/ Language: Русский / Genre:detective,

Страна Игроков

Иван Жагель


Жагель Иван

Страна игроков

Иван Жагель

Страна игроков

Глава I

Самоубийство всегда некстати

1

Сообщение о том, что президент компании "Русская нефть" сорокапятилетний миллионер Андрей Лукин застрелился прошедшей ночью у себя на даче, Виктор Ребров услышал по радио, по дороге в редакцию.

Канал, на который Виктор настроил приемник своей старой, измученной московскими дорогами "Лады", был музыкальным, и поэтому весь обзор новостей продолжался не более минуты. Информация же о самоубийстве Лукина вообще заняла несколько секунд и в устах развязного, пошловатого ведущего больше походила на забавный эпизод из жизни богатых, чем на трагическую новость. Не придумав ничего лучшего, этот парень с радиостанции повторил банальную шутку, набившую оскомину в середине девяностых годов, в разгар экономических реформ в России, когда громадные состояния делались в течение нескольких месяцев и так же быстро проматывались: "У богатых - свои причуды!" Он явно упивался собственным остроумием.

Реброва едва ли можно было назвать слишком чувствительным человеком, и все же, услышав новость, он невольно притормозил, чуть не спровоцировав аварию. За спиной послышался визг тормозов, а затем яростные автомобильные гудки. Даже не обернувшись, он свернул к тротуару, вызвав новую какофонию звуков.

Во всей этой истории с самоубийством известного бизнесмена имелась одна существенная деталь: во вчерашнем номере газеты "Народная трибуна", где Ребров работал корреспондентом экономического отдела, была опубликована его громадная статья, посвященная именно компании "Русская нефть". Материал содержал немало интересных фактов, которые могли бы заинтересовать прокуратуру. Однако в смутные времена реформ вся жизнь в стране была настолько криминализирована, что представить себе, будто кого-то заставила застрелиться острая газетная публикация, было так же трудно, как поверить, что в середине девяностых деловую репутацию в России защищали на дуэли.

Тем не менее, несмотря на отсутствие прямой связи между самоубийством президента крупной компании и опубликованной статьей, ощущение грядущих неприятностей прочно засело в затылке у Виктора. И всю оставшуюся до редакции дорогу он размышлял о превратностях судьбы, каждый раз дающей человеку затрещину, как только он начинает воображать о себе слишком много.

Дело в том, что статья о компании "Русская нефть" была первой по-настоящему заметной публикацией Реброва за те полгода, что он работал в "Народной трибуне". Попав в редакцию в силу целого ряда случайностей и имея за плечами лишь опыт работы в районной газете, он долго пробавлялся небольшими заметками, гонялся за новостями по пресс-конференциям, искал свою тематическую нишу, которая позволила бы ему публиковаться часто и заметно. На сбор фактов о нефтяной компании он угробил почти месяц, надеясь, что эта статья будет для него переломной. "И, кажется, - подумал с иронией Виктор, - она и в самом деле станет для меня такой".

2

Редакция "Народной трибуны" располагалась в большом сером здании, в самом центре города. В этом были свои плюсы и свои минусы: с одной стороны, все необходимое для журналистов находилось под рукой - Дума, важнейшие министерства, Елисеевский магазин с его роскошным винно-водочным отделом, куда любили забегать сотрудники редакции, с другой - все труднее и труднее было находить в центре Москвы место для парковки. И автомобилей в городе становилось тем больше, чем слезливей были в газетах причитания о тяжелых последствиях для народа экономических реформ.

Редакционная стоянка, как всегда, была забита, и Виктору пришлось изрядно покрутиться по переулкам, прежде чем он сумел поставить машину. Пройдя через просторный вестибюль, всегда заполненный людьми, и показав охраннику журналистское удостоверение, он поднялся на лифте на шестой этаж, где находились экономические отделы "Народной трибуны".

Свой кабинет Виктор делил с обозревателем отдела экономики Игорем Стрельником, который был лет на пять моложе, но занимал в редакции прочное положение и считался одним из ее "золотых перьев". Да и в целом, если Ребров с большим трудом познавал хитросплетения взаимоотношений в столичной журналистике, то для Стрельника это была родная среда. Его отец уже много лет работал редактором крупной московской газеты, а мать была довольно известной поэтессой. Игорь вырос в доме, стоявшем в самом центре Москвы, с детства был знаком со многими литературными знаменитостями, а свои первые студенческие заметки публиковал не в университетской многотиражке, а в газетах многочисленных друзей отца - тоже маститых журналистов. К своим нынешним тридцати годам он представлял собой симпатичного, остроумного, циничного человека, за спиной которого было прекрасное образование, приличный стаж работы в столичных изданиях и короткая, бурная, но очень неудачная женитьба.

Когда Ребров зашел в комнату, Игорь просматривал газеты. Он всегда не читал их, а именно просматривал, не считая нужным тратить на это много времени.

- Интересную заметку я нашел, - не здороваясь, сказал он Реброву. - В рабочем клубе "Монолит" устроили благотворительный бал. По смыслу это такая же абракадабра, как "дворянское собрание Советского района". Очень забавный результат может получиться от совмещения дореволюционных придворных традиций с нашим еще крепким коммунистическим бытом. - Он смял газету, швырнул ее в корзину для бумаг и добавил: - Кстати, тебя искал Хрусталев. Загляни к нему.

- Хорошо, - кивнул Виктор.

Но прежде чем идти к своему начальнику - редактору отдела экономики Роману Хрусталеву, Ребров решил побольше узнать обо всем, что было связано с самоубийством президента компании "Русская нефть". Самым простым способом сделать это был бы звонок в саму компанию.

Помимо погибшего Андрея Лукина, Ребров общался там при сборе материала с начальником управления общественных связей Анной Игнатьевой - холеной, красивой стервой, всегда предельно вежливой, но, казалось, напрочь лишенной каких-либо эмоций. Во всяком случае, когда Ребров пытался с ней шутить, появлявшаяся на ее лице вежливая гримаса могла обозначать все, что угодно, только не чувства. Но потом Виктор пришел ко вполне резонному выводу: после вчерашней статьи в "Народной трибуне" и ночного самоубийства Лукина его звонок будет воспринят Игнатьевой, да и любым другим человеком в компании, мягко говоря, без энтузиазма. И то, что он сам мысленно связал эти два события - самоубийство и статью, - его очень разозлило.

Подумав немного, он решил позвонить Владимиру Медведеву - бывшему вице-президенту "Русской нефти", полгода назад перешедшему в небольшую торговую фирму, которая занималась оптовой поставкой в Москву куриных окорочков. На него Ребров вышел почти случайно: изучая документы компании годичной давности по экспорту нефти, он заинтересовался человеком, чья фамилия стояла в конце одного очень любопытного контракта. И когда Виктор разыскал Медведева, тот охотно пошел на разговор.

С первых же минут встречи Ребров понял причины такой открытости своего собеседника. Было ясно, что нефть на куриные окорочка Медведев поменял не по своей воле - то ли его выгнали из компании, то ли он сам вынужден был уйти под давлением каких-то неблагоприятных обстоятельств. И за это он хотел отомстить всему человечеству сразу. В каждом его слове чувствовалась злая ирония в адрес недавних коллег; казалось, экс-вице-президент сам напросился на встречу с журналистом, чтобы излить накопившуюся желчь.

Виктор хорошо помнил, как это было. Они встретились в тесном офисе Медведева, расположенном в маленьком двухэтажном особняке еще дореволюционной постройки в переулках Замоскворечья. Фундамент под одним углом здания начал оседать, отчего изнутри по штукатурке шли глубокие трещины, кое-где открывавшие крест-накрест прибитую дранку. Два маленьких окна, выходившие на глухую стену, перекосились и приобрели ромбовидную форму, как на картинах футуристов. И история, которую поведал хозяин кабинета, тоже была футуристической.

- Частная компания "Русская нефть" возникла на месте бывшего государственного внешнеторгового объединения, занимавшегося в том числе и экспортом нефти. Это объединение просто приватизировали, - рассказывал Медведев, прикуривая одну сигарету от другой.

Дым висел в комнате клубами и, только сдвинувшись к маленькой форточке, вытягивался в длинный язык, вылезавший на улицу.

- Фактически это была та же самая контора, что и прежде. Те же люди сидели в том же здании и отправляли нефть, мазут и еще много всяких вещей от тех же поставщиков тем же потребителям, - продолжал он. - Только деньги теперь шли не в государственный карман, а в частный.

- Чей?

Медведев усмехнулся и промолчал.

- Неужели это так просто было сделать? - спросил Ребров.

- Вы даже не представляете, как это было просто... В начале девяностых годов в стране царила такая неразбериха. Да и сейчас...

Излив душу, бывший вице-президент "Русской нефти" испугался и долго просил не ссылаться на него. Виктор так и сделал. Нигде в опубликованной статье фамилия специалиста по куриным окорочкам не встречалась. Так что он не мог обижаться или быть недовольным и наверняка поделился бы информацией о самоубийстве своего бывшего начальника, если бы она у него была.

Порывшись в записной книжке, Виктор уже собрался связаться с Владимиром Медведевым, но тут зазвонил внутренний телефон. Это был редактор отдела экономики Роман Хрусталев.

- Ты уже пришел? Тогда почему еще не у меня?! - рявкнул он.

3

Роман Хрусталев имел в редакции прозвище "чуткий грубиян". Он всегда защищал своих подчиненных, но в общении с ними был груб и часто использовал ненормативную лексику. Возможно, таким образом этот сорокавосьмилетний человек давал выход своим эмоциям, а их у него было не меньше, чем у десятилетнего мальчишки, бегающего на переменах по школьным коридорам.

Впервые редактор отдела экономики накинулся на Реброва примерно через неделю после его поступления на работу, и связано это было с тем, что Виктор забыл своевременно сдать статью собственного корреспондента газеты из какого-то сибирского города. Хрусталев ворвался в комнату и еще с порога заорал:

- Почему, твою мать, материал омского собкора до сих пор лежит у тебя на столе?!

Затем он понизил голос почти до шепота, но зато каждое слово сопровождал таким богатым набором жестов и ярко выраженной артикуляцией, словно Виктор был глухим.

- Пойми, - с ядовитой снисходительностью говорил Хрусталев, - любой собкор газеты - это тот же ребенок, только с более длинным членом. Он сидит в своей занюханной Вологде или Костроме и тешит себя надеждой, что мы его любим и только и думаем, как своевременно получить его заметку и поставить ее в номер. При этом собкор абсолютно беззащитен. Он не может прийти и дать тебе пинка, чтобы ты начал шевелиться. Поставь себя на его место...

Впрочем, скабрезности Романа всегда несли большую смысловую нагрузку и были чрезвычайно образными. Вот и после той взбучки Виктору надолго запомнилась не грубая форма накачки, а ее содержательная часть. С тех пор он стал гораздо внимательнее относиться к материалам собственных корреспондентов газеты из других городов, да и думать о них, как о беззащитных, требующих постоянного внимания мальчишках, только разве что с более крупными, чем у детей, гениталиями.

Кабинет редактора отдела экономики находился всего через несколько комнат, и спустя минуту Виктор уже был у него. Хрусталев сидел за своим необъятным, заваленным бумагами столом и, с типичной для холериков мрачностью надгробного камня, смотрел в окно.

С шестого этажа открывался вид на разжаренные июльским солнцем московские улицы. Где-то внизу еле передвигали ногами редкие прохожие, казалось, что они просто топчутся на месте, пытаясь вытащить ноги из расплавленного асфальта.

- Садись, - буркнул Хрусталев.

Сам же он встал и начал мерить шагами кабинет, стараясь не ступать на раскаленное солнечное пятно у окна. Его брови почти касались друг друга, и это был верный признак, что он в ярости.

Наконец он остановился перед Ребровым и, глядя в упор, спросил:

- Ты знаешь, что застрелился Лукин?

- Да, я уже слышал об этом. Не успел только выяснить подробности. Я этим сейчас займусь.

Несмотря на солидную разницу в возрасте и служебном положении, они были на "ты". Это предложил сам Хрусталев, не терпевший чинопочитания.

- А вот этого делать не надо, - как от зубной боли поморщился Роман. Хватит твоей статьи.

- А при чем тут она? Я что, исказил факты, оболгал кого-то?

- Как раз об этом спрашивал меня после утренней планерки главный редактор: мол, каким образом появилась эта статья, кто поручил тебе заняться этой темой?

Лицо Реброва покрылось пятнами.

- Проще говоря, - жалко ухмыльнулся он, - главный хотел узнать: заплатил ли кто-нибудь мне за этот материал или нет? Вопрос стоит так?! Я сейчас пойду к нему, и пусть он сам спросит меня об этом.

- Сиди! - одернул его Хрусталев. - Ты уже сделал свое дело. И не надо изображать из себя обиженную девочку... Поставь себя на место главного. Сейчас газету будут склонять все, кому не лень. Наши конкуренты только этого и ждали. К тому же главный уже полгода ведет переговоры, чтобы акционером "Народной трибуны" стала солидная западная издательская группа. Иначе газета не расплатится с долгами и не потянет новые проекты. Теперь все эти планы могут рухнуть в один момент. Ты же знаешь, с какой настороженностью смотрят за рубежом на Россию, а после этого скандала... Он походил по кабинету и, немного успокоившись, спросил: - Сам-то ты что думаешь по этому поводу?

- Не знаю... Я только уверен, что Лукин... этот сукин сын... Что из-за статьи...

- Перестань! Все-таки речь идет о покойнике... Мой тебе совет: не высовывайся пока. И поменьше болтай обо всем этом в редакции - ты же знаешь какая у нас публика... Ты меня понял?!

Помолчав, Виктор кивнул.

- Хорошо, - уже почти дружелюбно буркнул Роман, явно желая подбодрить подчиненного. - Давай посмотрим, как будут развиваться события.

4

Коллектив в "Народной трибуне", или просто "Трибуне", как называли свою газету сотрудники редакции, был и в самом деле очень специфическим. Здесь на каждом шагу встречались живые легенды журналистики, и порой было удивительно, как сильно отличается человек от того образа, который складывается у читателей на основе его публикаций.

Скажем, Виктор Ребров был поражен тем, что известный всей стране фельетонист Николай Тавровский, язвительный и беспощадный в своих материалах, в жизни оказался человеком мягким, доброжелательным. Он старался никогда и никому не мешать и даже по коридорам, словно мышь, пробирался вдоль стен, а при встрече с коллегами всегда здоровался первым, церемонно раскланиваясь еще издали.

Зато пожилая дама по фамилии Португальская, писавшая громадные слезливые очерки на семейно-бытовые темы и каждой своей строчкой надрывно призывавшая людей быть внимательнее и добрее друг к другу, оказалась вздорной бабой с гипертрофированным самомнением. Она царственно передвигалась по редакции, никого не замечая вокруг, и, когда Виктор здоровался с ней, с оторопью, не узнавая, смотрела на него так, словно он говорил ей что-то неприличное или даже хватал ее за толстый, расплющенный за написанием бесконечных материалов зад.

С опаской косясь на встречавшихся коллег, Ребров возвратился от Хрусталева в свою комнату и попытался заняться каким-нибудь делом, но у него опять зазвонил телефон. Это был журналист из "Труда", он хотел узнать побольше о президенте компании "Русская нефть" и о том, что могло стать причиной самоубийства.

Хотя в этом не было никакой необходимости, Виктор начал чуть ли не оправдываться, все больше погрязая в деталях, что самого его раздражало. Во время телефонного разговора он ловил ироничные взгляды Стрельника и, повесив трубку, вызывающе спросил:

- Ты уже знаешь?

- Все уже знают, старик, - лаконично заметил Игорь.

- И что ты об этом думаешь?

- Я думаю, что, как человек честный, ты тоже должен застрелиться.

Чувствовалось, что эта тема мало волнует Стрельника - во время разговора он продолжал барабанить по клавишам компьютера, сочиняя свой очередной материал. Его работоспособность всегда восхищала Реброва: в любом состоянии Игорь мог за полчаса состряпать двухстраничную заметку в номер или за ночь, после очередной командировки, - статью на половину газетной полосы. И это всегда было остро, свежо.

Ирония Стрельника немного охладила Виктора, хотя теперь телефон на его столе звонил почти непрерывно. Это были коллеги не только из других газет, но и из двух телекомпаний, желавшие взять у него интервью. И чем больше было звонков, тем грубее и короче становились ответы Реброва. В конце концов это надоело даже Игорю.

- Чувствую, надо ограничить доступ почитателей к твоему телу. Пойдем в буфет, выпьем кофе, - предложил он.

Буфет в редакции "Трибуны" был не просто местом, где ее сотрудники могли что-нибудь попить или перекусить, но и своеобразным клубом. Здесь можно было встретить кого угодно - от скромных героев газетных публикаций до скандальных политиков, крупных бизнесменов, иностранных дипломатов и бывших диссидентов. Здесь обменивались самыми последними новостями, непроверенными слухами, откровенными сплетнями и даже государственными секретами. Журналисты из других изданий приходили сюда, чтобы в бесконечном трепе найти новые темы, проверить на коллегах актуальность будущих материалов и точность, весомость предполагаемой аргументации. В редакционном буфете шлифовались характеристики персонажей, находились нетрадиционные объяснения многим явлениям, здесь вчерашних титанов с помощью двух-трех изящных пассов превращали в ничтожество, чтобы на следующий день опять возвысить до небес.

У стойки буфета томилась небольшая очередь. Перед Ребровым и Стрельником оказался спортивный репортер "Трибуны" Мухамадиев.

- Салют санитару экономических джунглей! - жизнерадостно приветствовал он Виктора.

- Да пошел ты, - огрызнулся Ребров.

- Сердишься, значит, совесть у тебя не чиста. Теперь тебе по ночам будет сниться, как ты вкладываешь в руку несчастному бизнесмену пистолет. Ха-ха-ха, - заржал Мухамадиев.

- Все это - бред собачий. Не переживай, - сказал Игорь, когда, взяв по чашке кофе, они сели за свободный столик в углу буфета.

- Ничего себе, не переживай! Сегодня главный выпытывал у Хрусталева: заплатил ли мне кто-то за статью? А теперь этот идиот пристает со своими шутками...

- Нашел на кого обращать внимание. Ты же знаешь, что для Мухамадиева самая большая драма, это когда нападающий "Спартака" с трех метров бьет мимо ворот. А смерть человека для него - всего лишь повод для доброй журналистской шутки.

Виктор потер пальцами виски:

- Я не могу понять только одного: почему это случилось именно со мной?!

- А что должны говорить себе люди, когда им на голову падает цветочный горшок? Если, конечно, они остаются в живых.

- В нашей газете ежедневно появляются десятки материалов, в которых нет разве что обвинений в каннибализме, - продолжал горячиться Ребров. Однако стреляется герой именно моего материала, на подготовку которого я потратил целый месяц рабского труда...

Стрельник оживился:

- А вот в этом как раз и заключается твоя главная проблема. Ты работаешь в крупной газете уже полгода и до сих пор не понял, что гораздо безопаснее обвинять кого-то в каннибализме - больше шума, внимания и меньше последствий, - чем в действительно серьезных преступлениях... И вообще, ты копаешь факты для своих материалов, как рудокоп. Ты посмотри, у тебя все лицо, все руки в грязи... А журналистика - это искусство. Статьи можно лепить из любых подручных материалов и даже из воздуха. Кстати, в связи с этим я вспомнил один случай...

Стрельник знал массу журналистских баек и был прекрасным рассказчиком. Его очередная история вначале немного развлекла Виктора, но затем он стал все больше и больше прислушиваться к тому, о чем говорили за соседним столом, в большой журналистской компании. Особенно выделялся резкий голос Португальской.

- Это какой-то кошмар! - с пафосом говорила она. - Я чуть с ума не сошла, когда узнала, что после публикации в нашей газете застрелился человек. Ничего подобного не было за все те тридцать пять лет, которые я работаю в "Трибуне". Я теперь не смогу смотреть людям в глаза! Как сотрудник редакции я тоже чувствую вину... И кто конкретно написал эту, в прямом смысле слова, убийственную статью?

- Плюнь ты на нее, - Стрельник попытался остановить Реброва.

Однако было уже поздно.

- Это я написал, как вы говорите, убийственную статью, - громко произнес Виктор. - Да-да, это я. Вы сейчас смотрите на меня. Кстати, я работаю в газете уже полгода, и с вами мы встречаемся практически каждый день. Но вам, конечно, очень трудно запомнить своего коллегу, когда так болит сердце за все человечество.

- Теперь-то я вас уже точно запомню, - брезгливо разглядывая Реброва, сказала Португальская.

- Но на всякий случай я вам подарю свою фотографию. С дружеской надписью, - пообещал Виктор.

В свою комнату они возвращались молча. Наконец в лифте Игорь не выдержал.

- Ты проявил потрясающее остроумие, - съязвил он. - Теперь можешь быть уверен, что эта старая стерва будет тебе мелочно и долго мстить. А ее слово - не последнее в редакции, особенно когда оценивается качество материалов. Она может раздолбать на летучке любую твою статью!

- А ты, конечно, переживаешь, что, когда я сцепился с Португальской, ты был со мной. Господи, что о тебе могут подумать?! - картинно воздел руки Виктор.

Стрельник встал в позу, вполне подходящую для того, чтобы объявить о начале третьей мировой войны.

- Между прочим, она - очень известный человек. В отличие от тебя, у нее есть имя. В конце концов, она хорошо знает моих родителей, множество раз бывала у нас дома...

Вернувшись к себе, они оба попытались работать, однако телефон у Реброва снова стал звонить практически непрерывно. Всем было любопытно, почему же все-таки застрелился крупный бизнесмен. Виктор изощрялся в грубости, а Игорь время от времени бросал на него осуждающие взгляды из-за компьютера и слегка покачивал головой.

- Знаешь, на кого ты похож? - наконец спросил Ребров. - На гнусного, мерзопакостного учителя женской гимназии, который внушает своим воспитанницам всяческие добродетели, а сам является гнусным извращенцем и подсматривает за ними в душевой. Кстати, я уверен, заметка, что ты сейчас пишешь, - очередная гнусная инсинуация.

Он встал, взял свой портфель и пошел к двери.

- Журналист хренов! - крикнул ему вслед Стрельник. - Ты в двух предложениях три раза употребил слово "гнусный". Даже не можешь найти приличных эпитетов.

5

Жил Ребров вместе с женой в небольшой двухкомнатной квартирке в Бибирево - типичном спальном районе Москвы. Впрочем, слово "вместе" в данном случае не очень подходило, так как последние несколько месяцев они только сосуществовали под одной крышей.

Супруга Реброва - женщина энергичная, эмоциональная, которой очень не подходило кроткое имя Лиза, - положила немало сил на то, чтобы доказать свое превосходство над мужем. Она всячески подчеркивала, что сделала большое одолжение, пустив его, человека сугубо периферийного, в свою московскую квартиру. В первые месяцы их супружеской жизни подобные генеральские замашки были не так ярко выражены и казались разновидностью грубоватого интеллигентского юмора, однако вскоре они стали просто невыносимы.

Виктор начал серьезно подумывать об уходе, тем более что в последнее время Лиза повадилась регулярно исчезать по вечерам. Это не могло быть связано с ее работой - врача-терапевта престижной мидовской поликлиники. Чтобы после таких отлучек ничего не объяснять, жена использовала свой коронный прием - вообще прекращала разговаривать с Виктором, делая вид, что она на что-то смертельно обижена.

В этот вечер ее опять не было дома. Виктор поджарил себе яичницу и, ковыряя в тарелке, стал смотреть семичасовой выпуск новостей.

Программа, естественно, открылась сюжетом о самоубийстве президента "Русской нефти". Этакое главное событие дня. Впрочем, конкретной информации было не много - прокуратура пока отмалчивалась, - поэтому на экране долго показывали сначала здание самой компании, а потом громадный загородный дом Андрея Лукина, во дворе которого стояли милицейские машины и ходили какие-то люди в форме.

Корреспондент сообщил, что президент "Русской нефти" застрелился из принадлежавшего ему пистолета "ТТ". Самоубийство произошло ночью на даче, куда Лукин приехал один - без семьи и без охраны, что было ему не свойственно. В сюжете делалось предположение, что, возможно, это свидетельствует об интимной встрече или о переговорах с какими-то близкими деловыми партнерами. Впрочем, в доме не было обнаружено недавнего присутствия посторонних, а тем более следов борьбы. Не оставил Лукин и предсмертной записки, объяснявшей причины его трагического решения.

- Существует и еще одна версия случившегося, - сказал корреспондент. Его снимали теперь на фоне редакции "Народной трибуны" с газетой в руках. Буквально накануне была опубликована большая статья о компании "Русская нефть", где утверждалось, что Лукин и стоявшие за ним люди получали гигантские деньги, шедшие раньше в доход государства. Так вот, следователи пока не исключают, что эта публикация как раз и могла стать причиной самоубийства. К сожалению, автор статьи не захотел встретиться с нами, зато вот какой комментарий дали по этому поводу представители "Русской нефти".

На экране пошли кадры короткого интервью с одним из чиновников компании. Он заявил, что, без всякого сомнения, именно публикация в "Народной трибуне" подтолкнула Лукина к самоубийству. По его мнению, статья искажала реальные факты и вообще являлась спланированной акцией каких-то преступных групп, которые ни много ни мало хотят затормозить развитие рыночных реформ в России, - он не собирался мелочиться. В связи с этим, заметил чиновник, компания намерена привлечь журналиста к уголовной ответственности, а также заставить газету компенсировать громадный моральный и материальный ущерб. Впрочем, оговорился он, окончательное решение по этому вопросу будет принято на Совете директоров.

Словно мазохист, Ребров целый вечер переключал телевизор с канала на канал и смотрел выпуски новостей: все они начинались практически одним и тем же - сюжетом о самоубийстве главы компании "Русская нефть". В десять часов, когда началась большая информационная программа по каналу НТВ, пришла жена.

Открыв дверь своим ключом, Лиза бросила сумку на пол в прихожей, скинула туфли и босиком прошла в спальню. Всем своим видом она как бы говорила, что смертельно обижена и не собирается ни с кем в этой квартире разговаривать. За ней последовал шлейф запахов каких-то лекарств, вина и дорогих духов, которые Ребров ей не покупал.

Переодевшись в халат, Лиза уже направилась было в ванную комнату, но остановилась за спиной сидевшего в кресле Виктора - НТВ передавало свою интерпретацию главного события дня. К этому часу корреспондентам удалось раздобыть несколько фотографий Лукина, сделанных во время деловых встреч за рубежом, а также с десяток его семейных снимков, демонстрировавших, каким он был прекрасным мужем и отцом.

В отличие от других каналов, показывавших громадный загородный дом Лукина только снаружи, НТВ удалось достать пленку, снятую кем-то на месте самоубийства. Сначала камера прошлась по просторной гостиной. В эту комнатку очень органично вписывались овальный обеденный стол персон этак на двадцать и несколько пальм. А потом оператор задержался на кресле, в котором пришедшая рано утром уборщица обнаружила тело президента "Русской нефти". Рядом на полу мелом были обведены контуры пистолета.

Наконец, НТВ оказалось единственным каналом, сумевшим взять интервью у вице-премьера Владимира Шелеста, курировавшего в правительстве нефтяные отрасли. С его фамилией Ребров не раз сталкивался при подготовке своего материала, так как она стояла на многих важных документах. Но каждый раз эти документы носили самый общий характер: скажем, определяли условия конкурса, победитель которого получал право осуществлять поставки нефти за рубеж.

Другое дело, что чаще всего в таких конкурсах побеждала компания "Русская нефть", однако напрямую обвинить в этом Шелеста было трудно. Тем не менее во время сбора информации для статьи Ребров пытался встретиться с вице-премьером, но, узнав суть вопроса, помощник Шелеста вначале попросил перезвонить через пару дней, а затем отфутболил Виктора к какому-то второстепенному чиновнику.

На экране телевизора Владимир Шелест выглядел преуспевающим и очень уверенным в себе человеком, примерно одного возраста с Ребровым. Он был подтянут, хорошо подстрижен, на его лице постоянно присутствовала мягкая улыбка.

- Да, компания "Русская нефть" работала по ряду межгосударственных соглашений, - отвечая на вопрос корреспондента, вежливо сказал вице-премьер, - но это право она заработала, участвуя в открытых тендерах, предлагая правительству наиболее выгодные условия. Итоги конкурсов подводила специальная комиссия, так что я не вижу здесь никаких проблем, а тем более какого-то криминала.

- В то же время, - не отставал корреспондент, - из опубликованной в газете "Народная трибуна" статьи можно сделать вывод, что у частной компании, занимавшейся внешнеторговыми операциями, были мощные покровители в правительстве. Кстати, представитель "Русской нефти" уже заявил, что они подадут в суд и на газету, и на написавшего статью журналиста. А вы не будете требовать извинений, не считаете, что ваша честь задета?

Вице-премьер одарил всех зрителей еще одной потрясающе мягкой улыбкой. Он явно не хотел терять лицо, горячиться даже тогда, когда речь шла о противниках.

- Материал настолько непрофессионален, что, мне кажется, это как раз тот случай, когда газета высекла сама себя. Очевидно, что автор статьи человек молодой, горячий, и пусть воспитательной работой с ним занимается руководство "Народной трибуны". У меня на это, простите, нет времени...

За спиной у Реброва раздался какой-то невнятный звук.

- Тебе кажется это смешным? - спросил, поворачиваясь, Виктор.

- Насчет молодого человека - это и в самом деле забавно, - усмехнулась Лиза. - Мальчишке тридцать пять. Думаю, что тебе повезло. Если бы ты появился в кадре, то у тебя не было бы и этого оправдания.

В первый момент Виктор даже растерялся. А когда к нему вернулась способность говорить, он выглядел довольно жалко:

- Ты не считаешь, что твоя издевка - несправедлива и слишком жестока?

- А ты думаешь, мне приятно сознавать, что из-за статьи моего мужа застрелился человек?!

- Да не мог он застрелиться из-за этого, не мог! Понимаешь?! Все словно с ума сошли! - взорвался Ребров. - И, кстати, с чего это ты вдруг вспомнила, что у тебя есть муж?

Лиза страшно не любила, когда у нее перехватывают инициативу, и немедленно постаралась восстановить контроль над господствующими высотами.

- В самом деле, - сказала она, как бы вспомнив что-то мимоходом, скоро для меня это будет не актуально.

- Что ты имеешь в виду?

- Я ухожу от тебя. Думаю, я не буду здесь жить. Но так как квартира моя, попрошу тебя подыскать себе что-нибудь другое.

- Ты удивительно точно выбрала момент, чтобы сообщить мне об этом, усмехнулся Виктор. - Хорошо, дай мне немного времени разобраться со своими проблемами, и я куда-нибудь перееду.

- Конечно-конечно, - кротко прощебетала Лиза.

В эту ночь Реброву так и не удалось заснуть. Он ворочался на диване в гостиной, мысленно спорил со всеми на свете и проклинал душную июльскую ночь, которая так и не принесла огромному городу хотя бы немного прохлады.

Глава II

ВЫЗОВ В ПРОКУРАТУРУ

1

Ребров и Хрусталев уже около получаса сидели в приемной главного редактора "Народной трибуны" Михаила Семипалатинского. Ожидание затянулось, однако встать и уйти было нельзя - "на ковер" им приказали явиться немедленно! Но пока они спускались на третий этаж, где размещалось руководство газеты, к главному неожиданно нагрянули какие-то гости из Государственной думы, и Семипалатинский засел с ними в своем кабинете.

Секретарь отнесла им чай, что свидетельствовало о затяжном характере встречи. Вот почему на лице импульсивного Романа блуждали какие-то нервные гримасы, он беспокойно ерзал в очень низком кресле, и вообще у него был вид человека, созревшего для кошмарного преступления.

Хрусталев зашел за Виктором сразу после утренней планерки. Он не стал объяснять причины срочного вызова к начальству, но все было ясно и так. Только когда они уже выходили из лифта, Роман бросил:

- На планерке основной темой разговора была твоя статья об этой нефтяной компании... ну и реакция на нее в других газетах, на телевидении. Вся эта демократическая свора накинулась на тебя... Но ты не переживай, отобьемся...

"Сворой" резкий на оценки Хрусталев называл ближайшее окружение Семипалатинского, состоявшее из нескольких его замов и особо приближенных редакторов отделов. Роман любил повторять, что точно так же, как когда-то коммунисты не терпели малейшего инакомыслия, так сегодня демократы из редколлегии "Трибуны" - слово "демократы" он сопровождал ироничной ухмылкой - каленым железом выжигают в газете все, что им не нравится. "Это просто бездари, которые объединились, чтобы никого не подпускать к своей кормушке", - добавлял он.

Необузданный характер Романа заставлял его кичиться своей оппозиционностью, что часто оборачивалось для него серьезными проблемами. И, возможно, он давно бы лишился своей должности, если бы не работал в этой газете уже в течение двадцати лет, которые вместили и закат коммунистической системы, и перестройку, и начало экономических реформ в стране. В общем, он был одним из патриархов "Народной трибуны", и чтобы избавиться от него, нужны были достаточно веские основания.

Пока Роман и Виктор томились в приемной, в редакции наступала самая горячая пора: в секретариате начинали делать очередной номер "Трибуны". И кто хотя бы раз наблюдал за этим бедламом, то бишь за выпуском газеты, тот подвергался риску заразиться неизлечимой болезнью, называемой "журналистикой".

Тем более что в "Народной трибуне" - издании с историей, именем и традициями, где почитали за честь напечататься многие известные публицисты, политики и просто неординарные личности, - все достоинства и недостатки газетного дела проявлялись особо контрастно. Проблемы на ее страницах поднимали, как правило, очень крупные, юмор был тонким, заголовки придумывали емкие и из статей безжалостно выжимали воду. Ну а если газета начинала, скажем, критиковать правительство, то делала это тогда, когда все остальные им еще восхищались, и, наоборот, принималась защищать власть, когда средства массовой информации подвергали ее обструкции. Впрочем, иногда в "Трибуне" встречались и откровенные ляпы, очевидные глупости, но и они тоже были грандиозными.

Не случайно, прожив до тридцати четырех лет в затхлой атмосфере маленького, провинциального городка, Ребров в первые месяцы работы в редакции крупной столичной газеты был в эйфории от всего, что его окружало. Все здесь казалось Виктору воплощением личной свободы, которой так не хватало ему ранее. И даже брюзжание Хрусталева на редколлегию он воспринимал как еще одно проявление демократии. Только позднее, когда Ребров ко многому привык и во многом разобрался, он понял, что так же, как и везде, в редакции "Народной трибуны" самые благородные помыслы соседствуют с корыстью, добросовестность сосуществует с бездельем, а талант зачастую подменяется ремесленничеством.

Эхо подготовки очередного номера газеты доносилось и до приемной главного редактора. Сюда периодически заглядывали сотрудники разных отделов и, узнав, что Семипалатинский занят, с огорченными лицами убегали по другим своим делам.

Напрямую проходили в начальственный кабинет, даже не спрашивая, кто находится у главного, только его заместители и ответственный секретарь Николай Головко. За полчаса каждый из них хотя бы раз побывал у Семипалатинского, решая различные проблемы, появлявшиеся при выпуске газеты, - работа над очередным номером считалась в редакции настолько важным делом, что ради него можно было даже вломиться в спальню английской королевы. Однако все эти хождения только затягивали встречу главного редактора с визитерами из Госдумы и еще больше раздражали Хрусталева.

Наконец дверь кабинета распахнулась и Семипалатинский вышел в приемную вместе с двумя мужчинами. Он быстро и без особых церемоний попрощался с гостями, так как ему вообще была свойственна крайне сухая и даже резкая манера общения с людьми, сказал секретарю, чтобы через пятнадцать минут подали машину, и, возвращаясь к себе, кивнул Хрусталеву и Реброву, приглашая следовать за ним.

Кабинет у главного редактора "Народной трибуны" был похож на зал спортивной славы популярного футбольного клуба. В застекленных шкафах, на столах и даже на подоконниках здесь красовались различные вымпелы, кубки и другие призы, которые газета получила за свою долголетнюю историю и которые она сама учреждала для других.

Семипалатинский быстро прошел за свой рабочий стол и, как только Ребров и Хрусталев сели напротив него, без долгих предисловий обратился к Виктору:

- Вы, конечно, в курсе, какая шумиха поднялась сейчас вокруг нашей газеты?

- Да, - кивнул Ребров.

- Надеюсь, мне не надо объяснять, что всю эту кашу заварили именно вы?

- Думаю, что не все здесь так однозначно, - немедленно вступился за своего подчиненного "чуткий грубиян" Хрусталев.

- Не перебивайте, - спокойно осадил его Семипалатинский и еще раз повторил: - Эту кашу заварил именно он, и нам сейчас ее расхлебывать. Обычно, когда вокруг какой-нибудь публикации в нашей газете возникает скандал, я или увольняю ее автора, если он сознательно исказил факты, или поручаю ему написать еще одну статью, чтобы защитить честь редакции.

- Я готов... - начал было Ребров, однако Семипалатинский продолжал говорить своим резким, скрипучим голосом:

- К сожалению, в нынешней ситуации ни одним из этих вариантов я воспользоваться не могу. Если я вас уволю, все расценят это как признание газетой вины. Писать же новый разоблачительный материал после смерти героя вашей статьи, продолжать доказывать, что он - бандит, просто неприлично. Пусть теперь этим делом занимается прокуратура. Поэтому я требую, чтобы в ближайшее время вы не высовывались. Никаких публикаций на эту тему в других изданиях! Никаких интервью! Вы поняли? И еще, я не хотел бы от вас скрывать, что ваше положение в газете сейчас крайне шаткое...

Когда Хрусталев и Ребров поднялись на свой шестой этаж, Виктор зашел к Роману в кабинет. Редактор отдела экономики яростно потоптался по комнате, а потом сказал:

- Тебе надо на время куда-нибудь уехать. Причем срочно! Наблюдать всю эту вакханалию в газетах и на телевидении даже у меня не хватает сил.... В связи с этим есть одна идея. Может быть, ты улетишь из Москвы уже завтра утром. Зайди ко мне через час, а я пока кое-кому позвоню...

2

Открывая дверь своей комнаты, Ребров услышал, как трезвонит телефон на его столе. Он подумал, что, скорей всего, это кто-нибудь из коллег-журналистов, вознамерившийся еще больше расшатать его нервную систему. Памятуя отеческий наказ главного редактора даже под страхом смерти не давать никому интервью, Виктор вначале не хотел брать трубку, но потом решил все же узнать: кто это так настойчиво ему звонит?

- Нам нужно встретиться. И, пожалуйста, не называйте сейчас моего имени, - услышал Ребров сдавленную скороговорку.

Этот голос Виктор узнал сразу. Принадлежал он Владимиру Медведеву бывшему вице-президенту "Русской нефти", а ныне повелителю куриных окорочков, перемещавшихся по его воле из-за рубежа на бескрайние просторы России.

- Хорошо, - сказал Ребров, - если хотите, я могу к вам сейчас приехать.

- Вы что, с ума сошли?! - возмущенно зашипел Медведев.

- Тогда приезжайте ко мне, в редакцию.

Теперь последовало молчание, но оно было не менее красноречивое, чем предыдущее шипение.

- Вы помните, где мы с вами встречались в последний раз? - спросил Медведев. - Только не называйте это место, - поспешил добавить он. - Так вот, я там буду через двадцать минут...

Хотя разговор уже вроде бы закончился, однако трубку на другом конце провода все еще не опускали. Ребров ухмыляясь подумал, что обуянный подозрительностью Медведев сейчас попросит его быть осторожным и не привести за собой "хвост". Но после затянувшейся паузы все же раздались гудки отбоя.

В последний раз Виктор встречался с бывшим вице-президентом компании "Русская нефть" в баре "Карусель" на Тверской. Это было совсем рядом с редакцией "Трибуны", однако Медведев все равно оказался там первым.

Он сидел за столиком в глубине практически пустого в это время бара и в ожидании Реброва уже приканчивал порцию виски. Несмотря на дорогие костюмы, Медведев и раньше не выглядел особо элегантно, а сейчас он вообще расплылся по диванчику, словно все его мышцы были растворены спиртным и страхом.

- Хотите что-нибудь выпить? - вместо приветствия спросил он.

- Пожалуй, кофе, - сказал Ребров.

- После вчерашних сообщений по ящику я думал, что вы в том же состоянии, что и я, - словно оправдываясь, что пьет днем, пробурчал Медведев.

Он подозвал официанта и заказал еще одну порцию виски для себя и кофе для Виктора.

- Зачем вы хотели меня видеть? - спросил Ребров. - Боитесь, что и вас обвинят в самоубийстве Лукина? Мол, именно с вашей подачи я оболгал честного миллионера? Хотите сохранить репутацию незапятнанной?

- Какая, к черту, репутация?! - раздраженно посмотрел Медведев на Виктора, явно сожалея, что вообще связался с журналистом. - Уверен, что никакого самоубийства не было! Этого мерзавца просто прикончили! Он всегда воровал деньги, и у меня тоже. Кстати, это была одна из причин, почему я ушел из компании. А там, - он показал пальцем вверх, - таких шуток не прощают и, я думаю, решили его примерно наказать. Чтобы другим неповадно было.

- Вы что, смеетесь? Кто мог это сделать?!

Хотя Ребров был уверен, что его статья не могла подтолкнуть президента "Русской нефти" к трагическому шагу, однако он нисколько не сомневался в самом факте самоубийства. Услышав об убийстве, Виктор впал в прострацию. Он вдруг почувствовал, как шумно, упругими толчками побежала в голове кровь, словно внутри у него внезапно сорвало какой-то кран.

- Я прекрасно знаю, кто все это организовал, - криво усмехнулся Медведев. - Но, конечно, я не сумасшедший, чтобы говорить вам об этом... Слишком сильно на вас сейчас давят. Не дай бог, не выдержите всей этой шумихи, начнете оправдываться, защищаться и тоже назовете этих людей. Тогда мне точно крышка - прикончат, как и Лукина... - Он помолчал. - Кстати, вас еще не вызывал следователь?

- Нет. А вы думаете...

Бывший вице-президент "Русской нефти" многозначительно прикрыл глаза и покивал головой:

- Уверен, скоро вызовет. Так вот, я вас очень прошу, не говорите обо мне даже представителям правоохранительных органов. Я знаю, что все детали расследования будут через полчаса известны... - он замялся, - ну, в общем, тем, кто это убийство организовал.

- По-моему, вы уже сами себя запугали до смерти. Все-таки прокуратура - не проходной двор.

Медведев изучающе посмотрел на Виктора, и в этом взгляде была видна смертная тоска.

- Хотите, я вам заплачу? - сказал он. - Хорошо заплачу.

- За что?! - опешил Ребров.

- Чтобы вы мою фамилию никому, нигде и никогда не называли.

- Не надо мне ваших денег... Я обещаю, что никому о вас не скажу... Даю слово!

Медведев одним глотком допил свой стакан, сунул сигареты в карман, тяжело поднялся и, словно думая вслух, сказал:

- В принципе, я для них не опасен. Но если они почувствовали, что им сели на хвост, то могут начать мочить всех подряд. А может, они уже потеряли чувство меры, зарвались... Кстати, вы знаете, что новый вице-президент "Русской нефти", Георгий Дзгоев, он полгода назад сменил меня на этой должности, вчера куда-то исчез?

- Вы думаете, что и его?.. - ужаснулся Виктор.

- Нет, скорее, Дзгоев просто сбежал. Он-то уж точно знал, что Лукина застрелили...

Не успел Ребров появиться в редакции, как по внутреннему телефону с ним связался Хрусталев и сообщил о звонке старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры советника юстиции Рукавишникова, который вел дело о самоубийстве президента компании "Русская нефть". Следователь оставил номер своего телефона и попросил, чтобы Виктор как можно быстрее с ним связался.

- Придется желающих поговорить со мной выстраивать в очередь, буркнул Ребров. - А еще пару дней назад я думал, что никому в этой жизни не нужен.

- Свяжись со следователем, а когда освободишься, зайди ко мне, сказал редактор. - Завтра ты улетаешь в Сочи.

- Меня наградили профсоюзной путевкой в санаторий?

Хрусталев не отреагировал на шутку:

- Там будет съезд или слет... ну, в общем, какое-то сборище Союза молодых российских предпринимателей.

- Первый раз о таком слышу.

- Я сам о нем недавно узнал. Президент этого союза некто Большаков... - Роман, очевидно, сверился с бумажкой, - Алексей Большаков. Он звонил мне несколько дней назад и приглашал на съезд. Ему, конечно, нужна реклама своей организации, вот он и тащит за собой журналистов. Вначале я отказался от поездки, а теперь перезвонил Большакову и сказал, что вместо меня поедешь ты. Самолет вылетает завтра утром. У меня все записано - рейс, время вылета, где ты будешь жить в Сочи. Отдохнешь, покупаешься, ну и напишешь что-нибудь об этом сборище молодых предпринимателей. А главное, вырвешься на несколько дней из этой кутерьмы... В общем, разберешься с прокуратурой - заходи, я тебе все расскажу. А потом поедешь собирать вещи.

3

Советник юстиции Рукавишников оказался совершенно не таким, каким представил его Ребров после их разговора по телефону. Металлический голос, приказавший Виктору немедленно прибыть в следственное управление Генеральной прокуратуры, принадлежал щуплому человеку с крохотными ручками, в которых естественно смотрелся бы разве что пластмассовый детский пистолетик. Самой большой и заметной частью тела у следователя был кадык он то прятался за воротник, то с нескрываемым любопытством вылезал наружу.

Зато Рукавишникову очень подходил его крошечный кабинет. Когда-то просторное, старинное здание в центре Москвы, после того как оно отошло следственной части прокуратуры, было тонко нарезано внутри хлипкими перегородками, и пробраться между стеной и двумя столами, стоявшими в кабинете буквой "Т", мог только человек, жестоко отлученный от сладкого с раннего детства.

- Садитесь, - сказал советник, и было такое впечатление, что это звякнул, поднявшись и опустившись, его кадык.

Он открыл верхний ящик стола, достал оттуда самую обыкновенную бумажную папку с тряпичными тесемками и несколько минут молча изучал ее содержимое.

- Я прочитал вашу статью о компании "Русская нефть", - наконец произнес он и опять надолго погрузился в молчание.

За двадцать пять лет работы следователем этот прием Рукавишников отработал до совершенства: он никогда, если это было возможно, сразу не начинал расспрашивать приходивших к нему людей, так как всегда существовала очень большая опасность показать собеседнику, что до главного он так и не докопался. Рукавишников обозначал тему предстоящего разговора и брал многозначительную паузу. После этого в девяти случаях из десяти сидевшие с другой стороны стола люди начинали оправдываться, сразу затрагивая то, что было самым важным в их деле, что их волновало больше всего.

- Все вокруг словно помешались на моей статье. Это просто массовый психоз! - также сломался на паузе Ребров. - И вы считаете, что я виноват в случившемся?

- Пока следствие не закончено, я ничего не могу исключать, - напустил еще больше тумана Рукавишников.

- Может быть, вы и на меня заведете уголовное дело?! - воскликнул Виктор.

Обсуждать эту тему было бессмысленно, и советник юстиции взял очередную паузу, просматривая бумажки в своей папке. Но так как в этот раз его прием уже не сработал, он в упор посмотрел на Реброва и спросил:

- Откуда вы взяли, что чистая прибыль "Русской нефти" составила за прошлый год... - тут он сверился с папкой, - более пятидесяти миллионов долларов? И что эти деньги делили между собой всего несколько человек?

- У меня есть копии некоторых документов. Из них видно, сколько нефти компания поставила за последнее время своим иностранным партнерам и сколько она заплатила за это добывающим организациям, транспортировщикам. Официально часть прибыли была списана на какие-то фантастические расходы, но фактически вся она поступила в чей-то карман. Скажем, Андрея Лукина. Хотя, возможно, он был в компании лишь подставным лицом.

- Почему вы так думаете? - еще раз звякнул кадыком Рукавишников.

- Ну... такие деньги случайно "срубить" нельзя. Я написал в своей статье, что в свое время Лукин был крупным чиновником в государственной внешнеторговой организации, поставлявшей нефть и другое сырье за рубеж. Затем, когда в стране начались экономические реформы, он создал частную компанию, которая делала то же самое, что и его прежняя организация. Все это невозможно провернуть одному - должны быть мощные покровители... Вообще, он зависел от многих людей, и они хорошо понимали, о каких деньгах идет речь. Значит, ему надо было делиться.

- Вы сказали, что у вас есть копии некоторых документов... - опять задал тему следователь, не рискуя сразу влезать в детали.

- Да, но они носят самый общий характер. При желании их мог получить любой налоговый инспектор.

- Но вы же не налоговый инспектор, правда? - сухо уточнил Рукавишников.

Ребров кивнул головой.

- Тогда как и от кого вы их получили?

Виктор замялся:

- В соответствии с законом о печати я могу не раскрывать свои источники информации.

Выражение лица Рукавишникова и так не отличалось дружелюбием, а теперь стало вполне прокурорским - таким оно должно быть в тот момент, когда прокурор требует осуждения обвиняемого на максимальный срок.

- То есть вы не хотите помочь следствию! - уточнил он ситуацию. - Вы хорошо подумали?!

Вопрос был поставлен очень жестко, и Ребров заерзал:

- Я согласен вам помогать, но фамилию этого человека назвать не смогу.... Я ему это пообещал.

- Неужели вы не понимаете, что если мы найдем людей, способных подтвердить криминальный характер деятельности Лукина, то вам это будет только на руку?

В тесном кабинете Рукавишникова повисла напряженная тишина. Виктор вспомнил, как Медведев упрашивал его, предлагал деньги.

- Нет, я никого называть не буду, - тяжело вздохнул он. - Уверен, вам это ничего не даст.

Следователь в упор посмотрел на Реброва. Он, видимо, решил изменить тональность разговора и на глазах из злого следователя превратиться в рубаху-парня. По его губам скользнула ироническая улыбка:

- А вы не думаете, что вас просто использовали? Как раз те люди, которых вы прикрываете.

- Каким образом? - покраснел Виктор.

- Снабдили тенденциозно подобранными справками, "слили" вам вполне определенную информацию. То есть вы невольно стали участником кампании давления на Лукина, которая закончилась его смертью. Чего, возможно, кто-то как раз и добивался.

- Значит, вы тоже считаете, что у Лукина были враги? А если у него были враги, то, возможно, это... не самоубийство, - пробормотал Ребров, неприятно пораженный мыслью, что у него нет стопроцентной уверенности в порядочности Медведева.

- Что значит: тоже считаю? Кто вам говорил, что у Лукина были враги и что это не самоубийство? - быстро спросил Рукавишников.

- В общем-то никто, - попытался выкрутиться Ребров. - Такое предположение высказывал кто-то из моих коллег, когда мы обсуждали всю эту историю в редакционном буфете... Не многие верят, что Лукин мог застрелиться из-за статьи.

Следователь философски пожал плечами:

- К сожалению, люди накладывают на себя руки из-за чего угодно: из-за газетной статьи, семейных неурядиц, ошибочного диагноза. Поэтому, повторяю, до окончания следствия я ничего не могу исключать. В том числе и версию убийства. И если это действительно так, то вы, скрывая своих информаторов, можете попасть в весьма щекотливое положение.

- Простите, но больше я вам ничем не могу помочь...

- А вы знали вице-президента "Русской нефти" Георгия Дзгоева? поинтересовался Рукавишников.

- Практически нет. Я однажды встретился с ним, но Дзгоев категорически отказался отвечать на мои вопросы. Сказал, что он человек в компании новый... А с ним что, тоже что-то случилось? - делая вид, что ему ничего не известно о сбежавшем вице-президенте, задал вопрос Ребров.

