/ / Language: Русский / Genre:prose_military / Series: За линией фронта. Мемуары

Немецкие субмарины в бою. Воспоминания участников боевых действий. 1939-1945

Йохан Бреннеке

Книга рассказывает о боевых действиях подводного флота Германии в годы Второй мировой войны. Автор, основываясь на фактических данных, документах, вахтенных журналах подводных лодок, дневниках подводников, воспоминаниях участников боевых действий, вскрывает причины поражения подводного флота Германии.

Йохан Бреннеке

НЕМЕЦКИЕ СУБМАРИНЫ В БОЮ

ВОСПОМИНАНИЯ УЧАСТНИКОВ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ

1939–1945

Предисловие к русскому изданию

Вице-адмирал Лиланд Ловетт (командовал эскадрой, которая 7 ноября 1942 года произвела высадку англо-американских войск в Северной Африке) писал после войны: «Большинство из нас помнят, что в двух мировых войнах германские подводные лодки опасно близко подошли к той черте, за которой начинался полный контроль над основными морскими коммуникациями. Установление такого контроля изменило бы ход войны…».

Эта книга рассказывает о действиях немецких подводных лодок в Атлантике (где шла в основном подводная война) и в прилегающих морях. Она написана на основе документов (вахтенных журналов подводных лодок, дневников личного состава), а также воспоминаний подводников. Местами автор, стараясь уйти от сухого пересказа событий, вплетает в канву рассказа элементы беллетристики.

Возможно, автор что-то и приукрашивает. Нет-нет да и подует со страниц книги духом послевоенной апологетики (особенно это касается двух последних глав). Например, провокация против Польши и нападение на нее, ставшее началом Второй мировой войны, аккуратно именуется «польским кризисом». Впрочем, кто же станет именовать себя агрессором?

Чувствуется, что автор отдал долг и атмосфере «холодной войны», во времена которой была написана книга. Например, в последней главе один из подводников взрывает себя вместе с лодкой: страна побеждена, родителей убили — и, конечно, русские. Хотя у его родителей в действительности было во много раз больше шансов погибнуть от британских или американских бомбежек.

В целом же книга читается с интересом, и в первую очередь адресована тем, кто интересуется историей участия подводного флота в сражениях Второй мировой.

Часть первая

1939 ГОД

Глава 1

ЛИНКОРЫ ИЛИ ПОДВОДНЫЕ ЛОДКИ?

Оперативная сводка. Август.

В августе 1939 года германский флот имел в строю 51 подводную лодку. Не все из них были строевыми, потому что часть из них необходимо было — и более, чем когда-либо, — держать в качестве учебных. Между 19 и 21 августа 21 подводная лодка вышли со своих баз и заняли заданные им позиции, готовые к боевым действиям. Запечатанные конверты с боевыми приказами мирно покоились в сейфах командиров подлодок. Среди этих офицеров находились и те, кому несколько месяцев спустя суждено было стать героями первых полос мировой прессы и объектами восхваления со стороны германского радио, — Прин, Кречмер, Шепке, Фрауэнхайм, Шультце, Шухардт и другие.

* * *

Капитан-лейтенант Шультце, командир «U-48», прозванный «Фатти» — «папочкой», обратился к своему боцману:

— Боцман, позаботьтесь нанести бортовой номер лодки. Пока будете малевать, пусть птичка спрыгнет с насеста, а то испачкаете.

Так несколько неуважительно, но довольно-таки общепринято называли национальный герб — орла — на рубке подводной лодки.

Несколькими днями раньше, а именно 18 августа 1939 года, подводная лодка «U-48» в компании с другими лодками направилась в Северное море. Ее аккуратный нос с пилой для резки противолодочных сетей и прямо-таки бычьим кольцом делали субмарину похожей на рептилию с рогом на носу, обращенном к северу.

Стоял солнечный день ранней осени, и Северное море, обычно заставлявшее в это время поеживаться обитателей его берегов, теперь выглядело спокойным и благодушным, разве что еле заметные бугры перекатывались по серо-зеленым волнам.

— Порохом запахло, что ли, герр командир? Не рано ли? — пробурчал боцман вместо обычного «есть, герр командир».

— Война исчезнет с лица земли, только когда мы поймем, что в ней больше нет никакой пользы, или когда человечество действительно будет заслуживать того, чтобы жить в мире, — философски изрек Шультце. — К несчастью, это правда, так что давайте не будем испытывать по этому поводу куриного испуга.

Шультце поднес к глазам бинокль и стал медленно прочесывать взглядом море. На этом дискуссия по животрепещущему вопросу была закончена.

— Эй, у трапа! — крикнул боцман в темное отверстие открытого люка на мостике, предупреждая того, кто, возможно, хотел как раз подняться на мостик. Ведь в тесной шахте рубки на узком холодном металлическом трапе двоим не разойтись. Боцман со скоростью белки исчез в люке. Акробат в этом упражнении рядом с ним выглядел бы бледно.

Прежде чем приступить к выполнению приказа, боцман прошел в дизельный отсек к своему другу — командиру электромеханической боевой части.

— Нехорошие ветры дуют. Старик приказал даже нанести бортовой номер. Это к войне.

— Да брось ты! Скажешь тоже. Ну, может, постреляем немножко с поляками. А нам-то какое до этого дело? Англичане не полезут пачкаться в это дерьмо, — возразил механик.

— Минуточку! Не забывай, что англичане тут на днях сказали, что выполнят свои обязательства перед Польшей. Да еще мы разорвали морское соглашение.[1]

И рейхстаг в апреле заявил, что мы больше не считаем себя связанными всякими ограничениями по флоту. Для англичан это не божья роса. И мы болтаемся сейчас не скуки ради в Северном море, хотя вроде бы в это время надо быть в Балтийском, у польских берегов, там сейчас заваруха.

— Да мы тут околачиваемся на всякий случай, мало ли что. Не забывай, эти островитяне всегда очень бережно относятся к собственной шкуре. — Механик похлопал ладонью по крепкому корпусу «U-48». — Англичане не забыли, как мы тогда чуть не загнали их в угол. Тогда, заметь, в начале войны, у нас было мало лодок, а сейчас их с полсотни наберется.

— Ты рассуждаешь чисто механически, — возразил боцман. — Ты мыслишь цифрами и забываешь, что машины и оружие — вещи уязвимые. Давай не будем придавать большого значения тому, что было в той войне. У противника тоже наверняка появились и новые методы, и новое оружие. Кстати, говорят, англичане вроде бы изобрели новую штуку, обнаруживающую лодку под водой.

— Куда им до нас! Во всяком случае, лодки-то наши получше. Да и инженеры поискуснее, и нутром мы покрепче.

— О чем ты говоришь? Мы улучшили то, что было у нас в той войне. Хотя и они тоже. Чего нам действительно не хватает, так это знаешь чего? Лодок, лодок и еще раз лодок. А вот у Редера сердце лежит к линкорам. Но линкор не построишь в закрытом доке, а лодку — запросто.

— Ты судишь со своей колокольни. С точки зрения подводника, ты, может быть, и прав. Но линкоры, как ни говори, — это становой хребет флота. По крайней мере, пока что.

— Для сильного флота — да, верно, — продолжал боцман. — Но более слабая сторона должна пользоваться таким оружием, которое ей навязывает слабость. Подводные лодки — вот оружие слабой стороны. А на море более слабая сторона — это мы.

— Если ты будешь рассуждать так, у тебя скоро коленки затрясутся. А за тобой — и у твоих людей.

— Ничуть. Я просто трезво смотрю на вещи и вижу их такими, какие они есть. Как вот ты смотришь на свои машины и видишь их такими, как их сделали, — просчитанными, промеренными.

* * *

Больше подводных лодок или больше линкоров? Мало чьи умы на флоте не занимала эта проблема. Самый далекий от штабов на Тирпиц-Уфер моряк чувствовал, что в верхах идет напряженная борьба вокруг этого вопроса. Подводники, народ, фанатично преданный своему роду оружия, отдавали сердца Дёницу, который был для них больше чем просто командующим. Рядовые подводники с горькой усмешкой говорили про Редера: «Я знаю, почему наш главнокомандующий не хочет подводных лодок: на них нельзя выставить на верхней палубе оркестр для встречи его самого под трубы и барабаны».

Молодые и инициативные офицеры-подводники, о которых Дёниц говорил как о сливках военно-морского флота, не слишком энергично осуждали политику Редера, но тем не менее горой стояли за «своего» Дёница и его позицию.

За несколько месяцев до польского кризиса Редер, которому было известно об оппозиционном отношении офицеров-подводников к его программе строительства надводных кораблей, воспользовался возможностью открыто высказаться на совещании высших офицеров военно-морского флота:

— Я знаю, что некоторые из вас, господа, причем занимающие командные посты, придерживаются таких взглядов по нашей программе военно-морского строительства, которые отличаются от моих собственных. Поэтому мне больно, когда меня упрекают, иногда косвенно, а иногда и довольно прямо, что я не могу оценить значимости численно большого, хорошо подготовленного и энергичного подводного флота. Было бы верхом глупости не развивать этот новый вид оружия, которое хорошо проявило себя во время Первой мировой войны, и я думаю, что пришло время развеять иллюзии тех, кто считает, что высшее командование флота не понимает этого.

Далее Редер остановился на том, строительству каких классов кораблей будет отдаваться предпочтение в свете политической и военной ситуаций в целом, и сообщил о заверении, данном ему Гитлером, что о войне с Британией не может быть и речи.

По иронии судьбы и Редер, и Дёниц оба, каждый со своей точки зрения, были правы. Единственная разница состояла в том, что Редеру приходилось принимать во внимание интересы всего флота как единого целого, в то время как Дёниц, ответственный лишь за подводный флот, мог занять одностороннюю позицию. Не стоит, конечно, в данной ситуации говорить, что история покажет большую дальновидность Дёница. Такой подход был бы несправедлив и некорректен.

Сторонник исторических подходов, Редер твердо придерживался принципов классической военно-морской стратегии. Он с научных позиций рассмотрел все операции Первой мировой войны и различные факторы, приводившие к успехам и неудачам. Опыт, полученный в битве при Ютландии, показал, насколько силы германских линкоров превосходили силы британских. Степень их непотопляемости превзошла все мыслимые ожидания. Теперь Редер знал, что по плану «Z» выпускаются новые типы линкоров, которым не страшны никакие классы кораблей британских ВМС или любого другого военно-морского флота мира.

И тем не менее надо было благодарить Редера за его разумную политику в подборе кадров, за то, что при подборе офицеров для создания нового германского подводного флота его выбор пал на Карла Дёница.

Несмотря на весь свой энтузиазм, напористость и инициативность, Дёниц не мог не признать, что против его концепции многочисленного и хорошо подготовленного подводного флота на другой чаше весов лежит немало веских и вдобавок неизвестных факторов. Британия, например, утверждала, что с изобретением так называемого аппарата «Asdic»[2] у лодок возникают серьезные проблемы.

— Возможно, конечно, что это типичный прием из арсенала британского блефа, — комментировал сообщения Редер, — но мы не знаем этого аппарата и посему не можем сказать, блеф это или нет. Пока что мы блуждаем впотьмах.

Перед лицом такой неуверенности стоило ли ставить все на одну карту — на подводные лодки? Редер, как главнокомандующий ВМФ и облеченный ответственностью за весь флот, не мог и не должен был так поступать.

Только позже, после того как Дёниц развил свою тактику «волчьих стай» и доказал ее эффективность на учениях в самых разных обстоятельствах, стала очевидной необходимость в увеличении количества подводных лодок. Весной 1939 года эта тактика показала свою ценность на маневрах между мысом Сент-Винсент и островом Уэсан, во время которых двадцать подводных лодок атаковали конвой.

Несмотря на этот успех, оставался без ответа вопрос о противолодочной обороне противника. Более того, это было время, когда германские подводные лодки находились в постоянном техническом развитии, поэтому размещение заказов на большие партии было неосмотрительно и нежелательно, даже на большие лодки, пока и сами их габариты, и тактико-технические данные не достигли еще оптимальных характеристик.

И все равно Дёниц, худощавый, жилистый, энергичный, не собирался легко сдаваться перед лицом взвешенной политики Редера. Он продолжал и уговаривать, и предупреждать, и доказывать, что численность подводного флота недостаточна, чтобы быть решающим фактором на море в случае войны с Британией. Убежден он был и в том, что морская политика Редера войдет в конфликт с базовым британским принципом баланса сил.

— Просто надеяться на то, что Британия не двинется с места в случае пограничного конфликта с Польшей, неразумно, — заявил он.

Своих целей Дёниц добивался настойчиво. Для него, безжалостного и целеустремленного, создание достойного подводного флота было лишь временной целью.

* * *

Все эти треволнения и внутренняя борьба не попадали в поле зрения офицеров и простых моряков. Но среди подводников бытовало ощущение, что разногласия в вопросах военно-морской стратегии замедляют реализацию программы строительства подводных лодок, за которую столь страстно выступал Дёниц.

В попытке увязать воедино средства, цели и способ действий Редер, с его широкими историческими познаниями, ступил на зыбкую почву теоретизирования. Ему нужна была спасительная уверенность, и он нашел ее в заверениях фюрера — и верил им, — что Британия будет, конечно, протестовать, но не вмешается, если спор с Польшей перерастет в вооруженный конфликт.

Все это кажется особенно трагичным, учитывая, что Редер был прекрасно знаком с британским менталитетом и, как никто другой, мог предвидеть вероятную реакцию Британии, — и он действительно принял ряд мудрых мер, основанных на знании англосаксонской ментальности.

До польского кризиса еще было время пересмотреть политику военно-морского строительства и переключить производственный потенциал верфей, имевшихся в распоряжении германского флота, на строительство подводных лодок.

Но Гитлер еще раз твердо заверил Редера: «Войны с Британией не будет».

* * *

1939 год, осень…

В 4.45 утра 1 сентября германские войска перешли польскую границу.

В ночь со 2 на 3 сентября погас свет по периметру Британских островов, на побережье Франции, Бермудских островов и на побережье Канады. Это была самая темная ночь после Первой мировой войны.

В 12.56 радисты притаившихся подводных лодок получили радиограмму от главнокомандующего:

«Отныне начать боевые действия против Британии».

…В 200 милях к западу от Гебридских островов прокладывал себе путь к родным берегам британский пассажирский лайнер «Атения». После того как на борт поступило сообщение о начале войны, пассажиры занервничали, и капитан стал делать все, чтобы успокоить их. На борту находилось более тысячи душ, среди них женщины и дети.

Они неистово молились, прося нависшие над ними свинцовые небеса защитить их и дать добраться до порта назначения.

— В соответствии с международным правом пассажирские суда не могут быть атакованы, если они не следуют в составе конвоя. А мы идем одни, — заявил капитан «Атении», чтобы успокоить пассажиров.

Кроваво-красное солнце уходило за западный горизонт, но еще долго пассажиры и свободные от вахты члены команды судна маячили на верхней палубе, и вовсе не затем, чтобы любоваться впечатляющим зрелищем морского заката.

Скоро над лайнером распростерся звездный шатер. Звезды готовы были помочь и другу, и врагу, служа надежным ориентиром на диком бескрайнем просторе океана. В тот вечер в ярко освещенном ресторанном зале было много пустых мест. Только в курительном помещении оказалось немало стойких пассажиров, которые у бара за стаканом виски взвешивали шансы сторон, вовлеченных в конфликт.

* * *

Среди этой роковой ночи радист «Бремена» передал на ходовой мостик SOS, полученный из района близ Гебридских островов. Коммодор Аренс взглянул в радиограмму — и ничего не сделал. День или два назад он сразу бы зашевелился и поднял по тревоге весь экипаж. Сразу была бы отдана команда «полный вперед», и корабль устремился бы по пеленгу в место, откуда поступил SOS. На этот раз, покачав головой, Аренс сунул сообщение в карман.

Это просила о помощи «Атения». Она кричала на весь океан, что торпедирована германской подводной лодкой. Британские эсминцы «Электра» и «Эскорт» подтвердили получение сигнала и шли на помощь «Атении». Норвежское грузовое судно «Кнут Нельсон» и яхта «Саудерн Кросс» тоже передавали радиограммы, что спешат на помощь.

Тысяча триста пассажиров были спасены, сто двадцать лишились жизни.

В 10.40 следующего дня «Атения» затонула кормой вниз. Несколько секунд ее нос торчал над водой, словно надгробный памятник. Потом она исчезла в вечном сумраке глубин — первая жертва новой войны.

Однако вахтенный помощник «U-30», шедшей под командованием капитан-лейтенанта Лемпа, занес в свой вахтенный журнал первую победу. Судно, потопленное в темноте ночи, было внесено в журнал как воинский транспорт, шедший без сопровождения на полном ходу. Лишь за несколько часов до этого Лемп получил радиограмму о начале войны с Британией. Его волнение можно было понять, когда он вскрыл запечатанный конверт и прочел инструкцию о ведении подводной войны. В ночи капитан заметил темный силуэт и, будучи уверен, что это не пассажирское судно, без тени сомнения принял его за воинский транспорт.

Через девять часов после начала войны с Британией и Францией торпеды с шипением вышли из торпедных аппаратов «U-30».

Они хорошо попали в цель. Слишком хорошо. С таким же успехом они могли поразить и «Бремен», о местоположении которого Лемп не знал.

* * *

«U-48» заметила свой первый транспорт.

«Папочка» Шультце приказал расчехлить орудия и дать предупредительный выстрел по курсу незнакомца. Транспорт застопорил ход и спустил на воду шлюпку. Шультце проверил документы, показывавшие, что это шведское судно «Абердан».

— Все в порядке, — заявил Шультце, после того как быстро пробежал взглядом по бумагам.

Шведское судно продолжило путь, приспустив свой голубой флаг с желтым крестом в дружеском приветствии.

На следующий день увидели еще одно судно. Снова выстрел перед носом. Но на этот раз капитан не остановился. Напротив, черное облако дыма вырвалось из трубы. Машинисты поддали пару, и было очевидно, что судно стремится уйти на максимальном ходу.

— Что ж, раз вы так, — пробурчал Шультце, — то мы поговорим иначе — прямо, откровенно и во весь голос.

Следующий выстрел 88-миллиметрового орудия лег точно в цель.

Незнакомец выдохнул облако дыма и застопорил ход. Но его радиостанция продолжала работать, непрерывно посылая сигналы SOS. Какая-нибудь британская радиостанция принимала эти сигналы и передавала дальше. А тем временем команда стала спускать шлюпки.

Шультце не стал больше стрелять, не хотел рисковать и попасть в качающиеся на волнах рядом с судном спасательные шлюпки. С переваливающейся с борта на борт подводной лодки, орудия которой не были оборудованы соответствующей системой управления огнем, можно было положить снаряды среди шлюпок.

Наконец команда отошла от своего судна на безопасное расстояние.

В 12.28 торпеда надвое разломила это судно с гордым названием «Ройал Септр». Судно исчезло в глубине и с ним — его бесстрашный радист.

— Снять головные уборы, моряки! — приказал глубоко тронутый Шультце. — Теперь вы знаете, кто наш настоящий противник. Его имя — Героизм, когда речь идет о чести флага. И раз он готов встретить любую опасность и, если надо, умереть, то он не пощадит и нас.

Юные лица подводников, которые за минуту до этого сияли от радости и гордости, сделались серьезными и задумчивыми.

* * *

«U-48» некогда было заниматься судьбой спасающихся, потому что с борта заметили две торчащие на горизонте иголки мачт и клочок дыма. Шультце направился в ту сторону. Надо было постараться перехватить неведомое судно.

— Мы, может, вначале смогли бы сделать что-нибудь для команды этого судна, командир? — спросил вахтенный офицер, и в голосе его послышались нотки неодобрения, которых он и не пытался скрыть.

— Так и сделаем, — ответил Шультце и дружески кивнул офицеру.

Но, странное дело, он не сделал попытки изменить курс, и лодка продолжала идти к другому транспорту. А тот, не ведая ни о чем, шел навстречу лодке.

Предупредительный выстрел, приказ: «Стоп!»

Британское судно подчинилось сразу. Команда стала суетиться у бортов, спуская шлюпки. Радиостанция судна хранила молчание.

«U-48» подошла на расстояние голоса к шлюпкам, и Шультце сказал капитану, что тут рядом на шлюпках команда судна, которое он только что потопил.

— Идите и подберите своих соотечественников, капитан. Забирайтесь обратно на судно и идите к точке, где затонуло то судно.

Капитан был изумлен. Он стоял в шлюпке и не мог решиться. Он думал, что за этим скрывается недоброе.

— Черт возьми, идите и подберите команду с «Ройал Септр». Я потопил его, говорю вам, вон там! — сердито закричал Шультце и махнул рукой в направлении потопленного судна. — С вами ничего не случится. И с вашим судном.

Наконец те поняли. Они быстро вернулись на судно, на борт британского транспорта «Браунинг» водоизмещением 5000 тонн.

Это случилось в тот же день, когда была потоплена «Атения», по поводу чего мировая пресса, не ведая о том, что в действительности произошло, поносила немцев за их бесчеловечные методы ведения войны и грубое нарушение международных соглашений.

* * *

Капитан-лейтенант Либе к этому моменту уже имел за спиной не одну победу, когда в один из дней его старшина-рулевой Брюнингхаус в волнении поднес бинокль к глазам и заметил верхушки мачт. Под мачтами находилась сочная добыча — танкер. Реакция капитана на предупредительный выстрел была моментальной — он застопорил ход.

— Что его осуждать? Я и сам так поступил бы, будь у меня под ногами тысячи тонн нефти, готовые взорваться, — сказал лейтенант Лют, вахтенный офицер, командир торпедистов.

К подводной лодке подошла шлюпка. В ней находился капитан с массой бумаг в руках. Но он зря стал бы тратить время, показывая бумаги, потому что на судне продолжал непрерывно работать радист, что считалось враждебным актом и давало основания для немедленного потопления судна.

Торпеда с шипением вылетела из аппарата и устремилась к цели. Танкер вспыхнул, как извергающийся вулкан. С неимоверной скоростью горящая нефть устремилась во все стороны по водной поверхности. Моряки на шлюпках вовсю работали веслами, стараясь уйти от огненного вала. Однако огненное чудовище дотягивалось своими лапами до некоторых шлюпок. Никому на лодке не было дела до капитана судна, всех захватило и повергло в ужас зрелище огня, жадно набрасывающегося на отчаявшихся людей. Британский капитан держался прямо и с достоинством. Он неподвижно стоял на палубе подводной лодки, но лицо его было бледным, как бумага.

Тем временем Либе среагировал быстро. Он коротко сообщил своему механику, капитан-лейтенанту Мюллеру, которого за неугомонный юмор называли Весельчаком Мюллером, что он собирается сделать. Он решил не воевать с огнем, а попытаться отбуксировать шлюпки из огненного ада в безопасное место.

Лодка осторожно двинулась вперед, но неспокойное море, дым и туман затрудняли маневрирование. Можно было невзначай и перевернуть шлюпки. Некоторых моряков вылавливали из пожарища и втаскивали на борт. Среди них оказалось несколько китайцев и два-три ирландца.

Едва лодка вышла из опасной зоны, спасенные начали ругать — не Либе и не его лодку, а англичан. Они похлопывали немецких подводников по плечу, словно преподнесли им подарок.

— Что дальше будем делать? — тихо спросил Либе. — Мы посреди Атлантики, не тащить же нам эти лодки до берега. А если мы посадим всех на их лодки, которые пока что держатся на воде, они утонут. Тоже не пойдет.

— Может, увидим какого-нибудь нейтрала, — предположил Лют. — Или другого британца. Я так думаю. Но так или иначе, нам надо избавляться от этих ребят.

