил. Да и врача привел.

— Пустое, — махнул старик морщинистой ладошкой. — Бывайте здоровы.

Они вышли на улицу и потопали вдоль длинной вереницы палисадников. Впереди сержант Ясенев, за ним с объемистым пакетом в руках Алексей, потом коренастый обладатель тулупа, несущий аккуратно, едва ли не двумя пальцами, мокрую куртку, не уместившуюся в пакете, и замыкала шествие симпатичная женщина-врач.

Отделение милиции располагалось на центральной площади поселка, напротив промтоварного магазина, слева от больницы. Площадь выглядела довольно пустынно, хотя по ней нет-нет да и проезжали машины. Изредка появлялись прохожие, ныряли в стеклянные двери магазина и выходили оттуда, реже — с какой-нибудь мелочью в руках, чаще — пустые и недовольно брюзжащие.

— Заходи, — кивнул сержант на крепкую деревянную дверь, рядом с которой висела стеклянная табличка: «Второе отделение милиции п. Ст. — Шахтинск, Ростовская обл.».

«То ли Старошахтинск, то ли еще какой», — подумал Алексей.

Сержант придержал дверь, пропуская задержанного. В узком предбаннике было мокро и отчего-то воняло псиной. Алексей потянул вторую дверь и оказался непосредственно в отделении. Он шагнул вперед и остановился перед застекленным аквариумом. Топавший следом сержант стянул с головы фуражку, вытер пот и остановился рядом.

— Что, Ясенев, бомжару изловил? — хмыкнул дежурный, скучающий молодой парень, также с погонами сержанта. В лице Алексея он узрел прекрасный повод скрасить пару томительно-нудных минут из длинной вереницы им подобных. — Чего, брат, перебрал, что ли? — дежурный с улыбочкой посмотрел на задержанного.

Алексей состроил наивную физиономию и, наклонившись к окошку, простодушно поинтересовался:

— Слышь, ефрейтор, где тут у вас туалет?

— Чего? — протянул тот, приподнимаясь со стула. Был он пухленьким, круглым, румяным, как колобок.

«Видать, неплохо нынче кормят в милиции-то», — подумал Алексей, улыбнувшись.

— Ты че лыбишься? — зло рявкнул дежурный. — Давно дубинкой по роже не получал? Могу устроить.

— Ну вот что, Уфимцев, — спокойно сказал дежурному Ясенев, — ты давай заканчивай со своими шуточками. Этот человек, — он кивнул головой в сторону Алексея, — утверждает, что он летчик, капитан. Фамилия Семенов. Семенов? — Ясенев повернулся к Алексею.

Тот кивнул:

— Семенов Алексей Николаевич.

Ясенев хмыкнул:

— Вот, Семенов Алексей Николаевич.

— Да ну? Летчик-налетчик? — криво ухмыльнулся Уфимцев. Он никак не мог понять, издевается приятель над грязным бомжиком или говорит всерьез.

Алексей нахмурился.

— Обращайтесь ко мне, как положено обращаться к старшему по званию, сержант, — тихо, но жестко произнес он.

Уфимцев недоуменно глянул на Ясенева, затем перевел взгляд на Алексея и снова на Ясенева, словно вопрошая: «Что происходит? Может быть, этот бомж сам решил поиздеваться? Тогда дубинкой ему по почкам. По почечкам. По ним, по родимым, чтоб знал, сука, кто здесь власть».

Ясенев едва заметно тряхнул головой, и Уфимцев как-то сразу посерьезнел, приосанился, сел ровно.

— Извините, товарищ капитан, — буркнул он. — Просто у вас внешний вид… В общем, выглядите вы неважно, — Уфимцев посмотрел на Ясенева. — Как оформлять-то?

— Подожди пока. Дай мне пару листочков и ручку.

Уфимцев полез в стол, достал несколько листов желтоватой бумаги, вытащил из стаканчика дешевенькую пластмассовую ручку и протянул Ясеневу. Тот, в свою очередь, отдал их Алексею.

— Пойдемте, — кивнул он на коридор.

— Одну минуту, — Алексей взял из рук молчаливого крепыша в тулупе свою куртку, достал из кармана полетную карту, сложил и сунул в карман пиджака.

— Что это? — с интересом спросил Ясенев.

— Маршрут полета. С печатью командира части и его же собственноручной подписью.

— Она же намокла, — хмыкнул сержант.

— Нет. Карта не может намокнуть. Она в пластике, — ответил Алексей.

— А зачем вам карта?

— Сержант, — доверительно сообщил Алексей, — найдут самолеты или нет — большой вопрос. Значит, карта — единственное на данный момент доказательство того, что полет действительно имел место. Печать и подпись командира полка свидетельствуют о том, кто отдал приказ о вылете. Маршрут полета… Маршрут тоже может кое о чем рассказать. Знающему человеку, конечно. Поэтому карту эту я отдам только человеку, представляющему областное отделение ФСК, или офицеру Генерального штаба. И только лично в руки. Так что, извини, сержант. Без этой карты я — ноль без палочки.

Тот пожал плечами.

— Да ладно. Пожалуйста. Держите ее при себе, если хотите, — Ясенев кивнул. — Ну что, теперь мы можем идти?

— Да, теперь можем.

Отперев какую-то комнатку, Ясенев пропустил Алексея вперед. Это был абсолютно голый кабинет, если не считать пары стульев и стола.

— Присаживайтесь, — Ясенев бухнулся на стул, подождал, пока устроится Алексей, и кивнул: — Так что вы говорили насчет крушения?

— Да не было никакого крушения, сержант, — вздохнул Алексей. — Тут совсем другие дела, покруче.

— Ну, — сержант положил фуражку на стол, — рассказывайте.

Алексей коротко, в двух словах, пересказал, что с ним произошло.

Выслушав, сержант озабоченно взъерошил волосы на затылке и крякнул:

— Да, капитан. История-то, честно говоря, книжная, если не сказать больше.

— Вот поэтому-то я и забрал полетную карту, — закончил Алексей.

— А что, такую карту подделать нельзя? — не без интереса спросил Ясенев.

— Со всеми обозначениями и кодовыми пометками? — Алексей усмехнулся. — Теоретически можно, конечно. Практически… сомневаюсь.

— Ладно, — Ясенев поднялся, взял со стола фуражку. — Бумага есть, ручка тоже. Опишите-ка во всех подробностях то, что вы мне сейчас рассказали.

— Да я подробности плохо помню, — признался Алексей. — Сам понимаешь, сержант, мне подробности запоминать некогда было.

— Ну, что помнишь, то и описывай, — Ясенев направился к двери. — Ты, капитан, не обижайся, но пока я тебя запру. Полчаса тебе хватит на все про все?

— Должно хватить, — кивнул Алексей. — Но во-обще-то я не писатель, так что не обессудь.

— А от тебя высокого слога никто и не требует. Пиши, как умеешь.

Ясенев вышел из кабинета. Через секунду Алексей услышал щелчок замка, а затем удаляющиеся шаги. Он вздохнул и повернулся к забранному толстой решеткой окну, выходящему на площадь.

«Понятное дело, — подумал Алексей. — Боится, как бы я не удрал раньше времени. Ведь, если подумать, окажись я каким-нибудь преступником, получится, что этот Ясенев, благодаря неусыпной бдительности своего драгоценного тестюшки, сумел чуть ли не единолично меня задержать. А если выяснится, что я и в самом деле летчик, то опять-таки все выходит славненько. Помог попавшему в беду капитану. Со всех сторон замечательно».

Ясенев тем временем прошел по коридору к окошку дежурки и сказал Уфимцеву:

— Ты вот что, давай-ка позвони в штаб округа. Пусть проверят, зафиксирована ли у них пропажа двух самолетов в Ключах. Если нет, спроси, не числится ли по их линии некий Семенов Алексей Николаевич, — Уфимцев торопливо записывал. — Ну а если выяснится, что самолеты действительно пропали, то скажи, что летчик одного из этих самых самолетов сидит тут у нас под замком. Пусть пришлют своего человека.

— Понял, — кивнул Уфимцев. — Сейчас позвоню.

— Давай, действуй. А мы пока с Богданом пообедать сходим, — Ясенев кивнул на коренастого и посмотрел на часы. — Минут через двадцать — двадцать пять вернусь.

— Потом меня подменишь? — спросил дежурный.

— Подменю, — Ясенев прислушался. Тихо. Пишет летчик, пишет.

— Документы-то у него хоть есть какие-нибудь? — Уфимцев уже тянулся за телефонной трубкой.

— Да есть удостоверение, только в нем не видно ни черта. Все водой размыло, — Ясенев повернулся. — Ну ладно, я пошел, а ты пока позвони куда надо. Вернусь, решим, что дальше делать.

— Хорошо.

Уже открывая входную дверь, Ясенев услышал, как Уфимцев накручивает диск телефона.

Глава двенадцатая

Алексей исписал лист с двух сторон мелким почерком. Рассказ захватил его с головой. Он словно снова переживал страшную ночь. Ночь, в которой был труп майора Поручика, три фигуры с автоматами и огромный черный пес. Ночь, в которой царил всемогущий, словно злое божество, убийца-капитан. В своем повествовании Алексей дошел до схватки у реки и прекратил писать. Совершенно автоматически, не думая о том, что делает, он принялся грызть кончик ручки, глядя в зарешеченное окно, за которым яркий солнечный день разбавился отчетливыми бледно-серыми тенями. Подступал вечер.

Справа, видимо, с одной из боковых улочек, появился Ясенев. Алексей видел, как он пересек площадь, затем сбавил шаг, словно раздумывая, свернул и зашагал к промтоварному магазину. Толкнув массивную стеклянную дверь, сержант скрылся внутри.

Алексей встал и прошелся по кабинету. Без всякой цели, просто так, чтобы размяться. Остановившись у окна, он снова посмотрел на улицу. В это мгновение до него и донесся отдаленный глухой рокот. Алексей насторожился. Этот звук не предвещал ничего хорошего. Сердце вдруг пустилось в неровный галоп, подкатило под самое горло. С каждой секундой звук нарастал, становясь все более чистым и отчетливым. Вертолет, должно быть, уже шел над поселком. По басовитому, мощному гулу турбин Алексей узнал «Ми-24». Тот самый, что доставил троицу автоматчиков и собаку на аэродром прошлой ночью. Алексей нервно оглянулся. Дверь по-прежне-му была заперта. И Ясенев все не вышел из универмага.

И вдруг он все понял. Сержант специально запер его. Вызвал убийц и удалился, давая людям Сулимо возможность расправиться с ним. Хотя, наверное, сам Ясенев и не желал ему зла. Возможно, тот, кто стоял выше убийцы-капитана на этой длинной таинственной лесенке, сделал так, что милиция обязана была известить штаб округа или какое-то конкретное лицо в том случае, если беглец объявится в одном из таких вот городков. Похитители самолетов, несомненно, понимали, что не смогут контролировать все города и поселки, но они понимали также и то, что рано или поздно Алексею придется выйти к населенному пункту. Раненый, уставший, голодный и замерзший, он будет вынужден искать убежища.

Тот, кто находился на самой вершине черной лестницы, знал, в каком состоянии находится Алексей, и сделал свой ход. Точный и безошибочный.

Вертолет шумел уже над самой крышей. Алексей наклонился к стеклу и посмотрел вверх. Тяжелый, массивный «Ми-24» с красной звездой на борту прошел совсем низко, метрах в семидесяти от земли. На мгновение геликоптер завис над площадью, а затем резко накренился и уплыл влево. Небольшие снежные вихри еще несколько секунд гуляли по площади, а затем улеглись, успокоились.

Рокот винтов постепенно отдалялся. Вышедший из дверей магазина Ясенев тоже посмотрел вслед вертолету, а потом неторопливо зашагал через площадь. Он шел спокойно, как человек, которому не о чем волноваться. Для него весь мир умещался в границах одного крохотного городка. Вселенная в миниатюре. Уютная, тихая, без катаклизмов и бурь. Разве мог сержант представить себе отряд убийц, вооруженных автоматами, если самая большая беда, случавшаяся когда-либо в его умиротворенном мирке, — это двухдневное отсутствие пива жарким летом после праздников.

«Ну, быстрее же, быстрее!!! Торопись, пока не появились ОНИ!!!»

Алексей вдруг разглядел вытянутые в трубочку губы Ясенева. Сержант что-то насвистывал себе под нос. Вот он поднял взгляд, столкнулся с встревоженным взглядом задержанного, и свист мгновенно оборвался. Лицо Ясенева стало серьезным и непроницаемым. С него словно стерли всякое выражение, как стирают со школьной доски написанную кем-то чепуху. Правда, сержант вроде бы чуть-чуть ускорил шаг.

Ясенев вошел в отделение, шумно хлопнув дверью, крякнул с мороза, постучал сапогами о деревянный порожек, стряхивая едва заметный снег, — не хотелось грязь разводить, — и направился к конторке.

— Пообедали? — кривовато ухмыльнулся Уфимцев.

— Борщ отвратительный, лучше возьми рассольник.

— Возьму, Жек, возьму, — Уфимцев продолжал загадочно усмехаться с таким видом, что Ясенев тут же понял: сейчас приятель скажет какую-нибудь гадость. — А Богдан где?

— Домой зашел, сейчас подойдет.

— У тебя-то что? Дозвонился?

— Дозвонился, — Уфимцев кивнул. — Обвел тебя твой летун вокруг пальца. Никакой он не летчик, дерьмо драное. Тоже мне, капитан. У него же на морде написано: он такой же летчик, как я — сивый мерин.

Ясенев внимательно наблюдал за ним:

— Короче, Уфимцев.

— Ну, во-первых, никакой пропажи самолетов не зафиксировано, чтобы ты знал. Был у них несчастный случай, и как раз вчера. Но оба летчика погибли.

— Где? — жестко спросил Ясенев.

— Над Грозным, — усмехнулся Уфимцев. — Но там, говорят, ничего загадочного. Сейчас как раз комиссия работает. Вроде бы уже во всем разобрались.

— С кем ты разговаривал?

— Заместитель начальника штаба округа по личному составу подполковник Сивцов.

— А что он сказал об Алексее Николаевиче Семенове? — нахмурился Ясенев.

— Нет у них летчика Алексея Николаевича Семенова. Они вообще о летчике с такой фамилией ничего не слышали. Но зато у них есть капитан с таким именем, фамилией и отчеством. И вот этот капитан уже две недели, как находится в розыске.