- Нет, с ним все в порядке, - сказал следователь. - Ну хорошо, идите, но думаю, что мы с вами еще встретимся.

После прокуратуры Виктор заскочил на работу, чтобы расспросить Хрусталева поподробнее о поездке в Сочи, а потом отправился домой собирать чемодан. Он укладывал вещи, поглядывая в телевизор. Если вчера о возможной взаимосвязи статьи в "Народной трибуне" и смерти президента "Русской нефти" говорили только некоторые тележурналисты, то теперь упомянуть об этом считали необходимым абсолютно все.

За сборами с явным беспокойством наблюдала жена. Очевидно, Лиза думала, что он упаковывает чемодан для переезда на другую квартиру, и то, что он так быстро нашел себе новое жилье, ее очень разочаровывало. В конце концов, она не выдержала и прямо поинтересовалась, куда он собирается. Узнав же, что Виктор отправляется в командировку, Лиза обрела душевное спокойствие и, для полного самоутверждения, заявила, что, возможно, через два месяца в эту квартиру переедет ее тетка, так что после возвращения из поездки он должен срочно себе что-нибудь подыскать.

Глава III

МОЛОДЯЩИЕСЯ ПРЕДПРИНИМАТЕЛИ

1

Самолет в Сочи вылетал из аэропорта Внуково очень рано, и, чтобы не опоздать к своему рейсу, Реброву пришлось встать в пять часов.

Когда он мчался по Ленинскому проспекту, солнце только-только начинало подниматься над Москвой. Оно то скрывалось за домами, то выскакивало в промежутках между ними, и уже с утра было такое безжалостное, каким может быть разве что прожектор на вертолете убийц, преследующих свою жертву в голой степи.

Совсем недавно по проспекту прошли поливальные машины, и асфальт был еще мокрым. Но он высыхал прямо на глазах, а в воздухе, как после дождя, пахло озоном.

После двух дней нервотрепки Ребров впервые ощущал относительное душевное равновесие. Он уезжал из Москвы с таким чувством, словно ему уже никогда не надо будет возвращаться в этот громадный город, с его суетой, проблемами, постоянной борьбой за выживание, хотя, казалось, здесь всего и для всех было в избытке - жилья, еды, одежды, развлечений.

Не смог испортить Виктору настроение и представитель Союза молодых российских предпринимателей, вручавший в аэропорту билеты тем, кто собрался ехать на съезд в последнюю минуту. Этого молодого парнишку очень злило, что из-за каких-то разгильдяев ему пришлось встать ни свет ни заря, а потом тащиться чуть ли не на край света, и он не собирался скрывать свое недовольство.

Зато в самолете Ребров сидел рядом с двумя направлявшимися на съезд директорами каких-то сибирских предприятий, и в этих людях было столько приторного дружелюбия, что явно не хватало оставшегося в аэропорту кислого парнишки, чтобы не заработать диабет. Виктор опасался, что соседи, узнав, что он журналист, сразу перескочат на обсуждение совсем еще свежей истории - смерти главы компании "Русская нефть", однако, оторвавшись от повседневных дел, директора не собирались забивать себе голову грустными вещами.

Несмотря на утро, соседи попивали коньячок и трепались о женщинах, о рыбалке, об отдыхе на Средиземном море, который с началом экономических реформ в России и упрощением процедуры выезда за границу становился все более и более популярным среди состоятельных российских граждан. Иногда к ним подходили перекинуться парой словечек другие пассажиры. Виктор понял, что это тоже руководители каких-то предприятий, и все они были знакомы друг с другом по прежним подобным мероприятиям.

Через два с половиной часа самолет приземлился в Сочинском аэропорту. А еще через час всех участников съезда привезли на автобусах в гостиницу, расположенную в ста метрах от моря и утопавшую в буйной кавказской растительности.

Реброва поселили в небольшом одноместном номере с неновой мебелью и с многочисленными пятнами на ковре, креслах и даже стенах. Их происхождение определить было довольно трудно, но они почему-то навевали мысли о многочисленных человеческих пороках и слабостях. Зато вид из окна с лихвой компенсировал все недостатки его временного жилища.

Когда Ребров вышел на балкон, он увидел спокойное, ослепительно сверкавшее тысячами солнечных бликов Черное море. К воде круто спускались густо поросшие горные склоны, а если посмотреть влево, то взору открывалась засаженная цветами долина практически пересыхавшей в это время года речки. Прямо у ног Виктора, как кастаньетами, постукивали жесткими листьями две роскошные пальмы, чутко отзываясь на малейшее дуновение ветра.

На соседний балкон вышла высокая, стройная молодая женщина с короткой стрижкой. Ребров обратил на нее внимание еще в самолете. Она посмотрела на него и дружелюбно улыбнулась.

- Добрый день, - кивнул Виктор. - Если я не ошибаюсь, вы тоже приехали на съезд заблуждающихся в своем возрасте предпринимателей.

- Почему заблуждающихся? - засмеялась симпатичная соседка.

- Я знаю, что съезд проводит некий Союз молодых российских предпринимателей. Но большинство из тех людей, с кем я летел из Москвы, могут показаться молодыми только в сравнении с моей девяностолетней бабушкой.

- А вы раньше не сталкивались с этой организацией? - поинтересовалась женщина, которой, как прикинул Ребров, было лет двадцать семь-двадцать восемь.

- Нет.

- И Алексея Большакова вы тоже не знаете?

- Мне только говорили о нем, - сказал Виктор.

- Тогда все понятно... - покивала она, продолжая изучать Реброва с приятной улыбкой на лице. - Собственно говоря, Большаков все это дело и закрутил. В свое время он был крупным комсомольским функционером и с воодушевлением строил коммунизм. А когда комсомол приказал долго жить, он быстренько организовал под себя Союз молодых российских предпринимателей и стал строить капитализм. Чтобы его переход из комсомола выглядел прилично, он вставил в название союза слово "молодых", хотя Алексею, конечно, до лампочки, кто входит в его организацию. Для него важна сама структура, которая помогает ему находиться на плаву.

- Ценная информация. Спасибо... Кстати, меня зовут Виктор. Виктор Ребров. Я - журналист. Из "Народной трибуны".

- Маша Момот, - в свою очередь представилась соседка. - Мы - коллеги. Я из "Московских новостей".

Женщина протянула руку через перила. Несмотря на жару, ее узкая ладонь оказалась прохладной и твердой, как у манекена.

- Что касается молодых предпринимателей, то с ними здесь и в самом деле будет напряженка, - продолжала она вводить в курс дела Виктора. - Но людей влиятельных - с деньгами и связями - сюда приедет немало.

- Для чего все это нужно Большакову - понятно. Ну а остальным что здесь надо? Прорезалась тоска по комсомольским съездам? - усмехнулся Ребров.

Симпатичная соседка пожала плечами.

- У всех по-разному. Большинство прибывших сюда уже накопили кое-что на черный день, сделали неплохую карьеру. Им казалось, что они кое-чего достигли в этой жизни. А теперь эти люди вдруг поняли, что по-настоящему большие деньги в России можно сделать только с помощью большой политики. Но в другие общественные организации и партии их готовы принять только на роль шестерок. Поэтому они и пытаются создать что-нибудь свое. Алексею Большакову это как раз и надо.

В манере Маши Момот говорить и двигаться чувствовалась неуемная энергия. Было видно, что для нее эта беседа слишком затянулась. Она даже не очень вежливо посмотрела на часы.

- Вот именно, - попытался сохранить лицо Ребров, при столь явной потере интереса к нему со стороны красивой молодой женщины, - мы уже почти час в Сочи и до сих пор не поплавали. Если вы просто не знаете дорогу к пляжу, то я могу...

- Спасибо. - Маша Момот не переставала улыбаться, и хотя при этом слегка приоткрывались десны над верхними зубами, ее это не портило. - Мне еще нужно сделать пару звонков. Возможно, я присоединюсь к вам на пляже...

Море было дружелюбным и игривым, как трехмесячный щенок. Виктор долго плавал, наслаждаясь прозрачной водой, позволявшей четко просматривать каменистое дно, а также видом густо поросших деревьями и кустарником горных склонов. Из этого зеленого безобразия торчали белые прямоугольники отелей, похожие на остатки городов древних цивилизаций, уже почти поглощенных буйной растительностью субтропиков.

Затем Ребров полежал на берегу, раскинувшись на разогретой за день гальке. То ли во сне, то ли наяву он видел сквозь прикрытые веки какие-то яркие радужные картины, которые, как он теперь понимал, были непременной составляющей счастья. Сейчас он, пожалуй, мог бы абсолютно точно сформулировать, что значит находиться в состоянии нирваны. Однако русскому человеку, привыкшему изводить себя самокопанием и поиском смысла жизни, все эти буддистские штучки с полным расслаблением явно не шли на пользу. Виктор не заметил, как лицо и живот его прилично подгорели, и он был вынужден перебраться под парусиновый навес.

Маша Момот на пляж так и не пришла. Зато кругом было полно запутавшихся в своем возрасте директоров. Они резвились в воде, играли в волейбол, флиртовали с девушками, и только небольшая группа этих, как их раньше называли в коммунистической прессе, командиров производства, собравшись в кружок и подтягивая сползавшие с их круглых животиков плавки, ожесточенно спорила о глобальных экономических и политических проблемах.

- ...Я все время работал по государственным заказам, у меня вся технология подогнана под выпуск танков. Теперь мне говорят: работай на рынок. Что же мне сейчас, танк для приусадебных участков выпускать?! сквозь полудрему слышал Ребров энергичный монолог.

На этом месте Виктор провалился в короткий, но глубокий и освежающий сон, какой бывает только на берегу моря и в океане свежего воздуха. И снилось ему при этом, что в дачном поселке его родителей все распахивают свои приусадебные участки маленькими танками.

2

Часов в шесть вечера, когда солнце зависло над морем и стало нежарким, а по пляжу побежали длинные тени от зонтиков, все, кто приехал на съезд, стали разбредаться по номерам, чтобы привести себя в порядок перед "торжественным ужином" - так это мероприятие было обозначено в программке, которую раздали еще в самолете.

В назначенное время Виктор спустился на первый этаж в гостиничный ресторан, снятый Союзом молодых российских предпринимателей на весь вечер. Это было обычное, похожее на множество других, приморское заведение, способное за сезон пропустить через себя сотни тысяч отдыхающих, оформление зала убогое, столы и стулья алюминиевые, а пища готовится не в кастрюльках, а в громадных чанах, куда продукты засыпаются ведрами.

Вдоль дальней от входа стены ресторана стояли столы с едой. Но все пока толпились со стаканами в руках неподалеку от стойки бара, обменивались шутками, приветствиями, словно и не виделись только что на пляже. В общем, была та приторная атмосфера, которую принято называть дружеской.

Ребров тоже решил что-нибудь выпить. К бару он подошел одновременно с высоким, немного тучноватым блондином в сером костюме, лет эдак слегка за тридцать. Его светлая кожа явно плохо переносила южное солнце, а нос и щеки вообще имели ярко выраженный свекольный оттенок.

- Сгорели на работе? - дружелюбно пошутил Виктор, дожидаясь, пока бармен исполнит его заказ. - По возрасту вы гораздо моложе всех этих предпринимателей. Скорее всего, вы тоже журналист. Я отгадал? Конечно, вряд ли нам есть смысл гробиться на этом слете "юных" бизнесменов, посещать все их мероприятия, но не стоит все же злоупотреблять солнцем.

- А вы из какой газеты? - поинтересовался блондин.

- Из "Народной трибуны".

- А-а, помню. Я звонил вашему редактору отдела экономики... - он пощелкал пальцами, вспоминая, - кажется, Хрусталеву и просил его прислать к нам на съезд какого-нибудь приличного журналиста. Кстати, я президент Союза молодых российских предпринимателей Большаков.

В выцветших глазах блондина не обозначилось никаких чувств - ни торжества, ни насмешки, ни злорадства, ни удовлетворения. Это, конечно, был высший пилотаж. Виктора давно уже никто так не ставил на место.

- К сожалению, ничего приличного под рукой у Хрусталева не нашлось и он прислал меня, - огрызнулся Ребров.

Он надеялся, что собеседник проглотит наживу и они еще немного подискутируют о приличных журналистах и юных предпринимателях. В таком случае дело легко можно было довести до прямой перебранки, в которой обе стороны в равной мере потеряли бы лицо. Однако предводитель подрастающих хозяев страны вдруг переключился на кого-то в толпе и, рассеянно кивнув Виктору, отошел от бара.

- Прекрасное начало, - процедил сквозь зубы Ребров. - Чувствуется, что мы понравились друг другу. Не удивлюсь, если это знакомство перерастет в крепкую мужскую дружбу.

Он залпом выпил свой стакан виски и, взяв еще одну порцию, побрел по залу. Вскоре он наткнулся на Машу Момот, оживленно болтавшую о чем-то с двумя директорами, что сидели рядом с Виктором в самолете. Глаза у этих жизнелюбивых мужчин горели недвусмысленным огнем, и было от чего. Маша надела на прием короткое черное облегающее платье, на него материи пошло не больше, чем на два мужских носовых платка. Бог и так не обидел ее ростом, но сейчас, в туфлях на высоких каблуках, она казалась на голову выше своих собеседников.

- Идите скорей сюда! - обрадовалась Маша, увидев Виктора. - Здесь нападают на нашу родную российскую прессу. Мне одной пришлось отбиваться от двоих.

- Если я правильно понимаю причину, по которой они на вас нападают, грубовато пробурчал Ребров, - то буду на их стороне.

Собеседники Маши рассмеялись, но это не остудило их пыл. Один из директоров, в массивных роговых очках, постоянно сползавших у него на кончик носа, фамильярно схватил Виктора за локоть и задал вопрос, вполне годившийся для многочасовой дискуссии:

- Скажите, вы тоже считаете, что наши газеты можно считать психически здоровыми?!

- Медицинскими темами я в общем-то не занимаюсь, - попытался вывернуться Ребров. - А почему вы так не любите моих коллег?

- Нет, это не мы журналистов, а вы нас не любите! В стране не осталось, наверное, ни одного руководителя более или менее крупного предприятия, которого бы не обгадили, пардон, в печати или на телевидении. С тех пор, как в России началась перестройка и экономические реформы, нас обвиняли во всех смертных грехах: начиная с того, что мы поделили между собой государственную собственность или просто разворовываем свои предприятия, и заканчивая тем, что мы поддерживаем коммунистов.

Неприятное чувство опять кольнуло Виктора. Он подумал, что теперь-то уж точно речь зайдет о смерти президента "Русской нефти", но и в этот раз обошлось.

- Признайтесь, что вы тоже не раз смешивали моих коллег с грязью, - не отставал директор.

- Я только собираюсь это сделать после вашего съезда, - отшутился Виктор.

- Вот, смотрите, в этом вся наша пресса! - победно заключил директор, в очередной раз передвигая свои массивные очки на переносицу. - Ни одного ответа в простоте. Любой журналист, только-только оторвавший свой зад от скамьи на факультете журналистики, - речь, конечно, не о присутствующих, считает, что он умнее всех, учит нас, как надо проводить экономические реформы. И этот юношеский снобизм выдается в России за свободу слова! Вы согласны со мной? - опять обратился он к Виктору.

- Вы пытаетесь втянуть меня в спор, который не имеет логического разрешения.

- Никуда я вас не втягиваю. Просто ответьте: вот вы, лично, знаете, как делать реформы в России?

- Давайте остановимся на том, что у нас нет ни хороших директоров, ни хороших журналистов. Мы вполне стоим друг друга, - все еще не оставлял надежду на компромисс Ребров.

- Демагогия! - заключил его собеседник. - Вы пытаетесь меня запутать.

- Нет, это я сказал, что наш спор не имеет логического разрешения. Единственное, в чем я с вами полностью согласен, так лишь в том, что главная проблема нашей страны - это российский снобизм. Причем я имею в виду не только журналистов. Все мы кичимся какой-то никому не понятной русской душой, рассуждаем о таланте русского народа, а сами никак не можем научиться, простите, смывать за собой в общественном туалете.

- Напрасно вы так говорите, - встрепенулся молчавший до сих пор другой директор. - Русский народ велик и талантлив.

- Господи! И вы туда же! - завопил Ребров. - Мне надо срочно что-нибудь выпить.

- Вы просто сбегаете, но учтите, что наш спор еще не закончен.

- Знаю я эти российские споры: пока не прикончите собеседника - не успокоитесь, - бросил Ребров. - Ну, хорошо, присылайте завтра на рассвете своих секундантов, и мы продолжим...

Вскоре началась официальная часть вечера. К установленному на невысокой эстраде микрофону подошел Алексей Большаков, и вся, уже порядком разогретая спиртным, толпа придвинулась к нему.

Президент Союза молодых российских предпринимателей выглядел явно моложе своей паствы, однако держался очень уверенно, его жесты, слова выдавали опытного функционера. Главный смысл произнесенной Большаковым речи заключался в том, что со дня предыдущего съезда прошел уже год, в течение которого сделано немало важных дел, а в организацию принято много новых членов. Поэтому возникла необходимость уточнить задачи, познакомиться.

- Все мы хотим жить в нормальной стране, - мягким баритоном выводил Большаков, - и для этого каждый из нас и все мы вместе должны что-то сделать. Хорошо уже то, что вы оторвали свои тяжелые директорские задницы от своих удобных кресел и приехали сюда, чтобы встретиться со своими единомышленниками, друзьями.

После еще свежих в памяти занудных коммунистических съездов и собраний, сопровождавшихся патетическими, насквозь лживыми речами, короткое выступление по существу, особенно упоминание тяжелых на подъем директорских задов, выглядело не банально, человечно и встречено было одобрительными возгласами, смехом, аплодисментами. Приятное впечатление оставляла и правильная речь Большакова: он не употреблял слов-паразитов, не увлекался сложносочиненными предложениями, и все его выступление легко можно было разбить на простые составляющие - первое, второе, третье и так далее. Так что, кроме небольшого излишнего веса, других бросающихся в глаза недостатков в предводителе юных предпринимателей Ребров не смог обнаружить, что его серьезно огорчило.

Он даже придрался к совершенно незнакомому человеку, без особого на то основания. Когда все уже выстроились в очередь к столам с едой, в ответ на шутку какого-то симпатичного мужчины лет сорока, что, кроме заливной осетрины и салата "оливье", в русских ресторанах ничего не могут готовить, Ребров ухмыльнулся:

- Представляю, что у вас должно твориться на душе: приехали на съезд, а здесь вас кормят самой банальной осетриной и купаться приходится в банальном Черном море.

Чтобы вернуть себе нормальное расположение духа после выступления Большакова, Виктору пришлось серьезно поупражняться со стаканами. К счастью, собравшаяся в зале российская деловая молодежь охотно составляла ему в этом компанию.

3

Когда Ребров подошел к бару в пятый или шестой раз, он опять столкнулся с Машей Момот.

- Ну как вам вечеринка? - спросил он. - Чувствуется, что родители присутствующих здесь молодых предпринимателей даже не догадываются, чем занимаются их чада.

- Да, их детки и пьют много, и нахальны не в меру. Сейчас я вынуждена была поклясться одному настойчивому господину, что выпью с ним вина. От этого хочется поступить так, как Анна Каренина. Кстати, вы говорили, что знаете, где здесь море. А где железная дорога?

- Давайте пойдем поищем, - предложил Ребров. - А можно просто погулять у моря. Вы, кажется, до него сегодня так и не добрались?

- Прекрасная идея! - обрадовалась Маша. - Вы меня похищаете, и я ничего не могу с этим поделать.

Спускаясь по ступенькам ресторана, она споткнулась, и удержалась на ногах только потому, что уцепилась за руку Виктора. Это небольшое происшествие вызвало у нее приступ смеха, и он почувствовал, что она прилично выпила.

После залитого светом ресторана южная ночь казалась особенно темной, а звезды своими размерами и ярким блеском напоминали солдатские пуговицы перед смотром. По обеим сторонам широкой аллеи, которая вела от гостиницы к берегу, росли магнолии, кусты олеандра и роз, и вся эта пышная растительность источала в это время суток одурманивающие ароматы.

Море сонно шуршало галькой, не обращая внимания на полную, нахальную луну. А по изогнутому побережью были рассыпаны огни других отелей, и откуда-то издалека доносилась музыка.

- Как в сказке. Что мы с вами делали в ресторане?! - с наигранной грубостью спросила Маша, словно Ребров был в чем-то виноват.

Она сняла туфли и пошла вдоль берега, но ступать по гальке босыми ногами было все же больно, и вскоре они присели на оставленные кем-то прямо у моря лежаки. Закрыв глаза, Маша несколько раз вздохнула полной грудью и опять засмеялась.

- Я сегодня весь вечер наблюдал за вами, - сказал Виктор.

- Как это расценивать? - проворковала она.

- Похоже, вы задались целью переговорить в ресторане со всеми и всех очаровать.

- В самом деле? Это было заметно?

- Да, - подтвердил Ребров.

- У меня голова пошла кругом от такого количества денежных мешков, откровенно призналась Маша.

- Все так банально?

- Смотрите, там запускают ракеты! - быстро заговорила она, словно не слыша, что сказал Виктор.

Какое-то время они молча смотрели, как где-то вдалеке над морем гроздьями рассыпались разноцветные огни.

- Вам когда-нибудь хотелось чего-нибудь так, ну хоть... задавись? наконец спросила Маша задумчиво.

- Да. Например, прямо сейчас.

Однако она была так увлечена своими мыслями, что не отреагировала на рискованную шутку или сознательно не заметила двусмысленности.

- У меня есть мечта. Я хочу издавать свою газету... или журнал, продолжила Маша. - Только надо найти приличного спонсора. И этот съезд хорошая возможность прощупать сразу целую кучу денежных мешков... Конечно, все они мерзавцы... Но я вытрясу из них деньги! - с упрямством не вполне трезвого человека добавила она.

При свете луны было видно, как у нее, совсем не по-женски, шевельнулись желваки.

- А что это будет за издание - экономическое, политическое? поинтересовался Ребров.

- Да хоть эротическое, - засмеялась Маша. - Почему бы и нет?! Буду устраивать на страницах журнала читательские дискуссии на тему: "Эрекция на всю ночь! Возможно ли это?" Или публиковать проблемные статьи под заголовком типа: "Что вы знаете о мастурбации?"

Она легла на спину, подложив под голову ладони, и, когда начала говорить опять, сразу перешла на "ты":

- Извини, я немного выпила и болтаю всякую ерунду... Но насчет газеты или журнала - это правда. Я хочу выпускать много газет. А почему нет? Сейчас время неограниченных возможностей. На этом переломе люди за год делают миллионные состояния. Газеты плодятся как кролики. Если раньше ты должен был всю жизнь лизать задницу коммунистической партии, чтобы стать главным редактором какого-нибудь гнусного отраслевого журнала, то теперь можно все и сразу. Только... - она скорчила гримасу, - только надо найти эти проклятые деньги.

- Кстати, в последнее время у меня сложились не очень хорошие отношения с моим начальством. Не исключено, что придется уходить из "Трибуны". И если ты - потенциальный издатель, то, возможно, в расчете на будущее трудоустройство мне стоит приударить за тобой, - также перешел на "ты" Виктор.

- Ты собираешься ухаживать за мной из чисто меркантильных соображений, где-то даже пересиливая себя? - приоткрыв один глаз, строго поинтересовалась она.

- Говорить об этом женщине, конечно, неприлично, но опускаться до вранья я тоже не собираюсь.

Теперь уже ее смех был чувственным и немного загадочным. Ребров подумал, что ошибиться он никак не может, и, нагнувшись, поцеловал Машу. В отличие от рук, ее губы оказались совсем не такие, как у манекена, - они были горячие и влажные.

Он почувствовал, как откуда-то изнутри его вдруг вырвалось яростное желание. Оно было такое большое, что не помещалось в его теле и рвалось наружу. Почти не контролируя себя, Виктор больно сжал ее руками, однако она лишь слабо вскрикнула, не испугавшись этой силы, а поддаваясь ей всем телом.

Они занялись любовью прямо на берегу, не обращая внимания на то, что в свете яркой луны их было хорошо видно. Потом они купались голые в море, а когда продрогли от вдруг поднявшегося ночного бриза, пошли в гостиницу, пили на балконе у Виктора захваченный им еще из Москвы коньяк и делали массу всяких глупостей, только добавивших различных странных пятен в этом номере, перевидавшем всякое.

4

Проснувшись утром, Ребров обнаружил, что Маши Момот рядом с ним уже нет. Не ощущал он и присутствия в гостиничном номере отдельных частей своего тела. Зато его голова была именно здесь и назойливо напоминала о себе тупой болью.

Солнце стояло уже по-летнему высоко, и день обещал быть таким же жарким, как и вчера. Под балконом пальмы отстукивали своими жесткими листьями какие-то бодрые латиноамериканские ритмы, но Виктора это не очень зажигало.

Окончательно прогнала сон лишь мысль о том, что весь вчерашний день он не включал телевизор, хотя за это время могла появиться какая-нибудь новая информация, имевшая отношение к смерти президента "Русской нефти". Чтобы прояснить ситуацию, можно было бы и просто позвонить в редакцию Роману Хрусталеву. Однако Виктор решил в конце концов ничего не делать.

В соответствии с программой на текущий день, съезд должен был начать работу в десять часов утра. А до этого Ребров успел поплавать в море, побриться, постоять под душем, позавтракать и опять полюбить жизнь.

Ровно в десять он уже сидел вместе с другими участниками съезда под большим полотняным навесом, который был натянут на аккуратно подстриженной зеленой лужайке, недалеко от гостиницы, преисполненный решимости поработать в это утро с максимальной эффективностью.

После краткого вступительного слова Большакова и определения регламента, начались выступления участников. Вначале Виктор добросовестно пытался что-то записывать, но часа через два обнаружил в своем блокноте всего несколько неоконченных фраз, сложную геометрическую фигуру, рисунок парохода с дымящейся трубой и женский профиль с пририсованной к нему большой грудью.

Пока шло первое заседание съезда, недалеко от полотняного навеса официанты из ресторана поставили несколько столов, на которые водрузили подносы с чашками и термосы с чаем и кофе. И как только объявили перерыв, все дружно потянулись к столам.

Наливая себе кофе, Ребров увидел подходившую со стороны гостиницы Машу Момот.

- Привет! - окликнул он ее. - Тебе что-нибудь взять?

- Кофе, - хмуро буркнула она.

Взяв чашки, они отошли на край лужайки и укрылись в тени могучего платана.

- Было интересно? - спросила Маша, прихлебывая слишком крепкий и не очень горячий кофе.

- Удивительное дело, - почесал затылок Виктор, - с чего бы ни начинали выступающие на этом съезде, заканчивали они одним и тем же: рассуждениями о том, как пропихнуть человека из Союза молодых российских предпринимателей, а то и нескольких в парламент. По-моему, ничто другое их не волнует.

- А ты думал, что здесь будут обсуждать, как помочь молодому бизнесмену Пупкину из какого-нибудь Верхне-Уральска начать свое дело?

- Ну... хотя бы ради приличия...

Впечатления от первых часов работы съезда немного скрасил Большаков. После перерыва он своим прекрасно поставленным голосом подвел краткие итоги дискуссии, заявив при этом, что продвижение людей союза в Государственную думу - это не самоцель, а один из способов решения стоящих перед их организацией задач. Ведь влияя на работу парламента, можно будет провести необходимые законы, которые создадут в стране климат, благоприятный для предпринимательской деятельности, для реализации творческого потенциала молодых бизнесменов.

- Чувствуется бывший комсомольский функционер, - сказала Маша, объяснит все, что угодно. Даже почему я до сих пор не вышла замуж.

После перерыва она села вместе с Ребровым, но потом, шепнув, что ей надо переговорить кое с кем, стала переходить с места на место, продолжая прощупывать и охмурять директорскую братию. Впрочем, подолгу она нигде не задерживалась. Исключение составил лишь рыжеволосый, веснушчатый мужчина лет пятидесяти, который, как припомнил Виктор, был президентом крупного акционерного общества откуда-то из Подмосковья.

За одним столом с этим коренастым мужиком Маша сидела и вечером, когда всех участников съезда повезли ужинать в ресторан при форелевом хозяйстве, расположенном километрах в двадцати от города, на склоне живописных гор. Вместе они ехали и в автобусе, отвозившем подвыпившую, шумную публику назад в гостиницу. Поэтому Ребров очень удивился, когда около полуночи к нему в номер постучали. Открыв дверь, он увидел свою соседку.

- У тебя такой вид, словно я - твоя жена, а у тебя в номере - голая женщина, - пробурчала Маша, довольно бесцеремонно отодвигая Виктора в сторону и проходя сразу на балкон.

- Я просто попытался отгадать, кто бы это мог прийти ко мне сегодня вечером? Мои предположения простирались от американского президента до тебя. Но ты в этом списке была на последнем месте. - Ребров поплелся за ней на балкон, болтая всякую ерунду и пытаясь казаться развязным. - Приеду в Москву - сразу подам заявление об уходе. Какой я, к черту, журналист. Нисколько не разбираюсь в людях.

- Ты имеешь в виду меня? - спросила Маша.

- Нет, твоего рыжего кавалера. Я уже встречался с такими мужиками: улыбка у них деревенская, а зубы - как у бультерьера. Я был абсолютно уверен, что он вцепился в тебя мертвой хваткой. А ты приходишь целая и невредимая. Это, знаешь, удар по моему профессиональному самолюбию. Нет, я точно подам заявление об уходе.

- Не напоминай мне о нем, - поморщилась она. - У тебя осталось что-нибудь выпить?

- Представляю! - продолжал ёрничать Ребров, направляясь за остатками вчерашнего коньяка и стаканами. - Он, наверное, оказался похотливым мерзавцем, у которого в мыслях - только "одно". Конечно, где такому понять чувства чистой, восторженной, где-то даже наивной девчонки, которая...

- Перестань!

Маша взяла стакан и отхлебнула приличный глоток коньяка.

- У тебя что-то случилось? - уже серьезно спросил он.

- Ничего особенного, - махнула она рукой, - если не считать того, что я начинаю бросаться на каждого, кого хотя бы теоретически можно рассматривать как потенциального спонсора...

- Не переживай. Раскаяние тебя будет мучить до тех пор, пока ты не получишь деньги.

- В том-то и дело, что девяносто девять процентов этих мерзавцев, обещая помочь, нагло врут. Смотрят тебе в глаза, улыбаются, распускают свои ручищи... и врут! А я, прекрасно это понимая, тоже им улыбаюсь. Убила бы их всех!

В этот момент ей и в самом деле лучше было не давать в руки никакого оружия, включая пилку для ногтей.

- Это уже похоже на раскаяние, - заметил он.

- Возможно.

Они помолчали, наблюдая, как над морем на посадку заходит самолет, нервно мигая сигнальными огнями.

- Обидно только, что для покаяния ты выбрала именно меня, - с шутливым трагизмом вздохнул Ребров. - Похоже, в твоих глазах я - один из немногих мужиков, у которых нечего просить и которым можно только изливать свои грехи.

- Может, у тебя и нет мешка денег, но ты далеко не святоша, чтобы я тебе каялась. Уж я-то точно это знаю, - засмеялась она, запустив пятерню ему в волосы.

- Мне больно!

- Приятно слышать.

- Отпусти! Мне больно!

Ареной для борьбы они вскоре сделали кровать и остаток ночи провели практически так же, как и предыдущую.

5

На следующий день программой съезда была намечена работа по секциям. Однако к десяти часам все опять собрались на лужайке под полотняным навесом. Стало известно, что рано утром из Краснодара в Сочи примчался почетный председатель Союза молодых российских предпринимателей известный политик и бизнесмен Владимир Груднин. В снятом для него люксе он с дороги приводил себя в порядок и вот-вот должен был появиться перед народом.

Каждый раз, когда очередное правительство уходило в отставку - а в России это происходило чаще, чем приносит котят бездомная кошка, - Груднина называли в числе наиболее вероятных кандидатов на должность премьера. Только вот, чтобы занять этот высокий пост, ему все время чего-то не хватало. Пытаясь переломить ситуацию в свою пользу, он участвовал во всех заметных политических мероприятиях, забрасывал средства массовой информации программами переустройства российской экономики и с необычайной скоростью учреждал десятки новых партий, движений и объединений. Поэтому Большакову оказалось довольно просто уговорить его стать еще и почетным председателем Союза молодых российских предпринимателей.

Помимо активной деятельности в столице, Груднин успевал мотаться по регионам, заручаясь поддержкой местных властей и "промышленных генералов". А в последние дни он как раз совершал поездку по городам Северного Кавказа и на одни сутки специально заехал в Сочи на съезд.

В ожидании своего почетного председателя собравшиеся под полотняным навесом юные бизнесмены активно обсуждали карьерные перспективы Груднина и все сходились во мнении, что лучшую кандидатуру на пост главы российского правительства трудно себе и представить. Его даже называли здесь не иначе, как "теневой премьер-министр". И хотя в подобной формулировке существовала очевидная натяжка, возведение в премьеры почетного председателя Союза молодых российских предпринимателей обещало такие заманчивые перспективы для его членов, что удержаться от волнующих фантазий было трудно даже умудренным опытом и битым жизнью директорам.

Общая эйфория была настолько велика, что, когда Владимир Груднин наконец-таки появился, его встретили бурными аплодисментами и тут же окружили со всех сторон. "Теневой премьер" был невысок ростом, сухощав, широкоплеч, его слегка побитая оспинами кожа на лице туго обтягивала скулы, и внешне он больше был похож на комдива времен Гражданской войны, чем на экономического гуру в эпоху реформ.

Говорили, что еще совсем недавно он был бригадиром, затем начальником цеха и, наконец, директором небольшого завода стройматериалов. И в то время, когда руководители гигантских предприятий, всегда беспрекословно выполнявшие приказы министерских чиновников, с покорностью приговоренных к смерти ожидали, чем обернутся для них затеянные в стране реформы, Груднин чуть ли не первый в стране акционировал свой крохотный заводик и с лозунгами "Даешь частную собственность и рынок!", "Даешь народный капитализм!" бросился завоевывать политические высоты. Впрочем, в его судьбе отражались вековые российские традиции: в смутные времена лидеры всегда поднимались из низов.

- Скажите, - выкрикнул кто-то из плотно окружившей Груднина толпы, это правда, что вас приглашают занять должность первого вице-премьера в нынешнем правительстве?! И согласитесь ли вы на это?

- Разве я похож на человека, которому нравится находиться в одной компании с трупами, пусть и политическими?! - тут же парировал поднаторевший в публичных дискуссиях "теневой премьер". - Согласитесь, уважающему себя человеку находиться в такой компании просто неприлично...

Все одобрительно засмеялись, так как в России вряд ли можно было найти человека, довольного действиями властей, особенно с тех пор, как в стране начали проводить реформы.

- А какую экономическую программу вы будете осуществлять, если станете премьером?

- Прежде всего отмечу, что, в отличие от нынешнего правительства, у моей команды такая программа имеется. В двух словах о ней не расскажешь, но ее стержень - содействие структурной перестройке предприятий и прекращение разворовывания страны. Кстати, я думаю, что в будущем к разработке государственных экономических программ мы будем привлекать и специалистов вашего союза. Только, конечно, прежде всего мне нужно стать премьером, и здесь я надеюсь уже на вашу помощь.

По последовавшим за этим многочисленным одобрительным возгласам можно было понять, что такая помощь, конечно же, будет оказана, хотя никто не знал, в чем она должна заключаться.

Как раз в этот момент Ребров увидел Машу Момот, которая, двигаясь по кругу, искала возможность пробиться поближе к "теневому премьеру".

- Не советую, - дотронулся до ее руки Виктор, - затопчут почитатели.

- Что? - рассеянно повернулась к нему Маша, а когда до нее дошло, что он сказал, она попыталась отшутиться: - Ты же знаешь, что женское любопытство - хуже наркомании. Я собой уже не управляю... Позвольте! Своим хрупким плечом, как в масло, врезалась она в живую стену.

Владимира Груднина терзали в толпе вопросами еще минут десять, пока Большаков не придал этому коллективному выражению любви и обожания организованный характер, потребовав, чтобы все расселись по своим местам. Виктор придержал стул для Маши, но она села в первом ряду, прямо перед поймавшим вдохновение "теневым премьером", и бурно реагировала на все, что он говорил.

В следующий раз Ребров перебросился с ней парой слов только перед обедом. Он поймал ее за локоть, когда она, вместе с источавшим энергию Грудниным и еще несколькими его почитателями, проходила через холл гостиницы в сторону ресторана.

- Что за спешка? - шутливо начал Виктор. - Боишься, что юные предприниматели съедят все котлеты и выпьют весь компот?

Маша Момот затанцевала на месте, с нетерпением поглядывая вслед удалявшейся компании.

- Я уже почти дожала его, - как в бреду забормотала она. - Он может быть мне полезен больше, чем кто-либо другой. За ним - реальная сила, деньги. И он согласился со мной, что для реализации своих политических амбиций ему теперь нужна своя газета... Такой шанс! Правда глупо было бы его упустить? Ты как считаешь?

- Это было бы просто непростительно, - подтвердил Ребров, понимая безнадежность попыток убедить ее сейчас в чем-то другом.

- Увидимся вечером! - обрадовалась Маша.

Ребров и в самом деле увидел ее поздно вечером, когда вышел на балкон покурить. Маша подходила к отелю со стороны моря вместе с Грудниным, что-то оживленно рассказывая ему. Слова до Виктора не долетали, но по тому, как хохотал "теневой премьер", было понятно, что номер она отрабатывает без дураков.

Поздняя парочка зашла в отель. Виктор еще с полчаса стоял на балконе, прислушиваясь, не хлопнет ли дверь в соседнем номере. И за это время он испытал всю ту гамму чувств, которая знакома каждому мужчине, получавшему отставку у женщины.

Вначале он тешил себя дешевым философствованием на тему, что любую женщину можно купить - весь вопрос в цене. Однако вскоре ироничное презрение к Маше Момот сменилось у него отчаянием. Он с трудом удержался, чтобы не броситься искать ее. Но тут Реброву захотелось спать, и, уже лежа в постели, он вдруг с усмешкой подумал, что, несмотря на душевные страдания, он не забыл почистить зубы и завести будильник.

На следующий день все участники судьбоносного съезда разъезжались по домам. Раньше всех уехал Груднин, отправлявшийся куда-то в Сибирь, на региональную конференцию работников пищевой промышленности. Большая часть молодящихся предпринимателей летели одним рейсом в Москву, и, по мере готовности, их отвозили микроавтобусами в аэропорт.

Маша влетела в самолет последней, когда все уже сидели на своих местах и вот-вот должен был отъехать трап. Увидев Реброва, она лишь на мгновение замялась, а потом решительно плюхнулась рядом с ним на свободное место.

- Привет! - беззаботно прощебетала она и сразу же перешла в наступление: - Куда это ты пропал?!

- Когда? - поинтересовался Виктор.

- Ну-у-у... вчера вечером. И сегодня утром. Я тебя искала.

- В каком номере, если не секрет?

- Смотри, нас уже куда-то потащили. - Маша делала вид, что не слышит Виктора. - Да, помоги мне, пожалуйста, забросить наверх эту проклятую сумку...

Когда самолет взлетел, Маша Момот закрыла глаза и уронила голову на плечо Реброва. Уязвленное самолюбие не позволяло ему оставить голову Маши в таком положении, но, с другой стороны, подумал он, неприлично и демонстративно отталкивать ее. Поэтому Виктор несколько раз наклонялся вперед, делая вид, будто бы что-то ищет в кармашке впереди стоящего кресла, однако каждый раз щека Маши опять находила его плечо. В конце концов Ребров смирился с этим и лишь пробурчал достаточно громко, чтобы она услышала:

- Мерзкая девчонка!

В ответ Маша, словно во сне, улыбнулась и поудобнее устроила голову на его плече.

Глава IV

УРОК ЖУРНАЛИСТСКОГО МАСТЕРСТВА

1

- Это просто никуда не годится! - театрально воздел руки к небу Игорь Стрельник, с трудом дочитав статью Реброва. - Материал у тебя получился такой же интересный и содержательный, как меню в нашей убогой редакционной столовке.

Рабочий день только начинался, и жара еще не достигла того уровня, когда человеку становится очень трудно быть терпимым к окружающим. Однако Стрельник уже был колючим, как двухдневная щетина, и не желал идти на компромиссы.

- Что конкретно тебе не нравится? - полез в бутылку Виктор, хотя прекрасно понимал, что Игорь прав.

- Все! Мне абсолютно все не нравится в твоей так называемой статье. Это даже показывать кому-то неприлично.

- Ну конечно, гениальные заметки у нас пишешь только ты, - продолжал огрызаться Ребров.

Он прилетел из Сочи вчера после обеда, но не стал заезжать в редакцию, а отправился домой и сразу сел писать о съезде Союза молодых российских предпринимателей. Виктор чувствовал: если отложить это дело хотя бы на день, то он уже никогда не сможет заставить себя взяться за него снова.

Работа шла плохо, Ребров буквально вымучивал каждую строчку, постоянно отвлекался - то заваривал себе чай, то выходил на балкон выкурить сигарету. В какой-то момент он даже решил бросить начатое, но потом подумал, что, не отписавшись за командировку, поставит в трудное положение редактора отдела, который должен был как-то объяснить отсутствие Виктора в течение нескольких дней.

Часов в семь пришла Лиза, что в последнее время случалось с ней нечасто. Она явно была чем-то очень раздражена и весь вечер провоцировала Реброва на скандал, включая на полную громкость телевизор, хлопая дверями, затевая уборку в комнате, где он писал статью.

- Поссорилась со своим новым суженым? - поинтересовался Виктор.

- Не твое дело! - отрубила жена.

А так как он не стал втягиваться в перепалку, это были единственные слова, которыми они обменялись за вечер.

Ребров закончил материал уже поздно ночью. Он страдал от ощущения полной бессмысленности, ненужности проделанной работы. Ему очень хотелось, чтобы он ошибался, и именно поэтому на следующее утро, едва заявившись в редакцию, Виктор дал прочитать свою заметку Стрельнику, хотя отлично знал, что тот не любит дилетантизм и сантименты. Игорь и в самом деле не стал с ним церемониться.

- О чем ты хотел написать? О том, что какой-то доморощенный... - Игорь сверился с текстом, - Союз молодых российских предпринимателей... Господи, так у нас скоро появятся союзы предпринимателей-язвенников или предпринимателей-блондинов... так вот, этот доморощенный союз устроил свой доморощенный и никому не интересный съезд. Причем из твоего текста следует, что на этом мероприятии никого не убили, не изнасиловали в извращенной форме, не спланировали государственный переворот. И ты еще обижаешься, когда я тебе говорю, что статья - скучная и вообще плохая!

- Если хочешь, я выброшу ее в корзину! - психанул Ребров, не желая продолжать эту обидную для себя дискуссию.

- Зачем?! - искренне изумился Стрельник. - Материал нужно всего лишь немного переделать.

- Как?

- Не заставляй меня говорить банальности... Ну хорошо, - очень достоверно изобразил Игорь всех великомучеников одновременно, - судьба свела меня с тобой в одной комнате, и я должен нести этот крест. Понимаешь, если в статье дерьмо называется дерьмом, то это и читать никому не интересно. Законы жанра требуют, чтобы о посредственном ты писал только в превосходных тонах и, наоборот, о хорошем ты должен писать только плохо. Ты должен стукнуть читателя газетой по голове.

- Знаю я твои штучки! - скривился Ребров.

Теперь уже обиделся Стрельник.

- Что ты хочешь этим сказать? - ледяным тоном спросил он.

- Ничего, - попытался отвертеться Виктор.

- Нет, если начал, говори до конца, - настаивал Игорь.

- Я просто читал твой последний материал, опубликованный перед моим отъездом в Сочи.

- И чем он тебе не понравился? Так же как ты в своей нашумевшей статье смешивал с грязью президента компании "Русская нефть", так и я в своем материале раздолбал председателя Внешэкономбанка.

- Весь вопрос в аргументации...

- Ты можешь говорить внятно и по существу? - подстегнул Стрельник Виктора.

Разговор уже шел на повышенных тонах, при этом никто не собирался уступать.

- Например, ты пишешь, - стал пояснять свою позицию Ребров, - что, когда в семидесятых годах нынешний председатель Внешэкономбанка работал в советском посольстве в Бейруте, наша страна поставляла арабам через Ливан горы оружия.

- Ну и что тебя здесь смущает? По-моему, сильная деталь.

- Но ведь ты не приводишь ни одного доказательства тому, что между пребыванием этого человека в Бейруте и поставками советского оружия на Ближний Восток есть хотя бы малейшая связь!

- Не привожу, - подтвердил Стрельник, - потому что у меня таких доказательств нет. И если бы я написал, что этот долбаный банкир, которого ты непонятно почему защищаешь, напрямую участвовал в поставках оружия, он мог бы потащить меня в суд.

Ребров начал выходить из себя.

- Тогда зачем ты вообще упоминаешь эти два факта вместе - работу председателя Внешэкономбанка в Бейруте в семидесятых годах и поставки оружия арабам в то же самое время?! Ты же пытаешься бросить на него тень, не имея на это достаточно оснований.

- А почему журналисты, писатели любят упоминать, скажем, о том, что какой-то великий ученый и кошмарный убийца, кровавый насильник маленьких девочек, ходили в одну школу?! Или что известная актриса родилась в городе, где сто лет назад землетрясение разрушило все дома?! Никто же потом не утверждает, что скандальный характер этой примадонны порожден тем стихийным бедствием! - Игорь наконец заметил, что он слишком горячится, и, откинувшись на спинку стула, продолжил уже более спокойным тоном: - Чем больше подобных фактов в статье, тем интереснее ее читать. И настоящий профессионал всегда может дотянуть до приличного уровня даже самый скучный материал.

- В случае с банкиром ты просто передергиваешь, - упрямо повторил Ребров.

- Я передергиваю?! Неплохо! Сначала ты заставил меня читать свою занудную писанину, а потом начал оскорблять. И поучать, хотя тебя об этом никто не просил.

Выяснение отношений, впрочем, достаточно обыденное в этой комнате, прервал телефонный звонок. По внутреннему звонил Хрусталев. Он опять был не в духе и поэтому, услышав голос Виктора, просто буркнул:

- Зайди.

2

Когда Ребров открыл дверь кабинета своего начальника, тот заканчивал правку какого-то материала. Отношение к автору рукописи недвусмысленно отражалось на лице Хрусталева - он хмурил брови, мучительно морщился в поиске нужных слов, яростно черкал ручкой, насквозь прорывая бумагу, и вымарывал целые абзацы. Наконец Роман отложил изуродованную статью и поднял глаза на Виктора.

- С приездом. У меня две новости: плохая и очень плохая. С какой начать? - спросил он.

- Давай с плохой. Может быть, я сумею дожить до очень плохой.

- Хорошо. Вчера звонил твой следователь. Он был в ярости, узнав, что тебя нет в Москве. Требовал, чтобы я тебя срочно разыскал. Я ему пообещал, что как только ты сегодня появишься в редакции, то сразу ему позвонишь. У тебя сохранился его телефон?

- Да, - кивнул Ребров. - Я с ним сейчас свяжусь. А какая новость очень плохая?

- Все три дня, пока ты отсутствовал, газеты, телевидение раздували эту историю с самоубийством и с удовольствием вытирали о нас ноги. Зарубежные инвесторы, которые собирались вложить серьезные деньги в "Трибуну", официально сообщили, что замораживают переговоры. Понятно, они хотят подождать, пока шум не утихнет, и посмотреть, что будет дальше. Семипалатинский буквально потерял голову и хотел тебя немедленно уволить. Мне с трудом удалось уговорить его немного подождать... Я это говорю для того, чтобы ты четко представлял ситуацию. Один шанс из тысячи, что нам удастся тебя отстоять. Это будет нелегко. Сейчас ты кровь из носа должен выдать несколько по-настоящему классных публикаций. Кстати, - вспомнил Роман, - как съездил в Сочи?

- Ну, так... - неопределенно повел плечами Виктор.

- Что-нибудь напишешь?

Кошки заскребли у Реброва на душе. Он вспомнил, что говорил о его статье Стрельник, но в данной ситуации показалось неудобным сказать "нет".

- Сегодня сдам материал.

- Я сейчас ухожу на планерку, может быть, твою статью сразу и заявить в очередной номер? - спросил Хрусталев.

- Не знаю. Я тебе отдам ее, когда вернешься, а ты уж сам решай, что с ней делать...

До Рукавишникова Виктор дозвонился сразу и, услышав властный голос, еще раз поразился его несоответствию с миниатюрной внешностью старшего следователя по особо важным делам.

- Черт побери! Где вы были?! - рявкнул Рукавишников.

- В командировке.

- Кто вам разрешил уезжать?! Почему меня не предупредили, что куда-то собираетесь?!

- Вы мне об этом ничего не говорили.

Ребров сказал чистую правду, поэтому следователь несколько умерил свой пыл.

- Вы мне срочно нужны, - сказал он, - немедленно приезжайте в следственное управление. И учтите: слово "немедленно" я употребляю в буквальном смысле.

Повесив трубку, Ребров постарался собраться с мыслями. Поездка в Сочи немного расслабила его - он явно не был готов к такому богатому на события утру.

Уже выходя из комнаты, Виктор вспомнил о своем обещании сдать статью о сочинской тусовке и, вернувшись, сказал Игорю:

- Сделай одолжение, отдай мой материала Хрусталеву, когда он придет с планерки. Да, и скажи ему, что меня срочно вызвали в прокуратуру.

Стрельник, который как ни в чем не бывало уже строчил очередную статью, несколько секунд не отрывал глаз от экрана компьютера, словно решая, что ответить, а потом миролюбиво взглянул на Виктора.

- Поверь своему сокамернику, такой материал сдавать нельзя. Мы с тобой сидим друг напротив друга уже полгода, и я вижу, как ты бьешься, чтобы утвердиться в "Трибуне". А ведь это проще простого. Тебе лишь надо начать писать немного иначе, и вся твоя жизнь коренным образом изменится. Разреши мне переделать статью, и ты увидишь, какой будет от этого результат. Ну хотя бы для эксперимента. Согласен?

Было видно, что он искренне желает помочь.

- Делай с ней что хочешь, - обреченно махнул рукой Виктор.

3

Следственное управление Генеральной прокуратуры находилось всего в нескольких кварталах от редакции, и Виктор направился туда пешком. По дороге он пытался сообразить: что же так разъярило Рукавишникова? Фактически сразу же после их первой встречи Виктор уехал из Москвы и поэтому никак не мог наделать каких-то новых глупостей - за это время он не опубликовал ни одной строчки и никому ничего не рассказывал.

Самым вероятным казалось предположение, что следователь вышел на Медведева и тот, пытаясь отвести от себя обвинения в распространении ложной информации, в организации давления на Лукина, а может, просто окончательно свихнувшись от страха, наговорил о Реброве немало гадостей. Например, он мог признаться, что рассказывал газетчику о компании "Русская нефть", однако при этом заявить, что в своей статье Виктор многое исказил или вообще выдумал.

Увидев Реброва, Рукавишников мрачно кивнул на стул и сразу полез в ящик стола. Оттуда он достал уже знакомую Виктору картонную папку с тряпичными завязками и постучал по ней указательным пальцем.

- Вы даже не представляете, как влипли, - веско обронил он.

Ребров мысленно ругнулся. "Ну не томи!" - хотелось крикнуть ему. Однако он дал следователю доиграть спектакль под названием: "Предварительная подготовка свидетеля к допросу", понимая, что если прервет Рукавишникова, то запланированное представление все равно состоится, только займет гораздо больше времени.