Несколько позже увидели другой танкер, американский: он пустым возвращался из Англии в Америку. Либе дал предупредительный выстрел перед ним и на полном ходу устремился к танкеру.

Внезапно спасенные, стоявшие на палубе, пришли в волнение. Впередсмотрящий на мостике увидел, что англичане жестикулируют и показывают на горизонт за кормой.

— Эсминец, сэр! — крикнул капитан командиру лодки. — Британский эсминец!

Либе скорее был склонен согласиться с Лютом, что это — крошечное облачко.

— А если нет, то тем более надо как можно скорее подойти к этому янки!

— Мюллер! Прибавьте там несколько оборотов своим дизелям, не лопнут! — крикнул Либе в центральный пост. Голос его звучал спокойно и деловито.

«Вот ледяное спокойствие у человека, — думал про командира Лют. — Мне бы так. Когда здорово прижмет, это пригодилось бы».

Наконец до него дошло.

— Так если это эсминец, нам надо погружаться. А что с этими чертями на палубе делать? В лодке нет для них места, а у их капитана нет даже спасательного жилета.

В то время как Лют размышлял, на его глазах по приказу командира на палубу англичанину подали жилет. А на лодке их по штуке на брата — и ни одним больше, ни одним меньше.

Британский капитан стал волноваться больше немецкой команды. Он умоляюще поднял руки:

— Ныряйте, сэр! Ради бога, ныряйте!

Он зря волновался.

«Дым» действительно оказался всего лишь небольшим облачком.

Тем временем американское судно остановилось. Его команда, вся в спасательных жилетах, выстроилась вдоль борта. На крики с немецкого корабля, похоже, не обращали внимания. Спасшиеся с британского судна стояли по всей длине палубы, размахивали фуражками, кто сохранил их, и кричали хором:

— Пришлите лодку! Мы британские моряки!

Наконец это возымело действие. Американцы прислали катер. Члены команды британского судна махали с катера Либе и его команде. Лют сделал несколько фотографий. Два ирландца даже поприветствовали их чем-то похожим на нацистский салют.

— Хорошо, что я успел щелкнуть это зрелище на память, — сказал Лют. — На слово нам никто и не поверит.

* * *

11 сентября 1939 года Херберт Шультце вынужден был обстрелять и потопить британский сухогруз «Фёрби» водоизмещением 4869 тонн, который отказался остановиться и безостановочно посылал в эфир сигналы SOS, делая противолодочные зигзаги.

Но, как Либе и другие командиры, Шультце оказал помощь раненым, приказал сделать им перевязку. Он дал им пищи и воды, когда увидел, что в спасательных шлюпках у них мало провизии, а также выдал им карты, чтобы они смогли добраться до ближайшего берега.

Он же дал радиограмму в британское Адмиралтейство, сообщив место гибели судна и нахождения шлюпок со спасшимися.

Глава 2

НЕОЖИДАННЫЙ УСПЕХ

Оперативная сводка. Осень 1939 года

Британцы возвратились к испытанной во время Первой мировой войны черчиллевской системе конвоев. 7 сентября первый за время «битвы в Атлантике» конвой вышел из Англии. Эсминцы и две сотни кораблей эскорта стояли наготове, чтобы охранять суда на протяжении двухсот миль к западу от Ирландии. Придуманная Дёницем тактика «волчьих стай» не могла быть воплощена в жизнь, потому что число лодок, находившихся в море по системе поочередных дежурств, было пока еще слишком мало. Но Редер перенес тем временем основные усилия в кораблестроении с крупных кораблей на подводные лодки. На этот шаг его толкнуло достижение первых крупных успехов, и прежде всего потопление авианосца «Керейджес» и подвиг Гюнтера Прина в Скапа-Флоу. Теперь Редер намеревался наладить выпуск двадцати-тридцати подводных лодок в месяц вместо текущего темпа на уровне двенадцати с половиной. Самым узким местом оказался не только дефицит сырья, но и производство дизелей и перископов. Требование Редера придать подводному флоту разведывательные самолеты было проигнорировано Гитлером и Герингом. Небольшое количество имевшихся лодок часто впустую сжигали топливо в бесплодных поисках конвоев и быстроходных судов, ходивших самостоятельно. После войны французский адмирал Бажо заявил, что даже в 1942–1943 годах германские подводные лодки могли выиграть битву в Атлантике, если бы флоту была придана адекватная разведывательная авиация.

* * *

В первые дни войны британцы держали свой авианосец «Керейджес» в ирландских водах.

Неподалеку шел лайнер «Веендамм». Он принадлежал голландской компании, осуществлявшей пассажирские перевозки между Голландией и Соединенными Штатами. Даже пассажиры заметили, что лайнер прибавил ходу.

Впереди в розовом свете вечернего солнца вначале показались кисточки дыма, а немного позже стали различимы четыре военных корабля. У пассажиров отлегло от сердца, когда с мостика сообщили, что это британский авианосец и три эсминца сопровождения.

Самолет с авианосца прошел над «Веендаммом», и пассажиры с удовольствием рассказывали друг другу, что различили улыбающиеся лица летчиков. Виден был белый флаг королевского ВМФ на корме авианосца, на палубу которого один за другим в сгущающихся сумерках садились самолеты. Внезапно рядом с авианосцем поднялось гигантское белое облако, и в первый момент пассажиры и команда голландского лайнера подумали, что это новый тип дымовой завесы. Но не успела такая мысль появиться, как донеслись звуки двух мощных взрывов. Сквозь туман стали видны летящие обломки дерева и металла. Когда «туман» рассеялся — это были гигантские колонны воды, — стали видны плотные клубы дыма.

Потом сквозь дым стали пробиваться языки пламени. Выступающая палуба авианосца взорвалась. Огромный корабль стал переворачиваться. Вначале медленно, потом быстрее его стало кренить на левый борт. Люди сползали по палубе и прыгали в воду. И скоро «Керейджес» уже лежал на воде килем кверху.

Всю акваторию на месте катастрофы затянуло толстым слоем нефти. В этом озере отчаянно барахтались люди, стараясь вырваться из нефтяного плена, уйти от ядовитых нефтяных испарений.

Очевидцы катастрофы на борту «Веендамма» горели желанием хоть чем-то помочь, но были обречены на бездействие. Они видели, что те, кто спасся после взрыва и оказался в море, задыхались, ядовитые газы забирали у них силы, они тонули один за другим. «Веендамм» пошел на помощь. Капитан приказал спущенным лодкам идти как можно быстрее. Поспешили на помощь и эсминцы, скоро добравшиеся до нефтяного пятна. Принял сигнал SOS и британский сухогруз «Коллингуорт», он тоже бросился на помощь. Но к морякам, боровшимся за жизнь в воде, помощь пришла слишком поздно.

Из команды корабля удалось спасти 682 человека, 578 лишились жизни.

Атаку на «Керейджес» произвел капитан-лейтенант Шухардт, подводная лодка «U-29». Он подошел к кораблю со стороны солнца. В его закатном свете британцы не заметили едва торчавший над водой перископ. Глубинные бомбы, сброшенные эсминцами после атаки, не принесли успеха. Эсминцы бросали в море все, что у них было, и, по-видимому, без всякого плана. Гидролокатор «Asdic», очевидно, работал не слишком точно. Лодка уже давно ушла с того места, где она должна была находиться по показаниям нового аппарата.

«Керейджес» был первым потопленным с начала конфликта военным кораблем. Авианосец имел водоизмещение 25 000 тонн, на борту он нес 52 самолета.

Примерно в это же время германский ВМФ потерял первую лодку.

«U-39» погибла в 150 милях к западу от Гебридских островов, после того как провела неудачную атаку на один из новейших британских авианосцев «Арк Ройал». Эсминцы «Фальконер», «Фоксхаунд» и «Файердрейк» нанесли успешный сосредоточенный удар по предполагаемой позиции подводной лодки. «U-39» окружили и накрыли бомбовым ковром.

В тот же день «Арк Ройал» едва не добился второго успеха. Три самолета с авианосца заметили подводную лодку, незадолго до этого торпедировавшую британский транспорт, сигналы SOS с которого были приняты. Во время попыток британских летчиков нанести удар точно по цели произошел один из самых странных случаев всей этой войны: два из трех самолетов были сбиты взрывами своих собственных бомб, когда в крутом пике старались точно поразить цель. Третий самолет доложил, что лодка серьезно повреждена и, по всей вероятности, уничтожена. Лодка же — это была «U-30» — благополучно вернулась домой, потому что бомбы, примененные британскими летчиками, оказались слишком слабыми, чтобы разрушить прочный корпус германской лодки. «U-30» потом прошла всю войну и была затоплена собственной командой в бухте Фленсбурга в мае 1945 года.

Большие надежды, которые британцы возлагали на «Asdic», очевидно, полностью не оправдались. Верно то, что корабли, вооруженные этим устройством, были способны обнаруживать наличие подводной лодки, но они не могли дать точный пеленг. Доказательством этому послужила трагедия с авианосцем «Керейджес», эсминцы эскорта которого были, очевидно, сбиты с толку ошибочным пеленгом.

Сам по себе аппарат «Asdic» являлся не чем иным, как электрическим эхолотом. Разница состояла в том, что сигнал шел не направленно вниз, а мог передаваться в любом направлении. На лодках, которые бывали прощупаны этим аппаратом, слышали его сигнал. Удар импульса по легкому корпусу — звонкий щелчок — нельзя было перепутать ни с каким другим звуком.

Сообщения командиров подлодок собирали и оценивали, впоследствии это привело к созданию устройства по противодействию аппарату «Asdic», он получил название «Bold».[3]

На первой фазе подводной войны это устройство, однако, еще не появилось. Это средство противодействия находилось в стадии разработки, как и многие другие средства защиты и нападения, для которых война наступила слишком рано.

* * *

Многое написано о подвиге Прина. Однако ни в одном из отчетов не воздавалось должное морякам дизельного отсека. Без них и без их гениальной импровизации, позволившей им исправить неожиданные технические дефекты средствами, которые были найдены на борту, Гюнтер Прин никогда не вошел бы в Скапа-Флоу[4] и никогда не вернулся бы оттуда.

Вот рассказ об этом из ряда вон выходящем предприятии, увиденном из дизельного отсека, со слов командира электромеханической боевой части Вессельса.

В соответствии с приказом Прин должен был прорваться в Скапа-Флоу, эту святая святых флота метрополии, в ночь с 12 на 13 октября 1939 года. Вечером лодка лежала на грунте недалеко от берега. И в это время механик получил настораживающий доклад от старшины команды дизелистов: смазочное масло двигателя содержит необычно много морской воды.

— Черт возьми! — выругался Вессельс и бросился докладывать Прину. Закончил доклад словами: — Надо отложить наше выступление в Скапа-Флоу, командир. На большой скорости хода, на которую мы рассчитываем, подшипники перестанут смазываться или даже закипит морская вода.

— Я в этом не очень понимаю, Вессельс, но у меня есть смутное чувство, что вы, технари, всегда немного осторожничаете. Потом, когда вернемся в порт, мы залудим эти старые машины. А сейчас, я уверен, они выдержат и дадут что от них требуется. Они должны выдержать, механик.

— Я не могу ручаться, командир. Это очень опасно. Если морская вода превратится в пар, останутся кристаллы солей. И если они попадут внутрь, подшипники моментально разогреются, а если это случится в Скапа-Флоу, то нам будет плохо. Мне лично этого не хотелось бы. Нельзя же полагаться только на удачу и случай.

Невозмутимый Прин, который относился к себе так же требовательно, как и к другим, задумчиво склонил голову. Вессельс, конечно, прав. Ну что ж, надо попытаться найти и устранить дефект.

И Вессельс обнаружил дефект. В рабочей втулке цилиндра была сильная течь. Разборка тяжелой втулки могла бы занять несколько часов. Вессельс нашел выход. Это была импровизация, но решение оказалось высшего класса. Под его руководством люди приступили к работе. Они сварганили нечто похожее на обыкновенный сливной желоб, что ставят вдоль крыш домов, и обвели им дефектную втулку. Собранная вода по двум трубам отводилась в трюм. Эта находка оказалась столь эффективной, что устройства такого рода вскоре стали делать как стандартное оборудование.

Днем, когда был брошен жребий, оказалась пятница, к тому же 13-е число. Бывает же!

После того как стемнело, «U-47» двинулась через восточный пролив в Скапа-Флоу. Прин шел в надводном положении. Он рассчитывал на темную ночь с молодой луной, а получил исключительно яркое северное сияние.

— Проклятая пятница! — ворчит Прин.

В центральном посту Вессельс спокойно дожидается развития событий. И по всей лодке не слышно ни слова.

Первый тревожный момент: проходящее судно вынуждает «U-47» погрузиться. Через несколько минут шумы винтов встречного судна затихают вдали. «U-47» снова всплывает на поверхность. Прин с вахтенными офицерами Эндрассом и Варендорфом поднимаются на мостик. С ними и боцман.

Вессельс и Шпар в центральном посту прокладывают курс по карте. Время от времени Шпар сообщает корректировку курса на мостик. Это был первоклассный штурман, добросовестный, привыкший думать самостоятельно. Прин полностью полагался на него. В любой момент лодка могла войти в Скапа-Флоу. В любой момент надо было быть готовыми подойти влево, вплотную к островку Лэм-Холм.

Там был один узкий проход, ограниченный несколькими затопленными кораблями, туда и направилась «U-47». Приливным течением лодку грозило снести с курса, и пришлось выжимать из дизелей все, на что они были способны, чтобы пройти по узкому каналу с незначительным зазором по обоим бортам.

С мостика раздался голос командира:

— Командир сообщает команде: мы вошли!

Теперь нужно было выбрать достойную цель — и атаковать ее! На последнем отрезке пути к известной якорной стоянке британского флота Вессельс под свою ответственность подключил оба дизеля к зарядке аккумуляторных батарей, и теперь дизели работали и на винты, и на зарядку. Потом батареи понадобятся лодке для работы до полного истощения.

Залив был почти пуст. Лишь несколько танкеров стояли на якоре, и пока что ничего поприличнее не удавалось увидеть. Но вот на дальней дистанции увидели силуэты трехпалубных кораблей. Это могли быть только линкоры. Ближе к ним находился «Ройал Оук», а за ним — еще один, это был, без тени сомнения, «Рипалс».[5] Его нос сильно выдавался из-за прикрытия, обеспеченного первым линкором… Залп!

После залпа торпедисты должны были загрузить торпедные аппараты новыми торпедами, чем они сразу же энергично и занялись. Вдруг задняя крышка одного из носовых торпедных аппаратов распахнулась, из торпедного аппарата широкой струей хлынула в отсек вода. Матрос Тевес молнией бросился к торпедному аппарату и широкой грудью прижал крышку.

Едва торпедисты успели зарядить торпедные аппараты, как началось приготовление к новой атаке. Нужно было быть постоянно готовыми к срочному погружению, выверке плавучести и дифферентовке.

Следующей целью стал «Ройал Оук». Прин выводил лодку на позицию для стрельбы, Эндрасс приготовился дать залп. И вот снова торпеды с шипением вышли из аппаратов… Новые взрывы, мощнее предыдущих. Воздух наполнился грохотом, скрежетом, звуками раздираемого металла. Огромный линкор буквально разнесло на куски.

«U-47» на максимальном ходу устремилась к выходу. Все свои торпеды она расстреляла. У выхода, где были установлены плавучие боны и где проход был довольно узок, лодке пришлось преодолевать сильное течение. Для обоих дизелей это оказалось настоящим испытанием, но лодка сантиметр за сантиметром пробивалась вперед.

А за кормой вся бухта Скапа-Флоу проснулась к жизни, словно муравейник, в который ткнули палкой. Забегали огни прожекторов, потом еще и еще, они своими светящимися щупальцами стали обыскивать небо и потревоженную бухту. Маленькие патрульные катера, словно шустрые терьеры, стали суетливо носиться по темным водам залива.

Но «U-47», по-прежнему оставаясь в надводном положении, уже оказалась в открытом море, и теперь самым главным было, используя всю мощь дизелей, уйти как можно скорее подальше от берегов.

И тут вышла неприятность: Вессельсу доложили, что правый вал теряет обороты. Он бросился в машинный отсек. Сразу же обнаружили и причину: муфта, соединяющая дизель с гребным валом, грозила вот-вот развалиться.

— Господи, вот несчастье!

Вессельс поспешил доложить Прину. Как бы то ни было, а ремонтировать нужно было теми средствами, которые имелись на борту.

Хотя они находились еще вблизи британских берегов, Прин решил лечь на грунт. Моторы застопорили. Вессельс и два его механика, Штрунк и Рёмер, залезли в угол у переборки. И Вессельсу и его механикам предстояло доказать, что человек хозяин, а не раб монстров, порожденных его изобретательностью. Разобрали до винтика опору главной муфты. Обливаясь потом, еле втискиваясь в тесное пространство, выкручивали болты. Потом, конечно, оказалось, что имеющиеся в запасе болты слишком толсты. Ничего не оставалось, как рассверливать отверстия, потом нарезать новую резьбу и с трудом загонять туда болты.

Спустя несколько часов Вессельс, потный и грязный, снова стоял перед Прином.

— Все в порядке!

Прин рассмеялся:

— Отлично! Молодцы, механик!

Так завершился этот фантастический подводный подвиг, которому в вахтенном журнале было отведено не более трех скупых строк.

Но еще рано было говорить, что лодка избежала опасности. О всплытии на поверхность не могло быть и речи, потому что наверху уже наступил день. Пришлось команде использовать для дыхания кислородные запасы.

По времени приближались сумерки, когда Прин наконец дал команду к всплытию. Когда он резко поднял крышку люка на мостик, было уже темно. По лодке пробежал приятный свежий ночной воздух. На людей он производил такое же действие, как сухой хворост, подброшенный в затухающий костер.

Дальше они быстро достигли границ германских минных полей, которые вроде натянутого шпагата ограждали берега в районе базы. Перед ними оставалась одна, но важная проблема — найти извилистый канал через поля. Каково их местоположение? Какой взять курс?

Вессельса, направлявшегося в центральный пост, вдруг остановило какое-то шестое чувство. Ему послышался непонятный звук.

Густав Бём, один из его машинистов, ничего не слышал, и старый лис Гусс, придирчивый до мелочей, с верным глазом и хорошим слухом, тоже ничего не слышал. На недоуменный жест Вессельса Бём отрицательно покачал головой. Но Вессельса это не удовлетворило. Он схватил детектор шумов и стал методично обслушивать им центральный пост. И вот что-то близ главного гирокомпаса насторожило его внимание. Внезапно он выпрямился:

— Механика на мостик! Стоп машины!

С гирокомпасом было что-то не в порядке.

И снова «U-47» легла на грунт, на сей раз вблизи германских берегов и, если они не ошибались, на границе одного из собственных минных полей. Компас фальшивил и давал повод для серьезных сомнений относительно места, где они находятся: то ли у входа в канал, то ли внутри этих минных полей!

С помощью других мастеров Вессельс разобрал гирокомпас. Он выяснил, что отклонение от истинного направления в его показаниях составляет 15 градусов. Если бы они продолжали идти по показаниям этого гирокомпаса, то «U-47» оказалась бы в сердце своего же собственного минного поля.

* * *

На широких просторах Атлантики зарождалась первая фаза сражений с конвоями.

Исключая учебные подлодки и лодки малых типов, бои велись силами двадцати больших субмарин, из которых треть находилась на пути к своим позициям, треть — на обратном пути или в доках — для постановки оборудования или вооружений или же на капремонте, и, следовательно, только треть в любой момент участвовала в боях. К концу года только по одной или по две лодки участвовало в боях на каждом участке подводного фронта.

Но если верить коммюнике, выпускавшему германским верховным командованием, то германский народ мог бы подумать, что в Атлантике лодки ходят косяками, являясь хозяевами положения.

Примерно в это же время британский премьер-министр выступал в палате общин. Он описывал битву в Атлантике как изнурительную войну на ощупь, войну хитрости и стратегии, науки и военно-морского искусства.

* * *

Примерно в это же время германские подводные лодки стали ощущать на себе эффективность авиаразведки противника, которая в основном была сосредоточена вокруг британских берегов, хотя в действительности пребывала пока в зачаточном состоянии.

В сентябре 97 процентов всех атак подводные лодки производили из надводного положения. К ноябрю только половина судов была потоплена атаками из надводного положения. К тому времени подводные лодки были вынужден производить надводные атаки только в темное время суток, чтобы не быть обнаруженными все возраставшим количеством самолетов разведки и эсминцев противника.

Ночь пока еще обеспечивала защиту.

Радиолокационных станций еще не было — пока.

С каждым днем война на море становилась все упорней.

Безжалостность тотальной войны начала бросать свою тень и на битву в Атлантике.

Британия потребовала, чтобы вооруженные торговые суда признавались мирными, когда направлялись в нейтральные порты и когда находились в нейтральных территориальных водах.

2 октября Германия дала свой ответ:

«Суда, идущие без огней вблизи британских и французских берегов, следует считать военными или вспомогательными военными кораблями, и против этих судов будет обращено любое доступное оружие, если они будут встречены между 45-м и 52-м градусами северной широты и между 7-м и 3-м градусами западной долготы».

Районы непосредственно у берегов стали первоочередным объектом внимания патрульных кораблей, минных заградителей и тральщиков, которые ходили без огней. Но поскольку вражеские торговые суда применяли те же приемы маскировки, то различать их было невозможно. В течение долгого времени подводным лодкам возбранялось атаковать торговые суда без предупреждения. В результате из-за ошибок в идентификации цели многие возможности были упущены.

— С оперативной точки зрения такое положение вещей нетерпимо! — бушевал Дёниц.

Редер отдавал приказы в соответствии с тем, чего требовала конкретная ситуация.

Незадолго до того британское адмиралтейство дало своим торговым судам инструкции таранить германские подводные лодки. И это, конечно, снимало все вопросы международно-правового плана к последнему германскому приказу.

4 октября по германскому военно-морскому флоту был объявлен новый приказ, учитывавший всякого рода средства, которыми, несомненно, будут вооружены торговые суда. К нему добавлялись следующие указания:

«Командиры подводных лодок, не подвергая опасности собственные корабли, должны принимать все меры для спасения членов команды потопленного судна. Пассажирские суда, как и впредь, атаковать запрещено, независимо от того, вооружены они или нет».

17 октября на все лодки ушла радиограмма:

«Ввиду того что во всех случаях следует ожидать попыток тарана или аналогичных агрессивных действий, подводным лодкам разрешается применять любые имеющиеся в их распоряжении средства против торговых судов, вооруженных или нет, которые определенно принадлежат противнику».

Потом пал еще один барьер. 17 октября подводные лодки получили разрешение атаковать все пассажирские суда, включая идущие в одиночку. Следовал длинный список названий судов.

Прошел еще примерно год, прежде чем под давлением все возраставшей жестокости, ярости и упорства с обеих сторон были сметены последние ограничительные барьеры.

Часть вторая

1940 ГОД

Глава 3

ПОДВИГИ МИННОЙ ВОЙНЫ. НЕЗАМЕТНЫЙ ГЕРОИЗМ

Оперативная сводка. Весна

В течение первых месяцев года на первом плане у подводных лодок стояла трудная задача по постановке мин. Большей частью эти операции представляли собой шедевр навигационного искусства и тихого героизма, которые не удостаивались наград и не сопровождались прямыми и видимыми свидетельствами успехов. Но всякая поставленная мина означала, что на морских коммуникациях снабжения добавлено новое препятствие к числу тех, которые задерживали, а иногда и останавливали деятельность коммуникаций на несколько дней. А каждый день означал потерю многих тонн драгоценных грузов.