— В связи с чем? — спросил Ясенев.

— Особый отдел ищет его за передачу данных дудаевским боевикам. Короче, этот козел сведения качал на ту сторону. А когда его взяли за ж…у, свалил вместе с каким-то солдатом. Солдата, между прочим, нашли два дня назад в пятнадцати километрах от Новошахтинска с пулевой дырой в голове. Понял, что к чему?

— И дальше? — поинтересовался Ясенев угрюмо. — Нам-то теперь чего делать?

— Ничего, — пожал плечами Уфимцев. — Я им сказал, мол, этот Семенов у нас под замком сидит.

— Ну а они что? Да говори, не тяни. Как повар в ресторане, все крохотными порциями.

Уфимцев весело гыкнул:

— Ничего, мужик. Сказали, пришлют людей, заберут этого урода. А нам с тобой, глядишь, и благодарность обломится.

— Да ну? — хмыкнул Ясенев. — Тебе-то за что?

— За то, что помог задержать опасного преступника, — снова гыкнул Уфимцев.

— Задержалыцик офигенный, — буркнул Ясенев.

— А скажи еще «нет»? Под чьим присмотром он здесь сидел? А если бы этот урод смекнул чего да двери вынес, пока ты там борщи жрал в своей столовой? Кому бы его пришлось пеленать? Не тебе же?

— А то тебе? — недобро усмехнулся Ясенев. — Ты бы обделался со страху и под стол залез.

Уфимцев вдруг оскалился зло:

— Ладно, ты не остри, остряк. Умный больно. У нас ведь и на глупых, и на умных управу можно найти.

— Все, проехали, — Ясенев полез в карман, достал пачку сигарет и закурил. — Не вяжется чего-то, — наконец сказал он.

— Чего у тебя не вяжется? — раздраженно спросил Уфимцев. — У всех вяжется, а у него не вяжется. Вечно с тобой головная боль.

— Две недели, — Ясенев качнул головой. — И что, за две недели он себе шмоток нормальных не смог раздобыть? Так и ходил мокрый?

— Да почему? Грохнул солдата, пустился в бега, в речку свалился.

— Ну да. А рана у него на плече откуда?

— Да от верблюда!!! Хрен его знает, откуда! — взорвался Уфимцев. — Тебе-то какая, в ж…у, разница? Может быть, это пацан его за. плечо укусил. Не знаю я и знать не хочу!!!

— Вот видишь, и знать ты не хочешь, — вздохнул Ясенев.

— А ты поменьше думай да рассуждай, легче будет житься, — посоветовал Уфимцев.

— И к бате пришел… Не по голове же ударил, не набрал шмоток, не пожрал и скрылся. Сидел и ждал. Хотя, казалось бы, чего ему ждать? Он ведь убийца, предатель, две недели в розыске! Странно как-то это все, Валерка. Странно.

Ясенев редко называл Уфимцева по имени, поэтому тот растерялся.

— Да ты чего, Жек, — вдруг без всякой злобы сказал он. — Ну ладно, допустим, они там чего-то напутали. Фигня это, конечно, но допустим. В конце концов, сами разберутся. Мы-то здесь при чем? Это их, армейские, разборки. Нам в это дерьмо лезть ни к чему. — Ясенев вздохнул. — Он — не он… Там выяснят.

— Где там-то, Валер? — без выражения спросил Ясенев.

— Да ладно, Жека, не суетись. Отвезут твоего летчика в штаб округа, или в комендатуру, или в прокуратуру. Не знаю я куда. И все выяснят. Кто, откуда, почему. У тебя-то чего об этом голова болит?

— Да ничего, — Ясенев махнул рукой. — Ладно, Бог с ним. Действительно, приедут — разберемся. — Он повернулся, сделал несколько шагов, остановился и уже спокойнее добавил: — Понимаешь, что странно? Этот… летчик, — он мотнул головой в сторону кабинета, в котором был заперт Алексей, — сказал, что они летели от Ключей. Через Грозный на Ростов. А тебе сказали, что два летчика вчера гробанулись тоже над Грозным.

— Не гробанулись они, — поморщился Уфимцев. — Там то ли один другого сбил, то ли их обоих кто-то сбил. Я так толком и не понял.

— Да самое главное не это, — отмахнулся Ясенев. — Самое главное, что вчера два самолета были сбиты над Грозным, и этот наш Семенов Алексей Николаевич тоже сказал про два самолета. И летели они через Грозный. Ну, допустим, что он на самом деле не летчик. Откуда ему тогда известно про два упавших самолета? Совпадение? Не похоже что-то, — Ясенев поднял руку и потер висок. — Где-то здесь, Валерк, концы с концами не сходятся.

— Опять ты завелся, — развел руками Уфимцев. — В Чечне, между прочим, война сейчас идет. У них там самолеты, может быть, через день падают. Так что, этот Семенов на всех на них летал, что ли? Успокойся. Плюнь и забудь. Там, наверху, не глупее нас с тобой люди сидят. Разберутся.

И в этот момент раздался громкий стук в дверь. Задержанный бил двумя кулаками, сильно. Дверь затрещала. Уфимцев вскочил, да так резко, что стул, на котором он сидел, перевернулся и грохнулся на пол. Ясенев обернулся на стук, рука его метнулась к пистолету, висящему в кобуре на правом боку.

— Ну вот, Жека, накаркал, — хрипло выдохнул Уфимцев.

Алексей видел, как Ясенев вошел в отделение. Он подождал, надеясь, что сейчас повернется ключ в замке, дверь откроется и… Что «и», Алексей не знал. Вертолет с убийцами пока, правда, улетел, но наверняка скоро вернется — в этом Алексей не сомневался, — и тогда им всем придется тяжко. И ему, и Ясеневу, и весельчаку Уфимцеву. До перестрелки, наверное, не дойдет, но драться придется обязательно.

Алексей потер лоб, повернулся к окну и вздрогнул, когда увидел выходящих на площадь людей. Их было шестеро. Пятеро сравнительно молодых, высоких, подтянутых. Кто-то повыше, кто-то пониже, но в целом примерно одного роста — около метра девяносто. Все спортивного сложения, в одинаковых штатских костюмах. Этих пятерых можно было бы принять за обычных бандитов. Та же ухоженная мускулистость, те же короткие стрижки и слегка отрешенные лица. Но глаза… глаза ощупывали площадь, словно определяли для себя точки, откуда может появиться враг. Да и одеты они были совсем по-другому. Серые строгие костюмчики, хоть и добротные, стильные, но не импортные. Черные пальто чуть получше, Венгрия или Германия, однако тоже не Карден. Шестой, шагающий впереди остальных, выглядел несколько иначе. В этой живописной группе он был самым низким, сантиметров на десять не дотягивал до самого низкорослого из молодых. И лет ему было побольше, и усы топорщились знакомо, и колючий взгляд карих глаз, которые Алексей уже видел вчера ночью в кунге, на крохотном аэродроме рядом с поселком Киселево. Только сейчас на убийце-капитане была не форма, а такой же гражданский костюм, как и на остальных, но куда лучшего качества. Отличный дорогой редингот выгодно подчеркивал крепкую фигуру.

Расширившимися глазами Алексей следил за этой решительной группой. Вот один из парней легким, почти незаметным движением поправил что-то, висящее под полой пальто. «Автомат, — понял Алексей. — Скорее всего, десантный «АКМ». Или что-нибудь вроде того. А может быть, они носят импортные пушки. «Узи» там или еще что-нибудь. В темноте-то толком не разглядишь». Алексей понимал: надо что-то делать — кричать, звать на помощь. Но какая-то неведомая сила не давала ему пошевелиться. Он как зачарованный смотрел в окно…

Тем временем убийцы остановились посреди площади. Сулимо указал на магазин. Первый молодец-богатырь из пятерки отделился от группы и спокойно, даже чуточку лениво, направился к магазину. Он не стал входить внутрь, а остановился у самых дверей. Зыркнул направо, налево, а затем уставился на вход в отделение милиции. Следующего капитан направил вокруг.

Алексей почувствовал, что его охватывает паника. Он оказался запертым в пустом кабинете, как в мышеловке. Единственное окно комнатки было забрано толстой решеткой. Но даже если ему удалось бы выбить стекло, высадить решетку и выскочить на улицу, его тут же срезал бы автоматной очередью здоровяк, караулящий у дверей магазина. Второй амбал, тот, что пошел осматривать здание, вернулся и что-то беззвучно сказал капитану. Сулимо покачал головой.

Алексей ринулся к двери и забарабанил в нее кулаками:

— Откройте! Сержант, выпусти меня! Сержант! Ясенев! Выпусти меня! — Ему казалось, что несколько секунд назад он слышал в коридоре голоса, но теперь все стихло. — Сержант, они здесь! — продолжал орать Алексей, молотя в дверь. — Сержант, убийцы здесь! Открой дверь!

Внезапно побледневший Ясенев посмотрел на Уфимцева:

— Ну, чего будем делать, Валерка?

— Хрен его знает, — тот был растерян не меньше. — Давай я открою, а ты его дубинкой по башке, чтобы успокоился.

— Убийцы здесь! — донесся до них крик. — Сержант, открой дверь!

Уфимцев стрельнул глазами в сторону Ясенева:

— Слышь, Жек, он говорит, убийцы здесь. Чего это за хреновня-то, а? Какие убийцы?

— Бог его знает, — Ясенев совсем растерялся.

Он, конечно же, догадался, о чем говорил задержанный. Скорее всего, о тех людях, которые были вчера на аэродроме и которые гнали этого летчика по посадкам. Но при чем тут они? Что значит «убийцы здесь»? Где здесь?

— Сержант, открой! — еще громче заорал Алексей.

— Валерка, оставайся здесь, — скомандовал Ясенев, стараясь, чтобы в голосе не слышалось дрожи. — Я открою, узнаю, в чем дело. Если что, стреляй.

— Что «если что»? — внезапно бледнея, спросил Уфимцев.

— Ну, если он на меня нападет, — быстро объяснил Ясенев, — тогда стреляй.

Он подошел к двери, прислушался к крикам задержанного, а затем решительно повернул ключ, отпирая замок. В это самое мгновение Сулимо взялся за ручку входной двери.

Алексей понимал, что времени у него почти нет. Десять-пятнадцать секунд от силы. А потом убийца-капитан и четверо плечистых красавцев зальют отделение свинцом. Дверь распахнулась. На пороге стоял Ясенев, и в руке у него был зажат пистолет.

Честно говоря, Алексей не представлял себе, что делать дальше. Ему оставалось полагаться исключительно на инстинкты. Он знал, что в критические моменты его мозг успевает сам собой просчитать десятки комбинаций, прежде чем он, Алексей, реально проиграет в мыслях хотя бы одну. Его так учили. В экстремальной ситуации нужно полагаться на инстинкты. Как правило, они не подводят. Вот и сейчас что-то сработало в нем, будто щелкнул какой-то переключатель. Тело осталось само по себе, а разум — сам по себе.

Убийцы уже входили в милицейский предбанничек. Конечно, Ясенев не ожидал того, что произошло в следующую секунду. Алексей, не обращая внимания на оружие, рванулся вперед. Он просто врубился в сержанта так, словно того не было вовсе, ударил всем телом. Точь-в-точь, как лейтенанта Артура ночью в кунге. В эту секунду Алексей осознавал только одно: ему нужно вырваться из здания. Если бы он сейчас начал объяснять Ясеневу, что случилось, то скорее всего первый же посторонний человек, зашедший по делу или без дела во «второе отделение милиции п. Ст. — Шахтинск», обнаружил бы в нем только три изрешеченных трупа. Осознание того, что милиционеров вряд ли оставят в живых, пришло само. Они уже поговорили с ним, а значит, знали об украденных самолетах, знали о капитане Сулимо, знали о его боевиках. Поверили они рассказу Алексея или нет, неважно. То, что они слышали сам рассказ, уже слишком много.

Сержант Ясенев, на лице которого застыло безграничное изумление, взмахнул руками и полетел к противоположной стене, успев, правда, механически нажать на курок «ПМ». Сухой хлопок был практически не слышен. Во всяком случае, Алексей не обратил на него никакого внимания. Он успел заметить справа в фойе перекошенное белое лицо Уфимцева, успел даже засечь, как тот медленно, буквально по миллиметру, поворачивается к входящим в дверь людям.

«Этот кретин выживет, если откроет огонь немедленно», — мелькнуло в голове Алексея. И больше он ни разу не подумал об Уфимцеве. В конце концов, тот служил в милиции, а в руке у него был пистолет, боевое оружие.

Алексей увидел, как Ясенев врезается спиной и затылком в крашеную темно-зеленую стену, как раскрывается в долгом выдохе рот сержанта, превращаясь в большую букву О, и как поднимается его рука с отливающим черным пистолетом. Он понял, что если замешкается хоть на долю секунды, то Ясенев сделает то, чего до сих пор не удалось сделать Сулимо вместе с остальным змеиным выводком, и рванул вперед, в противоположную дверь, ударив в нее здоровым плечом. Замок, не рассчитанный на столь энергичный и мощный натиск, с хрустом вылетел, ореховой скорлупой посыпались на пол шурупы, по всей двери сверху донизу пробежала широкая трещина. В этот момент Алексей был готов расцеловать родных российских строителей, ставящих двери, которые на самом деле таковыми не являются.

В комнате, куда он попал, окно было, но и на нем тоже красовалась тяжелая стальная решетка. Да, на качестве здесь явно не экономили. «За каким чертом нужны решетки, если любой преступник может спокойно уйти через дверь», — отстранение подумал Алексей. Выхода отсюда не было. Тупик.

Алексей замер. Все кончено. В остальных кабинетах наверняка то же самое. Даже если ему удастся проскочить туда незамеченным, он не сможет выйти.

«Интересно, — подумал вдруг Алексей, — здание-то двухэтажное. А где же лестница? Должна же быть лестница, ведущая на второй этаж».

Он выскочил в коридор, и в эту секунду все еще лежащий на полу Ясенев нажал на курок еще раз. Алексей краем глаза успел заметить выплеск пламени и отшатнуться. Ему показалось, что он даже увидел пулю, мелькнувшую прямо перед глазами.

«О Господи, — подумалось ошарашенно, — не уклонись я, сержант-спаситель прострелил бы мне голову».