Следователь не спеша открыл папку, вытащил оттуда две фотографии и несколько минут внимательно их рассматривал, словно видел в первый раз, и только потом положил перед Ребровым.

На верхнем снимке был запечатлен врезавшийся в дерево громадный черный джип - из тех, что в середине девяностых годов стали очень популярны у "новых русских". Передняя дверца со стороны водителя была распахнута, и рядом с машиной лежал окровавленный мужчина.

Фотография давала общий план места происшествия: были видны кусочек неширокой асфальтированной дороги, пологий, поросший травой откос и густая полоса лесонасаждения, куда, собственно говоря, и улетел джип. Мелкие детали, в том числе лицо убитого, разглядеть было трудно, однако Виктор уже все понял.

Его догадку подтвердил второй, более крупный снимок водителя джипа. Поразили удивленные мертвые глаза Владимира Медведева. По светлой рубашке бывшего вице-президента "Русской нефти" шли характерные, равномерно расположенные темные пятна. И одна пуля была всажена ему прямо в лоб.

- Когда это случилось? - словно заново учась говорить, спросил Ребров.

- Два дня назад, - сказал Рукавишников. - Насколько я понимаю, вы знали этого человека?

- Это - Медведев... Мы познакомились, когда я собирал информацию о "Русской нефти". Он когда-то был ее вице-президентом.

- Это его фамилию вы скрывали от меня?

- Да, - подтвердил Виктор, понимая, что данное Медведеву обещание уже не имеет смысла.

Рукавишников удовлетворенно кивнул и не спеша стал укладывать фотографии в папку, а потом убрал ее в ящик.

- Если бы вы сразу рассказали мне об этом человеке, думаю, он остался бы жив, - сказал наконец следователь, и в этих словах недвусмысленно прозвучало обвинение.

- А какая тут взаимосвязь?! - вскинулся Ребров.

- С вашей помощью мы скорее бы вышли на Медведева, и если у него и в самом деле имелась очень важная информация, опасная для его жизни - а, очевидно, так оно и было, - наши сотрудники смогли бы его защитить. К сожалению, так как он полгода назад ушел из "Русской нефти", то не попал сразу в круг людей, с которыми мы стали работать... Кстати, если вы и дальше будете скрывать что-то от следствия, может пострадать еще кто-нибудь... Вы сами-то не боитесь?

В глазах Рукавишникова промелькнула ирония, но в них не было сочувствия.

- Чего мне бояться? Вы что, пугаете меня?

- Ничуть, - усмехнулся следователь. - Я всего лишь пытаюсь предостеречь вас. Как журналисту, вам может показаться очень соблазнительным покопаться во всей этой грязи. Но поймите, все это - не шутки. Вы столкнулись с очень серьезными людьми... - Он постучал указательным пальцем по той части крышки стола, под которой лежала бумажная папка со страшными фотографиями. - Да-да! Медведева не просто пырнули ножичком в темном углу. Его догнали на машине, когда он ехал к себе на дачу, и обстреляли из двух автоматов. Ну а потом был сделан контрольный выстрел в голову. Ясно, что работали профессионалы.

- Вы кого-нибудь... или что-нибудь уже нашли? - по-прежнему с большим трудом выдавливая слова, спросил Виктор.

- Нет. Все случилось поздно вечером, на тихой дороге, которая ведет к дачному поселку. В будние дни, да еще поздно вечером, машин здесь бывает очень мало. Поэтому никто ничего не видел и не слышал. Труп обнаружил уже утром водитель грузовика... Ну так что, по-прежнему будете темнить и искать, простите, на свою задницу приключения?

Ребров добросовестно попытался вспомнить что-то, что могло бы и в самом деле заинтересовать следователя, но в конце концов лишь сокрушенно развел руками:

- Мне нечего добавить к тому, что я говорил вам раньше и что написано в моей статье. От вас я скрывал только фамилию Медведева. Но сам он не называл мне никаких конкретных имен. Он лишь объяснил схему, как на месте государственной внешнеторговой организации возникла частная, которой вдруг стали перепадать выгодные контракты в рамках различных межправительственных соглашений.

- Тогда почему вы так упорно скрывали его фамилию от меня?

- Потому что он сам просил меня об это. Хм, просил, - скривил губы в горькой усмешке Ребров, - буквально умолял... Он был уверен, что никакого самоубийства не было и в помине, а Лукина просто прикончили. И Медведев сказал мне, что если его фамилия попадет в материалы следствия, то это обязательно станет известно кому-то... ну кто представляет угрозу для него.

- Каким образом? Он допускал вероятность утечки информации из прокуратуры?

- Можно сказать и так, - замялся Ребров. - Я думаю, он считал, что ваша контора вообще подконтрольна этим людям.

- Каким людям?

Рукавишников был методичен и последователен, как говорящая машина.

- Ну не знаю я, честное слово, не знаю, - перешел на повышенные тона Виктор. - Я спрашивал его: кто эти люди? Однако Медведев сказал, что для меня будет лучше ничего не знать. Он боялся, что если на меня все набросятся, то я не выдержу и назову их в очередной статье. Тогда и ему, и мне будет крышка...

- А вы фамилию Медведева называли кому-нибудь?

- Нет! - решительно затряс головой Ребров.

- Вспомните. Может быть, случайно, вскользь? Скажем, когда обсуждали ситуацию вокруг "Русской нефти" с коллегами, с начальством или в каком-то телефонном разговоре? - не отставал Рукавишников.

- Я абсолютно уверен, что нет!

Они помолчали. Чувствовалось, что следователь все равно не доверяет своему собеседнику. Хотя, с другой стороны, это его профессиональная обязанность - не доверять даже своей бабушке.

- Могу я задать один вопрос? - спросил Ребров.

Рукавишников едва заметно кивнул.

- Значит, как и Медведева, Лукина все-таки тоже убили и между этими двумя преступлениями есть прямая связь?

- Я вам уже говорил, что следствие еще не закончено и пока ни о чем нельзя судить определенно.

Виктора разозлило, что Рукавишников не хочет подтвердить очевидную истину. В этом не было никакого смысла, и объяснить такое поведение можно было разве что ослиным упрямством следователя.

- Послушайте, вы ведь неспроста показали фотографии убитого Медведева именно мне. Фактически, вы сами уже объединили эти два преступления, попытался Ребров задавить собеседника логикой.

- Мы не исключаем ни одной версии. Но если вы что-нибудь по этому поводу напишете в своей газете, а тем более сошлетесь на меня, я привлеку вас к уголовной ответственности, - холодно заметил Рукавишников.

- По-моему, вы не в состоянии найти настоящих преступников, поэтому разряжаетесь на мне. Это, по крайней мере, несправедливо. Из-за того, что я не назвал фамилию Медведева, вы набрасываетесь на меня так, будто я главный мафиозо в этой стране. В чем вы меня подозреваете?

Следователь досадливо поморщился, словно он говорил с капризным, избалованным ребенком:

- Погибли уже два человека, на которых вы так или иначе выходили в процессе своей работы. Этого достаточно, чтобы подозревать вас в чем угодно. Именно вы, засовывая свой нос во все дырки, могли спровоцировать кого-то убрать свидетелей. Учтите, - добавил он, - я могу организовать вам большие неприятности. И если вы опять от меня что-то скрыли, они у вас точно будут.

Когда Ребров уже подошел к двери, следователь спохватился:

- Да, не смейте никуда уезжать, не предупредив меня, и ни в коем случае не выясняйте самостоятельно детали этих двух дел. Я вам это запрещаю! Вы поняли?!

4

Несмотря на предупреждение Рукавишникова, Ребров, выйдя из прокуратуры, сразу стал размышлять, кому можно позвонить, чтобы хоть что-то прояснить для себя. Вариантов было не так уж много, и в конце концов он решил поговорить с начальником управления общественных связей "Русской нефти" Анной Игнатьевой.

На следующий день после сообщения о самоубийстве Андрея Лукина Ребров так и не смог заставить себя позвонить ей. Честно говоря, ему просто не хотелось нарываться на откровенную враждебность. Еще собирая информацию для своей статьи, он чувствовал, что не вызывает у Игнатьевой особых симпатий. И вряд ли все, что случилось позднее, изменило ее отношение к нему в лучшую сторону.

Виктор убеждал себя, что ему на это наплевать, что его мало интересуют капризы заносчивых сучек. Однако даже по прошествии многих дней, вспоминая ледяную вежливость Анны Игнатьевой, он почему-то начинал раздражаться, терять над собой контроль, словно его мужское самолюбие было чем-то уязвлено. Он не понимал, что его злит, но точно знал: прежде ни одна женщина не действовала на него так, как она.

И в этот раз, еще роясь в записной книжке в поисках телефонного номера, а затем слушая длинные гудки в трубке в ближайшем телефоне-автомате, Ребров заранее весь внутренне ощетинился. Он словно готовился к выходу на ринг.

- Алло! Я вас слушаю! - раздался грудной, загадочный голос Игнатьевой.

После того как Виктор поздоровался и назвал себя, она замолчала, явно раздумывая: сразу прервать разговор или прежде сказать пару крепких слов.

- Анна Ивановна, пожалуйста, не кладите трубку, - торопливо попросил он. - Мне очень нужно с вами поговорить. Поверьте, это крайне важно.

- Вам мало того, что вы уже написали о нашей компании? - наконец обозначилась она на другом конце. - Или хотите, чтобы еще кто-нибудь застрелился?

Виктор подумал, что всегда очень трудно оправдываться в том, в чем ты не виноват.

- Я даже не знаю, что вам ответить... - Он старался не делать длинных пауз, чтобы не спровоцировать Игнатьеву бросить трубку. - Вы умная женщина и прекрасно понимаете, что я не имею к случившемуся с Лукиным никакого отношения. Моя статья и его смерть - всего лишь кошмарное совпадение. Те же, кто действительно виноват в гибели вашего шефа, скорее всего, использовали мою статью с целью отвести от себя подозрение. Для них она оказалась отличным подарком. И сейчас эти люди смеются над всеми, кто попался на их удочку. Мы в их глазах просто идиоты!

- Спасибо за комплимент, - сразу стала обострять разговор Игнатьева.

- Да подождите! И не кладите трубку, - Ребров сердился и одновременно пытался придумать что-нибудь такое, что могло бы ее заинтересовать. - Вы знаете, что случилось с Медведевым - вашим бывшим вице-президентом?

- Да.

- И вы не видите связи между его убийством и смертью Лукина?

- Нет, - с небольшим усилием произнесла она.

- Анна Ивановна, вы можете обманывать меня, но себя-то вам обмануть не удастся... Я встречался с Медведевым незадолго до его смерти. И он поведал мне в буквальном смысле убийственные вещи о вашей конторе, которые затрагивают в том числе и вас.

- Бред какой-то, - хмыкнула Игнатьева, но в ее голосе уже не было прежней уверенности.

- Думаю, нам с вами есть о чем поговорить. И лучше не по телефону, попытался дожать ее Ребров. - Давайте встретимся.

Она некоторое время раздумывала, а потом раздраженно сказала:

- Ну хорошо... У меня сейчас дела в центре, но это ненадолго. Если хотите, можем встретиться через час на Тверском бульваре, ближе к Пушкинской площади.

- Буду ждать вас.

Возвращаться в редакцию смысла не имело, тем более что Виктору хотелось собраться с мыслями, обдумать предстоящий разговор. В ожидании встречи он побродил немного по старым переулкам, примыкавшим к Тверскому бульвару.

Реброва очень занимал вопрос: какую роль играет Игнатьева в компании "Русская нефть"? Во всяком случае, она была больше, чем просто начальник управления. Когда Виктор в первый раз позвонил в приемную Лукина, секретарь отослала его к Игнатьевой, отрекомендовав ее "референтом по всем вопросам". Такая должность предполагала наличие тесных контактов с руководством, и занимающая ее женщина должна была быть или любовницей самого президента, или просто очень большой умницей. Из этих двух вариантов Виктор так и не выбрал какой-либо один - Игнатьева была и умна, и красива.

5

К Тверскому бульвару Ребров подошел минут за пятнадцать до назначенного времени. Первые две скамейки со стороны Пушкинской площади были заняты, и он сел на третью, так что у него было достаточно времени, чтобы рассмотреть Анну Игнатьеву, пока она шла к нему по аллее.

На Игнатьевой был строгий темный костюм и черные туфли. Ее подчеркнуто деловой стиль нарушали, пожалуй, только дорогие солнцезащитные очки от Версаче, с крупными золотыми украшениями на дужках. Свои темно-каштановые волосы она собрала на затылке в строгий пучок и, очевидно, сделала это не только потому, что так комфортнее в жару. Прическа подчеркивала правильную форму ее головы и открывала длинную шею.

Как и любая другая красивая женщина, Игнатьева, конечно, знала, что нравится мужчинам. И Виктор вдруг подумал, что она не только хорошо знает себе цену, но и вряд ли уступит хоть копейку потенциальным покупателям.

Ребров встал навстречу и поздоровался. В ответ Игнатьева невнятно кивнула.

- Может быть, присядем? - сказал он.

- Что вы хотели мне сообщить? - никак не отреагировала она на его предложение.

- Допускаю, что я не самый замечательный и достойный человек, который встречался на вашем пути, и что журналистика - не самая благородная профессия, - вскипел Виктор, - но, насколько я знаю, ваша компания тоже занимается вовсе не выращиванием одуванчиков. Поэтому, может быть, не стоит общаться со мной с таким явным пренебрежением?

- Давайте перейдем к делу, - нетерпеливо перебила его Игнатьева. - Так какие же... как вы сказали?.. убийственные вещи сообщил вам обо мне Медведев?

Пикировка была не самым лучшим началом для серьезного разговора, поэтому Ребров немного помедлил, пытаясь снизить накал, а потом негромко, но твердо заметил:

- Простите, но вы искажаете смысл того, что я сказал вам по телефону. Медведев говорил не о вас конкретно, однако сказанное им затрагивает в том числе и вас.

- Ну хорошо, - усмехнулась она, - так о чем же он вам говорил, что касается в том числе и меня?

- Последний раз я его видел на следующий день после убийства Лукина...

- Вы хотите сказать, самоубийства? - мгновенно отреагировала Игнатьева.

- В том-то и дело, Медведев был абсолютно уверен, что вашего шефа именно убили... Он даже утверждал, что знает, кто это сделал, и страшно боялся этих людей.

- Он был трезв?

По тому, как был задан этот вопрос, чувствовалось, что Игнатьева не очень хорошо относилась к бывшему вице-президенту, даже когда тот не брал в рот ни капли.

- Ну... я бы сказал, что он не был пьян. Из его слов можно было сделать вывод, что вашу компанию контролирует чуть ли не мафия, которая сейчас прячет концы в воду, то есть убирает свидетелей. А как бывший вице-президент "Русской нефти", Медведев, безусловно, знал очень много. Кстати, именно он дал мне часть информации для статьи, которую потом назойливо стали выдавать за причину якобы самоубийства Лукина. Медведев считал такую версию чистым бредом. Более того, он боялся, что ему тоже не поздоровится, если кто-то узнает о его помощи мне. И я никому о нем не говорил, даже когда меня вызывали в прокуратуру, к следователю. Но ему это все равно не помогло.

Игнатьева на некоторое время погрузилась в раздумье.

- Допустим, все это - правда, - наконец сказала она. - Однако при чем тут я?!

- Что значит допустим?! - возмутился Ребров. - Смерть Медведева лучшее доказательство справедливости его слов о том, что вашу компанию контролировали какие-то бандиты. А вы, насколько я знаю, занимаете в "Русской нефти" не самое последнее место. Я не собираюсь вас ни в чем обвинять, но мне трудно поверить, что вы не догадываетесь, на кого намекал Медведев.

- Понятия не имею. А вам он никого не называл?

- Точно такой же вопрос мне сегодня задавал следователь. Придется повториться: нет, никаких фамилий в наших беседах не звучало.

У нее были большие карие глаза, и сейчас в них недвусмысленно читалась насмешка.

- Может быть, вы так хотели встретиться со мной именно для того, чтобы сказать об этом? Мол, вы никаких имен и фамилий не слышали. Вы что, тоже боитесь? И меня в том числе?

- Милая Анна Ивановна...

- Я вам не милая! - оборвала она его.

- Хорошо, просто Анна Ивановна. На мне уже так потоптались за последние несколько дней, что ваши попытки унизить меня вряд ли могут быть очень эффективными. К тому же ваш выпад я тоже могу расценить как довольно неуклюжую попытку уйти от ответа на вопрос: кто стоит за всеми этими убийствами?

- Вы уже нагородили здесь столько, что... я не вижу смысла продолжать этот разговор, - заявила она.

- Конечно, лучше выбросить весь этот бред из головы и продолжать спокойно работать в вашей почтенной конторе. - Ребров пытался быть ироничным. - Кстати, кто ею сейчас руководит? Медведев сказал мне, что после смерти Лукина ваш новый вице-президент Георгий Дзгоев куда-то исчез. Он еще не объявился?

- Нет, не объявился. Да и нашей, как вы говорите, конторы теперь уже не будет. Мы закрываемся. И вы к этому тоже приложили руку.

Она повернулась и, не прощаясь, пошла в сторону Тверской. Провожая Игнатьеву взглядом, Ребров вдруг вспомнил, чту ему напоминают ее густые темно-каштановые волосы, собранные на затылке. Года два назад он был в короткой и от этого суматошной туристической поездке в Лондон. Там в Национальной галерее, вместо того чтобы пробежаться по залам и получить хотя бы общее представление об экспозиции, Виктор целый час просидел перед картиной Веласкеса "Утро Венеры".

На полотне была изображена лежавшая на боку, спиной к зрителю, обнаженная молодая женщина, любовавшаяся собой в зеркале, которое держал перед ней амур. Виктор не мог оторвать взгляд от крутого, завораживающего изгиба ее бедра, от тончайшей талии и гибкой, девичьей спины. Лица Венеры не было видно - оно неясно отражалось в зеркале. Зато собранные на затылке густые, полные здоровья каштановые волосы открывали нежную шею и часть щеки.

Такие же волосы были у Анны Игнатьевой. И Реброва вдруг посетила забавная мысль: позировавшая великому художнику молодая женщина, несмотря на свою неземную красоту, также могла быть та еще штучка. Не исключено, что старик Веласкес натерпелся от нее с избытком.

Глава V

В ВОДОВОРОТЕ СВЕТСКОЙ ЖИЗНИ

1

После визита в прокуратуру и встречи с Анной Игнатьевой Ребров вернулся в редакцию и в вестибюле столкнулся с Игорем Стрельником. Сосед по комнате спешил в Государственную думу, чтобы, по его словам, "взять за вымя" главу бюджетного комитета.

Стрельник на бегу сообщил, что статья Виктора о сочинском съезде представителей юного, неспокойного племени подрастающих российских капиталистов уже не только сдана в секретариат, но даже поставлена "с колес" в очередной номер. Она заменила какой-то материал, снятый в последний момент главным редактором.

Подобная рокировка - обычное дело. Статья могла неожиданно попасть на газетные полосы и так же стремительно вылететь оттуда по любой причине: из-за телефонных звонков высокопоставленных особ, редакционных интриг, текущих политических событий и даже в зависимости от того, с какой ноги встали главный редактор или его жена. Не случайно блестящие, кровью и потом написанные заметки могли неделями дожидаться своей очереди, зато в номер нередко попадало нечто, слепленное без души, без творческих мук, а то и просто с похмелья.

- Много пришлось поработать с моей статьей? - успел спросить Ребров у проносившегося мимо Игоря.

- Так, пустяки, - эхом откликнулся тот. - Я всего лишь чуть-чуть изменил ей разрез глаз и вставил силиконовые груди. А вес и рост не трогал.

Его слова немного насторожили Виктора, и он решил сходить в секретариат, чтобы посмотреть на свою многострадальную статью в уже сверстанной полосе. Но тут его перехватил Хрусталев и отправил в Министерство финансов на пресс-конференцию, срочно объявленную в связи с только что закончившимися переговорами правительства и Международного валютного фонда.

Это и в самом деле являлось главной новостью дня. В середине девяностых годов за подобными переговорами, как правило, напряженно наблюдали многие российские граждане, приученные в коммунистические времена к иждивенчеству. Они ожидали, что их и при капитализме тоже кто-то будет кормить, только еще вкуснее и сытнее. И эти ожидания оправдывались. России вновь и вновь давали многомиллиардные кредиты, что для всей страны на неопределенный срок отодвигало грустную перспективу начинать жить по средствам, а для членов правительства - необходимость серьезно заниматься реформами, а не воровать.

Весь конец рабочего дня Ребров был занят изготовлением заметки об обрушившемся на страну золотом дожде. Так что статью о молодящихся предпринимателях он прочитал лишь на следующее утро, уже в свежем номере газеты, после чего ему стало плохо.

Фактически материал был переписан заново. Теперь его нельзя было назвать скучным, но тем более он не являлся объективным. Скромное содружество кокетливо скрывавших свой возраст бизнесменов было представлено Игорем Стрельником чуть ли не как тайное общество заговорщиков. Чего стоил один заголовок: "Российские предприниматели готовятся взять власть!"

А из текста следовало, что большая группа деловых людей, недовольных темпами политических и экономических преобразований в стране, организовала свою партию, скорее напоминающую масонскую ложу. Не случайно, мол, очередная встреча ее членов была организована вдали от Москвы, куда чуть ли не инкогнито приезжали известные российские политики. Кроме того, в статье делались намеки на каких-то могущественных покровителей предпринимательского союза, на его громадные финансовые возможности.

- Зачем ты надул этот мыльный пузырь?! - заорал Ребров, когда Стрельник появился в редакции.

Игорь с достоинством сел за свой стол, разложил какие-то бумаги и только после этого с подчеркнутой строгостью заметил:

- Я стану с тобой говорить только в том случае, если ты не будешь обрызгивать меня слюной и попытаешься не прожигать во мне дырки взглядом. Успокоился? Теперь изложи членораздельно: чем ты недоволен?

- Тем, что ты сделал с моей статьей!

- Ты хочешь сказать, что она стала хуже?

- Дело не в этом - хуже, лучше! У меня сейчас такое чувство, будто бы я вылизал президенту этого союза, Алексею Большакову, задницу. Ведь он готов из кожи лезть, только бы на его организацию обратили внимание, и ты ему в этом очень помог! - стукнул кулаком по столу Виктор.

- Я не ему помог, а тебе, - учтиво уточнил Стрельник.

- Может быть! Но ты сделал это вопреки моему желанию, понимаешь?!

- Даже пастух вынужден применять кнут, чтобы перегонять овец на более сочное кладбище, - менторски произнес Игорь.

Это прозвучало так неожиданно высокопарно, что оба на какое-то мгновение замерли, а потом Виктор упал в безудержном приступе хохота на стол. Игорь же, наоборот, покраснел и надулся.

- Хорошо, больше не буду тебе ничего объяснять, - обиженно сказал он. - Но учти, ты еще скажешь мне за эту заметку спасибо...

И как ни был зол Ребров на соседа по комнате, уже к вечеру он вынужден был признать: возможно, опубликованный материал - это как раз то, что ему нужно после недавнего скандала. Статья была достаточно забавной, где-то даже сенсационной, а главное, не ущемляла ничьих интересов.

Всегда бурно переживавший за своих подчиненных Роман Хрусталев сообщил Виктору, что его материал отметил на утренней планерке главный. "Хоть что-то свеженькое раскопали! - буквально сказал Михаил Семипалатинский. - А то все корреспонденты бегают по одним и тем же пресс-конференциям, и во всех газетах мелькают одни и те же новости, одни и те же события, одни и те же люди".

Не успел Ребров вернуться от Хрусталева в свою комнату, как ему позвонила Маша Момот.

- Виктор, я никогда не читала твои заметки, а может быть, просто не обращала на них внимания, - сказала она с присущей ей грубоватой прямотой, - но то, что ты выжал из этого тощего мероприятия в Сочи - просто класс! Я это понимаю лучше, чем кто-либо другой, сама там была. Помнишь, ты в шутку сказал, что ухаживаешь за мной, как за потенциальным работодателем? Так вот, если у меня будет газета, то я постараюсь забрать тебя к себе. Кстати, - тут ее голос стал томным и немного загадочным, - нам не помешало бы встретиться и поболтать. Немного раскручусь с делами и обязательно тебе позвоню...

2

Потом Реброву стали звонить почти так же часто, как после статьи о компании "Русская нефть". И, что самое интересное, среди звонивших было немало иностранцев. Первым на Виктора вышел московский корреспондент одной крупной английской газеты.

- Вы считает, что этот конгресс... о, нет, Союз русских предпринимателей имеет хороший перспектива на политический арена? - спросил он, путаясь в тонкостях чужого языка.

Объяснять, что его статью переписал другой человек, существенно исказив первоначальный смысл, было, конечно, глупо. Поэтому Ребров стал пространно рассуждать о том, что в целом для страны важны даже не перспективы конкретно этого Союза предпринимателей, а сам факт появления подобной организации. Это якобы однозначно свидетельствует, что российским деловым людям надоели игры политиков, диктующих, как и в недавние коммунистические времена, свои правила экономике, и они намерены восстановить здравый смысл.

- Очень интересно, - сказал вежливый англичанин и попросил дать ему телефон Союза молодых российских предпринимателей.

Следующей была первый секретарь экономического отдела американского посольства Кэрин Смит. Ее тоже очень заинтересовала статья о "партии русских деловых людей", и, чтобы поговорить об этом подробнее, она предложила Реброву вместе пообедать. "Черт побери, уже партия!" - ругнулся про себя Виктор, но так как американка была очень любезна, ему показалось неудобным отказать ей.

Кэрин Смит, видимо, еще забавляла русская экзотика, поэтому встречу она назначила в одном из ресторанчиков на Старом Арбате, довольно приторно оформленном в национальном стиле. В этом заведении все было явно рассчитано на толпы слонявшихся мимо иностранных туристов - официанты в косоворотках подавали блюда в глиняных горшочках, из которых было очень неудобно есть.

Реброва подобные упражнения раздражали, зато Кэрин Смит приходила от них в восторг. Тем более что ее, как истинную американку, мало заботили церемонии: она, если это было ей удобно, перекладывала вилку из одной руки в другую и чуть ли не засовывала в горшочек свой симпатичный, веснушчатый носик. А еще она постоянно чему-то удивлялась, что для ее где-то тридцати лет выглядело немного наигранно.

"Либо она использует свое милое удивление, чтобы потрафить моему мужскому самолюбию и разговорить, - думал Виктор, - либо и в самом деле является милой рыжей простушкой, которая сегодня же внесет все, что я здесь ей наплел, в свой ежедневный отчет в Вашингтон... Ну что ж, - философски подытожил он, - если, читая весь этот бред, хотя бы один вражеский чиновник сойдет с ума, уже в этом случае я могу считать свою тайную миссию выполненной".

- Есть ли в этой организации бизнесменов люди, играющие сейчас заметную роль в российской экономике, политике? - мило хлопала глазками мисс Смит.

- Конечно! Скажем, Владимир Груднин. Но я бы поставил вопрос несколько иначе, - уже привычно разглагольствовал Ребров. - На мой взгляд, для оценки перспектив этого союза важнее знать, есть ли в нем люди, потенциально способные подняться очень высоко, обеспечить дальнейшие преобразования в стране. России нужны качественно новые лидеры...

- Знаете, новые люди - это всегда черная лошадка.

- Темная лошадка, - поправил ее Ребров.

- Ах да, правильно по-русски: темная лошадка. - Кэрин Смит не уставала демонстрировать высокий уровень развития стоматологии в США. - Молодые политики, бизнесмены много обещают, но трудно предсказать, что из них реально получится.

- Я думал, у вас больше проблем с нашими известными политиками. Вам кажется, что это по-настоящему крупные фигуры, что они пришли во власть всерьез и надолго, и вы на них ставите. А через полгода этих людей съедают враги или друзья. Вспомните, сколько из них сломали себе шею, пройдя через мясорубку российского правительства. А ведь были высочайшие рейтинги, популярность, и где они сейчас?! Все потому, что за этими людьми не стояли никакие партии, объединения - они были сами по себе. Их породило бурное время российских реформ, но оно же их и съело...

- О да! Вы правы! - с преувеличенным энтузиазмом соглашалась американка.

Для каких бы целей Кэрин Смит ни использовала свои милые женские штучки, общение с ней оказалось вполне приятным. Уже прощаясь, она пригласила Реброва на небольшой прием, который должен был состояться завтра в американском посольстве.

3

На следующий день, соорудив дежурную заметку в номер об очередном повышении цен на бензин, Виктор засел в редакционной библиотеке. Прежде всего он просмотрел подшивки газет за те дни, пока был в Сочи. Его интересовало, как они отреагировали на убийство Владимира Медведева.

Об этом написали практически все издания, однако весьма кратко. Предпринимателей в нынешнее смутное время убивали так часто, а фирма, где работал Медведев, была такой маленькой, что газеты не копались в этой истории и обошлись перепечаткой сообщений информационных агентств.

Но особенно Реброва поразило, что нигде не упоминалось о недавнем прошлом Владимира Медведева, о том, что он был вице-президентом "Русской нефти", и никто не предположил, что его убийство как-то связано с загадочным самоубийством главы этой компании. Конечно, в более спокойное время редактор какой-нибудь газетки, специализирующейся на криминале, обязательно спустил бы с цепи своих репортеров, и те быстро откопали бы эти любопытные факты. Но жизнь в России подбрасывала все новые и новые захватывающие сюжеты, никому не давая передышки.

Уже на следующий день после смерти Медведева взорвался склад боеприпасов в одной из воинских частей на Дальнем Востоке, а в Минеральных Водах бандиты в очередной раз захватили для получения выкупа группу школьников - этот грязный бизнес становился все более популярным и даже обыденным на Северном Кавказе. Естественно, средства массовой информации сразу же переключились на освещение свежих событий, забыв о бесславной кончине оптового торговца куриными окорочками.

Когда с газетами было покончено, Виктор взял книгу о правилах хорошего тона и оставшееся до приема в американском посольстве время посвятил штудированию этого опуса. Из него он узнал множество безумно важных для повседневной жизни вещей, в том числе как едят за столом ананас, какими инструментами разделывают лобстера и какое вино подают к сырам. Однако вся эта информация оказалась для него такой же бесполезной, как и скупые сообщения о смерти Медведева.

Прием, на который Реброва пригласила Кэрин Смит, был организован на новой территории американского посольства. Расположенный здесь комплекс зданий прославился тем, что при его возведении советские спецслужбы насовали в стены огромное количество подслушивающих устройств. Главный корпус так и остался недостроенным - американцы опасались, что не полностью очистили его от "жучков". Естественно, извлечение шпионской аппаратуры сопровождалось шумной пропагандистской кампанией.

Стоит ли говорить, что вскоре работники советских спецслужб на специальной пресс-конференции показали общественности подслушивающие устройства, извлеченные из стен уже советского посольства в Вашингтоне. Но это был весьма жалкий ответный ход.

Дело в том, что о пресс-конференции с показом шпионских приспособлений ЦРУ газеты написали и забыли, а недостроенное здание на территории американского посольства в Москве много лет немым укором торчало в центре города. Его показывали туристам, о нем рассказывали своим детям москвичи. И в богатых Соединенных Штатах, тративших подчас сотни миллиардов долларов на реализацию лунных или марсианских программ, не находилось нескольких миллионов, чтобы достроить или разрушить всего один дом в России. В общем, здание из красного кирпича с пустыми глазницами окон оказалось для американской пропаганды поистине золотым.

Помимо него, на новой территории посольства США в Москве были построены еще жилые дома для сотрудников и офисы для работы различных служб. Как раз в одном из этих офисных помещений и проходил прием.

Он не был приурочен к какому-то национальному празднику или другому знаменательному событию, а являлся рутинным мероприятием, которые устраиваются во всех посольствах для создания иллюзии, что вокруг них кипит бурная общественная жизнь. И публика здесь собралась достаточно пестрая государственные чиновники средней руки, несколько примелькавшихся по телевизионным экранам экономистов, в эпоху реформ заменивших в России проповедников, бизнесмены, журналисты.

У входа в небольшой зал гостей встречали несколько сотрудников американского посольства, среди которых была и Кэрин Смит. Она явно чувствовала себя хозяйкой дома и, перекинувшись с Ребровым дежурными словами, пообещала найти его позднее, чтобы обсудить последние экономические новости, чем серьезно расстроила Виктора.

В центре зала стоял стол с закусками, а в углу бармен разливал напитки. В оставшемся пространстве толпились приглашенные. Как и в любой компании, здесь были свои затворники. Забившись во всякие укромные местечки, они мрачно поглядывали оттуда, потягивая из стаканов выпивку. И если им удавалось познакомиться друг с другом, то остаток вечера они проводили вместе, общаясь до отвращения, до тошноты.

Другие же гости неутомимо бродили по кругу, перебрасывались приветствиями, обменивались визитными карточками, тухлыми новостями и делали вид, что в их жизни не было более увлекательного занятия, чем приобретение новых знакомых, имена которых они не могли вспомнить уже спустя несколько минут.

Какой-то датчанин, - симпатичный, белокурый гигант, - курировавший в своем посольстве вопросы сельского хозяйства, долго не отпускал Реброва. Он вообще был немного приторным: вначале очень удивился встрече с русским журналистом, словно они находились не в России, а, скажем, в Южной Африке, а затем стал подробно излагать, как надо организовать сельское хозяйство на просторах бывшего Советского Союза.

С трудом вырвавшись из лап занудного датчанина, Виктор теперь уже сам чуть ли не до смерти замордовал подвернувшегося под руку немца, рассказывая о перспективах экономических реформ в России. Чрезвычайно смущенный этим обстоятельством, Ребров уже собрался было перейти в категорию затворников, но, отыскивая укромное местечко, он чуть не выбил стакан из рук высокого, худого мужчины лет тридцати пяти, умудрившегося к этому возрасту почти полностью облысеть. Не переброситься в такой ситуации парой фраз было бы просто невежливо.

- Пустяки, - принял извинения незнакомец. - Кстати, если не ошибаюсь, я вас видел на днях в Министерстве финансов? По-моему, во время пресс-конференции об итогах переговоров России с Международным валютным фондом... Или это было раньше...

Говорил он на правильном русском языке, и только легкий акцент выдавал в нем иностранца.

- В Министерство финансов я хожу как на службу, но деньги получаю в другом месте. Я - журналист, работаю в "Народной трибуне" и пишу, как правило, об экономических проблемах. - Виктор назвал свои имя и фамилию.

- Энрико Берлуччи, - слегка поклонившись, представился в свою очередь иностранец. - Пресс-атташе итальянского посольства. Кажется, недавно я читал вашу статью. Что-то о новой русской партии предпринимателей.

- О союзе... Эта организация называется "Союз молодых российских предпринимателей". Думаю, у него хорошее будущее... - уже привычно начал Ребров.

Итальянец заметно поскучнел.

- Бросьте, - с грубоватой и в то же время располагающей прямотой сказал он, - вы же говорите не со своим главным редактором. Я и сам многое придумываю, когда пишу отчеты в наше министерство иностранных дел. Дипломаты, как и журналисты, должны уметь создавать сенсации, если их нет. Иначе наше начальство будет думать, будто мы не способны доставать ценную информацию. Признайтесь, вы не очень сдерживали свою фантазию, когда писали об этом Союзе предпринимателей? А?

- Значит, я не очень вас разочарую, если не буду намекать, что нахожусь в приятельских отношениях со всеми членами правительства и знаю все важнейшие государственные секреты? - поинтересовался Ребров.

- Наоборот! Своей откровенностью вы меня даже заинтриговали, - с жаром заверил его Энрико Берлуччи. - Вот что, приходите ко мне в пятницу вечером в гости. Я иногда устраиваю у себя дома небольшие приемы.

- Надеюсь, на деньги посольства? - спросил Виктор.

- А есть какая-нибудь разница в том, на чьи деньги я угощаю?

- Да.

- Какая? - настороженно поднял брови итальянец.

- Если на деньги посольства, то тогда я смогу больше выпить, не опасаясь разорить вас.

- Давайте ваш телефон, - рассмеялся Берлуччи. - Я вам еще позвоню, чтобы подтвердить приглашение.

- А кто у вас обычно собирается? - на всякий случай решил поинтересоваться Ребров.

Впрочем, у него возникли и другие вопросы. Он никогда не бывал в гостях у иностранных дипломатов, поэтому не представлял, как туда стоит одеваться и надо ли брать бутылку вина, что он всегда делал, направляясь на вечеринку к друзьям.

- Кто у меня бывает? Да все люди простые... те же, что и здесь: дипломаты, чиновники, журналисты, - заверил его итальянец. - Самый непредсказуемый и опасный человек в моем доме - это домработница. В свое время мне ее навязали в вашем управлении дипкорпусом, которое распределяет жилье для иностранных дипломатов. И я подозреваю, - тут он перешел на театральный полушепот, - что она - старый агент КГБ. То есть теперь это называется у вас ФСБ - Федеральная служба безопасности.

- Почему же вы не смените домработницу? - удивился Виктор. - Ведь сейчас уже не советские времена и вы, наверное, можете подбирать людей по своему усмотрению.

Итальянец саркастически хмыкнул, давая понять, что на то существуют очень важные причины:

- Эта женщина обслуживала всех моих предшественников, которые жили в этой квартире и работали в итальянском посольстве. Она прекрасно изучила итальянскую кухню. Не исключено, что она даже проходила специальную кулинарную подготовку в КГБ. Как же можно бросаться такими специалистами?! Тем более что я люблю хорошо поесть.

Это признание в грехе чревоугодия как-то не очень вязалось с тощей фигурой итальянца.

- Значит, я могу быть уверен, что после посещения вашей квартиры я попаду под надзор ФСБ? - с надеждой спросил Ребров.

- Стопроцентной гарантии дать не могу, - начал оправдываться Энрико Берлуччи, - но вероятность очень большая.

- Вы соблазните кого угодно...

Уже поздно вечером, добираясь домой на своей "Ладе", давно заслужившей покой на какой-нибудь заросшей тенистыми деревьями загородной свалке, Виктор в очередной раз раздумывал о превратностях судьбы. "Еще две-три таких статьи, - усмехнулся он, - и мне в ближайшее время не придется ужинать в одиночестве". И еще его мучило чувство вины.

На следующий день, выбрав момент, он сказал Стрельнику:

- Вынужден признать, что ты был прав. После публикации переписанной тобою заметки я буквально пошел по рукам.

- Советую провериться на СПИД, - недружелюбно пробурчал его сосед.

- Меня просто затаскали по различным приемам.

- Зачем ты мне все это говоришь? - оскорбился Игорь. - Все равно теперь я еще не скоро поверю в людскую благодарность. Ступай лучше с богом... - всепрощающе махнул он рукой.

4

Энрико Берлуччи, как и обещал, позвонил Виктору в редакцию и, подтвердив приглашение, назвал свой адрес.

Итальянец жил на Кутузовском проспекте - там же, где и большинство других сотрудников иностранных посольств в Москве. Еще в конце шестидесятых годов в этом районе столицы построили несколько домов специально для дипломатического корпуса, которые, впрочем, выглядели достаточно убого, так как к этому моменту в советской архитектуре окончательно восторжествовал принцип социального равенства, безжалостно отвергавший любые излишества и украшательство.

Когда Ребров поднимался на лифте, он подумал, что подъезд иностранца ничем не отличается от подъездов в его доме. Для полной идентичности здесь не хватало только различных похабных надписей на стенах и запаха мочи.

Дверь Виктору открыла маленькая, строгая женщина, глаза у которой были такими же бледно-серыми, как и платье. Зато ее крохотный кружевной передничек сиял ослепительной белизной.

- Проходите, - слегка поклонившись, сурово сказала она, словно приглашая попрощаться с покойником.

Прихожая была узкой и тесной, зато гостиная оказалась очень просторной. Чтобы добиться привычных на Западе жилищных стандартов, здесь объединили несколько комнат из двух смежных квартир, о чем свидетельствовало множество выступов и ниш.

Впрочем, итальянцу удалось превратить этот недостаток в преимущество: изломанное пространство давало возможность создать в гостиной немало уютных уголков, украшенных различными оригинальными вещицами - гипсовой копией торса античной скульптуры, старым окованным железом сундуком, на котором стоял суперсовременный телевизор, креслом-качалкой, тремя различными по величине духовыми инструментами, очевидно украденными в каком-то заводском оркестре и проданными иностранцу по дешевке на Арбате, где все зарубежные гости российской столицы обзаводятся сувенирами. Во всем этом наборе симпатичных, неожиданных вещей чувствовался тонкий вкус, который нельзя воспитать, а который можно только впитать, посещая с раннего детства соборы с росписями Микеланджело и гоняя мяч вокруг фонтанов Бернини.

Плоский, как сушеная рыба, Энрико Берлуччи стоял с кем-то у окна, но, увидев нового гостя, извинился и направился к Виктору.

- Добрый вечер! - темпераментно поздоровался он. - Вы легко нашли мой дом?

- Да, и хотите, я вам открою секрет, как мне это удалось?

- Очень интересно!

- У домов простых российских граждан нет постов милиции.

В этот момент к ним приблизилась суровая домработница и спросила у Реброва, что он будет пить.

- Пиво, - сказал Виктор и, когда женщина отошла, поинтересовался: Это и есть ваш персональный агент ФСБ? Ну, которым вы меня пугали?

- Напрасно иронизируете, - не поддержал его веселья Энрико Берлуччи. Лично я и в самом деле ее очень боюсь. Недавно ко мне приезжала моя невеста - поверьте, божественное существо, - он закатил глаза, - я сам себе завидую. Однако домработница заявила, что в гостях у меня бывали женщины и получше.

Ребров усмехнулся:

- Скорее всего, она поняла, что это - серьезно, и пытается не допустить появления в доме другой хозяйки... Или она вас ревнует, как мать.

- Вы - добрый человек, - вздохнул итальянец. - И меня успокоили, и ее оправдали. Берите свою выпивку, - кивнул он в сторону подходившей домработницы, - и идем знакомиться с другими гостями.

Среди тех, кто пришел к Энрико Берлуччи в этот вечер, оказались депутат Государственной думы, коллега-журналист из газеты "Коммерсантъ", довольно известный художник с женой, годившейся ему в дочери, экономист, когда-то прославившийся своей статьей о российских реформах, пара человек из посольства Италии. А в самом углу на диване Ребров обнаружил предводителя всех подрастающих российских капиталистов Алексея Большакова.

От неожиданности Виктор немного растерялся, зато Большаков тут же поднялся и подошел к нему, как к старому, хорошему знакомому.

- Рад вас видеть! - протянул он руку.

Ребров машинально пожал ее и отметил про себя, что, в отличие от их первой встречи, в этот раз Большаков излучал максимальное дружелюбие и вообще казался простым, веселым парнем, с обгоревшим на солнце носом.

- А я как раз собирался позвонить вам завтра и поблагодарить за статью, - продолжал изображать радушие Большаков.

- Не стоит, это моя работа, - все еще находясь в небольшой растерянности, промямлил Виктор и подумал, что ответил, как герой плохого фильма, получающий медаль за храбрый поступок.

- Нет-нет, - настаивал Алексей Большаков, - статья сделана мастерски и с душой. Вам удалось уловить главную идею, объединяющую людей в нашем союзе. Честно говоря, я вас сразу недооценил... Теперь я ваш должник.

Эта готовность признавать свои ошибки разоружала. И Ребров, уже начавший было искать повод, чтобы свести счеты с самозваным предводителем отечественных предпринимателей, немного размяк.

Они перебросились еще несколькими фразами, но тут Энрико Берлуччи подвел к ним парня из "Коммерсанта". Разговор стал общим, и они так и стояли кружком в центре комнаты, со стаканами в руках, пока сотрудница Федеральной службы безопасности, по совместительству домработница, не пригласила гостей перекусить. Только спустя какое-то время Большаков опять подошел к Виктору и увел его в укромное место рядом с балконом.

- Знаете, у меня есть отличная идея, - заявил он, теребя пальцами уже обозначившийся второй подбородок. - Прочитав вашу статью, я подумал, что нам стоило бы работать вместе.

- Как вы это себе представляете? - не очень вежливо хмыкнул Ребров.

Большаков совершенно не обиделся. Он задумчиво прищурился, пытаясь четче сформулировать свою мысль:

- Я понял, что можно угробить кучу денег на организацию различных съездов, а результат будет нулевым - о нас никто так и не узнает. Зато ваша статья привлекла к союзу внимание очень многих людей. Понимаете, о чем я?

- Не совсем. Вы хотите, чтобы я писал о вас рекламные заметки?

- Безусловно, нет... Нам нужна постоянная интеллектуальная поддержка. - Большаков был само дружелюбие и терпение. - Это, конечно, может быть и оригинальная статья. Но постарайтесь посмотреть на проблему шире, ведь у вас хорошая фантазия... Нужны заметные акции, чтобы наш союз был постоянно на виду. То есть нужны свежие, яркие идеи.

- А почему это должно быть мне интересно? - Ребров уже все понял, однако оставшаяся с их первой встречи неприязнь к предводителю юных буржуев заставляла его капризничать.

- Потому что, во-первых, я предлагаю вам работать с нашей очень дружной, толковой командой, а это и перед вами открывает новые перспективы. Во-вторых, у вас появится возможность заниматься самым интересным для творческого человека делом - генерировать идеи. Все остальное - рутина и поденщина. Вы согласны со мной? Естественно, ваш труд будет должным образом вознаграждаться.

- Я подумаю над этим предложением, - неохотно пообещал Ребров.

Весь оставшийся вечер Виктор злился на себя за то, что был мил с Алексеем Большаковым, а не ответил на его сочинскую надменность чем-то аналогичным. Но еще больше его раздражало, что он никак не мог выбросить из головы предложение генерировать идеи для Союза молодых российских предпринимателей. Дьявол Большаков знал, чем искушать заблудшую журналистскую душу. При этом он был абсолютно уверен в себе и нисколько не сомневался: если понадобится, он втянет в свою орбиту любого.

Виктор знал немало людей, которые наверняка были и умнее, и талантливее бывшего комсомольского вожака, но ни от кого не исходили такая энергия, сила. У Большакова могло быть множество отрицательных качеств, но он являлся настоящим лидером, и сопротивляться ему было очень трудно.

Прежде чем покинуть вечеринку, Ребров обрушил свои чувства на Энрико Берлуччи.

- Вас, дипломатов, не поймешь, - с наигранной шутливостью заявил он, прощаясь. - Вы - как женщины: говорите одно, а делаете совершенно другое.

- Простите, не понял? - тревожно поднял бровь итальянец.

- То вы иронизируете по поводу моей заметки о Союзе молодых российских предпринимателей, то ищете с ним контакты...

- Вы имеете в виду появление у меня в доме господина Большакова?

Ребров кивнул.

- Мы, дипломаты, - несчастные люди, - вздохнул Энрико. - Мы только делаем вид, что разбираемся в этом безобразии, называемом "политикой". А уж что касается вашей страны... Считайте, что сегодняшний вечер - это моя добросовестная попытка узнать и понять Россию, чтобы потом как-то ей помочь.

Глава VI

ТВОРЧЕСКИЕ РАЗБОРКИ

1

Жена Реброва не посчитала нужным объявить, что окончательно уходит к другому мужчине, но ошибиться в ее намерениях было трудно: еще с вечера она начала демонстративно собирать вещи.

Посредине гостиной Лиза положила открытый чемодан, так что мимо него невозможно было пройти не ударившись или хотя бы не зацепившись, и стала сносить туда свои платья, белье и другое необходимое ей на первое время "приданое". Было такое впечатление, что в квартире возникла своеобразная "черная дыра", которая втягивала в себя и перемещала в какое-то другое измерение личные вещи, памятные обоим безделушки, да и вообще всю их недолгую совместную жизнь.

Не много нашлось бы женщин, способных на равных состязаться с женой Реброва в мастерстве устраивать эффектные семейные сцены. И этот громадный чемодан в центре квартиры являлся, конечно, большой находкой Лизы, одной из вершин проявления ее специфического таланта. Она сама понимала это и была очень раздосадована, что не имеет зрителей, способных по достоинству оценить представление, и что ее попытки придать своему уходу максимум драматизма не очень расстроили мужа.

В то время как Лиза упаковывалась, Виктор сидел за своим столом и в сотый раз просматривал документы, накопившиеся при подготовке статьи о "Русской нефти". За последние недели это стало для него своеобразным вечерним ритуалом.

Он не знал, что заставляет его каждый день перебирать знакомые от первой до последней строчки бумаги. А точнее, не хотел признаваться себе в этом, потому что каждый раз, когда Ребров пытался докопаться до причин своего бессмысленного занятия, в нем поднималась громадная волна обиды она перехватывала горло и заставляла учащенно биться сердце. Виктор боялся захлебнуться в этом чувстве несправедливости, ведь он нисколько не сомневался, что, подняв шум вокруг той злополучной статьи, его просто подставили. Причем подставили как полное ничтожество, которое не может постоять за себя.

Папка с материалами о "Русской нефти" пополнилась теперь вырезками из газет, где говорилось о самоубийстве Андрея Лукина и убийстве Владимира Медведева. Однако это не давало Виктору ключика к разгадке ребуса, который занимал его мысли в последнее время: кто стоял за спиной руководства внешнеторговой фирмы и кто же все-таки заварил эту кровавую кашу?

Отчаявшись найти хоть какую-то зацепку и понимая, что вряд ли ему в руки попадут документы, напрямую указывающие на организаторов и исполнителей двух преступлений, Ребров занялся построением логических схем. Он попытался прикинуть, кто хотя бы теоретически мог быть заинтересован в таком развитии событий.

Было очевидно: если президента компании "Русская нефть" все-таки убили, то наиболее вероятны три версии. В соответствии с первой, с Лукиным могли свести счеты обыкновенные бандиты - из тех, что пытаются установить контроль над всем легальным бизнесом. Возможно, они требовали денег, но не получили их или получили меньше, чем хотели.

На чистом листе бумаги Виктор написал: "Рэкет. Наказание за строптивость" - и обвел эти четыре слова неровным кружком. Затем чуть ниже перечислил несколько аргументов, свидетельствовавших как в пользу этой версии, так и против нее.

К числу железных "за" можно было отнести то, что к середине девяностых годов в России практически не осталось компаний, даже крупных, которые не имели бы "крыши", то есть не опекались бы преступными группировками, собиравшими за такую принудительную "защиту" солидную дань. Однако "против" версии наказания за строптивость выступала не менее железная статистика: чаще убивали не тех, с кого брали деньги, а тех, кому их надо было отдавать.

К тому же со смертью Лукина возникала опасность ликвидации компании, приносившей устойчивый доход. На это "крыша", естественно, не пошла бы. А после убийства Медведева версия наказания вообще превращалась в бессмыслицу - новообращенный торговец куриными окорочками уже полгода не имел дел с "Русской нефтью" и сводить с ним счеты за то, что фирма не платила дань, было глупо.

Вторая версия предполагала, что Лукина убрали конкуренты. В переживаемую Россией эпоху дикого капитализма и бандитского передела собственности это был очень распространенный способ разрешения экономических конфликтов: как говорится, нет человека и нет проблемы. Ребров написал на другом листочке: "Конкуренты расчищают рынок" - и практически сразу же отложил его в сторону. Если это их рук дело, то опять же непонятно, зачем надо было убивать все того же Медведева.

Зато его смерть делала весьма реальной третью версию, в соответствии с которой кто-то из тайных хозяев нефтяной компании, заметая следы, убирал ближайших соратников, становившихся тем опаснее, чем больше денег они наворовали вместе и чем больше всяких темных операций было на их общем счету. Да и Медведев намекал на каких-то влиятельных людей, недовольных тем, как велись финансовые дела "Русской нефти".