* * *

Лед на Эльбе и паковые льды в Северном море ничуть не облегчали работу «папочки» Шультце, по-прежнему командира «U-48» когда он направился ставить мины в непосредственной близости у британского порта Портленда. В тот суровый февраль он оделся как на Северный полюс. На голове у него была гигантская меховая шапка, придававшая ему вид доброго папаши. В таком наряде он никак не походил на тех командиров с обветренными гранитными лицами, каких зрители привыкли видеть в официозных киножурналах или иллюстрированных изданиях. Он скорее напоминал состоятельного помещика откуда-нибудь из Померании, у которого вполне хватает денег, чтобы позволить себе дорогое удовольствие попутешествовать на подводной лодке.

Неизвестно, за что его прозвали «Фатти» — «папочкой». Нельзя сказать, чтобы он сильно цеплялся за букву устава. Команду притягивало к нему обаяние его личности. Шультце был трезвенником, и тот факт, что он недавно позволил себе на мостике «U-48» выпить шнапса с огорченным и потрясенным капитаном потопленного им сухогруза, стал предметом всестороннего и разноречивого обсуждения на лодке в течение остатка вечера.

Как все моряки, часто выходящие в море, он был фантастически суеверен — не меньше колдуна из самого темного уголка Африки. Например, на лодке существовало неписаное правило держать в открытом море курс, делящийся на счастливое число семь. У рулевых имелось строгое указание при получении приказа с мостика на изменение курса сообразить, делится ли число на семь, и выбрать ближайшее значение, кратное семи.

Эта причуда насчет счастливой семерки стала узаконенной на «U-48». Позже, когда «папочка» Шультце ушел с лодки и ею стал командовать широкоплечий капитан-лейтенант Бляйхродт, дело могло однажды закончиться трибуналом.

— Курс двести двадцать семь! — скомандовал Бляйхродт с мостика.

— Есть двести двадцать семь! Двести двадцать четыре на румбе! — ответил рулевой.

— Внизу! Внимательнее! Я сказал двести двадцать семь.

— Есть двести двадцать семь! Двести двадцать четыре на румбе!

Бляйхродт, пришедший на лодку с торгового флота и потому считавший священным держать курс, указанный с мостика, почувствовал, как у него кровь закипает в жилах. Усилием воли он сдержал себя.

— Дорогой и бесценный рулевой, я сказал двести двадцать семь. И если я говорю двести двадцать семь, я, черт возьми, имею в виду двести двадцать семь. Ясно?

Тут вмешался опытный старшина и объяснил командиру, что в открытом море «U-48» с незапамятных времен всегда держит курс, кратный семи. И Бляйхродт, хороший моряк, сообразил, что раз уж так заведено, то не стоит ломать традиции…

Это о причудах «папочки» Шультце, который сейчас держал курс на Портленд, на постановку мин.

Незадолго до точки назначения Шультце решил лечь на грунт, чтобы уже ночью лучше ознакомиться с британским минным полем и прозондировать его. Ему повезло: ночь оказалась чернее дегтя. Военно-морская разведка почти все сообщила ему об этом минном поле, оставалось только найти вход и выход из него. Это заняло несколько часов — монотонной рутины, состоявшей из выверки по карте, зондирования и снова обращения к карте.

Люди в лодке чувствовали себя сидящими на бочке с порохом. Все хорошо знали эти невинные свинцовые рожки детонаторов, делавшие мины похожими на рогатого дьявола. Достаточно легкого прикосновения — и первым классом на небо без обратного билета. Однако все прошло по плану, в вахтенном журнале появилась лаконичная запись: «Задание выполнено. 03.38 начата постановка. 04.45 постановка закончена». После этого «U-48» могла начинать охоту торпедами.

Первой жертвой стал голландский «Бургердийк» водоизмещением в 6853 тонны, шедший из Нью-Йорка. Голландского капитана взяли на борт «U-48», где он позже сказал, что по инструкциям владельцев судна он шел в британский порт. По просьбе Шультце перед потоплением с «Бургердийка» была направлена радиограмма о том, что судно тонет, налетев на скалы к югу от Бишоп-Рок. С того конца пришло подтверждение в получении радиограммы и было выражено сожаление, что она лишена подробностей. Естественно, подробности были занесены в вахтенный журнал Шультце.

Через пять дней был пущен на дно британский рефрижератор «Султан Стар» водоизмещением 12 306 тонн, крупнейшее судно компании «Блю Стар Лайн». Оно шло, имея на борту мясо и сливочное масло, которых Британии хватило бы на трехдневный рацион.

Морские рефрижераторы — суда особой категории. Их постройка занимает больше времени, чем обычных грузовых судов, и они имели жизненно важное значение для Британских островов. Потеря судна «Султан Стар» пробила большую брешь в британской системе снабжения.

На следующий день к потопленным судам присоединился голландский танкер «Ден Хааг» водоизмещением в 8971 тонну. Двумя днями позже Шультце потопил неустановленный сухогруз.

За четыре непродолжительных похода «U-48» потопила суда общим водоизмещением в 114 510 тонн. В это число не входили суда, подорвавшиеся на поставленных лодкой минах.

* * *

На все вопросы о задании капитан-лейтенант Ролльманн отвечал улыбками. Он только что вернулся из штаба подводного флота, быстро взбежал по трапу на борт «U-34». Эта лодка лишь недавно вышла из капремонта и была оснащена новым оборудованием. Она выглядела слишком щегольской на фоне грязных, маслянистых вод порта.

Во второй половине дня у моряков команды вытянулись лица, когда к борту подогнали баржу не, скажем, с блестящими жестью рыбными консервами, а тускло-серыми минами.

— Подсунули… Не было печали… — ворчали в команде. — Вот почему старик рта не раскрывал…

Постановка мин у подводников не считалась любимым времяпрепровождением.

— Что с этого поимеешь? — недовольно переговаривались они между собой, имея в виду, что это не добавит на лицевой счет лодки тоннажа.

К тому времени уже были выданы первые Рыцарские кресты, и моряки гордились тем, что могут помочь своему командиру прикрепить на китель новую награду. А награда командира бросала отблеск славы и на всю команду.

— Важно, ребята, как следует делать свою работу, а еще важнее — снова вернуться домой целыми и невредимыми, — говорил Ролльманн. — Ваше доверие мне гораздо ценнее кучи наград.

Выйдя за островом Гельголанд в свободное ото льдов пространство, «U-34» взяла курс на северо-запад, к Шетландским островам.

В открытом море ревел ветер, нос лодки то зарывался в зеленую, казавшуюся ядовитой воду, то поднимался на большой волне, волна набрасывалась на мостик, окатывая верхних вахтенных соленой ледяной купелью.

— Держать на западный выход из проливов. Так мы дойдем туда быстрее, — произнес Ролльманн, как всегда, выразительно, но с обычным дружелюбием.

Он имел в виду рискнуть преодолеть охраняемые проливы между Оркнейскими и Шетландскими островами в надводном положении, потому что в подводном встречное течение сделает это прохождение занятием медленным и трудным.

Вблизи Северного пролива им попалось огромное судно, пересекавшее курс лодки. На вид это был пятнадцатитысячник — полупассажирский, полугрузовой.

«U-34» погрузилась и направилась к гиганту.

— Вижу флаг! — бросил Ролльманн, прильнув к перископу. — Приготовить носовые торпедные аппараты к выстрелу!

Быстро определили дистанцию, взяли пеленг — все, что нужно торпеде.

— Первый и второй аппараты готовы! — доложили торпедисты.

— Первый и второй — пли!

Лодка вздрогнула. Воздух ударил в барабанные перепонки обитателям первого отсека — сжатый воздух при выстреле выбрасывался в отсек. Если бы он выбрасывался наружу, это обнаруживало бы лодку.

Секунды шли, но ничего не происходило.

— Опустить перископ, — скомандовал Ролльманн.

Пока торпеды шли к цели, британское судно — вспомогательный крейсер — изменило курс. На лодке расстроились. Мины минами, а торпед у них немного.

— Первые плоды всегда кислые, — пытались утешить командира на центральном посту. — Дальше будет лучше. Плохое начало лучше плохого конца.

Эти фразы несколько успокоили обстановку в отсеке. В подводном положении лодка обогнула юго-западное окончание Британских островов и повернула к Плимутскому проливу.

— Нам предстоит чистая работенка, — сказал Руланд, механик, разглядывая прокладочный стол, возле которого стоял обеспокоенный старшина команды рулевых.

Он указал на карту:

— Тут пятнадцать метров… Здесь восемнадцать… опять пятнадцать… Черт возьми, как в детском бассейне!

Настроение на борту было не на высоте. Люди чувствовали неуверенность. Кто валялся на койках, кто занимался своими будничными делами.

Где мины противника? Где у него расставлены противолодочные сети? Точны ли данные, предоставленные разведкой ВМФ? И где они собирали свою информацию?

Ночные тени начали окутывать ближние берега. Через некоторое время Ролльманн увидел неверный свет. Уточнив, что это, он взял пеленг.

— Все правильно, мы там, где надо, — сказал он не оборачиваясь старшине рулевых и приказал собрать команду в первом отсеке.

Команда собралась. Лица людей выглядели бледными и серыми в тусклом свете отсека.

— Моряки, — начал Ролльманн, — мы получили задание поставить минное поле и заблокировать Фальмутскую бухту. Согласно приказу, мы должны сделать все, чтобы поставить мины за молами, то есть в самом порту, где глубина пятнадцать метров. Порт охраняется часовыми и патрулями. Все секретное имущество распределим между членами команды. Шифровальная машина будет разобрана на части. Каждый из вас получит что-нибудь от этого. И если кто-нибудь попадет в плен с этим, я вытяну из него кишки, даже если для этого мне надо будет ждать встречи с ним на небесах. Конечно, любого из нас могут найти потом среди морских водорослей, но только не с деталями машины в карманах брюк. Это вам ясно? Под водой, естественно, будем соблюдать строжайшую дисциплину. Ну вот, я все рассказал. Конечно, мы рискуем получить пинок, однако…

На лодке началась тихая, но активная деятельность. «U-34» кралась к берегу. Все безмолвно застыли на своих боевых постах. Куда бы ни взглянул Ролльманн, он встречал лихорадочно горящие, широко открытые от волнения и повышенного внимания глаза, прикованные к нему, человеку, которому они должны были доверять и доверяли себя.

Фите Пфитцнер, старшина рулевых, являл собой само спокойствие, когда держал проложенный по карте курс. «U-34» под перископом подошла ко входу в порт. И тут внезапно Ролльманн различил перед собой темное пятно. «Патрульное судно!» — показалось ему. Он не решился опускать перископ, так как боялся его шумом выдать себя. Он знал, что у британцев очень хорошие гидрофоны. Но потом подумал, что те парни наверху тоже люди и тоже способны делать ошибки.

На лодке стояла тишина, как в могиле. Командир что-то прошептал, и только находившиеся поблизости услышали:

— Мы проходим мимо патрульного корабля справа по борту от него.

Лодка маневрировала с ювелирной точностью. Вход в гавань оказался позади. Слева и справа можно было различить вышки на оконечностях молов. И вот лодка достигла середины гавани и стала описывать широкую дугу.

— Мины к постановке товсь!

— Мины к постановке готовы! — поступил доклад из торпедного отсека.

— Оба малый вперед!

Шум моторов стал чуть слышнее.

— Первая пошла!

С легким шумом вышла первая мина.

Вся команда застыла и затаила дыхание, прислушиваясь. Услышат ли британцы шум? А если услышат, поймут ли причину? Один шутник закрыл глаза и показал рукой наверх, как бы желая сказать: они там наверху спят.

А действительно, почему бы им и не спать? Порт — это все-таки порт, он защищен от германских субмарин.

Народ на лодке задвигался. Кажется, с людей спало внутреннее напряжение. Пошла третья мина… четвертая… пятая…

Лодка продолжала двигаться по широкой дуге. Глубина составила 13,8 метра. Лодка шла едва в метре от дна гавани. При перемене курса она могла наскочить на собственные только что поставленные мины, проходя мимо них в десятках сантиметров.

Но даже если бы и наткнулись, ничего не случилось бы. Это были магнитные мины, которые должны были вступать в действие позже. На эти-то чудо-мины германское командование возлагало весьма большие надежды.

Благодаря постоянному притоку в лодку сжатого воздуха давление в ней повышалось. Воздух становился тяжелым для дыхания, пот лил даже с тех, кто не двигался.

— Восьмая мина — пошла!

Мина пошла со стоном, от которого волосы на голове вставали дыбом.

«U-34» развернулась на выход из порта. Электромоторы работали по-прежнему на малом ходу. Вот она прошла линию между оконечностями молов, потом мимо того же патрульного корабля, все еще остававшегося на посту. Он должен был успокоить вражескую лодку — слишком большую искательницу приключений.

В лодке все напряглись, замерли.

Постепенно глубина моря стала расти.

Боже! Что это?! Громкий звук, ненавистный, скрипящий, который напряг нервы до предела, хотя обычно он проходил незамеченным, — это командир убрал перископ.

— Глубина пятьдесят метров, — доложил старшина рулевых.

Ролльманн устало наклонился над прокладочным столом и положил руку на плечо старшины — тяжело, но ласково, словно у него дрожали руки. Фите Пфитцнер поднял голову, улыбнулся. Он точно никогда прежде не видел такого лица у командира — такого усталого, изможденного. Его лицо говорило все.

Ролльманн кивнул и удалился в свою каюту площадью менее двух квадратных метров — его очаг, его дом в море. Он задернул занавеску. Проволочный матрас скрипнул раз, потом наступила тишина.

В команде возбуждение тоже стало улегаться. Где-то заговорили, в дизельном отсеке кто-то тихо запел, к нему присоединились другие.

Ролльманн заворочался, и Фите, воспользовавшись моментом, спросил:

— Какой курс держать?

— Триста восемьдесят пять градусов, — ответил ему усталый голос.

Фите взглянул вначале на механика, затем на вахтенного офицера.

— Но на этом чертовом компасе их только триста шестьдесят, — сказал он.

Вахтенный офицер кивнул:

— Ладно, держать на середину пролива, пусть старик пару часов поспит.

Через два часа Ролльманн проснулся, немного отдохнувший и деятельный.

— По местам стоять, к всплытию готовиться!

«U-34» вырвалась на поверхность. Свежий, сладкий воздух устремился в лодку, через люк мостика снизу увидели звезды.

— Курить можно? — спросили снизу.

— Курить разрешено. На мостике, по три человека.[6]

Глава 4

ОПЕРАЦИЯ «ВЕЗЕРЮБУНГ»

Оперативная сводка. Апрель 1940 года

Операция «Везерюбунг» — таково было кодовое название германской оккупации Норвегии, которую стали планировать сразу после того, как узнали, что Великобритания интенсивно готовит подобную операцию. Поскольку операцию собирались проводить против врага, превосходившего немцев и численно, и по боевой мощи, действия Германии были совершены вразрез всем правилам военно-морской стратегии. «Но я верю, что эффект внезапности будет столь велик, что мы сможем безопасно перебросить наши войска в Норвегию. История показала, что операции, проведенные вопреки всем принципам войны, могут действительно принести успех благодаря элементу внезапности. Я думаю, мы вправе рассчитывать, что в данном случае это принесет нам удачу». Эти слова произнес перед верховным руководством адмирала Редер — скорее Редер-психолог, чем Редер — главнокомандующий ВМФ. Основной задачей, возлагавшейся на подводные лодки, было прикрыть Нарвик — главную перевалочную базу для перегрузки на суда шведской железной руды. Из 11,5 миллиона тонн годовой потребности по германскому военно-промышленному плану не менее трети шло через незамерзающий порт Нарвик.

Операция удалась. Это была самая смелая, наиболее трудная и в то же время самая успешная операция в истории германских военных действий на море.

* * *

1 апреля 1940 года верховное командование отдало приказ:

«Начать операцию „Везерюбунг“ 9 апреля в 05.15».

Целые недели подводные лодки, большие и малые, держались вблизи голых скал островов норвежского побережья. Когда они всплывали, гигантские валы начинали швырять их, ледяные волны заливали мостик, за минуту верхняя вахта на мостике промокала до костей. Подводников бросало в дрожь, и не только потому, что промокали до нитки, но и при мысли о том, что через несколько дней им придется проникать в эти фьорды, эти темные зловещие проходы, которые манили их не более, чем врата в иной мир. Единственно приятным в этой действительности были разве что рваные облака над головой да крупные бурые норвежские чайки, с пронзительным криком носившиеся за немецкими подводными лодками.

С лодки «U-47», которой командовал Прин, заметили три линкора. Они шли полным ходом на север и скрылись за горизонтом. Перехватить их Прин не мог. У лодки не хватало запаса хода для такой работы. А как там обстояло с новыми лодками? Ходили кое-какие слухи о некоем господине Вальтере и его засекреченной работе в доме из красного кирпича в Киле. Среди офицеров поговаривали, что вроде речь идет о новом типе двигателя, который будто бы позволит развивать скорость хода до 26 узлов. Правда, наверняка ничего не знал пока никто, даже командиры флотилий.

У Прина, как и у всех, торпедные аппараты были загружены новыми типами торпед. Они не выдавали пузырьками воздуха траекторию торпеды и имели новый магнитный детонатор. Эти торпеды уже несколько месяцев доказывали свою эффективность. И были просты в обслуживании. Торпеда устанавливалась на определенную глубину. Она проходила под судном, магнитный взрыватель на носу торпеды приводился в действие магнитным полем судна, и торпеда взрывалась под самым килем судна. Поражающий эффект этих торпед был потрясающ.

На эти торпеды немцы — Редер, Дёниц, командиры, специалисты по торпедам, конструкторы — возлагали большие надежды.

Они еще не знали, что их надеждам было суждено превратиться в легкий дым.

* * *

На одной из лодок старшим помощником был Эрих Топп. Позже он станет капитан-лейтенантом и командиром лодки, будет награжден Рыцарским крестом с мечами. У Топпа были свои идеи насчет использования лодок в норвежских водах. Он не делал из них секрета перед своим командиром. В своем дневнике он писал:

«Для этих целей лодки не годятся. Лодки созданы как разрушители торговли, и, чтобы быть эффективными, им нужен большой простор в открытом море. Иногда их можно использовать для неожиданных атак в роли рейдеров в прибрежной зоне. Но это против природы корабля — действовать в узком фьорде. В зависимости от времени года в этих широтах приходится иметь дело с короткими ночами или вообще их отсутствием, когда солнце светит и в полночь. В таких условиях лодки не имеют времени для зарядки батарей. Фьорды предлагают такие акустические условия, которые, к сожалению, весьма выгодны противнику. Фьорды представляют собой проблему и с навигационной точки зрения, потому что гидрографические сведения о них неадекватны требованиям подводников. Ведь карты показывают точные глубины только для тех каналов, которые обычно используются торговыми судами, и оставляют без внимания их периферию или малые второстепенные фьорды, которые лодки могли бы использовать в качестве укрытия.

Мы несколько дней лежим здесь в норвежских фьордах, маленьких неизвестных фьордах среди лабиринта норвежских скал. Тут изредка увидишь маяк на выдвинувшейся в море скале. Лишь то там, то тут видны спрятавшиеся от ветра малюсенькие домики, которые будто ищут убежища в этом хаотическом нагромождении скал, где нет ни милосердия, ни удобства, ни спасения.

Пока что нам приказано наблюдать и докладывать о передвижениях противника. Атаковать разрешено только британские корабли. Но пока мы ни одного не видели. Зато можем любоваться величественной природой, мы уже различаем индивидуальность некоторых пиков, до невозможности черных ущелий и обрывов, серо-голубых склонов, на которых лежит вечный снег.

Тревога обычно звучит в одно и то же время, так как весь день нам надо лежать тихо и незаметно.

Иногда, как в пасхальное утро, ранние часы приносят шквалы града и снега. И мы стоим на поверхности, и при этом иногда берега фьордов закутаны утренним туманом или закрыты от нас снегом, и мы наслаждаемся часами драгоценной свободы. Но такое случается редко. По большей части над нами холодное голубое небо, а дни преобладают светлые и прозрачные.

Дневную красоту фьордов мы можем наблюдать только в перископ.

Каждый, до кого доходит очередь постоять у перископа, замолкает. В центральном посту тихо, как в могиле. На нас окружающая природа действует благоговейно. Могут буйствовать бури, со скал стекать в долины потоки воды, ледники освобождаться от старого льда под напором нового, но гряда горы будет стоять и стоять не шелохнувшись.

Каждый день приходится напоминать себе, что здесь идет война, и в такой торжественной тишине и величественном окружении в это нелегко поверить…

С последними лучами солнца мы всплыли на поверхность и снова оказались в окружении бесконечно переменчивой красоты этого уникального пейзажа. Все мы — командир, механик, рядовые матросы — находимся в плену его очарования.

Воздух холоден и кристально чист, на небе ярко сверкают звезды. Только гребни гор скрыты за вереницей пушистых облаков. Еще не увял последний свет дня.

Потом за горами заморгала полоска света, сначала сделалась ярче, затем потускнела, потом появилась еще одна, вначале нежная и слабая, потом еще одна, и так пошло и пошло, пока весь горизонт не охватило каскадом света, сходящимся к зениту. Северное сияние.

По пятнадцать часов в день в течение шести недель мы проводили под водой, дыша нездоровым воздухом. Мы не смели использовать ежедневно более однодневного запаса кислорода, которого было у нас на шесть недель. Число ящиков с патронами поташа для регенерации воздуха тоже было ограничено.

И все время приходилось быть бдительными, потому что противник мог появиться в любой момент.

И мы ждали его, ждали, ждали…

6 апреля

Получили кодовое слово — „Хартмут“. Нарвикская кампания началась. Все были чрезвычайно возбуждены, после того как командир объяснил цель операции.

8 апреля

Утром мы вынуждены погрузиться из-за приближающегося эсминца, который внезапно возник из тумана. Опознать эсминец было невозможно, но мы предположили, что это германский патрульный эсминец.

Что это — наши эсминцы готовят какой-то трюк?

А они прорвутся в Нарвик?

В ночь с 8 на 9 апреля мы заняли промежуточную позицию.

9 апреля, 04.00

Когда мы всплыли, то с большим облегчением прочли полученную радиограмму: „Подводным лодкам следовать в Нарвик. Нарвик в германских руках“.

Прошел одиночный корабль. Через несколько часов мы услышали радиограмму эсминца „Гизе“: „Прошел остров Барёй“.

Наконец пришла радиограмма от командования подводным флотом: „Занять боевые позиции!“ На полном ходу мы направились на свою позицию. Еще стоял туман.

Внезапная тревога: впереди показался силуэт подводной лодки. При нашем приближении она исчезла.

— Спокойствие! Полное спокойствие! — раздался голос командира. При этом он сделал умоляющий жест рукой, словно дирижер, дающий оркестру знак играть пианиссимо.

В перископ ничего не было видно. Но гидрофоны улавливали тихий шум электромоторов.

— Проклятие! — вырвалось у командира. — Надо поторопиться, а то этот парень нас опередит.

Мы всплыли и пошли самым полным ходом. Танцующие снежинки падали так густо, что мы не видели носа собственной лодки. А никто из офицеров этих мест не знал.

Незадолго до того, как мы подошли к острову Транёй, погода прояснилась. Мы обогнали ту лодку.