Пуля ударила в торцевую стену коридора и… прошла ее насквозь. Какое-то мгновение Алексей смотрел на аккуратную сквозную дырку, приоткрыв рот. Картина вдруг стала предельно ясной. Когда-то этот коридор был гораздо длиннее. Там, за торцевой стеной, казавшейся незыблемо прочной, располагались еще какие-то комнаты. Может быть, местное отделение ДОСААФ, или Общество автолюбителей, или там сдают на права. Однажды кто-то из высоких чинов решил, что в отделении стало слишком шумно, коридор разделили фанерной перегородкой, покрасили и получилась видимость — только видимость — монолитной стены.

Алексей торопливо глянул влево и успел заметить краешек пальто, появившийся из-за угла коридора. Скорее всего это был Сулимо. На улице именно он шагал первым. Алексей, точно загнанный зверь, шарахнулся вправо и плечом, грудью, всем телом ударил в хлипкую перегородку. Затрещала фанера, мелким дождем посыпалась побелка. Алексей просто пробил стенку подобно тому, как ядро пробивает защитное сооружение, спасающее от стрел, но не способное выдержать пушечный выстрел.

В самом конце коридора темнел выход. Узкая коричневая дверь, ведущая на улицу. Однако скорее всего она заперта на замок. Праздники. По той же, видимо, причине коридор был совершенно пуст. Два ряда дверей — по три с каждой стороны. Слева мелькнула красная табличка «Бухгалтерия», за ней — «Оформление водительских документов».

«Ну, так и есть, — подумал Алексей. — Сдача на права».

Третья дверь с высокими стеклянными бойничками-окнами оказалась такой же хлипкой, как и фальшивая стена. Сквозь мутные стекла Алексей увидел заветную лестницу, ведущую на второй этаж, и ударил ногой чуть ниже замка. Обе створки неожиданно легко распахнулись, грохнули о стену, одно из стекол болезненно тренькнуло и осыпалось серебряным сверкающим ливнем на кафель, мгновенно затопив узкую лестничную площадку. Алексей перепрыгнул через осколки и побежал вверх, перескакивая сразу через несколько ступенек.

Четверо молодчиков во главе с капитаном остановились перед бледным Уфимцевым. Сулимо уже заметил полулежащего у стены Ясенева и развороченную фальшивую перегородку.

— Капитан Сулимо, — представился он. — Особый отдел штаба округа. Где задержанный?

Уфимцев коротко кивнул в сторону неряшливой, рваной дыры. Капитан понимающе улыбнулся.

— Трое со мной. — Он небрежно повернулся к четвертому и добавил спокойно: — Ты знаешь, что делать. И чтобы все было чисто. Работай!

Уфимцев еще не понял, в чем дело, когда замыкающий здоровяк молча натянул тонкие черные перчатки и распахнул пальто. На правом боку у него в странной кожаной кобуре — Уфимцеву еще не приходилось видеть ничего подобного — висел короткий автомат. Это был не «АКМС», а что-то столь же необычное и незнакомое, как и сама кобура. Компактное, простенькое на вид оружие с матово отливающей ручкой обоймы, рыжей пластиковой рукоятью и длинным тусклым стволом. На самом деле ствол был очень коротким, длинным его делал глушитель, Уфимцев понял это через секунду. Молодчик, правда, не воспользовался экзотическим автоматом, а извлек из-под мышки обыкновенный «ПМ».

Валерий Уфимцев почувствовал, что его ноги буквально приросли к полу, а тело сковала какая-то жуткая ледяная короста. Он не мог ни пошевелиться, ни моргнуть, ни даже закричать. И конечно же, Валера Уфимцев напрочь забыл о собственном пистолете, который все еще держал в руке.

Убийца, глядя дежурному прямо в глаза, вдруг быстро шагнул вперед, ткнул Оружие Уфимцеву под солнечное сплетение и дважды нажал на спуск. Пистолет выплюнул две тяжеленькие аккуратные пули. Тело заглушило звук выстрелов. Уфимцева швырнуло назад. Он вломился головой в стеклянную витрину, та лопнула, и острые зубья осколков осыпались вниз, подобно ножам кошмарной гильотины. Стеклянные «пики» пронзили мертвое тело дежурного насквозь. Кровью забрызгало стены, стол, журнал регистрации, даже линолеум на полу. Темно-серый китель набухал кровью, становясь сочно-черным с едва заметным на свету бордовым оттенком.

Ясенев не был столь подвержен страху, как его товарищ. Он понял, что эти люди не оставят в живых лишнего свидетеля. Летчик этот, Семенов Алексей Николаевич, капитан, рассказал ему правду. Более того, убийца-капитан по фамилии Сулимо был описан Алексеем настолько точно и живо, что в реальности почти не отличался от портрета, составленного Ясеневым в уме. Женя Ясенев — для своих Жека — понял, что жить ему осталось всего несколько секунд. При любом раскладе. Эти люди были профессионалами, и под полой у них прятались незнакомые короткоствольные автоматы с глушителями, а у него был всего лишь ерундовый «ПМ». Правда, Валерку Уфимцева эти гады положили именно из «пээмки», но разве это пушка против четырех автоматических стволов…

И все-таки сержант попытался сделать все от него зависящее. Не меняя позы, он вскинул руки, выцеливая квадратную фигуру капитана, поймал мишень на мушку, но нажать на курок не успел. Идущий за капитаном здоровенный румяный парень на ходу передвинулся чуть в сторону и быстро выбросил вперед правую руку. В ней не было пистолета, она не сжимала автомат. Женя Ясенев даже не успел сообразить, что же это за оружие. Он различил лишь слабый металлический щелчок, а в следующий момент узкое, идеально заточенное лезвие пробило ему горло и застряло в стене. Пистолет выпал из разом ослабевших пальцев. Женя скрючился, схватившись за шею, чувствуя, как жесткими, сильными толчками выплескивается из раны кровь. Он захрипел, дернулся, конвульсивно вытянулся и затих.

Даже не посмотрев на мертвого, Сулимо переступил через неподвижное тело и зашагал дальше. Стрелявший молодчик остановился, ухватился за лезвие, двумя точными сильными рывками выдернул его из стены и сунул в карман.

Тот, что убил Уфимцева, в это время рылся в журнале регистрации задержанных. Не обнаружив никаких записей, он внимательно осмотрел остальные бумаги, лежащие на столе дежурного, нашел ту, на которой была записана фамилия подполковника Сивцова и «липовые» сведения о дезертире Семенове Алексее Николаевиче, скомкал бумажку в кулаке и сунул ее в карман пальто. Затем выдвинул все ящики стола и методично изучил их содержимое. Не найдя ничего, достойного внимания, здоровяк перешел к осмотру трупа. Через секунду в его руках оказались ключи от несгораемого шкафа. Отперев сейфовый замок, убийца извлек на свет пакет с высотно-компенсирующим комбинезоном и куртку. Оглядевшись, он шагнул к мусорному ведру, вытащил из него скомканную вчерашнюю газету, аккуратно развернул ее, разгладил и упаковал мокрую куртку. Затем вышел в коридор.

У кабинетов, двери которых были распахнуты, он задержался. Сперва зашел в тот, где Алексей писал свои показания, увидел разлетевшиеся по полу бумажные листки, поднял и пробежал глазами написанное. На лице убийцы не отражалось никаких эмоций. Сложив листы вчетверо, здоровяк сунул их в карман пальто и перешел во второй кабинет.

Здесь тоже стоял стол с четырьмя выдвижными ящиками. Убийца подергал за ручки, убедился, что все ящики заперт, и достал из кармана нож. Выщелкнув лезвие, он легко взломал замок верхнего ящика, выдвинул его, осмотрел, потом совсем вытащил из пазов и швырнул на пол. Выдвинул второй ящик, за ним — третий, потом — четвертый. Ничего. Абсолютно ничего, что хоть как-то указывало на существование некой группы, похитившей самолеты. Пустые бумажки. «Осмотрели…», «Постановили…», «Алкоголик Сурцев разбил витрину кинотеатра «Мечта»…» Никчемный бред.

Все с тем же отсутствующим выражением лица убийца нажал кнопку на рукояти ножа, и лезвие с легким щелчком втянулось внутрь. Спрятав оружие в карман пальто, парень вышел в коридор, нагнувшись, заглянул в пролом, а затем вернулся в предбанничек и, опершись могучим плечом о стену, застыл у дверей.,

Алексей пронесся по этажу, тычась на бегу в запертые двери. Никого. Пусто. Он хотел попробовать выломать одну из них, но решил, что если ему не удастся это сделать с первой попытки, то на вторую времени все равно не останется, а драгоценные секунды будут упущены. Топот убийц слышался уже на лестнице. Окно, ведущее из коридора на улицу, украшала неизменная железная решетка. Может быть, не такая прочная, как те, что затягивали окна отделения, но вполне достаточная, чтобы ее не смог высадить человек вроде Алексея. Те парни, что шагали следом, наверное, смогли бы, а он — нет. Не стоит даже стараться.

В дальнем конце коридора Алексей остановился. Слева располагался туалет «М», справа — неприметная фанерная дверь с надписью «Пожарный выход». Уже не особенно веря в удачу, он толкнул ее ладонью и… дверь поддалась. Легко и плавно. Проскользнув на площадку, заваленную окурками, пеплом, рваными бумагами и прочим хламом, Алексей на секунду задержался, чтобы перевести дух.

Он мог бы рвануть вниз, но не сделал этого. По двум причинам. Во-первых, внизу дверь вполне могла быть и заперта. Такие штучки как раз в духе наших общественных организаций. Во-вторых, даже если предположить, что она открыта, то наверняка выводит все в то же отделение милиции. А оттуда дорога только одна — на площадь, где его поджидает мускулистый парнишка с автоматом. Отсюда же, с площадки, можно было попасть на чердак. Для этой цели предназначалась торчащая у стены короткая металлическая лесенка, над которой отливал тусклым замызганным металлом квадратный люк. Кто-то навесил на железные дужки внушительный амбарный замок, легко открывающийся обычным гвоздем. Другое дело, что у Алексея не было ни гвоздя, ни даже булавки.

И все же он не стал терять времени. Зажимая зубами рвущийся наружу стон, Алексей вскарабкался наверх и, упершись спиной в оцинкованную крышку, попробовал приподнять ее. В раненом плече забили боевые барабаны, а крышка даже не пошевелилась. Дужки оказались приколочены куда сильнее, чем можно было ожидать. Еще одно усилие. Сухо затрещало над головой ломающееся дерево, а гвозди начали выходить из пазов. Алексей понял: еще немного, и крышка откроется. А с чердака наверняка есть выход на крышу. До спасения оставалось буквально два шага.

Боль в плече вспыхнула с новой силой. Конечно, будь здесь симпатичная женщина-врач, она вряд ли одобрила бы все эти физические упражнения. Но ему ничего не оставалось.

Алексей стиснул зубы, напрягся и нажал на крышку так, что гвозди, удерживающие горизонтальную дужку, полезли, словно червяки после дождя. Еще одно незначительное усилие, и люк наконец открылся. Задыхающийся от напряжения Алексей с трудом поднялся по двум последним перекладинам лестницы в ледяное, серое нутро чердака. Здесь было сухо и пахло птичьим пометом. Справа и слева в крыше располагались по два смотровых окна, прикрытых деревянными ставнями. Впрочем, ставни — не самое страшное. Самое страшное оставалось за спиной.

Откуда-то из чердачной тени шарахнулся перепуганный голубь. Не обращая на него внимания, Алексей протопал к оконцам, щелкнул ржавыми шпингалетами и сбросил ставень на пол. Поднявшаяся туча пыли закрутилась в оранжево-алых лучах вечернего солнца.

Несомненно, шум услышали и убийцы. Алексей даже удивился, насколько отчетливо звучали здесь их шаги. Он понял, что ОНИ бегут. Бегут по коридору, наверняка осматривая двери, пытаясь найти ход, которым он, Алексей, проник на чердак. Значит, в запасе есть немного времени до того момента, когда кто-нибудь из чудо-богатырей Сулимо ввалится на чердак.

Алексей наклонился и головой вперед выбрался на покатую крышу. Все оказалось даже хуже, чем он ожидал. Железо было покрыто тонкой ледяной корочкой. То есть, наверное, для профессионального акробата проход по такой крыше от оконца до угла не составил бы большого труда, но Алексей-то был летчиком, а не канатоходцем. Водосточная труба, поблескивающая метрах в двадцати слева, показалась ему столь же далекой и недоступной, как прошлогодняя зима. А ведь именно на ней и базировались все его расчеты. Он намеревался спуститься вниз по водосточной трубе. Раскинув в стороны руки, словно дурной артист, неумело изображающий пощипанную в драке ворону, Алексей сделал крохотный шажок и ступил на недовольно загрохотавшее железо.

— Твою мать, — шепотом пробормотал он в сердцах.

Мало того, что ботинки были малы, но они оказались еще и безобразно сношенными. Конечно, спасибо старику. Все не босиком. И в общем-то, Алексей довольно быстро привык к сточенным до подметок каблукам, но здесь, на крыше, на ледяном скате, эти самые каблуки уменьшали его шансы благополучно добраться до трубы примерно наполовину.

Алексей подождал секунду, переводя дыхание, и сделал еще один шажок, поморщившись от накатившей волны железного грохота. Он представил, как в это мгновение один из убийц протискивает могучие плечи через узкий проем чердачного люка и оглядывается. Настороженно, внимательно.

«Эх, — подумал Алексей, — была бы у меня лопата, я бы встал рядом с люком и бил бы их по головам. Каждого, кто отважится сунуться».

Он понимал, что это всего лишь бравада, пустая фантазия, которую, даже будь у него лопата, он не посмел бы осуществить. И все-таки Алексей мысленно произносил эти пустые, никчемные слова. Хотя бы ради того, чтобы успокоить, удержать натянутые до предела нервы. Ощущал он сейчас себя примерно так же, как если бы его «МиГ» валился отвесно на голое перепаханное поле.

Еще шажок. Что-то зашумело прямо под ногами. Какой-то жуткий, пугающий треск, хлопки. Алексей вздрогнул и обернулся. Ничего страшного. Просто ополоумевший от нашествия людей голубь наконец вырвался из чердачного окна и шарахнулся влево и вверх, пролетев за спиной застывшего, словно пугало, человека.