На листе бумаги тут же появились слова: "Уничтожение опасных соратников". Однако и в этой версии имелось множество нестыковок. Из нее следовало, что солидные покровители компании убрали Лукина и его бывшего зама с помощью профессиональных киллеров - об этом свидетельствовали контрольный выстрел в голову Медведева и очень правдоподобно организованное самоубийство президента. Понятно, что если эти профессиональные палачи имели отношение к организованным преступным группировкам - а "заказ" убийцам-одиночкам маловероятен, - то высокопоставленный заказчик навсегда попадал на крючок к уголовникам. Вряд ли подобную глупость могли совершить люди, стоявшие над Лукиным и Медведевым. Значит, между реальными хозяевами "Русской нефти" и профессиональными исполнителями убийств существовали какие-то другие связи. Или третья версия тоже была ни к черту.

"Кого же Медведев имел в виду, когда говорил, что эти люди имеют контроль даже над прокуратурой и лучше мне не знать их фамилии?" - с досадой подумал Ребров.

Он встал и, перегнувшись через стол, настежь распахнул окно - несмотря на быстро сгущавшиеся сумерки, жара продолжала изводить жителей столицы. Это создало маленький сквознячок, пошевеливший разложенные на столе бумаги, но уже через мгновение все вновь замерло.

В первые месяцы супружеской жизни Ребров, если надо было срочно написать какую-то статью, работал по вечерам на кухне. Потом он купил небольшой письменный стол, который в их крохотной квартире удалось приткнуть у окна в гостиной, почти на проходе из спальни в кухню. И, собирая чемодан, Лиза беспрерывно сновала за спиной Виктора, несколько раз сознательно или случайно задев его, однако он продолжал хранить молчание, занятый своими логическими построениями.

- Ты бесчувственный чурбан! - наконец не выдержала жена. - Я была абсолютно права, когда решила уйти. Для тебя твои бумажки - дороже всего.

Причину и следствие она явно путала, но Ребров промолчал. Тогда Лиза попыталась достать его с другой стороны. Спустя несколько секунд она подала голос уже из ванной комнаты:

- Ты же знаешь, что я очень не люблю, когда ты оставляешь бритву на умывальнике!

- Но ты же все равно уходишь. Какая тебе разница?! - все-таки не выдержал Ребров.

Лиза мгновенно появилась на пороге гостиной. У нее была самая боевая стойка из всех, которые знал Виктор: кулаками она уперлась в бока, а глаза и губы превратились в тонкие щелочки.

- Да, я ухожу, но это еще не повод, чтобы превращать МОЮ(!) квартиру в хлев!! - голосом чревовещателя произнесла она.

Ребров сосчитал до десяти, потом поднялся и ушел в спальню. Он взял газету, лег на кровать и сделал вид, что читает.

Через пару минут вошла Лиза. Некоторое время она рылась в платяном шкафу, а потом наконец выдавила из себя:

- Извини. Мне не так-то легко уходить.

- Представляю... - ёрнически посочувствовал Ребров.

- И нечего иронизировать! - В ее голосе появились истерические нотки, и скандал опять забрезжил на горизонте. - Неужели было бы лучше, если бы я тебе просто изменяла?!

Дальше последовала трогательная история о друге детства, которого, оказывается, Лиза всегда любила, но судьба их жестоко разлучила сразу после школы. Ребров в очередной раз удивился, как ловко его жена может доказать свою правоту и даже оправдать уход к другому, одновременно обвинив Виктора в том, что он черствый, бездушный человек и не может понять чувства несчастной женщины.

Ребров и раньше старался в таких случаях не спорить с женой, а сейчас вообще не видел какого-либо смысла в выяснении отношений. Однако если полчаса назад его молчание раздражало Лизу, то теперь оно, по одному богу известной причине, привело ее в состояние умиротворенности.

- В принципе ты можешь жить в этой квартире столько, сколько тебе необходимо, - сказала она.

- Я же говорил, что мне надо всего месяц-полтора перебиться, а потом я куда-нибудь перееду... А когда же и где ты встретила этого друга детства?

По лицу жены скользнула легкая улыбка, словно она собиралась рассказать романтическую историю подруге. Но тут же сообразила, что случай не тот, когда ее счастью будут сопереживать, и резко нахмурила брови.

- Я с ним встретилась три месяца назад, - сухо объяснила Лиза. Случайно. Он пришел на прием в нашу поликлинику...

- Надеюсь, болезни его не специфически мужские?

- Дурак! - обиделась она.

Это слово завершило их последний семейный вечер.

2

Ночью Ребров практически не спал. Он лежал на диване в гостиной, слушал, как в спальне ворочается жена, и пытался понять, каким образом все то в нем, чем так восхищалась Лиза в первые месяцы их знакомства, впоследствии она с такой же энергией стала ненавидеть. И как вообще он вляпался в эту семейную жизнь?

До тридцати четырех лет Ребров прожил в небольшом районном городке, расположенном километрах в двухстах от Москвы, и его автобиография легко помещалась на половине стандартного листа. Он работал корреспондентом местной газеты, печатавшейся на бумаге такого плохого качества, что фотографии в ней просто невозможно было разглядеть. Виктор был обладателем однокомнатной квартиры, имел рост чуть выше среднего, жесткие, черные, с легкой проседью волосы и волевой, нравившийся женщинам подбородок. Он считался в городе, где все друг друга знали, завидным женихом, и у него постоянно жил кто-то из местных красавиц, строивших далеко идущие планы. Но, отчаявшись дожать Виктора, они в конце концов уходили к другим мужчинам.

А в тридцать четыре года он неожиданно для всех уволился с работы, продал жилье и уехал в Москву. Это решение стало результатом каких-то смутных желаний, бессонных ночей, необъяснимого томления. Без преувеличения можно сказать, что Ребров был достойным сыном своей страны: как и всей России, ему хотелось перемен, но, как и Россия, он не знал каких. И это было хорошей основой для всяких необдуманных поступков, рискованных авантюр.

Оказавшись в Москве, Виктор поселился на пустующей даче своего университетского товарища. Половина вырученных за квартиру денег ушла на покупку подержанной "Лады" - надо было как-то добираться до города, а вторую половину он растратил, обивая пороги крупных московских газет. Иногда ему удавалось пристраивать статьи, кое-где даже давали какие-то задания, однако на постоянную работу брать не спешили.

На даче Ребров поселился в январе, а в мае сюда приехал университетский товарищ с большой компанией. Так Виктор познакомился с Лизой, у которой была двухкомнатная квартира в Москве. Вскоре Ребров переселился к ней. А год назад они поженились.

Возможно, их роман и не перешел бы во что-то серьезное, если бы не присущая Лизе экзальтированность, согревшая Виктора после прожитой в одиночестве зимы. Его новой пассии постоянно надо было кем-то восхищаться, одновременно убеждая всех, что она и сама очень счастливый, удачливый, живущий необыкновенно интересной жизнью человек. Ребров стал у Лизы чем-то вроде еще одного доказательства ее исключительности: представляя Виктора друзьям, она многозначительно подчеркивала, что он - журналист и вообще творческий, богемный человек. Понятно, что другие вокруг нее просто не водились.

Чрезвычайно восторженно Лиза воспринимала на первых порах и любой мало-мальский успех Реброва, каждую новую его газетную публикацию. Но вскоре после того, как они расписались, Лизу начало раздражать его многочасовое - иногда ночи напролет - писание заметок. Она стала относиться к этому как к чему-то абсолютно бессмысленному, что не способно принести ни славы, ни денег. И даже когда Хрусталев, что-то разглядев в Реброве и в тех статьях, которые тот носил в "Народную трибуну", взял Виктора в свой отдел, Лиза уже не изменила своего мнения о занятиях мужа.

Возможно, ее деятельная натура уже искала новые объекты для восхищения. Поэтому не было ничего удивительного в том, что подвернулся "друг детства". И если Лиза выбрала этого парня, то едва ли он мог устоять под ее напором.

Утром, когда Ребров собирался на работу, зазвонил телефон.

- Здравствуйте. Я могу поговорить с Елизаветой Антоновной? - спросил приятный мужской голос.

- Это меня! - подлетела жена. - Ты уже приехал? - заворковала она в телефонную трубку. - Я сейчас выйду.

Лиза попыталась сразу взять все приготовленные с вечера чемоданы и сумки, однако ей это не удалось, и она невинно посмотрела на Виктора.

- Я помогу, - предложил он.

У подъезда стоял роскошный серебристый "мерседес", а рядом топтался высокий, приятной наружности парень в дорогом, светлом костюме. С глупой улыбкой он бросился на помощь.

- Вижу, у вас есть все, - сказал Виктор, уложив сумки в багажник. - Не хватало только моей жены.

- Извините, - смутился "друг детства".

- Бог вам в помощь... - с сарказмом процедил Ребров, так как ничем другим отплатить сопернику он не мог.

По дороге на работу, подолгу простаивая в утренних пробках, Виктор размышлял над тем печальным фактом, что в последнее время близкие ему женщины уходят к другим мужчинам. Вначале Маша Момот легко разменяла его на вечно "теневого премьера" Груднина, а теперь и жена сбежала к неизвестно откуда взявшемуся долговязому "другу детства". В этот момент Ребров был настроен к своей персоне чрезвычайно критически и со злорадством констатировал, что явно проигрывает своим конкурентам - у него не было ни серебристого "мерседеса", ни даже гипотетической "теневой" власти.

Однако как только Виктор приехал на работу, ему позвонила Маша Момот и немного подняла настроение.

- Привет! Хорошо, что я тебя застала, - как всегда энергично начала она.

- Очевидно, тебя послал бог, чтобы вселить надежду, что еще не все женщины отвернулись от меня.

- Что случилось?! - В ее голосе послышалась тревога.

- Сегодня от меня ушла жена, - пояснил Ребров.

Маша хмыкнула:

- Понимаю, тебе не терпится растрезвонить всему свету, что ты стал холостяком. Это, конечно, суперновость. Я над ней еще подумаю, но сейчас хочу сказать о другом. Мы могли бы встретиться после обеда?

- Думаю, что да, - сказал Виктор.

- Тогда приезжай к трем часам на Чистые пруды. Буду ждать на бульваре, где-нибудь поближе к метро. Мне крайне нужна твоя помощь!

3

До обеда Виктор писал в номер небольшую заметку, в которой пытался популярно изложить только что полученную сводку Госкомстата, сообщавшую об итогах работы российской экономики за полугодие. Ему никак не удавалось сосредоточиться, так как Игорь Стрельник привел в их комнату двух смазливых девчонок с длинными, загорелыми ногами. Он познакомился с ними в какой-то турфирме, собирая данные для статьи о бурно развивавшемся в России туристическом бизнесе. Охмуряя девиц, Игорь рассказывал одну из своих бесчисленных журналистских баек о том, как, работая еще в молодежной газете, он для смеха стал вести рубрику "Огород на подоконнике".

Раз в неделю, собираясь с друзьями за пивом, Стрельник писал под эту рубрику небольшие заметки, где давал читателям рекомендации, как вырастить на подоконнике тыкву. Это была его любимая забава в течение нескольких месяцев, пока в редакцию не приехал читатель из Норильска, который привез большую тыкву. По его словам, он вырастил ее на подоконнике, пунктуально следуя советам Игоря. В это верилось с трудом, поэтому любителя-огородника пытали чуть ли не с пристрастием, но он продолжал утверждать, что вырастил оранжевое чудовище сам, на своем окне и именно благодаря мудрым советам журналистов.

И только когда в газете была опубликована фотография этой тыквы с дурацким комментарием Стрельника, гость из Норильска признался, что в Москву он приехал просто в отпуск, а тыкву купил на рынке. После этого рубрика "Огород на подоконнике" навсегда исчезла со страниц молодежной газеты.

Девчонки много курили и заразительно смеялись над историей Игоря. Так что Виктор даже обрадовался, когда его вызвал редактор отдела.

Хрусталев пребывал в отвратительном настроении, и было от чего. Вся редакция уже знала, что сегодня на утренней планерке он не только устроил грандиозный скандал, но и серьезно поругался с главным редактором.

Формальным поводом для демарша Хрусталева послужила публикация статьи обозревателя газеты Федора Щетинина о новой экономической программе президента России. Эту программу давно ждали, о ней ходило много слухов, и вот вчера она была представлена вниманию широкой общественности, вызвав многочисленные комментарии в средствах массовой информации.

Впрочем, несмотря на частную причину, спор на утренней планерке был отражением перманентного конфликта, который разворачивался с начала перестройки во всем российском обществе, где люди делились на три большие группы - на тех, кто ненавидел коммунистов, на тех, кто ненавидел реформаторов-демократов, и на тех, кто ненавидел и тех и других. В такой ситуации грызню могло вызвать все, что угодно, - президентская программа, размер налогов, время закрытия магазинов и даже график движения автобусов в самом северном поселке Чукотки.

Что касается Хрусталева, то он не любил демократов. Особенно тех, кто использовал демократические лозунги, чтобы взлететь повыше на волне осуществлявшихся в стране реформ.

Откровенно не любил Роман и коммунистов, хотя до перестройки не был ни диссидентом, ни даже тайным оппозиционером. Просто он всегда стыдился участвовать в шумных коммунистических мероприятиях. И в то время как многие коллеги-журналисты делали карьеру с помощью членства в компартии, обязательного в советские времена для достижения высоких должностей, он никогда не пытался в нее вступить.

И позднее, когда демонстративный выход из партии известные представители интеллигенции стали использовать, чтобы в очередной раз громко заявить о себе, Хрусталев опять был в стороне. Только иногда характер холерика подталкивал его к бурному выражению протеста, причем в самое неподходящее время и в самых неподходящих местах.

Выступление на утренней планерке также было спонтанным и резким. А все началось с заявления главного редактора о том, что опубликованная в последнем номере статья Федора Щетинина является образцом новой журналистики и всем надо пытаться делать что-то подобное.

- Чтобы выжить в рыночных условиях, без финансовой поддержки со стороны государства, - рассуждал Семипалатинский, - мы должны перестать жевать нашу традиционную жвачку, научиться находить, как это удалось Федору, совершенно новые повороты в привычных темах. Только в этом случае наша газета станет... - Он замолчал, пытаясь подобрать точное слово.

- Желтой! - закончил за него с другого конца стола Роман Хрусталев.

- Что? - не понял главный.

Все члены редколлегии посмотрели на Хрусталева - кто с недоумением, кто с интересом, кто с насмешкой, не веря, что он еще раз произнесет это слово.

- Желтой! - упрямо повторил редактор отдела экономики.

- Что вы этим хотите сказать?! - стараясь скрыть замешательство, поправил очки Семипалатинский.

- То, что статья Щетинина - позор для нашей газеты, в которой прежде считали за честь печататься лучшие российские публицисты.

- Я вас не понимаю... - все еще не мог прийти в себя главный.

- Федор вроде бы писал об экономической программе президента, - стал пояснять свою точку зрения Хрусталев. - На самом деле о сути этого документа в статье нет ни строчки. Зато подробно излагаются слухи о том, кто писал новую программу за президента и где это происходило... Там полно ёрничества и всяких глупостей, которые как раз и подходят для желтой прессы.

В статье действительно утверждалось, что так как президент в последнее время много болел, то работать над своей программой он не мог и за него это делали какие-то другие люди, собиравшиеся на подмосковных дачах.

- Но это же факт, что президент серьезно болен и в полную силу заниматься программой у него не было возможности, - перебил Семипалатинский все более и более горячившегося Романа.

- Можно подумать, что президенты других стран сами пишут свои экономические программы. Сидят по ночам и пишут. А на следующий день отсыпаются на официальных приемах, - огрызнулся Хрусталев. - Я никого не пытаюсь защищать. Речь идет всего лишь о здравом смысле. Как и при коммунистах, наша демократическая газета постоянно разжигает ненависть к власти, даже не попытавшись разобраться: есть ли в ее действиях хоть какая-то логика? А нашим соотечественникам только дай повод - они тут же устроят бунт... Может, хватит революций?!

По залу, где проходила утренняя планерка, прокатился встревоженный гул. Присутствующие переговаривались между собой, тихонько смеялись, скрипели стульями.

- Хватит! - хлопнул рукой по столу Семипалатинский. - Не знаю, почему вы, Роман, все время лезете на рожон, но мне надоели ваши выходки. В последнее время именно с отделом экономики у меня больше всего проблем, и я вас предупреждаю, что терпеть этого не буду!

Эта накачка получила совершенно неожиданное продолжение.

4

Когда Виктор зашел в кабинет редактора отдела, Хрусталев уже успокоился и даже впал в некоторую задумчивость. Прежде чем начать разговор, он покачался на задних ножках своего кресла, пожевал губами.

- Ты читал статью Щетинина? - спросил наконец Роман.

Виктор кивнул.

- Это мало просто читать. Ты должен учиться на таких статьях. Хрусталев покачал головой, давая понять, что он говорит вполне серьезно. Тебе нужно срочно соорудить нечто подобное, что "на ура" пройдет у Семипалатинского. Времени в обрез. Иначе наш отдел скоро просто разгонят.

- Но ведь на утренней планерке... - подал голос Ребров.

Хрусталев отмахнулся:

- Не напоминай. Я прекрасно знаю, о чем там говорил... Щетинин думает, что он большой оригинал. Хм, ему следовало бы лучше учиться в школе. В каком классе изучают роман Тургенева "Отцы и дети"? - поинтересовался он и, не дожидаясь ответа, продолжил: - Фактически наш Федор Щетинин - это тургеневский Базаров. Типичный русский интеллигент, который всегда отрицает не только власть, авторитеты, но и все, что только можно. Отрицание для таких людей - это форма самоутверждения... Базаровы - это проклятие для России. Они ломали вековые устои страны в девятнадцатом веке, они делали революцию в семнадцатом году, они вполне могут угробить Россию и сейчас... Просто чтобы доказать, что они умнее всех остальных...

- Зачем же мне тогда писать, как Щетинин? - хмыкнул Ребров.

- Зачем? - Хрусталев задумчиво посмотрел на Виктора. - Сейчас я тебе скажу одну вещь, которую, возможно, никогда больше не повторю... В общем, ты хороший парень. Даже научившись писать, как Федор, ты все равно не станешь таким, как он. Мне бы очень хотелось сохранить тебя в газете. Иначе эти псевдодемократы захватят здесь все... Здравомыслящих людей в этой стране не много, и мы должны поддерживать друг друга, объединяться. Понимаешь?!

Некоторое время они молчали: Ребров оттого, что ему было неловко, а Хрусталев - все еще погруженный в свои мысли.

- Знаешь что, - как обычно мгновенно переходя из состояния задумчивости в крайнее возбуждение, сказал Роман, - сооруди-ка ты быстренько интервью с каким-нибудь известным экономистом. Как раз и повод подходящий: президентская экономическая программа. Пусть этот экономист по ней потопчется. Такой материал можно сделать очень быстро. И он наверняка понравится Семипалатинскому. Чтоб он провалился! - ругнулся Хрусталев.

Задание и в самом деле было не очень сложным. Перестройка, экономическая реформа вывели на свет из кабинетов затхлых академических институтов широкие массы ученых-экономистов, пробавлявшихся еще недавно нищенским государственным довольствием и смехотворными гонорарами за публикацию статей в скучных специализированных журналах. Теперь же, пользуясь экономической неграмотностью рядовых граждан и руководителей государства, они стали предсказывать будущее страны, и, как всегда бывает в смутные времена, гадальные услуги пользовались бешеным спросом. С начала перестройки экономисты вытеснили с экранов телевизоров эстрадных звезд, их цитировали все газеты, и ни одно торжественное собрание, ни один прием не обходились без того, чтобы туда не пригласили кого-нибудь из новомодных экономических пророков.

Естественно, новым звездам разговорного жанра нужна была постоянная реклама, и они охотно раздавали интервью. Поэтому когда Ребров дозвонился до одного из известных экономистов - академика Серафима Мочалина, тот охотно согласился встретиться.

- Приезжайте завтра утром прямо ко мне домой, - сказал Мочалин. - Я сейчас работаю над новой книгой и на работу не хожу.

Виктор предупредил Хрусталева, что на следующий день с утра он поедет брать интервью у академика, значит, при необходимости интервью с ним можно планировать в следующий номер, а покончив с делами, помчался на встречу с Машей Момот.

5

Маша прилично опоздала, однако Ребров злился ровно до тех пор, пока не увидел ее. Сердиться на красивых молодых женщин трудно, а на очень красивых - просто невозможно.

У Маши была прекрасная фигура, и она не собиралась ее скрывать, одеваясь во все облегающее и открывающее. Казалось, если бы кто-нибудь попросил ее раздеться, то она не стала ломаться, и только потом поинтересовалась бы: для чего это надо?

Последний раз Ребров видел ее в аэропорту, когда они прилетели из Сочи. Прощаясь у автомобильной стоянки, где оба оставили свои машины, Маша заявила, что в самое ближайшее время по-соседски забежит к Виктору в редакцию. Но все ограничилось одним телефонным звонком после публикации его статьи о Союзе молодых российских предпринимателей. Теперь же она была неподдельно рада их встрече.

Маша расцеловала Реброва, а затем со старательностью маленькой девочки вытерла помаду с его щек.

- Я по тебе соскучилась, - жеманно сказала она, словно приехала с другого конца света, а не работала все это время в двух кварталах от него.

- Именно поэтому ты мне позвонила?

Явно с иронией заданный вопрос ее нисколько не смутил. Она даже не обратила на эту легкую издевку внимания. Присев на скамейку, Маша стала покусывать большой палец, раздумывая, с чего бы начать.

- Понимаешь, ты мне нужен, как... для того... - Она не могла подобрать точной формулировки. - В общем, сейчас я пойду к одному потенциальному спонсору, у которого можно достать деньги для газеты.

- А как же этот... "теневой премьер"... Груднин? Вроде бы у тебя там все было на мази?

Маша брезгливо поморщилась.

- Лучше не напоминай мне о нем. Дутая величина. И еще - похотливый мерзавец. Я послала его подальше...

- А к кому ты идешь сейчас? - поинтересовался Виктор.

- Это - глава крупной инвестиционной компании... Некто Соломатин. Вот за ним стоят реальные деньги.

Глаза ее загорелись уже знакомым Виктору мечтательным огнем. Она была неисправима.

- А зачем тебе нужен я?

- Ну-у-у, - замялась она в очередной раз. - Я боюсь, если пойду одна, опять нарвусь на какие-нибудь мерзкие предложения... Ты понимаешь... Ну, пожалуйста, сделай одолжение...

- Зачем же ты оделась так, будто собираешься его соблазнять? озадачился Ребров.

Маша раздраженно взмахнула руками, удивляясь его непонятливости:

- А ты бы хотел, чтобы я пришла к нему в парандже?! Я ему, конечно, должна понравиться, но его надо держать на дистанции.

- Каким образом ты его удержишь, если он, дай бог, будет давать тебе деньги?!

- Ну это уж моя забота, - отмахнулась она. - Так ты идешь?

Соломатин оказался симпатичным мужиком лет пятидесяти. Он слабо интересовался коленками Маши Момот, а еще меньше - ее планами по выпуску экономической газеты, в которой, как она с жаром рассказывала, акцент будет делаться на отражении инвестиционного климата в России, на деятельности инвестиционных компаний.

- Идея интересная, - промямлил он. - Надо над этим подумать.

Еще Соломатин напоил их чаем и вручил каждому по годовому отчету компании.

- Ну как ты считаешь, мне удалось его заинтересовать? А как тебе он сам? Что ты думаешь об этой конторе? - засыпала Маша вопросами Виктора, когда они уже шли по Мясницкой к центру.

- По-моему, встреча была неплохой. Он явно заинтересовался твоей... как ее... инвестиционной газетой, - не очень уверенно поддержал Ребров.

Они зашли перекусить в небольшое кафе.

- Теперь у меня точно все получится! Я дожму его! - вновь и вновь повторяла Маша, с аппетитом уплетая совершенно безвкусную бледную курицу.

От возбуждения у нее горели глаза и щеки, и, как всякая счастливая женщина, она была в этот момент очень красива. Они выпили немного вина и, чуть захмелев, решили поехать в новый ресторан на Большой Никитской, открытый кем-то из артистических знаменитостей. Там они еще пили и много танцевали.

Весь вечер Маша говорила о своих планах, и только по дороге к ее дому вдруг со смехом сказала:

- Я все о себе и о себе. Как ты? Кстати, Большаков, хотя бы ради приличия, связывался с тобой после статьи?

- Нет, но мы с ним случайно встретились на небольшом приеме... у одного итальянца. Большаков сначала рассыпался в комплиментах, а потом сделал мне деловое предложение... - Виктор постарался, чтобы его слова прозвучали иронично.

- Какое?

- Он хочет, чтобы я на него работал. Ну, не заметки писал, а как бы генерировал идеи, обеспечивающие союзу известность, привлекающие к нему внимание... Он всячески соблазнял меня, утверждал, что это - самое интересное, что может быть в жизни творческого человека.

- И что ты об этом думаешь? - спросила Маша.

- Хм, я лишь могу сказать, что теперь думаю об этом постоянно... Змей-искуситель...

Маша Момот жила со своей старшей парализованной сестрой в большом сером здании в арбатских переулках. Двухкомнатная квартира оказалась сильно запущенной, с кучей огромных коробок, лыжами и стеклянными банками на антресолях - типичное для Москвы жилище бедных людей, не способных заставить себя выбросить даже футляр от дешевого подарка. И было понятно стремление Маши получить все и сразу.

Прижав палец к губам, она провела Виктора в одну из комнат, где, очевидно, жила сама, и ненадолго вышла. Почти сразу же за стеной послышались приглушенные голоса. Потом раздался шум воды и звон посуды на кухне. Звуки переместились в ванную, и вскоре Маша впорхнула в комнату, осторожно прикрыв дверь.

- Ты еще не разобрал кровать? - спросила она и стала быстро раздеваться, словно они жили вместе уже сто лет.

Утром Маша напоила Виктора чаем, накормила бутербродами и тихонько выпроводила, пообещав позвонить на следующий день. Однако не сделала этого ни на следующий день, ни через неделю. Он сам звонил ей несколько раз, но она опять исчезла, словно провалилась сквозь землю.

Глава VII

ГЕНЕРАТОР ИДЕЙ

1

Академик Серафим Мочалин жил в огромном сталинском доме в районе Московского университета на Воробьевых горах. Несколько таких зданий - с большими, удобными, светлыми квартирами - было специально построено в пятидесятые годы для университетской профессуры, чтобы продемонстрировать всему миру, какой высокий уровень жизни у советской научной интеллигенции.

Ребров почему-то вспомнил, что подобные просторные жилища он видел в полных подросткового оптимизма советских кинофильмах пятидесятых годов. В то время половина населения разрушенной во время войны страны еще ютилась в подвалах, зато в киношных хоромах обитали добродушные композиторы, крупные хозяйственники, чудаки-ученые, обращавшиеся к окружающим со старорежимными "ну-с, батенька" или "простите, любезнейший".

Квартира Серафима Мочалина также оказалась большой и светлой - с высокими потолками, громадными окнами и дубовым, потемневшим от времени и мастики, паркетом. Известный ученый встретил Реброва более чем демократично - в мягких домашних брюках и в клетчатой рубашке с короткими рукавами. А еще он был очень приветлив.

В просторном кабинете, куда академик препроводил Виктора, одна стена была полностью занята стеллажами с книгами. Напротив стояли массивные кожаные диван и два кресла, а у окна - рабочий стол, покрытый зеленым сукном. На столе сразу бросались в глаза три фотографии. На одной Серафим Мочалин обменивался рукопожатием с Михаилом Горбачевым. На другой академик был запечатлен на фоне кремлевских соборов в составе небольшой группы вместе с бывшим президентом Соединенных Штатов Ричардом Никсоном. А на третьем снимке он, очень загорелый, сидел под пальмами на веранде какого-то зарубежного отеля в компании таких же загорелых и задорно смеющихся людей.

Все это Виктор успел рассмотреть, пока хозяин ходил на кухню заваривать чай, который подал потом в тончайших фарфоровых чашках.

- Интересуетесь моим паноптикумом? - усмехнулся Мочалин.

Хотя он говорил мягким, тихим голосом, его суждения были резки и безапелляционны. И еще он часто употреблял довольно забористые словечки. Очевидно, эта привычка осталась у него с советских времен, когда даже академики должны были иметь рабочие корни или хотя бы внешне быть ближе к народу, что делало очень модным использование ненормативной лексики.

- Так вы хотите знать, что я думаю об экономической программе президента, обнародованной два дня назад? - с ласковой улыбкой переспросил Мочалин, удобно устроившись на диване и прихлебывая чай. - Дерьмо цена ей по большому счету. Три копейки в базарный день... Будете писать, подберите другие выражения, но смысл оставьте тот же.

- Что конкретно вас в ней не устраивает?

- Все! Президент буквально молится на этих недоучившихся выскочек - я имею в виду так называемых молодых реформаторов, которые помогали ему писать программу. Эти мальчишки нахватались по книжкам различных западных экономических теорий и считают, что рынок сам вытащит из дерьма промышленность России. И президент, как попугай, за ними все это повторяет. Ни хрена нас никакой рынок не вытащит! - категорично подчеркнул академик. До тех пор пока не разработаем конкретную государственную программу поддержки наиболее важных отраслей промышленности и не поможем крупнейшим отечественным предприятиям приспособиться к новым условиям, российская экономика будет продолжать катиться в пропасть. Кстати, я мог бы принять участие в разработке этой программы, - на всякий случай вставил он.

Серафим Мочалин, как представитель старшего поколения отечественных экономистов, явно ревновал президента страны к находившемуся в фаворе научному молодняку.

- Но, выступая недавно по телевидению, президент привел цифры, свидетельствующие, что в ряде отраслей российской экономики сейчас отмечается рост... - попытался поспорить с академиком Ребров.

- Пусть он засунет все эти цифры себе в одно место, - излучая дружелюбие, мягко сказал Мочалин. - Те доли процента экономического роста, которые обнаружили ретивые президентские аналитики, вполне можно списать на погрешности счета. В стране полукриминальная экономика. Чтобы не платить налоги и дань бандитам, все скрывают свои объемы производства и свои доходы. О какой тогда реальной статистике идет речь?!

- А можете ли вы дать какой-либо прогноз развития ситуации в российской экономике?

- Прогноз очень простой, - с плеча рубанул академик. - Через год-полтора все эти мудаки в правительстве и президентской администрации окончательно разрушат даже те отрасли промышленности, которые сегодня еще кое-как работают!

Они говорили еще о многом: о шансах России стать цивилизованной страной, о психологии руководителей отечественных предприятий, о коррупции, насквозь поразившей все общество, начиная от инспекторов ГАИ и заканчивая членами правительства. А когда заговорили о политике и политических лидерах, Серафим Мочалин опять пришел в крайнюю степень возбуждения, выражавшуюся в том, что он нервно потирал сухие маленькие руки.

- До тех пор пока этот маразматик не уйдет из Кремля, ничего хорошего в нашей стране не будет, - заявил он.

- Вы имеете в виду президента?

- А кого же еще...

- Вы не слишком категоричны? - спросил Ребров.

- Нисколько!

- А я раньше думал, что ученым свойственно во всем сомневаться. Даже в себе.

Это было сказано в виде шутки, однако она явно застала Серафима Мочалина врасплох. Маститый академик как-то простовато улыбнулся, словно мужик на базаре, которого подловили на обвесе картошки, но уже в следующее мгновение взял себя в руки.

- Это как раз тот случай, когда сомневаться не приходится. Мудак наш президент, да и только!

2

Интервью с Серафимом Мочалиным Ребров писал дома. Материал получился большим, но он успел поставить последнюю точку еще до полуночи. Впрочем, мог бы закончить и раньше, однако дважды звонила Лиза, каждый раз по меньшей мере на полчаса выбивая его из работоспособного состояния.

Вначале она хотела узнать, когда они пойдут в загс подавать заявление о разводе.

- Извини, - трагическим голосом сказала Лиза, - как ни грустно, но мы должны сделать это как можно быстрее.

Без сомнения, она долго готовила свою реплику, может быть, даже репетировала перед зеркалом, и, как любую актрису, ее расстроило равнодушие зрителей.

- Хоть завтра, - буркнул Ребров. - С утра мне нужно пристроить в номер один большой материал, а часов с двенадцати я, скорей всего, буду свободен.

Повисла неловкая пауза.

- Ты так торопишься? - с осуждающим удивлением спросила жена. - Тебе нисколько не жалко того, что было между нами?

Виктор достаточно бесцеремонно прервал ее:

- Послушай, теперь ты можешь морочить голову своему новому мужу. Удивляюсь, как я до сих пор не попал в психбольницу.

- Завтра я не смогу пойти в загс, но позвоню тебе в самое ближайшее время, - явно обидевшись, Лиза повесила трубку.

Видимо, ее никак не могло устроить такое очевидное поражение, и через какое-то время, придумав новый повод, она позвонила опять.

- Я никак не могу найти свой институтский диплом, - невинно прощебетала она, - а мне завтра нужно отнести его в отдел кадров. Посмотри, пожалуйста, в среднем ящике стола... или нет, я точно помню, он должен быть в шкафу... за бельем, ну где обычно лежали наши документы... Нашел? Отлично! Положи его в спальне, на мою тумбочку. Я заеду и заберу... Кстати, ты складываешь белье в шкафу или оно лежит у тебя кучей?

- Ты считаешь, что я по этому поводу должен перед тобой отчитываться? - тут же огрызнулся Ребров.

- А почему ты со мной так разговариваешь?! - возмутилась Лиза.

- Потому, что ты ушла к другому мужчине и твои претензии ко мне выглядят по меньшей мере странно. Кстати, ты целый вечер звонишь мне, а где твой новый муж? Или он еще считается женихом?

- Он - деловой человек, - с гордостью произнесла Лиза, - и рано с работы не приходит. Ты же видел его машину. Чтобы заработать на такую, надо прилично покрутиться. А ты бы посмотрел на его квартиру...

Очевидно, у нее в самом разгаре был период создания себе нового идола.

- Я рад за тебя, - сказал Ребров. - Только раньше твой избранник каждый вечер, кажется, проводил с тобой. Ты все-таки поинтересуйся, что у него за дела по ночам.

Лиза опять бросила трубку. Ребров же долго курил на балконе, наблюдая, как гигантский окраинный район Москвы, сложенный из сотен кубиков безликих, многоэтажных зданий, отходит ко сну. И вид этого огромного муравейника, где тысячи людей умудрялись быть счастливыми в своих крохотных, поставленных друг на друга жилищах, окончательно испортил Виктору настроение. Ему понадобилось немало времени, чтобы заставить себя опять вернуться к работе над интервью с Серафимом Мочалиным.

Зато его усилия оказались не напрасными: материал, без обычных в таких случаях интриг и склок между отделами, поставили в очередной номер. Конечно, эта публикация вряд ли могла стать заметным событием в общественной жизни страны, но, с другой стороны, интервью заняло половину газетной полосы под рубрикой "Мнения" и его анонсировали на первой странице "Народной трибуны".

- Не переживай, что твой материал не отметили на планерке, - сказал Виктору Роман Хрусталев. - Ты же знаешь, эти шакалы из редколлегии хвалят только тех, кто входит в их свору. Но интервью с академиком никак не могло пройти мимо внимания Семипалатинского. Еще два-три таких материала - и вопрос о твоем увольнении окончательно будет снят.

Как всегда, редактор отдела экономики был переполнен эмоциями, в данном случае положительными, отчего ходил по своему кабинету из угла в угол, словно медведь в клетке. Как и для любого холерика, жизнь для него была постоянной борьбой, люди вокруг делились или на лучших друзей, или на заклятых врагов, а любой успех он превращал в грандиозную победу. Ничего среднего Роман не признавал.

А Виктора публикация интервью с Мочалиным ввергла в глубокую задумчивость. Он вернулся от Хрусталева и почти час просидел за столом, погруженный в свои мысли. Игорь Стрельник, сочинявший какой-то очередной материал, даже забеспокоился.

- Скажи папе, что ты натворил? - спросил он строгим, отеческим тоном, выглядывая из-за своего компьютера.

- Если честно, я думаю, как экономические прогнозы сделать источником личного обогащения, - признался Ребров. - Сегодня этим занимается полстраны, почему же я должен стоять в стороне?

Игорь всплеснул руками.

- Витенька, сынок, ты явно встал на путь возмужания! - закудахтал он. - На день рождения папа подарит тебе электробритву.

Размышления Реброва закончились тем, что он снял телефонную трубку и набрал номер с визитной карточки, уже несколько дней лежавшей на его столе. Она, как магнитом, притягивала внимание Виктора и в то же время раздражала. Он был уверен, что никогда не обратится к человеку, вручившему ему этот кусочек глянцевой бумаги, и тем не менее продолжал держать визитку на видном месте. Теперь, слушая телефонные гудки, он убеждал себя в том, что звонит просто из любопытства, чтобы проверить свою идею, а вовсе не из каких-либо других соображений.

- Союз молодых российских предпринимателей. Слушаю вас, - раздался в трубке слегка кокетливый женский голос.

Ребров представился и сказал:

- Я хотел бы поговорить с Алексеем Ильичом Большаковым.

- По какому поводу? - Голос секретарши сразу же сделался недружелюбным - она привычно встала на защиту спокойствия своего шефа.

- По какому поводу? Это довольно долго объяснять. Вы ему просто передайте, что с ним хочет поговорить Ребров из газеты "Народная трибуна".

- Хорошо, я сейчас посмотрю: на месте ли он? - применила она традиционную уловку всех секретарей, дававшую возможность, при нежелании начальника говорить, отыграть назад, сославшись, что тот куда-то вышел.

В трубке раздалась заполнявшая паузу музыка, но уже через несколько секунд ее перебил энергичный голос предводителя подрастающих российских буржуев:

- Привет, рад тебя слышать! - Большаков сразу начал на "ты", словно они были старыми друзьями. - Чем обязан?

Поздоровавшись, Ребров на мгновение замялся.

- Ты помнишь, о чем мы говорили в последнюю нашу встречу? - наконец спросил он. - Ну, в гостях у итальянца...

- Конечно. - Большаков произнес это с легкой усмешкой, словно удивляясь, как Виктор способен даже на секунду предположить, что он мог такое забыть. - Я предлагал тебе работать вместе. Стать генератором идей для нашего союза.

- Ну, генератором идей - это слишком громко... Впрочем, у меня есть одна мыслишка... Хотя, наверное, она...

- Не комплексуй, - смеясь, перебил Алексей. - Я уверен, что идея стоящая. Знаешь, будет лучше, если ты приедешь ко мне и расскажешь все подробно. Вообще это очень хорошо, что у тебя мысли работают сейчас в этом направлении. Как я понимаю, ты фактически уже принял мое предложение.

Ребров хотел возразить, что никакого предложения он еще не принимал, но было как-то неловко спорить в подобной ситуации - ведь он сам позвонил Большакову. Поэтому Виктор просто пообещал приехать прямо сейчас.

3

Союз молодых российских предпринимателей арендовал несколько комнат в научно-исследовательском институте, имевшем какое-то отношение к химии. И насколько помпезным серое здание этого учреждения было снаружи - большие окна, шесть круглых колонн перед главным входом, барельеф с еще советским гербом на фронтоне, - настолько жалко оно выглядело сейчас изнутри.

Реброву пришлось прилично попетлять, прежде чем он обнаружил в дальнем крыле института указатель с надписью: "Союз молодых российских предпринимателей". И на первой же за этим указателем двери висела внушительная табличка: "Президент".

Кабинет Алексея Большакова предваряла просторная приемная с навечно поселившимся здесь запахом каких-то химических реактивов. У большого окна стояли два стола, за которыми друг напротив друга сидели смазливая крашеная блондинка с большим бюстом и жгуче черноволосый мужчина в темном костюме. Виктор сразу же вспомнил этого человека - в Сочи он постоянно крутился рядом с Большаковым, выполняя то ли роль заместителя по всем вопросам, то ли просто денщика.

Ребров явно помешал этой сладкой парочке флиртовать. Блондинка скорчила недовольную гримасу и выдавила из себя:

- Что вы хотите?!

- Моя фамилия - Ребров. Мы договорились о встрече с вашим президентом. Он должен меня ждать.

- Минутку. - Секретарша не спеша встала из-за стола. Прежде чем зайти в кабинет Большакова, она сказала жгучему брюнету: - Левон, а что это Сивуха - так и пропал?

- Ты же знаешь, Люсенька, кто сегодня дежурит на складе, - игриво улыбнулся жгучий брюнет. - Значит, сегодня Сивуха уже не появится. Сто процентов.

Блондинка кокетливо повела глазами и исчезла за дверью, унеся с собой тайну исчезновения на каком-то складе какого-то загадочного Сивухи. Впрочем, через мгновение она появилась, крайне недовольная тем, что Большаков не заставил посетителя ждать.

- Заходите, - кивнула она Виктору, оставляя дверь открытой.

Если бы на месте рабочего стола Большакова стояли брусья или перекладина и на полу лежали гимнастические маты, а не ковер, то кабинет напоминал бы спортивный зал - примерно таких размеров он был в маленькой, провинциальной школе, в которой учился Ребров.

Глава Союза молодых российских предпринимателей, широко улыбаясь, шел к своему гостю. Однако только через какое-то время они пересеклись где-то на середине комнаты. Все это очень напоминало начало военного парада на Красной площади, когда два генерала долго движутся навстречу друг другу, чтобы отдать и принять рапорт.

- Я же говорил, что ты будешь работать в нашей команде! - энергично поздоровался за руку Большаков.

- Подожди с выводами, ты еще не знаешь, что я придумал, - слабо возразил Ребров.

Он ощущал небольшую неловкость оттого, что они общались на "ты". В этой фамильярности чувствовалась очевидная натяжка.

Большаков повел Виктора к окну, где вокруг низкого столика стояло несколько кресел. Он уже уселся в одно из них, но потом вскочил и, добежав до двери, велел секретарше принести чаю. Упав в кресло опять, Большаков некоторое время, улыбаясь, рассматривал гостя, явно выказывая ему расположение.

- Кстати, - встрепенулся он, - ко мне сюда приезжал наш итальянский друг - Энрико Берлуччи. И еще одна дама из американского посольства.

- Кэрин Смит?

- Ты ее знаешь?

- После моей статьи она звонила и интересовалась вашим союзом. А потом мы с ней даже обедали, - объяснил Виктор.

- И что ты ей о нас рассказывал?

- Естественно, все самое плохое.

- Прекрасно, прекрасно, - продолжал расплываться в улыбке Большаков. Так что, видишь, у нас все идет хорошо. За последнее время ряды союза существенно пополнились. Я думаю, количество должно в скором времени перерасти в качество. Ты приходишь в нашу команду как раз в тот момент, когда мы находимся на самом, так сказать, подъеме... Ну а что ты придумал? Давай выкладывай.

- Да все в общем-то достаточно просто, - начал Ребров, вдруг опять засомневавшись в своей идее и от этого ощущая необходимость закончить разговор как можно быстрее. - Я подумал: а почему бы вашей организации, то есть Союзу молодых российских предпринимателей, не создать что-нибудь... наподобие аналитического центра, который... учил бы всех жить?!

Большаков поставил домиком свои белые, как у всех блондинов, а теперь еще и выгоревшие на солнце брови. Кожа на его лбу наморщилась.

- Ты хочешь, чтобы мы учили всех жить? - удивленно переспросил он.

- Ну-у-у... этот аналитический центр мог бы заниматься составлением различных экономических прогнозов, оценивать текущую ситуацию на рынке...

- А смысл?

- Смысл... - Ребров слегка покраснел и, помогая себе руками, стал объяснять: - Если оценки и прогнозы вашего центра будут достаточно острыми, неожиданными, то средства массовой информации станут охотно их цитировать, ссылаться на них. Естественно, везде будет упоминаться и союз. А, как ты сам мне говорил, вы остро нуждаетесь в рекламе, в информационной раскрутке вашей организации.

Было видно, что Большаков уже ухватил идею.

- Это ты сам придумал? - спросил он и, спохватившись, тут же добавил: - Извини...

- Ничего, - усмехнулся Ребров. - Конечно, я не первый, кого посещают подобные мысли. Многие из тех экономистов, что заседают сейчас в парламенте, сделали себе имя на таких прогнозах. Они были как бы первопроходцами и в начале перестройки снимали все сливки... Потом на гранды различных западных фирм стали появляться первые российские негосударственные аналитические структуры. Вот где ребята махали шашками! Им надо было отрабатывать вложенные в них из-за рубежа деньги, и они буквально соревновались в категоричности оценок. Ну а в последнее время стали возникать аналитические центры, которые пытаются превратить экономические прогнозы в ходовой товар и продавать его, скажем, крупным компаниям. Но бизнес этот сейчас в России хилый - кто будет верить в экономический прогноз, если в стране нет политической стабильности?! Однако, я думаю, скоро все подобные центры приберут к рукам те, кому надо формировать общественное мнение, кто играет в крупные политические игры. Не мне тебе рассказывать, что честно заработать большие деньги в России пока нельзя, а прорваться к власти и наворовать - можно...

Большаков задумчиво покивал головой.

- Значит, у нас тоже может быть что-то вроде аналитического центра?

- А почему бы и нет? - пожал плечами Виктор. - Можно назвать как-нибудь более звучно - скажем, академия рынка... Академия рынка при Союзе молодых российских предпринимателей!

- Ага, и нарядить всех ее сотрудников в черные мантии! - Эта мысль явно позабавила Большакова.

- Может, это и перебор, но излишняя скромность в таком деле - тоже ни к чему.

- Нет, академия - это точно перебор. Лучше... лучше, скажем, Институт рынка. А? По-моему, неплохо!

Ребров неопределенно кивнул.

- Решено! - Большаков довольно прихлопнул ладонью по колену. - У нас будет Институт рынка! Только не понадобится ли для этого много денег? вдруг забеспокоился он.

- Я думаю, всего-то надо будет собрать и натаскать человек пять толковых, не обремененных комплексами молодых парней - вот и весь институт.

- Уверен?

- Абсолютно! Конечно, придется купить им несколько компьютеров, установить два-три телефона... Да, безусловно, нужен будет факс, чтобы они могли рассылать по газетам приглашения на пресс-конференции... Ну и необходимо приличное помещение.

- Пару комнат мы сможем выделить и здесь.

- Для начала - вполне достаточно, - подтвердил Виктор.

- А кто возглавит всю эту структуру? - Идейный вождь молодых российских буржуев испытывающее посмотрел на Реброва. - Послушай, тебе и карты в руки. Ты же лучше всех представляешь, что надо делать. Думаю, тебе не придется даже уходить из редакции. Положим приличную зарплату. Конечно, в рамках разумного, - оговорился он. - А если появятся результаты, сообразим и кое-какие премиальные.

Ребров не очень убедительно поморщился, так как в этот момент в его голове непроизвольно мелькнула мысль, что теперь он, возможно, решит проблему с жильем.

- Вопрос не в деньгах. Мне интересно реализовать идею в принципе, осторожно начал он. - Хотя, конечно, если будет результат...

- Отлично! - перебил его Большаков. - Приступай. Я сейчас скажу Левону, - кивнул он в сторону приемной, - чтобы тебе показали несколько комнат в конце коридора. Там и разместится академия... тьфу ты, пристало... Институт рынка.

- А Левон - это кто? Тоже подрастающий капиталист, надежда российского предпринимательства?

- Нет, - засмеялся Большаков. - Левон - это дитя войны. Два года назад он без копейки приехал с Кавказа в Москву. Там у них война, работы нет, а у него где-то на родине - большая семья. Я нанял его охранять свою дачу. Потом давал всякие мелкие поручения. Он оказался просто незаменим и теперь работает моим помощником.

- А выглядит твоим начальником... Хорошо, мы посмотрим с ним комнаты, а завтра вечером я привезу общие прикидки бюджета института, его структуры. Постараюсь и переговорить кое с кем по поводу работы у нас. У меня тут есть одна мысль...

Но все ближайшие планы Реброва были серьезно нарушены уже буквально через час-полтора.

Глава VIII

ДОМ КАВКАЗСКОГО "ИКАРА"

1

Сразу несколько обстоятельств повлияли на то, что после встречи с Большаковым Ребров решил поехать в Серебряный Бор - самую известную и престижную зону отдыха на берегу Москвы-реки.

Во-первых, он покинул Союз молодых российских предпринимателей уже в шестом часу вечера, когда возвращаться в редакцию не имело смысла. Во-вторых, штаб юных капиталистов находился в районе Хорошевского шоссе, неподалеку от Серебряного Бора.

Но прежде всего Виктор решил поехать туда потому, что, в очередной раз перебирая свои архивы, связанные с компанией "Русская нефть", он обнаружил в старом блокноте любопытную пометку, которую сделал во время беседы с Владимиром Медведевым. На уже исписанном листе, сбоку, были добавлены и обведены кружочком несколько слов: "Дом в Серебряном Бору у пристани. С вертолетной площадкой на крыше". А в конце он поставил три восклицательных знака.

Ребров вспомнил, что записал это в одну из первых встреч с повелителем куриных окорочков. Все еще болезненно переживавший свой уход из "Русской нефти" Медведев со злой иронией называл недавно пришедших туда людей не иначе как бандитами, словно сам занимался разведением роз. Особенно его раздражал новый заместитель Лукина Георгий Дзгоев, являвшийся якобы "ставленником кавказской мафии".

- Я не понимаю, как Лукин мог взять на работу и приблизить к себе человека, который раньше занимался подпольным разливом водки! - возмущался Медведев. - Это же просто неприлично! Кстати, у этого Дзгоева есть дом в Серебряном Бору, рядом с пристанью. Хм, дом - целый замок. А на крыше вертолетная площадка. Ясно, что никакие вертолеты туда никогда садиться не будут. Просто он так выпендривается... Тоже мне, Икар нашелся! Чтобы построить такой дом, надо иметь не крылья, а птичьи мозги...

После этого эмоционального пассажа как раз и появилась пометка в блокноте. Для статьи она не пригодилась, но теперь, когда никакой новой информации о расследовании трагических случаев с Лукиным и Медведевым не было, а Дзгоев пустился в бега, запись на полях никак не шла из головы Реброва.

Несколько раз он подумывал над тем, чтобы смотаться в Серебряный Бор и попытаться найти там родных, знакомых, челядь исчезнувшего "ставленника кавказской мафии", но путь был не близкий - в другой конец Москвы, а толку от такого "следственного эксперимента" вряд ли могло быть много. И только оказавшись в десяти минутах езды от этого места, Виктор, без особых колебаний, направился искать дом Георгия Дзгоева.

Серебряный Бор представлял собой фактически искусственный остров, с трех сторон окруженный петлявшей Москвой-рекой, а с четвертой - каналом. Еще до войны здесь стали строить дачи представители советской элиты. И хотя со временем этот - когда-то загородный - район поглотила бурно разраставшаяся столица, однако он сохранил за собой славу самого престижного дачного места, только все больше домов здесь скупали и строили заново "новые русские".

Оказавшись в Серебряном Бору, Ребров остановился на обочине и еще раз сверился с дорожной картой. В соответствии с ней искусственный остров имел три пристани: одну - на юге и две - на севере. Но Виктор знал, что в южной части жилых построек было гораздо меньше. Московским властям удалось сохранить здесь приличный участок хвойного леса - с сухими, пыльными тропинками и толстой подушкой из сосновых иголок под деревьями, - за которым шли широкие пляжи. А в соответствии с пометкой в блокноте дом должен был находиться рядом с пристанью.

Зато в северной части Серебряного Бора дачные участки подходили практически к самой воде, оставляя под пляжи узкую полоску земли. И начинать поиск жилища Георгия Дзгоева логично было именно отсюда.