Впереди увидели пароход, входивший в бухту. Мы пошли за ним в кильватере. Вскоре прочли на корме его название — шведский танкер „Страсса“. Его команду охватила паника, как только они увидели нас. Люди забегали по верхней палубе, стали надевать спасательные жилеты. Потом они взялись было спускать шлюпки. Некоторые размахивали руками, не зная, видимо, что делать. Фьорд был узким. Даже очень узким. По обеим сторонам высились отвесные скалы, хребты их были покрыты снегом. Наступал конец холодов, но там холодный ветер гулял вовсю.

Мы обогнали танкер, но никто на него не смотрел. Никому не было дела и до природных красот фьорда. Мы искали противника.

Тревога! В тумане появился силуэт эсминца, идущего курсом прямо на нас. Мы пустили опознавательную ракету. С эсминца ответили. Германский. Палуба была забита солдатами горнострелковых частей. Они кричали и махали нам руками.

Когда погода совсем прояснилась, мы увидели, что эсминец не дает шведскому танкеру пройти на север через пролив Тьелсундет.

Мы прошли Барёй. Солнце и снежные шквалы с необычной быстротой сменяли друг друга. Апрель. Таков апрель на Крайнем Севере.

У Рамсунда еще два эсминца. Это наверняка немецкие. Мы приблизились на дистанцию, позволяющую обменяться жестами.

Действительно, это были немцы. Они, оказывается, искали артиллерийские батареи, нанесенные на немецких картах, но так и не нашли их. Просто на самом деле этих батарей не было.

Мы шли без остановок, пока не вышли на назначенную нам позицию — в Офотен-фьорде. По обеим сторонам высились отвесные скалы, покрытые снегом. Фьорд был настолько узким, что мы видели разбросанные домики и даже отдельных лыжников на склонах того и другого берега.

— Отлично! — сказал командир. — Вот здесь мы и разобьем наши палатки. — И он попытался улыбнуться, однако мы испытывали сомнительное удовольствие от мысли, что мы здесь для того, чтобы сдержать преследующего противника.

Однако делу было суждено повернуться иначе.

10 апреля в середине дня разыгралась жестокая снежная буря.

— Слышу шум — повторяющиеся удары по корпусу! — доложил снизу из центрального отсека на мостик старшина рулевых.

— Что за шум? Что это?

— Не могу сказать точно, господин командир.

В 6.30 я тоже, находясь на мостике, услышал шум — было похоже на частое постукивание молотков, а скорее — жужжание. Шло оно с направления Нарвика. Сомнений быть не могло — это артиллерийская канонада. Неужели норвежцы оказывают сопротивление?

Гром артиллерийской перестрелки нарастал. Наблюдатель по левому борту обернулся, опустил бинокль и показал на берег.

— Торпедный катер или моторный баркас — но точно военное судно!

— Норвежцы дают деру. Что это еще может быть? — сказал командир.

— А если предположить, что нет?

— Да нет, все правильно. Нарвик пал — очевидно. И норвежцы удирают. Но если хотите, то дайте опознавательный сигнал.

Мы выпустили сигнальные ракеты. Мотор там перестал работать. Подходить корабль не стал. Через их головы мы дали пяток выстрелов из 25-миллиметрового орудия. В конце концов, не убивать же их просто так. Наконец до обитателей судна медленно, но дошло кое-что, и катер сдвинулся с места и направился к нам.

— Вы ничего не заметили? — с улыбкой спросил нас старшина рулевых.

Он опустил бинокль и потер руки в предвкушении чего-то веселого. Вначале лица у всех на мостике расплылись в улыбке, а затем раздался хохот.

Катер был набит солдатами горнострелковых частей из Инсбрука, из Ётцталя или, может быть, со Штубайских Альп. Они приветствовали нас, кричали, и мы дважды просили их что-то повторить. В радости они переходили на свой диалект, словаря которого у нас на борту не имелось.

Они медленно подошли к борту, и мы по кусочку собрали картину их задания. Им предстоит занять железнодорожную станцию Рамсунда. О событиях в Нарвике они знали не больше нашего.

Едва катер отвалил, я заметил, как из тумана выплыли три силуэта. Три белых буруна пенились у форштевней, словно три буквы „V“, нарисованные на фоне серого неба.

Боевая тревога!

Молнией исчезли мы с мостика, последним прыгнул в люк командир. Об атаке с нашей стороны нечего было и думать. Эсминцы моментально оказались над нами и так же быстро ушли дальше, как и появились. И вновь наступили покой и тишина.

Появился еще один эсминец. Дистанция малая, прямо по нашему курсу. Он держал курс к выходу из фьорда. Когда я глянул в перископ, то увидел высокий столб дыма. Через несколько минут лодка вздрогнула от сильного удара. В перископ мы увидели высокий столб огня, окруженный гигантским облаком дыма. Горящее судно разваливалось на части.

Объяснит мне кто-нибудь, спрашивал я себя, что здесь происходит? Все перемешано. Где свой, где чужой? Британская подводная лодка стреляла по германскому судну или германская лодка стреляла по британскому эсминцу?

Только позже я выяснил, что к чему. Эсминец, который мы видели, перехватил и потопил немецкое судно снабжения „Каттегат“.

Наконец-то кота извлекли из мешка. Британцы быстро изготовились для ответного удара. Они пустили в ход все, что у них было: линкоры, крейсеры, эсминцы. Они бросили к Норвегии всю свою превосходящую военную мощь. На кону теперь стояла не просто Норвегия, а репутация Королевского военно-морского флота. Они считают, что уже одна его мощь должна принести и принесет им победу.

Все на корабле заволновались.

Малейший шум докладывался операторами гидрофонов как шум подводной лодки. В действительности, конечно, мы и представления не имели о том, что за взрывы сотрясают лодку. Взрывы и их отзвуки шли со всех сторон, многократно отражаясь от „стен“ узкого фьорда. А игра воображения порождала беспокойство.

Наступили долгожданные сумерки. Миновал бесплодный день. Наконец мы могли всплыть и подзарядиться.

Мы все истощились — и люди, и батареи.

Я прилег поспать.

— Боевая тревога! По местам стоять, к погружению готовиться!

Я моментально проснулся.

Командир устремился в центральный отсек. Он отменил команду к погружению. Старшина рулевых находился в глубоком волнении, нервы у него были напряжены. Он твердил что-то насчет „эсминцев, идущих на нас на полном ходу“.

„Не могут они нас здесь выследить, — думал командир. — Они и представить себе не могут, что мы здесь, у самого берега“.

Но старшина был прав, эсминцы приближались. Но шли они от Нарвика. И опять тот же бьющий по нервам вопрос: свой или чужой? Доложили о готовности торпедных аппаратов к выстрелу.

Но эсминцы были немецкие. Поднимая форштевнями фосфоресцирующие буруны, они на большом ходу промчались мимо. Добрый час спустя они снова прошли над нами.

Из тесной рубки радиста командиру принесли радиограмму командования: „Следуйте в Нарвик для встречи с командующим 4-й флотилией эсминцев“.

Этот приказ оказался для всех членов команды чем-то вроде чашки крепкого кофе. После бездействия последних дней в нас вселилась надежда, что эта переброска окажется не напрасной.

Нарвик увидели издалека. Снега отсвечивали кроваво-красным цветом. Огни пожаров отражались в окнах уцелевших домов. Освещения в порту не было. Медленно и с предельной осторожностью приблизились мы ко входу в гавань и чем ближе подходили, тем безмолвнее становились. Мы отчетливо увидели лицо войны.

Разрушения, разрушения, разрушения.

Одно разбитое судно за другим.

Мачты, мачты, мачты.

О небо! Тут ад порезвился вовсю. И это только начало, прелюдия.

К нам подошел катер. На борт поднялся лоцман, представился на мостике. Ему поручено провести нас среди обломков. А между делом он рассказал нам, как все было:

— Эсминцы подошли к Нарвику по плану. На борту каждого было по двести человек из горнострелковых частей. Норвежский корабль береговой обороны, было видно, собрался оказать сопротивление. Тогда с эсминца „Хайдкамп“ туда направился на катере капитан 1-го ранга Герлах, офицер штаба флотилии эсминцев. Он задал норвежскому командиру роковой вопрос: „Вы собираетесь сопротивляться или нет?“ — „Собираемся и будем“. Тогда немецкий офицер отдал ему честь и вернулся на „Хайдкамп“.

В небо взвилась ракета, красная, как кровь. Был произведен залп тремя торпедами, и норвежский корабль скрылся в гигантской туче воды. Эсминец „Берндт фон Арним“ двинулся дальше и с дистанции в несколько сот метров был поприветствован огнем второго корабля береговой обороны. Первый залп оказался с недолетом, второй с перелетом, в скалы. Для третьего времени уже не осталось. Из семи выпущенных торпед две попали.

— А начало напоминало средневековые переговоры герольдов, — продолжал наш лоцман. — Обе стороны выжидали. Норвежцы продемонстрировали рыцарство, достойное их высоких традиций. С заряженными орудиями они ждали, пока немецкий офицер вернется на свой корабль… Норвежцам не повезло тем, — отметил он, — что немцы оказались разворотливее. Психологические расчеты Редера оказались верны применительно к командам кораблей береговой обороны. Норвежцы были слишком неповоротливы, они среагировали слишком поздно.

— Высадка войск была произведена в соответствии с планом, — продолжал рассказчик. — Один за другим эсминцы подходили к германскому судну снабжения „Ян Веллем“ и заправлялись горючим. Четыре других эсминца под командованием капитана 1-го ранга Бая были направлены в два других фьорда. А тем временем под прикрытием плохой видимости пошли в атаку пять британских эсминцев. На входе во фьорд они развернулись и выпустили торпеды. Военные транспорты „Хайдкамп“ и „Шмидт“ были потоплены, а „с ними и восемь грузовых судов. „Дитер фон Рёдер“ получил сильные повреждения в двух местах. К бою присоединилась группа Бая. Два британских эсминца нашли свой конец в этом бою. „Хантер“ протаранили, и он затонул, другой эсминец охватило огнем. Остальные три ушли на большой скорости, — закончил наш лоцман свое сообщение“.

После встречи с командующим 4-й флотилией эсминцев мы пошли в Нарвик.

На ночь мы остались дежурить в районе Фарнеса. К утру вышли в море, но скоро вернулись обратно и пришвартовались к эсминцу „Тиле“. На берег сносили убитых. В их числе оказался расчет одного орудия. На внутренней якорной стоянке мы увидели „Берндт фон Арним“. Оба эсминца были слегка повреждены.

Вечером мы снова ушли. Патрулирование закончилось без каких бы то ни было приключений.

12 апреля

Принято решение загрузиться припасами и топливом. Теперь мы стояли возле эсминца „Людеманн“. Меня ждал приятный сюрприз. На борту „Людеманна“ я встретил своего флотского товарища Перла.

Сегодня во второй половине дня пришла „U-64“. Ее командир сообщил: „У входа во фьорд сильный патруль эсминцев противника. Есть опасность, что Нарвик превратится в мышеловку“.

„U-49“ сообщила о вражеских самолетах, идущих курсом на восток. Вскоре после этого была объявлена воздушная тревога. Весь личный состав, кроме тех, кто был необходим на борту лодки, отправили на берег. Я остался на борту с артиллерийским расчетом. Прилетели самолеты, они стали сбрасывать бомбы над нами и эсминцами. Мы стреляли как сумасшедшие. Но с неба так ничего и не упало. Бомбы — да. Одна упала в пятидесяти метрах от нас. Мои ребята были изумлены. Я тоже. И оружие что надо, и делали все как по нотам — и хоть бы что. Одно нам было утешением: эти ребята наверху тоже были здорово огорчены, видя, как их бомбы падают мимо целей. Одну цель им, правда, удалось поразить — укрытие, которое охватил огонь. Рядом лежало несколько убитых».

Так это выглядело в Нарвике. Редер направил верховному командованию следующее сообщение:

«Задействованы все имеющиеся корабли германских ВМФ. В боевых действиях участвуют все имеющиеся подводные лодки. Три лодки находятся в Нансен-фьорде, три — в Вест-фьорде, три идут с боеприпасами и снаряжением в Нарвик. Одна находится на пути в Нансен-фьорд, еще две лодки готовятся выйти в Нансен-фьорд и Фолден-фьорд. Три находятся в районе Тронхейма. Одной приказано следовать в Ромсдальс-фьорд, пять действуют под Бергеном и две — под Ставангером».

* * *

Там же находилась и «U-48».

«Папочка» Шультце по-прежнему командовал лодкой, а старпомом у него был Тедди Зурен. Матрос Хорст Хофманн тоже был на борту членом команды. «U-48» получила приказ поддержать нарвикскую группировку и идти в Нарвик. Когда лодка входила во внутренний фьорд, ему повстречалась лодка Золера, шедшая занимать новую позицию. Шультце сообщил Золеру о своем новом задании. По радиообмену ничего нового никто не сообщал.

Дальше слово Хорсту Хофманну:

«Мы пошли прямо вперед, Золер последовал за нами. От Золера мы услышали, что у группировки германских эсминцев дела совсем плохи и что она, видимо, разгромлена.

Тем не менее в это утро 13 апреля мы направились в главный нарвикский фьорд. То и дело внезапно появлялись самолеты, и то и дело нам приходилось нырять. Я сбился со счета, сколько раз пришлось погружаться.

Неожиданно перед нами показался эсминец. Шультце сразу навел на него перекрестье перископа. Было туманно, и Шультце словно прилип к перископу, пытаясь распознать эсминец. Внезапно он повернулся.

— Зурен! Зурен! — закричал он. — Поди сюда и посмотри. Этот малый все время дает „А“.

Зурен посмотрел в перископ. Действительно, странный эсминец давал сигнальным прожектором беспрерывную цепь „А“.

На борту „U-48“ никто не знал, британский это или германский эсминец. Шультце дал опознавательный сигнал по подводной сигнализации — четыре, пять, шесть. Никакого ответа.

Делать было нечего. Пришлось всплыть и повторить сигнал.

Запутанная ситуация. Могли или не могли болтаться здесь наши эсминцы?

Шультце вылез на мостик, за ним Зурен и верхняя вахта. Зурен дал азбукой Морзе опознавательный световой сигнал. Тем временем эсминец приближался на малом ходу. Но после повторного сигнала „U-48“ он резко увеличил ход. Волна от форштевня стала выше и круче. Так он нам ответил.

— Боевая тревога! Срочное погружение!

Все посыпались с мостика в люк, и тут же „U-48“ погрузилась настолько глубоко, насколько позволяла глубина фьорда. Потом началось самое веселое. Над нашей головой и вокруг, сотрясая лодку, стали рваться глубинные бомбы.

Но на этом и кончилось. Хватит и этого.

Было 13 апреля. И сбросили на нас точно тринадцать глубинных бомб — ни больше ни меньше. Шультце улыбнулся, довольный. Еще бы, ведь известно, что семь и тринадцать — счастливые числа.

Но эти тринадцать взрывов были лишь увертюрой. Последующие дни оказались днями настоящего ада. Каждый день и каждый час следующего дня мы либо атаковали эсминцы, либо сами оказывались в их ловушках. И так с утра до вечера, с вечера до утра. Ночи были короткими, слишком короткими, чтобы мы могли как следует зарядить батареи и поддерживать лодку в нормальной боеготовности. О сне и говорить было нечего, мы едва успевали перекусить. Одну за другой выпускали наши магнитные торпеды. И ни одна из них не взорвалась.

Что за черт с этими проклятыми торпедами?

То же самое произошло несколько дней назад под Бергеном, когда Шультце атаковал британский тяжелый крейсер и произвел залп из трех торпед. И ни одна из этих паршивых железных рыб не попала в цель. Торпедисты не отходили от торпед, проверили эти огромные металлические сигары дальше некуда, но не нашли ничего, что могло бы объяснить неудачи. Единственным утешением было то, что „папочка“ Шультце оставался спокоен.

И вот, пожалуйста, опять то же самое! И здесь эти магнитные торпеды отказались взрываться. Такие усилия — и все попусту.

Нарвикский ад был и нашим персональным адом. Четыре дня мы носились по фьорду вверх и вниз, туда и сюда в подводном положении. Мы израсходовали все запасы кислорода до последней капли. Мы расстреляли все торпеды, которые имели, и ни одна не подала о себе доброй вести. Что случилось? Гироскоп отказал? Что-нибудь с магнитной вертушкой?[7] Или германские секреты больше не являются секретами для англичан?»

* * *

Подводная лодка, на которой служил Топп вначале офицером, тоже прошла через этот горький опыт. Но давайте еще раз заглянем в его дневник:

«13 апреля мы направились на новую позицию.

— Вы наша последняя надежда! — кричали нам с эсминцев.

Два тяжелых немецких самолета кружили над Нарвиком, сбрасывая пищу и боеприпасы. Люди, все еще запертые в гавани и отрезанные от всякой поддержки, вздохнули с облегчением.

14 апреля над нашей позицией пролетел британский самолет. Это был самолет с авианосца эскорта, направленный на рекогносцировку фьорда. Внезапно в поле зрения перископа оказались сразу несколько эсминцев, которые шли на нас тремя кильватерными колоннами. За ними маячила серая тень линкора.

Это был „Уорспайт“, гигант из гигантов. Он неизбежно должен был выйти на нас.

Атмосфера на лодке наэлектризовалась. Лодка словно от возбуждения сжала зубы. Кто-то стал нервно поглядывать на гидрофоны, когда мы развернулись, чтобы пройти под строем эсминцев. Никакой реакции со стороны противника. Мы сами слышали, как работает их аппарат „Asdic“ в поиске. Но ему не удалось обнаружить нас… Мы выжидали… Пока никаких взрывов… По-прежнему пока никаких… Возможно, они прощупывали подводные скалы.

Первый и четвертый торпедные аппараты были давно готовы к выстрелу. От этих двух торпед зависела судьба всей экспедиции. Если бы „Уорспайт“ был потоплен, это спасло бы Нарвик. И не только это. Если бы мы смогли потопить „Уорспайт“, то с ним мы могли бы пустить на дно и моральный дух пяти тысяч британцев, высадившихся в Андалснесе. Если б мы смогли уничтожить „Уорспайт“, то оказалось бы сломленным сопротивление союзников, а с ним и вера в непобедимость британского флота.

Мы медленно продвигались вперед, очень медленно. Но мы должны были двигаться, чтобы удерживать лодку на перископной глубине. Мы ждали. Сорок восемь сердец бились так сильно, что почти можно было слышать их биение.

Нервное напряжение разрядилось, когда вдруг вся лодка содрогнулась от удара. Глухой удар и скрежет раздались под килем. Сразу же мы стали всплывать с дифферентом на корму. Командир сработал молниеносно:

— Кормовые горизонтальные на погружение до конца! Заполнить балласт!

В перископе показалась пила против сетей на носу лодки, вспенившая поверхность. В следующий момент над водой всплыл верх орудия и антенна.

А тут полным ходом приближаются британские эсминцы, а в шестистах метрах находится „Уорспайт“, ведущий огонь по Нарвику. Судьба сыграла с нами злую шутку как раз в момент, когда „Уорспайт“ вышел на нашу линию огня. Но теперь нам было не до стрельбы, и великий, уникальный шанс был упущен навсегда. А причиной всему оказалась проклятая подводная скала, на которую мы напоролись и которая вытолкнула нас кверху.

Моторы были пущены оба на „полный назад“, чтобы стащить нас со скалы. Эсминцы ничуть не заметили нас. Возможно ли такое? Среди всех несчастий, свалившихся на нас, нашлась и доля везения.

Избиение Нарвика шло своим ходом. Все корабли и суда, стоявшие в порту, — нейтральные, германские транспорты, портовые суда, германские эсминцы, — все оказалось под смертоносным огнем британского линкора и эсминцев. Немецкие эсминцы сражались, стреляя до последнего снаряда, но нашли в Нарвике свою смерть.

Но свою задачу они выполнили: высадили двухтысячный десант.

У подводных лодок оставалась теперь одна задача — помешать переброске подкреплений англичан и прервать каналы их снабжения. Во второй половине того же дня появились линкор и восемь эсминцев. Но наша позиция не давала нам шансов, нас загнали под воду. Только в 22.00 мы смогли всплыть. Около полуночи раздался новый сигнал боевой тревоги, и британские эсминцы снова заставили нас уйти под воду.

15 апреля

Мы всплыли, чтобы зарядить наши истощившиеся аккумуляторные батареи. Ночи становились все короче и короче. К трем часам уже так рассветало, что мы видели британские эсминцы, патрулировавшие у Нарвика. Приходилось вновь погружаться. Зарядки батареям не хватало, они были полуистощенными. Командир не рисковал расходовать последние запасы энергии, и мы лежали на грунте на глубине 18 метров, надеясь, что сможем атаковать неприятеля, который пройдет над нами. В этих местах очень сильное течение. Приливная волна из Атлантики шла в открытый фьорд с такой силой, что нас тащило по морскому дну. Радист передал вахтенному офицеру полученную на длинных волнах радиограмму. Приказ фюрера: „Нарвик удержать любой ценой!“

Это, конечно, касалось и нас и означало — снова в бой. Шансы атаковать у нас были убогими, а выжить после этого — еще более убогими. Когда командир приказал уничтожить все секретные материалы, каждый член команды понял, что это означает. А означало это то, что командир считает гибель лодки верной.

По дороге к нашей новой позиции „Неро-3“ мы повстречались с „U-48“ и рассказали Херберту Шультце о положении Нарвика. Единственное, что знал он, так это о приказе Дёница: „Всем подводным лодкам следовать в Нарвик“. И Шультце предложил идти в Нарвик. На его вопрос, где находятся германские эсминцы, он получил лаконичный ответ: „Уничтожены“.

— Все равно я попытаюсь, — ответил Шультце.

Прошли еще эсминцы и вновь загнали нас под воду. Они атаковали нас глубинными бомбами. Звук взрывов в этих узких водах ужасающ. Во второй половине дня мы сделали новую попытку зарядить батареи, но появившийся самолет вновь заставил нас погрузиться. Вечером мы опять всплыли. Именно в это время красота фьордов открывается тем, кто способен ее замечать. Но красоты никто не заметил. Мы боролись за свою жизнь.

Батареи были настолько слабы, что их не хватило бы и на одну атаку.

При отливе уровень моря снижался весьма значительно и выступало темное серебро скал, свободных от снега. Под защитой этого темного фона мы попытались подзарядиться. Мы, которые должны быть охотниками, стали объектом охоты. Прошел эсминец. Он нас не заметил. Второй стал приближаться. На этот раз нас наверняка заметили, потому что эсминец развернулся в нашу сторону. Мы сыграли срочное погружение и легли на грунт. Десять с немногим метров — как раз, чтобы только спрятаться. Эсминец пытался накрыть нас глубинными бомбами с дистанции. Некоторые разорвались до неприятного близко, но вреда нам не причинили. Противник двинулся было снова, но затем остановился, чтобы прозондировать участок дна. На некоторое время все стихло. Мы не двигались, однако следовало бы уходить. Нам нельзя было оставаться на этом месте. Через час начнется отлив, и воды станет на два с половиной — три метра меньше. И после того как это случится, они возьмут нас тепленькими. Мы превратимся в мишень для учебных артиллерийских стрельб.

Удача на этот раз улыбнулась нам. Несмотря на довольно высокий уровень прилива, командир эсминца, похоже, побоялся мелей.

16 апреля

В 4 утра мы медленно поползли вниз по дну фьорда и достигли глубины 45 метров. Дифферент на корму достигал нескольких градусов. Опять мы наткнулись носом на скалу. Один из эсминцев заметил наше изменение позиции. Он прошел несколько раз над нами туда и обратно, бросая глубинные бомбы. Детонация была весьма чувствительной, а ущерб — значительным. Нам пришлось оставаться на месте весь длинный день, потому что батареи были полностью разряжены.