Алексей вздохнул с облегчением. Птица, обычный помоечный сизарь, чуть не угробила его. Слишком резкий поворот мог стоить ему жизни. Он чуть расслабился, и в эту секунду подошва старенького ботинка внезапно скользнула по тонкой корочке льда. Алексей взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и не смог. Поехал, поехал вниз. Сердце испуганно екнуло и сжалось. И вдруг он увидел, как по самому краю крыши, по цинковому скату пробежал розовый солнечный луч. Это было совершенно ирреальное ощущение. Розовый луч обозначал границу, границу между жизнью и смертью. Для него, Алексея. Он все скользил и скользил, и падение это растянулось на бесконечно долгие мгновения. Капли, отсчитывающие столетия.

Он напрягся. Когда от пропасти его отделяло не больше двадцати сантиметров, Алексей вдруг разглядел внизу безобразный коричневый штакетник, примыкавший к зданию милиции, крохотный сад и ущербную развалюху чуть дальше, за деревьями. В ней кто-то был, из трубы шел дымок, указывающий на присутствие людей. Но сейчас спасение заключалось не в этом. Алексей увидел еще и куцую яблоню, не очень высокую, едва достигающую середины второго этажа. От края крыши до деревца было метра три, может быть, три с половиной. Если вдуматься, не такое уж большое расстояние.

Правда, вдумываться Алексею было некогда. У него оставалась одна секунда, всего одна, на то, чтобы рассчитать силу толчка. Но за эту секунду он успел подумать о том, что будет, если ноги его скользнут по предательскому льду и толчок окажется слишком слабым. Он успел представить, как летит головой вниз и, перевернувшись в воздухе, падает спиной на страшный коричневый штакетник. И как острые рейки пробивают его тело насквозь, словно копья. Все это прошло перед глазами за сотую долю секунды. А дальше мозг дал команду истерзанным мышцам. Алексей завис на самом краю крыши, завис, будучи уже не в силах ничего изменить. Потом ноги послушно оттолкнулись от цинкового желобка, и он взлетел, разбросав руки в стороны, выкатив грудь и запрокинув голову, словно действительно рассчитывал взмыть в вечернее небо. Мгновение Алексей свободно парил, зависнув в абсолютной точке полета, а затем ухнул вниз, будто скользнув по невидимой горке.

Розовощекий молодец, высунувшийся из чердачного оконца, рванул с бедра автомат, но был он хотя и ловок, но слишком здоров. В уличной драке его могучее тело могло сослужить отличную службу, но только не тут. Автомат грохнулся глушителем о ступеньки, палец, лежащий на спуске, спазматически дернул курок. Словно резкий порыв осеннего ветра, прошуршала короткая очередь. Пули впивались в птичий помет, в пыль, в деревянные стропила, прошивали дранку и штукатурку и застревали этажом ниже в потертой крышке бухгалтерского стола.

— Черт! — рявкнул убийца, дергая автомат. Кожаный ремень кобуры не выдержал, лопнул, но было слишком поздно. Беглец уже скрылся за скатом крыши.

Алексей рухнул грудью на ветви яблони, и те подломились, смягчая падение. Он сомкнул пальцы правой руки, сминая в кучу молодые тонкие побеги, держась за них, как за спасательный круг. Ствол яблони с почти человеческим стоном прогнулся, и Алексей увидел, как справа проплывает, уносясь вверх, желтая стена отделения милиции. Вот показалось окно первого этажа. Он собрался было выпустить ветки и спрыгнуть на землю, когда дерево с громким, похожим на удар хлыста звуком вдруг переломилось пополам, сбросив человека вниз. Алексей приземлился на пятки, не удержал равновесия и опрокинулся на спину. Впрочем, тут же вскочил и побежал к дышащей печным дымом хибаре. Мимо нее, мимо неказистого сарайчика и собачьей будки и дальше, через узкую калитку, вдоль улицы. Бегом… Бегом… Выскочивший на крыльцо хибары поддавший мужик что-то матерно и зло орал ему в спину, но Алексей уже не мог разобрать слов. Да и не стоило. Что он, мата не слыхал, что ли?

Глава тринадцатая

Капитан Сулимо холодно, без всякого выражения посмотрел на розовощекого молодца и проскрипел равнодушно:

— Ну?

— Ушел. Спрыгнул с крыши, — парень побледнел. Он прекрасно знал, что означает этот зловещий тон. Когда Сулимо разговаривал вот так, спокойно, даже чуть скучно, совершенно не окрашенным эмоциями голосом, это значило, что близка граница, за которой ярость и злоба капитана достигали высшей точки кипения. И если подлить в огонь хотя бы каплю масла, то произойдет взрыв — Сулимо начнет «стравливать пар». В такие минуты ему лучше было не перечить, отвечать четко и по делу. Иначе можно было лишиться зубов или остаться с переломанными ребрами. А в самом худшем случае капитан мог просто убить.

Сулимо продолжал смотреть на парня тяжелым колючим взглядом. Тот не выдержал и опустил глаза.

— Пошли, — коротко кивнул капитан. — Давайте все вниз.

Боевики скатились на первый этаж. У тела Ясенева Сулимо остановился, поднял с пола пистолет сержанта, выщелкнул из магазина обойму и положил ее в карман. Не говоря ни слова, он вытянул руку открытой ладонью вверх.

«Чистильщик» сразу понял, что от него требуется, сунул руку в карман, вытащил «ПМ», из которого был застрелен Уфимцев, и положил капитану на ладонь.

Сулимо усмехнулся:

— Молодец, соображаешь, хвалю.

Пнув тело Ясенева ногой, он перевернул труп на спину и, почти не целясь, выстрелил. Пуля попала точно в ножевой разрез. Гильза со звоном поскакала по кафельному полу. Сулимо выстрелил еще два раза — в живот и в сердце, затем приказал коротко:

— Уходим.

Все пятеро торопливо зашагали к выходу, прогрохотали по пустынному коридору, свернули в предбанник. «Чистильщик» подхватил пакет й куртку, и в этот момент дверь распахнулась. На пороге возникла низкая коренастая фигура, облаченная в толстый черный тулуп. Не говоря ни слова, Сулимо вскинул пистолет. Входящий милиционер увидел быстро идущих к нему людей, развороченную будку дежурного и завалившегося на бок Уфимцева у конторки.

— Что, черт… — начал было он, и в. ту же секунду раскатистый хлопок оборвал незамысловатую речь на полуслове.

Обладатель тулупа попятился, запнулся о порожек, с грохотом распахнул спиной дверь и вывалился на улицу. Двое парней мгновенно, не сговариваясь, ускорили шаг, подхватили тело за ноги и втянули в предбанник.

— Жив? — спросил Сулимо.

— Дышит.

— Отлично.

Спокойно, словно ничего не произошло, группа вышла на улицу. На пороге капитан обернулся, осмотрел разгромленное отделение опытным взглядом, усмехнулся и… бросил «ПМ» на кафельный пол, рядом с телом третьего милиционера. Стоявший у магазина парень тотчас отлип от стены и зашагал через площадь.

Сулимо повернулся к шагающим за ним боевикам:

— Вы двое, — ткнул он пальцем, — ты и ты. Посмотрите на улицах.

Названные не ответили ничего. Ни «есть», ни «так точно». Просто молча повернулись и так же молча разошлись: один нырнул в переулок слева от здания милиции, другой зашагал по узенькой улочке, уходящей вправо.

— Остальные, — Сулимо махнул рукой, — за мной, к вертолету. Ничего, никуда он не денется.

Алексей продолжал бежать вдоль бесконечно длинного ряда заборов. Штакетник сменялся глухими дощатыми стенами, те снова штакетником. Раз ему попалось даже сооружение, выполненное из настоящих бетонных плит, более похожее на фортификации, чем на забор. И везде, в каждом дворе, заливались лаем собаки.

Тот, кто планировал этот поселок, не утруждал себя особой фантазией. Улочки расчерчивали трехкилометровый пятачок с севера на юг и с запада на восток. Сейчас Алексей отдалялся от центра, все больше углубляясь в мир крохотных двориков, одноэтажных избушек, печных труб и сторожевых псов. Десяток пятиэтажных «высоток» и один восьмиэтажный «небоскреб» — краса и гордость поселка — остались у него за спиной.

Алексей искал кого-нибудь, кого не надо выдергивать из дома и кто мог бы указать ему путь к станции, в то же время пытаясь запутывать следы. Постепенно он перешел с бега на быстрый шаг. Следовало поберечь силы. Неизвестно, какие сюрпризы заготовила ему фортуна впереди. Пересекая перпендикулярные улочки, Алексей поглядывал вправо и влево, но рабочий контингент поселка еще нес трудовую вахту, а остальные, те, у кого сегодня выдался выходной день, отсыпались дома после новогодних праздников. Или же старательно продолжали праздновать. Словом, улицы были идеально пусты. По ним как будто прошлись пылесосом. На глаза беглецу не попадались даже вездесущие бродячие собаки.

Пару раз Алексей останавливался и прислушивался, не идет ли электричка. Но вместо долгожданного тягучего, однообразного перестука колес слышал лишь лай собак да редкие завывания ветра. Но, что было куда хуже, Алексей давно перестал ориентироваться в узеньких улочках поселка и теперь никак не мог сообразить, в какой же стороне вообще находится станция. Возможно, он, сам того не желая, уходил от нее все дальше.

Наконец в одном из переулков появился первый прохожий, помятый мужичок лет сорока пяти в болоньевой темно-фиолетовой куртке, ватных штанах и кепке. Алексей заметил его метров за пятьдесят. Старательно пыхтя и потея, мужик вытаскивал со двора на улицу старенький двухколесный велосипед, тот никак не хотел проходить в узкую калитку, цепляясь то рулем, то педалями. «Велосипедист» матерился, громко, со смаком, и периодически пинал железного коня коленом. Алексей свернул в переулок и торопливо зашагал к мужику, молясь лишь об одном: чтобы тот не вытянул, наконец, своего раздолбанного «минскача», не сел на него и не укатил в противоположном направлении.

Когда их разделяло метров пятнадцать, велосипедиста вдруг осенило. Витиевато матернувшись, забулдыга поднял двухколесное чудо и попросту перетащил через забор. Судя по улыбке, он был очень доволен собственной сообразительностью. Освободив велосипед, забулдыга вывел его на неровную замерзшую дорогу. Алексей вдруг представил, как этот небритый «спортсмен» сейчас лихо вскочит в седло, даст старенькому «Минску» шпоры, велосипед заржет, словно лошадь, и, встав на заднее колесо, унесет ездока прочь. Он уже открыл было рот, чтобы произнести заготовленное заранее: «Будьте любезны, не подскажете ли вы мне…», но тут же осекся, сообразив, что общаться с помятым владельцем велосипеда подобным образом все равно, что слепому разговаривать с глухим.

Алексей бегом преодолел разделявшее их расстояние и, схватив мужика за плечо, буркнул:

— Слышь, кореш, до станции далеко туг?

Помятый вздрогнул, обернулся, увидел истерзанного, перепачканного чердачной пылью Алексея и осклабился полусгнившими зубами, среди которых рукотворным памятником отечественной стоматологии торчала пара похабных металлических фикс.

— Гы, братан, — с невообразимым полублатным придыханием произнес помятый. — Ну ты, в натуре, шугнул мя.

— Станция-то где? — упрямо повторил вопрос Алексей, глядя в тусклые, бесцветные глаза велосипедиста.

— Ты заблудился, что ли, братан? — хмыкнул тот. — Ну вот дальше по улке пойдешь, как увидишь кирпичный дом с красными ставнями, сразу налево, через речушку, по мостку. А там еще четыре двора и ровнячком к кассе выйдешь. Там и станция.

— Ага. Слышь, а до Ростова далеко? — задал новый вопрос Алексей.

— Эвон ты куда хватил, — заржал помятый. — До Ростова. Да до Ростова, братан, верст эдак девяносто будет.

— А какой тут ближайший город покрупнее есть?

Велосипедист нахмурился:

— Да ты че, братан, не здешний, что ли? Правда, что ли, заплутал?

— Правда, правда, — теряя пришибленно-развязный тон поторопил Алексей. — Какой здесь город-то?

— Ну, город… Шахтинск город. Но это пятнадцать верст. А хочешь, садись, я тебя за «чирик» на багажнике довезу, — сострил помятый и заржал хрипло.

— Шахтинск, говоришь?

— А в другую сторону — Гуково, но тот поменьше. И Каменск. Тоже верст девяносто.

— И скоро электричка на этот Шахтинск?

— Электричка? Кто же ее знает? Кабы ты время сказал…

Алексей посмотрел на часы:

— Пять минут пятого.

Глаза помятого внезапно загорелись странным, живым, осмысленным блеском.

— Классные часики у тебя, братан, — восторженно проворчал он. — Слушай, на хрен тебе этот Шахтинск? Давай твои тикалки пихнем, возьмем пару фуфырей, вмажемся. Пойдем ко мне, посидим. Да ты не дрейфь, — принялся уговаривать он, мгновенно оценив выражение лица собеседника. — Есть у меня тут один кореш, он, гадом буду, за твои часики семидесятник отстегнет. Как с куста. Возьмем парочку белянского, по литрушке, вмажем, посидим, за жизнь побазарим.

— Не, братан, побегу я, — ответил Алексей и торопливо зашагал в указанном направлении.

— Ты че, жмот, что ли? — беззлобно поинтересовался велосипедист. — Да ладно, кореш, погоди.

— Все, отец, некогда, — Алексей обернулся.

— Ну, как знаешь, братан! — гаркнул ему в спину помятый. — Ты беги, беги, электричка-то через четыре минуты. Если поторопишься, успеешь.

«Два квартала до поворота да там еще четыре дома», — прикинул Алексей. Времени действительно оставалось впритирку. Он ускорил шаг, а затем и вовсе перешел на бег. Проскочил первый перекресток, за ним второй, и, повернувшись вправо, увидел вдруг метрах в ста пятидесяти знакомую плечистую фигуру. Убийца всматривался в заросли кустарника в чьем-то саду. Ждать было некогда. Алексей метнулся, наплевав на осторожность, через перекресток, задыхаясь от быстрого бега и волнения.

«Заметит, — билось в голове. — Сейчас повернет голову и заметит».

Плечистый еще некоторое время наблюдал за маячащей во дворе за кустами фигурой, пока та не

вышла на свет и не оказалась восемнадцатилетним парнем, одетым в джинсы, высокие кроссовки и кожаную куртку. С Алексеем мальчишка не имел абсолютно ничего общего.