Бросив свою "Ладу" на обочине, Виктор отправился дальше пешком - ему хотелось все внимательно рассмотреть. На первом же перекрестке он свернул направо - в соответствии с дорожной картой эта улица вела прямо к одной из пристаней. И вскоре Ребров очутился у пустого деревянного причала, в обе стороны от которого шла узкая полоска пляжа.

Кое-где на полотенцах, а то и просто на траве расположились отдыхающие. Их было немного - скорей всего, сюда приходили лишь жители близлежащих домов. Виктор подумал, что ему придется выбирать, в какую сторону пойти; однако, поднявшись по пандусу на причал и оглядевшись, сразу понял, что уже нашел то, что искал.

Справа от него, в ряду стоявших вдоль берега домов, высилось нечто невообразимо громадное и уродливое. Это сооружение казалось пародией на средневековый замок. По четырем углам торчали круглые башни с черепичными крышами, но еще выше поднималась какая-то гигантская труба с плоской площадкой наверху. Именно на нее, очевидно, и должны были садиться вертолеты.

Вокруг этого псевдозамка была отгорожена довольно большая территория, но из-за высокого забора она просматривалась плохо. Хозяева дачного участка явно не хотели, чтобы соседи совали нос в их дела.

С видом праздношатающегося человека, который не знает, как убить время, Ребров не спеша побрел по пляжу. Напротив нескромной обители Георгия Дзгоева рос старый тополь с вылезшими на поверхность корнями, похожими на изуродованные подагрой руки старика. Виктор присел под деревом, закурил и стал лениво смотреть по сторонам.

Метрах в двадцати от него расположились четверо мужчин средних лет они были в плавках, а их одежда, обувь, какие-то сумки, пакеты как попало лежали рядом. Мужчины пили пиво и играли в карты, постоянно взрываясь смехом. Возможно, они работали где-то поблизости и после окончания трудового дня заскочили в Серебряный Бор искупаться и позагорать.

Чуть ближе к Виктору на большом розовом полотенце сидела молодая женщина в купальнике, а рядом с ней стояла детская коляска. В одной руке женщина держала журнал, а в другой - веточку. Не отрываясь от чтения, она помахивала веточкой, отгоняя мух и комаров от спавшего в коляске ребенка.

С другой стороны дерева две девицы лет по восемнадцать загорали без лифчиков. Их маленькие дерзкие грудки очень привлекали и в то же время вгоняли в краску двух таких же молодых парней, которые то шумно плескались в воде, то выбегали на берег, маскируя свое смущение бодрым, жеребячьим гоготом. Они явно хотели познакомиться с девушками, но не решались подойти к ним.

Ребров просидел минут двадцать, выкурил две сигареты, но так и не заметил, чтобы кто-то входил или выходил из ворот, за которыми высился дом с вертолетной площадкой над крышей. Наконец он встал и, словно разминая затекшие ноги, подошел к забору.

Слева от ворот в забор было вмонтировано переговорное устройство с кнопкой. Виктор огляделся по сторонам - никто не обращал на него внимания. Приободренный, он нажал на кнопку, однако из переговорного устройства не донеслось ни гудков, ни даже шума.

Тогда Ребров попытался заглянуть в щель между воротами и столбом, на который они навешивались. Эта щель была совсем небольшой, но она позволила разглядеть кусок дороги, подходившей к дому, редкие деревья и большую лужайку перед крыльцом. Людей не было видно. Хозяева, скорей всего, отсутствовали, но вряд ли такой большой дом может оставаться без присмотра, подумал Виктор. Наверняка здесь должен жить кто-то из прислуги или хотя бы сторож.

Азарт охватил Реброва. Он еще раз оглянулся на занятых своими нехитрыми делами отдыхающих, потом подпрыгнул, ухватился за край ворот и, подтянувшись, перемахнул на другую сторону. Неровная верхняя кромка оставила на его ладонях несколько глубоких порезов, но, главное, он все сделал достаточно быстро и тихо. Подув на пальцы, Виктор глянул в щель, теперь уже наружу. На пляже ничего не изменилось, только у другого берега реки широкий вираж закладывала неизвестно откуда взявшаяся моторная лодка.

Сначала он хотел спрятаться за росшими у ворот деревьями, чтобы немного оглядеться, но тут же подумал, что если за ним кто-то наблюдает, то этому человеку вряд ли понравятся его маневры, и пошел по дороге совершенно открыто. По мере приближения к дому он все больше поражался дешевой помпезности и даже уродливости этого недавно построенного здания - башни из красного кирпича, пластиковые окна, окованная железом деревянная дверь. Эту дикую смесь можно было сравнить разве что с коктейлем из пива и мороженого.

Ребров отыскал кнопку звонка у входа в дом, нажал на нее и опять никаких звуков не услышал. Он подождал, позвонил еще раз и даже постучал костяшками пальцев по деревянной двери. Полная тишина. Тогда Виктор решил обойти дом - если кто-то из прислуги все же живет здесь постоянно, то вход в отведенные ей помещения находится где-то с тыла, предположил он.

С обратной стороны дома и в самом деле имелись две небольшие двери, но обе оказались закрыты. На стук никто не вышел. Виктор продолжил свой обход по кругу и обнаружил еще одну дверь. Даже на расстоянии было видно, что кто-то взломал ее обыкновенной фомкой - из доски у замка вырвали куски дерева, на дверной коробке остались глубокие вмятины.

Ребров опять постучал на всякий случай и, не дождавшись ответа, легонько потянул за ручку. Дверь открылась. Сразу за ней начиналась небольшая лестница. Виктор поднялся по ступенькам и очутился в полутемной комнате с маленькими окошками. Очевидно, это была кладовка - на стеллажах лежали какие-то коробки, ящики, стояли стеклянные банки.

Из кладовки он попал в просторную кухню, соединенную арочным проемом со столовой и гостиной.

- Есть здесь кто-нибудь?! - крикнул Виктор.

И вдруг ясно осознал, что зашел слишком далеко. Но остановиться уже не мог.

Из гостиной куда-то вверх вела широкая лестница с деревянными перилами, и Ребров поднялся на второй этаж. В обе стороны шел коридор с многочисленными дверями. Виктор на несколько секунд замялся, решая, куда идти, и вдруг услышал, как внизу, в только что оставленной им гостиной, кто-то неловко сдвинул стул. Там кто-то был.

2

Ребров понял, что влип, и быстро спустился по лестнице.

В гостиной стояли два высоких, крепких парня, на вид лет по двадцать пять - двадцать семь. Виктор почему-то сразу подумал, что это - охранники, присматривавшие за домом. В их позах чувствовалось напряжение, хотя, похоже, парни нисколько не удивились, обнаружив незнакомца. Возможно, они видели, как он входил в дом или даже перелезал через забор.

- Ради бога, извините меня! - начал оправдываться Ребров. - Я пытался звонить, стучать, но мне никто не отвечал. И тут я увидел эту взломанную дверь. Я подумал: что-то случилось, возможно, кому-то нужна помощь, поэтому и зашел. Честное слово, вы имеете дело не с грабителем. Я - журналист. Недавно я написал статью о "Русской нефти" и даже как-то беседовал с хозяином этого дома. Георгий Дзгоев ведь здесь живет? Мне нужно было задать ему еще несколько вопросов. Вот и все. А вы, наверное, охранники?

Виктор, весь красный от смущения, почти вплотную приблизился к ним. Он глупо улыбался.

Парни переглянулись.

- У вас есть какие-нибудь документы? - спросил один из них.

У него была короткая стрижка и сломанный нос, смотревший куда-то в сторону.

- Конечно-конечно, - засуетился Ребров.

Он достал удостоверение сотрудника редакции газеты "Народная трибуна". Парень со сломанным носом взял документ и внимательно изучил его, не забыв сверить имевшуюся там фотографию с оригиналом.

- В самом деле журналист, - сказал он напарнику, лицо и руки которого были густо покрыты крупными веснушками.

Было видно, что напряжение собеседников Реброва резко пошло на убыль.

- Я же вам говорил. Зачем мне врать?! - тоже с облегчением вздохнул он.

Веснушчатый ответил ему дружелюбной улыбкой и повернулся к парню со сломанным носом.

- Он нас видел, - произнес он тоном, каким обычно констатируют, что светит солнце или на лугу растут цветы.

Еще до конца не осознав смысл этих слов, Виктор стал пятиться, словно рак, которого пытаются поймать на мелководье. Причем несколько последующих секунд показались ему вечностью, и все, что уложилось в этот крохотный отрезок времени, происходило как в очень замедленной съемке.

Казалось бы, Виктор упирался ногами изо всех сил, но его передвижение в пространстве было чрезвычайно незначительным. Во всяком случае он не успевал опередить руку веснушчатого, который откинул полу куртки и стал вытаскивать из-за пояса тускло блестевший пистолет.

В этот момент действия Реброва определялись не разумом, а пронизавшим его с головы до ног страхом. Он не кричал, не звал на помощь, а просто пятился, хотя это был самый неэффективный способ передвижения. Даже когда рука с пистолетом поднялась и круглое, темное отверстие уставилось ему прямо в грудь, он не попытался отпрыгнуть в сторону, присесть, укрыться за чем-нибудь, а продолжал пятиться. Он четко видел, как начал сгибаться палец на спусковом крючке, и реакцией на это стало последнее сумасшедшее усилие правой ноги. Но как раз в этот момент он добрался до края тонкого шелкового ковра, и хорошего упора не получилось - нога вместе с ковром заскользила по идеально отшлифованному, покрытому лаком деревянному полу, и Виктор упал навзничь.

Это его и спасло. Падая, он почувствовал упругую волну воздуха от пролетевшей буквально в нескольких миллиметрах от лица пули. Второго выстрела не последовало, так как Виктор упал за маленький диванчик, и веснушчатый его уже не видел.

- Да прикончи ты его! - раздраженно крикнул громила со сломанным носом.

Эти слова как-то сразу вернули Реброву способность соображать. Он понял, что для спасения у него есть всего несколько секунд или даже долей секунды. И если прежде все происходящее вокруг он воспринимал в замедленном темпе, то теперь события закрутились с сумасшедшей скоростью.

Из-за диванчика Виктор звериным прыжком метнулся влево, за обеденный стол, и тут же рванул вправо, на лестницу, которая вела на второй этаж. За эти несколько мгновений веснушчатый успел выстрелить три раза. Первая пуля скользнула по поверхности стола и рикошетом, с противным завыванием ушла вверх, вторая - вдребезги расшибла деревянные перила на лестнице, что свидетельствовало о внушительном калибре пистолета, а третья - прорвала Реброву штанину.

Взлетев на второй этаж, Виктор бросился по коридору туда, где был виден дневной свет. Он не сделал и двух шагов, как снизу раздался властный крик:

- Стоять! Бросай оружие!

И тут же все звуки утонули в грохоте выстрелов. Это была грандиозная перестрелка, в ней участвовало несколько человек - три, четыре, а может, и больше.

Коридор на втором этаже заканчивался небольшим холлом, где стояли пара кресел и кадка с фикусом. Ребров сразу понял, что выбраться отсюда он может единственным способом - через окно. Однако на раме не было ни шпингалетов, ни ручки - очевидно, она открывалась специальным ключом, - и пока он лихорадочно размышлял над тем, чем высадить окно, снизу раздался звон разбитого стекла, и выстрелы переместились на улицу.

Взглянув в окно, Ребров увидел, что к воротам бежит тот коротко стриженный парень со сломанным носом. Он петлял из стороны в сторону видно, пример Виктора оказался заразителен, - и наугад стрелял назад из пистолета.

Его преследовали два человека, отстав метров на тридцать. У них в руках также были пистолеты, и они тоже стреляли, явно пытаясь попасть убегавшему в ноги, так как рядом с ним поднимались фонтанчики пыли. В конце концов им это удалось: уже у самого забора громила со сломанным носом вдруг заковылял. Очевидно, он сообразил, что перемахнуть через ворота ему не удастся, поэтому выстрелил несколько раз в замок, а потом с разбега всем телом навалился на створки. Ворота распахнулись, и он выпал наружу.

На пляже перед особняком уже никого не было. Побросав свои вещи, немногочисленные отдыхающие разбегались в разные стороны. Зато прямо напротив ворот, метрах в пяти от берега, болталась лодка, которую Ребров заметил раньше на другой стороне реки. В ней стоял человек с автоматом, махал рукой и что-то кричал убегавшему, видимо призывая его поднажать. Но тому было трудно - он припадал на одну ногу и чуть не падал.

Тогда человек в лодке дал очередь из автомата. Это в какой-то степени помогло: преследователи залегли, но зато теперь они явно стреляли на поражение. Когда кривоносый уже прыгнул в воду, на его спине появились два темных пятна, и он упал на борт, согнувшись пополам.

Его товарищ, не переставая поливать из автомата берег свинцовым дождем, попытался одной рукой втащить безжизненное тело в лодку. В конце концов ему это удалось. Но он потерял слишком много времени и сам подставился: одна пуля задела ему плечо, и он выронил автомат. А следующее ранение, видимо, оказалось более серьезным, и он упал на дно, скрывшись за бортом.

Тем не менее он все еще был жив, так как мотор взревел и, оставляя за собой пенный след, лодка пошла к другому берегу. Казалось, ее уже не достать, но вдруг она подпрыгнула от сильного взрыва - очевидно, пуля попала в бензобак.

Столб огня поднялся метров на десять над поверхностью воды. На мгновение показалась охваченная пламенем фигура, однако тут же исчезла. Впрочем, бензин быстро выгорел и огненный столб огня резко уменьшился в размерах. Теперь вверх потянулись жирные, черные клубы дыма - горела краска и еще что-то. Лодка же проплыла по инерции несколько метров, а потом безжизненно закачалась на мелкой волне.

Ребров завороженно, в каком-то оцепенении наблюдал из окна второго этажа за этим фейерверком, как вдруг почувствовал, что в затылок уперся твердый, холодный предмет.

- Не шевелись! - негромко, но очень убедительно прозвучал голос за его спиной. - Иначе вышибу тебе мозги!

Ему быстро и больно заломили за спину руки, надели на них наручники, а потом профессионально обшарили рубашку и брюки. После этого грубо развернули.

Ребров сразу узнал стоявшего перед ним человека с пистолетом в руке. Это был один из тех мужчин, что играли на пляже в карты. Тогда он много балагурил и смеялся, но теперь его лицо было жестким и холодным.

- Кто ты, сукин сын, такой?! - играя желваками, спросил он Виктора.

3

- Сукин ты сын! - заорал следователь Рукавишников, когда охранник ввел Реброва в небольшую комнату в следственном изоляторе, специально предназначенную для допросов. - Я так и знал, что ты будешь путаться у меня под ногами! Ах ты сукин сын! - повторил он.

- Ко мне уже обращались недавно так же изысканно, - тяжело садясь на подвинутый ему стул, сказал Виктор. - И, представьте, какое совпадение это тоже был человек из органов...

Последние два часа Ребров провел в маленькой, пропахшей запахами всех возможных человеческих выделений одиночной камере. За это время он почти полностью отошел от стресса, парализовавшего сознание после первой в его жизни перестрелки. Спасительное для организма состояние заторможенности сменилось на какое-то время крайним нервным возбуждением. Он опять слышал свист пуль, мышцы непроизвольно сокращались, и мозг с ужасающей четкостью осознавал, что у него была почти стопроцентная возможность оказаться сейчас в морге. Но потом ушло и возбуждение, уступив место непомерной усталости.

Поэтому, когда его повели на встречу со следователем, Виктор едва передвигал ноги. Увидев же Рукавишникова, он немного оживился. Тонизирующее воздействие оказало и приветствие, которым он был встречен.

Комната для допросов в следственном изоляторе представляла собой тесное прямоугольное помещение, где из мебели были стол и два стула. Маленькое, зарешеченное окошко, грязный плафон под потолком и темно-синие стены - все это в совокупности давало какое-то специфическое освещение, похожее на рассвет в хмурое зимнее утро. В комнате не за что было зацепиться взгляду, и попадавшим сюда людям невольно приходилось выбирать такое малоинтересное занятие, как смотреть в глаза следователю.

- Меня чуть инфаркт не хватил, когда я узнал, что задержали именно тебя! - продолжал бесноваться, окончательно переходя на "ты" и тем самым выказывая крайнюю степень презрения, Рукавишников. - Теперь-то я тебя уж точно посажу! - злорадствуя, добавил он.

- За что? - устало поинтересовался Ребров.

- За то, что ты меня достал!.. Наши люди несколько недель пасли этот дом в Серебряном Бору, и что мы имеем на сегодняшний день? Три трупа! Причем два из них обгорели так, что их невозможно даже идентифицировать... Благодари еще бога, что никто из наших не пострадал. Это просто чудо!

Это и в самом деле казалось чудом. Когда Реброва в наручниках вели со второго этажа на улицу, он увидел незабываемую картину. В гостиной было разбито и перевернуто почти все, что только можно было разбить и перевернуть. А ведь на то, чтобы устроить такой кавардак, понадобилось не больше минуты. На полу беспорядочно валялись стулья, цветы в кадках, книги, посуда, а у выбитого окна в месиве из стеклянных осколков и крови лежал тот веснушчатый громила, который стрелял в Виктора.

- Насколько я понимаю, независимо от того кто пришел бы в этот дом: я или кто другой, - попытался поспорить Ребров, - ваши люди все равно схлестнулись бы с этими бандитами. Так в чем же вы меня обвиняете?! В том, что я подставился, рисковал жизнью, чтобы помочь вам засветить киллеров?

- В том, что ты спутал нам все карты. Ждали не тебя. И когда ты поперся туда, это для всех стало полной неожиданностью. Пришлось срочно менять план, на ходу выпутываться из ситуации.

- И под какую статью уголовного кодекса подпадает то, что я совершил? - с явной издевкой спросил Ребров.

Рукавишников запнулся, словно хватанул стопку спирта, а его внушительный кадык от такой наглости спрятался за воротник.

- Хочешь показать свое остроумие?! - наконец выдохнул он. - Думаешь, нельзя подобрать подходящую статью для человека, забравшегося в чужой дом?!

- Но ведь хозяин дома в Серебряном Бору не заявлял на меня в милицию?!

- Откуда тебе это известно? Или ты с ним недавно встречался? Знаешь, где он, что делает? Только в том случае у тебя появится шанс выбраться из дерьма, если ты мне скажешь, где сейчас находится Дзгоев!

Из всех приемов, которые Рукавишников использовал в разговорах с Ребровым, этот выглядел самым дешевым. Очевидно, и сам следователь понял это, так как перешел на откровенную грубость.

- Учти, - угрожающе заявил он, - если будешь мне врать, я обещаю, что тебя не только посадят, но еще и отрежут яйца.

Ребров впервые видел, чтобы Рукавишников так плохо контролировал себя.

- Каждый раз, когда мы встречаемся, вы меня подозреваете, по меньшей мере, в сотрудничестве с бандитами, - сокрушенно развел руками Виктор. - Ну не знаю я, где сейчас вице-президент "Русской нефти"! Когда я последний раз видел Медведева, он сказал, что Георгий Дзгоев сбежал после смерти Лукина и прячется где-то у себя на родине, на Северном Кавказе...

- Почему же ты поехал в Серебряный Бор и вломился в его дом?

- Не знаю. Честно... Интуиция.

Следователь скептически закивал:

- Странная у тебя интуиция. Она все время помогает тебе искать на свою задницу приключения! - Он походил из угла в угол тесной комнаты, а потом грохнул рукой по столу. - Ты меня что, за идиота считаешь?! Кто тебя туда послал? Давай говори!

- Кто меня мог туда послать?! - возмутился Ребров.

- Есть много людей, которые хотели бы свести счеты с Дзгоевым.

- Где же логика?! Если вы считаете, что я послан бандитами, то почему они хотели меня пристрелить? - искренне удивился Ребров. - Или это были другие бандиты?.. Вы не перетрудились на своей следовательской работе?

Рукавишников сел за стол и начал раздраженно листать свои бумаги.

- Эти головорезы... ну, которые на тебя напали, что им было надо?

- Понятия не имею... Они спросили, кто я такой, а потом почти сразу стали палить в меня... Скорей всего, они не хотели оставлять свидетеля.

- Стреляли в тебя оба?

- Нет, только тот, рыжий, которого ваши люди убили в доме.

- А другого, сгоревшего в лодке - ты хорошо запомнил?

- Думаю, что да.

- Завтра, - он посмотрел на часы, - нет, уже сегодня попробуешь с нашим сотрудником составить фоторобот. - У него вдруг опять запрыгали желваки. - Зачем ты вообще туда пошел?! Ты можешь это сформулировать четко? Учти, если сейчас соврешь, то, просидев месяц-другой в камере, все равно скажешь правду!

- Месяц-другой?! - возопил Виктор.

Этот крик отчаяния явно доставил Рукавишникову удовольствие. Ухмыляясь, он не спеша достал пачку сигарет.

- А ты сколько думал? - спросил он одной половинкой губ, одновременно прикуривая. На его лице отразилось искреннее любопытство. - Ах, так ты думал, что все это - детские игры?

- Я вам клянусь, что пошел туда совершенно случайно. У меня в блокноте осталась запись о том, что сбежавший вице-президент "Русской нефти" имеет громадный особняк в Серебряном Бору, и я решил поискать его близких, знакомых... В конце концов, я хотел просто прогуляться...

- Так-так-так! - саркастически запричитал следователь, выпуская дым в лицо Реброва. - Вполне банальная история: человек идет собирать одуванчики, а потом незаметно для себя залезает в чужой дом и нарывается на перестрелку. С кем такого не бывало?

- Как я вам могу доказать, что говорю правду?

С лица Рукавишникова сползла ухмылка, и оно окаменело.

- Я не верю ни одному твоему слову! - не выпуская зажатой во рту сигареты, произнес он. - Отправляйся в камеру. Я сгною тебя здесь!

4

Несмотря на страшную усталость, Виктору так и не удалось заснуть в эту ночь. Он лежал в одиночной камере следственного изолятора и пытался услышать хоть какие-нибудь звуки. Это было очень странно для большого города: ни шума машин, ни шороха дождя, ни даже противного карканья ворон абсолютная тишина. Она так же ударяла по ушам, как если бы под ним кто-то пробивал пол отбойным молотком.

Ребров ворочался на жесткой, скрипучей железной кровати, постоянно перекладывая еще лет сто назад окаменевшую ватную подушку, и давал себе клятвы, что, начиная с этого дня, он больше никогда в жизни не будет заниматься делами, имеющими хотя бы отдаленное отношение к истории с компанией "Русская нефть", к ее живым и мертвым сотрудникам. А если ему когда-нибудь удастся попасть домой, то первое, что он сделает, - это разорвет на мелкие кусочки, а потом сожжет все документы из своей заветной папки и развеет пепел над Москвой.

Утром принесли завтрак - чай, хлеб и какую-то кашу. Из всего этого Виктор смог влить в себя только чай, а потом стал ждать. Больше всего раздражало то, что он не знал, как будет складываться его день, когда вызовут на допрос и вызовут ли вообще. Он представлял, как сотрудники прокуратуры приходят на работу, делятся новостями, рассказывают анекдоты, курят, пьют кофе, и ему хотелось закричать так, чтобы они услышали: ну когда же вы займетесь мной? Однако в этих казематах кричать было так же бессмысленно, как и строить планы на ближайшее будущее.

Первый раз за Ребровым пришли только часов в двенадцать. Его отвели в комнату, где висел небольшой экран и стоял проектор. С помощью этих приспособлений составлялся фоторобот преступников, а иногда и их жертв.

Симпатичная молодая женщина в форме проецировала на экран фрагменты человеческих лиц, и в конце концов из мешанины носов, ушей, глаз, бровей и подбородков Виктору удалось довольно точно создать портрет того парня с короткой стрижкой и перебитым носом. Когда дело было сделано, в голову пришла довольно мрачная шутка: так как оригинал сильно обгорел и, возможно, личность его не будет установлена, то на надгробном памятнике вполне можно использовать рукотворное изображение.

Потом Реброва опять отправили в камеру и вскоре принесли обед. Он состоял из рассольника с перловкой, отвратительно пахнувшего огурцами прошлогоднего засола, разваренной гречневой каши с коричневой подливкой, которую только под гипнозом можно было принять за мясную, и бледно-фиолетового киселя. В этот раз Виктор съел уже несколько ложек каши и выпил полстакана киселя.

После обеда к нему ненадолго заскочил Рукавишников. Он был по-прежнему мрачен, и его интересовали всего лишь некоторые детали. В частности, в каком контексте упоминал Медведев об исчезновении Георгия Дзгоева.

- Он убеждал меня, что Лукина именно убили. Я не верил. И тогда Медведев как раз и сообщил мне о бегстве Дзгоева, тоже, мол, опасавшегося за свою жизнь, - пояснил Ребров.

- Можно ли было понять Медведева так, что все руководство "Русской нефти" в чем-то замешано? Ну, например, скрыли деньги от партнеров, нарушили какие-то договоренности? Может, не сейчас, а раньше...

- Похоже на то, - неопределенно кивнул Виктор.

- А может, он имел в виду каких-то бандитов? Может, это - обыкновенное вымогательство?

Рукавишников словно читал записи Виктора с разработанными им тремя версиями.

- Я думаю, что речь идет о ком-то более солидном. Это не просто уголовники... Хотя действуют они, как отморозки. Это-то и смущает...

Следователь задумчиво покивал головой.

- Попытайтесь еще раз вспомнить, - он опять обращался к Виктору на "вы", - не говорил ли Медведев конкретно, в каком месте на Северном Кавказе скрывается Дзгоев?

- Нет. Точно, нет.

- Ну хорошо. - Рукавишников поднялся. - Больше нет вопросов.

- Вы долго еще будете меня здесь держать?

- Сколько надо, столько и будем, - флегматично отпарировал следователь.

- Я требую адвоката! - сорвался на фальцет Ребров.

- Всему свое время...

- Позвоните хотя бы мне на работу, редактору отдела экономики Хрусталеву, - попросил Виктор. - Вы ему звонили раньше, когда разыскивали меня после смерти Лукина, да и Медведева. Ведь он решит... что я запил, что меня убили... Может быть, он уже обзванивает морги...

- Вы не преувеличиваете значения своей персоны? Прямо-таки все кинулись искать. Вы у нас всего-то сутки... Ладно, позвоню вашему начальнику, - неохотно пообещал Рукавишников.

Вторую ночь в камере Ребров проспал как убитый. Теперь кровать и подушка уже не казались ему такими жесткими. Не мешала и тишина.

Следующим днем была суббота, и Виктор решил, что выходные ему уж точно придется провести в следственном изоляторе. Однако часов в двенадцать дня лязгнул железный засов и охранник хорошо поставленным голосом гаркнул:

- На выход!

В комнате с деревянным барьером пожилой лейтенант, насмотревшийся всякого и поэтому никак не реагировавший на глуповатую улыбку Реброва, выдал ему отобранные при водворении в камеру ремень, бумажник, ключи и еще всякую мелочь. Виктор расписался за что-то, и ему указали на дверь.

На улице он сразу увидел Романа Хрусталева и Игоря Стрельника. Они стояли под деревом, метрах в пяти от входа в приемную следственного изолятора. Хрусталев бросился Виктору навстречу и заключил его в восторженные объятия.

- Ну как ты? Как?! - несколько раз повторил он.

Зато Стрельник всего лишь снисходительно пробубнил:

- Поставишь мне бутылку. Чтобы тебя выпустили сегодня, пришлось звонить отцу. А кому уж он звонил - одному богу известно...

- Вымогатель, - счастливо рассмеялся Ребров.

- Кстати, - сухо заметил Игорь, - я на машине и могу подвезти. Это тебе тоже будет стоить недорого.

- Если можешь, подбрось меня в Серебряный Бор, - попросил Виктор, там осталась моя машина.

- Я поеду с вами, по дороге поговорим, - заявил Хрусталев.

У Игоря был хотя и подержанный, но все же классный двухдверный спортивный БМВ. Он очень любил свою машину и притворно жаловался, что она не позволяет ему проявлять интеллект: мол, любая девчонка, лишь немного покатавшись с ним, сразу прыгает в его постель.

Пока они неслись в Серебряный Бор, Ребров вкратце рассказал, что произошло с ним за последние два дня.

- Ты упрямый, как сто ослов!! - подытожил его историю Игорь. - Когда видишь, как человек пытается пробить головой стенку, это порядком раздражает.

- Газеты писали об этой перестрелке, - задумчиво произнес Хрусталев, но твое имя нигде не упоминалось. Представляю, что было бы, если бы Семипалатинский узнал о твоих приключениях... Скажи спасибо следователю. Скорей всего, он не хочет тебя подставлять.

- Чтоб он лопнул! - беззлобно ругнулся начавший оттаивать Ребров.

- В общем, так! - перебил Роман. - Дело принимает совсем уж хреновый оборот. Отстреливают всех, кто имеет хоть какое-то отношение к этой компании. И милиция пока здесь бессильна. Послушай, - он повернулся с переднего сиденья назад, где расположился Виктор, - если я узнаю, что ты продолжаешь заниматься этим делом, то сам тебя прикончу! Понял?!

- Можешь не беспокоиться. Теперь меня об этом не надо просить, заверил Ребров.

Его машина стояла там же, где он ее припарковал. На прощание Хрусталев традиционно поныл, что отдел стал работать совсем плохо, и приказал всем как штык выйти в понедельник на работу. Потом они с Игорем уехали, а Виктор сел в свою родную "Ладу", разбитую практически так же, как сейчас и он сам.

5

По дороге домой Ребров строил нехитрые, но приятные планы: как он приедет, побреется, примет душ, выпьет чего-нибудь крепкого, а потом завалится спать. Однако, оказавшись у своей квартиры, он вдруг с удивлением обнаружил, что кто-то врезал в дверь другой замок.

- Что-то эти шутки с чужими домами начинают мне надоедать, пробормотал Виктор.

Он оглянулся, дабы убедиться, что не ошибся ни этажом, ни подъездом. Все было правильно: соседняя дверь обита ядовито-красным дерматином - такой еще нужно поискать, а на стене напротив красуется рисунок мужского полового органа.

В полной растерянности Ребров спустился на лифте вниз, залез в свою машину и порылся в бардачке. Ему удалось отыскать клочок бумаги с номером телефона, который Лиза сунула ему в руки, уезжая с "другом детства".

Отыскав телефон-автомат, Ребров дрожащими руками набрал номер. Ему было не очень уютно от мысли, что он может нарваться на "друга детства". К счастью, ответила сама Лиза. Узнав Виктора, она сразу перешла в наступление:

- Куда ты исчез?! - В ее голосе пробивались интонации директора школы. - Почему я не могла тебя найти?!

На какое-то время Ребров потерял дар речи.

- Не понимаю, почему ты меня об этом спрашиваешь, - наконец совладал он с собой. - Где бы я ни был - это мое, понимаешь, мое личное дело! Ответь мне только на один вопрос: это ты сменила замок в двери?

- Да! - гордо подтвердила Лиза. - Сегодня утром я приехала с рабочими и сменила замок. А что мне было делать, если ты отсутствовал двое суток?! Я искала тебя и на работе, и дома, чтобы подать заявление о разводе. Звонила и в четверг, и в пятницу, и сегодня утром... Я подумала, что ты где-то таскаешься со своими друзьями... или с девицами и ключи от квартиры могут теперь быть у кого угодно...

Ребров, по своему обыкновению, досчитал до десяти, выпустил из легких воздух и только после этого сказал:

- Пожалуйста, ничего мне больше не рассказывай о том, чем ты руководствовалась, меняя замок. Я этого все равно не пойму. Ты дашь мне ключи от квартиры? Ведь там лежат мои вещи.

- Хорошо, приезжай. - Теперь она говорила голосом глубоко оскорбленной женщины.

- Куда?

Она назвала адрес, и Виктор повесил трубку.

По пути он никак не мог успокоиться, руки у него дрожали, и пришлось даже остановить машину. Оказалось - в неположенном месте, и его оштрафовал дорожный инспектор. Помятый вид Виктора и его двухдневная щетина заставили подозрительного милиционера с особой тщательностью проверить документы и даже обследовать багажник.

Квартира "друга детства" находилась на пятом этаже нового дома с подземным гаражом и вестибюлем, отделанным мрамором. Такие дома повырастали в Москве сразу же, как только на волне экономических реформ появились люди, сделавшие огромные деньги.

Дверь открыл первый заместитель Реброва по супружеской жизни, одетый по-домашнему - в голубые джинсы и майку.

- Входите, входите, - засуетился он.

Из прихожей был виден просторный холл со светлым паркетом. Оттуда, цокая когтями, вышел громадный черный дог. Для порядка он грозно заворчал, но, среагировав на окрик хозяина, спокойно разлегся на полу.

- Что же вы стоите? Проходите, - с максимальным радушием повторил приглашение "друг детства".

- Я только на секунду, - не уступая сопернику в благородстве и дружелюбии, расплылся в улыбке Виктор. - Мне нужна Лиза.

- Сейчас, сейчас... - Он крикнул в глубь квартиры: - Лиза!

Появилась жена - в халате, с полотенцем на голове. Очевидно, она недавно приняла ванну, что ужасно разозлило Виктора. В вытянутой руке Лиза несла ключ, зажав его между пальцами с только что накрашенными ногтями.

- Простите, у меня дела... - ретировался "друг детства".

Ребров молча взял ключ и собрался уйти, но все же не вытерпел.

- Чего ты добиваешься? - кивнул он в сторону роскошной квартиры. Неужели тебе опять скучно?

Глава IX

ИНСТИТУТ ПСЕВДОНАУЧНОЙ ВОРОЖБЫ

1

Четыре пары преданных глаз смотрели на Виктора Реброва так, словно он должен был донести слово Божье или объявить шесть выигрышных номеров очередного тиража "Спортлото". Виктор впервые проводил общее собрание коллектива Института рынка при Союзе молодых российских предпринимателей таким было полное название этого загадочного научного учреждения. Глядя на своих четырех бойцов, он думал о том, что нынешняя его авантюра, пожалуй, будет даже покруче, чем посещение дома находившегося в бегах вице-президента "Русской нефти" Георгия Дзгоева.

После того как Реброва выпустили из следственного изолятора, ему понадобилась всего неделя, чтобы собрать эту команду. Двух будущих экспертов-рыночников он нашел, не выходя из редакции "Народной трибуны". Эти молодые люди, Андрей Точилин и Марат Баль, недавно закончили факультет журналистики Московского университета и слонялись по редакционным коридорам, безуспешно пытаясь пристроить свои заметки. Они порядком уже всем надоели, в том числе и Виктору.

В принципе они были неплохими ребятами - не уроды, с хорошим чувством юмора. Но вот материалы их не выдерживали никакой критики. Это еще раз подтверждало банальную истину о том, что на факультете журналистики можно было научиться чему угодно: курить, пить вино, трахать девчонок, но никак не писать заметки - последнее, как и в любой творческой профессии, от Бога.

Отчаявшись не только получить работу, но и хоть что-то опубликовать, недавние выпускники журфака мучились от комплексов, заискивали перед каждым человеком в "Трибуне". Они подолгу просиживали в буфете или в кабинетах сердобольных сотрудников редакции, рассказывая о своих университетских успехах, о проявившейся у них еще в детстве тяге к журналистике, о чем якобы свидетельствовали их статьи в школьных стенгазетах.

Впрочем, как только Точилин и Баль услышали о работе в Институте рынка и, главное, о том, что там они будут получать больше, чем им светило бы в случае приема в "Народную трибуну", они тут же предали свою юношескую мечту: нести людям доброе, вечное через пачкающие руки типографской краской газеты. Однако Ребров расценил это как вполне положительное качество, как проявление здорового прагматизма, просто необходимого для людей, собирающихся составлять прогнозы о состоянии неокрепшей российской рыночной экономики.

Еще один сотрудник новорожденного института - Вячеслав Кузьмянков был подобран на руинах разорившейся брокерской конторы. Ребров познакомился с ним, готовя статью о кризисе на Московской фондовой бирже. Неудавшемуся брокеру было уже под тридцать, что позволяло поднять средний возраст сотрудников Института рынка до уровня, выходившего за пределы детсадовского. Кроме того, Кузьмянков довольно бойко оперировал такими словами, как "маржа", "варрант", "листинг" и совсем уже загадочным для русского уха термином "индоссамент". Все это могло оказаться чрезвычайно полезным при подготовке аналитических материалов о состоянии российской экономики.

В свою очередь экс-брокер привел на смотрины старого друга - Максима Ивакина, ранее служившего в каком-то банке. Реброву так и не удалось разобраться в умственных способностях этого парня: на все вопросы тот отвечал односложно, предварительно надолго впадая в раздумье. Зато на прежней работе Ивакина приучили носить темные костюмы и галстуки, что выгодно отличало его от двух принятых в Институт рынка журналистов, не снимавших затертые джинсы. Виктор решил, что иметь в коллективе прилично одетого человека, которого не стыдно посадить в президиум, будет совсем не лишним. А говорить могут и другие.

Правда, размышляя о сильных и слабых сторонах каждого члена набранной команды, Ребров иногда приходил к выводу, что их так называемые достоинства - всего лишь плод его собственного больного воображения. Или, по крайней мере, эти достоинства он сильно преувеличил.

Не развеяло сомнений даже то, что эксперты-рыночники успешно справились с первым своим заданием - вымыть две комнаты, выделенные для института в Союзе молодых российских предпринимателей, расставить там мебель, подключить телефоны, факсы и компьютеры. Он почему-то вдруг подумал, что умение сотрудников таскать столы еще не является гарантией высокого качества интеллектуальной продукции всего научного учреждения.

Опасения Реброва, к сожалению, подтвердились сразу же, как только эксперты-рыночники перешли к моделированию работы института. Проще говоря, они попытались на основе собранной за пару часов информации из различных агентств составить какое-то подобие обзора ситуации на финансовом рынке и в отдельных отраслях российской экономики. Получилось у них скучно, длинно и очень предсказуемо. Именно поэтому Ребров и устроил первое общее собрание всего коллектива.

- Поймите, - сказал он, пытаясь обнаружить интеллект в поедавших его глазах. - Информацию мы собираем не для того, чтобы ее просто пересказывать. Это - скучно. Вполне обыденные факты вы должны подавать так, чтобы мороз шел по коже. Чтобы людям хотелось застрелиться, лишь бы не увидеть предсказанного вами завтрашнего дня.

Один из несостоявшихся журналистов подобострастно заржал.

- И учтите, если будете принимать мои слова за шутку, - от отчаяния Ребров слишком сурово одернул мальчишку, - то очень скоро опять отправитесь безуспешно обивать пороги редакций.

Он еще долго развивал мысль о том, как нужно готовить обзоры о состоянии различных отечественных рынков, при этом ощущая легкий стыд за дословное цитирование Стрельника. Если бы Игорь мог наблюдать за тем, что происходило в стенах новорожденного института, то наверняка от души бы повеселился.

К счастью, эксперты-рыночники оказались способными ребятами, они буквально ловили на лету мысли Реброва. Им понадобилось всего несколько тренировок, чтобы набить себе руку в составлении блестящих экономических некрологов. Уже через пару дней на основании всего двух-трех фактов они убедительно предсказывали загнивание, а то и скорую мучительную кончину различных предприятий и целых отраслей российской экономики. Причем делали это с воодушевлением, весело, проявляя бездну выдумки и изобретая множество нестандартных ходов.

Несмотря на успехи, Ребров, вначале волновавшийся, что ему не удастся добиться от собранной наспех команды необходимого результата, стал испытывать какой-то дискомфорт. Он долго не мог понять, с чем это связано, ведь дела шли все лучше и лучше, но потом его озарило: так же неловко должны чувствовать себя взрослые, научившие детей чему-то плохому.

Особенно преуспел в составлении апокалиптических экономических прогнозов неудавшийся брокер Вячеслав Кузьмянков. Из-под его пера буквально лилась кровь и удушливо несло мертвечиной. Он даже выписал на отдельный листок слова, которые могли ему понадобиться, типа "крах", "кризис", "срыв", "провал", "неудача", "крушение", "катастрофа", "разорение", "фиаско", "гибель" и даже "апокалипсис".

- Научный подход? - поинтересовался Ребров.

- Да, - явно рассчитывая на похвалу, подтвердил Кузьмянков.

- Молодец, - кисло процедил сквозь зубы мудрый, но очень расстроенный наставник.

Когда эксперты совсем уж расшалились, состязаясь друг с другом, Виктор не удержался и прикрикнул на них:

- Спокойно, друзья, спокойно! Я понимаю, что, предсказывая скорый и мучительный конец своей стране, вы просто не можете врать соотечественникам, извращать реальное положение дел. Для ученых правда дороже родного сына. Но, простите, нельзя же так откровенно радоваться кончине любимой Родины. Это просто неприлично!

После нескольких дней напряженных тренировок Ребров пришел к выводу, что все готово к открытию Института рынка, тем более что их подгонял Большаков.

- Ты что, филиал Сорбонны открывать собираешься? - недоуменно вопрошал Алексей.

Наконец Виктор собрал своих орлов и объявил:

- Час пробил! Настало время бросить комья нелицеприятной правды в лицо российской общественности. На следующую среду назначаю первую пресс-конференцию нашего славного Института рынка. Теперь все мы садимся за телефоны, за факсы и начинаем скликать гостей.

2

Многочасовые упражнения с цифрами и фактами, с помощью которых Ребров натаскивал экспертов-рыночников, благотворно сказались и на его собственных аналитических способностях. Как-то поздно вечером, когда он в очередной раз перебирал заветную папку с материалами о компании "Русская нефть" - по возвращении из следственного изолятора Виктор немедленно забыл свои клятвы сжечь все эти бумаги, - ему пришла в голову одна интересная идея.

В тот момент он как раз перечитывал краткую биографию вице-премьера Владимира Шелеста. Обычно информационные агентства веером рассылали такие справки по редакциям после утверждения нового состава правительства. Страничка текста об основных этапах жизненного пути высокопоставленного чиновника уже давно лежала в столе у Виктора, но в один прекрасный день он переложил листок в свою особую папку.

На это имелись достаточно веские основания. Прежде всего, Владимир Шелест курировал в правительстве топливно-энергетический комплекс, а именно здесь были сосредоточены основные интересы компании "Русская нефть". Уже в силу этого формального признака справка о вице-премьере должна была лежать в заветной папке.

Однако Ребров держал Шелеста в поле зрения и по другой причине. Он не мог забыть телеинтервью вице-премьера, показанное на следующий день после смерти Лукина. В нем статья Виктора была названа непрофессиональной, оговаривающей честных людей, и невольно напрашивался вывод, что именно из-за нее застрелился крупный бизнесмен. Конечно, многие могли заблуждаться в отношении "Русской нефти", иметь о ней неверную информацию, но только не Шелест. И то, что он сознательно искажал факты, заставляло присмотреться к нему особенно внимательно.

Многократное штудирование биографии вице-премьера прежде давало Реброву не больше, чем повторение таблицы умножения. Но вот теперь, занимаясь препарированием различной информации с экспертами-рыночниками, он вдруг подумал, что было бы очень интересно посмотреть подшивки газет именно за те дни, когда Владимир Шелест совершал очередной прыжок в своей карьере. Наверняка в эти периоды о нем что-то писали, и здесь можно было найти какие-то любопытные факты.

Что же касается краткой биографической справки, то из нее следовало, что еще в начале девяностых годов, когда экономические реформы в России только начинались, Шелест работал в одном из академических институтов. В тридцать лет он успел защитить докторскую диссертацию, тем не менее будущее его оказалось бы очень скучным, если бы молодой ученый не поменял свою научную карьеру на политическую. В общем, типичный молодой реформатор - так в России называли тех, кто на волне недовольства прежней экономической системой пришел во власть и, пользуясь огромным доверием не разбирающихся в рыночной экономике людей, успел наломать немало дров.

Впервые имя Владимира Шелеста стало известно широкой публике после того, как он принял участие в разработке одной из радикальных экономических программ. На самом деле эти программы не имели практического значения, так как реализовать не только долговременные, но и вообще какие-либо планы в условиях существовавшего тогда полного хаоса было просто невозможно. Они играли, скорее, роль своеобразного знамени реформ, инструмента политической борьбы или приманки, с помощью которой отбирали голоса избирателей у политических противников.

Новым российским властям, победившим коммунистов на выборах как раз за счет обещания быстро построить капиталистический рай, очень нужны были люди с радикальными взглядами и без комплексов, и вскоре молодой ученый становится заместителем министра экономики. А уже через год, в новом составе правительства, Шелест перепрыгивает на должность вице-премьера. Вначале он отвечает за какие-то второстепенные вопросы, но в результате очередных перестановок начинает курировать топливно-энергетический комплекс и превращается в одну из самых влиятельных фигур кабинета. Безусловно, на таком стремительном пути наверх нельзя было не оставить заметных следов.

На следующий день, где-то часов в шесть вечера, Ребров засел в редакционной библиотеке, обложившись подшивками. По просьбе Виктора заведующая библиотекой Леночка Свинцова - женщина без возраста, относившаяся к пожелтевшей бумаге с большим вниманием, чем к своей личной жизни, - отыскала целую кучу газет за указанные им периоды. Именно в это время в жизни Шелеста происходили крутые перемены.

В подшивках оказалось много пыли и смешных по прошествии времени страстей. Обо всех перестановках в правительстве писали довольно подробно, но Владимир Шелест в подобных материалах выглядел всего лишь одним из многих - рядовым, если можно так сказать о крупном правительственном чиновнике, членом команды.

Неудивительно, что Ребров вскоре выдохся. Надежда найти что-то особое сменилась апатией, и он уже почти машинально продолжал перелистывать пожелтевшие страницы.

Самые старые из газет, совпадавшие по времени с назначением Шелеста на должность заместителя министра экономики, Виктор пробегал уже наискосок. Поэтому он вряд ли смог бы выловить что-то интересное, если бы не наткнулся на небольшую фотографию.

Она была врезана в статью о первой пресс-конференции нового замминистра, на которой только что назначенный чиновник рассказывал о перспективах экономических реформ в России. Под фотографией не было никакой подписи, но Ребров сразу узнал в светловолосом молодом человеке Владимира Шелеста.

А рядом с ним, перед жидким частоколом из микрофонов, сидела будущий начальник управления общественных связей компании "Русская нефть" Анна Игнатьева. Тогда у нее еще был наивный взгляд и очень открытая улыбка. Когда Виктор с ней общался, он уже такого простодушного выражения лица не наблюдал.

В тексте не разъяснялось, какую роль играет Анна Игнатьева при молодом заместителе министра экономики. Но, скорее всего, она являлась или его помощником, или пресс-секретарем. И по фотографии было видно, что ей доставляет громадное удовольствие вести эту пресс-конференцию под прицелом теле- и фотокамер.

В первый момент Виктор даже растерялся и долго не мог собраться с мыслями. Чтобы успокоиться, он вышел из редакционной библиотеки в коридор и выкурил сигарету. Только после этого в его голове стали выстраиваться какие-то логические цепочки.

Во-первых, было очевидно, что между Игнатьевой и Шелестом существуют давние и, возможно, особые отношения, которые тянутся с тех пор, когда вице-премьер был еще заместителем министра экономики, а может, и до того. Во-вторых, ее появление в "Русской нефти" свидетельствует об особых отношениях с этой компанией самого Владимира Шелеста. Ведь своих людей куда попало не пристраивают.

Впрочем, не исключен и еще один вариант: уже перешедший из Министерства экономики на должность вице-премьера Владимир Шелест просто избавился от своей надоевшей любовницы, пристроив ее на приличное, хлебное место. Но с такой же вероятностью можно и предполагать, что Анну Игнатьеву как особо доверенное лицо специально послали в "Русскую нефть" контролировать все, что там происходит. В таком случае она не могла не знать, кто реально руководил компанией, какие враги были у Лукина и Медведева и почему сбежал Дзгоев.

Виктор подумал, каким же идиотом он выглядел в глазах Игнатьевой, когда рассказывал ей о визите в прокуратуру и о своих подозрениях, что за компанией "Русская нефть" стоят очень влиятельные и опасные люди. Она наверняка знала гораздо больше, но притворялась простушкой.

И уже совсем неловко стало Реброву после того, как он выдрал из подшивки газетную страницу с фотографией. Застыдился он вовсе не потому, что считал такое обращение с библиотечными фондами предосудительным. Просто собирание собственного дешевого журналистского архива показалось ему детской и совершенно никчемной забавой. Особенно по сравнению с делами реальных хозяев компании "Русская нефть".

3

Хотя весь коллектив Института рынка трое суток непрерывно рассылал по факсам приглашения на свою первую пресс-конференцию, накануне Ребров сам обзвонил редакции всех крупных газет. Понятно, что это была чистой воды рефлексия.

Факт получения приглашения в редакциях, как правило, подтверждали, однако на просьбу Виктора назвать фамилию корреспондента газеты, который придет на пресс-конференцию, в лучшем случае раздраженно отвечали, что этот вопрос еще не решен и, вообще, все будет зависеть от того, найдутся ли свободные журналисты. А в худшем - Реброва просто посылали подальше. Впрочем, многие любопытствовали: что представляет собой этот, неизвестно откуда взявшийся, Институт рынка?

- Мы организованы при Союзе молодых российских предпринимателей, энергично объяснял Ребров. - Вы что, не слышали о таком? Странно... Все равно приходите. Не пожалеете...

Тем не менее все эти жалкие интриги оказались не очень эффективными. На первую пресс-конференцию Института рынка собралось всего с десяток человек, и только трое-четверо из них представляли более или менее заметные издания.

Алексей Большаков, по совместительству генеральный директор института, решил сам провести встречу с журналистами. Причем он всячески затягивал начало пресс-конференции в надежде, что придет кто-нибудь еще. Но ожидания не оправдались. Когда тянуть уже не было смысла, решили все же начинать.

В президиуме расположились Большаков, неудавшийся брокер Кузьмянков и выделявшийся безупречным черным костюмом экс-банкир Ивакин. Ребров же и остальные эксперты-рыночники присоединились к журналистам.

Было интересно наблюдать, как преображается на публике Алексей. Он подождал, пока все расселись и угомонились, что-то тихо сказал сидевшим рядом Кузьмянкову и Ивакину, словно рефери, спрашивающий, готовы ли обе стороны к битве, а потом широко улыбнулся в зал:

- Добрый день, уважаемые господа! Сегодня мы начинаем важное для всей России дело. - Своим хорошо поставленным голосом он веско ронял тугие, как мячик, слова. - Никто не может отрицать того факта, что в нашей стране уже появились здоровые предпринимательские силы, значительную часть которых составляет молодежь. Естественно, эти энергичные, обладающие громадным творческим потенциалом и горячей любовью к Родине люди не могут безучастно наблюдать за происходящими вокруг переменами. Это - их страна, им в ней жить, им ее перестраивать. Именно поэтому Союз молодых российских предпринимателей и решил создать Институт рынка. Он будет осуществлять мониторинг темпов и качества российских экономических реформ и, естественно, предлагать свои коррективы...

О роли молодежи в перестройке и экономических реформах в стране Алексей говорил еще минут десять. Виктор про себя отметил, что, за исключением небольших переборов типа "горячей предпринимательской любви к Родине", самозваный предводитель молодых буржуев очень точно расставлял акценты, как всегда был убедителен и приятен.

После окончания вступительной речи вопросов к генеральному директору Института рынка было немного. Правда, попытался показать зубы один худощавый, белобрысый и от этого похожий на мальчишку журналист в затасканном свитере.

- Вы серьезно считаете, что ваш институт кому-то нужен? - с ухмылкой, вальяжно развалившись на стуле, спросил он.