В 20.00 мы осторожно подвсплыли на перископную глубину в надежде перебраться на более глубокое место. Батареи немного восстановились, и мы смогли двигаться в подводном положении, только очень медленно. Но и этого хватило, чтобы напороться на неприятность. На глубине 18 метров киль снова коснулся дна фьорда, раздался высокий неприятный скрежет, слышимый на всем корабле. Еще одна скала, не нанесенная на нашу карту. А с чего, собственно, ей быть нанесенной? Торговым судам в этом фьорде делать было нечего!

В 20.30 мы всплыли. Ожили дизели. С предельной осторожностью мы подались со злополучного места, средним вперед, подальше, подальше из этого ведьминого котла.

Было 3.30 утра. Мы находились у острова Флатёй и были вынуждены погрузиться ввиду приближения неизвестного судна, шедшего без ходовых огней. Для надводной атаки было слишком светло, а для подводной у нас неподходящая позиция.

В 4.00 прямо по курсу увидели подводную лодку. Пошли навстречу. Неизвестная лодка погрузилась. Мы тоже. Одна из наших? Или британская?

Столько неясного, запутанного в этой войне, идущей под завывание буранов, в тумане, в темных пещерах неприветливых норвежских фьордов!..

В 16.00 получили новые приказы. Возвращаться в порт. С этим промедления не будет. Все в команде вздохнули с облегчением.

17.30. Увидели крейсер противника.

Пошли на него в подводном положении. Крейсер начал делать зигзаги. Мы пытались зайти спереди на позицию для атаки — напрасно. Крейсер развернулся и исчез в районе Лофотенских островов.

18 апреля

Мы все еще в своем оперативном районе. Вскоре после полуночи увидели линкор с эскортом эсминцев. Черт с ним, с этим приказом возвращаться в порт. Конечно, надо атаковать. По крайней мере следует попытаться. В надводном положении мы пошли к боевому порядку противника, выстроившегося дугой. Лодка должна, конечно, находиться впереди цели, чтобы быть готовой к выстрелу. Торпеда — не артиллерийский снаряд.

Яркое северное сияние выдало нас. Надо же случиться, чтобы именно сейчас по всему северному небу заплясала разноцветная вуаль. Один из эсминцев пошел на нас.

Срочное погружение, уходим на глубину. Оператор гидрофонов докладывает о шуме винтов эсминца, идущего прямо на нас. К моменту, когда начали рваться первые глубинные бомбы, мы достигли глубины 90 метров.

Через три часа мы снова всплыли.

В 7.00 увидели на горизонте три транспорта с охранением. Не было никакой возможности произвести атаку. Мы сообщили координаты и курс конвоя, продолжая держать его в виду.

После полудня снова тревога — воздушная — и бомбы.

Вечером снова всплыли. Перед нами лежало открытое море, бескрайняя Атлантика, дорога домой…»

* * *

За исключением Вольфганга Люта на «U-39», ни одна германская подводная лодка не одержала ни единой победы за всю эту норвежскую операцию. Прин, Кречмер, Шультце и все другие, столько лодок — и ни одного успеха. Это не были ошибки командиров, или команд, или самих экипажей лодок. Применение новых магнитных торпед закончилось полным провалом.

— Торпедный кризис — это национальное несчастье, — заявил разочарованный и шокированный Редер.

Были расследования, военные трибуналы. Высших инженер-офицеров призвали к ответу. Но это не меняет того факта, что британцы оказались готовы применить контрмеры против немецких магнитных торпед.

Подводные лодки, направленные в норвежские воды, были отозваны и переоборудованы для боевых действий в Атлантике. Только несколько транспортных лодок осталось у берегов Норвегии.[8]

Глава 5

ПОДВОДНАЯ ЛОДКА И ЕЕ НЕПИСАНЫЕ ЗАКОНЫ

Оперативная сводка

После операций в Норвегии последовала оккупация Голландии, Бельгии и Франции. Теперь для командования подводным флотом ворота в Атлантику были распахнуты настежь. Впервые Дёниц оказался в состоянии осуществить тактику «волчьей стаи», которую он столь успешно опробовал перед войной. Имей сейчас германский флот в своем распоряжении больше лодок, эта тактика имела бы фатальные последствия для Британии. Но недостаток подводных лодок был одним из симптоматических изъянов диктаторского режима и результатом неэффективности высшего руководства, прежде всего ответственного за военно-морскую политику.

* * *

Уже многое написано о жизни на борту подводной лодки. Но мало или ничего не было сказано о самой подводной лодке, ее устройстве и законах, которые правят ее существованием.

Три четверти этого цилиндра, у старых подводников именуемого «трубой», который сработан из сварной стали высшего качества и у больших лодок имеет максимальный диаметр более трех с половиной метров, напичканы всевозможной техникой.

Самое главное место среди этой техники отведено дизельным двигателям, занимающим много места, и электромоторам. Гигантские аккумуляторные батареи, всевозможные насосы, десятки сальников, контейнеры со сжатым воздухом и кислородом, резервные торпеды, торпедные аппараты, трубопроводы, арматура, вентили, манометры заполняют пространство внутри цилиндра, мало места оставляя для команды.

В прочном корпусе под настилом помимо аккумуляторных батарей находятся торпедозаместительные и дифферентовочные систерны[9] — последние служат для балансировки лодки в подводном положении — и опоры дизелей и электромоторов.

Легко понять, что жизнь в столь напичканном техникой цилиндре должна следовать собственным законам, и они включают в себя привычки и обычаи, которые неведомы другим типам военных кораблей и торговым судам.

Единственный вход в лодку — через один из люков, сделанных в прочном корпусе. Они рассчитаны на средней комплекции человека. В море используется только один люк — люк боевой рубки. Металлическими трапами, ведущими из центрального поста через боевую рубку на мостик, может пользоваться в каждый момент только один человек. Желающий спуститься с мостика или подняться из центрального поста, должен предупредить. Кто первый крикнул — тот имеет право спускаться или подниматься по трапу.

Когда лодка совершает срочное погружение, тут уже не до упорядоченного спуска. Люди падают сверху камнем. Эта гимнастика на трапе — подъем и спуск — одна из составных частей жизни на лодке. Каждый должен усвоить это так же, как ребенок учится вставать на ноги и ходить. Это важное искусство, ведь командир не оставит человека наверху, когда корабль в опасности. Командир или вахтенный офицер должен спуститься последним, ловко задраив люк поворотом рычага.

Когда лодка находится в подводном положении, никто не имеет права передвигаться куда ему вздумается или даже если это ему нужно для выполнения своих служебных обязанностей. Ведь лодка в подводном положении находится в состоянии идеального баланса, которого механик добивается тонкой перекачкой воды из одной систерны в другую, и перемещение веса нарушит этот баланс.

Когда кому-либо требуется пройти через центральный пост, где находится центр управления лодкой и центр тяжести, он должен поставить в известность вахтенного офицера. Человек запрашивает разрешения на проход в нос или корму и, только получив его, начинает двигаться.

Курить в лодке строго запрещается из-за присутствия взрывоопасных паров, выделяемых при зарядке аккумуляторных батарей. На некоторых лодках крупных типов командир может разрешить выкурить сигарету в боевой рубке, когда лодка в надводном положении и люк на мостик открыт. Но боевая рубка вмещает только двух-трех человек.

Когда лодка идет в надводном положении, каждый, кто хочет покурить, должен запросить разрешения выйти на мостик. Но поскольку не разрешается находиться без дела на мостике не занятому на верхней вахте персоналу, то разрешение могут дать в каждый момент одному-двум курильщикам. Случаи, когда подводники в походе могут затянуться сигаретой, можно сосчитать, как легко себе представить, на пальцах одной руки. Те, кто несет верхнюю вахту, составляют исключение. Но не все командиры разрешают курить на вахте. Тут есть определенные ограничения, потому что ночью, при прозрачном воздухе, свет тлеющей сигареты виден с довольно большого расстояния.

Так что к обычным трудностям добавляются ограничения личного плана, которые неведомы другим военным морякам или другим военнослужащим. Скажем, в напряженной ситуации пехотинец может успокоить нервы, покурив, а на подводной лодке даже в самой критической ситуации такого самоуспокоения человек лишен.

В ограниченном пространстве нет и нормальных условий для сна. Только самые старшие офицеры имеют каюты, но ими они вынуждены делиться с другими, пользоваться по очереди. Другие члены команды довольствуются подвесными койками или постеленными где придется матрасами.

Еда имеет важное значение для подводника. Подводник безропотно выдержит любые трудности, опасности и лишения, но не плохую кормежку. Ему все равно, съест ли он свою еду стоя на ногах или присев на корточки, но если кок испортит мясо или что-то недодумает старшина, заведующий провизией, то они услышат все, что им положено.

На больших лодках нужно разместить пятнадцать-шестнадцать тонн провизии, и многое зависит от того, как это разумно разместить в ограниченном пространстве — так, чтобы все было под рукой, чтобы можно было добраться до любого потребовавшегося продукта. Банки и упаковки запихивают на рундуки и за них, между конструкциями центрального поста, в носу — короче, везде, где есть свободное пространство.

Известны случаи, когда на некоторых лодках команда беспрерывно ела в качестве главного блюда сосиски только из-за того, что при загрузке неграмотно разместили пищевые припасы. И плохо будет ответственному за провизию, если он не запасся важными приправами к еде, которые делают ее аппетитной, потому что при плохом воздухе и недостатке движения люди быстро утрачивают аппетит.

Камбуз заслуживает особого разговора. Он занимает площадь не более четырех квадратных метров, а на малых подводных лодках — и того меньше. На ограниченном пространстве, занятом электроплитой, столовой посудой и кухонной утварью, кок должен приготовить еду для сорока, пятидесяти, а на больших лодках — для шестидесяти человек. Что выделывают коки — граничит с чудом. Мало того, что они готовят для команды вкусную и питательную еду, они еще часто умудряются делать два, три, а в праздники и четыре блюда.

И еще об одном.

Пользование гальюном (туалетом) на лодке регулируется красным светом светофора. На больших лодках их было два, но тогда как один использовался по прямому назначению, другой был завален ящиками и банками с провизией.

В течение долгих недель пребывания в море мысли невольно концентрируются на этом заведении.

Вот что говорит по этому поводу Дитер Хайлльманн, бывший старпом, а теперь адвокат:

«Нас было больше сорока, и, когда один заходил, загорался красный свет — самый наглый и неуместный из всех красных светов. Он светился в носу отсека, в старшинской столовой, в офицерской кают-компании, в рубке радистов и в центральном отсеке. Он отражался в дереве рундуков, в металле, в картинках. Он горел и горел не мигая, словно вечно, и тем более немигающе и вечно, если человек ждал, когда же он погаснет. Для старшины рулевых в центральном посту жизнь была несладкой. Он не видел маленького красного огня, десять — пятнадцать раз на день он выглядывал из-за переборки и спрашивал монотонным голосом: „Как там красный свет?“.

Уже спустя долгое время после того, как я забыл все это и могу пользоваться законным случаем когда хочу, я всегда буду помнить этот вопрос на дрожащих губах сорока человек: „Как там красный свет?“»

О Вольфганге Люте, одном из двух моряков, награжденных Рыцарским крестом с бриллиантами, говорят, что он использовал это крохотное заведение на судне для того, чтобы вывешивать там бюллетень корабельных новостей, а иногда и приказы по экипажу, а также объявления о мелких наказаниях, которые ему приходилось иногда давать. Лют, обладавший острым чувством юмора и глубоким пониманием психологии, говорил: «Там мои люди в благословенной тишине имеют время и возможность поразмышлять над приказами и указаниями, которые дает командир».

* * *

Оккупация Норвегии и поражения Франции, Нидерландов и Бельгии, последовавшие вскоре за поражением Норвегии, возымели тяжелые последствия для противолодочной обороны Британии. Во время попыток перебросить свои войска из-под Дюнкерка назад в Англию британцы потеряли много малых противолодочных кораблей. В результате в течение довольно длительного времени конвоям стали придавать гораздо более слабое охранение.

А для германского подводного флота ворота в Атлантику были распахнуты настежь что на севере, что на юге. Германия распоряжалась всем европейским побережьем от мыса Нордкап до Бискайского залива. Норвежские порты Берген, Тронхейм, Кристиансунн и Нарвик, французские Брест, Лорьян, Бордо, Ла-Рошель и Сен-Назер стали базами германских подводных лодок. Шли тайные переговоры с итальянцами с целью получения баз в Средиземном море. Япония тоже согласилась, хотя и с колебаниями и скорее неохотно, разрешить германским подлодкам заходить в японские порты, пользоваться доками и получать экипировку.

Британские власти признавали, что ситуация «очень тяжелая», а иностранные наблюдатели предрекали падение Британии, последнего бастиона в Западной и Южной Европе, противостоящего странам Оси.

Дёниц располагал теперь широким выбором баз, облегчавшим набеги в Атлантику. Но у него не было достаточного количества лодок, чтобы использовать все эти базы с такой нагрузкой, с которой ему хотелось бы.

Теперь лодки преподнесли противнику сюрприз в виде новой тактики. Ограниченное количество кораблей добилось таких успехов, что казалось, будто целые стаи этих серых волков рыщут на самых жизненно важных участках морских коммуникаций. Днем на конвои больше не нападали. Лодки держались за конвоем до темноты, скликали по радио другие лодки и затем уже наносили среди ночи согласованный удар.

«Их смелость изумляет, их навигационное мастерство и морское искусство восхищают», — искренне признавали британские власти, испытывавшие обеспокоенность на грани отчаяния по поводу очевидной безнадежности ситуации, в которой они очутились. 17 августа 1940 года вся акватория вокруг Британских островов до 60° северной широты и 20° западной долготы была объявлена зоной неограниченной подводной войны.

Из пятидесяти девяти судов, потопленных в сентябре 1940 года, не менее сорока были транспортами, шедшими в составе конвоев.

* * *

Когда после долгих ожиданий Германия ввела в строй лодки новых конструкций, положение Британии стало опасным до крайности. Месяц за месяцем список потопленных судов рос. В октябре было потоплено шестьдесят три судна общим водоизмещением 352 000 тонн. Во время полнолуния два конвоя, выражаясь словами британской прессы, были «буквально разорваны на куски». «Волчьи стаи», как жители островов начали называть флотилии подводных лодок, с жадностью врывались в беспорядочные стада судов всех классов и размеров, понуро ковылявших через океан. Некоторые командиры лодок отошли от тактики, к которой были приучены ранее, — занимать позицию с внешней стороны охранения и стрелять по конвою веером торпед. Лейтенант Кречмер — Отто Молчаливый — выработал свои собственные методы. Ночью он всплывал, под покровом темноты прорывался сквозь кольцо кораблей охранения и прокрадывался, словно волк в стадо, в середину конвоя. «Одно судно — одна торпеда» — таков был девиз, который принес ему быстрый и впечатляющий успех. Пока другие командиры разбирались, где эсминцы и где грузовые суда, он располагался между колоннами транспортов и уничтожал их один за другим. Только позже, когда уже было слишком поздно, эта тактика была принята и другими командирами и ей стали обучать на тактических учениях.

В ответ на безотлагательные и отчаянные просьбы из Британии Соединенные Штаты обменяли пятьдесят своих эсминцев на право пользования базами в Вест-Индии.

Назрело, казалось, время удушить Британские острова, перерезав все основные каналы поставок продовольствия и военных материалов. Угроза, с которой Британия выступила против Германии при объявлении войны, подействовала как бумеранг. Не Германии, а Британии приходилось затягивать пояс.

С начала войны было потоплено 1026 британских, союзных и нейтральных судов общим водоизмещением приблизительно четыре миллиона тонн. 568 из этого числа носили британский флаг. Не все из них, конечно, стали жертвами подводных лодок. Германские надводные корабли и авиация внесли свой, хотя и гораздо более скромный, но значительный вклад.

Еще в одном вопросе Британии пришлось стать должником. С разрешения датского правительства в эмиграции британцы организовали военно-воздушные базы в Исландии.[10] Благодаря этому был ликвидирован провал в обеспечении безопасности северной части Атлантики, морских коммуникаций на подходе к Британии, или, как их называли, «западных подходов». Попытки убедить Эйре предоставить такие базы не удались. Ирландская Республика настаивала на сохранении своего нейтралитета, и это стремление нашло уважение со стороны британского военного кабинета.

* * *

Появление германских подводных лодок у берегов Западной Африки явилось неожиданностью. Сразу были потоплены четыре транспорта. В ноябре оказался атакованным еще один конвой, и шесть его судов затонуло. В этом же ноябре тяжелый крейсер «Шеер» напал на конвой из тридцати семи транспортов, следовавших из американского Галифакса в сопровождении британского вспомогательного крейсера «Джервис Бэй». О приближении этого конвоя сообщила германская служба радиоперехвата. Во время нападения конвой еще находился вне зоны действия своей береговой авиации, а корабли эскорта шли к конвою с юга и еще не успели подойти.

Так что 1940 год закончился для Германии на высокой ноте.

* * *

Правда, 1940 год не оправдал всех ожиданий командования германского подводного флота. Недостаточное количество лодок было одной из причин. Но для британцев это был год глубоких и горьких разочарований.

Но это вовсе не повергло их в уныние. Напротив, неудачи пробудили в них неукротимую смелость, которая является фундаментом англосаксонского характера.

А в Германии вышло специальное коммюнике верховного командования, которое порождало в людях чувство уверенности и ощущение того, что теперь с ними уже ничего не случится.

Хотя официальные данные о потерях среди подводников не публиковались, но некоторые подробности выплыли наружу, они показывали, что при достигнутых успехах и возросшем числе подводных лодок, участвующих в боевых действиях, потери оказались удовлетворительно малы. Список потерь за весь 1940 год составил девятнадцать подводных лодок.

С начала войны было потеряно двадцать семь лодок — в среднем полторы лодки в месяц — сравнительно небольшое количество.

Часть третья

1941 ГОД

Глава 6

ОТТО КРЕЧМЕР И ГЮНТЕР ПРИН

Оперативная сводка

Начало большого наступления подводных лодок. Группы, которые вели боевые действия в Атлантике, получили усиление. «Серые волки» появились теперь и в Средиземном море, пробиваясь на свои боевые позиции группами через Гибралтарский пролив. Существенный прогресс принесло взаимодействие с авиацией. Когда появилась необходимость, Геринг предоставил для разведывательных целей бомбардировщики типа «кондор» дальнего радиуса действия, но собственной авиации у флота пока не было, Дёниц зависел от доброй воли командования люфтваффе. Часто лодки, действовавшие на необъятных просторах Атлантики, были вынуждены в поиске конвоев полагаться только на собственные усилия. Эти вечные поиски отнимали много драгоценного времени. Многие лодки возвращались на базу с полным комплектом торпед, вынужденные прервать операцию из-за истощения топливных систерн.

Королевские ВВС, вооруженные новыми глубинными бомбами, добились первого успеха. 6 января 1941 года «Сандерленд», пилотируемый лейтенантом Бейкером, западнее мыса Рот потопил итальянскую подводную лодку. Когда появился самолет, итальянцы попытались спастись погружением, но их настигли две 250-фунтовые глубинные бомбы. Час спустя поверхность моря в этом районе покрылась толстым слоем топлива.

В марте германский подводный флот понес самые тяжелые потери за все время с начала применения тактики «волчьих стай». Было потоплено шесть лодок, и среди их командиров оказались Прин («U-47»), Шепке («U-100») и Кречмер («U-99»). Вопреки всем слухам, Прин остался в море. Вот рассказ Отто Кречмера, который с 350 000 тонн стал королем тоннажа Второй мировой войны и в конце пятидесятых был командующим бундесмарине — ВМФ ФРГ.

* * *

«— Гюнтер, подыщи там мне конвой!

Это были последние слова, которые я сказал Гюнтеру Прину, когда 20 февраля он уходил с базы в Лорьяне на своей „U-47“, в то время как я оставался в порту, занимаясь погрузкой провизии и боеприпасов. Было обычное представление — оркестр, лес машущих рук и масса пожеланий удачи и счастливого возвращения.

Прин стоял на мостике в своей новой кожаной куртке, счастливый и с тем же восторженным, бесхитростным выражением лица. Но в душе он был человеком серьезным и ответственным за судьбу вверенных его заботам людей. „Старые добрые дни“ первых месяцев войны стали к этому времени не более чем туманными воспоминаниями.

Два дня спустя я последовал за Прином через Бискайский залив и скоро услышал, что Прин сдержал свое слово насчет конвоя для меня. Он вышел на конвой, который шел курсом на юго-запад из Англии в Америку. Прин держался за конвоем, и благодаря его сообщениям, которые он передавал по радио с регулярными интервалами „всем заинтересованным“, мы могли держать курс прямо на конвой.

Море было бурным. Тяжелые волны перекатывались через лодку. Промокшие до нитки, с глазами, раздраженными соленой морской водой, стояли мы на мостике. Когда появлялось солнце или ночью в просвете облаков выглядывала какая-нибудь звезда, мы уточняли свое местоположение, но такие случаи выпадали редко, и действовать приходилось молниеносно. Петерсен был штурманом первоклассным, и я изумлялся, видя, как орудует он своим секстантом, замеряя угол высоты светила, в самых скверных погодных условиях.

Потом море успокоилось, остались лишь длинные, тяжелые и высокие валы. Нас все более окутывал туман.

По нашим прикидкам, мы должны были уже находиться вблизи конвоя, о котором сообщал Прин. И действительно, вскоре мы услышали его в гидрофоны.

Гидрофоны дали нам более или менее точный пеленг конвоя. Если судить по силе звука, конвой не должен был в данный момент находиться далеко от нас. Примерно в это время я увидел прямо по курсу черную рубку подводной лодки, а далее силуэты торгового судна и двух эсминцев, которые как раз в этот момент производили разворот в сторону лодки.

Выпал редкий случай — в такой ситуации встретить друга в море. Перед нами была лодка Прина. Эсминцы вынудили нас погрузиться. Но мы по-прежнему поддерживали контакт с конвоем.

Прин скоро добился побед.

Одна из моих атак тоже достигла цели, но потом нас отогнали глубинными бомбами. Мне повезло, а Прин попал под бомбежку.

Позже, когда наша лодка проходила по месту, где разворачивались события, я увидел несколько горящих судов. Немецкая авиация получила от командования подводного флота сообщения Прина и атаковала конвой, здорово потрепав его. Это был один из редких случаев отличного взаимодействия подводных лодок и авиации, когда летчики сумели завершить дело, начатое подводниками, которым помешала контратака эсминцев.

К этому времени я потерял контакт с Прином и взял курс на район, куда меня направило командование, которое иногда назначало каждому из нас специальный район с целью ведения там разведки на как можно большей площади. При обнаружении конвоя лодки собирались и проводили в жизнь свою тактику „волчьей стаи“.

Поскольку в эту войну радиограммы на лодки из штаба можно было посылать, даже если лодки находились в подводном положении и контакт все время поддерживался, то боевые действия подводных лодок могли направляться и контролироваться высоким руководством. Так называемые сверхдлинные волны — от 12 до 20 тысяч метров — это единственные частоты волн, которые проникают под воду на значительную глубину. Для нормальной связи мы пользовались короткими волнами, длиной что-то между 20 и 80 метрами.

Направляясь в заданный район между Исландией и Ирландией, я получил радиограмму произвести широкую разведку района во взаимодействии с другими лодками. Когда разведка закончилась, я снова встретил Прина. Погода снова испортилась, так что мы не смогли сблизиться до дистанции, на которой можно было бы обменяться словами.