Убийца вздохнул, оглянулся через плечо назад, затем посмотрел вперед. Проделал он это как раз в тот момент, когда Алексей нырнул за штакетник на противоположной стороне улицы. Неторопливо, внимательно оглядывая дворы, здоровяк пошел дальше, а Алексей, за десять секунд долетев до описанного велосипедистом дома с красными ставнями, повернул направо.

И тут услышал далеко за спиной полный надежды вопль:

— Эй, братан, а может, все-таки передумаешь?

Убийца тоже услышал крик и ускорил шаг. У перекрестка они столкнулись: высокий плечистый парень в темном пальто и пробуксовывающий на каждой колдобине велосипедист.

— Стоять, — скомандовал плечистый.

«Спортсмен» моментально остановился. Спроси его сейчас, почему, не смог бы ответить. Но категоричность тона мгновенно навела его на мысль о том, что с этим амбалом лучше не шутить. Можно и по морде схлопотать.

— Да запросто. Чего такое, братан? — озадаченно поинтересовался велосипедист. — Чего случилось? Пожар, что ли?

— Я ищу человека в старом пальто и старых брюках. Высокий, вот такой, — убийца поднял руку, показывая примерный рост Алексея.

— А на руке часы классные такие, да? — осклабился велосипедист. — Командирские?

— Возможно, — коротко ответил убийца. — Ты видел его? Куда он пошел?

Велосипедист смерил амбала взглядом, решая, говорить тому правду или нет. Уж больно собеседник на мента похож. А с ментами, естественно, дел у его брата быть не может. Какие, в натуре, могут быть дела, если эти волчары поймают и палками лупят? Да все, суки, побольнее норовят. По почкам да по голове. Тварюги позорные.

Заметив сомнение в глазах велосипедиста, убийца вдруг протянул руку и неожиданно цепко впился крепкими пальцами в худое, жилистое горло. Наклонился к пахнущему перегаром и луком лицу «спортсмена» и выдохнул тихо и жутко:

— Куда он пошел?

— Ну, так знамо куда, — прохрипел забулдыга, чувствуя, как вылезают из орбит глаза. — На станцию, — хватка немного ослабла, и «спортсмен» задышал жадно, широко открывая рот, но все же не преминул спросить: — А чего такое-то, начальник?

— Где станция? — не ответив на вопрос, тем же тоном поинтересовался плечистый.

Велосипедист ощутил, как вдоль хребта у него побежал холодок. «Глаза у мента — не дай божок», — решил он. Страшные какие-то, пустые, будто и нет в них ничего. Нечеловеческие глаза.

— Где станция? — повторил убийца, вновь усиливая хватку.

— Так вон, прямо, — ответил велосипедист, чувствуя, как стальные пальцы все сильнее сжимают его шею. — На следующем повороте направо. Через мостик. Четыре двора, и там.

— Если соврал, убью, — буркнул плечистый, но пальцы разжал, вытащил из-под пальто рацию и сообщил: — «Тройка» — для всех. На станции.

— Понял, «тройка», — прозвучало из динамика.

Убийца спрятал рацию и побежал следом за Алексеем.

Велосипедист с шумом втянул воздух, помассировал шею и покрутил головой.

— Во, сучара, — прошептал он, глядя в спину удаляющемуся здоровяку.

Не раздумывая больше ни секунды, забулдыга развернул велосипед и торопливо покатил обратно, к собственному двору. «Ну на хрен, — думал он. — Лучше сегодня дома посидеть. На крайняк, можно и к соседу сходить. Жмот он, конечно, но до завтра пузырьком небось ссудит». Помятый остановился у калитки и принялся заталкивать велосипед обратно во двор. Педаль снова застряла в щели между калиткой и штакетником, и помятый, матерясь, принялся налегать на седло, стараясь компенсировать ущербность мыслей избытком силы. В эту секунду ему на плечо легла чья-то рука. Забулдыга обернулся и похолодел. Перед ним стоял здоровый парень, почти точная копия первого, если не считать румянца на щеках. Строго говоря, боевики Сулимо внешне мало чем походили друг на друга. Можно даже сказать, они вообще не были похожи. За исключением фотографично одинакового телосложения и глаз. Но именно глаза и заметил помятый в первую очередь. Одинаковые: бездумно-холодные, бездонные.

— Во, бля, — прошептал он и безвольно опустился на багажник «минскача».

«Ну все, едрена-матрена, — мысль плеснулась, как вялая скользкая рыба в алкогольном дурмане. — Сейчас убивать будет, волчара. Не догнали они, что ли, этого, с часами-то?»

— Я ищу человека, — начал румяный знакомо и добавил: — Опасного преступника.

— Знаю, — кивнул помятый, с трудом переводя дух и унимая дрожь в коленях. — На станцию он пошел. Я уже первому милиционеру сказал.

— Где станция?

«Даже тон у них одинаковый, — подумал велосипедист. — Ну совсем, блин, как в инкубаторе».

— Так прямо. Ваш… этот… товарищ не предупредил по рации, что ль? Перейдешь через перекресток, дойдешь до следующего, дом с красными ставнями, свернешь направо и через мостик, а там четыре дома и станция.

«Сейчас скажет: «Если соврал, убью», — подумал велосипедист, но румяный произнес вовсе не это.

Он подумал долю секунды и буркнул:

— Спасибо, — а затем повернулся и побежал к перекрестку.

— Шел бы ты в ж…у со своим спасибом, — беззвучно прошептал велосипедист и что было сил пнул своего железного коня ногой. Тот задребезжал жалобно, но в калитку все-таки проскочил.

Закатив велосипед в сарай, помятый решил, что больше, пожалуй, сегодня он никуда не пойдет. И к соседу не пойдет. Потерпит до завтра. Достаточно с него. Хватит.

Глава четырнадцатая

Максим вышел из здания РУВД еще более удивленным и разочарованным. Только что Парфенов полчаса вталдыкивал ему, что он, Олег Вячеславович

Парфенов, к похищению тела не имеет ни малейшего отношения. Подавалось сие «блюдо» в течение тридцати минут раз двадцать, хорошо хоть под разным соусом. Олег Вячеславович подробно рассказал Максиму о том, как позвонил ему Тим да как он проверял документы у незнакомцев из области. И что-де с этими документами все было в порядке. И расписку они оставили, и требование. И все забрали: и вещи, и тело. Но Максима сейчас интересовала не личная вина Парфенова. На это в конечном итоге ему было наплевать. Даже если бы он по злобству характера сплясал на поверженном Олеге Вячеславовиче чечетку, это абсолютно не исправило бы положения. И не сделало бы его, Максима Леонидовича Латко, жизнь легче и интереснее.

— Олег Вячеславович, миленький, — уставший от долгого разговора, наконец оборвал страстную речь эксперта Максим. — Вы поймите, что я вам верю. И документы у них были отменные, и выдача тела проведена строго по правилам. Да и потом первое января, праздник. Я все понимаю. Но может быть, вы вспомните что-нибудь? Что-то такое, чего не заметили ребята из опергруппы. Может быть, что-то у этого парня было в карманах?

— Да нет, голубчик, что вы? Мы все проверили, в карманах пусто, — потрясая перед лицом Максима свернутыми в трубочку протоколом осмотра тела и прочими бумагами, бормотал Парфенов. — Вот и в протоколе записано.

— Ну, может быть, у него были какие-то характерные личные вещи? Медальон или браслет какой-нибудь. Что-то, что забыли занести в протокол. Олег Вячеславович, вспомните.

— Как вам не совестно, любезнейший, даже думать такое! — От необоснованного подозрения Максима, что он, Олег Вячеславович Парфенов, мог что-то не заметить, эксперт выпрямился и стал как будто выше ростом. Даже поджал обиженно губы. — Вы же знаете, мы столько лет работали рука об руку. И нам случалось помогать вашему брату, и вам доводилось. Уж вы-то, Максим Леонидович, должны были заметить: при осмотре я прежде всего руководствуюсь принципом «внимание, внимание и еще раз внимание». Я ни разу еще не упустил ни одной мелочи. Как можно! Люди старой закалки отдают себе отчет в том, насколько много зависит от их точности и скрупулезности.

Это утверждение не проверялось, и посему Максим не стал вступать в пререкания.

— Ну, тогда, Олег Вячеславович, вы видели вещи убитого, вы осматривали его на месте происшествия. Скажите мне, зачем кому-то тратить кучу денег, изготавливать фальшивые документы высочайшего класса ради того, чтобы похитить тело?

— Задав вопрос, вы сами же на него и ответили, любезнейший. Эти люди хотели похитить тело, — тряхнул головой Парфенов.

— Я понимаю. Но почему? Что было на теле или в одежде такого, что никак не должно было попасть к нам в руки?

Парфенов задумался, поскреб пухлую щеку, затем задумчиво посмотрел на Максима и пробормотал:

— Любопытно, любопытно. Мне как-то это не приходило в голову. А действительно, зачем этим людям понадобилось похищать труп? Скорее всего вы правы. Что-то имелось либо в самом трупе, либо на одежде, — пробормотал он. — Второе похитили только для того, чтобы не возбуждать вопросов. Почему, мол, берут одежду, а не берут тело? Или наоборот.

— И что же, по-вашему, является первым? — нетерпеливо спросил Максим.

— Затрудняюсь ответить, Максим Леонидович. Ничего более-менее здравого в голову мне не приходит.

— Понятно.

К этому моменту Максим уже успел посмотреть фотографии, сделанные оперативной группой, но и в них не обнаружил ничего сколь-нибудь значительного. Он все еще пытался отыскать начало ниточки в клубке. Ребята из лаборатории пообещали ему сделать пару копий и несколько четких оттисков с лицом убитого, но крупным планом. Максим собирался разослать эти фотографии в воинские части, хотя, в общем-то, и не надеялся на положительный результат. В этом была определенная закономерность. В тридцати процентах случаев труп никто не опознавал. Никто, кроме родных. Да и те, случалось, ошибались.

— Одно могу вам сказать точно, Максим Леонидович, — заявил, перебив его мысли, Парфенов. — Эта таинственная мелочь, если, конечно, принять за аксиому, что таковая имела место быть, есть и в протоколе осмотра трупа.

— Мне бы вашу уверенность, Олег Вячеславович.

— А моя уверенность, любезнейший, — Парфенов запальчиво поднял вверх руку с оттопыренным указательным пальцем, — строится на железной логике и незыблемом знании. Эта мелочь не может не быть в протоколе, потому что в протоколе есть все. Полюбопытствуйте.

Максим взял протокол, пролистал. Заметил что-то любопытное, прочел повнимательнее:

«…на убитом техническая форма военного образца… — ну, с этим ясно. Для эмвэдэшников, если форма не серая, значит — военного образца, — …на внутреннем кармане куртки имеется надпись: «Шалимов Юрий Герасимович, PC 6252017, 24580… — Любопытно. «РС 6252017» — это, конечно, номер военного билета, а следующая группа цифр — номер воинской части. Странно. Ни разу Максим не видел, чтобы на форме надписывали номер части. Фамилию и имя — всегда. Точнее, в девяноста девяти и девяти десятых процента случаев. Номер билета — реже, но попадается. Номер части… — … Надпись вытравлена сильно концентрированным раствором хлорки… — так, на века, значит. Но уже легче. Часть есть, номер билета есть, фамилия, имя, отчество тоже есть… — На шевронах значок частей связи — две скрещенные молнии…» — Ясно, связист, значит.

— Скажите, Олег Вячеславович, — поинтересовался Максим, переворачивая последний лист, — а на форме, я имею в виду китель и галифе, номер части тоже был написан? Я что-то не нашел этой записи в протоколе.

— Нет, любезный. На кителе, галифе; бутсах, шапке и портянках вообще не было никаких надписей.

— Как? — изумился Максим. ~ Не может быть.

— Может, Максим Леонидович, как видите.

— Странно. На куртке едва ли не вся биография, включая номер воинской части, а эти данные кое-где относятся к разряду секретных, на форме же — ни слова.

— Даже фамилии нет, — поддакнул Парфенов.

— Да, даже фамилии, — согласился Максим.

— Так, может быть, это и есть та самая пресловутая мелочь, Максим Леонидович? — Эксперт едва заметно усмехнулся. — Вот вам и повод для раздумий.

Это верно, повод был. Максим позвонил по служебному телефону Парфенова в прокуратуру и продиктовал дежурному текст запроса. Тот долго переспрашивал: «Как-как? Товарищ полковник, слышно плохо. По буквам. А-а-а, хорошо. Как-как? Шура-Александр-Леонид… Шалимов? Понял. Все, есть. Кому отдать? Лемехову?»

— Лемехову, Лемехову! — кричал в трубку Максим. — И скажи, пусть «молнией» отправит! С пометкой «срочно»! «МОЛ-НИ-ЕЙ», говорю! Понял? Ну, слава Богу. — Он брякнул трубку на рычаг и вздохнул в сердцах. — Черт глухой.

— Связь такая, — резонно возразил Парфенов. — Проще так докричаться. Ладони рупором.

Максим вышел из здания райотдела и забрался на переднее сиденье «Волги».

— Куда, товарищ полковник? — покосился на него солдат-водитель. — Домой?

— Домой.

«Волга» начала разворачиваться на площади перед райотделом УВД, и вдруг Максим выдохнул:

— Ну-ка, стой.

Он закрыл глаза. Что за машина стояла тогда у морга? «Уазик», зеленый «уазик». Был ли у нее красный крест на борту? Нет, вроде не было. Или был? Прикрыв глаза ладонью, Максим попытался восстановить в памяти образ машины. «Ты видишь ее, — проговорил он мысленно. — Зеленая, с гладкими блестящими фарами. На борту… нет, креста не было, точно. Просто зеленый борт. Солнечные блики на стеклах. Бампер, а под ним номер. Белый номер в черной рамочке. Черные цифры. Ну-ка, вспомни. Первая Д. Точно, Д. Дальше… Вроде бы один-четыре… Один-четыре, затем семь… или единица… нет, вроде бы все-таки семь… Один-четыре-семь… «Последнюю цифру Максим не видел, как ни старался. И тут же отчетливо, словно он только что прочитал их, всплыли и буквы, следующие за цифрами: «PH». «Ростовский номер, — подумал Максим. — Ростовский номер».

— Ну-ка, Паш, подожди здесь, — приказал он водителю.

Тот послушно кивнул.