- Да, мы уверены, что наша информация будет интересна как широкой общественности, так и правительству.

- По-моему, вы переоцениваете и себя, и особенно наше правительство, защищающее интересы кого угодно, но только не предпринимателей, - хмыкнул белобрысый.

- Конечно, мы не претендуем на какую-то особую роль. Вера в собственную исключительность свойственна разве что подросткам, - мягко осадил его Большаков. - Но наши оценки темпов и путей экономических реформ, которые, надеюсь, получат отражение и в ваших статьях, увеличат критическую массу общественного недовольства медлительностью, непоследовательностью властей, повлияют на характер преобразований в нашей стране.

Потом Большаков представил сидевших рядом с ним сотрудников института, и началась основная, информационная часть пресс-конференции. Вести ее было доверено Кузьмянкову. Неудавшийся брокер явно волновался, однако довольно сносно пересказал экономическую страшилку, подготовленную за последние два дня с помощью мозговой атаки всех экспертов-рыночников.

Прогноз о скором крахе российской экономики впоследствии положили в основу своих публикаций многие из присутствовавших на пресс-конференции журналистов. Кое-кто даже не поленился процитировать слова Большакова о роли молодых российских предпринимателей, денно и нощно страдающих от неуемной любви к Родине.

Впрочем, опубликованные по итогам пресс-конференции заметки были в основном небольшие по размерам - так, расширенные информации. Но когда Ребров собрал их все вместе, вырезал и наклеил на белые листы бумаги, то получилась достаточно пухлая папка.

Легли в нее и две странички текста, которые Виктору удалось пристроить в "Народной трибуне". Эта затея, конечно, была довольно рискованная, так как, узнай Семипалатинский, что Ребров фактически сам же и руководит новоиспеченным Институтом рынка, ему точно пришлось бы оставить работу в газете. К счастью, единственный, кто обратил внимание на заметку, был редактор отдела экономики Роман Хрусталев.

- Это институт того самого Союза молодых российских предпринимателей, который проводил съезд в Сочи? - спросил он. - Узнаю бывших комсомольских функционеров. Опять они на виду. Ты с ними, знаешь, поосторожнее - можно сильно замараться...

В свою очередь Большаков отнесся к публикациям, даже к самым маленьким, очень серьезно. Возможно, потому, что никто и никогда такого массового внимания на его организацию не обращал. Он перелистал все вырезки и хотя бы по диагонали перечитал каждую. Затем аккуратно сложил все листочки в стопку, подравнял края и задумчиво спросил:

- Ты считаешь, от этого будет толк?

Ребров неопределенно повел плечами.

- Это, конечно, приятно, что нас упоминают, цитируют, - пояснил свои сомнения Большаков, - но, согласись, появление нашего института... как бы это сказать, сенсацией явно не стало.

- А ты хотел бы проснуться утром знаменитым? - не очень уверенно усмехнулся Ребров. - Так бывает только в кино... Не стоит комплексовать, все идет нормально. Плод должен созреть...

Глава X

НАИВНАЯ ЮНОСТЬ

РОССИЙСКОГО КАПИТАЛИЗМА

1

В середине девяностых годов возрождаемый в России капитализм был еще таким молодым, а люди - такими наивными, что они без всякого душевного трепета могли доверить свои последние деньги банку, открывшемуся всего три месяца назад. О "присутствии компании на рынке в течение года" в то время считалось приличным сообщать в рекламных объявлениях. Ну а если какой-то фирме или финансовому учреждению исполнялось три-пять лет, то по этому поводу закатывались грандиозные торжества.

Причем подобные корпоративные праздники обязательно включали вывешивание над Тверской улицей приветственного транспаранта, оповещавшего о радостном событии москвичей и гостей столицы, а также банкеты в самых шикарных ресторанах города. Одним словом, эти микроюбилеи отмечались, как будто в последний раз, что, впрочем, нередко так и было.

Нескончаемые ресторанные утехи поражали своей роскошью и бессмысленным расточительством. И, конечно, на таких празднествах можно было встретить весь столичный бомонд. Да и чему тут удивляться: ведь, несмотря на юный возраст, какой-нибудь всего несколько лет существующий банк мог входить в число десяти-пятнадцати крупнейших в стране и ворочать гигантскими деньгами. С ним искали дружбу политики, нуждавшиеся в средствах на очередную предвыборную кампанию, его обхаживали обнищавшие во времена реформ деятели искусств, мечтающие снять новый фильм или поставить спектакль, к нему присматривались высокопоставленные чиновники, денно и нощно ломавшие голову, как прокрутить государственные средства с выгодой для себя.

Как раз на один из таких приемов, который должен был состояться в центральном ресторане гостиницы "Метрополь", Виктор Ребров и получил приглашение в последних числах сентября. Свой микроюбилей отмечала известная всей стране финансовая компания. Недели две назад Виктор упомянул ее в обзоре российского финансового рынка, и руководство компании, а может быть, просто сотрудники пресс-службы посчитали необходимым включить его в число гостей, безусловно рассчитывая на дальнейшую дружбу с влиятельной газетой.

Именное приглашение, доставленное Реброву в редакцию, было на два лица. Стрельник тут же заявил, что без сомнения "второе лицо" - конечно же, он.

- Ты можешь сделать благое дело, как следует накормив и напоив своего ближнего, который за последние три дня не ел ничего лучше холостяцкой яичницы, - назидательно заявил Игорь. - А ведь в нашей журналистской жизни не так-то много возможностей для богоугодных поступков.

2

В "Метрополь" друзья пришли где-то в восьмом часу вечера. Прием был уже в самом разгаре. Под огромным стеклянным куполом главного зала ресторана стоял сплошной гул голосов, почти заглушавший струнный квартет, расположившийся на небольшой сцене.

"Метрополь" всегда славился своей кухней, и банкет давал еще одну возможность убедиться в этом. Столы ломились от яств: блины с черной и красной икрой, горы раков и креветок, еще пышущие жаром крохотные пирожки с рыбой и печенью, грибные и куриные жульены, курносые осетры и невинно убиенные молочные поросята - такого младенческого возраста, что после экзекуции над ними души их, безусловно, сразу попали в свой свинячий рай.

Ребров потолкался немного у мраморного фонтана в центре ресторана, а когда обнаружил, что Игорь Стрельник куда-то исчез, сам пошел по кругу, выискивая знакомых.

Вначале он перекинулся несколькими словами с президентом одного банка, у которого недавно брал интервью в связи со свистопляской курса рубля на валютном рынке. Даже здесь за ним слонялся телохранитель - громадный детина, подозрительно наблюдавший за всеми, кто приближался к его хозяину.

Зато сам банкир был маленьким, толстеньким, лысым и внешне очень добродушным. Казалось, попроси у него тысячу-другую - и он тут же полезет в карман за деньгами. Но те, кто, поддавшись этому обманчивому впечатлению, искали у банкира сострадания, уходили от него ровно с тем же, с чем приходили.

Затем Виктор присоединился к небольшой группе коллег из других газет. Среди них как столб возвышался рослый ведущий одной популярной телевизионной информационной программы. Маститый тележурналист рассеянно посматривал поверх голов, на самом деле проверяя, как много внимания окружающих он привлекает, и терпеливо дожидался момента, когда его попросят подытожить общий треп. Он мог позволить себе постоять в толпе, но участвовать в общем разговоре было ниже его достоинства.

Темой довольно оживленной дискуссии собравшихся журналистов были сказанные президентом России всего несколько часов назад, на каком-то официальном приеме, и тут же растиражированные информационными агентствами слова о том, что все еще лежащее в Мавзолее на Красной площади забальзамированное тело большевистского вождя Владимира Ленина должно быть, наконец, предано земле.

Все журналисты сходились во мнении, что вывезти мумию с главной площади страны - дело просто нереальное. Коммунисты по-прежнему играли важную роль в жизни России и легли бы, так сказать, костьми, чтобы предотвратить захоронение останков. В общем, ничего, кроме грандиозного скандала, из этой затеи не вышло бы.

- Скорей всего, наш всероссийский папа опять вчера позволил себе лишнего, - намекая на известное всем пристрастие президента, сказал знакомый Виктору журналист из "Известий". - С похмелья он всегда начинает чудить. А ведь только-только в стране запахло спокойствием.

Тема вроде бы была исчерпана, и, словно желая найти этому подтверждение, все посмотрели на присутствующую телезвезду.

- Как раз в этом спокойствии и заключается вся проблема, - негромко, заставляя коллег прислушиваться, сказал телевизионный журналист. Коммунисты сидят в парламенте, выступают с трибуны, и всем уже начинает казаться, что это - нормальная партия, что она вполне вписывается в рамки создаваемой в России демократической системы. Они даже начинают вызывать симпатии. Поэтому президент бросает им наживку, и, как только коммунисты с пеной у рта бросаются защищать труп, всем становится понятно, что эти люди ничуть не изменились.

Процедив свое резюме, звезда побрела по ресторану. Журналистская компания распалась, но не успел Виктор сделать и нескольких шагов, как его кто-то окликнул:

- Здравствуйте, господин Ребров!

Повернувшись, он увидел приятную улыбку и громадную блестящую лысину пресс-атташе итальянского посольства Энрико Берлуччи.

- Сколько лет, сколько зим! - показал итальянец хорошее знание идиом русского языка.

- Добрый вечер! - церемонно поклонился Виктор. - Продолжаете изучать моих соотечественников? Пришли посмотреть на новых русских бизнесменов?

- В том числе... Только... На месте ваших властей, - помялся Энрико, я бы выпустил специальный указ, запрещающий приглашать иностранных дипломатов на такие вот... - он пощелкал пальцами, подбирая точное русское слово, - мероприятия.

- Почему?

- После подобных роскошных и дорогостоящих приемов нам как-то трудно убеждать свои правительства, что России и в самом деле нужны те деньги, которые она все время просит за рубежом... Вы лично не испытываете здесь какого-то дискомфорта? - Он неопределенно повел рукой.

- Как раз наоборот! - горячо заверил его Ребров. - Мне очень приятно сознавать, что наше правительство, бизнесмены пропивают и проедают... ну, в общем, швыряются занятыми за рубежом деньгами. Причем, скорее всего, мы их никогда вам так и не отдадим. Не надейтесь. Чтобы не выглядеть глупо, вы потом сами спишете нам долги. И осознание такой перспективы резко повышает мой аппетит.

Этот обмен мнениями доставил обоим немалое удовольствие.

- Ваша откровенность всегда очень подкупает, - любезно сказал Энрико. - Кстати, а вы, по-моему, стали активно сотрудничать с господином Большаковым? Часто пишете о делах его союза...

- В общем-то да, - не очень охотно подтвердил Виктор.

- А помните, как вы меня ругали, когда я пригласил его в гости?

Ребров тяжело вздохнул и пожал плечами, словно жалуясь, что судьба сильнее человека.

- Может, на днях пообедаем вместе? - предложил итальянец. - Помогите мне разобраться в последних решениях вашего правительства. Я совсем в них запутался. А вы все время крутитесь среди чиновников...

- С удовольствием, - пообещал Виктор.

- Тогда я вам позвоню. До свидания.

- Аривидерчи! - помахал рукой Ребров.

3

Все эти разговоры, а также два бокала вина пробудили у Виктора зверский аппетит. Он взял громадную, величиной с поднос тарелку, прошелся по столам, и только нацелился вилкой в бок полутораметрового осетра, как его руку твердо отвели назад.

- Мой друг! - трагическим голосом произнес невесть откуда взявшийся Игорь Стрельник. - Оставь это гнусное дело. Пойдем, я лучше покажу тебе в соседнем зале женщину, которая даже из такого пошляка, как ты, может сделать романтика.

- А можно я на нее посмотрю после того, как что-нибудь съем? взмолился Виктор.

Игорь укоризненно покачал головой, словно видел перед собой совсем пропащего, опустившегося человека.

- Безусловно, нет! - твердо сказал он. - Я обещал, что выбью из тебя всю эту провинциальную дурь и деревенщину? Обещал! Тогда поставь тарелку и молча иди за мной.

Соседний зал ресторана был поменьше, и здесь оказалось гораздо тише. Сюда забредали спокойно перекусить или поговорить о чем-нибудь серьезном.

- Справа, в углу, - кивнул Игорь.

Там, куда он указал, стояли молодая женщина и двое мужчин. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять эмоции любвеобильного Стрельника.

Густые каштановые волосы женщины находились в том живописном беспорядке, который стоит безумных денег и минимум двух часов напряженной работы парикмахера. Одета она была в черное вечернее платье - явно штучный товар из очень дорогого магазина. В таких платьях удивительным образом сочетаются простота и изысканность, и их единственным недостатком является то, что они подходят только обладательницам идеальной фигуры.

Прежде Виктор видел эту женщину в деловых костюмах и со строгой прической, однако он сразу узнал начальника управления общественных связей компании "Русская нефть" Анну Игнатьеву. Один из стоявших с ней мужчин Реброву не был знаком, зато другого он не спутал бы ни с кем. Это был вице-премьер Владимир Шелест.

- Ну и что ты о ней думаешь? - прихлебывая из бокала вино, спросил Игорь, явно рассчитывая на самые громкие эпитеты.

Ребров прищурился, словно оценивая габариты коробки, которую ему надо было внести в дом, и сказал:

- Прежде всего, я думаю, что это очень закаленная женщина. Если бы я ходил с открытыми плечами и спиной, то давно схватил бы воспаление легких и умер...

- И заметь, тебя никому не было бы жалко, - брезгливо пробубнил Игорь. - Посмотри на эту женщину внимательно и запомни на всю оставшуюся жизнь: такой у тебя никогда не будет.

- Это уж точно, упаси меня Бог! - с показным испугом перекрестился Виктор. - Ты даже не представляешь, что это за штучка.

- Ты ее знаешь?!

- Хочешь, я тебя с ней познакомлю? - вопросом на вопрос ответил Ребров.

Широко открытые глаза Стрельника вместили весь огромный ресторан со всеми его залами, мраморным бассейном, витыми бронзовыми светильниками в виде колонн и струнным оркестром.

- Да, я могу это сделать, - подтвердил Виктор. - Только надо дождаться, когда от нее отвалит почетный эскорт. К тому же мне нужно задать ей пару нескромных вопросов...

Незнакомый мужчина ушел почти сразу, а Шелест стоял с Игнатьевой еще минут десять. Со стороны их беседа вовсе не походила на фривольный треп мужчины с красивой женщиной. Даже наоборот: вице-премьер что-то достаточно жестко говорил, помогая себе правой рукой, так как в левой держал бокал, а Анна Игнатьева внимательно его слушала. Иногда она вставляла какие-то замечания, на что следовал очередной энергичный монолог Шелеста.

- Он что, инструктирует ее перед заступлением в наряд по кухне?! - не выдержал Стрельник. - Когда же у них закончится это производственное совещание?

- Забавная мысль... - усмехнулся Ребров.

Это замечание Игоря еще больше укрепило подозрения Виктора, родившиеся у него при изучении фотографии четырехлетней давности, где Игнатьева была снята вместе с Шелестом.

Через какое-то время Ребров и Стрельник не выдержали и пошли за очередной порцией спиртного. Когда они толкались возле бара, Игнатьева появилась в большом зале ресторана "Метрополь", одна. Она остановилась перед сценой, с любопытством прислушиваясь к тому, что играет струнный квартет.

- Пойдем, пойдем, надо ловить момент, - зашипел Ребров, буквально волоча удивленного Стрельника за собой. - А то опять к ней кто-нибудь прилипнет.

Они приблизились к Игнатьевой сбоку, так что она, увлеченная музыкой, до последнего момента их не видела.

- Добрый вечер, Анна Ивановна, - сказал Виктор.

Она повернулась к ним и, после некоторой паузы, слегка кивнула, словно так и не решив: стоило ей здороваться или нет? Надо было быть опытным физиономистом, чтобы обнаружить на ее лице хотя бы легкие оттенки дружелюбия.

- Позвольте представить вам моего коллегу Игоря Стрельника, - немного развязно продолжил Ребров.

Игнатьева, даже не взглянув на Стрельника, холодно заметила:

- Одного знакомого журналиста, я имею в виду вас, мне оказалось более чем достаточно.

Игорь выпучил глаза и слегка кивнул в сторону: мол, пора отваливать. Однако Виктор уже почувствовал то взведенное состояние, которое всегда появлялось у него при встрече с этой женщиной.

- Да, я обратил внимание, что вы предпочитаете заводить знакомства не с журналистами, а, скажем, с правительственными чиновниками, - сказал он. Простите, не с вице-премьером ли Владимиром Шелестом я сегодня вас видел?

- Ну и что?

- Конечно, ничего. Просто я недавно обнаружил в газетных архивах любопытную фотографию. На ней вы запечатлены вместе с Шелестом в его бытность замминистра экономики. Оказывается, вы знакомы уже много лет.

- Вы что, шпионите за мной?! - вспыхнула Игнатьева.

- Ни в коем случае! - запротестовал Ребров. - Просто я все еще пытаюсь разобраться, что же реально произошло в компании "Русская нефть". Вот наши пути и пересекаются. И, думаю, еще долго будут пересекаться.

- И что же новенького вы здесь откопали? - презрительно усмехнулась она. - Весьма любопытно.

- Если вам интересно, могу поделиться своими последними наблюдениями, выводами, - покладисто кивнул головой Виктор. - Я все больше и больше убеждаюсь, что кто-то высоко наверху дергал за нитки в "Русской нефти". Но этому кому-то нужны были свои люди в компании - так сказать, глаза и уши. Чтобы ребятки не очень шалили, то есть не очень много воровали. У вас есть какие-нибудь соображения: кто бы мог быть подобным доверенным лицом? Неужели никаких мыслей на этот счет?! И еще один вопрос: вы сами попросили Шелеста устроить вас в компанию "Русская нефть" или он вас туда командировал?

- Вам надо лечиться! - громко произнесла Игнатьева, вызвав удивленные взгляды окружающих.

Она хотела еще что-то добавить, но потом передумала и, круто развернувшись, пошла к выходу из ресторана.

- Кстати, классное у вас платье, - бросил ей вслед Ребров. - Купили на распродаже в ГУМе?

Когда Игнатьева скрылась из виду, Стрельник, в течение всей этой пикировки не произнесший ни слова, озабоченно почесал затылок и сказал:

- Возможно, я что-то не понимаю или не уловил каких-то деталей, но если кто-то в правительстве, напрямую связанный с мафией, и в самом деле контролировал твою любимую компанию и если эта заносчивая дама работает на них, то ты вел себя чрезвычайно глупо. Стоит ей сообщить своим друзьям о твоей дурацкой выходке, и сразу осуществится моя давняя мечта: сидеть в нашей комнате в редакции одному. О чем ты думаешь?! Тебе что, не терпится лечь в гроб? Давно не попадал в перестрелку? Зачем ты вообще устроил этот допрос с пристрастием?!

- Я специально провоцировал ее, чтобы она выдала себя. И, по-моему, мне это удалось. Ты видел, как она занервничала?! - Виктор все еще находился в состоянии крайнего возбуждения. - Теперь у меня нет никаких сомнений, что она вместе с ними...

- Камикадзе, - иронично хмыкнул Стрельник. - Ты посмотри на себя: грудь вперед, глаза горят... Ради чего столько эмоций?!

Внезапно в глазах Игоря мелькнула догадка. Он нахмурился и хлопнул себя по лбу ладонью:

- Слушай! Как же я сразу не понял! Ты к ней неравнодушен! - Это открытие настолько его взбудоражило, что он расплескал вино из бокала, но, вытирая платком руку, продолжал настаивать: - Да ты просто втюрился в нее! Да-да! И пытаешься ей доказать, что ты такой же крутой, как и ее друзья. Господи, верни этому человеку разум! Ты просто потерял голову, если думаешь, что у тебя что-то выгорит. Не будь идиотом, не играй с огнем! Я всегда пытался помочь тебе избавиться от провинциализма и всяких комплексов, но сейчас ты впадаешь в другую крайность - манию величия. Поверь, эта женщина не для тебя!

- Да пошел ты! - ругнулся Ребров. - Опять ты лезешь со своим психологическим анализом!

Их очередной джентльменский обмен мнениями закончился тем, что они опять поругались. Пытаясь поднять окончательно испортившееся настроение, Виктор налегал на спиртное и к концу приема был прилично пьян, тем не менее домой добрался за рулем своей славной "Лады", громко распевая: "Врагу не сдается наш гордый "Варяг", пощады никто-о не жела-ет!"

Дома он постоял под холодным душем, а потом сел за рабочий стол, включил настольную лампу и долго рассматривал выдранную им из старой подшивки газетную страницу с фотографией, на которой были запечатлены Шелест и Игнатьева.

Фотограф поймал момент, когда Владимир Шелест, очевидно, сказал что-то смешное. На его губах застыла скептическая, но сдержанная ухмылка - он не был простофилей, чтобы смеяться во весь рот, да еще своим же шуткам. Зато Анна Игнатьева улыбалась широко и открыто. Она была явно горда за своего шефа. Ей, без сомнения, нравилось быть рядом с ним, в его команде.

И это состояние счастья на лице молодой женщины просто бесило Реброва. Бесило, во-первых, потому, что это чувство вызвал не он. А, во-вторых, что его вызвал ненавистный ему человек.

4

На следующий после приема в "Метрополе" день Виктор проспал часов до десяти и приехал в редакцию очень поздно, в связи с чем Роман Хрусталев устроил грандиозный скандал. Впрочем, в последнее время он устраивал скандалы по поводу и без повода.

Да и в целом обстановка в отделе экономики была гнетущая. Что-то тягостное висело в воздухе - словно черная грозовая туча вот-вот обрушит гром и молнии на головы всех его сотрудников. А ощущение скорого краха происходило оттого, что взаимоотношения Хрусталева с руководством газеты все более и более накалялись.

Со времени той его нашумевшей на всю редакцию стычки с Семипалатинским из-за статьи Федора Щетинина Роман не пропускал ни одного повода для новых конфликтов, в чем проявлялся его упертый, порой невыносимо тяжелый характер. Было очевидно, что, даже несмотря на двадцатилетний стаж работы в "Народной трибуне" и немалые заслуги перед газетой, главный редактор и редколлегия выносят Хрусталева уже с большим трудом. Развязка была близка, и это нервировало всех.

- Чего он добивается? - как-то риторически спросил Игорь у Реброва. Неужели не понимает, что из-за него страдает весь отдел... И эта его маниакальная идея, что русская интеллигенция повинна во всех бедах своей несчастной страны... Он ею задолбал, кажется, уже всех.

- Но, может быть, у человека есть принципиальная позиция и он ее отстаивает, - попытался защитить своего начальника Виктор.

- Какая, к чертям собачим, принципиальная позиция?! - ругнулся Стрельник. - Хрусталев со своими принципами все больше напоминает вздорную бабу, которая мстит соседке всю жизнь за какую-то пустяковую обиду. Причем за какую - она давно забыла... Честно говоря, я думал о нашем шефе гораздо лучше...

Редактор отдела экономики и в самом деле постепенно превращался в объект насмешек и злословия всей редакции. И, что было хуже всего, он без всякого чувства самосохранения портил отношения со многими коллегами. Только на прошедшей неделе Хрусталев дважды выступал на утренних планерках с резкой критикой материалов, опубликованных на страницах "Народной трибуны". И каждый раз это заканчивалось безобразной перепалкой с Семипалатинским.

Вначале Хрусталев зацепился за, казалось бы, вполне невинную статью, опубликованную на полосе "Культура". В ней речь шла о планах столичного правительства реконструировать несколько кварталов города с исторической застройкой. Автор - какая-то рефлексивная дама - с трагическими интонациями писала, что как только эту часть старой Москвы реконструируют и отремонтируют, то сразу пропадет ее очарование. Мол, исчезнут старинные особняки, уютные московские дворики, а на их месте возникнет лубочная картинка для туристов.

На следующий день Роман попросил слова на планерке и, тыча указательным пальцем в лежавшую перед ним газету, сказал:

- Я совсем уже запутался в том, что, с ведома редколлегии, попадает у нас на полосы. Ровно неделю назад в "Трибуне" была статья, говорившая, что историческая часть Москвы приходит в упадок, разрушается, что у правительства нет денег на ее ремонт. Теперь же мы льем крокодиловы слезы из-за того, что столичные власти пытаются хотя бы один район привести в порядок.

- Вы против, чтобы на страницах нашей газеты высказывались разные точки зрения?! - с плохо скрытым раздражением спросил Семипалатинский. Хотели бы, чтобы у всех, как раньше, была одна позиция - партийная?!

- Вы же прекрасно понимаете, что я выступаю не против публикации разных точек зрения, - продолжал спорить Роман. - К сожалению, пропуском для любого материала на газетную полосу у нас стало не наличие в нем здравого смысла, а отрицание всего, что делается вокруг. То есть хотят ремонтировать дома - плохо, не хотят - еще хуже. Причем все это пишется с истеричными интонациями, с надрывом. Каждому хочется быть не просто журналистом, а совестью нации.

Демарш Хрусталева закончился тем, что из очередного номера газеты главный снял, под какими-то надуманными предлогами, две статьи сотрудников отдела экономики. Однако через день Хрусталев нашел новый повод для выяснения отношений с редколлегией. К тому же в этот раз еще более пустяковый, чем прежде.

Протест Романа вызвала статья о том, что в связи с падением курса рубля резко сократились объемы импорта сигарет. Ему не понравилась даже не сама статья, а ее заголовок: "Грозит ли российским курильщикам никотиновый голод?"

- Почему - голод?! - задал Хрусталев вопрос на очередной планерке. Конечно, некоторые люди не могут обходиться без табака, но зачем в данном случае нужна патетика?! Зачем наша газета разжигает страсти?! Разве речь идет о последнем куске хлеба?!

- Вы уже переходите всякие границы! - вскипел Семипалатинский, теряя всю свою интеллигентность. - Превращаете планерки в базар, спорите по всяким пустякам!

- Как можно говорить о пустяках, если мы внедряем в сознание наших соотечественников, что им грозит какой-то голод?! - упрямился Роман. Когда читаешь родную газету, то кажется, что вокруг нас - холод, болезни, разруха, а главное, что при прежнем, коммунистическом режиме было лучше.

За всеми этими дрязгами у Хрусталева руки не доходили до руководства отделом. Вместо того чтобы читать заметки своих подчиненных, он штудировал "Народную трибуну" от корки до корки, выискивая очередные примеры, как он говорил, "самоутверждения российской интеллигенции с помощью мазохизма и нигилизма". Он развивал эту тему на планерках, в буфете, в кабинетах своих коллег, не замечая, что его все уже начинают избегать.

Ребров, переживая за своего начальника, как-то попытался дипломатично убедить Хрусталева выбросить из головы дурацкую затею доказать что-то редколлегии. Однако только нарвался на грубость.

- Знаешь, - сказал Роман, - когда на тебя все накинулись после публикации той статьи о компании, торговавшей нефтью, и смерти ее президента, я встал на твою сторону, потому что думал, ты совсем другой. Но теперь вижу: ты хорошо вписываешься в славный коллектив редакции "Трибуны", стал здесь почти своим! А эти твои шашни с Союзом молодых предпринимателей... Ты оказался живуч и изворотлив...

Как и всякий холерик, Хрусталев через полчаса остыл и, вызвав Реброва, попытался смягчить свою грубость. Он говорил, что не хотел обижать Виктора, что вообще имел в виду совсем другое. Потом оба делали вид, что между ними ничего не произошло, но никогда их взаимоотношения уже не были такими доверительными, такими дружескими, как прежде.

Глава XI

ФЛИРТ С ВЛАСТЬЮ

1

Уже через три-четыре недели после официального открытия Института рынка при Союзе молодых российских предпринимателей работа этого весьма специфического научного учреждения стала напоминать отлаженный конвейер. Дружная команда экспертов-рыночников с неутомимостью пчел снимала информационную пыльцу с факсов, телетайпов, экранов компьютеров и готовила на такой основе крутое варево экономических страшилок, способных удовлетворить самый изощренный и даже извращенный журналистский вкус.

Чаще стали проходить и пресс-конференции института - минимум два раза в неделю. И на каждой из них выносилось несколько, не подлежащих обжалованию, смертных приговоров, как-то: российскому машиностроению, национальной денежной единице, мясомолочной отрасли сельского хозяйства, золотодобывающей и чулочной промышленности, производству древесностружечных плит в Сибири и кустарным промыслам в селе Великая Белозерка Псковской области.

По наблюдениям Виктора Реброва, примерно половина журналистов, посещавших их пресс-трибуналы, делала это не более одного-двух раз. Но были и такие, кто обосновывался в Институте рынка "всерьез и надолго", находя здесь бездонный источник информации, которую затем надо было всего лишь более или менее связно изложить.

Короче говоря, работа этого микроучреждения приобретала устойчивый и даже рутинный характер, что, впрочем, позволило Реброву переложить многие обязанности по руководству институтом на плечи неудавшегося брокера Кузьмянкова, все более и более выбивавшегося в лидеры в их небольшом коллективе. Однако в скучных буднях случались и приятные неожиданности.

Однажды на очередную пресс-конференцию в буквальном смысле слова прилетела Маша Момот. Ребров увидел ее еще в коридоре. Она шла так быстро, что за плечами у нее, словно от ветра, развевался повязанный на шее легкий шарф. Виктор вспомнил, что именно такой он видел Машу в холле сочинской гостиницы, когда она неслась за "теневым премьером" Грудниным.

Заметив Реброва, Маша взвизгнула от восторга и бросилась ему на шею. Затем оттащила в сторону от собиравшихся журналистов и без всяких дипломатических подходов в упор спросила:

- Я слышала, что именно ты заварил всю эту кашу? Правда? - Она кивнула в сторону комнаты, перед входом в которую висела табличка с надписью "Институт рынка".

- Кто тебе сказал? - ушел от прямого ответа Виктор, понимая, что рано или поздно она вытянет из него все.

- Один мой корреспондент. Он регулярно пасется на ваших пресс-конференциях. И я решила сама посмотреть, что это за Институт рынка и с чем его едят.

- Твой корреспондент?!

- Так ты еще ничего не знаешь?! Теперь у меня есть своя газета! воскликнула она.

- Поздравляю! - искренне обрадовался Ребров. - Значит, этот, из инвестиционной корпорации... ну, к которому мы ходили, все-таки дал тебе деньги на издание газеты?

- Ты имеешь в виду Соломатина? - презрительно уточнила Маша. - Хо-хо! Этот даст... Знаешь, не люблю мужиков, похожих на студень. Если Груднин хотел, но не мог... достать деньги на газету, то Соломатин вообще ничего не хочет. У него нет чувств. Это человек без эмоций - рыба, медуза! Его нельзя зажечь...

- Кто же тебе помог?

- Есть классные мужики из московского правительства! Мне просто повезло, что я их встретила! - Ее лицо опять загорелось восторженным огнем, хотя несколько секунд назад, вспоминая ни в чем не повинного Соломатина, она брезгливо кривила губы.

- А что за газета? - заинтересовался Ребров.

- Она называется "День столицы". Еще не видел? Массовое издание, рассчитанное на обывателя...

- Ты же хотела делать экономическую газету... хотя в последний раз ты говорила о какой-то инвестиционной... Если, конечно, может быть такая, слегка подколол ее Виктор.

Маша никак не отреагировала на его иронию:

- Знаешь, я поняла, что начинать надо с массового издания, рассчитанного на десятки, сотни тысяч читателей. Только такое быстро окупится и начнет приносить прибыль, вот тогда можно будет наладить выпуск и экономических, и политических, и других газет.

Ее уверенность в том, что когда-нибудь она станет газетным магнатом, была такой же сильной, как вера в Бога монаха, похоронившего себя в монастыре в неприступной скалистой пустыне под Иерусалимом.

На пресс-конференции Маша сидела в первом ряду и задавала много вопросов. Своей любознательностью, а больше красивыми ногами она вконец извела экс-брокера Кузьмянкова, который все время похотливо улыбался, рассказывая о трагическом положении российской экономики.

- Если ваша знакомая придет еще раз, - пожаловался он потом Реброву, я потребую прибавку к зарплате за работу в экстремальных условиях.

После пресс-конференции Момот потащила Реброва в редакцию "Дня столицы". Она очень хотела похвастаться своим детищем, и отказать ей было невозможно.

Поехали на машине Маши. У нее была подержанная "тойота" со множеством вмятин и царапин на кузове, что было совсем не удивительно, так как Маша бросала свой автомобиль в малейший просвет, появлявшийся в сплошном потоке машин. При этом она горячо обсуждала очередную, только что родившуюся и уже полностью захватившую ее идею.

- Думаю, будет гениально, если мы наладим сотрудничество между твоим институтом и моей газетой! - с жаром сказала она и тут же в окно крикнула какому-то водителю: - Козел! Смотри за дорогой.

- Сотрудничество в какой форме? - осторожно поинтересовался Ребров.

- Да в какой угодно! - горячилась Маша. - Мы соединим ваши аналитические возможности с нашими информационными. Хотите, мы введем в газете рубрику "Экономический прогноз" и вы будете печатать под ней свои обозрения различных рынков. Через нас Большаков, его союз и ваш институт могут получить такую рекламу!.. - закатила она глаза.

Виктор подумал, что вряд ли перспектива постоянно светиться на страницах только что появившегося и никому не известного издания покажется Большакову столь уж соблазнительной, а вслух произнес:

- Если материалы института мы будем регулярно печатать у вас, под специальной рубрикой, тогда к нам потеряют интерес другие газеты.

Маша некоторое время молча смотрела на дорогу, а потом воскликнула:

- Есть идея получше! Можно совместно наладить, так сказать, комплексное обслуживание политических партий. Не смейся, я говорю серьезно... По их заказам вы, как независимая аналитическая группа, будете готовить нужную им экономическую информацию, иначе говоря - тенденциозно ее формировать, а мы будем излагать все это в объективных аналитических статьях и ссылаться на вас. На этом можно хорошо заработать. Надеюсь, деньги-то Большакову нужны? На вашем институте, уверена, он прилично подрастратился...

Момот была просто неистощима на выдумку и излучала не меньше энергии, чем средних размеров вулкан. В конце концов Ребров подумал, что, может быть, в таком объединении сил в самом деле есть неплохая перспектива, и решил обсудить этот вопрос с Большаковым.

2

К идее сотрудничества Маша возвращалась в этот день еще не раз. Устроив Реброву обстоятельную экскурсию по своей редакции, она время от времени говорила:

- Неплохая комната, да? Здесь вполне разместились бы твои ребята... А здесь можно проводить ваши пресс-конференции...

Так как соучредителями "Дня столицы" были московские правительственные структуры, то под редакцию газеты отдали пол-этажа в одном из административных зданий на Петровке. И хотя стены здесь были обклеены давно уже потерявшими свой первоначальный цвет обоями, пол прогибался, а окна от многолетних наслоений краски закрывались далеко не на все шпингалеты, свободного места и в самом деле оказалось много - хозяева города не пожадничали.

В просторных комнатах сидели молодые люди с бледными лицами, измученные безостановочным курением и тем крайне огорчительным фактом, что им стукнуло уже по двадцать три - двадцать четыре года, а в России их еще никто не знает. Последнее обстоятельство заставляло пока не признанных гениев глубоко философски обобщать все свои заметки, даже когда они писали о перебоях подачи горячей воды в каком-нибудь районе города или о закрытии общественного сортира.

Еще не открытые самородки встречали Реброва презрительным взглядом, однако Маша быстро ставила их на место.

- Стас! - прикрикнула она на очкастого молодого человека, задумчиво покачивавшегося на задних ножках стула. - Когда ты должен был сдать материал о том, что федеральное правительство пытается запустить руку в дорожный фонд Москвы?! Забыл? Молодец! Ты что, не знаешь, кто нас кормит? Чтоб завтра утром статья была у меня на столе. И если сломаешь стул - вычту деньги из зарплаты.

Три девчонки, собравшиеся в одной из комнат попить чаю и поболтать, были разогнаны Машей без всяких церемоний:

- Чаевничать станете, когда не надо будет переписывать за вас заметки. И вообще, что вы торчите в редакции, как будто кто-то принесет вам свежую информацию на блюдечке...

- Хорошо помогают в таких случаях еще и удары палкой по голым пяткам, - сказал Виктор.

- С ними иначе нельзя, - засмеялась Маша. - Молодежь. Пришлось набрать прямо с факультета журналистики. Кто еще пойдет в совершенно новую газету да на гроши?! Опытных людей удалось найти только на должности редакторов отделов... Ну и, конечно, мой первый зам - настоящий журналистский волк.

Этот волк оказался очень облезлым: маленький, тощий мужичок, с огромной плешью со лба до затылка. Одет он был в помятый серый костюм и грязные туфли со стоптанными каблуками. Заместитель главного редактора "Дня столицы" несколько раз заходил в кабинет Маши Момот, пока там сидел Виктор.

- Если Маша подбивает вас на какое-то грязное дельце, - сказал журналистский волк, - то лучше сразу согласиться. При желании, она даже папу римского заставит писать заметки в нашу газету. Я уже не раз видел, как она применяет на живых людях свои бесчеловечные приемы, запрещенные конвенцией ООН. Не дай бог... Советую вам соглашаться на любое ее предложение. Дешевле будет...

Эта не сильно замаскированная лесть явно пришлась Маше по душе.

- Мой заместитель - грубиян, - с довольной улыбкой пояснила она, когда облезлый волк вышел из кабинета, - но это единственный человек, на которого я могу оставить газету.

Был уже конец рабочего дня. Они пили чай с коньяком, купленным Виктором в магазине напротив, и обсуждали планы возможного сотрудничества. Скоро редакция совсем опустела, они закрылись в кабинете и целовались у окна, что выходило на вечно забитую машинами Петровку. На город уже опустился сырой октябрьский вечер, снаружи на стеклах висели капли дождя, отчего огни автомобилей казались размытыми и улица походила на рождественскую елку.

Потом они занимались любовью прямо на рабочем столе Маши, сминая сданные в очередной номер материалы.

На следующий день Виктор несколько раз звонил в редакцию "Дня столицы". Он хотел согласовать с Машей время встречи с Большаковым, чтобы обсудить совместные планы, но так ее и не застал. В конце концов он позвонил журналистскому волку.

- Не знаю, когда она будет, - сказал ироничный зам. - Чтобы за ней угнаться, вам надо проглотить пять батареек "энерджайзер"... Кажется, Маша сейчас в мэрии. Там какое-то совещание руководителей крупнейших предприятий города. Она опять ищет спонсоров. Так что сегодня можете ей не звонить. Пустая трата времени...

3

Глава Союза молодых российских предпринимателей Алексей Большаков являлся лидером по натуре, и прагматизм перевешивал у него все остальные человеческие качества. Именно поэтому ему было абсолютно все равно, в каком месте, в какое время года и при каком общественном строе делать карьеру. Он просто ее делал.

Опять же, по чисто прагматическим соображениям, Большаков не верил ни в какие догмы, в том числе коммунистические, но в советские времена придерживался их, хотя бы внешне, более жестко, чем идейные борцы за светлое будущее всего человечества. Для него это были не какие-то там обременительные постулаты, а необходимые правила карьерного роста, благодаря которым он мог добраться, не попав в аварию, из пункта "А" в пункт "Б". А попасть в пункт "Б" было смыслом его жизни.

Родился и вырос Алексей в крупном областном городе на Волге. К тому времени, когда он поступил в институт, лучшим способом для молодого человека проявить себя было участие в студенческих строительных отрядах. В ответ на призыв партии помочь сельскому хозяйству страны молодежные бригады в массовом порядке стали выезжать во время летних каникул в колхозы и совхозы. Это был типичный коммунистический подход в решении экономических проблем - брать количеством, а не качеством.

Большаков никогда не верил, что таким образом можно помочь селу, но абсолютно точно знал: так можно помочь себе, и вскоре он возглавил один из стройотрядов своего института. Через год он уже руководил штабом стройотрядовского движения при обкоме комсомола, а еще через два года оказался в ЦК ВЛКСМ и окончательно переехал в столицу. Здесь он буквально за несколько месяцев прослыл одним из самых стойких идейных бойцов молодежного резерва партии.

Когда началась горбачевская перестройка и пошли первые робкие разговоры о том, что России надо перенимать все лучшее на Западе, Большаков опять же одним из первых занялся созданием в различных институтах Москвы видеоклубов, где показывали крутые американские боевики и "клубничку". В те годы видеомагнитофоны были еще большой редкостью, и видеоклубы всегда были до отказа забиты студентами, что приносило солидный доход.

А когда видеоаппаратура стала доступной каждому, Алексей переключился на организацию дискоклубов. С присущей ему энергией он доказывал, что молодежные организации не должны стоять в стороне от сексуального воспитания подрастающего поколения и что от ханжества в этом вопросе надо решительно избавляться. Так что уже вскоре в подконтрольных ему клубах по вечерам стриптизили девчонки.

Но потом стало очевидно, что в страну не просто допущены отдельные элементы западной культуры и рыночной экономики, а в России окончательно рушится существовавший в течение семидесяти лет коммунистический строй, погребая под своими руинами все прежние властные структуры, в том числе и комсомольские молодежные организации. И Большаков срочно переключился на строительство Союза молодых российских предпринимателей, который позволял ему опять быть на плаву.

В этом своем бесконечном стремлении вперед он напоминал человека, перебегающего реку во время ледохода: только-только начинает опасно крениться под ним льдина, как он уже перепрыгивает на другую. И если какое-то из начинаний Большакова не приносило быстрого успеха, то он тоже терял к нему интерес и переключался на что-то другое. Так получилось и с Институтом рынка.

Хотя Алексей по-прежнему без разговоров утверждал и оплачивал все расходы, представляемые в конце каждой недели Ребровым, однако он все реже интересовался, сколько людей приходит на пресс-конференции и как часто о Союзе молодых российских предпринимателей пишут в средствах массовой информации. А подборки газетных вырезок с упоминанием Института рынка он вообще перестал просматривать.

Теперь Реброву приходилось подолгу просиживать в приемной Большакова, чтобы получить доступ к телу начальника и решить какой-нибудь пустяковый вопрос. Он пропускал перед собой вереницу директоров различных предприятий, приезжавших со всех концов страны лично познакомиться с президентом союза и узнать, насколько им может быть полезна эта структура.

Правда, у Большакова в союзе был заместитель: высокий чернявый парень в тяжелых роговых очках, фамилию которого Виктор никак не мог запомнить то ли Мохов, то ли Лохов, но он никаких принципиальных или финансовых вопросов не решал. Все было сосредоточено в руках Алексея. Фактически он был воплощением целой организации.

Виктор чувствовал, что скоро их шарашка будет закрыта, и стал даже строить планы на будущее. Но вот однажды глава Союза молодых российских предпринимателей сам позвонил ему в редакцию поздно вечером.

В тот день Ребров засиделся на работе, дописывая какую-то статью. Ему не хотелось идти домой, так как Лиза опять стала доставать его телефонными звонками, требуя скорее освободить квартиру: теперь она собиралась срочно ее продавать. И когда зазвонил телефон в редакции, он подумал, что Лиза нашла его и здесь.

Но это оказался Большаков. Даже не поздоровавшись и не спрашивая, занят Ребров или нет, Алексей потребовал, чтобы он немедленно приехал в союз.

- У тебя что-то срочное? - попытался отвертеться Виктор.

- Да! Приезжай немедленно! - В голосе Большакова послышались какие-то необычные ноты.

4

В Москве уже стояла глубокая осень, с темными промозглыми вечерами, и когда Ребров шел через небольшой сквер к мрачному зданию химического института, он не заметил глубокую лужу и промочил ноги. Это испортило ему и так никудышное настроение.

Во всем здании окна светились только у вахтера на первом этаже и в комнатах Союза молодых российских предпринимателей, и Ребров подумал, что никогда не интересовался: женат Большаков или нет? Во всяком случае, тот ни разу не упоминал о своей супруге или детях при Викторе. Если Большаков и был на ком-нибудь по-настоящему женат, то только на собственной карьере.

В приемной президента союза сидел Левон. Он пил чай и безропотно ждал, когда освободится его хозяин. Как всегда, он был похож скорее на министра, случайно заглянувшего в комнату подчиненного, чем на помощника по всем вопросам, готового при необходимости сбегать за продуктами в магазин или прогреть для шефа сауну.

Когда Ребров зашел в кабинет Большакова, тот стоял у окна и смотрел в темноту ночи. На стук двери Алексей повернулся и быстро пошел навстречу Виктору. Было видно, что он крайне возбужден и ему не терпится немедленно что-то говорить, делать.

- Есть новость! - сказал он. - Приятная.

Они присели у окна. Ребров еще раньше заметил, что с текущими проблемами глава союза обычно расправлялся за своим рабочим столом. Но вопросы серьезные, стратегические любил обсуждать здесь, в мягких креслах.

Несколько секунд Большаков сосредоточенно массировал переносицу, очевидно снимая накопившуюся за день усталость и размышляя, с чего бы начать, а потом почти скороговоркой выпалил:

- Полтора часа назад мне позвонили из аппарата правительства! - и замер, наблюдая за произведенным эффектом.

Виктор удивленно поднял брови.

- Через два дня премьер хочет провести что-то вроде совещания с представителями российских деловых кругов, - продолжал Большаков, убедившись, что его сообщение оценено по достоинству. - Всего на этой встрече будет человек десять-двенадцать: банкиры, руководители крупных компаний... В том числе приглашают и меня - и как президента предпринимательского союза, и как главу Института рынка.

- А цель? Зачем премьеру все это надо? - спросил Ребров.

Большаков усмехнулся:

- Ты же знаешь, сейчас на правительство нападают все, кому не лень. Газеты пишут, что реформы буксуют. Оппозиция в парламенте кричит, что экономика страны на грани полного краха. В общем, все, мол, плохо. Видимо, премьер хочет показать, что он советуется с банкирами и предпринимателями и что они его поддерживают.

- Тогда наверняка вокруг этой встречи попытаются создать как можно больше шума - нагонят ребят из газет, телевидения, - сказал Виктор. - В этом, конечно, стоит поучаствовать.

- Это еще не все... - Алексей с трудом сдерживал торжествующую улыбку, и такое отсутствие контроля над собой было ему совсем не свойственно. Меня, как главу нашего Института рынка, попросили подготовить коротенькое, минут на семь-десять выступление о проблемах российской экономики. Конечно, слово дадут не мне одному, но все же...

- Вот это по-настоящему классно! - вырвалось у Виктора. - Это хороший шанс, чтобы нас заметили.

- И мы должны использовать его на сто процентов! - веско подчеркнул Большаков. - Так что завтра с утра собирай своих орлов, и на ближайшие двое суток забудьте о сне. Подготовьте несколько вариантов текста моего выступления - на три, пять, семь, десять минут. И чтобы все цифры и факты были точными. Если опозорюсь - голову оторву!

- Один вопрос! - поднял палец Виктор. - Мы должны принципиально критиковать или не менее принципиально поддерживать правительственные экономические реформы?

Алексей был так поглощен мыслями о будущей встрече с премьером, что юмора не понял и вполне серьезно ответил:

- В своем выступлении я должен быть резок, даже где-то радикален, но, безусловно, лоялен к правительству. Понятно?

5

Встреча у премьера по-настоящему удалась. На ней было сказано много слов о необходимости ускорения экономических реформ, о поддержке отечественных производителей. Взволнованный горячим одобрением правительственного курса, а может быть, просто хорошо играя перед телезрителями заранее выученную роль, премьер чуть ли не со слезами на глазах дал твердое обещание с этого момента советоваться с бизнесменами буквально по всем вопросам. А так как сентиментальность - вещь чрезвычайно заразительная, то немало слюнявых глупостей наговорили и другие из присутствовавших на встрече.

В тот же вечер большие репортажи о братании премьера с предпринимателями прошли по всем телевизионным каналам. И было любопытно наблюдать за внезапно подружившимися и чрезвычайно довольными друг другом солидными мужчинами, которые в повседневных делах не доверяли даже родной маме. Хотя, возможно, каждый из них получил от этого мероприятия то, что хотел.

Как и предполагалось, Алексею Большакову, в числе нескольких других участников встречи, дали возможность изложить собственную точку зрения на положение дел в российской экономике и путях выхода из кризиса. Каждому отвели не более пяти минут, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы после совещания всех этих людей растерзали телевизионщики.

Особым спросом пользовался Большаков. Во-первых, его выступление было наиболее содержательным, насыщенным цифрами и фактами из различных отраслей промышленности и вызвало активную реакцию премьера. А во-вторых, глава Союза молодых российских предпринимателей был благообразен, говорил четко и образно и хорошо смотрелся в кадре. Не случайно в телевизионных репортажах о прошедшей встрече он появлялся почти так же часто, как сам премьер.

Но это были еще не все дивиденды, снятые с образцово-показательного мероприятия. Пытаясь убедить страну, что консультации с предпринимателями и банкирами теперь будут проходить регулярно, премьер предложил организовать при правительстве так называемый общественный экономический совет и включить туда всех участников встречи. И хотя было ясно, что практического значения это непонятное образование иметь не будет, однако появляющиеся у членов нового совета возможности для саморекламы трудно было переоценить.

Во всяком случае это звучало: "советник премьера", "член экономического совета при правительстве", а слово "общественного" всегда можно было опустить. Не случайно в течение нескольких дней после встречи Большаков был похож на человека, выигравшего главный приз в лотерею.

Важно было и то, что новый статус, новые общественные обязанности Алексея повышали как его собственный авторитет, так и имидж возглавляемого им по совместительству Института рынка. А это, в свою очередь, автоматически отодвигало на неопределенный срок закрытие славного научного учреждения. Когда на следующий день после знаменательной для России встречи бизнесменов и банкиров с премьером Ребров заглянул во вверенный ему институт, то застал он там довольно живописную картину.

Эксперты-рыночники, тщательно скрывавшие ранее свои порочные пристрастия, открыто распивали шампанское, заливая им рабочие столы и бесценные для страны бумаги с экономическими прогнозами. От табачного дыма нельзя было продохнуть.

Появление Виктора наглая ученая поросль встретила одобрительными возгласами и топотом ног.

- Восьмое марта уже давно прошло, а Новый год еще не скоро - что мы празднуем?! - с напускной строгостью спросил Ребров. - Надеюсь, вы знаете, что бывает за распитие спиртных напитков на рабочих местах.

- Шеф, мы вам тоже нальем, но чуть позднее, - осклабился неудавшийся брокер Кузьмянков, так счастливо нашедший себя на скользкой ниве псевдонаучной экономической ворожбы. - А сейчас вам надо сходить к Большакову. От него уже два раза приходил Левон. Не иначе как вам будут цеплять орден на грудь. Вспомните тогда нас в ответной речи...

Счастливый Большаков стоял в приемной и травил какой-то анекдот своему бесцветному заму в роговых очках, симпатичной секретарше Люсе и Левону. У него было явно нерабочее настроение. Увидев Виктора, вождь подрастающих буржуев сразу увел его в свой кабинет и приказал Люсе никого к нему не пускать.

- Может, по чуть-чуть? - спросил Алексей и, не дожидаясь ответа, подошел к громадному, с дверцами от пола до потолка, шкафу, доставшемуся ему от прежних хозяев.

Поколдовав там немного, Большаков принес и поставил на журнальный столик два пузатых бокала, в которых масляно колыхалась золотисто-коричневая жидкость. Он первый протянул свой бокал, чтобы чокнуться, а потом пригубил.

Ребров тоже глотнул немного - коньяк был по-настоящему классный. Благородный напиток мгновенно разбежался по всему телу, расслабляя и веселя.