Мы обменялись несколькими дружескими фразами по Морзе и разошлись в назначенные нам районы.

Вскоре после этого Прин дал радиограмму, что на выходе из Северного пролива между Англией и Ирландией появился конвой, идущий северо-западным курсом. Уже стемнело, я изменил курс для выхода на новый конвой, а когда подошел к нему, было около полуночи. Прин тем временем уже начал атаковать конвой и имел несколько попаданий. В своей радиограмме он оценил свои победы в 26 000 тонн. Его атаки, безусловно, заставили корабли охранения насторожиться, и о внезапном нападении уже не могло быть и речи. Но и в этих условиях я под покровом ночи смог пройти в надводном положении с головы конвоя сквозь охранение эсминцев, следуя своей тактике проникновения в середину каравана.

Здесь было вполне безопасно. Никто из командиров эсминцев противника не мог тогда ожидать, что какая-нибудь немецкая лодка осмелится занять позицию между колоннами транспортов. Я нанес удары по паре сухогрузов и одному или двум танкерам.

Прин снова атаковал, потом атаковали Матц, „U-70“, и Эккерманн, „U-А“, которые наконец тоже подошли к месту боя. Конвой оставил за собой ужасающую сцену тонущих и пылающих судов, разлившегося горящего топлива.

7 марта в 4.24 Прин снова сообщил координаты, скорость и курс конвоя.

После этого мы его не слышали, а вскоре эсминцы эскорта вынудили меня погрузиться. Даже когда позже мы ничего не слышали от Прина, мы практически не обеспокоились. Считали, что он глубоко погрузился, спасаясь от глубинных бомб. Или у него вышла из строя радиостанция. Нас с Матцем тоже искали эсминцы, ходившие над нашими головами. Причем Матцу пришлось похуже, чем мне. После двух часов такой жизни я снова всплыл.

В 6.50 Матц сообщил о повреждении боевой рубки. Потом эсминцы снова загнали нас обоих в глубину. И на этот раз мне удалось оказаться в стороне от разрывов глубинных бомб. Они доставались Матцу, который был рядом со мной. Его лодка получила серьезные повреждения и в конце концов затонула. Сам Матц и большая часть его команды попали в плен.

Бомбежка длилась целых девять часов! Прекратилась она только около 17.00, и я решил осторожно всплыть.

Дёниц по радио приказал мне постараться прикончить одно судно, которое я ночью торпедировал, но не потопил. Тем временем наша служба радиоперехвата расшифровала радиограммы судна. Это была норвежская плавучая китобойная фабрика „Терье Викен“. Судно просило помощи, сообщало, что имеет попадание по центру и что поступает вода. Что ж, этот приказ соответствовал моим планам, я все равно хотел еще раз осмотреть поле боя.

А штаб подводного флота все вызывал и вызывал Прина. Но от самого Прина ответа так и не было.

Придя на место недавнего сражения, я не обнаружил никаких следов норвежского китобоя. Я предположил, что он успел пойти на дно за это время. Но на том месте ходил эсминец. Вероятно, он снимал команду с китобоя. Эсминец заметил меня, я едва успел уйти на глубину.

Ночью мы загрузили торпеды в торпедные аппараты, дело это нескорое и трудоемкое. В процессе этого мы получили радиограмму от Лемпа, „U-110“, который обнаружил вблизи Исландии конвой, следующий курсом на юго-восток, в Канаду.

Нам опять удалось перехватить конвой. Я снова проник сквозь эскорт и занял свою излюбленную позицию между колоннами транспортов. Я расстрелял все наличные торпеды и поразил танкеры „Ферм“, „Бедуин“ и „Франш Конте“, а также сухогрузы „Венеция“, „Уайт“ и „Коршем“. После этого взял курс на базу.

По пути я проходил над Паршивой банкой — это буквальный перевод названия отмели к югу от Исландии. Для нас эта банка оказалась поистине паршивой, потому что здесь я попал в когти сразу целой группы эсминцев. Лодка была сильно повреждена взрывами глубинных бомб. Топливные систерны стали давать течь,[11] винты отказали, и мне пришлось всплыть — или навсегда уйти на дно. Когда я всплыл, один из эсминцев находился в превосходной позиции, чтобы произвести по нему выстрел. Но если бы даже у нас была хоть одна торпеда, мы не смогли бы выстрелить, так как у нас не осталось и сжатого воздуха.[12] Два эсминца открыли огонь. Делать было нечего — мы покинули лодку. Мой механик, который снова спустился вниз, чтобы ускорить процесс затопления, погиб при исполнении своих обязанностей.

Эсминец „Уокер“ взял нас всех на борт. Там я узнал, что эсминец группы „Вэнок“ действительно за несколько минут до этого протаранил и потопил подводную лодку „U-100“ (Шепке). Самого Шепке постиг трагический конец. Его лодка была в надводном положении и неуправляема, когда эсминец протаранил ее. Шепке раздавило носом эсминца, так как удар пришелся между мостиком и перископом, где он и находился.

На борту „Уокера“ к нам относились превосходно. К моему изумлению, мне предоставили каюту командира. Вечером меня ждал новый сюрприз: в салон командира один за другим для встречи со мной стали приходить капитаны судов, которые мы потопили. И этим просоленным морским волкам, великим морякам и большим людям, отвели для сна общий салон, в то время как мне, немцу и врагу, предоставили каюту.

Британские капитаны вели себя с нами великолепно. Для них мы были моряками — жертвами кораблекрушения. В христианском морском духе, в котором они выросли, состарились и поседели, они делились с нами табаком и сигаретами, дружески заботились, чтобы я не знал ни в чем недостатка. Вечером, чтобы избегать разговоров, без которых мужчины вполне могут обойтись, мы играли в бридж. Пару партий сыграл с нами и корабельный врач.

Нас высадили на берег в Ливерпуле, потом отвезли в прелестный загородный дом под Лондоном. Этот маленький рай был организован отнюдь не для нашего удовольствия. По существу, это был один из лагерей предварительного допроса. В комнатах, где мы и нам подобные считали, что находимся в одиночестве, были установлены микрофоны, и каждое произнесенное слово записывалось на пленку и изучалось.

Однажды ко мне пришел британский офицер и пригласил сопровождать его к командующему службой борьбы с подводными лодками.

Возникли трудности с подысканием для меня подходящего цивильного костюма для встречи с капитаном 1-го ранга Гризи (в тогдашнем его звании). Наконец на офицерском складе нашли кое-что подходящее, за исключением пары ботинок, которые подошли бы на мою ногу. Но и эта проблема решилась. Один офицер из группы, работавшей с нами, лейтенант флота, вскочил, встал рядом со мной и сравнил наши ступни. Видя, что они примерно одного размера, он сбросил ботинки и предложил их мне. Ботинки подошли идеально.

По дороге сопровождавший меня лейтенант рассказал мне, что поначалу капитан 1-го ранга Гризи намеревался принять меня официально в адмиралтействе, однако потом поменял этот вариант на „частное“ приглашение в свою штаб-квартиру, занимавшую целый этаж. Лейтенант заговорил о Прине.

Лейтенант, очевидно, уже разговаривал до этого с офицерами с эсминца „Вулверин“ („Росомаха“), потопившего „U-47“, или, по крайней мере, читал отчет об операции. По его словам, лодка была обнаружена рядом с конвоем и забросана глубинными бомбами. Правда, после проведения второй серии бомбардировок не было никаких признаков поражения. Но вскоре после этого поверхность моря была потревожена страшным взрывом, сопровождаемым оранжевой вспышкой. Не нашли ничего — ни дощечки, ни облицовки корпуса, ни нефтяных пятен. Но „Asdic“ уже ничего не показывал.

Рассказывая, мой сопровождающий краем глаза посматривал на меня, желая увидеть мою реакцию.

Единственное, что сказал я, — что этот последующий взрыв кажется мне необычным и оранжевый цвет взрыва — тоже.

Прием у директора службы противолодочной войны можно описать почти как встречу старых друзей, она прошла отнюдь не в формальных рамках…

Мы говорили на общие, внешне безобидные темы, но, как сказал мне после войны адмирал сэр Джордж Гризи, в беседу вкралось несколько прощупывающих вопросов насчет Дёница. Потом я услышал точный отчет о всех моих операциях в Атлантике.

Все, что он сказал, было верно, у меня даже мурашки пробежали по коже, и я с трудом сохранил спокойствие, сказав с вежливой улыбкой:

— Действительно, очень интересно.

— Интересно?

— Конечно, вы не ожидаете, что я буду вносить уточнения. Многое здесь неверно. Но людям свойственно ошибаться.

— Конечно, мой дорогой Кречмер, конечно, это так. Я не собираюсь выведывать у вас секреты. Все, чего я хотел, так это лично познакомиться с одним из самых известных германских командиров-подводников. Просто хотел посмотреть, что это за офицеры и люди, которые противостоят нам. Я могу только высказать свои поздравления и выразить восхищение вашими подвигами, капитан Кречмер. Вы знаете, мы не можем понять, как вашим ребятам удается оставаться в надводном положении даже в скверную погоду… — Капитан 1-го ранга Гризи сделал паузу. — Причем вы можете атаковать и топить суда при погоде, при которой любой моряк думает только о том, как кораблю выстоять в шторм.

Что я мог ответить? Я вышел из положения, задав вопрос в свою очередь:

— Но ваши командиры подводных лодок тоже первоклассные моряки, моряки до мозга костей. Вы действительно находите это странным, что мы выходим в море в плохую погоду? Ваши ребята тоже не погружаются, когда преследуют цель…

— Ошибаетесь. Еще как погружаются, когда такая погода, какая была на протяжении этих последних нескольких недель.

Гризи просто не мог понять, как вообще можно брать пеленги с мостика подводной лодки, которую швыряет во все стороны. Его удивление было неподдельным и искренним».

* * *

А что случилось с «U-70» после первых интенсивных ударов по ней, во время которых подводная лодка была сильно повреждена?

О последних часах «U-70» ее командир, теперь доктор Йоахим Матц, пишет следующее:

«Тем временем мы сели с механиком и стали думать, сколько сможем продержаться под водой. Вывод получился не слишком обнадеживающим.

Если все пойдет хорошо, то мы сможем продержаться до второй половины дня. Больше батареи не выдержат. Мы израсходовали слишком много электроэнергии на вынужденные всплытия. Но, как обычно, техники осторожничают в оценках и оставляют за душой немножко. Так что мне показалось, что мы продержимся до вечера. Уходить в подводном положении было бессмысленным занятием.

И сжатого воздуха у нас было тоже мало, мы израсходовали его слишком много во время неоднократных всплытий, а времени набирать воздуха у нас не было.

И на глубине около 90 метров мы стали ждать новой порции глубинных бомб. Опыт научил нас, что на этой глубине мы были в относительной безопасности. Но надо было иметь терпение, много терпения, а потом — еще больше терпения.

Инициативой теперь владели британцы, которые могли преспокойно сидеть там наверху и каждые полчаса или около того сбрасывать порции глубинных бомб.

В лодке все было спокойно. Не занятые на вахте лежали в койках и ждали. В каждой важной точке находился вахтенный. В центральном посту старина Герхард Валь не спускал глаз с глубиномера. Лодка устойчиво держалась на глубине 90 метров, легкое движение горизонтальных рулей помогало ей в этом. Жужжание винтов было столь слабым, что его вряд ли удалось бы услышать. Они давали нам скорость хода между одним и двумя узлами. Гирокомпас перед рулевым еле шевелился, и рулевому было легко держать курс. Только старшина-радист на гидрофонах находился в постоянном напряжении, чтобы вовремя успеть предупредить об очередном приближении противника.

Потом они снова стали приближаться! Сверлящий шум винтов становился все отчетливее. Пеленг оставался неизменным, а это значило, что эсминец идет точно на нас. Потом мы услышали ритмичные удары винтов над головой. Двадцать секунд давящей абсолютной тишины — и беспорядочный гром разрывов очередной партии глубинных бомб вокруг нас. Корабль вздрагивал, содрогался от носа до кормы, открывались дверцы рундучков и приборов, со звоном билось стекло, но серьезного ущерба мы, слава богу, не понесли. Из разных отсеков в центральный пост стекались спокойные доклады. Механик немигающим взором наблюдал за своими приборами. Пока что все было в норме.

Все, кроме проклятой течи в шахте пеленгатора, которая стала весьма серьезной. Трюмные постарались законопатить ее, но на такой глубине их попытки, увы, обречены, давление воды слишком велико.

Час за часом проходили в молчании, прерываемом шумом винтов и взрывами новых атак противника.

Со стоическим спокойствием штурман отмечал на прокладочном столе каждую взорвавшуюся глубинную бомбу и в скобках — залп бомб.

Если бы не эта проклятая течь, я пошел бы вздремнуть в свою каюту.

Прошли еще часы, минутная стрелка еле плелась по циферблату. Мы жили ожиданием вечера. С этой течью ждать вечно мы не могли.

Нечего делать, надо удалять воду из внутренних систерн, чтобы обеспечить стабильный вес и дифферентовку лодки. Литр за литром, ведро за ведром вода продолжала просачиваться в лодку. Помимо течи в шахте пеленгатора должны были открыться еще какие-нибудь мелкие течи. Иначе трудно было объяснить тот факт, что лодка постепенно становилась все тяжелее.

Часы показывали половину двенадцатого, мы находились под водой пять часов. Работяга штурман насчитал уже на своей карте более пятидесяти взрывов.

Механику уже с трудом удавалось удерживать лодку на постоянной глубине. Количество поступающей воды становилось весьма чувствительным. Мы запускали помпы, но крайне осторожно, чтобы не вызывать большого шума.

Несмотря на наличие гидроакустической аппаратуры у противника, я все время пытался понять, не удалось ли нам благодаря многочисленным изменениям курса ускользнуть от преследователей. Чтобы попытаться уйти, я после каждой бомбардировки на короткое время прибавлял скорости. Если же мы собирались продержаться до вечера, то следовало бы экономить каждую частицу электроэнергии.

Мы упорно продолжали наш путь. Каждую четверть часа механик был вынужден давать пузырь сжатого воздуха в балластные систерны, чтобы облегчить лодку, потому что систерны внутри прочного корпуса давно были осушены. В трюмах вода плескалась уже самым угрожающим образом, а на глубине 90 метров и больше помпы действовали неэффективно. Да и работать помпами все время мы не решались. Так и продолжали ползти. Несмотря на такую ситуацию, на лодке царила атмосфера уверенности.

Оператор гидрофонов доложил, что слышит на поверхности вблизи нас только один корабль. А два другие? Ушли? Неужели бросили преследование? Чье упорство взяло верх? Наше или наших преследователей?

Что ж, если все зависит от упорства, тогда еще ничего. Нам, подводникам, упорства не занимать. Но нужно было любой ценой избежать всякого дальнейшего ущерба, потому что лодка и так получила по полной мере и большего не могла себе позволить.

12.00. Мы уже упираемся полдня, осталась вторая половина. Хотелось бы, чтобы нам выпала трудная удача. Хотя, надо сказать, корабль был уже не в форме. Палуба усеяна разбитым стеклом, от сотрясений в результате бомбежек попадало все, что не было прочно закреплено. Высыпалось содержимое всяких рундучков, ящичков, шкафчиков. Но если бы только это!

Важно было поддержать корабль, который служил нам до этого верой и правдой, на нужной глубине и предотвратить поступление внутрь слишком большого количества воды.

12.10. С гидрофонов докладывают:

— Приближается эсминец.

Почти в это же время до нас доносится шум винтов. Вот шум уже над нами, уже уходит, и все мы ждем взрывов.

— Скрестите пальцы, парни! Будем надеяться, что мы ушли от них!

И тут лодку из конца в конец снова сотрясают взрывы. Залп был хорошо распределен, как мы чувствуем. Наши глаза прикованы к приборам. Господи, что же это! Мы начинаем быстро погружаться. Стрелка глубиномера неумолимо ползет вправо. 110 метров… 115… 120… 130… 140 метров… Скорость погружения возрастает. В это время поступает доклад из кормовой части центрального поста:

— Течь!

Следует моя команда:

— Оба мотора полный вперед! Горизонтальные рули предельно на всплытие! Всем в корму!

Остановит ли это погружение лодки, или мы так и пойдем дальше? А глубина под нами составляла 3000 метров. Это слишком много даже для нас.

Все свободные от прямых обязанностей устремились через переборки в корму, чтобы центр тяжести перенесся на корму и нос стал легче. Легким рывком глубиномер достиг отметки 200 метров — максимально допустимой глубины — и заколебался. На несколько мгновений, каждое из которых казалось часом, стрелка замерла, задрожала. Тем временем взвыли моторы.

Потом стрелка глубиномера снова задвигалась. 180 метров… 170… 150…

Теперь лодка стала всплывать с возрастающей скоростью. Нет, упаси боже, нам и этого не надо! Там наверху наши друзья так ждут нас. Любым способом надо остановить лодку, да поскорее, и удерживать ее на 90 метрах. Конечно, этим не кончится. А пока — всем в нос, чтобы снова поставить лодку на ровный киль.

— Уменьшить ход! Оба мотора — малый вперед!

Мы уже достигли 110 метров, а лодка пока шла вверх. Тогда надо больше веса перенести в нос. Надо остановить всплытие. Но сейчас мы пытались заказывать музыку, не спрашивая того, кто платит. Сказал свое слово воздух, перемещающийся в балластных систернах. Не успели мы поставить лодку на ровный киль, как нос стал снова тяжелее и лодка невольно пошла на глубину. Через несколько секунд глубиномер опять показывал 140 метров, 150…

Снова приказываю:

— Команда — в корму!

Люди на горизонтальных рулях, работая уже вручную, действовали с бешеной энергией. Механик делал все, что в его силах, чтобы сохранить управление кораблем.

Наконец на глубине ниже 180 метров движение вниз было остановлено. Еще пузырь из хилых запасов сжатого воздуха в балластные систерны!

Вздох облегчения прошел по команде. Мы снова восстановили контроль над лодкой. Теперь-то уж мы наверняка получим передышку, наверняка сможем удерживать лодку на глубине 90 метров.

Увы — тщетные надежды! Не успела лодка принять ровный киль, как снова стала клевать носом. Выпущен последний сжатый воздух, 60 фунтов, последний запас. Главный клапан остался открытым, не осталось нисколько воздуха, чтобы управлять кораблем. Теперь все зависит от моторов.

С необычайной ясностью я вдруг осознал, что наша жизнь висит на волоске. Я лицом к лицу оказался с теми редкими мгновениями жизни, когда человек чувствует все огромное бремя ответственности. Досказывать осталось немного.

Буквально последним усилием электромоторы остановили погружение между 165 и 180 метрами. Медленно корабль выравнивался, нос стал подниматься. Жужжали моторы, экипаж сконцентрировался в корме. За исключением отдельных слов команды, не раздавалось ни звука. Ни один человек в этом прекрасном экипаже не произнес ни одного лишнего слова. Не было среди них никого, кто не понимал бы, что мы находимся в одной лодке и что пойдем на дно или выплывем вместе.

Мы продолжали движение вверх, и эффект использования последних запасов сжатого воздуха давал себя знать. Пройдя в третий раз критическую точку, корабль продолжал всплытие, и ничто не могло остановить его.

— Команде приготовиться оставить корабль!

Мы не располагали временем. Через какие-то мгновения мы выскочили на поверхность. Появилась мысль открыть люк на мостик и люк камбуза, чтобы команда как можно скорее выбралась на верхнюю палубу.

Несмотря на мои опасения, все выбрались благополучно. Как только я оказался наверху, сразу увидел рядом с нами эсминец — в действительности это был корвет. Он поднял стрельбу. С мостика на плохом немецком нам закричали:

— Прыгайте за борт! Я стреляю!

Они и так стреляли. Правда, ни в кого в эти первые мгновения, насколько я мог видеть, не попали.

Я приказал команде прыгать за борт. Во главе с офицерами все доплыли до двух плотов, за которые можно было держаться. Конечно, все надели спасательные жилеты. Некоторые из нас оставались на борту. Механика смыло за борт, когда он пытался открыть люк над камбузом, который захлопнуло волной. Британцы вновь открыли стрельбу из пулеметов, пули ложились совсем близко. Почему они не попадали в нас, я не знаю. Думаю, они хотели согнать нас с лодки и высадиться на нее. С их корабля спустили шлюпку. Серьезно поврежденная, лодка оставалась на плаву. Но им ее не взять! А вдруг кто забыл открыть все клапаны? Пока я колебался, Пауль Колльманн — вот молодец! — нырнул в люк, чтобы удостовериться. Слава богу, в следующий момент он вновь был на верхней палубе. Потом я спустился вниз, чтобы бросить последний взгляд. В центральном посту было пусто, царил хаос. Но у меня не было времени разглядывать, я бросил быстрый взгляд на клапаны, убедился, что они открыты, и быстро поднялся на мостик.

Вся корма лодки уже ушла под воду. Мы прыгнули в море. Когда я был метрах в двадцати пяти от лодки, она встала вертикально, угрожающе задрав на несколько секунд нос, а затем в последний раз погрузилась в глубины Северной Атлантики.

Двадцать моих товарищей погибли. Недалеко от этого места погибла „U-47“ Прина со всей командой. Только потом я услышал, что британцы первоначально утверждали, будто ночью протаранили лодку Прина, а затем довершили уничтожение глубинными бомбами.

Товарищеский дух жизни на борту подводной лодки, яркий коллективистский дух, которым она пропитана, остаются для меня одной из самых важных вещей в моей жизни».

Глава 7

МЮТЦЕЛЬБУРГ И ЛЮТ, ПОДВОДНЫЕ АСЫ

Оперативная сводка. Весна 1941 года

В начале января Гитлер сделал непродуманное заявление: «Весной начнется наша подводная кампания, и те там увидят, что мы не спим». Черчилль не болтает. Он действует. После этой речи Гитлера он концентрирует всю свою энергию на противодействии угрозе Гитлера интенсифицировать подводную войну. Это он вычеканил фразу: «адмиральское время». Великобритания приступила к переговорам с США.

В том же январе имела место секретная конференция британских и американских штабов по вопросу об организации американских военно-воздушных и военно-морских баз. В апреле американские корабли официально взяли на себя ответственность за все конвои в пределах 500-мильной зоны у американского побережья. Американские войска были размещены на Ньюфаундленде и в Исландии для поддержки британских противолодочных баз.

Американец по имени Генри Кейзер представил американскому правительству предложения о революционных переменах в судостроении. Сутью этих предложений было массовое производство судов в помощь Британии.

Но эти планы пока были чисто теоретическими. Однако время работало на них. Число новых лодок пока намного превосходило число потерь. В месяц немцы собирались вводить семнадцать-восемнадцать лодок, в то время как потери, исключая катастрофический месяц март, составляли в среднем от одной до четырех лодок. С другой стороны, в Британии соотношение между вводимыми в строй судами и все возрастающими потерями было один к трем.

Битва в Атлантике принимала все более ожесточенный характер. Капитан-лейтенант Мютцельбург был одним из новых асов, сжимавших хватку на горле Британии, подрывая ее линии снабжения. Кречмер попал в плен, но тактика, которая приносила ему успех, — всего он потопил около 350 000 тонн, или общий тоннаж средней морской страны, — продолжала жить.

* * *

Германская служба радиоперехвата сообщила, что идет груженый конвой из Канады в Британию и подводные лодки собираются к нему.

«U-203» находилась посреди Атлантики, когда ранним утром гидрофоны поймали шум винтов. По шуму было похоже, будто что-то перемалывают под землей. Мютцельбург, который уже лег спать, быстро вскочил, когда ему принесли информацию. Он быстро посмотрел в перископ, но ничего не обнаружил. Горизонт был чист. Лодка всплыла в надводное положение.