Максим выскочил из кабины и чуть ли не бегом взлетел на крыльцо РУВД, дернул тяжелую дубовую дверь. Подойдя к конторке дежурного, побарабанил костяшками пальцев по стеклу.

Сидящий за консолью лейтенант поднял глаза:

— Что, товарищ полковник, забыли что-нибудь?

— Нет, лейтенант. Слушай, как бы выяснить, какой организации принадлежит машина «УАЗ» Д 147… — последнюю цифру не помню, — PH.

— «PH»? — озадаченно хмыкнул лейтенант. — Ростовский номерок.

— Да я знаю, лейтенант, знаю.

«А номер-то не милицейский, — пронеслось в голове, — и не военный. Значит, лжеэксперты Тим и Глазов машинку-то поймали. Или номер подменили. А может быть, и краденая она, эта машина. Посмотрим».

— Лейтенант, — обратился к дежурному Максим, — не в службу, а в дружбу, отдай этот номер в оперативный отдел. Пусть дадут список машин с похожими номерами.

— Модель-то не помните? — озадаченно, но вполне дружелюбно спросил лейтенант. — Какой «уазик»?

— Автобус. Микроавтобус, зеленый такой.

— Ну, уже легче, — лейтенант записал модель и номер на клочке бумаги. — Хорошо, товарищ полковник, передам.

— И вот еще что. Запиши мой домашний телефон. Пусть, как узнают, мне перезвонят. Только поскорее, лейтенант, если можно. Дело срочное. Горит.

— Хорошо, товарищ полковник. — Дежурный записал на клочке домашний номер Максима. — Как только что-нибудь обозначится, я вам перезвоню.

— Отлично, лейтенант. Спасибо. — Максим с облегчением вздохнул и второй раз за последние десять минут вышел из РУВД на улицу.

В нем вдруг проснулся странный жесткий азарт.

Максим почувствовал, что след прямо под носом и, чтобы взять его, надо всего ничего, только принюхаться хорошенько. Первая вспышка потянула за собой вторую. Мысль, которая почти сутки бултыхалась в «мертвой зоне», вдруг выплыла на свет. И была она, как и ожидалось, элементарной до предела. Максим подумал о том, что почти все люди отличаются определенной рассеянностью, точнее сказать, ненаблюдательностью и невнимательностью. Они смотрят и не видят половину из того, что попадает им на глаза, не подмечают мелочей. Слышат и пропускают мимо ушей. Вот так и он. Вчера услышал очень важное слово и дал ему ускользнуть в темноту. Ну хорошо, хоть совсем не упустил его. Теперь же оно замаячило впереди лучом света.

Максим торопливо скатился по ступенькам, подошел к «Волге» и, забираясь в салон, сказал водителю:

— Вот что, Паша, давай-ка во вторую горбольницу, в морг.

— В морг? — не понял тот.

— Ну да, где вчера были.

Рабочий день кончался, и машин на дорогах было много. До морга они добирались минут тридцать, хотя вчера днем путь едва потянул на пятнадцать минут хорошей езды.

Стараясь успокоить дыхание, Максим нажал кнопку звонка справа от мощной, обитой железом двери, подождал немного и позвонил снова. Наконец засов лязгнул. Дверь медленно, со скрипом приоткрылась, и из темной щели на Максима взглянуло перепуганное бледное лицо. Парнишка лет девятнадцати-двадцати, не больше.

«Прямо как похищенный покойник», — ни к селу ни к городу подумал Максим и бормотнул себе:

— Сплюнь. — Он украдкой сплюнул три раза через плечо, и не потому, что был суеверным, а так, стряхивая наваждение.

Вытащив из кармана служебное удостоверение, Максим продемонстрировал его санитару, и тот кивнул, словно говоря: «Не нужно формальностей, и так доверяю».

— Я из военной прокуратуры, — пояснил Максим. — Мне нужен санитар, дежуривший вчера утром, в одиннадцать.

— Сергей Епифанов, — неожиданно густым, оперным басом сообщил обладатель бледной физиономии.

Максим ошарашенно замолчал на мгновение, а затем сознался:

— Ну, возможно, и Епифанов. Фамилии не знаю. Он когда сменился-то?

— Вчера. Вчера вечером.

— А где этот Епифанов сейчас может быть, ты не подскажешь? — продолжил Максим, глядя в белесые от страха глаза.

— Да где ему быть, дома, наверное, — понижая голос, ответил парень.

— Ты чего такой напуганный? — полюбопытствовал Максим.

— Ну дак… эти ж вокруг, — парень мотнул головой себе за плечо, за спину, туда, где помещались двери холодильников.

— Ты мертвых, что ли, боишься?

— Да нет, но не по себе как-то. Я же тут недавно. Второй месяц всего.

— Зачем пошел тогда? Смотри, нервы совсем себе испортишь.

— А что делать-то? — пробасил, вздохнув, парнишка. — Работа вроде не пыльная, сутки через трое. И платят прилично. А мне приработок нужен.

— Понятно, — кивнул Максим. — Так что с адресом у нас?

— Сейчас посмотрю. Да вы заходите. — Парнишка приоткрыл дверь шире и исчез в служебной комнатке.

Максим не стал заходить, так и стоял на пороге. Свет в коридоре морга был тусклым, неприятным. Над крыльцом все-таки поярче. Максим сделал два шага до ступенек, вернулся обратно, притопнул Ногами. Через пару минут санитар вновь возник в дверном проеме и протянул ему аккуратный тетрадный листок, на котором корявым почерком было нацарапано: «переулок Красных Студентов, 8, кв. 16».

— Где это Красных Студентов? — спросил Максим. — Я что-то никогда о таком переулке не слышал.

— Да в центре. У кинотеатра «Рассвет», знаете? Так вот за кинотеатром сразу налево. Там дом такой пятиэтажный, кирпичный. Увидите. Третий этаж, второй подъезд.

— Ну, спасибо.

— Да не за что, — снова вздохнул санитар.

По его лицу Максим догадался, что парню совсем не хочется оставаться здесь в одиночестве. Он собрался сказать что-нибудь ободряющее, да, честно говоря, не нашел подходящих слов, лишь протянул руку для пожатия. Парнишка потряс холодными пальцами ладонь Максима и вздохнул в третий раз. Тяжело и мрачно.

— Еще раз спасибо тебе большое. Ты мне очень помог.

— Пожалуйста, — ответил тот, прикрыл дверь и громыхнул засовом.

Через пятнадцать минут черная «Волга» остановилась рядом с кирпичным домом, на углу которого красовалась пластиковая восьмерка, а чуть ниже табличка гордо гласила: «переулок Красных Студентов».

«Надо же, — хмыкнул Максим, — Красных Студентов. А что, бывают белые студенты? Или зеленые? Или синие? Хотя зеленые, синие и белые как раз встречаются. Но это от голода. А вот красные… Из бани они, что ли, этой дорогой возвращаются? — от подобных выходок местных сочинителей его порой оторопь брала. — Сродни тому, что читал Задорнов — «Коммунистический тупик». Вот так и тут, переулок Красных Студентов. С ума сойти».

Подъезд номер два оказался на редкость хорошо освещенным, хотя и весьма загаженным. На стенах красовались выцарапанные гвоздем, а может быть, и ножом надписи. Неведомый Коля посредством помады признавался неведомой Миле в любви. Причем помада наверняка принадлежала этой самой Миле. Стоило стену пачкать… Чуть ниже кто-то кому-то доходчиво объяснял, куда тот может пойти, а громадная надпись через всю стену, выполненная изящно, с душой, извещала любопытных о том, что «Света — давалка».

Максим поднялся на третий этаж и остановился. На площадке вкусно пахло котлетами. Из квартиры номер шестнадцать доносился звук работающего на всю катушку телевизора. Максим нажал на белую кнопку звонка и услышал, как в ор телевизора вплелась приятная музыкальная трель. За дверью раздались уверенные шаги, залязгали замки — сперва один, затем второй, — наконец дверь распахнулась, и Максим имел честь лицезреть Серегу Епифанова собственной персоной, жующего бутерброд с одной из тех самых котлет, запах которых распространялся по всей лестничной площадке.

Увидев незнакомого мужчину, Серега на секунду прекратил жевать, прищурился, а затем утвердительно кивнул головой.

— Все, вспомнил, — прошамкал он с набитым ртом. — Заходите, товарищ майор.

— Полковник, — поправил Максим.

— Пардон, ошибся.

В быту Серега Епифанов оказался весьма энергичным парнем, этаким живчиком, и совсем не походил на того сонного увальня, который эскортировал Максима в морге. Впрочем, ничего удивительного. Первое января, утро. Чего еще можно ожидать от молодого человека? Наверняка прогулял всю ночь.

— Кто там? — донесся из недр квартиры женский голос.

«Лет шестьдесят пять», — определил на слух Максим. Это произошло помимо его воли, как-то само собой.

— Ма, это ко мне, — гаркнул Серега Епифанов, быстро глотая кусок бутерброда. — Вы надолго или как? — спросил он, с аппетитом откусывая следующий кусок. — Если разговор длинный, так пошли в комнату. А если так, на пару минут заскочили, то можно, конечно, и тут постоять.

— Ненадолго, — заверил его Максим.

— Ну, смотрите, как знаете, — без всякого сожаления отреагировал Серега. — Бутерброд хотите?

— Нет, спасибо. Дома поем.

— Как хотите, — так же легко согласился Епифанов. — Вообще у меня матушка классные котлеты готовит.

— Слушай, Сергей, — перешел к делу Максим, — ты вот вчера назвал этого парня… ну, с раздавленной ногой… странным таким словом: Танкач, кажется.

— Танкач? — моментально откликнулся тот. — Не помню, может, и назвал.

— Почему?

— А хрен его знает, говорю же забыл, — равнодушно сообщил Епифанов. — Невыспавшийся был и с бодуна. Девочки-санитарочки всю ночь скучать не давали. Так что правда не помню. Мне бы на жмурика взглянуть, сразу бы сообразил. Да теперь уже все… Тело-то забрали. Как только вы уехали, через полчасика и забрали. А, да вы их встретили. Трое приезжали из райотдела.

— И расписку оставили.

— Да нет, какая расписка? — махнул рукой Епифанов. — Но в журнале черкнули, чин чинарем.

— А кто расписывался? — затаив дыхание, быстро спросил Максим.

— Расписывался? Кажется, худой. Точно. Тот старикан, с которым вы баз… пардон, разговаривали.

«Парфенов, — догадался Максим. — И тут эти ребята оказались на высоте. Все предусмотрели».

— И все-таки припомни, почему ты назвал убитого «танкачом»?

— Сейчас попробую, — пообещал Серега, куснул бутерброд и, уставившись в потолок, принялся тщательно и быстро работать челюстями. — Танкач, танкач… — прошамкал он. — И правда, к чему же я это сказал? А-а! — он вдруг хлопнул себя по лбу. — Ну да, точно! Танкач он и есть. То есть, пардон, был. Вы форму-то его видели? — Епифанов закашлялся, пару раз гулко хлопнул себя по груди. — Чуть не подавился, — сообщил мимоходом.

— А что у него с формой? — не понял Максим.

Серега поискал, куда бы положить остатки бутерброда, кивнул, буркнул:

— Сейчас, — ушел в кухню и вернулся обратно уже с пустыми руками, объясняя на ходу: — Технота у него танкаческая. Это я вам точно говорю как спец. Я такие видал. Даже купить хотел, сварить и летом вместо джинсов таскать.

— Техничку? — удивился Максим.

— Ну и чего? Не куртку, понятное дело, а штанцы. Штанцы у танкачей знатные, навороченные. Это вам не камуфляж какой-нибудь задрипанный. Такие порты на каждом втором не увидишь.

К своему стыду, Максим был вынужден признать, что не имеет ни малейшего понятия о том, как выглядит танкистская техничка. В частях, куда он приезжал, беседовать с солдатами и офицерами в основном приходилось в штабе или в казарме. Так что техничек ему видеть не доводилось.

— А с Чего ты взял, что это именно танкистская техничка? — поинтересовался он с откровенным любопытством.

— А в других войсках, товарищ полковник, и тех-нота другая. Попроще. Обычные широкие штаны. Вы уж мне поверьте, я знаю. У меня почти все друзья сапоги топтали.

— Значит, говоришь, парнишка танкистом был?

— Танкист, танкист, можете мне поверить, — ухмыльнулся Епифанов. — Гарантию даю стопроцентную.

Из комнаты появилась пожилая женщина. Седые волосы ее были собраны в пучок на затылке. Она близоруко посмотрела на Максима, затем перевела взгляд на Сергея и сказала укоризненно:

— Сережа, ну что же ты гостя на пороге держишь? Вы проходите в комнату, — обратилась она к Максиму.

— Да нет, спасибо, — улыбнулся тот. — Я уже ухожу.

— Мамуль, успокойся. Товарищ полковник сейчас уходит, — громко и отчетливо произнес Сергей, затем повернулся к Максиму и пояснил: — Старенькая она уже, слышит плохо. Ида, ма, смотри телевизор.

— Пригласил бы человека пройти, чаем бы угостил, — продолжала женщина.

— Да не хочет он чаю, — гаркнул Сергей. — Иди, ма.

Женщина скрылась в комнате.

— Вот так, — Сергей развел руками. — Как говорится, чем богаты.

— Понятно. Спасибо, Сергей.

— Да не за что. Заходите, если что. Лучше домой, — хмыкнул тот. — Я понимаю, на работу ко мне заходить без особой нужды удовольствия нет.

Максим засмеялся:

— Это верно.

— Так что, добро пожаловать. Чем смогу, тем помогу. Но не больше, — хмыкнул довольный собой Епифанов.

Максим откланялся.

Выйдя из подъезда, он несколько минут постоял, вдыхая полной грудью свежий морозный воздух. Сумерки уже сгустились, на улице зажглись фонари, словно многочисленные гирлянды, светились окна. Максим забрался в «Волгу» и на вопросительный взгляд шофера сказал:

— Домой, Паша. Теперь домой.