Какое-то время сидели молча. Большаков, прищурившись, с легкой улыбкой смотрел на Виктора, словно обдумывая что-то, - точно такой же дружелюбный взгляд был у него, когда Ребров впервые появился в этом кабинете с предложением создать Институт рынка. А потом Алексей решительно встал и пошел уже к другому шкафу, где у него был вмонтирован в стену сейф. Вернулся он, держа в руке пачку новеньких стодолларовых банкнот.

- Возьми, ты заработал их, - сказал Большаков, небрежно бросив деньги на стол перед Виктором. - Я хочу, чтобы ты знал, как я ценю людей, с которыми работаю. Конечно, это - и много, и мало, - он кивнул в сторону пачки. - Мало потому, что ты сделал дело на миллион долларов. А много - так как я сам беден как церковная мышь.

Ребров не спеша допил коньяк. Ему впервые таким образом давали деньги, и он даже немного растерялся. Пытался сообразить, что делать, но в голове крутилась дурацкая мысль о том, что церковные мыши пьют неплохие напитки.

- Бери-бери, ведь мы договаривались о возможных премиальных, подбодрил его Большаков. - Ты очень крупно помог мне уже во второй раз. Чего я только не делал, чтобы меня заметили в правительстве, а все решила какая-то ерунда - твой институт... Не обижайся, что я так говорю. Ты же сам знаешь цену своим... как их... экспертам и их прогнозам.

Раньше Ребров, может быть, и проглотил бы это замечание, но только не теперь:

- Между прочим, именно они помогли тебе. Будь объективен...

- Не они, а ты. Мы с тобой прекрасно знаем, что на место этих ребят можно было бы взять говорящих попугаев. Но попугаи не носят галстуки, и в президиум их на пресс-конференции не посадишь. Так что бери деньги. Ты их заслужил. И не вздумай разыгрывать здесь спектакль про бедного, но честного журналиста. Через полчаса я могу уже передумать.

Ребров еще никогда не держал в руках пачку стодолларовых банкнот. В жизни плотная стопка тоненьких зеленых бумажек выглядела довольно банально, и было удивительно, как в ней может помещаться голубое море, красивые женщины, новый костюм, комплект шин для его потрепанной "Лады". Но главное, Виктор вдруг явственно представил небольшую, уютную квартиру, которую он теперь может снять, навсегда избавившись от склочных телефонных звонков бывшей жены.

- Спасибо, - сказал Ребров и взял со стола пачку долларов, а потом небрежно засунул ее в боковой карман пиджака.

Большаков с плохо скрытым интересом наблюдал за колебаниями Реброва. И когда Виктор все же взял деньги, на лице предводителя юных буржуев промелькнуло почти физическое удовольствие.

- Если думаешь, что стал свидетелем того, как я продал душу дьяволу, то ты ошибаешься, - спокойно заметил Ребров. - Это я сделал не сейчас, а пару месяцев назад, когда согласился работать с тобой.

Замечание Виктора еще больше развеселило Алексея. В этот день ничто не могло омрачить его хорошего настроения. Он был по-настоящему счастлив и любил все человечество в целом и каждого человека в отдельности.

Глава XII

ВИД НА КРЕМЛЬ

1

Молодой человек, который сопровождал Реброва, был таким тощим и нескладным, что мог вызвать жалость даже у палача. Зато имя у него было редким и вычурным - Радомир. Очевидно, родители этого парня, прозорливо предвидя бесцветное будущее и заурядную внешность своего сына, заранее постарались хоть чем-то привлечь к нему внимание, выделить из толпы.

- Если вам и эта квартира не подойдет, то тогда я уже не знаю, что и делать, - с горестным вздохом сказал Радомир, когда они поднимались по эскалатору на станции метро "Арбатская", и его слова прозвучали так, словно Виктор был повинен в чудовищных издевательствах над ни в чем не повинным человеком.

Получив круглую сумму от Большакова, Ребров забросил все дела и занялся поиском нового, более или менее приличного жилья. В газете рекламных объявлений, брошенной ему в почтовый ящик, он выбрал первую попавшуюся риэлторскую фирму и заключил с ней договор. Однако все, что пока ему показывали, могло приглянуться разве что человеку, год до этого просидевшему в карцере.

Ко всем прочим неприятностям, риэлторская фирма приставила к Реброву этого, постоянно чем-то расстроенного, двадцатидвухлетнего парня, который вот уже две недели водил его по сдававшемуся в аренду жилью. Ребров давно бы подыскал других посредников, но боялся, что еще одного удара от жизни Радомир не перенесет. Поэтому продолжал ходить по домам и смотреть квартиры, но все с меньшим энтузиазмом.

Виктор и Радомир вышли из метро, пересекли Воздвиженку и углубились в кривые московские переулки. В них было столько же логики, сколько и во всей жизни в этой стране. Заезжий человек, а тем более иностранец, задумавший пересечь этот район, мог пойти по любому из них, но в результате оказался бы еще дальше от конечной цели путешествия, чем тогда, когда он только начинал свой путь.

Дом, в котором сдавалась квартира, находился с тыльной стороны Московской консерватории и совершенно выпадал по стилю из всего, что его окружало. Точнее, он вообще был лишен какого-либо стиля - среди старых доходных домов торчало что-то серое, прямоугольное, построенное уже после войны.

Радомир сверился со своими записями, они поднялись на лифте на самый верхний этаж и позвонили в грязно-коричневую дверь. Открыл им невысокий старик с длинными, густыми и белыми как снег волосами. Хотя в квартире было тепло, он кутался в заношенный вязаный жакет, но это все равно не могло растопить старческий холод в его глазах.

- Вы по поводу квартиры? - спросил он. - Тогда проходите...

Квартира состояла из двух небольших комнат, маленькой кухни и крохотного санузла, где с трудом помещалась сидячая ванна. Везде было чистенько и уютно. Но самым замечательным в этой квартире был вид из окна гостиной. Отсюда просматривался весь Кремль, с ослепительно сверкавшими золотыми луковками церквей и острыми шпилями башен.

Бросалось в глаза и множество антикварных вещей: два кресла красного дерева, столик на бронзовых львиных лапках, несколько женских статуэток хорошие копии роденовских скульптур, изящный хрустальный графин в серебряной оправе, старинные книги. А все стены были увешаны фотографиями в рамках. Они запечатлели людей, одетых в костюмы царей и пастухов, леших и рыцарей, комедиантов и римских патрициев. Одни из них, видимо, что-то пели, другие просто стояли в картинных позах, соответствующих образу.

- До пенсии я работал в Большом театре, - сказал старик Реброву, которого привлекли фотографии. - Роли были маленькие, а чаще пел в массовках, но... в Большом! Вот это я, вот, вот и вот там тоже...

Виктор подумал, что приличия ради стоило бы задать старику пару вопросов о Большом театре, но эти снимки в первый момент почему-то произвели на него гнетущее впечатление. Они походили на надгробные фотографии, сделанные в память о прожитых на сцене человеческих жизнях.

- Сколько вы хотите за квартиру? - спросил Ребров.

Пожевав свои бледные, невкусные губы, старик назвал цену. Она оказалась гораздо меньшей, чем ожидал услышать Виктор.

На лице Радомира появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Он вытаращил глаза и стал из-за спины старика гипнотизировать Реброва.

Некоторое время все молчали, и было слышно, как по соседству упражняются на скрипке.

- Большинство жильцов нашего дома музыканты, - словно извиняясь, пояснил старик. - Все мы когда-то получали квартиры через один профсоюз. Помните, как это было раньше?

- Вы знаете, что в этом районе Москвы можно сдать квартиру и подороже? - спросил Виктор.

Радомир тихонько ахнул и откинулся на спинку стула, словно сраженный сердечным приступом.

Хозяин квартиры погладил ладонью бордовую бархатную скатерть, кое-где траченную молью и временем. Точно из такого же материала у него были сделаны и шторы на окнах, что придавало квартире богемно-ресторанный вид.

- Из всей нашей когда-то большой семьи сегодня остались живы только моя сестра и я. - В голосе старика вообще отсутствовали эмоции. - Сестра тоже уже на пенсии, что по нынешним временам, как вы понимаете, означает нищая. Живет в Подмосковье, примерно в такой же квартире... Мы решили одно из наших жилищ сдавать и жить на эти деньги. Ее квартира слишком далеко от центра и никому не нужна. Значит - остается моя... Только у меня нет ни средств, ни сил, чтобы вывезти дорогие мне вещи. Да и некуда... Поэтому я решил сдать квартиру недорого, но приличному человеку. Ведь откуда у приличных людей сегодня могут быть деньги...

- Спасибо, - сказал Виктор. - А когда я могу переехать?

- На следующий день после того, как заплатите за месяц вперед. А лучше - за два... Мне ведь только собрать белье...

Ребров достал деньги и, отсчитав нужную сумму, протянул старику:

- Это - за два месяца.

- Значит, завтра можете и переезжать. Только... вы позволите мне иногда приезжать за книгами или за какими-то вещами? Я обязательно буду предварительно предупреждать вас по телефону о своем визите.

В комнате повисла какая-то неловкость.

- Конечно-конечно, - поспешил заверить его Ребров.

Потом старик водил Виктора по квартире, показывал, где перекрывается газ, вода, как ставить на место постоянно отпадающую дверцу платяного шкафа и что делать, если будет гаснуть лампочка в торшере у дивана. Квартира и все вещи в ней состарились вместе с хозяином, и он знал болезни и нравы каждой из них. В самом конце этой грустной экскурсии старик показал свою коллекцию пластинок, оказавшуюся настоящим кладом.

- Вы можете слушать их, только, прошу вас, будьте осторожны. Давайте я вам покажу, как включается проигрыватель.

Он достал пластинку. На конверте была большая фотография Сергея Рахманинова.

Ребров любил этого композитора и неплохо знал. В юношеские годы Виктор учился в музыкальной школе, во всяком случае до тех пор, пока не умер отец и семья могла оплачивать занятия. А так как учитель сольфеджио в его классе был страстным почитателем Рахманинова, то он часто ставил для своих учеников записи романсов, сонат, опер, фортепьянных концертов одного из самых великих русских композиторов. Но то, что Ребров услышал сейчас, было неожиданным и очень волнующим.

Старик опустил иглу на вращающуюся пластинку. Несколько секунд было тихо, лишь слегка потрескивало в динамиках, а затем комнату стало наполнять что-то тревожное. Это было похоже на раскаты приближающейся грозы, которые ты еще не слышишь, но уже чувствуешь. Волнующий звук постепенно нарастал, и Виктор понял: поет хор.

- Это - Рахманинов. Его Литургия Иоанна Златоуста, - вздохнул старик и с грустным видом уставился в окно.

- Послушайте, - сказал Виктор, - если вы жалеете, что вынуждены сдавать квартиру, то скажите об этом прямо. Я уйду. Вы можете даже оставить себе деньги... ну те, что я вам дал. Но через какое-то время вам все равно придется решать свои проблемы. Жить-то вам не на что...

- Нет-нет, вы меня неправильно поняли, - засуетился хозяин. - Я ни о чем не жалею. Просто, этот вид... плюс Рахманинов... Грустно! Я подумал о нашей прекрасной, но безумной стране. Удивительно, как могли люди, создавшие такую великую архитектуру, такую великую музыку, так легко принести все это в жертву, поверив коммунистическим вождям?! Как мы можем жить без Бога в душе, без любви к своей стране до сих пор?!

На следующий день Ребров по пути на работу завез на свою новую квартиру пару сумок с вещами. Ключ он взял у старика еще вчера, но на всякий случай позвонил в дверь. Ему никто не ответил, и он открыл ее сам. Пустые полки в платяном шкафу подтвердили, что старик уже уехал. На столе в гостиной лежала записка, а в ней всего три слова: "Желаю Вам счастья!"

2

Часов в восемь вечера Ребров позвонил Лизе. Набирая номер, он размышлял о громадном количестве условностей, доводящих до абсурда и без того достаточно бессмысленное человеческое существование.

Формально Лиза все еще продолжала оставаться его женой, хотя уже давно жила с другим мужчиной. И чтобы ликвидировать этот очевидный нонсенс, нужно было пройти через неприятные, длительные административные процедуры, на которые у современного человека просто не хватало времени. Виктор подумал, что, наверное, проще было бы принять мусульманство, чтобы потом выйти с Лизой на перекресток и дружно сказать три раза: "Он мне не муж, она мне не жена!" Таким образом они сэкономили бы уйму времени.

Ребров специально подгадал так, чтобы "друга детства" еще не было дома, а жена уже пришла с работы. Его расчет оказался верен.

- Алло?! - прозвучал в трубке слегка запыхавшийся голос Лизы.

Как когда-то, в нем послышались дружелюбие, улыбка, ожидание. Но лишь только она узнала, кто звонит, все светлое и радостное в ее голосе мгновенно погасло.

В свое время Ребров мучительно пытался понять, почему с тех пор, как начались исчезновения жены по вечерам, она стала относиться к нему так, будто он в чем-то виноват. Наконец Виктора осенило, что Лиза просто пытается переложить свою вину за их несложившиеся семейные отношения на него. Это, конечно, было глупо, и вначале он что-то доказывал ей, спорил, говорил, что нет никакого смысла оставлять за собой руины, даже если кто-то в чем-то виноват. Ведь было же в их жизни и что-то хорошее. Однако потом он просто замкнулся, стараясь не реагировать на обидные выходки жены.

И сейчас, услышав деревенеющий голос Лизы, Виктор поспешил перейти к делу.

- Я нашел себе новое жилье, - сказал он. - И уже фактически перевез туда все свои вещи. Так что нам надо как-то пересечься, чтобы я отдал тебе ключи от твоей квартиры.

На другом конце провода возникла напряженная тишина.

- Хорошо, - наконец выдавила Лиза голосом человека, не сомневающегося, что ему подложили свинью, но он еще не понял какую.

- Кстати, тебя не смущает, что мы до сих пор не подали заявление о разводе? - поинтересовался Ребров. - Люди мы, конечно, занятые и без предрассудков, но все же... И как к этому относится твой "друг детства"?

- Я тебе много раз предлагала сходить в загс, - перешла в наступление Лиза, - но у тебя то времени нет, то еще что-то...

- Да, здесь есть и моя вина, - покорно согласился он. - Но давай все-таки решим наши проблемы поскорее. Ты не могла бы, скажем, завтра найти для этого время?

- Для этого я, безусловно, время найду, - изображая высшую степень удовлетворения, подтвердила она.

Договорились встретиться на следующий день в двенадцать часов дня у районного загса. Виктор пришел пораньше, чтобы не дать поводов для новых обвинений, и стал свидетелем торжественного прибытия Лизы на уже знакомом ему серебристом "мерседесе". Только теперь за рулем сидел не "друг детства", а какой-то другой мужчина - очевидно, шофер.

Сухо поздоровавшись, они молча вошли в здание. При этом Лиза изображала женщину, которая идет спасать свою честь. Однако ее потрясающую игру опять некому было по достоинству оценить: длинный коридор со множеством пронумерованных дверей оказался в этот момент абсолютно пуст, а для работницы загса, принявшей от них заявление, развод супругов был такой же обыденной процедурой, как для повара - чистка картошки. Даже Виктору показалось, что эта дама с рыбьими глазами могла хотя бы для приличия слегка улыбнуться и поинтересоваться, насколько серьезно они подумали над своим ответственным шагом.

Как и всем парам, не имевшим детей и материальных претензий друг к другу, им назначили стандартный трехмесячный испытательный срок. А значит, окончательный развод должны были оформить уже в январе.

- Если мы так разумно начнем следующий год, он может получиться для нас очень неплохим, - довольно рискованно пошутил Виктор, когда они уже вышли на улицу. - Да, вот ключи от твоей квартиры. Спасибо, что позволила мне там пожить.

В обмен на ключи он получил взгляд, полный презрения, - Лиза сразу не нашлась, что ответить на шутку об их блестящих перспективах на следующий год, и явно была этим очень огорчена.

Она ушла с гордо поднятой головой, показывая, что стойко выдержит все удары судьбы. А Ребров решил, что этим маленьким, но талантливым спектаклем и закончится сегодняшнее общение с женой. Однако он глубоко заблуждался.

Не успел он появиться в редакции, как у него зазвонил телефон. Это была Лиза.

- Я сейчас заехала к себе на квартиру, - шершавым, как наждак, голосом сказала она. - Бог с ним, с тем бардаком, который ты здесь оставил. Но куда девались пять тысяч долларов, лежавшие за постельным бельем в платяном шкафу?!

От неожиданности Ребров чуть не свалился со стула на пол.

- К-к-какие пять ты-тысяч?! - вдруг начав заикаться, переспросил он.

- Я прятала в шкафу, в конверте пять тысяч долларов на черный день.

- Какой, к черту, у тебя может быть черный день?! - взбесился Ребров. - Это только у людей, которые с тобой общаются, могут быть черные дни и даже черная жизнь!!

- Ты украл у меня пять тысяч американских долларов, и я заставлю тебя их вернуть! - заявила она, четко выделяя каждое слово.

- Прекрасно! Обращайся в милицию, в суд! Флаг тебе в руки!

- Нет, мой милый, в милицию я не пойду, - зловеще произнесла она. - Я просто скажу Максиму, и он с тобой разберется.

- Кого ты сюда еще приплетаешь? Кто такой этот сукин сын Максим?!

- Максим Стражко - мой новый муж. Ты даже этого не знаешь!

- Если твой Максим попадется мне на глаза, я переломаю ему руки и ноги!! - завизжал Виктор и бросил трубку.

3

После телефонного разговора с Лизой Ребров никак не мог прийти в себя. Мысли прыгали, руки тряслись. Наблюдавший за всей этой фантасмагорической сценой Стрельник с неподдельным любопытством поинтересовался, кем является нынешний сожитель бывшей жены Виктора. А узнав, что тот - довольно-таки крупный бизнесмен, сделал свое авторитетное заключение:

- Для решения спорных вопросов такие люди нанимают или киллера, или, в лучшем случае, хулиганов, которые делают из человека котлету.

Через полчаса телефон на столе Реброва зазвонил еще раз.

- Здравствуйте! - послышался в трубке мягкий баритон. - Меня зовут Максим Стражко. Мы с вами уже пару раз встречались. Ваша бывшая жена и я... мы... - Он не знал, как определить свое отношение к Лизе.

- Знаю! - перебил его Виктор.

- Думаю, нам с вами необходимо встретиться.

- Может быть, это вам надо, а мне - нет! - возразил Ребров.

- Послушайте, давайте говорить как деловые люди. Возник конфликт, его следует побыстрее разрешить. Позвольте, я все-таки к вам сейчас приеду, вежливо, но достаточно твердо сказал "друг детства", который, очевидно, уже привык так же неукротимо дожимать своих соперников в бизнесе.

- Хорошо, - согласился Виктор и подумал, что если и объяснять этому парню, что его сожительница, а возможно, будущая жена - просто взбесившаяся сучка, то лучше не по телефону. - Но только не мечтайте, что получите какие-нибудь деньги, - добавил он.

Стрельник проявил максимум благородства и отваги. Он заявил, что вступит в бой на стороне Виктора, если дело дойдет до рукопашной. Но даже если обойдется простым разговором, заметил Игорь, то ему все равно есть смысл при этом присутствовать - как свидетелю, чтобы потом никто ничего не мог переврать.

Однако Виктор попросил его посидеть у кого-нибудь из коллег или сходить в буфет, так как, по его словам, свидетели только помешают ему разбираться с этим вымогателем.

Впрочем, заявившийся вскоре "друг детства" вовсе не был похож на бандита. Даже приличный рост этого парня не придавал его облику ничего угрожающего. Да и на лице нового избранника Лизы читались не коварные замыслы, не садизм, не злоба, а бесконечная усталость.

Он долго расшатывал стул, на который ему предложил присесть Виктор, и наконец выпалил:

- Хотите, я дам вам пять тысяч долларов? Без возврата.

Ребров на какое-то время потерял дар речи.

- Зачем?! - с трудом выдавил он.

- Вы отдадите их Лизе и таким образом этот дурацкий конфликт будет исчерпан, - пояснил светловолосый гигант.

- Но я не брал эти чертовы деньги!

- Я знаю, - печально покачал он головой.

- Тогда почему вы предлагаете такой странный вариант? - окончательно растерялся Виктор.

- Потому, что он единственно возможный. Лиза, конечно, сморозила глупость. Думаю, она на вас очень сильно разозлилась. Но теперь ни за что не признается, что все выдумала сама. Умрет, но не признается! И эта дурацкая история с украденными пятью тысячами долларов превратится в сплошной кошмар - глупый и пошлый. А мне надо заниматься делами. Да и вам, наверное, тоже. Давайте будем умнее...

На то, чтобы так глубоко понять Лизу, этому парню понадобилось гораздо меньше времени, чем Реброву. Хотя, справедливости ради, тут же постарался выгородить себя Виктор, общий стаж изучения "предмета" включал у "друга детства" еще и школьные годы.

Он даже почувствовал к Максиму Стражко какую-то симпатию, граничащую с состраданием. И еще ему почему-то пришло в голову, что, несмотря на привлекательную внешность, этот симпатичный молодой мужик не имеет отношения к шоу-бизнесу. Скорей всего, он - технарь.

- У вас свое дело? - решил проверить себя Ребров.

- Да, с одним моим старым другом мы владеем фирмой. Не очень большой человек сто. Но бизнес идет неплохо.

- А чем вы конкретно занимаетесь?

- Разрабатываем и устанавливаем клиентам компьютерные системы. Любых размеров, для любых целей: бухгалтерский учет, планирование и тому подобное. И еще монтируем телефонные станции. - Он вдруг нахмурил брови и весь сосредоточился. - Кстати, вашей редакции ничего из этого не надо? Мы могли бы предложить солидные скидки... - И тут же обмяк. - Ах да, простите...

Они немного посидели молча.

- Послушай, - перешел на "ты" Ребров, - во всей этой истории есть несколько неприятных для тебя моментов. Я не хотел бы вбивать между вами клин... но, по-моему, Лиза уже села тебе на шею, раз она не стесняется говорить, что прятала деньги. Если подумать, она прятала их от тебя.

- Но реально она же их не прятала, - возразил Максим.

- Она ведь не догадывается, что ты об этом знаешь. Что никаких пяти тысяч долларов в природе не существовало.

- Полагаю, как раз наоборот: ей прекрасно известно, что я в курсе ее выдумки.

- Стоп, стоп, стоп! - затряс головой Ребров. - Сейчас мы оба сойдем с ума. То есть ты хочешь сказать, она послала тебя ко мне выколачивать эти гнусные доллары, нисколько не сомневаясь, что ты знаешь: я ничего у нее не брал?!

- Именно! - подтвердил очевидную для него истину "друг детства".

Виктор задержал на несколько секунд воздух в легких, шумно выдохнул и подвел итог:

- Тогда твое положение еще хуже. Она не просто села тебе на шею, а уже начинает вить из тебя веревки. Со мной это случилось гораздо позднее... Да, кстати, ты в курсе, что сегодня мы с Лизой подали заявление о разводе?

- Да, - без особого энтузиазма кивнул Максим.

Реброву стало жаль своего заместителя по супружеской жизни, и он попытался хоть чем-то ему помочь.

- Слушай, - предложил он, - ты ведь можешь сам отдать эти пять тысяч Лизе и сказать, что деньги - от меня. Она же посылала тебя ко мне именно за ними! Придумай что-нибудь этакое: что ты бил меня, выкручивал руки, пытал...

- А если она проверит?

- Так и быть, подтвержу, что деньги дал я.

- Я боюсь, у тебя не получится сыграть убедительно, - вдруг разволновался незадачливый вымогатель.

- Ну все, хватит! - решительно оборвал его Виктор. - Сейчас мы точно свихнемся из-за одной проклятой бабы. Поверь, я все сделаю хорошо.

- Спасибо тебе огромное! - искренне обрадовался Максим. - Ты снял с моей головы такую боль. Если будут какие-нибудь проблемы - звони.

Он энергично потряс Реброву руку и пошел к выходу, но от двери вернулся и положил на стол листок бумаги.

- Это - прайс-лист, - пояснил он. - Цены на услуги нашей фирмы. Так, на всякий случай...

После ухода Максима Стражко Виктор впал в состояние, близкое к эйфории. Во-первых, он понял, сколь многим обязан этому парню, избавившему его от Лизы. А во-вторых, порадовался за всю страну. Прежде Ребров только в американских фильмах видел предпринимателей, которые даже во время свадьбы или похорон пытаются заниматься своим бизнесом. И то, что такие же свихнувшиеся люди появились в новой России, вселяло большие надежды на скорое экономическое возрождение страны.

4

Переезд из спального района в самый центр Москвы существенно изменил жизнь Виктора. Если раньше он и дня не мог обойтись без своей потрепанной "Лады", то теперь, как правило, оставлял машину у дома с музыкально одаренными жильцами и отправлялся на работу пешком. Выходило гораздо быстрее, чем если бы он ехал на автомобиле. Ведь чтобы пересечь Тверскую или Бульварное кольцо, нужно было прилично покрутиться и позагорать у светофоров. А потом еще потратить уйму времени на поиск места на вечно забитой редакционной стоянке.

К тому же Реброву нравилось бродить по лабиринтам старых московских переулков, и, иногда, направляясь в редакцию, Виктор так до нее и не доходил. Очнувшись от своих мыслей, он вдруг обнаруживал себя на лавочке где-нибудь на Патриарших прудах или на Суворовском бульваре.

Да и большого смысла появляться на работе теперь не было. Отдел экономики явно доживал последние дни. Ему грозила, по меньшей мере, серьезная реорганизация, так как конфликт Романа Хрусталева с руководством газеты вступил в завершающую стадию.

Михаил Семипалатинский уже слышать не мог фамилию Хрусталева, а тот, в свою очередь, открыто утверждал, что главный редактор "Народной трибуны" ведет против него целенаправленную кампанию, и даже, мол, приказал ответственному секретарю под любыми предлогами не печатать материалы сотрудников отдела экономики, чтобы потом уволить их всех за профнепригодность.

Так это было или нет, но в последнее время статьи подчиненных Хрусталева публиковали и в самом деле очень редко, за исключением, конечно, небольших оперативных заметок на злобу дня. Впрочем, серьезный кризис чувствовался в работе всей редакции. Как и другие российские печатные издания, газета резко теряла тираж. Если в начале перестройки он доходил до восьми - десяти миллионов экземпляров, что для других стран было просто немыслимым, то к середине девяностых упал раз в двадцать.

Необходимо было срочно что-то предпринимать, поэтому Семипалатинский решил провести расширенную летучку или, проще говоря, собрание, на котором журналисты "Народной трибуны" должны были все вместе определить: куда им идти дальше и о чем теперь следует писать? Мероприятие долго готовилось, на него пригласили даже собственных корреспондентов газеты из различных городов страны. Наконец, день этого судьбоносного собрания всего коллектива редакции настал!

5

Летучка началась в четыре часа. В конференц-зал людей набилось до отказа. Как правило, такие мероприятия в газете проходили подчеркнуто демократично: члены редколлегии размещались вперемешку с рядовыми сотрудниками, а во главе стола находились только главный редактор и человек, которому поручалось вести протокол. И в этот раз традиции не были нарушены.

Когда все расселись, в зал стремительно вошел Семипалатинский. Он сразу же, с присущей ему прямотой, сказал:

- Я хотел бы, чтобы мы сегодня обсудили наши творческие планы. А так как газета наша - общественно-политическая, то решать творческие вопросы невозможно без оценки общей ситуации в стране. Думаю, определяющим для нашей долгосрочной стратегии, для выбора тем и расстановки акцентов в публикуемых материалах является тот очевидный факт, что демократы оказались таким же дерьмом, как и коммунисты!

Последующая его речь развивала эту благодатную тему и, как оказалось, нашла горячий отклик в сердцах сотрудников редакции. В развернувшейся затем дискуссии было сказано много слов о продажности власти, о забвении ею демократических ценностей. Но как только перешли к выработке каких-то конкретных рекомендаций, наступило некоторое замешательство.

Борьба с нынешней властью предполагала, что тем самым газета будет лить воду на мельницу находившихся в оппозиции коммунистов, ведь все их политические кампании как раз и строились на дискредитации президента и правительства. Это был очевидный тупик, поэтому ни до чего путного на летучке так и не договорились. Зато Роман Хрусталев получил очередную возможность выяснить отношения с руководством газеты.

Когда все уже выдохлись, слово попросил он.

- Это очень показательно, что теперь наша газета начинает бороться с демократами, - иронично осмотрел присутствующих Хрусталев. - Ничего другого и не могло быть. Потому что российской интеллигенции любая новая власть нужна только для того, чтобы немедленно начинать с ней бороться. Пусть в этой борьбе будут жертвы, пусть будет кровь, главное, что таким образом можно самоутвердиться и доказать, что никого умнее и талантливее интеллигенции в этой стране нет. К сожалению, руководство нашей газеты также рассматривает демократию не как сложную систему общественных взаимоотношений, которую надо старательно улучшать, а как сообщество назвавших себя демократами людей, с которыми надо бороться!

- Вы говорите о руководстве газеты так, словно вы сами не входите в редколлегию! - оборвал его Семипалатинский.

- Теперь уже нет! Потому что, выслушав все, что здесь говорилось, нормальный человек должен уйти! Что я как раз сейчас и сделаю. Заявление об увольнении я вам принесу...

Последние слова Хрусталев произнес, уже пробираясь между стульями по направлению к выходу.

- Слава богу! Наконец-то! - сказал ему вслед Семипалатинский и уже в зал бросил: - Спокойно, спокойно! Давайте продолжим...

Однако после выступления Романа дискуссия вообще сбилась на частности. Одни сотрудники обвиняли секретариат редакции в предвзятом отношении к их статьям, другие сетовали, что в "Трибуне" существуют запретные темы.

Ребров уже давно привык к подобному выяснению отношений между коллегами, и поэтому особо не прислушивался к их словам. Не очень взволновал его и демонстративный уход Хрусталева - это когда-нибудь должно было случиться. Зато все мысли Виктора занимал сейчас человек, сидевший чуть впереди.

Это был собственный корреспондент "Народной трибуны" по Северному Кавказу Казбек Кадзати. Его корпункт находился в столице Северной Осетии городе Владикавказе, но писал он о событиях во всем регионе и делал это очень неплохо.

Ребров знал Кадзати, но не близко. Их как-то представили друг другу в коридоре, и пару раз они в кругу коллег пили чай в редакционном буфете. Виктор вдруг подумал, что этот очень спокойный и даже флегматичный парень с густыми, черными усами и смуглой кожей может оказать ему неоценимую помощь.

После летучки Ребров подошел к нему в коридоре.

- Привет. Мне нужно с тобой поговорить. Ты мог бы зайти ко мне минут на пять?

Кадзати кивнул.

Пока они поднимались на шестой этаж, в комнату Реброва, Казбек молчал. На его лице не проявилось даже легкого любопытства. Казалось, если бы сейчас Виктор, так ничего и не объяснив, попытался выпроводить Кадзати из своей комнаты, тот и в этом случае не выразил бы никакого удивления.

- Месяцев пять назад я написал статью о компании "Русская нефть", предложив коллеге сигарету и закуривая сам, стал рассказывать Ребров, когда они уселись в креслах у окна. - А на следующий день президент компании якобы покончил жизнь самоубийством. Вокруг материала был большой скандал, а у меня - большие неприятности. Говорили, что статья - заказная. Меня даже вызывали в прокуратуру... Возможно, ты слышал об этой истории?

- Да, - односложно ответил Казбек, видимо не считая нужным разбрасываться словами.

- Прекрасно, - продолжил Виктор. - Так вот, после этого произошло много событий. Бывшего вице-президента "Русской нефти" вскоре застрелили. А еще один вице-президент, которого зовут Георгий Дзгоев, до сих пор где-то скрывается... Как мне удалось узнать, этот Дзгоев родился и вырос в твоем родном Владикавказе. И, говорят, сейчас он прячется где-то на Северном Кавказе, может быть даже у вас, в Северной Осетии.

- Нет, не в Северной, а в Южной, - невозмутимо поправил его Кадзати.

Ребров поперхнулся дымом и закашлялся.

- Ты это точно знаешь? - наконец недоверчиво спросил он.

- Об этом у нас весь город знает. Братья Георгия - очень известные бизнесмены во Владикавказе. Эта семья - всегда на виду...

- Почему же тогда следователи не могут добраться до Дзгоева, если всем известно, что он скрывается в Южной Осетии? Я знаю, что люди из российской прокуратуры ищут его с тех пор, как он исчез.

- Потому, что Южная Осетия входит в состав Грузии, а не России, и российские следователи не могут туда поехать.

- Но ведь российская прокуратура может попросить грузинские власти, чтобы те разыскали Дзгоева, так? - спросил Виктор.

- Нет, - невозмутимо покачал головой Кадзати. - Грузинские власти ничего не могут делать в Южной Осетии, так как она всегда хотела объединиться с Северной, а значит, войти в состав России. Поэтому российские власти выражают недовольство, когда Грузия распоряжается в Южной Осетии, как у себя дома.

Эти логические построения явно казались Кадзати совершенно очевидными, но у любого другого человека, далекого от проблем Северного Кавказа, они способны были повредить разум.

- Значит, раз Дзгоев прячется в Южной Осетии, то он недоступен ни русским, ни грузинским властям и, вообще, добраться до него невозможно? уточнил Ребров.

- Почему? - удивился Казбек. - Георгий часто бывает во Владикавказе.

- Тогда почему следственная бригада не может приехать к вам в город и перехватить его там? - начал выходить из себя Виктор.

- Потому что старший брат его жены работает в милиции и Георгий всегда знает, когда за ним приезжают. Кстати, его двоюродный брат тоже какой-то милицейский начальник.

- А ты не мог бы поговорить с Дзгоевым?

- Нет, - решительно покачал головой Кадзати.

- Послушай, я сейчас на себя наложу руки! - взмолился Ребров. - Все знают, где находится человек, но поговорить с ним никак нельзя!

- Почему нельзя?! Можно. Но если он сам этого захочет. Я не могу его найти, но могу сказать братьям Георгия, что ты хочешь с ним поговорить. Они передадут об этом Георгию, и он уже сам решит: надо ему встречаться с тобой или нет?

- Тогда ты обязательно должен это сделать! - Ребров схватил Казбека за руку.

Глава XIII

ВО ВРАЖЕСКОМ СТАНЕ

1

В смутные времена экономических реформ правительственных чиновников в России меняли почти так же часто, как ценники в магазинах. Поэтому, когда появились сообщения об освобождении от занимаемой должности вице-премьера Владимира Шелеста, это вызвало в средствах массовой информации меньший резонанс, чем первый снег, в одну ночь заваливший московские улицы уже в середине ноября и ставший причиной множества дорожных аварий.

Правда, некоторые газеты попытались покопаться в этой истории с увольнением поглубже, найти здесь что-нибудь скандальное, но ничего, кроме неясных слухов и бездоказательных домыслов, выжать им не удалось. К тому же премьер заявил, что он всего лишь удовлетворил просьбу Владимира Шелеста, а сам Шелест в одном из интервью прокомментировал событие следующим образом: устал и после многих лет на государевой службе хотел бы попробовать себя еще где-нибудь.

В общем, историю спустили на тормозах. Тем более что трагедии для страны в уходе с работы всего одного чиновника не было никакой, ну а о личной драме смешно было даже говорить: бывшие члены правительства всегда устраивались очень неплохо. Как-то так получалось, что к моменту увольнения с государственной службы, даже если она продолжалась всего полгода - год, чиновники уже успевали создать под себя частный банк, финансовую компанию или, на худой конец, какой-нибудь фонд.

Поэтому никто не удивился, когда газеты сообщили, что уже через неделю после своей отставки Владимир Шелест занял должность президента банка "Московский кредит". Не удивился этому и Ребров, но серьезно расстроился. Он вспомнил, что уже встречал фамилию бывшего вице-премьера и название банка вместе, а значит, если бы раньше уделил этому факту больше внимания, то давно смог бы узнать что-то новое об интересовавшем его человеке.

Ребров наведался в редакционную библиотеку, порылся в газетных подшивках и нашел небольшую заметку двухлетней давности, в которой говорилось, что Владимир Шелест почтил присутствием собрание акционеров "Московского кредита". Факт, на первый взгляд, обыденный. Руководство крупных банков всегда старалось затащить на подобные мероприятия правительственных чиновников, чтобы показать акционерам свои большие возможности. Но теперь все это смотрелось совершенно иначе.

Поломав голову над последними новостями, Ребров решил обсудить их с начальником отдела общественных связей Ассоциации российских банков Борисом Завадским, которому не раз звонил по делам и с которым имел неплохие отношения. Во всяком случае при встрече они обязательно останавливались перекинуться парой слов.

- Хочешь поговорить? Приезжай! Если смогу - с удовольствием помогу, сразу же заявил пухленький, добродушный Завадский, уже прилично поднаторевший в своей конторе во всяких закулисных интригах и потому не любивший обсуждать серьезные вопросы по телефону.

Ассоциация российских банков квартировалась в трехэтажном особняке недалеко от Никитских ворот. У Завадского здесь была маленькая комнатка, в которой непрерывно звонили сразу три телефона. Тем не менее хозяин кабинета не терял хорошего расположения духа и, жонглируя телефонными трубками, подробно отвечал на вопросы Реброва.

- Что собой представляет банк "Московский кредит"? - переспросил Завадский. - Типичный выкормыш правительственных чиновников. Он появился-то... дай вспомнить... всего три года назад, а потом начал расти как на дрожжах. Туда вдруг дружно стали переводить свои счета нефтяные компании, таможенные службы. Такое вот внезапное и в то же время массовое проявление любви. Да! Слушаю вас! - бросил он в телефонную трубку.

- Ты думаешь, это Шелест постарался? - продолжил расспросы Ребров, выбрав момент между телефонными звонками.

- Очень похоже. А кто же еще?! Я и раньше кое-что слышал, а его нынешний переход в "Московский кредит" ставит все на свои места. Вице-премьер готовил себе запасной аэродром и сгонял в банк крупных клиентов. Причем не только государственные компании, но и частные. У него в руках было все необходимое, чтобы ставить их по стойке смирно: госзаказы, лицензии, экспортные квоты...

- Получается, чем крупнее начальник, тем больше он ворует и нахальнее действует?

- Абсолютно точно! - весело подтвердил Завадский.

- Но ведь есть же прокуратура, милиция...

- Есть. Но всех их можно купить сейчас за три копейки... Да, кстати, в "Московском кредите" есть своя служба безопасности, которая заткнет за пояс любую милицию.

Виктор Ребров насторожился:

- Подожди-подожди, о какой службе безопасности ты говоришь?

Завадский снял все телефонные трубки, чтобы им не мешали, и стал терпеливо объяснять:

- У каждого банка есть своя служба безопасности. Ну а как же иначе?! Деньги-то им доверяют немалые... Как раз службы безопасности и занимаются тем, что проверяют надежность заемщиков, ищут должников, выбивают у них деньги, охраняют и перевозят ценности... Впрочем, некоторые нанимают для этого милицию. А в "Московском кредите" служба безопасности не только обслуживает своих, но по договору делает это и для многих других. Ее возглавляет какой-то крутой мужик - бывший заместитель председателя КГБ. Его фамилия то ли Кроль, то ли Крок... - Завадский порылся в бумажках на столе. - Нет, сейчас не найду, где он у меня записан... Банк перекупил этого мужика с госслужбы, и он целую армию создал. Об этом писали, но больше намеками, мол, есть опасность, что в рамках банковских охранных служб в России легально создаются вооруженные организации, которые могут заниматься рэкетом, убийствами. Ну и все такое...

- Такую информацию достать самостоятельно практически невозможно, усмехнулся Виктор. - Скорей всего, журналистам ее кто-то "слил".

- Похоже, - согласился Завадский. - Возможно, конкуренты... А может быть, сидят сейчас бывшие коллеги этого Кроля или Крока и кусают себе локти: как же это мы первые не подсуетились?! Были бы сейчас в крупном банке, гребли бы денежки, которые на государевой службе и не снились... Вот они и утешаются тем, что сливают компромат.

- А ты сам сталкивался с этим банком?

- Практически нет. Он не член нашей ассоциации. Все свои проблемы его хозяева могут, очевидно, решить и без нас. Этот банк вообще ни в каких шумных тусовках не участвовал... И рекламы никогда не давал. Представляешь?! Да и зачем она ему? Клиентов туда и так сгоняли.

- А какие-нибудь телефоны банка у тебя есть?

- Сейчас посмотрю. - Завадский опять покопался в бумажках и вытащил несколько листочков, скрепленных вместе. - Это список московских банков, которые не входят в нашу ассоциацию. Телефоны приемных... Вот, записывай... - Он продиктовал несколько номеров. - Хотя здесь могут оказаться и старые... Но ничего другого по "Московскому кредиту" у меня больше нет. Извини.

- Ты и так уже мне помог. Даже больше, чем я ожидал, - заверил его Виктор, направляясь к двери. - Совершенно неожиданным может быть теперь поворот темы. А я опять полон планов и всяких дурацких идей.

- Эй! - окликнул его Завадский. - Только учти, я тебе ничего не говорил. Не знаю, почему ты интересуешься этим банком и его службой безопасности, но будь осторожен. Люди туда пришли из различных спецслужб, из того же ФСБ... Это тебе о чем-нибудь говорит?! Они не только играючи могут прослушать твой телефон, но и узнать на расстоянии, какого цвета у тебя сегодня трусы...

2

Реброву уже хорошо было знакомо это ощущение нетерпения и азарта. В подобном состоянии, даже если разум удерживал его от каких-то поступков, руки и ноги сами делали то, что он задумал. В последний раз это чувство было у него месяца три назад в Серебряном Бору, перед воротами дома с вертолетной площадкой на крыше: он понимал, что предпринимает что-то очень рискованное и даже противозаконное, но все равно полез в нескромную обитель сбежавшего Дзгоева искать приключения.

Впрочем, то, что он задумал предпринять сейчас, наверняка не грозило ему ни автоматной стрельбой, ни камерой следственного изолятора. И все же вряд ли можно было назвать разумным человека, решившего из чистого любопытства подразнить собаку палкой. А что-то похожее хотел сделать и он.

От плана Реброва за версту несло авантюрой еще и потому, что он был подготовлен наспех и имел много изъянов. Когда Виктор набирал номер телефона, который сообщил ему Борис Завадский, он больше полагался не на точную, проверенную информацию, а на интуицию. Но совладать с собой ему было трудно. Тем более что страшно хотелось проверить одно свое предположение.

Ответили ему практически сразу.

- Банк "Московский кредит", приемная председателя, - сказал приятный женский голос. - Слушаю вас.

- Добрый день! - Виктор попытался изобразить замотанного делами человека. - Вам звонят из Ассоциации российских банков. Начальник отдела общественных связей Завадский. У меня на днях была ваша новая сотрудница Анна Ивановна Игнатьева. Я ничего не путаю, она у вас работает?

Произнеся эти слова, он замер в напряженном ожидании.

- Да, все правильно, - подтвердили на другом конце провода.

Реброву с трудом удалось подавить торжествующее восклицание. Хотя остатки здравого смысла без всякого энтузиазма подсказали, что теперь ему придется влезать в эту авантюру еще глубже.

- Вы не могли бы дать ее телефон? - попросил он. - Она забыла у меня папку с бумагами. И наверняка не помнит, где ее оставила.

- Пожалуйста, записывайте, - сказала женщина и продиктовала номер.

- Да, кстати, у нас скоро будет семинар по вопросам безопасности банков. Хотим пригласить и ваших специалистов. Как мне позвонить начальнику службы безопасности господину Кро...

- Кролю, - подсказали ему, - Рудольфу Иосифовичу Кролю. Записывайте телефон его секретаря...

Затем Ребров позвонил Маше Момот и, как ни странно, застал ее. Но она тут же зачастила:

- Ты по делу? Говори быстрее, мне надо убегать.

Маша была в своем амплуа, она, наверное, повергла бы всех своих знакомых в шок, если бы сказала, что у нее есть свободные пять минут.

- Ты могла бы сделать мне удостоверение сотрудника твоей газеты? спросил Виктор.

- Никаких проблем. А зачем тебе?

- Мне нужно встретиться с одним человеком, и если я скажу, что работаю в "Трибуне", боюсь, это вызовет ко мне предвзятое отношение. Или, по крайней мере, нездоровое любопытство, - пояснил Ребров. - Хотя, может быть, я просто дую на воду... Но лучше перестраховаться.

- Позвони моему заму, я его предупрежу. Только тебе надо будет подвезти фотографию.

- Через двадцать минут буду у вас.

- Но... если ты подставишь мою газету, я оторву все выступающие части твоего тела! - пригрозила Маша. - Да, кстати, с тех пор как ты побывал у меня в кабинете, я все время думаю, что использую свой рабочий стол не по назначению. Помоги мне разобраться в мыслях, - сказала она и повесила трубку.

Гораздо труднее оказалось дозвониться до начальника службы безопасности банка "Московский кредит". На это ушло два дня. Секретарь Рудольфа Кроля успела выложить ему весь набор причин, по которым обычно не соединяют с начальником: идет совещание, принимает посетителей, уехал, еще не приехал, обедает. Виктору не удалось застать Кроля разве что спящим. И каждый раз секретарь записывала его фамилию и телефоны. Наконец она вдруг сказала: "Подождите, я узнаю, может ли он с вами поговорить". А еще через несколько секунд в трубке послышался низкий, раскатистый голос:

- Я вас слушаю.

Ребров представился корреспондентом газеты "День столицы" и сказал, что очень хотел бы встретиться с господином Кролем и взять у него интервью.

- А что вас конкретно интересует? - пророкотал Кроль, а потом раздался сухой, с легким присвистом, кашель.

Очевидно, он курил, и курил прилично.

Из своей журналистской практики Виктор отлично знал: если человек сразу не соглашается на встречу и начинает детально выяснять, для чего она понадобилась, то, скорей всего, он либо вообще откажет, либо, в лучшем случае, отошлет к своим помощникам. В такой ситуации ни в коем случае нельзя жевать словесную жвачку, а надо немедленно выкладывать самые крупные карты.

- Я готовлю статью о службах безопасности частных банков, - сказал Ребров. - Вокруг этого вопроса в последнее время очень много спекуляций. Иногда вас представляют чуть ли не как вооруженных до зубов головорезов, которых власти просто не способны контролировать. Конечно, здесь все не так однозначно. Поэтому хотелось бы самому во всем разобраться и написать о реальном положении дел, дать возможность руководителям охранных структур высказаться, чтобы защитить и себя, и своих сотрудников...

- А почему вы обратились именно в наш банк? Простите, как, вы сказали, ваша фамилия?

Ребров еще раз назвал себя и добавил:

- Я собираюсь встретиться с руководителями служб безопасности и других банков. Но вы, насколько я знаю, занимали высокие посты в КГБ, у вас большой опыт, и ваша точка зрения на эту проблему особенно интересна.

- Откуда-то я вас помню... - пробурчал Кроль.

Разговор начинал принимать нежелательный оборот. На этот случай Виктор припас одну домашнюю заготовку, преследовавшую далеко идущие цели.

- Кстати, мне не раз приходилось встречаться с сотрудницей вашего банка Анной Игнатьевой, - сказал он. - И у нее, по-моему, не было потом претензий. Вы можете расспросить ее обо мне.

Виктор довольно примитивно блефовал, но неожиданно Кроль согласился:

- Хорошо, я отвечу на ваши вопросы.

- Когда? - не веря, что у него все получилось так легко, спросил Ребров.

- Можете приезжать хоть сейчас. Вы знаете, где мы находимся? поинтересовался Рудольф Кроль.

- Нет.

- В районе Павелецкого вокзала. Точный адрес даст мой секретарь. Я вас сейчас переключу на нее.

- Буду через тридцать минут, - еще не положив трубку, вскочил на ноги Ребров.

3

Служба безопасности "Московского кредита" размещалась в трехэтажном кирпичном здании с уродливыми, массивными решетками на окнах. К нему прилегала довольно большая территория, огороженная бетонным забором с колючей проволокой. Рядом виднелись какие-то заводские корпуса, а за ними железная дорога, по которой почти непрерывно проезжали электрички.

На входе в здание два охранника в темно-синей форме, с яркой, подковообразной нашивкой на рукаве, тщательно изучили удостоверение и содержимое портфеля Реброва и только после этого пропустили его.

- Вам - на второй этаж, - вежливо, но сурово сказал один из них. Первая дверь направо.

Секретарь Кроля - немолодая, с тяжелыми ногами женщина - сразу же пошла докладывать шефу о приходе Реброва. Буквально через пять секунд она опять появилась в приемной и, оставив дверь открытой, пригласила Виктора в кабинет.

Рудольф Иосифович Кроль оказался очень полным мужчиной лет пятидесяти с непропорционально худым, почти мальчишеским лицом. У него были коротко подстриженные черные волосы и внимательные, близко посаженные глаза. Приемы карате и владение холодным оружием точно не являлись его сильной стороной. Более того, было очевидно, что он не любит сам процесс движения и большую часть времени проводит в кресле.

В кабинете начальника службы безопасности Виктор не увидел ничего такого, что как-то говорило бы о его специфической деятельности. Все здесь, скорее, напоминало рабочее место какого-нибудь бухгалтера, воспринимающего жизнь сквозь многочисленные, аккуратно расставленные в шкафах, толстые папки с документами. А самыми заметными предметами на столе были вместительная серебряная пепельница в виде ладьи и громадная, обтянутая кожей настольная зажигалка - этими вещами Кроль, видимо, пользовался часто и с удовольствием.

Он поздоровался кивком и указал Реброву на стул перед столом. При этом движение совершили только его правая рука и плечо. Туловище же вместе с креслом продолжали оставаться чем-то монолитным. Тем самым Рудольф Кроль невольно напомнил Виктору памятник Карлу Марксу напротив Большого театра верхняя часть тела была схвачена в движении, а нижняя осталась необработанной глыбой гранита.

- Легко нас нашли? - поинтересовался Кроль.

- Не очень, - признался Ребров. - Зато, я вижу, у вас здесь есть где разгуляться.

- Да, у нас большое и хлопотное хозяйство, - согласился он. - Гараж для инкассаторских машин, тир, оружейная комната, зал физподготовки, помещения для занятий, банковское хранилище...

- Можно сказать, что вы сидите на деньгах.

Начальник службы безопасности отреагировал на шутку вежливой улыбкой, но глаза его продолжали оставаться холодными. Они перебросились еще несколькими общими фразами, пока наконец Ребров не перешел к главному.

- Да, - охотно подтвердил Кроль, - я был заместителем председателя КГБ. Но в зигзагах моей служебной карьеры нет ничего удивительного. Многие ответственные работники из милиции, военной разведки, да и из моего бывшего ведомства сейчас перешли в коммерческие структуры.

- Что их там привлекает, деньги? - с видом праздно любопытствующего человека спросил Виктор.

- И это тоже.

Как человек умный, Рудольф Кроль не собирался врать по мелочам.

- Но ведь масштаб деятельности совсем другой. Вам лично не скучно?

- Масштаб деятельности зависит не от того, сколько человек сегодня работает под твоим началом, а от того, какие цели ты перед собой ставишь, усмехнулся начальник службы безопасности.

- И какие цели ставите перед собой вы? - тут же среагировал Ребров.

Кроль не спеша достал из ящика стола сигареты, с удовольствием, как это делают завзятые курильщики, прикурил от своей громадной зажигалки и только после этого ответил:

- Обеспечить сохранность денег клиентов банка, в том числе частных граждан... Вы сами сказали по телефону, что сейчас вокруг наших служб ведется много разговоров. Из нас искусственно делают бандитов. Но, скажите, что плохого в том, что безопасностью коммерческих структур будут заниматься профессионалы? - Он поднял свои сдвоенные, рачьи глаза на Виктора. - Всем это пойдет только на пользу. Эту мысль нужно постоянно доносить до общественности. Именно поэтому я охотно встречаюсь с журналистами и стараюсь давать ответы на все их вопросы.