— Пришлите кока на мостик, — приказал Мютцельбург.

Кок, мясник по гражданской профессии, парень с грудью шириной в амбарную дверь и спокойствием сенбернара, уже ожидал, что его позовут. Он обладал самым острым зрением на корабле и часто видел невооруженным глазом то, чего вахтенные не замечали в цейссовские бинокли.

Семьдесят минут шли курсом, указанным гидрофонами.

Но и кок ничего не видел. А Кампе с гидрофонов докладывал:

— Шумы усиливаются.

Прошло еще десять минут. Ничего.

Через четверть часа кок поднял руку:

— Верхушки мачт, пеленг 088.

Сразу все обладатели биноклей обратили окуляры в указанном направлении.

— Кок, ты уверен, что не ошибся? — спросил Мютцельбург, пошарив по горизонту биноклем.

Кок обиженно надул щеки, глубоко вздохнул.

— Нет, герр командир, — ответил он, — я не ошибся. А вот сейчас еще появились.

Прошло еще пять минут, прежде чем верхняя вахта, вооруженная биноклями, разглядела верхушки мачт. Это был конвой, о котором сообщала служба радиоперехвата.

Конвой находился в настоящий момент слева на траверзе.[13] По широкой дуге Мютцельбург стал подводить корабль ближе, до тех пор пока не стал различать силуэты отдельных транспортов. Некоторое время Мютцельбург шел параллельным конвою курсом, чтобы уточнить его курс. Конвой делал зигзаги — то есть выполнял заранее запланированные изменения курса через определенные интервалы времени, чтобы избежать поражения со стороны подводных лодок. «U-203» шла соответственно этим изменениям курса, а штурман вычерчивал эту кривую. Таким образом определился средний курс конвоя, информация об этом была передана в штаб, а оттуда пошла на другие подводные лодки в этом районе.

Только с наступлением темноты Мютцельбург увеличил ход. Под покровом ночи он в надводном положении проскользнул сквозь эскорт эсминцев, на малом ходу бесшумно занял позицию в середине конвоя и пошел параллельным курсом с транспортами.

На мостике царила тишина, на лодке тоже, только моторы мычали свою привычную мелодию. Лейтенант Хайда, старпом, выбирал цель получше, а сам Мютцельбург разрабатывал генеральный план нападения.

Слева по борту в какой-нибудь сотне метров от «U-203» шел большой транспорт водоизмещением в 6000 тонн. Казалось, что на лодке слышат шум воды, разрезаемой форштевнем транспорта. Они видели неясные силуэты капитана и его офицеров на фоне ночного неба, которые переходили с одной стороны мостика на другую, то и дело останавливаясь и беспокойно и пристально вглядываясь в горизонт. Это тяжело груженное судно находилось в самом центре конвоя. Капитан, должно быть, чувствовал себя в полной безопасности. Никому на борту транспорта в голову не приходило взглянуть на воду впереди и немного справа и обратить внимание на подозрительную тень или на возникающие под форштевнем лодки предательские белые барашки. Считалось, что подводная лодка не может преодолеть бдительный заслон эсминцев.

Мютцельбург специально маневрировал в такой близи от транспорта, чтобы укрыться в его акустической тени. Тем временем Хайда выбрал пару транспортов покрупнее. Он наклонился к Мютцельбургу и молча указал ему пальцем на ничего не подозревавшие транспорты. Мютцельбург кивнул. Он тихо спросил центральный, готовы ли торпедные аппараты.

— Все торпедные аппараты готовы! — поступил ответ.

Мютцельбург напрягся на мгновение, потом отдал приказ…

Две торпеды залпом вырвались из аппаратов. Каждая поразила по большому транспорту, которые шли один за другим в третьей колонне по правому борту лодки.

Ночная тишина разорвалась двумя мощными взрывами. Оба судна затонули. И тут началось!

Небо осветили ракеты, забегали прожектора, ощупывая море во всех направлениях своими светящимися пальцами.

Но корабли охранения искали подводные лодки снаружи конвоя. Глубинные бомбы падали и взрывались беспрерывно.

Мютцельбург продолжал идти внутри конвоя, не подвергаясь угрозам, и спокойно выбирал себе новую жертву. Для усиления боеготовности лодки он сразу же приказал зарядить торпедные аппараты, из которых только что был произведен залп. Двадцать минут спустя офицер-торпедист доложил, что оба аппарата снова готовы к выстрелу.

Еще трижды «U-203» атаковала одиночными выстрелами. Еще три попадания. Еще три потопленных судна.

«Одна торпеда — одно судно» — таков был девиз Отто Кречмера, когда он отошел от тактики, заложенной Дёницем, и под собственную ответственность стал проникать в середину конвоев — и доказал эффективность своей тактики яркими успехами. В лице Мютцельбурга Отто Молчаливый нашел своего преемника.

На лодке Мютцельбурга не было таких людей, которые с холодным сердцем относились бы к тем, кто на торпедированных судах, разламывающихся, горящих, с шипением погружающихся в пучину, с криками отчаяния борется за свою жизнь.

Спасать? Но такая попытка означала бы самоубийство для атаковавшей подводной лодки.

Мютцельбург собирался сделать еще один заход, а Хайда подыскивал новую «стоящую» цель, когда внезапно из-за носа одного из транспортов вынырнул корвет — это был опасный и смелый маневр, корвет едва разошелся с носом транспорта.

Корвет включил поисковые прожектора, луч прожектора сразу попал на лодку. Случайность или их обнаружили?

Бежать немедленно! Но в какую сторону?

Мютцельбург приказал дать самый полный, в это же время по лодке прозвучал сигнал срочного погружения, с мостика посыпалась вниз верхняя вахта, последним нырнул в люк Мютцельбург. А лодка уже погружалась, вода с шумом врывалась в лодку через еще не полностью закрытый люк. Но это не имело большого значения. Разве что делало лодку чуть тяжелее. Все остальное было делом механика, который уже успел переключить лодку с дизелей на электромоторы.

Во время скоростного рывка перед погружением лодка набрала такую инерцию, что стала быстро зарываться в глубину. За 45 секунд «U-203» из надводного положения перешла в подводное, полностью скрывшись под водой. Заработали горизонтальные рули. Мютцельбург не стал уходить на большую глубину и положил вертикальный руль так, чтобы поднырнуть под киль транспорта, который шел слева по борту. Корвет стал бросать глубинные бомбы по тому курсу лодки, каким его засекли перед погружением. Корвет не решился бросать глубинные бомбы близ транспорта, под которым нашел прибежище Мютцельбург. Взрывы возле лодки раздались только тогда, когда она ушла на глубину 170, а потом и 210 метров. На поверхности эсминцы вели охоту на «U-203». Когда они двигались, двигался и Мютцельбург. Когда же они останавливались, чтобы прощупать глубину с помощью «Asdic», стопорил моторы и Мютцельбург. Глубинные бомбы рвались повсюду.

На гидрофонах сидел Бартель, молодой специалист, внешне похожий на въедливого бухгалтера. Он добросовестно вел учет взрывов, ставя кусочком мела четыре вертикальные линии и пересекая их по диагонали пятой. Количество групп из пяти все возрастало и возрастало.

За первые шесть часов прогремело не менее семи десятков взрывов.

Некоторые члены команды все их и не слышали: они улеглись поспать.

— Вот крепкий народ! — улыбался Мютцельбург. — На берегу от них одни неприятности командирам, а в море они на вес золота.

Конвой ушел — без пяти транспортов общим водоизмещением в 28 000 тонн.

* * *

Во взаимодействии с другими лодками «U-203» в сентябре 1941 года атаковала один канадский конвой.

Сражение длилось несколько часов, и конвой был разбит на мелкие группы, каждую из которых по очереди атаковали «волки» из подводной стаи.

Стоял светлый день. «U-203» шла на перископной глубине и собиралась произвести свою третью атаку. Обычно лодки не атаковали днем, но тут вышло исключение. За ночь конвой был настолько разъединен, что сопровождавшие его вспомогательные авианосцы лишились возможности обеспечить конвою охранение с воздуха, а до зоны действия самолетов берегового командования конвой еще не дошел, поэтому подводные лодки имели полную возможность атаковать транспорты в этой «мертвой зоне». Только несколько эсминцев лихорадочно носились от группы к группе в отчаянной попытке защитить суда, вверенные их заботам.

В перекрестии нитей перископа Мютцельбург видел три судна, когда оператор гидрофонов уловил совершенно иной тип шума винтов, который шел с кормы. Это был сверлящий и ноющий звук, который тысячами раскаленных иголок прямо-таки впивался в тело Кампе. Он слушал эти шумы буквально несколько секунд, больше не было необходимости. Он точно знал, что это.

— Группа эсминцев, приближаются с кормы, — доложил он.

Мютцельбург глянул в перископ и всего в сотне метров увидел с кормы эсминец. Эсминец шел точно курсом подводной лодки и точно в кильватере.

— Погрузиться на двадцать метров! — отрывисто приказал Мютцельбург.

Лейтенант Хайда вздрогнул и побледнел как полотно. Он хотел что-то сказать Мютцельбургу, но из-за спокойной и решительной улыбки молодого Мютцельбурга его слова застряли в горле.

— Спятил, что ли, старик? — наверняка прошептали про себя некоторые подводники.

Шум винтов был явным и с каждым мигом становился все громче.

Мютцельбург, однако, не имел никакого намерения искать спасения в глубине. Он позволил эсминцу пройти прямо над собой. Киль эсминца должен был пройти над самой рубкой подводной лодки. Каждый на лодке, инстинктивно вжал голову в плечи. Кто-то потянулся к своему спасательному жилету. Замерли сердца, застыло дыхание. Вот-вот раздадутся взрывы глубинных бомб.

Но эсминец не сбросил ни одной бомбы.

— По местам стоять, к торпедной атаке готовиться! Первый торпедный аппарат — товсь!

Мютцельбург отдал приказ спокойным, почти усталым голосом.

«U-203» снова всплыла на перископную глубину. Мютцельбург увидел корму удаляющегося эсминца. 30 метров…

40… 50… Он видел людей, стоявших у глубинных бомб.

Торпедисты доложили:

— Первый готов!

Передняя крышка торпедного аппарата номер один открылась, и блестящее чудовище вырвалось в голубоватые, кристально чистые воды Атлантического океана. Со скоростью 40 узлов снаряд со смертельной начинкой бросился вслед за эсминцем, захватил его и нанес удар.

Почти одновременно со страшным взрывом вздрогнул корпус подводной лодки и так потряс ее, что люди попадали, как кегли. Загремели металлические пайолы палубы.

Раздались зловещие звуки чего-то деформирующегося, ужасающий шум тонущего эсминца. Слышно было, как ломаются переборки гибнущего корабля, из охотника ставшего жертвой.

Только с опытной командой, показавшей себя во многих сражениях, мог Мютцельбург пойти на такую рискованную до безрассудства атаку.

Одним из членов этой команды был старшина-машинист Ивенс, человек редкостный во всех отношениях. Ему совсем немного недоставало в обхвате, чтобы не отличаться от настоящей бочки. Хорошо еще, что в его обязанности не входило пролезать по тревоге через люк на мостике. Находясь не на вахте, он любил раздеться, чего другие никогда не делали, когда враг был рядом. Спал он обычно в одних трусах, и спал крепким сном.

Новички на лодке навсегда запомнили случай, когда мирно спавший Ивенс вдруг вскочил и, как был в трусах и носках, выскочил из каюты и исчез в дизельном отсеке, где набросился на вахтенного старшину-машиниста:

— Эй! Ты какого черта тут сидишь?! Почему левый дизель работает только на пяти цилиндрах?

Бедный вахтенный застыл в удивлении — как если бы борец с алкоголем подскочил к нему и начал объяснять, какой вкусный и полезный напиток пиво.

— Вот дьявол! Неужели сам не слышишь?

— Нет. Все стучит как надо.

— Как надо! Ладно, давай посмотрим.

Они вместе осмотрели дизель, и оказалось, что один из патрубков совершенно забился.

Этот Ивенс услышал перебои в работе дизеля во сне!

Как-то он был на мостике и отводил душу, потягивая трубку — музейный экземпляр, такую же огромную, как он сам. Чем вечно раздражал других курильщиков, дожидавшихся своей очереди покурить на мостике. Внезапно он перевесил свой живот через ограждение мостика и в задумчивости уставился на выхлоп дизеля. Увидев, как Ивенс вдруг нахмурился, слегка забеспокоился и Мютцельбург. По тому, что он сам видел, все работало нормально. Что же встревожило старину Ивенса?

Вдруг Ивенс подскочил к переговорному устройству.

— Дизельный отсек! — закричал он. — Я думаю, вам лучше постепенно снова перейти на топливо. Научно говоря, на одной морской воде мы далеко не уедем!

И действительно, одна топливная систерна оказалась почти пустой.

Дело в том, что топливные систерны не могут оставаться пустыми после исчерпания топлива, так как это нарушит вес и балансировку лодки. Поэтому у них в нижней части есть клапан, через который во время работы дизелей в систерну поступает забортная вода. А поскольку топливо легче воды, оно держится в верхней части, откуда и всасывается в двигатель. В обязанности вахтенного дизелиста входит посматривать на прибор, показывающий уровень топлива в систерне, и отключить систерну, как только там не остается топлива. И в дыме выхлопных газов Ивенс заметил мельчайшую примесь, что оставалось незаметным для взгляда неспециалиста, но что могло означать лишь присутствие морской воды в камерах сгорания дизелей.

Однажды во время воздушной тревоги, когда Мютцельбург был вынужден совершить срочное погружение, «U-203» стала погружаться с необычной быстротой. Старшина-трюмный Бауш, стоя в центральном посту рядом с командиром электромеханической боевой части, с невозмутимым спокойствием сказал офицеру:

— Осторожно, мы на тонну тяжелее обычного.

На глубине 120 метров механик остановил погружение лодки. Оказывается, старшина под свою ответственность принял балласта на тонну больше, так как хорошо знал этот район. Он знал лучше, чем механик, новичок на лодке, что самолеты в этом районе появляются неожиданно, как гром средь ясного неба. Он, конечно, не имел права действовать по собственному усмотрению. Но в этом конкретном случае он, возможно, спас корабль и жизнь экипажу.

* * *

А вот какой случай произошел с «U-325», когда она находилась в Северной Атлантике. Тяжелые волны бурного моря перекатывались порой через мостик, и люди верхней вахты прикрепили себя штормовыми поясами и ремнями к деталям ограждения. Командир поднялся на мостик на мгновение, и тут как раз на корабль накатила огромная волна, так что он на несколько мгновений оказался практически погруженным. Когда волна схлынула, то оказалось, что она унесла с собой командира!

— Человек за бортом!

В считаные минуты вахтенный офицер совершил маневр, и командира в целости и сохранности выловили из воды. Это был акт спокойного и эффективного героизма, о котором в вахтенном журнале была произведена лаконичная запись:

«С 11.43 до 11.49, командир за бортом».

Но за этой короткой записью последовала более длинная — по возвращении на базу:

«В 11.43 был смыт за борт командир. Позже он был спасен. Чтобы легче было держаться на воде, он освободился от следующих вещей: брюки, кожаные, пар, 2; куртка, кожаная, 1; ботинки, флотские, подводные, пар, 1; пистолет-автомат, 2; бинокли, 2; секстан, 1; перчатки, кожаные, пар, 2».

Потом за дело взялись административно-хозяйственные инстанции. Народ по натуре въедливый и ворчливый, они выпучив глаза смотрели на этот достопримечательный документ. Там начали язвительно ворчать насчет жульничества и военного трибунала.

В штаб-квартире ВМФ документ ходил из рук в руки под широкие ухмылки офицеров. Наконец через несколько дней документ вернулся на флотилию с резолюцией:

«Убытки возместить. Замену разрешаю».

А в самом низу документа от руки была сделана приписка:

«Это что — какая-то подводная лодка нового типа? Как можно в такой экипировке пролезть через люк боевой рубки? Впредь этому аспекту следует уделить должное внимание».

Глава 8

«U-74» И ТРАГЕДИЯ «БИСМАРКА»

Оперативная сводка. Май 1941 года

24 мая 1941 года к югу от Гренландии и к юго-западу от Исландии линкор «Бисмарк», вышедший в море вместе с тяжелым крейсером «Принц Ойген» («Принц Евгений»), потопил британский корабль «Худ», самый мощный линкор в мире. Попадание снаряда с «Принца Уэльского» замедлило ход «Бисмарка», и крейсеру «Принц Ойген» было приказано действовать самостоятельно. Пытаясь прорваться в Брест, «Бисмарк» был поражен торпедой с самолета, базировавшегося на авианосце «Арк Ройал». Винты «Бисмарка» оказались серьезно повреждены, рулевая система вышла из строя, а вскоре после этого «Бисмарк» попал под уничтожающий огонь линкоров «Родни» и «Кинг Джордж V», а также крейсеров «Норфолк» и «Дорсетшир». 27 мая в 10.36 гигант «Бисмарк», лишенный способности маневрировать, почти лишенный боеприпасов, затонул после торпедных ударов с крейсера «Дорсетшир». До этого адмирал Лютйенс, командующий флотом, под флагом которого шел «Бисмарк», вызвал подводную лодку, чтобы передать на нее вахтенный журнал. Другие подводные лодки, которые мобилизовал Лютйенс сразу после потопления линкора «Худ», не добились успехов. Только «U-556» (командир лейтенант Вольфарт) увидела линкор «Ринаун» и авианосец «Арк Ройал», самолет с которого выпустил смертоносную торпеду по «Бисмарку». Оба эти гиганта прошли перед носом подводной лодки, но «U-556» уже до этого израсходовала все свои торпеды.

* * *

«U-74» (командир Кентрат) была одной из лодок, которая, находясь в море, получила приказ атаковать британские корабли.

Кентрат на полном ходу поспешил к месту сражения. Ближе к вечеру он погрузился, чтобы прослушать море через гидрофоны. Оператор сразу же услышал подводные шумы. Кентрат сам прильнул к гидрофонам.

— Если я не очень ошибаюсь, это шумы винтов подводной лодки, — сказал он.

Кентрат всплыл и в нескольких сотнях метров увидел подводную лодку, которую они слышали. Как он понял, это была германская лодка. Бурное море швыряло ее вверх и вниз и из стороны в сторону. С мостика Кентрату помахала рукой бородатая фигура — Вольфарт, командир «U-556». Подняв мегафон, он что-то прокричал, но лишь спустя какое-то время и после многочисленных повторов Кентрат и его люди разобрали, что кричал Вольфарт.

— Кентрат, прими полученный мной приказ, хорошо? Иди и прими с «Бисмарка» вахтенный журнал.

Кентрат поднял руку в знак того, что он понял. Вольфарт поднял сжатый кулак, дав знать, что и он понял, и скрылся в боевой рубке. Скоро его лодка скрылась, как привидение, за вздымающимися волнами Атлантики.

Некоторое время Кентрат и его товарищи в раздумье пожимали плечами. На всем этом был налет какого-то кошмарного неправдоподобия. Они не могли понять, как это Вольфарт, один из подводных асов, вдруг передал другому исполнение полученного им приказа.

Лишь потом, уже вернувшись на базу, они узнали подробности. У Вольфарта осталось до такой степени в обрез топлива, что даже для возвращения на базу ему пришлось бы считать минуты и секунды.

Кентрат направил корабль на выполнение нового приказа. Появившийся самолет заставил его срочно погрузиться, но скоро между собой подводники согласились, что это был германский «кондор», и «U-74» снова всплыла.

На них обрушилась буря с градом, град сменялся проливным дождем, потом снова налетал град. Град иголками колол лица верхних вахтенных. Огромные волны захлестывали пеной, а то и перекатывались через боевую рубку. Когда лодку поднимало на гигантской волне, нос, подобно копью, вздымался в воздух, наполненный брызгами и водяной пылью, потом лодка с громовым всплеском падала в море, поднимая к небу каскады воды.

Прошла ночь, настало утро. «U-74» погрузилась.

В 10.36 оператор Халлет, сидя у гидрофонов, доложил, что слышит характерный шум тонущего судна. Кентрат бросился в рубку. Он увидел, что у Халлета дрожат руки. Когда Халлет увидел взгляд командира, направленный на его руки, то поспешил стыдливо спрятать их.

— Ничего, Халлет, тут нечего стесняться. Боюсь, мы оба думаем об одном… «Бисмарк»…

Его прервала серия подводных взрывов. «Бисмарк»? Потоплен? А вдруг это корабль противника? — осмелился понадеяться Кентрат.

«U-74» оказалась в непосредственной близости от места сражения.

Через перископ виднелись расплывчатые формы, но было несомненно, что это силуэты линкоров и крейсеров.

Удерживать лодку на перископной глубине было практически невозможно. На поверхности бесновались зеленые волны, словно горы, пришедшие в движение. Весь мир воды устремлялся вверх, потом обрушивался вниз, оставляя буруны за кормой и выбрасывая лодку вверх. В поле зрения «U-74» находились самые мощные корабли британского флота, но — увы…

Для подводников «U-74» это был час суровых испытаний. Как ни старался Кентрат, он не мог занять позицию для выстрела. Он не мог выпустить ни единой торпеды.

В поле зрения перископа Кентрату стали попадаться плавающие обломки, трупы людей. Немцы или британцы? Этого Кентрат не знал. Ярко-желтые жилеты — и в зловещем контрасте с ними бледные лица. Все новые трупы. Люди то ли захлебнулись, то ли были разорваны снарядами.

Британские корабли постепенно скрылись из виду. Они развернулись и прибавили скорости — вначале линкоры, затем крейсеры, а последними и эсминцы.

Теперь Кентрат мог всплыть. Поверхность моря была буквально покрыта трупами. Все это были немецкие моряки.

Приближался вечер, когда один из наблюдателей увидел с мостика желтый объект, прыгающий на волнах. Пятно превосходило размерами спасательный жилет. Пятно оказалось плотом, и на нем держались трое немецких моряков. Один из них помахал рукой лодке, когда она стала подходить к ним. Лодка подошла ближе, но не настолько, чтобы сразу вытащить моряков на борт.

— Дайте мне конец, — закричал Кентрат, — я подплыву и закреплю его на плоту!

— Командир, это безумство, — вмешался старпом. — Тебе нельзя оставлять лодку при таком море.

— Если я утону, ты приведешь ее в базу. Но я не могу приказывать кому-то прыгать туда! — с твердой решимостью заявил Кентрат.

Тем временем трое моряков с плота прыгнули в море, в надежде, что их вытащат руками на борт «U-74». Похоже, удача в этот момент улыбалась им. Двое закричали изо всех сил, указывая на своего товарища:

— Ловите его первого, он не умеет плавать.

Но такую очередность соблюсти не удалось. Подводники первым поймали одного из пловцов, которого волна бросила на борт. Когда его вытащили на палубу, он уже потерял сознание. Затем им удалось вытащить второго, израненного и беспомощного. И наконец выловили из бурных волн и третьего, того, кто не умел плавать. Подводники тащили его на лодку, когда поступил сигнал воздушной тревоги. Трое подводников втащили последнего из спасенных на мостик и передали в заботливые руки принимавших внизу.

— Быстро, ребята, быстро, — торопил из Кентрат. — Скорее передавайте.

Но спасенный начал вырываться и кричать:

— Оставьте меня! Не обращайте на меня внимания! Я не хочу, чтобы корабль погиб из-за меня!

— Замолчи, ты, ненормальный! — закричал на него один из подводников.