Глядя на проносящиеся за стеклом попутные и встречные машины, он задумался: «Итак, что у меня имеется на данный момент? Убитый был одет в техническое обмундирование танкистов, а на шевронах — знаки различия частей связи. Судя по мозоли на ноге, парнишка молодой совсем. Наверное, только призвался. Может быть, пару месяцев. В таких случаях мозоли на ногах обычное дело. Пока толком научишься портянки мотать, столько раз ноги собьешь — не сосчитать. Пойдем дальше. Техничка подписана, а форма — нет. Ни сапоги, ни ремень, ни шапка, ни ПШ. Конечно, можно было бы предположить, что в той части, где проходил службу убитый солдат, подобная практика в принципе не распространена. Хотя это и нарушение инструкций. Ну, да Бог с ним, не все инструкции соблюдаются, это и ежу понятно. Но ведь техничка-то подписана. Почему же на других личных вещах не проставлена фамилия? — Максим нахмурился и закусил верхнюю губу. — Тем более солдат совсем молодой. Ведь ни для кого не секрет, что дедовщина, в той или иной мере, продолжает процветать практически везде, во всей армии. Ну, срочников сейчас не так много. Но от этого дедовщина не исчезла. У так называемых «дедушек» есть дурная манера: забирать у молодых бутсы — наращивать скошенный каблук и тому подобные вещи. Причем особо ценятся бутсы новенькие, блестящие. А ведь на парне как раз такие и были — каблуки не сбитые совсем. Так почему же Шалимов Юрий Герасимович — или уж как его там — не удосужился проставить на них хотя бы инициалы? Ну-ка, ну-ка, ну-ка…» — Он наклонился вперед и прикрыл ладонью глаза.

— Что такое, товарищ полковник? — встревожился водитель.

— Да нет, все в порядке. Думаю просто, думаю. Думаю, размышляю.

— А то я решил, что укачало вас.

«А может быть, — продолжал размышлять Максим, — именно из-за этой формы и похитили тело? Может быть, нужна была не подписанная форма, а как раз форма с отсутствием всяких подписей, чтобы не возникало вопросов? Этих самых вопросов: «Почему на форме нет фамилии и инициалов?» Правда, куртка подписана, но кто теперь скажет точно, сколько этой куртке лет? Полгода, год, два? Возможно, Юрий Герасимович Шалимов давным-давно ушел на дембель и преспокойненько проживает в каком-нибудь Урюпинске вместе с женой и двумя детишками. Что-то во всем этом было, — Максим откинулся на сиденье. — Допустим, что отсутствие фамилии, инициалов и номера военного билета на личной одежде обусловлено тем, что кому-то не хочется, чтобы солдата опознали. Хотя солдат ведь может опознать себя и сам. Если только он… Ну да, если только он не будет лежать в жидкой зимней грязи, разбросав руки крестом, с раздавленной ногой и пулей в голове. В таком варианте наличие любых сведений, могущих навести следствие на след убийцы, конечно, нежелательно.

Итак, попробуем поразмыслить. Что же происходит? Некто, занимающий определенное положение в военной епархии, а значит, и обладающий достаточной властью, использует в своих интересах солдат срочной службы. При этом на форме нет ни фамилий, ни номеров военных билетов. То есть люди обезличены для всех, кроме самих себя. Вывод напрашивается однозначный: скорее всего солдат используют в откровенно незаконных целях, а использовав, убирают, как отработанный материал. Отсюда вытекают два вопроса. Первый: для какой работы задействовали солдат? Второй: каким образом будут прикрывать их смерть? Строительство, как уже было сказано, отпадает. Во-первых, зима и Новогодний вечер, во-вторых, сейчас все более-менее важные чины от армии, независимо от ранга и рода войск, считают себя ущербными, если не задействовали «дармовую рабочую силу» на строительстве личных дач, коттеджей, особнячков и прочих строений личного характера. Некрасиво, конечно, но ради этого не стоит убивать людей.

Что еще? Какие-то секретные работы? Какие? — Максим, как ни старался, не мог отыскать ничего подходящего. — Ну в самом деле, не на урановые же рудники их загоняют? А это вариант, — подумал Максим. — Солдат могут использовать для погрузки и транспортировки чего-то, что представляет либо физическую опасность, либо строжайшую тайну. Что это может быть? Оружие? Ну, допустим. Допустим, оружие. Автоматы, гранатометы, пистолеты, и все тоннами. Но опять-таки и здесь не обязательно убивать людей. Достаточно замазать маркировку на ящиках, погрузить их на машины или в вагоны, и отправляй себе спокойненько в любую точку необъятной Родины моей. Три года никто не хватится. А может быть, и все пять. То есть какому-нибудь психопату, конечно, могло прийти в голову скрывать подобный «секрет полишинеля» путем убийства десятка солдат. Но соотношение «риск — выгода» здесь слишком неравно. Риск получается неоправданным. И потом, психопат, если бы и сумел толково организовать такое масштабное дело, то уж с фальшивыми документами — слишком умно. Тут работали не сумасшедшие, а сноровистые хитрые ребята, просчитывающие каждый шаг. Только вот с трупом у них накладочка вышла почему-то. Ладно, над этим подумаем позже, а пока пойдем дальше.

Если допустить, что солдат все же используют при погрузке, то грузят что-то такое, что невозможно скрыть, где не обойтись только замазыванием надписей и цифр на фанерках. Что же там грузят-то? Танки, что ли? — подумал Максим. — Хотя, возможно, тут дело вовсе и не в оружии, а в чем-то другом. Может быть, солдат используют для транспортировки наркотиков? Многовато наркотиков получается. Да и понадежнее способы есть. Однако и этот вариант нельзя исключать. Что еще? Думай, думай».

Максим вздохнул, достал сигарету и закурил. Шофер посмотрел на него с недоумением. Раньше шеф вообще не имел привычки курить в машине. Не замечая удивления солдата. Максим затянулся и, не отрываясь, как зачарованный остановил взгляд на огоньке сигареты.

«А может быть, какие-то стратегические металлы? Тоже не похоже. Это добро сейчас возят без всякой охраны, даже не особенно заботясь о тайне. Да и неоткуда тут особенно металлы возить. Еще версии есть? Нет? Значит, пока остановимся на оружии и наркотиках. Причем первое имеет приоритет за большей правдоподобностью. Вопрос второй: каким образом надеются скрыть трупы? Самым простым и четким ходом было бы сослаться либо на ту же дедовщину, либо на боевые действия. Взять хотя бы Чечню. Или афгано-таджикскую границу. Но на границе трупы достаточно легко учесть. Так что скорее всего Чечня. Полномасштабные боевые действия. В сущности, при проведении подобных боевых операций очень легко спрятать в бумажках десяток-другой погибших солдат».

Максим вздохнул. Все, что он придумал, внешне выглядело вполне логично, если не считать нескольких оговорок. Во-первых, солдат, может быть, вовсе и не собирались убивать. Это раз. Второе: возможно, все происходящее не имело никакого отношения ни к каким тайным операциям. Но другого объяснения уже известным фактам у него пока не было.

«Ну, допустим, что я прав и кто-то пытается спрятать концы в воду. Солдат — тот самый солдат, которого обнаружили в снежно-грязевой жиже, — выполнял какую-то черновую работу. Предположительно, занимался погрузкой чего-либо. Произошел несчастный случай — парню переехали ногу краном, бульдозером или тем же танком. Допустим. Примем на веру то, что сказал Епифанов. Если вся эта операция строго засекречена, то получается, что солдата нельзя везти в больницу. А здесь требуется именно хирургическое вмешательство. Сразу возникнут вопросы: откуда парень да почему пострадал? Так или иначе, сведения о несчастном случае попали бы в прокуратуру. Началось бы следствие, и вся секретность лопнула бы как мыльный пузырь. Человек, который разработал, а теперь и успешно осуществляет аферу, несомненно, должен был предвидеть подобный ход дела. — Следующий вопрос представлялся Максиму уже не в виде громадной кирпичной стены, а лишь в образе соломенной оградки, вроде той, из которой первый поросенок построил свою хижину. — Почему в таком случае солдата убили не там же, не в части? Да очень просто, — ответил он сам себе. — Нужно было сделать вид, что раненого все-таки отвезли в больницу. Иначе солдаты запросто могли бы взбунтоваться. Кому же приятно смотреть, как товарищ истекает кровью? Вероятнее всего, искалеченного парня положили на носилки, погрузили в машину и «отправили в больницу». По дороге парня добили. Может быть, он почувствовал неладное и попытался выпрыгнуть из машины, в этот-то момент убийца и нажал на курок. Тело вывалилось на мостовую, но останавливаться убийцы не стали — слишком рискованно, — посчитав, что дешевле выкрасть труп из морга, чем «светиться» на дороге. В этом варианте получают объяснение кража и сверхбыстрая осведомленность преступников. Они попетляли по городу и вернулись на место происшествия, когда тело обследовали опергруппа и эксперты. Возможно, кто-нибудь окликнул Парфенова по имени-отчеству, кто-то по фамилии, а выяснить телефон не составляет большой проблемы. Логично? Вполне. Да только все это — домыслы. Фантазии, похожие на правду, но могущие не иметь к правде ни малейшего отношения».

Огонек сигареты обжег ему пальцы. Максим встрепенулся и с удивлением увидел, что держит в руке крохотный огарок. Раздавив окурок в пепельнице, он посмотрел в окно. До дома оставалось две, максимум три минуты езды. Новый микрорайон, из тех, что принято называть «спальными».

«Волга» объехала вокруг все еще украшенной гирляндами и бумажными игрушками здоровой елки — той самой, возле которой вчера веселилась подгулявшая компания, — и покатила к новенькой четырнадцатиэтажной башне.

Максим вновь задумался. Что-то он упустил. Была еще какая-то мелочь, которой он не учел. Какая же именно?

«Волга» въехала во двор, разбрызгивая колесами мокрую снежную жижу, и притормозила у подъезда.

— Товарищ полковник, — напомнил о себе водитель, — я вам больше не понадоблюсь сегодня?

Максим отвлекся от мыслей, посмотрел на него и покачал головой:

— Нет, Паша, спасибо.

— Завтра как обычно?

— Да, подъезжай к восьми.

Он распахнул дверцу и начал выбираться из машины, с раздражением подумав о том, что дворники, видимо, в городе перевелись. Ботинок на треть погрузился в хлюпающую жижу.

И вдруг его осенило. Он не мог бы сказать точно, что именно заставило его задать шоферу простой, совершенно обыденный вопрос.

— Слушай, Павел, — прищурился Максим, — а ты домой часто пишешь?

Тот Пожал плечами:

— Да как сказать, товарищ полковник? Как время свободное выдастся.

— Ну, в среднем? — спросил Максим.

— Ну, раз-то в две недели точно. Иногда чаще. В армии писать особенно не о чем. Дни-то все похожи один на другой. Вы же знаете, — он усмехнулся. — У нас еще ничего, а вот в войсках, приятель мне написал, вообще скучища смертная. Их, срочников, там сейчас всего несколько человек. Остальные контрактники да офицеры. Пишет: ходят, хреном груши околачивают. Извините, товарищ полковник.

— Да нет, ничего. Ну а сам-то письма часто получаешь?

— Смотря от кого. — Солдат подумал, посмотрел на горящий над подъездом фонарь, затем, вспоминая, в боковое окошко и наконец сказал: — От родителей вот четыре дня назад получил. А Ленка, ну, это девушка моя, в последний раз письмо прислала недели две как. Ну, я, конечно, понимаю. У нее на гражданке, наверное, своих дел хватает.

— Но вообще часто пишут?

— Родители часто. Но знаете, сколько бы ни писали — много никогда не бывает.

— Понятно, — кивнул Максим. — Ну ладно, спасибо. Отдыхай.

— Значит, с утра к восьми? — на всякий случай переспросил тот.

— Да.

Максим повернулся, вошел в подъезд, нажал кнопку вызова лифта, продолжая обдумывать со всех сторон свою полуфантастическую версию.

«Раз солдат держат практически в полной изоляции, значит, письма они, может быть, и получают, а вот ответить не могут. То есть писать-то наверняка пишут, но письма эти, — Максим был уверен, — перехватываются и отправляются либо в костер, либо в мусорный бак — скорее всего в костер — и до родителей дойти не могут.

Что бы стал делать я, если бы от моего сына, скажем, в течение месяца не пришло бы ни одного письма? При том, что сейчас творится в армии — а об этом знают все, я бы наверняка для начала позвонил в военкомат и запросил сведения о своем ребенке. Разумеется, сведений этих мне никто не дал бы. Тут надо знать армейскую бюрократию. Тогда я поехал бы в ту часть, откуда получил последнее письмо.

Ну, допустим, — думал Максим, пока поднимался на свой этаж, — в части мне сказали бы, что моего сына там нет. Это однозначно. Человек, заваривший такую кашу, несомненно, позаботился о том, чтобы место, где служит солдат, ни в каких бумагах не фигурировало. То есть его вообще вроде бы не существует в природе. Пойдем дальше. Откуда-то же эти солдаты взялись? Кто-то куда-то их забирал? Значит, должны были предъявить документы, оформить листок перевода, снять с довольствия, поставить на довольствие… Ну и так далее и тому подобное.

Предположим, мне сообщают номер новой части, в которую переведен мой сын. В конце моих поисков выясняется, что этой части нет и никогда не было. Я, разумеется, поднимаю шум. В военкоматах же у нас народ известно какой. У них на все одна отговорка: «Мы не в курсе, обращайтесь к командованию части». И тогда я начинаю звонить во все двери. Иду в газеты, на телевидение, в Общество солдатских матерей, и прочее, и прочее. Короче говоря, начинаю гнать волну. Неужели человек, настолько предусмотрительный и настолько богатый и влиятельный, что смог собрать всех этих солдат под своим крылышком для осуществления каких-то пока непонятных замыслов, который смог за полдня достать отменные документы и организовать похищение трупа, не предусмотрел такой ерунды? Наверняка предусмотрел.

Так… Как же убедить родителей ничего не предпринимать? Что бы там ни говорили, а нет такой силы, которая сможет заставить мать спокойно дожидаться, пока ее ребенка привезут домой в цинковом гробу. Что же было сделано для того, чтобы родители даже не взволновались, когда от их сына не приходит писем?»

Максим попытался найти какой-нибудь подходящий вариант, но у него ничего не вышло. Не существовало такого варианта в природе. Родители есть родители. В этом Максим разбирался так же хорошо, как санитар Епифанов в техничках. И все-таки неизвестный некто такой вариант нашел.

Войдя в квартиру, он снял шинель и начал расшнуровывать ботинки. Ирина стояла, опершись плечом о косяк, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдала за мужем. Максим молчал. Она молчала тоже. В воздухе пахло скандалом, причем уже созревшим и готовым разразиться с минуты на минуту.