Он и в самом деле не скрывал практически ничего, подробно рассказывал, как отбираются люди в службу безопасности, как они готовятся, как вооружены.

- Говорят, что вы занимаетесь также проверкой клиентов, сбором информации о них? - спросил Ребров.

- На это у нас уходит даже больше времени, чем на охрану ценностей, помещений. Мы проверяем тех, кто желает взять деньги в банке, и разыскиваем тех, кто их не отдает вовремя.

- У вас, очевидно, обширное досье?

- Ну конечно, кое-какая информация у нас накапливается.

- На компании или частных граждан?

- И на тех, и на других, - спокойно произнес Кроль.

- И на журналистов?

Вопрос прозвучал иронично, хотя Ребров был уверен: если Рудольф Кроль уже давно связан с Шелестом, он не мог не отслеживать все то, что происходило вокруг компании "Русская нефть", включая нашумевшую статью Виктора. А уж если он эту кровавую бойню сам и организовывал, то тем более должен был держать ситуацию под контролем. Но спрашивать его об этом напрямую было глупо.

- На журналистов мы собираем информацию только в том случае, если они являются клиентами банка, - так же невозмутимо подтвердил начальник службы безопасности. - Но при этом мы готовы, чтобы нас хорошо контролировали.

- Кто? Ваши же друзья из органов? Сейчас в России не могут наладить контроль даже за пересечением ее границ. И вы верите, что в таких условиях можно эффективно контролировать частные охранные структуры?

- Я верю только в одно: если вы положите свои сбережения в наш банк они останутся в целости и сохранности!

- Вы заставили меня серьезно задуматься над тем, где хранить свои деньги, - засмеялся Виктор.

Прощаясь, Рудольф Кроль так и не сдвинулся с места. Он не привстал, не протянул руки, а, как и при встрече, лишь кивнул. Поэтому для Виктора осталось загадкой, что же представляет собой нижняя часть тела начальника службы безопасности "Московского кредита": живая, жирная плоть или муляж, к которому приделана умная, хитрая голова?

И еще Ребров так и не смог понять: звонил ли Кроль Игнатьевой, чтобы выяснить, что Виктор за штучка? Ответ на этот вопрос, мучивший его в течение всего разговора с Кролем, он получил, лишь вернувшись в редакцию.

4

Когда Ребров зашел в комнату, Игорь проявил совсем не свойственную ему суетливость. Он вскочил с кресла, потом опять сел и, даже не поздоровавшись, выпалил:

- Тебе уже четыре раза звонила некто Игнатьева.

- Есть!! - невольно вырвалось у Виктора, и он даже ударил кулаком по ладони. - Получилось! Я достал ее!

- Насколько я понимаю, это та самая дама с голой спиной, с которой ты не очень вежливо разговаривал в "Метрополе"? - на всякий случай уточнил Игорь и, получив подтверждение, потрясенно развел руки. - Коллега, на твоем месте я бы не медлил ни секунды. Она оставила свой номер.

- Эти женщины бывают такими надоедливыми, - раздраженно поморщился Ребров. - Сколько можно мне его сообщать?!

Пока Стрельник отходил от этой наглости, Виктор взял с его стола бумажку с номером и уселся за телефон.

Игнатьева была на месте и, видимо, ждала его звонка.

- Здравствуйте, Виктор... простите, забыла ваше отчество... Владимирович. Как хорошо, что вы позвонили, - сказала она деревянным голосом. - Мне очень нужно с вами встретиться.

Она разговаривала очень скованно, было такое впечатление, что рядом с ней кто-то находится или она боится, что ее телефон прослушивается.

- В любое время... - обронил слегка озадаченный Ребров.

- Вы сегодня в шесть часов свободны? Тогда приходите на Тверской бульвар, туда, где мы с вами уже встречались. Помните? Прекрасно! Значит, до встречи.

- Что-то не так? - поинтересовался Игорь, когда Ребров повесил трубку.

Виктор пожал плечами:

- Не знаю... Я вообще-то ожидал, что она мне скажет два-три крепких слова...

- Не беспокойся, у тебя, возможно, все еще впереди.

Ехидный Стрельник как в воду глядел. На Тверском бульваре Анна Игнатьева подошла к Виктору с такой решительностью, словно намеревалась сразу же влепить ему пощечину. В шесть часов вечера в ноябре было уже совсем темно, однако света уличных фонарей вполне хватало, чтобы понять, что она буквально кипит от ярости.

- Зачем вы все это делаете?! - выпалила Игнатьева, от избытка чувств сжимая кулачки и топчась на месте, словно она босиком стояла на раскаленных углях. - Каждый месяц-полтора, в самые неожиданные моменты, вы вторгаетесь в мою жизнь так же бесцеремонно, как... как работники домоуправления, которые отключают у меня горячую воду! - Видимо, вспомнила о наболевшем. Это переходит всякие границы! Я впервые встречаюсь с такой наглостью...

Дальше могло последовать что-то еще более крепкое, забористое, поэтому Ребров быстро произнес:

- Я просто пытаюсь помочь вам преодолеть раздвоение личности.

Эту фразу он приготовил заранее, и она произвела необходимое впечатление. Игнатьева словно наткнулась на невидимую стену. Пытаясь понять смысл сказанных им слов, она нахмурилась и даже потерла пальцами лоб.

- Преодолеть раздвоение личности? Что за чушь вы несете?! - продолжала кипятиться она. - Вы можете более или менее внятно объяснить, зачем вы сказали Кролю, что мы с вами чуть ли не старые друзья?! Вы же подставили меня! Я либо должна была сообщить этому пауку, что вы - тот самый человек, который пять месяцев назад вывалял в грязи компанию "Русская нефть" и всех, кто там работал, либо скрыть это... Да, можете радоваться, я ничего Кролю не стала о вас рассказывать! Но теперь неприятности могут быть у меня!

- А если бы вы ему все обо мне рассказали, то, насколько я понимаю, неприятности были бы уже у меня, так? - усмехнулся Виктор. - Причем неприятности настолько серьезные, что вы, очевидно, не захотели чувствовать себя в этом замешанной. Даже косвенно. Даже несмотря на все ваше отвращение ко мне. Таким образом, сейчас вы фактически признали: ваши друзья имеют отношение к той давней истории. Они - бандиты, и связываться с ними опасно.

- Никакие они мне не друзья! - отмахнулась она.

- Хорошо, не друзья, а коллеги, начальники. Но все равно - бандиты! Кстати, вы и встречу-то эту назначили, потому что боитесь, что ваши телефоны прослушиваются. Я не ошибаюсь? Правда, вы считаете, что ко всей этой мерзости не имеете никакого отношения. Но тут уж вы глубоко ошибаетесь! - Виктор поставил ногу на скамейку и сбил перчатками прилипшие к носку ботинка мокрые желтые листья. - Вы прекрасно все знаете и продолжаете на них работать... Поэтому я и говорю, что пытаюсь помочь вам преодолеть раздвоение личности. Для этого вам нужно только сказать своим... коллегам, что тот самый надоедливый журналист, который уже доставил им немало неприятностей, опять сует нос в их дела. Ну а они переломают мне ребра... После этого вы полностью и окончательно станете членом этой команды.

- Господи! - воздела руки Анна. - Зачем ты меня наказал встречей с этим человеком?! Неужели вы не можете понять, что я работала раньше во внешнеторговой компании и работаю сейчас в банке только потому, что это позволяет мне общаться со многими интересными людьми, использовать мои знания, иностранные языки, наконец, хорошо зарабатывать... Я не член мафии! Я не умею стрелять! - Она увидела саркастическую улыбку на лице Виктора и опять разъярилась. - Нет, вы все-таки мерзавец!! Вы подставили меня и еще заставляете оправдываться!

- А вы хотите убедить меня в том, что, зная Владимира Шелеста много лет, переходя за ним с одного места работы на другое, вы ничего не подозревали о его грязных делишках?! Вы - чистенькая? Вашему старому другу мало того, что он наворовал на государственной службе, так он теперь завел еще боевиков, которых боитесь даже вы! И может быть, на его совести уже не одна смерть...

Интуиция подсказывала Виктору, что он недалек от истины.

- Вы можете весь этот ваш бред доказать? - перебила его Игнатьева.

Ребров какое-то время молчал, прикрыв глаза и пытаясь успокоиться.

- Пока нет, - уже почти совсем равнодушным голосом сказал он. - И вероятно, вообще никогда не смогу это сделать. Но я все равно не дам вашему Шелесту покоя.

- Да вы просто мстите ему! Вами движет какая-то обида. Очевидно, у вас ничего не получается, и вы избрали меня в качестве человека, на котором удобно разряжаться.

- Если вы от меня устали, то пойдите к своему шефу и скажите ему об этом. Он вас быстро избавит от меня.

Виктор развернулся и пошел по бульвару в сторону Никитских Ворот.

- Я вас ненавижу! - громко сказала Игнатьева ему вслед.

- Я вас тоже! - бросил он через плечо.

Хотя Виктор изображал праведный гнев, он, по большому счету, притворялся. Когда Анна призналась, что ничего не рассказала о нем Кролю, у него появилась надежда, что она и в самом деле не имеет никакого отношения к тому, что творилось в компании "Русская нефть". И это давало ему шанс, что все еще может быть...

Глава XIV

НАУЧНО-СЛЕДСТВЕННЫЙ ОРГАН

1

Еще на подходе к секретариату редакции Ребров понял, что в стране произошло что-то особенное. Количество выбегающих из кабинета ответственного секретаря "Народной трибуны" Николая Головко и вбегающих туда журналистов явно превышало среднедневную норму. И это так же однозначно свидетельствовало о наличии суперновостей, как ударившие в Москве двадцатиградусные морозы - об окончательном приходе зимы.

Виктор зашел в кабинет и увидел за длинным, как командировка в провинциальный город, столом все руководство газеты, начиная от главного редактора и заканчивая редакторами отделов. А вдоль стен на стульях сидели рядовые "журналистские штыки", готовые в любой момент броситься в бой и добыть во славу любимой редакции необходимую информацию.

В этом бардаке на появление Реброва никто не обратил внимания. Оглядевшись, он подсел к одному из лучших репортеров "Трибуны" Гаязу Ситдикову, тоскливо дожидавшемуся очередного невыполнимого задания типа "Срочно дозвонись до министра внутренних дел и спроси его..." или "До подписания газеты выясни номера счетов, открытых в швейцарских банках нашими коррумпированными чиновниками...".

- Привет, - поздоровался Виктор. - Хочешь, с двух раз отгадаю, что случилось?

Ситдиков без особого энтузиазма кивнул головой.

- Кто-то проворовался в родном российском правительстве?

Теперь много повидавший на своем веку репортер покачал головой из стороны в сторону.

- Тогда... кого-нибудь убили. Скорей всего, крупного бизнесмена...

Предположение оказалось верным.

- Кого? - не отставал Ребров.

- Нашего алюминиевого короля... - Ситдиков назвал фамилию директора одного из крупнейших в стране металлургических комбинатов, который во времена ударно проведенной приватизации государственного имущества успел передать крупный пакет акций предприятия подконтрольным ему же финансовым структурам.

- Снайпер?

- Нет. Два бойких паренька поджидали директора во дворе его московской квартиры - сидели за мусорными баками. И когда он вчера поздно вечером приехал домой, эти ребята всего лишь с помощью автоматов искромсали два новехоньких "мерседеса". В одном ехал директор, а в другом - охрана. Жалко...

- Ты его знал? - поинтересовался Виктор.

- Я о машинах, - грустно уточнил огрубевший на своей работе душой Ситдиков. - Каждая из них стоила тысяч по сто баксов.

- Ну да, - попытался Ребров подлизаться к репортеру. - Как будто эти идиоты не могли выйти из машин и построиться перед киллерами, чтобы "мерседесы" остались в целости и сохранности...

Обычно такого рода события сталкивали с первой, а то и нескольких последующих газетных полос множество вполне приличных материалов, а коллектив редакции делился на две группы. Одни журналисты просиживали в буфете за чашкой кофе, так как что бы они сейчас ни писали, было работой на корзину. Другие же почти в буквальном смысле слова рыли землю в поисках информации, которая если и не проливала свет на убийство, то позволяла хоть в чем-то обскакать конкурентов.

- А ты чего сюда пришел? - потеплевшим голосом поинтересовался Ситдиков в благодарность за то, что Виктор также не одобрял расстрела "мерседесов".

- Хотел пристроить заметку на экономическую тему, - вздохнул Ребров.

- Интересную?

- Ну... смотря для кого.

- Понятно. Если в твоей заметке никого не убивают, тогда повесь ее на гвоздик в туалете и иди пить кофе, - дружелюбно посоветовал бывалый репортер.

2

Ребров послонялся по редакции, а потом и в самом деле поплелся в буфет. Но и там все разговоры вращались вокруг главного события дня. На этой почве даже серьезно поспорили два признанных редакционных авторитета редактор отдела культуры Ольга Трубина и маститый публицист Игнат Дробинкин, известный тем, что его мнение никогда не совпадало с мнением других.

- Самое страшное, что эти убийства уже стали совершенно обыденным явлением в России! - восклицала маленькая, незаметно для себя самой состарившаяся Трубина.

Не признавая современного искусства, она, как и тридцать лет назад, продолжала писать о состарившихся вместе с ней немногих титанах театра и кино. На их фоне Трубина все еще чувствовала себя молодой, что отражалось в ее когда-то легкомысленных, а теперь смешных нарядах, в прическе, в излишнем жеманстве привыкшей к обожанию галантных поклонников женщины.

- Вас потому страшит пусть и уродливая, но реальная жизнь, что вы привыкли к театральным мелодрамам и искусственным чувствам, - подначивал ее Дробинкин. - Поймите, страна переходит от коммунизма к примитивным формам капитализма, а это не может быть без крови. Я бы даже сказал, без большой крови... Идет колоссальный процесс передела собственности, и именно он, а не ваши театральные постановки определяет сегодня нравы людей.

- Игнат Федорович, побойтесь Бога! - изображая предынфарктное состояние не хуже актеров МХАТа, откинулась на спинку стула Трубина. Оказывается, теперь не моральные устои, не традиции и не воспитание определяют взаимоотношения между людьми, а какой-то процесс... этого вашего передела собственности. Значит, и вы, если вам пообещать кусок пожирнее, тоже пойдете убивать?!

- Не знаю, не знаю. Человек слаб... - дурачился публицист.

- Конечно, чего можно ждать, если вместо Бога нашим соотечественникам подсовывают ваш пресловутый рынок. Мол, молитесь на него, а он сам все отрегулирует, в том числе и взаимоотношения между людьми. И самое страшное, что эти бредовые идеи поддерживаете вы - человек умный, образованный, - с горьким сарказмом бросила Трубина.

- Может, я и молюсь на рынок, зато вы молитесь на иконы из папье-маше и на церкви, нарисованные на кулисах! - парировал Дробинкин.

- Попомните мое слово, Игнат Федорович, меркантильность скоро опять будет не в моде! Тем более в православной России. Сделав ставку на золотого тельца, вы и ваши единоверцы погрузили все наше общество в атмосферу коррупции, страха и... пошлости. Фу! - брезгливо сморщилась Трубина. - Ваши же единомышленники засели в правительстве, в парламенте, но скоро их всех оттуда повыбрасывают и люди на руках принесут туда тех, кого нельзя купить. Это только поначалу ваши молодые реформаторы могли заморочить людям головы своим экономическим экстремизмом. Теперь же опять в почете становятся люди благородные, высоконравственные, способные пожертвовать собой, чтобы защитить других...

Из буфета Виктор возвратился в свою комнату, сел за стол и надолго погрузился в задумчивость. Он чувствовал, что какая-то новая, интересная идея вот-вот должна посетить его, и почти физически ощущал ее присутствие где-то здесь, рядом. Однако она постоянно ускользала.

Ему не давала покоя та дискуссия, свидетелем которой он стал в буфете. При всей ее эпатированности и избытке эмоций, при всей гипертрофированности суждений и категоричности выводов, без чего люди, давно работающие в журналистике, просто не могли обойтись, там было и что-то по-настоящему ценное. Как раз это главное он и пытался выделить, выкристаллизовать, сформулировать.

Помучившись, Ребров взял лист бумаги и написал сверху слова, сказанные Трубиной: "Благородные люди". Подумав еще немного, он дописал: "Защитники общественных интересов". Дальше со словами было туго, зато на листе появилось множество геометрических фигур - квадратов, прямоугольников, ромбов. Размышляя, Виктор всегда что-то рисовал. Наконец, когда практически весь лист бумаги был заштрихован и только в самом низу оставалось совсем немного места, он медленно вывел: "Защита интересов предпринимателей с помощью общественного расследования". И поставил несколько жирных восклицательных знаков.

После этого он взялся за телефон.

К счастью, Алексей Большаков оказался на месте. Поздоровавшись, Виктор прямо спросил:

- Тебе еще нужно, чтобы я генерировал идеи для твоего Союза не очень молодых предпринимателей?

Большаков, не ожидавший такого вопроса, коротко хохотнул:

- Да, конечно.

- Тогда нам надо срочно встретиться. У меня есть очередная идея. Пожалуй, она даже поинтереснее, чем идея создания Института рынка. Во всяком случае внимания к твоему союзу может привлечь гораздо больше. Только действовать надо немедленно!

3

Через полчаса Ребров примчался в союз, переговорил с Алексеем Большаковым и остаток дня провел в страшной запарке, занимаясь сразу несколькими делами, в которых ему помогали уже немного разленившиеся эксперты-рыночники.

Неудавшемуся брокеру Кузьмянкову и его флегматичному другу экс-банкиру Ивакину было поручено собрать информацию обо всех нашумевших убийствах последних лет, где жертвами стали крупные бизнесмены. Другая половина сотрудников Института рынка, состоявшая из несостоявшихся журналистов Точилина и Баля, рассылала по редакциям факсы с приглашениями на экстренную пресс-конференцию.

Как следовало из написанного Виктором текста, Союз молодых российских предпринимателей собирался сделать важное сообщение по поводу убийства директора алюминиевого комбината. Никаких других подробностей в факсе не содержалось, и всем экспертам-рыночникам было строго-настрого запрещено давать по телефону какую-нибудь дополнительную информацию.

Пресс-конференцию назначили на двенадцать часов следующего дня. Впрочем, после беседы с Ребровым Большаков хотел организовать ее немедленно, но потом согласился отложить это мероприятие на сутки. Виктор убедил его в том, что за несколько часов вряд ли можно собрать много журналистов. Тем более что сразу после подобных громких и наглых убийств репортеры обивают пороги милиции, прокуратуры в надежде найти сногсшибательные факты. Но, как правило, им перепадают лишь крохи, которых явно не хватает, чтобы соорудить что-то вкусненькое. И вот когда журналистская братия окончательно изголодается по новостям, заманить ее на пресс-конференцию можно будет даже не конфеткой, а фантиком от нее.

Расчет оказался абсолютно точным. На следующий день в двенадцать часов дня самая большая комната из тех, что арендовал в химическом институте Союз молодых российских предпринимателей, была забита до отказа. Все журналисты выпытывали друг у друга: что за сообщение о нашумевшем убийстве должно быть сделано? А так как никому ничего не было известно, звучали самые фантастические предположения. Кто-то даже распустил слух, что сейчас будут названы имена организаторов и исполнителей преступления, и это до предела возбудило собравшихся.

Перед этой бурлящей толпой полукругом стояли штативы телевизионных камер, образовывавшие такой густой частокол, что попавший внутрь человек только по наивности мог надеяться вырваться на свободу прежде, чем журналисты полностью удовлетворят все свои, в том числе самые низменные, интересы.

Алексей Большаков вошел в этот магический полукруг с не меньшей решительностью, чем дрессировщик входит в клетку к тиграм. Он был абсолютно спокоен, а его твердый взгляд мог пригвоздить к месту даже катящийся с горы грузовик со сломанными тормозами.

Предводитель подрастающих российских капиталистов дождался, пока утихнет шум, и начал негромким, трагическим, полным скорби голосом, уничтожившим последние шорохи в зале:

- Все вы знаете, что немногим более суток назад в Москве убили директора крупнейшего алюминиевого комбината. Это уже не первый подобный случай. Вот цифры и факты! - Большаков помахал перед телекамерами справкой, подготовленной Ребровым и его командой. - Только за последний год в России были расстреляны, взорваны, зарезаны, отравлены и даже замучены до смерти тридцать шесть известных предпринимателей. Я подчеркиваю, известных! Речь идет о наиболее нашумевших случаях. И самое ужасное заключается в том, что ни одно из этих преступлений не было раскрыто. Вдумайтесь: ни одно! Именно поэтому...

Тут Алексей сделал продолжительную паузу. Он обвел своим честным, открытым взглядом всех присутствующих, и было удивительно, как много боли и страданий за все человечество могут вместить эти глаза.

- ...Именно поэтому Союз молодых российских предпринимателей решил провести собственное расследование этого трагического случая! Наша организация была создана для того, чтобы помогать инициативным людям нормально работать. Но сегодня, когда один за другим гибнут наши товарищи, мы считаем своим долгом защитить их от захлестнувшего страну насилия! Теперь это главная, я бы даже сказал, первостепенная наша задача!

Когда Большаков закончил свою краткую вступительную речь, по комнате прокатился рокот возбужденных голосов. Все стали оживленно обмениваться мнениями об услышанном.

- Скажите, а как практически будет проходить расследование? - задал вопрос один из тележурналистов, перекрикивая шум и подсовывая ближе микрофон. - Кто конкретно этим займется?

- У нас сформирован специальный штаб. Как раз он и будет заниматься сбором всей возможной информации по этому делу. Кроме того, практически в любое время суток мы будем по телефону принимать сообщения от людей, которые что-то видели или, возможно, что-то знают о сокрытых пока от общественности причинах смерти известного предпринимателя. Вот номера "горячей линии"! - Большаков показал журналистам листок с крупно отпечатанными телефонными номерами. - Я буду вам очень благодарен, если вы сообщите их своим читателям, зрителям. Убежден, нам помогут десятки, сотни наших сограждан. И только так, объединившись, мы можем поставить заслон на пути преступников.

- А как отнесутся к этой затее милиция, прокуратура? Вдруг в ваши руки попадут какие-то важные сведения? - донеслось из угла комнаты. - Нет ли здесь повода для конфликта с правоохранительными органами?

- Мы не собираемся скрывать те документы, которые попадут к нам, замалчивать какие-то факты. Наоборот, всю поступившую в штаб общественного расследования информацию мы будем систематизировать и передавать в Генеральную прокуратуру.

- Тогда зачем нужны вы? - крикнул кто-то.

Эти слова вызвали смех в зале.

- Вопрос очень правильный. Так сказать, в самую точку, - одобрительно кивнул Большаков. - Я абсолютно уверен, что все ранее совершенные преступления, о которых здесь говорилось, не были раскрыты не из-за нехватки информации или отсутствия необходимых свидетельских показаний. Их всегда больше чем достаточно. Просто, как правило, важнейшие улики скрываются коррумпированными чиновниками - естественно, не бескорыстно. Эти люди и здесь сделали себе кормушку. Уверен: если бы не коррупция, то хотя бы двадцать, десять процентов преступлений раскрывалось бы. Сегодня же этот показатель равен нулю! Абсолютному, круглому нулю! - еще раз подчеркнул он. - Вот почему так важно поставить расследование только что совершенного убийства под общественный контроль, чтобы ни один факт, ни одна деталь не были уничтожены, спрятаны. И в этом средства массовой информации могут оказать неоценимую помощь. Хотел бы сообщить вам, что штаб общественного расследования будет ежедневно проводить пресс-конференции. На них вы сможете получать самую свежую информацию об этом деле.

- А если вы все-таки не найдете убийц? - последовал еще один вопрос.

Именно это больше всего смущало Большакова, когда вчера вечером они с Ребровым обсуждали целесообразность начала новой шумной кампании. Алексей боялся, что общественное расследование окажется большим мыльным пузырем, который, лопнув, забрызгает его предпринимательский мундир.

"Я был бы просто смешон, если бы стал убеждать тебя, что у нас есть хотя бы малейший шанс найти убийц и превратиться в народных героев, сказал тогда Ребров. - Однако тебе это и не надо".

"Но когда-то же мы должны будем признать, что у нас ничего не получилось", - сомневался Большаков.

"Никогда! - решительно отверг его страхи Виктор. - Абсолютно все генеральные прокуроры, которые были в России с начала перестройки, раз в неделю сообщали журналистам о том, что следствия по самым нашумевшим делам успешно продвигаются вперед, что есть уже конкретные подозреваемые и что кого-то уже даже арестовали, но это так ничем и не заканчивалось. Поверь, ты сможешь рекламировать свой союз столько, сколько будет интерес к этому делу в обществе. А потом все умрет само собой. Зато набранные тобой очки останутся навсегда!".

И сейчас, отвечая на вопрос, смогут или не смогут они поймать преступников, Большаков не проявил даже малейшего сомнения.

- Мы абсолютно уверены в успехе общественного расследования! - сказал он. - Иначе никогда бы не взялись за него.

4

Если об открытии Института рынка сообщили в свое время не более десяти газет, то информация о начатом Союзом молодых российских предпринимателей независимом расследовании убийства алюминиевого магната прошла практически по всем средствам массовой информации.

Алексей Большаков раздавал интервью налево и направо, заставляя завистливых конкурентов кусать локти. Лидеры других общественных объединений, партий и всяческих ассоциаций, пытаясь перехватить инициативу, при каждом удобном случае вылезали со своими комментариями и клялись, что они тоже не позволят продажным властям оставить преступников безнаказанными. Однако на фоне набиравшего обороты общественного расследования их потуги вызывали разве что жалость. Да и как можно было угнаться за наглыми, самозваными защитниками предпринимательских интересов, если уже на старте они обставили всех на целый круг.

Вся основная работа в так называемом штабе легла на плечи Реброва и его команды. В связи с этим Институт рынка на время был закрыт, а эксперты-рыночники срочно переквалифицировались в следователей, что их порядком забавляло. Хотя веселиться особо было некогда - дел навалилось выше головы.

Виктор даже не предполагал, какой широкий отклик его идея найдет в сердцах обычных российских граждан. Каждый день в штаб звонило множество людей, которых можно было разделить на три большие группы.

В первую входили якобы очевидцы убийства. Как правило, они говорили, что в тот день находились где-то рядом с местом преступления и видели каких-то подозрительных мужчин, с визгом отъезжавшую машину или, в конце концов, просто слышали выстрелы. Такого типа активисты не доставляли много хлопот: им достаточно было сказать, что "свидетельские показания" зафиксированы, что они являются чрезвычайно важными, и после этого можно было вешать телефонную трубку.

Вторая категория звонивших была более многочисленной, и общаться с ними оказалось неизмеримо сложнее. Эта группа сплошь состояла из экзальтированных граждан, склонных к политическим дискуссиям и страдающих от отсутствия благодарных слушателей. Ничего конкретного об убийстве алюминиевого короля они не знали, но абсолютно все выражали уверенность, что, мол, при нынешних президенте и правительстве другого нельзя было и ожидать. "Как же у нас не будут убивать, когда у власти в стране стоят бандиты?!" - вопрошали они, и прервать их монологи было так же трудно, как остановиться после третьей кружки пива.

Но больше всего хлопот доставляла третья группа добровольных помощников следствия. Эти энтузиасты считали своим долгом лично прийти в штаб, и выпроводить их было практически невозможно. Реброву иногда казалось, что некоторые "свидетели" кошмарного расстрела двух "мерседесов" по несколько дней, как призраки, слоняются по бесконечным темным коридорам приютившего союз института - уже примелькавшиеся лица он встречал на лестничной клетке, в приемной Большакова, в туалете. Понятно, что эти люди отнимали больше всего драгоценного времени, которого и так было немного.

Разделавшись с делами в редакции "Народной трибуны", Виктор каждый вечер мчался в штаб, чтобы переработать в единый отчет все, что было собрано его командой следователей за день. Он отсеивал откровенный бред, политические декларации, доносы на соседей и коллег, а все остальное служило основой для ежедневных интервью Большакова средствам массовой информации. А так как работники милиции и прокуратуры не могли сказать журналистам ничего путного, то оперативные сводки штаба, сдобренные красноречием вожака молодых российских капиталистов, расходились как горячие пирожки. И такая активность какой-то общественной организации не могла, конечно, не раздражать официальные органы.

5

Как-то в конце первой недели расследования, осуществлявшегося с помощью обыкновенного телефона и шариковой ручки, Ребров сидел в штабе и просматривал поступившие за день сообщения, когда к нему кто-то деликатно постучал и открыл дверь. Полагая, что это очередной добровольный информатор, допоздна проблуждавший в их коридорах, Виктор недовольно поднял голову, уже собираясь выпроводить нежданного гостя, и вдруг увидел знакомое лицо старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры Рукавишникова.

Последний раз они встречались в следственном изоляторе, где Ребров в течение двух суток проходил курс психологической реабилитации после перестрелки в доме с вертолетной площадкой на крыше. И за прошедшие несколько месяцев ничего в облике следователя не изменилось: он не стал выше и не уменьшился его громадный кадык.

Оба некоторое время удивленно рассматривали друг друга.

- Вы что, уже не работаете в прокуратуре? - наконец нарушил молчание Ребров.

- Почему вы так решили?

- А разве ваши коллеги стучат при входе?

- В самом деле, - сокрушенно затряс головой Рукавишников. - Чувствую, я совершил что-то такое, за что хочется извиниться. Ну а вы-то здесь как оказались? - перехватил он инициативу. - Мне сказали, что в этой комнате я найду руководителя так называемого штаба общественного расследования. И вот встречаю вас! Никогда не думал, что наше знакомство оставит в вашей душе такой глубокий след и вы, как говорится, будете лепить жизнь с меня.

- Мне нет нужды вам подражать. Вы когда-нибудь слышали о такой вещи, как журналистское расследование? - начал позорно юлить и выгораживать себя Ребров.

- Как же, как же! - юродствовал Рукавишников. - Я слышал, что вообще для журналиста менять профессию - это обычное дело. Сегодня он может быть сталеваром, а завтра влезает в шкуру... скажем, того же следователя... А в женщину вам не приходилось переодеваться? - полюбопытствовал он.

- К сожалению, нет. А чем это мы обязаны визиту такого дорогого гостя? - постарался не отстать в любезности Виктор.

- Меня включили в состав группы, расследующей убийство директора алюминиевого комбината. И коллеги послали меня посмотреть: кто это собирается утереть нам нос? Теперь вижу, что конкуренты у нас серьезные.

- Как же я забыл! - всплеснул руками Ребров. - Вы же - старший следователь по особо важным делам. Ваших коллег еще называют "важняками". То есть это те люди, которым поручают самое-самое. Значит, порасследовали немного дело, связанное с "Русской нефтью", а теперь взялись за это...

Было видно, что Рукавишникову начинает надоедать состязание в остроумии и, будь он не в гостях, а у себя в прокуратуре, он давно бы осадил Реброва.

- Давайте перейдем к делу, - сказал он. - Значит, это вы всем здесь заправляете или над вами еще кто-то есть?

- Посидите у меня, я сейчас, - буркнул Виктор и пошел к Большакову.

Самозваный вождь и защитник отечественных предпринимателей, узнав о приходе следователя Генпрокуратуры, поморщился, но отступать было некуда, и он согласился поговорить с Рукавишниковым.

Встреча прошла очень церемонно и весьма позабавила Реброва. И Большаков, и Рукавишников не знали, чего им ждать друг от друга, присматривались, сопровождая знакомство потоком не очень убедительных заверений в симпатиях. В общем, все было похоже на прием послов с вручением верительных грамот.

Объясняя причины общественного расследования, Большаков опустил слова о продажности милиции и прокуратуры, на которых делал акцент во время первой пресс-конференции. Наоборот, он решительно заявил, что возглавляемый им Союз молодых российских предпринимателей имеет единственную цель помочь героическим работникам следственных органов.

А еще он долго и живописно рассказывал, как сотни людей выразили готовность оказать им содействие и якобы именно это массовое проявление гражданской ответственности лучше всего свидетельствует, что, несмотря на трудности переходного периода, Россия еще не умерла. В конце концов Большаков сам так обалдел от всей этой галиматьи, что признался, будто бы в детстве тоже хотел стать следователем.

В свою очередь Рукавишников не менее горячо заверил Большакова, что прокуратура с благодарностью примет любую помощь в расследовании нашумевшего убийства, внимательно рассмотрит всякую дополнительную информацию. И добавил: если бы у них было больше таких добровольных помощников, то с преступлениями в России они давно бы уже покончили.

После обмена любезностями, следователю ничего не оставалось, кроме как принять от Большакова толстую пачку отчетов, подготовленных в штабе. Однако по его кислому лицу было видно, что он выбросит всю эту макулатуру в ближайшую урну.

Виктор пошел провожать гостя до лифта. Рукавишников, вырвавшись на сквозняки длинных коридоров химического института, постепенно начал приходить в себя.

- Не думал, что вы будете заниматься такой ерундой, - наконец сказал он.

- А от ваших расследований больше толку?

Они помолчали, прислушиваясь к тарахтению старого лифта, уходившего куда-то вверх.

- Кстати, я слышал, что дело об убийстве... или самоубийстве президента "Русской нефти" закрыто, - поинтересовался Ребров.

- За отсутствием состава преступления. Но я уже опасаюсь вам что-либо говорить.

Виктор засмеялся:

- Если на всех следователей напала куриная слепота, значит, на вас надавили очень серьезные люди... А вы не интересовались, как идут дела у бывшего вице-премьера Владимира Шелеста, который очень хорошо разбирался в делах компании "Русская нефть"? Вы знаете, он недавно перешел работать в банк "Московский кредит". Не интересовались, как он прижился на новом месте? Может, человеку помочь чем-то надо?

Рукавишников резко повернулся к Реброву:

- Я вам настоятельно советую не совать нос в дела этого человека! Это может быть очень опасно. И запомните: я вам ничего не говорил!

- Спасибо, - серьезно поблагодарил Виктор. - Я ваш должник.

Ему хотелось задать следователю еще несколько вопросов, но тут подошел лифт.

- Ну да, как только заработаете кучу денег на этой вашей афере с общественным расследованием, так сразу и отдадите свой должок, - сказал Рукавишников, заходя в кабину и дружелюбно помахивая на прощание рукой.

Глава XV

КОНСПИРАТИВНАЯ ВСТРЕЧА В ГОРАХ

1

Во Внуково не было посадочных рукавов, позволявших пройти в самолет сразу из здания аэропорта, и к трапам пассажиров подвозили на автобусах. По воздуху надо было пройти всего тридцать - сорок метров, но и этого хватило, чтобы жуткий мороз, сопровождаемый порывистым ветром, насквозь пронизал Реброва.

К тому же у трапа стюардесса устроила затор, еще раз проверяя посадочные талоны. Это окончательно добило Виктора, который уже второй день чувствовал себя очень плохо. У него была высокая температура, и он при каждом удобном случае пил шипучий аспирин.

В сумеречном свете позднего декабрьского утра самолет сиял иллюминаторами, из открытого входного люка вырывались клубы теплого воздуха, и казалось, нет большего счастья, чем попасть внутрь этой старой, обшарпанной, многое повидавшей на своем веку машины. Подобное ощущали, очевидно, все пассажиры, так как после проверки посадочных талонов строгой стюардессой они чуть ли не бегом поднимались по трапу.

Место Реброва оказалось в начале второго салона у иллюминатора. Эта пустячная деталь очень обрадовала его: если попадутся беспокойные соседи, не нужно будет никого пропускать мимо себя, - а даже простейшие движения давались Виктору сейчас с большим трудом. Он забросил тощую сумку с минимумом необходимых для короткого путешествия вещей на полку и, не снимая пальто, упал в кресло.

Самолет летел во Владикавказ, и большинство пассажиров были выходцами из Северной Осетии. Они шумно переговаривались, мешая русскую речь со своим языком.

Еще вчера утром Ребров даже не подозревал, что полетит на Северный Кавказ. Перед обедом он сходил на пресс-конференцию в Белый дом, где премьер лично представил журналистам уточненный вариант бюджета на следующий год, который никак не хотела принимать Государственная дума.

Как следовало из слов главы правительства, он в жизни не видел ничего лучше, чем этот, разработанный под его руководством, финансовый документ. Своими эмоциями премьер явно пытался компенсировать недостатки своей же финансовой политики. Однако до новогодних праздников оставались считанные дни, и было очевидно, что правительству все равно не удастся продавить парламент, так что по уже сложившейся во времена экономических реформ традиции Россия начнет новый год без утвержденного бюджета.

Обо всем этом Виктор успел написать заметку в очередной номер "Трибуны" и, несмотря на валивший его с ног грипп, уже собрался было ехать в Союз молодых российских предпринимателей, чтобы посмотреть, чем занимаются его непутевые следователи, но тут ему позвонил из Владикавказа собкор газеты Казбек Кадзати.

Они не общались с тех пор, как Кадзати приезжал в Москву на общередакционную летучку, и Виктор уже перестал надеяться, что Казбек поможет ему встретиться с прятавшимся где-то на Северном Кавказе бывшим вице-президентом "Русской нефти".

Поздоровавшись, Кадзати флегматично произнес:

- Все в порядке. Если ты хочешь поговорить с Георгием, то приезжай.

Это было сказано так, будто речь шла о банальном интервью с каким-нибудь местным чиновником, а не о встрече с человеком, которого уже полгода разыскивают не только Генеральная прокуратура, но и какие-то бандиты.

- А если я прилечу завтра? - осторожно, словно боясь спугнуть удачу, поинтересовался Ребров.

- Хорошо, - согласился Казбек, - только я должен знать это точно.

- Я тебе через пару часов перезвоню, - пообещал Виктор.

Отбросив все дела, Ребров поехал на аэровокзал и купил билет на самолет во Владикавказ, вылетавший на следующее утро. Сообщив об этом Кадзати, он бросился искать Игоря Стрельника, которого пару дней назад назначили исполняющим обязанности редактора отдела экономики.

Стрельник сидел в буфете с каким-то старым другом-журналистом, явно претендовавшим на роль властителя дум - у того была густая борода и он важно курил трубку. На просьбу Реброва отпустить его на пару дней, Игорь лишь перекрестил Виктора, крикнув вдогонку, что лучше бы эти два дня он полежал дома.

Зато Алексей Большаков, услышав ту же просьбу, устроил небольшой скандальчик:

- Сейчас самое горячее время! Люди продолжают звонить в твой штаб общественного расследования, ко мне журналисты ломятся каждый день. И именно сейчас ты хочешь уехать?! В конце концов не забывай, я плачу тебе хорошие деньги!

Это была чистая правда. Большаков пока регулярно платил всем работавшим на него людям. А когда стало ясно, что кампания с расследованием убийства алюминиевого короля может принести Союзу молодых российских предпринимателей неплохие дивиденды, он вручил Виктору еще один конверт. В этот раз сумма вознаграждения оказалась гораздо скромнее той, что была выплачена за раскрутку Института рынка, но вряд ли можно было обвинять Алексея в скупости.

Большаков уступил только тогда, когда понял, что Ребров, находившийся мыслями уже где-то далеко, в любом случае уедет. Будучи прагматиком в квадрате, вождь юных буржуев из двух возможных вариантов, а именно: лишиться ценного члена команды на два дня или потерять его навсегда, выбрал первый. Хотя было видно, что он затаил обиду. Но Виктору было абсолютно на все наплевать: возможность прояснить хоть что-то в истории с компанией "Русская нефть" сделала его просто невменяемым.

Добравшись из союза к себе домой уже поздно вечером, Ребров сразу лег в постель, укрылся двумя одеялами и всю ночь провел в горячечном бреду. Когда он на короткое время приходил в себя, то в падавшем из окна лунном свете видел развешанные на стенах фотографии артистов Большого театра, наряженных в костюмы нищих, царей, леших, крестьян и благородных рыцарей, и это было как бы продолжением его кошмаров.

Рано утром, разбуженный будильником, Ребров громадным усилием воли заставил себя встать, побрился, принял душ и поехал в аэропорт. В самолете он опять впал в какое-то полубредовое состояние. Последнее, что он видел, была серая бетонная взлетная полоса, через которую мело снег, и всполохи сигнальных фонарей на крыле самолета. А потом он погрузился в тяжелый сон.

2

Проснулся Ребров от ощущения резкой боли в ушах. Самолет шел на посадку, и были уже хорошо видны частные дома, окруженные вспаханными на зиму участками земли, черной и жирной. Деревья стояли голые, но на пригорках зеленела трава и в безоблачном небе ярко светило солнце.

Утром Виктор выходил из дома в двадцатиградусный мороз, поэтому надел на себя почти все имевшиеся у него теплые вещи. И теперь в пальто, в теплом свитере, обмотанный шерстяным шарфом, он проснулся насквозь мокрый, так что его одежду можно было выкручивать. Но зато он почувствовал, что температуры уже нет - остались только слабость и легкое головокружение. Когда он спускался по трапу, ему даже пришлось схватиться за поручни, чтобы не упасть.

Температура во Владикавказе была нулевой или чуть выше, снега не было и в помине. Казалось, уже пришла весна. Во всяком случае, в Москве такая погода обычно устанавливается где-то в конце марта, и тогда хочется сесть где-нибудь в парке на еще влажной лавочке, подставить лицо ласковым солнечным лучам и забыть о времени.

Первый человек, которого Ребров увидел, войдя в здание аэропорта, был Казбек Кадзати. Собственный корреспондент "Народной трибуны" стоял сразу у входа - там, куда встречающих не пускали. Очевидно, среди работников аэропорта у него были хорошие знакомые. Он улыбнулся и подхватил у Виктора сумку.

- Пойдем, - сказал он, - машина на стоянке.

Они пересекли здание аэропорта и вышли на небольшую площадь, где ждала редакционная черная "Волга".

- Куда мы сейчас поедем? - спросил Ребров, когда они выехали на дорогу, ведущую к городу.

- Ко мне домой.

- А какая программа дальше?

- Пообедаем у меня, а в три часа, за городом, тебя должны забрать и отвезти на встречу с Георгием, - невозмутимо сообщил Кадзати.

- Куда?

- Не знаю.

Ребров про себя усмехнулся: настоящие джигиты, люди гор не любят болтать, но все же не удержался, чтобы не задать еще один вопрос, мучивший его уже второй день:

- Как тебе удалось договориться об этой встрече?

Казбек немного подумал и спокойно ответил:

- Отец моей жены работает у братьев Дзгоевых. Я попросил передать им, что корреспондент газеты "Народная трибуна" хотел бы встретиться с Георгием. А позавчера тестю сказали, что ты можешь приезжать.

- Ты называл мою фамилию? - поинтересовался Виктор.

- Да, конечно.

Очевидно, в изложенной им схеме Казбеку все казалось настолько логичным и естественным, что он не счел нужным еще как-то это комментировать.

Кадзати вместе с женой и маленькой дочкой жил в крохотной двухкомнатной квартире в обычном пятиэтажном доме. Его жилище было обставлено точно так же, как и у миллионов других людей по всему бывшему Советскому Союзу: забитая книгами и посудой стенка, напротив - диван и два кресла, а у окна - раздвижной стол с шестью стульями.

Жена Кадзати, Залина, оказалась очень симпатичной черноволосой женщиной с большими темными глазами. Она была бы просто красавицей, если бы не широковатые скулы. Трехлетняя дочка очень походила на нее, только щечки у девочки были по-детски пухлыми, похожими на два теннисных мячика.

Смущаясь незнакомого человека, девочка несколько раз перебежала из кухни в спальню, топая ножками в толстых шерстяных носочках. Наконец, освоившись, она подошла к Виктору, сидевшему на диване, похлопала его крохотными, мягкими ладошками по щекам и сказала, старательно выговаривая слова:

- Ах ты мой хомячок!

- Это мой папа так ее называет, - засмеялась Залина. - И она точно так же выражает свое расположение к людям. Значит, вы ей понравились.

Жена Казбека легко летала из кухни в гостиную, накрывая на стол, и с улыбкой прислушивалась к разговору мужчин. Сама же она задала всего два-три вежливых вопроса типа "как долетели?" или "как погода в Москве?".

Стол был накрыт скромный, но все оказалось очень вкусным: цахтон отварная баранина в сметане с чесноком, олибах - еще горячие, тающие во рту лепешки с сыром, и много-много зелени. Под эту вкусную и плотную еду Ребров выпил три рюмки водки, однако после болезни и этого было достаточно, чтобы его немного разморило.

Устроившись в углу дивана, он рассказывал о делах в редакции. Но вдруг поймал себя на мысли, что все нюансы взаимоотношений членов редколлегии, все их дворцовые интриги выглядят здесь, за тысячи километров от Москвы, чем-то бессмысленным и бесконечно скучным.

Положение Казбека Кадзати и его симпатичной жены нисколько не зависело от того, кто приближался к Михаилу Семипалатинскому или отдалялся от него и насколько прочными были позиции самого главного редактора "Трибуны". И наоборот, никто из сотрудников газеты в Москве не претендовал на место собкора во Владикавказе. В регионе постоянно шла война, а писать из "горячих" точек, лезть в пекло, как это делал Кадзати, несмотря на молодую жену и маленькую дочь, мечтали не многие.

В половине третьего они вышли на улицу, опять сели в редакционную "Волгу" и поехали из города на запад. Виктор впервые был во Владикавказе, но практически ничего не замечал вокруг. Ему все еще не верилось, что встреча с бывшим вице-президентом "Русской нефти" состоится, и он вновь и вновь спрашивал себя: почему Георгий Дзгоев захотел его увидеть? В конце концов Виктор спросил об этом Кадзати.

Казбек, чрезвычайно серьезно относившийся к любому вопросу, надолго задумался, а потом сказал, не отрывая глаз от дороги:

- Значит, ему это очень надо...

За городом их уже ждали. У дорожного знака с надписью "Владикавказ" стоял громадный черный джип с затемненными стеклами - любимая машина "новых русских" времен экономических реформ, которая создавала иллюзию защиты и безопасности. Но Ребров сразу вспомнил, что именно такая была у повелителя куриных окорочков Медведева, когда его расстреляли по дороге на дачу.

Из джипа вышли двое мужчин: один лет тридцати, другой - лет на пять постарше. На мужчинах были похожие черные куртки из толстого сукна, а на голове - большие, плоские фуражки. Они обменялись рукопожатием с Ребровым и Кадзати, потом перебросились с Казбеком тремя-четырьмя фразами на осетинском языке.

- Они отвезут тебя на встречу с Дзгоевым, - сказал Кадзати. - А в восемь часов вечера я заберу тебя здесь же.

Ребров попытался улыбнуться хмурым незнакомцам, но у него получилось это как-то не очень убедительно. В последнее время людей на Северном Кавказе похищали сотнями, позднее они, как правило, оказывались в Чечне, и за них требовали сумасшедший выкуп. Сейчас это был самый ходовой бизнес в регионе. И если даже деньги отдавали, не было никакой гарантии, что человек вернется домой живым и невредимым, а не исчезнет навсегда. Буквально на днях по всем газетам прошла фотография пяти отрезанных голов сотрудников какой-то международной миссии, которые были похищены недалеко от этих мест.

Казбек, видимо, понял его настроение.

- Это люди надежные, - шепнул он на ухо Виктору. - В восемь часов вечера ты будешь здесь...

3

Уже около получаса они ехали от Владикавказа на запад. На землю начали опускаться ранние декабрьские сумерки, но слева на фоне светлого неба еще четко просматривались силуэты гор. Тяжелая машина шла плавно, практически не реагируя на неровности дорожного покрытия, и эта монотонность движения слегка укачивала Реброва.

Он сидел на заднем сиденье джипа, пытаясь мысленно составить перечень вопросов, которые ему нужно будет обязательно задать бывшему вице-президенту "Русской нефти". Хотя, конечно, у Георгия Дзгоева наверняка были какие-то свои планы, и разговор он, конечно, построит так, как это надо ему самому.

Спутники Виктора разместились впереди, за руль сел младший. Практически всю дорогу они молчали, лишь изредка перебрасывались короткими фразами на своем языке. Но, видимо, водителю это показалось неудобным. Посматривая на Реброва через закрепленное над передним стеклом зеркало, он спросил:

- В Москве сейчас, наверное, холодно? - и после того, как Виктор подтвердил это кивком, добавил: - У меня там брат живет.

Эти слова вызвали недовольство второго мужчины, который не только по возрасту, но и по положению был, очевидно, здесь старшим. Он что-то резко сказал по-осетински своему товарищу, но почувствовав неловкость, достал пачку сигарет и протянул ее Виктору:

- Закуривайте.

Они раскурили свои сигареты, словно трубку мира, и старший извиняющимся тоном произнес:

- Вам придется завязать глаза. Встреча состоится в доме одного совершенно постороннего человека, но лучше, если вы не будете знать где. Чтобы потом не отвечать на всякие дурацкие вопросы. Меньше знаешь - крепче спишь, - рассмеялся он своей бородатой шутке.

А еще через пару минут он протянул Реброву повязку и тот послушно завязал себе глаза. Вскоре Виктор почувствовал, как джип съехал с асфальта и запрыгал по грунтовой дороге. Скорость резко упала, и иногда водитель вообще чуть ли не останавливался, чтобы мягко переехать какую-то выбоину или кочку.

Вдруг послышался лай собаки, потом еще одной - очевидно, они заехали в селение. Машина сделала резкий поворот и замерла. Водитель открыл дверь и негромко крикнул что-то. В ответ раздался скрип открываемых ворот, джип проехал еще несколько метров и окончательно остановился.

Реброву сказали, что он может снять повязку и выйти из машины. Они находились во дворе какого-то большого двухэтажного дома, окруженного высоким деревянным забором. Уже стало совсем темно и трудно было разглядеть все подробно. К тому же Виктора ослепил яркий фонарь, висевший над входом в дом. Еще одна лампочка горела в углу двора под навесом, где парила недавно освежеванная баранья туша. Там же какой-то мужчина разводил огонь в мангале.

Человек, закрывавший за приехавшими ворота, не назвав себя, поздоровался со всеми и сказал Виктору:

- Проходите в дом.

Реброва провели в большую комнату на первом этаже, в которой имелось все, что в провинции могло считаться символом благополучия. В двух сервантах напоказ были выставлены столовые и чайные сервизы, чуть ли не до пола свисала громадная хрустальная люстра, а еще здесь было по меньшей мере штук десять ковров - они лежали на полу, висели на стенах, покрывали диваны и кресла.

На какое-то время Виктора оставили одного, но ждать пришлось совсем не долго.

4

Вскоре в коридоре раздались энергичные шаги, дверь распахнулась, и в комнату вошел Георгий Дзгоев в сопровождении того, кто закрывал за джипом ворота. Дзгоев подошел к Реброву, поздоровался за руку и, видимо, продолжая начатый еще за дверью разговор, сказал своему спутнику:

- Минут через пятнадцать можно начинать готовить шашлык, - потом спросил у Виктора: - Полчаса нам хватит для беседы? Впрочем, если что, продолжим за ужином.

Ребров слегка смутился:

- Так это ради меня зарезали барана?

- Кавказское гостеприимство! - пародируя местный акцент, произнес Дзгоев, садясь на диван напротив Виктора, и уже нормальным голосом добавил: - Я подумал, не дело побеседовать где-то в темном углу и разбежаться. Лучше устроить дружеский ужин. Кстати, этот баран мне обошелся раз в десять дешевле, чем если бы я пригласил вас в Москве пообедать где-нибудь в "Балчуге" или в "Национале".