Стянув ботинки, Максим поставил их на полку и, улыбнувшись, развел руками:

— Извини. Хотел пораньше, но дела задержали. Никак не вырваться было.

Ирина тряхнула головой:

— Когда ты был рядовым дознавателем, а я — обыкновенной двадцатилетней дурой, мне думалось: вот его повысят, дадут очередное звание, переведут в прокуроры, и станет он за столом бумажки перебирать и вовремя являться к ужину. А пахать за семерых будет новый молодой дознаватель, — голос ее звучал достаточно напряженно, но ровно, без срывов. — Времена изменились. Прошло десять лет…

— Тринадцать, — поправил Максим.

— Ну тринадцать, не имеет значения. И что же? Ты стал заместителем главного прокурора округа, получил огромные звезды на погоны, а я как была дурой, так дурой и осталась.

— Ирк, ну правда не мог. Мотался целый день. То в УВД, то в морг, то еще куда-нибудь.

— Но позвонить-то можно было, чтобы я не волновалась?

— Да что со мной случится-то? — искренне изумился Максим. — Я же на машине.

— Сегодня и на машине ездить небезопасно.

— Да, локоть о дверцу ушибить можно, — засмеялся он, и Ирина не выдержала, улыбнулась в ответ. — И потом, Ирк, всем известно: профессия военного прокурора — самая спокойная профессия в мире. После хлебопека. Самая большая опасность, подстерегающая военного прокурора, это заснуть на отчете у начальства.

— Я и смотрю, — хмыкнула жена, — ты все такой сонный ходишь.

С восторженным гыканьем в коридор вылетел трехлетний Серёжка и повис у Максима на шее. Тот засмеялся, подхватил сына под мышки и подбросил к потолку, поймал, подбросил еще раз, поймал, поставил на ноги.

— Здорово, папка! — серьезно заявил Сережка и протянул отцу руку.

— Здорово, мужик. — Максим тоже протянул сыну руку и пожал осторожно.

— Кушать будешь? — нарочито хитро, явно подражая кому-то из взрослых, поинтересовался сын. — Мама тебе уже два раза ужин грела.

— А как же, — Максим повернулся к жене. — Я голоден, как африканский лев» Р-р-р. — Он состроил жуткую физиономию и зарычал к неописуемой радости сына.

Тот завизжал и, громко топая крепкими пятками, унесся в комнату досматривать мультики.

— Иди есть, лев, — усмехнулась жена. — Ты у нас и лев, и Мегрэ, и Шерлок Холмс в одном лице. Сосиски с картошкой тебя устроят?

— А то, — засмеялся Максим. — Сейчас переоденусь и приду.

— Смотри, чтобы не подгорело. Я постараюсь побыстрее. Сережа, — позвала Ирина, — пойдем купаться, сынок.

«Пойдем купаться, сынок, — беззвучно повторил про себя Максим. — Сынок».

Он вдруг все понял и удивился очевидности ответа на свой самый главный вопрос. Изумился настолько, что шлепнул себя по лбу. Классический пример поиска сложного там, где на самом деле все элементарно просто.

«У этих ребят, у солдат, просто-напросто нет родителей. Пацаны наверняка детдомовские. А если и есть родственники, то какие-нибудь совсем дальние^ Может быть, полунищие бабушки и дедушки. В таких случаях по закону ребята как единственные опекуны должны получить отсрочку, но кто из власть имущих посмотрит на такую мелочь? Закон — что дышло… Хорошая поговорка, придуманная скотом от власти.

Попробуем продолжить лесенку. Труп обнаружен неподалеку от Новошахтинска, значит, точка, где крутится это темное дельце, где-то здесь, в нашей области. Номера на «уазике» были ростовские, да и «Тим» с «Глазовым» появились очень быстро. По всему выходит, что человек, непосредственно отдающий приказы, сидит в штабе округа и влияние его распространяется в пределах СКВО[16]. И что из этого следует? — спросил Максим сам себя. — А из этого следует то, что солдаты, задействованные в афере, — Максим и сам не знал, почему называет происходящее аферой, — проходили срочную службу именно на территории, входящей в юрисдикцию штаба округа. И навербовали их скорее всего из отдельных частей. Сводная команда. Отсюда и неувязка с техничкой. Вряд ли найдется часть, в которой одновременно служат десять-пятнадцать человек сирот.

Так-так-так, — Максим вскочил и возбужденно заходил по кухне, не обращая внимания на вполне недвусмысленный запах, поднимающийся от сковороды с картошкой. — Завтра с утра нужно разослать запросы по всем учебным частям. Переводились ли из них куда-либо солдаты-сироты, если, конечно, таковые вообще там имелись, в течение… ну, скажем, двух последних месяцев. И если переводились, то куда и кто отдал приказ о переводе».

— Максим! — закричала из ванной жена. Максим, выключи картошку, подгорает!

Максим совершенно механически повернул рычажок на плите. Язычки пламени фыркнули последний раз и исчезли. А он продолжал лихорадочно соображать.

«Конечно, воспитанники детских домов — идеальный вариант. Родители ведь могут потребовать проведения независимого расследования, эксгумации трупа, повторных экспертиз, еще чего-нибудь, а с сиротами все ясно. С рук долой — из сердца вон. Положили в могилу, забросали землей, поставили табличку, и все, концы в воду. А то и без табличек. В братской, отрытой экскаватором, яме. И ведь вполне реально».

Теперь настала пора взглянуть наверх, туда, где в черной недосягаемой вышине маячила фигура человека, облеченного властью настолько сильной, что позволяла ему без лишних вопросов перебрасывать солдат из части в часть — причем не из одной, а из разных — и собирать их под своим крылом.

«Где? Где он их собрал? Это должно быть место, имеющее подходы к железнодорожным станциям. Или к вокзалу, — тут же оговорился Максим. — К вокзалу, к узловым железнодорожным станциям. Может быть, к аэродрому. Хотя не обязательно, — это была первая мысль, которая скинула Максима с волны эйфории, уже охватившей его. — Не обязательно. Возможно, груз перевозят автотранспортом в какую-то отдаленную точку, а там перегружают на железнодорожные платформы, в вагоны или в самолеты. В транспортные самолеты».

Невидимый некто обретал конкретные формы. Становился не просто призрачной фигурой, а перетекал в категорию реальных людей, обладающих помимо сильной власти еще и фамилией-именем-отчеством.

«И званием, — добавил Максим. — Ну да, и званием. Разумеется, невидимый некто не мог осуществлять все свои операции один. В деле помимо солдат обязательно должны быть задействованы еще какие-то люди. Скорее всего офицеры, наблюдающие за погрузкой и отправкой транспорта и следящие за порядком в «несуществующей части», где собраны солдаты-сироты. А раз они есть, значит, можно установить и их личность. Где-нибудь они должны были «засветиться». Конечно, невидимый некто сам нигде и закорючки не поставит. Его следов нет, и искать нечего, он слишком умен, но есть приказы о переводах, в которых кто-то расписывался. Остается узнать, кто этот человек. И, чем черт не шутит, может быть, через него удастся выйти на главного».

Максим попытался определить для себя дальнейшие ходы.

«Так что же мне делать завтра, с самого утра? Первое: запросы в учебные части о солдатах, не имеющих родни. Второе: послать запрос в штаб округа… Стоп! — тут Же оборвал он себя. — Вот этого делать не стоит. Таким образом я дам понять человеку-невидимке, — так в мыслях окрестил Максим организатора аферы, — что я, Максим Леонидович Латко, догадываюсь о сути происходящего.

Нет, разумеется, нет. Конечно же. Зачем заранее обнаруживать себя перед противником? Глупо, по меньшей мере глупо. А может быть, не так уж и глупо? — мелькнула в мозгу новая мысль. — Ведь человек-невидимка наверняка уже знает о том, что именно я, Максим, занимаюсь делом убитого солдата. Меня же видели лжеэксперты Тим и Глазов. И шофер «уазика» тоже. Несомненно, кто-нибудь из подручных человека-невидимки аккуратно навел обо мне справки. А может быть, тот и сам не поленился позвонить и поинтересоваться: «Ну, как там продвигается следствие, Федор Палыч? Пока никак? Вы уж, Федор Палыч, давайте, держите руку на пульсе. Если что, сразу же информируйте меня». Знакомая песня. Кстати, упомянул же Хлопцев, что делом интересуются в округе. Не зря, видать. Ох, не зря.

Значит, некто наблюдает за ним, ждет: какова же будет реакция на исчезновение трупа? И если я сделаю опрометчивый шаг, то уж тогда человек-невидимка все дотошно подсчитает, прикинет возможные последствия и сделает свой. Точный и быстрый. Но с другой стороны, если вообще ничего не предпринимать, тогда противник тоже догадается, что мне удалось что-то выкопать. Конечно, версии, верны они или нет, остаются всего лишь версиями, догадками. А на догадках, как известно, далеко не уедешь. Но в серьезных аферах опасны не только те люди, которые что-то знают, а и те, которые догадываются.

Выходит, нужно сообщить Хлопцеву, что за неимением трупа и каких-либо вещественных доказательств дело следует временно положить на полку. До тех пор, пока не появятся какие-нибудь сведения о дезертире. Вряд ли, конечно, человек-невидимка совсем успокоится, но, наверное, это несколько ослабит его внимание. А мне придется копать тихо и аккуратно, не поднимая пыли».

Дверь в кухню открылась, и вошла Ирина с завернутым в большое махровое полотенце Сережкой на руках.

— Я так и думала, — укоризненно произнесла она. — Картошка, конечно, подгорела, а ты так за стол и не садился.

— Ир, задумался, честно, — развел руками Максим. — Знаешь, как-то так получилось…

— Ну правильно, — женщина поджала губы.

Максим вдруг подумал, что обидел ее. Конечно,

она ждала его, приготовила ужин, а он со своими делами.

— Не обижайся, — пробормотал Максим виновато. — Ну честно, задумался крепко.

Она вздохнула, покачала головой и произнесла с укоризной:

— Тебя этот солдат за два дня в гроб вгонит. Ладно, ешь давай, горе луковое. Угораздило же меня выйти за тебя замуж. Все время работа. На работе — работа, дома — работа.

Максим только развел руками.

— Ладно, ешь, — кивнула жена и улыбнулась.

Глава пятнадцатая

Алексей увидел впереди приземистое здание кассы, а за ним еще какую-то постройку барачного типа. У крыльца стояла голубая «копейка»[17], и парнишка лет шестнадцати-семнадцати ковырялся в двигателе. Метрах в пяти от него, посреди гравийной площадки, возвышался колодец. За ним — ряд голых кустов, насыпь и платформа, на которой Алексей приметил несколько фигур: дородную тетку с сумками, чуть подальше — молодого мужчину в стильном пальто и ондатровой шапке, стоящего прямо под фонарем, в пятачке света, и еще какую-то тень, реальную, но плохо различимую в сумерках.

Уже выскочив на финишную прямую, Алексей услышал слева ровный, мерный гул электрички и припустил еще быстрее. В ту же секунду прямо за спиной, в сером небе, послышался рокот винтов. Характерно свистящий, монотонно раскатистый. «Ми-24» с высоты в полсотни метров высматривая жертву единственным циклопьим глазом-прожектором.

Боясь поскользнуться, но не в силах сдержать собственное любопытство, Алексей оглянулся как раз в тот момент, когда на перекрестке возникла фигура бегущего человека. Высокого плечистого парня. Сердце у Алексея екнуло. Убийца бежал, придерживая развевающиеся полы пальто. С прижатыми к телу руками выглядел он неестественно, механически-жутко.

Заметив беглеца, преследователь еще ускорил шаг и рванул из-под полы оружие. Расстояние между ним и жертвой было не меньше сотни метров, да и света на этой кривой узкой улочке оказалось не так много, как хотелось бы убийцам. Поэтому стрелять прицельно Широкоплечий молодчик не смог бы. Впрочем, Алексей тут же сообразил, что прицел тому и не нужен. Он просто влупит очередь от бедра веером. И если хоть одна пуля попадет в цель, если Алексей замешкается, то все. Даже не минуты, а секунды его жизни будут сочтены.

Скорее повинуясь инстинкту, чем голосу рассудка, Алексей открыл рот и заорал что было сил:

— Слышь, пацан, электричка далеко?

Парнишка у машины недоуменно выпрямился, оглянулся и крикнул в ответ:

— Рядом уже.

Алексей поднажал. Он чувствовал себя чертовски плохо, если не сказать хуже — погано. В висках стучало. Виной тому была не только усталость, а еще и рана в плече. Рана, в которой, казалось, сидело некое живое существо. Оно дергалось, раздирало мышцы и впивалось остренькими зубками в суставы.

Алексей увидел, как электричка быстро выползает из-за поворота, метрах, должно быть, в девяноста от платформы. Если он не споткнется, пролетит через площадку, штурмом возьмет насыпь и рельсы, проскочит под платформой и выберется с другой стороны, то вполне может успеть. Дверь закроется, электричка тронется, а убийцы останутся за спиной.

Рокот вертолета стал громче. Железная стрекоза вынырнула из-за домов, из-за деревьев и пошла боком, словно примериваясь для броска. Мощный луч осветил площадку, паренька, согнувшегося над своей «копейкой», и Алексея, давая возможность широкоплечему здоровяку прицельно выстрелить. Но тот мешкал, и Алексей понимал почему. Убийца видел и парнишку у машины, и людей на платформе. Сейчас он, вероятно, решал, стоит ли идти на риск и открывать пальбу.

Вертолет завис, подрагивая, выслеживая лучом прожектора неряшливую фигуру. Мальчишка-автолюбитель выпрямился и задрал голову кверху. Алексей увидел его изумленное лицо, приоткрытый рот и завороженные, с каким-то детским восторгом наблюдающие за винтокрылой машиной глаза. Пассажиры на платформе тоже как один уставились в небо.

Его грызло желание обернуться и увидеть, что делает широкоплечий боевик Сулимо. Но если бы он обернулся, то обязательно чуть-чуть сбросил бы скорость. А это «чуть-чуть» теперь решало все. Электричка, увлекая за собой белесый хвост легкой поземки, уже подкатывала к станции, и Алексей, захрипев, отчаянно, по-звериному рванул через насыпь, едва не угодив ногой в предательски засыпанную снегом дренажную канаву. Он чудом заметил п