— Перестань, дурак! — присоединился второй, и они сжали обессилевшего моряка так крепко, что он не в силах уже был сопротивляться.

— Отбой воздушной тревоги! Приближающийся самолет — «кондор».

Теперь уже мирно и спокойно спасенных занесли в лодку — если можно сказать «мирно и спокойно» про обстановку буйства воды и ветра. Быстро приготовили офицерские каюты и положили туда моряков с «Бисмарка», приставив к каждому пару заботливых глаз и рук. Моряки настолько обессилели, что не могли отвечать на вопросы. Только спустя десять часов первый из них открыл рот.

Это был матрос Мантай. Он сумел весьма полно, в подробностях рассказать о происшедшем. Другие все еще находились в состоянии шока от ужаса, пережитого за последние несколько часов на «Бисмарке» и на плоту в океане.

Кентрат приказал, чтобы их рассказы записали на пленку для дальнейшей передачи в Берлин, в адмиралтейство.

Согласно показаниям другого матроса, Херцога, адмирал Лютйенс отдал приказ покинуть корабль. Мантай же ничего об этом не знал. Единственное, что он знал, — так это что был приказ зенитчикам укрыться. Они укрылись за кормовой частью двух орудийных башен, где, как они думали, окажутся в безопасности. Башня «D» продолжала стрелять и, очевидно, стреляла и после того, как поступила команда покинуть корабль и взорвать его.

Под прикрытием башни морякам удалось собрать несколько плотов. Но прямым попаданием все остальные плоты, кроме двух, разнесло на части. Херцог и Мантай нашли третий, находившийся между двух тяжелых башен. Только они стали вытаскивать плот, как у борта взорвался снаряд и сбросил Херцога, Мантая и их товарищей вместе с плотом в море. Они видели еще один плот со спасающимися. К ним подплыл Драйер, военный корреспондент, и взобрался на плот. Драйер имел при себе фильм, отснятый им во время боевых действий, и вахтенный журнал, который доверил ему командир корабля.

Первоначально командир думал о возможности послать журнал с одним из самолетов, находившихся на борту линкора, но прямое попадание снаряда вывело из строя и катапульту, и самолеты.

Мантай говорил, что наблюдал, как крен «Бисмарка» становился все более явным. В один из моментов, когда плот подняло на большой волне, он увидел, что «Бисмарка» нет, а на том месте висит плотное облако черного дыма. Мантай не слышал взрыва, но увидел два крейсера, которые продолжали вести огонь.

Плот снова и снова переворачивало. Вначале потерялся фильм, а потом пропал и сам Драйер.

Они скоро потеряли из виду другой плот. Поскольку у них не было ни пищи, ни воды, их надежды на спасение казались в высшей степени призрачными. Примерно в полдень над ними пролетел «кондор».

— Видели нас с самолета или не видели, нам невозможно было понять. И только к вечеру возле нас всплыла подводная лодка.

Вот примерно и все, что удалось услышать от спасенных, пока они медленно приходили в себя.[14]

«U-74» получила радиограмму немедленно возвращаться на базу в Лорьян. За 36 часов до подхода к базе Кентрат дал радиограмму с сообщением о своем местоположении. Он предложил, что дождется дальнейших указаний, а потом погрузится. Но тут на мостик поднялся механик.

— Вся команда на последнем издыхании, они как пьяные, — сообщил он. — Нам невозможно погружаться в такой ситуации. Лодка должна все время как следует вентилироваться.

Из-за воды, попавшей в лодку, аккумуляторные батареи стали выделять хлор, который и стал причиной опасной ситуации, в которой оказалась команда.

Кентрат направил радиотелеграмму, сообщив, что корабль по техническим причинам не в состоянии погружаться, и запросил разрешения на подход к порту в надводном положении.

Они шли уже несколько часов, когда курсант Дене, несший вахту в центральном посту, услышал серию быстрых и отрывистых приказов рулевому на мостике.

— Что там такое? — удивился он.

— Не беспокойся, парень, все нормально. Он там знает, что делает, — ответил ему механик.

И почти сразу раздался сильный взрыв, и довольно близко.

Оказывается, старпом внезапно увидел след торпеды, идущей прямо на «U-74», и сразу после этого заметил вражескую подводную лодку прямо за кормой. «U-74» успешно ушла от поражения торпедой, которая проскочила мимо и с грохотом взорвалась в конце пути…

Наконец «U-74» добралась до Лорьяна.

Трех моряков с «Бисмарка» было приказано направить в парижскую штаб-квартиру западной группировки ВМФ.

Команда «U-74» отправилась на отдых, включая и Дене.

Мать молодого курсанта суетилась вокруг своего сына, накрывая вкусный стол, и в какой-то момент из ее рук выскользнул нож и упал на пол. Парень испуганно вскочил.

Это был его первый выход на подводной лодке.

А ему было лишь двадцать.

Глава 9

КОНВОЙ ХЕССЛЕРА. ПРОВАЛЕННОЕ РАНДЕВУ У САНТУ-АНТАНА

Оперативная сводка. Сентябрь 1941 года

За девяносто два дня с начала марта по конец мая 1941 года британские потери возросли до самой пугающей цифры. Было потоплено 142 судна общим водоизмещением в 818 000 тонн, большинство из них — в острых схватках с конвоями. Ситуация со снабжением в Британии угрожающе ухудшалась. Насколько отчаянной она становилась, можно было судить по тому, что британцы без колебаний приносили в жертву боевые силы ради защиты конвоев. В состав противолодочного охранения включали обыкновенные торговые суда, оборудованные катапультой для запуска самолетов и несшие на себе один самолет. Если самолет запускался, то он был обречен, поскольку после выработки топлива не мог ни сесть на море, ни вернуться на свой «авианосец».

Однако британцы получили дополнительную поддержку. Рузвельт дал разрешение американским кораблям выслеживать германские подводные лодки, а в сентябре даже пошел на то, чтобы разрешить им атаковать подводные лодки, замеченные между Соединенными Штатами и Исландией. В ноябре американские торговые суда получили вооружение.

В Берлине велись разговоры о «Paukenschlag»[15] — внезапном ударе подводными лодками по морским торговым коммуникациям Соединенных Штатов. Само слово указывало на то, что эта операция должна была стать резкой и неожиданной, как удар в литавры.

В это время в боевых действиях принимали участие пятьдесят — шестьдесят лодок. К этому времени подводники потеряли трех лучших асов — Шепке, Прина и Кречмера, а в мае Дёницу пришлось вычеркнуть из списка действующих и Лемпа, который со своей «U-110» последовал в вечную темноту[16] за жертвами своей трагической ошибки — пассажирами лайнера «Атения». В то же время из пятидесяти трех лодок, действовавших в июле, ни одна не была потеряна. И все же подводный флот численно был не настолько большим, чтобы противостоять все усиливавшейся мощи британской противолодочной обороны в целом и новым фрегатам с повышенным радиусом действия в частности. Хотя Дёниц полностью понимал ситуацию, он не хотел сокращать весьма продолжительные сроки учебно-тренировочного периода команд новых подводных лодок. «U-67» является показательным примером этого.

* * *

В Бремене завершалось строительство «U-67». Лейтенант Бляйхродт был назначен ее командиром, Пфеффер — старпомом, Троер — помощником, Вибе — механиком. Штурман Матизен, старшина-рулевой Фёрстер (из резерва ВМФ), боцман Клокке, старшины электромеханической боевой части Фольмари и Кох, еще двенадцать старшин и двадцать шесть матросов составляли всю команду.

22 января 1941 года «U-67» была принята в строй. Следующие месяцы прошли на Балтике, где и лодка и команда проходили строжайшую проверку и подготовку к встрече с противником.

И только в августе «U-67» под командованием уже лейтенанта Мюллера-Штёкхайма наконец присоединилась к флотилии в Лорьяне, на западном берегу Франции.

14 сентября, то есть спустя девять месяцев после вступления в строй, «U-67» совершила первый боевой выход.

18 сентября «U-67» находилась в районе Лиссабона, когда получила по радио сигнал. «U-107» (командир капитан-лейтенант Хесслер, зять Дёница) сообщил в 8.00, что курсом на север идет небольшой конвой и его охраняют четыре эсминца. Поскольку ночь была очень ясная, Хесслер не решался атаковать.

В 10.00 из штаба подводного флота пришел приказ:

«Хесслеру войти в контакт и атаковать. „U-68“ (Мертен), „U-103“ (Винтер) и „U-67“ (Мюллер-Штёкхайм) сообщить позиции».

В 20.40: «Следовать за конвоем Хесслера».

Вибе, командир электромеханической боевой части, записал в своем дневнике:

«Мы вышли в море. Командир объяснил команде ситуацию. Наконец-то — впервые за девять месяцев после зачисления в строй.

Наша позиция — на широте Танжера, 24° западной долготы».

22 сентября, 4.00. «U-107» сообщила о четырех промахах, а полчаса спустя доложила о том, что у нее вышел из строя насос системы охлаждения.

11.00. «U-107» доложила, что поломка исправлена.

17.00. Капитан-лейтенант Мертен сообщил о первом успехе: «За ночь потопил два транспорта — 15 000 тонн. Одно судно, 6000 тонн, торпедировано».

Тем временем «U-103» сообщила о выходе на конвой, который должна была атаковать вместе с «U-68».

19.20. Проверочное погружение. Позиция к западу от Агадира.

23 сентября. 3.00. «U-107» сообщила: «Потопил транспорт 7000 тонн. Два других суммарно 11 000 тонн, вероятно, потопил. Судно 6000 тонн торпедировал. Вижу четыре судна и эскорт. Идут курсом на запад».

«U-68» сообщила: «Пять взрывов торпед. Здесь только три эсминца. Один эсминец атакован — промах».

9.30. Вижу конвой. Иду за ним.

18.20. Радиосигнал от «U-67» в штаб-квартиру подводного флота:

«Конвой состоит из трех или четырех судов». Позже мы узнали, что их там больше. Курс 045 градусов, ход 7,5 узла.

21.00. «U-107» сообщила, что снова в контакте с конвоем.

Вечером мы вышли на боевую позицию. Все работало нормально, мы были готовы ко всему. Я сидел в центральном посту со старшиной и еще двумя ребятами, играли в карты. Хотя в глубине души мы очень волновались, но со стороны, глядя на нас, мирно поигрывающих в карты, никто не сказал бы, что предстоит опасное дело. Мы и потом прибегали к такому приему. А какое это было облегчение для окружающих! Впрочем, и для игроков тоже.

Позиция Пальма,[17] 23,5° западной долготы.

Нашу игру прервал резкий звук и шипение в насосной системе главного балласта. Надо же было случиться такому за двадцать минут до атаки!

00.10. Несколькими минутами позже мне пришлось доложить командиру, что обнаружились другие небольшие дефекты и что лодка не вполне готова к погружению.

00.28. Атака. Тремя торпедами. Одна попала, потопили семитысячник. Это была несложная атака, хотя эсминцы выпустили три десятка осветительных снарядов.

04.42. Радиограмма в штаб-квартиру: «Потоплен транспорт, 7000 тонн».

09.00. Сообщение с «U-107»: «Потопил танкер 13 000 тонн; один транспорт 6000 тонн и один 5000 тонн, вероятно, потоплены. Отогнаны от конвоя двумя эсминцами. Все, что осталось от конвоя, — это один небольшой пароход, четыре эсминца и еще три корабля охранения».

Здесь запись механика «U-67» заканчивается.

Конвой был разъединен, разбит на группы и уничтожен. Во время атак, продолжавшихся весь день, ночами, освещенными прозрачным голубым светом осветительных снарядов и ярким пламенем пожаров, пять судов общим водоизмещением в 42 000 тонн были потоплены. Еще шесть судов водоизмещением 36 000 тонн были торпедированы и, по всей вероятности, затонули. Одно судно осталось, эскортируемое семью кораблями охранения.

24 сентября пришла радиограмма от Дёница:

«Всем подводным лодкам конвоя Хесслера: хорошо поработали!»

* * *

Недели, прошедшие после атаки на «конвой Хесслера», дают очень хорошую иллюстрацию взаимодействию между штабом подводного флота и отдельными лодками.

Дёниц приказал «U-68» (Мертен) и «U-111» (Кляйншмидт) встретиться на секретном рандеву[18] в заливе острова Санту-Антан, самого северного из островов Зеленого Мыса. Кляйншмидт должен был передать там Мертену оставшиеся у него торпеды, с тем чтобы «U-68» могла продолжать операции в Южной Атлантике, а сам возвращаться на базу.

Лодка Мертена, которая расстреляла все свои торпеды во время атаки на конвой, первой из двух лодок направилась к указанному острову.

Солнце садилось, когда «U-68» медленно и осторожно подбиралась к секретному рандеву. Согласно международным справочникам, остров был необитаемым. Но как только Мертен вошел в залив, Лауцернис, его новый старпом, молча указал на берег. Рядом с одинокой высохшей пальмой стояло несколько деревянных домишек, а возле них сидели и бродили люди в коричневом. Подойдя поближе, Мертен увидел, что некоторые из них — в какой-то форме. Вскоре быстро стемнело.

На берегу замигали костры, и это подтверждало предположение, что в домиках расквартировано местное военное подразделение.

Мертен хотел бы знать, нет ли на берегу радиостанции. Или связи по подводному кабелю.

Есть или нет, а рандеву должно состояться. Когда подошла вторая лодка, «U-111», Кляйншмидт стал торопить Мертена закончить дело как можно скорее.

— Я нутром чувствую, тут что-то не так, — сказал Кляйншмидт, указывая в сторону берега.

— Брось ты, что они могут нам сделать? У них ничего нет! — Мертен пытался развеять опасения Кляйншмидта, хотя сам признавался себе, что отнюдь не испытывает радости от соседства с теми людьми.

И все равно надо было находиться где-то поблизости, потому что должна подойти еще и «U-67», у которой на борту заболел дизелист, и его должен был осмотреть врач с «U-68», а если нужно, то больного следовало передать на борт «U-111», направлявшейся в базу. Тем не менее, Мертен тоже думал, что чем быстрее они закончат работу, тем будет лучше.

При свете переноски быстро завершили перегрузку торпед. Вскоре после полуночи «U-111» снялась с якоря.

— Ну вот, Кляйншмидт, а ты боялся! — посмеялся Мертен.

Но несмотря на сказанное, он тоже чувствовал, что надо побыстрее закругляться и уходить. Может быть, он тоже «нутром чувствовал» недоброе?

Он отдал приказание поднять якорь и малым ходом уходить из бухты.

С аварийным фонарем боцман Коковски на ходу осмотрел верхнюю палубу, убедился, что там все в порядке. Он носил такую ярко-рыжую бороду, что она разве что не затмевала фонарь. Картина была таинственной и жутковатой и отнюдь не вязалась с мирным тропическим окружением.

— Все нормально, — констатировал Коковски и в подтверждение этого вырубил свет.

И в этот момент на том месте, где несколько минут назад стояли на якоре «U-68» и «U-111», раздался взрыв, словно подземный, и гигантский столб воды взметнулся вверх. Через мгновение прогремел второй взрыв.

Что это было — мины или торпеды, выпущенные с большой дистанции подводной лодкой, которая следила за ними? Об этом Мертен не имел представления.

Он только собрался дать радиограмму с предупреждением другим лодкам, как появился радист и сообщил ему содержание радиограммы, направленной с борта «U-111» в штаб, где говорилось, что через полчаса после того, как они покинули залив острова Санту-Антан, там прогремели два взрыва. В радиограмме также было сказано, что огни, с помощью которых на верхней палубе лодки Мертена производились работы, погасли, и есть предположение, что подводная лодка потоплена.

— Вот как оно бывает, — промолвил Мертен. — Ложишься спать, а наутро просыпаешься мертвым и даже не догадываешься об этом.

* * *

А как же «U-67»?

Давайте почитаем дневник Вибе, механика:

«27 сентября

Мы соорудили на верхней палубе душ: взяли кусок пожарного шланга, сетку от аварийной ручной трюмной помпы — и стали гордыми обладателями прямо-таки королевской бани. Еще мы сняли один из клапанов рядом с боевой рубкой. И вот сидишь на прочном корпусе, а на тебя сверху льется свежая морская вода. И всего-то нужно приложить мозги. И чего у нас в штаб-квартире не додумались до этого?

Позиция — в районе Санту-Антана.

02.15. Видим Санту-Антан. Горизонт в дымке.

03.49. Взрыв. Похоже, глубинной бомбы или торпеды.

03.59. Второй взрыв. Погрузились, чтобы прослушать гидрофонами.

05.04. Всплыли. Все, что мы слышали в гидрофон, — это тихий шум винтов. Было слишком темно, чтобы найти другие лодки на рандеву. Командир решил отложить до рассвета. Впрочем, нас все равно до завтра не ждут.

06.17. С мостика сообщили: на берегу замечены огни.

06.22. Тень слева по носу. Позиция 90°. Торпедный катер?

Командир приказал левый полный вперед, руль — право на борт.

Нет, это был не торпедный катер. Это был силуэт подводной лодки.

— Оба полный назад! Руль — лево на борт!

Но и этого было недостаточно. Довольно сильный удар.

Моя первая реакция — задраить все водонепроницаемые переборки.

Слава богу, они и так все были задраены. Мы таранили лодку в районе выхлопа. Прежде чем она затонула, с мостика успели ясно определить, что это британская лодка класса „Клайд“. На мостике подводной лодки противника возникла паника.[19]

Радиограмма в штаб-квартиру: „Предупредите все другие подводные лодки, что рандеву Санту-Антан известно противнику“.

Позже мы узнали, что „U-111“ тоже видела вражескую подводную лодку.

Мы получили немалые повреждения: нос помят, первый и второй торпедные аппараты вышли из строя. Я спустился под воду с легководолазным аппаратом, но не смог добраться до торпедных аппаратов. Нос был здорово свернут вправо. Передние крышки первого, второго и третьего торпедных аппаратов заклинило, первый и второй аппараты пропускали воду. Форштевень чуть ли не висел на пиле для сетей.

Командир доложил о повреждениях в штаб-квартиру. Радиограмму приняли и спросили: „Можете своими силами исправить повреждения?“

„U-67“ ответила: „Нет“.

Поступил приказ: „Возвращайтесь на базу“».

Мертен («U-68») дышал свежим утренним воздухом. После того как радист принес ему радиообмен между «U-67» и штабом, он спросил Дёница, нельзя ли ему забрать с «U-67» торпеды и, может быть, немного топлива.

Когда Вибе писал последнюю фразу в своем дневнике, он невольно состроил кривую гримасу, понимая, что после этого подвига с тараном с его лодкой некоторое время не будут считаться.

— Мертену вообще надо нарисовать на лодке эмблему хомяка или грифа, — проворчал он про себя. — Этот малый тянет под себя все, что близко лежит.

Он вспомнил случай на базе, когда Мертен, пользуясь своим старшинством, из-под носа увел новенькие рабочие втулки цилиндров.

— На этот раз, — ворчал Вибе, — он вместе с торпедами и топливом и целый дизель оттяпает.

Мертен появился 2 октября.

Вибе записал в дневнике:

«Когда Мертен подошел на дистанцию слышимости шепота, он спросил командира:

— Где это вам так своротили ваш арийский носик?

— Мы сделали все, чтобы последовать вашему блестящему примеру, — не задумываясь парировал Мюллер-Штёкхайм.

Это было неприятное напоминание Мертену о случае, который произошел на тактических учениях, когда Мертен имел несчастье свернуть себе нос, воткнувшись в другую лодку.

Мертен постарался пропустить мимо ушей эту весьма едкую реплику, тем более что заметил, как в его команде заулыбались, оценив шутку.

17.58 до 20.25. Погрузились, чтобы избежать встречи с судном, которое находилось на радиосвязи с Дакаром.

21.17. Подошли к „U-68“, стоявшей на якоре.

Начали передавать 1100 литров смазочного масла. Поскольку подходящего шланга не нашлось, перетаскивали вручную, в металлических банках — работа трудоемкая и длительная, она заняла целых шесть часов. Последовали 200 литров дистиллированной воды, тонна технической пресной воды и несколько торпед.

Тем временем врач с „U-68“ осмотрел нашего дизелиста.

Мы были готовы идти на базу выпрямлять свой помятый нос.

Мы помогли нашей сестре-лодке и сделали это с радостью и желанием. Но все-таки это раздражает, когда видишь, как твое топливо и твои торпеды забирают, словно таблетки для лечения чьего-то больного горла.

7 октября

Идем домой».

* * *

Благодаря получению дополнительных запасов и вооружения «U-68» могла теперь расширить масштабы своих действий.

Из сообщений службы радиоперехвата Мертен знал, что группа британских кораблей, включающая авианосец, патрулирует между островом Вознесения и островом Святой Елены с очевидной целью перехватывать германские вспомогательные крейсеры и другие надводные корабли. Мертен считал, что найти эти корабли и атаковать их — это работа, на которую не жалко потратить силы.

Вначале «U-68» заглянула на рейд острова Вознесения, но, убедившись, что там пусто, повернула к острову Наполеона,[20] где надеялась найти стоящие на якоре британские корабли.

Но в порту Святой Елены стоял один-единственный танкер. Мертен решил, что раз не может найти британские корабли, то можно потопить снабжающие их суда, что также нанесет значительный удар по их боеготовности.

Под покровом ночи Мертен прокрался между портовыми сооружениями и танкером, не замеченный с берега никакой охраной. Слышно было, как солдаты пели и веселились в казармах. И тут Мертену пришла в голову новая идея. Он снова вышел и атаковал танкер со стороны моря. В момент, когда торпеды вышли из торпедных аппаратов, несколько человек на танкере заметили силуэт лодки на фоне неба. У них было время закричать «Субмарина!» и всполошить охрану на берегу, прежде чем торпеды нанесли свои смертоносные удары по танкеру. Груз танкера взорвался, столб пламени взметнулся высоко к небу, и танкер сразу пошел ко дну. Мертен на полном ходу направил лодку подальше от порта. Забегали лучи прожекторов, береговые батареи открыли беспорядочную стрельбу. Но все напрасно.

А вот история третьего партнера по рандеву имела трагический конец.

Через несколько дней после того, как «U-111» передала свои торпеды, командир британского корабля «Леди Шерли» Коллэвей заметил в десяти милях рубку подводной лодки, прежде чем она успела погрузиться. Это произошло в 220 милях от Тенерифе. Британский корабль поспешил к месту погружения подводной лодки и сбросил множество глубинных бомб. Раненая лодка была вынуждена всплыть, и британцы сразу же открыли по ней огонь из всех орудий. «U-111» ответила огнем. Британский корабль получил серьезный урон. Убитые и раненые были с обеих сторон. Но после четверти часа отчаянного боя лодка получила смертельный удар и затонула.

Восемь немцев, и среди них Кляйншмидт, погибли в бою. Остальные сорок четыре члена команды этого мужественного корабля попали в плен.[21]

Глава 10

«U-81» ТОПИТ АВИАЭСКАДРИЛЬЮ

«U-331» УНИЧТОЖАЕТ ЛИНКОР «БАРХЕМ»

Оперативная сводка. Осень 1941 года

Когда разразилась война, Италия имела 120 подводных лодок, значительно превосходя любой другой подводный флот мира. Но очень скоро, после оккупации Балкан и Крита, пришло понимание, что необходимо вводить в Средиземное море германские подводные лодки. По уровню подготовки и боевому духу немецкие подводники были бесконечно выше своих итальянских партнеров. В Германии надеялись, что это заставит британцев распылять свои силы, а немецкие подводные лодки смогут атаковать и средиземноморские конвои. Безусловно, переброска лодок в Средиземное море должна была ослабить атлантическую группировку немцев. Однако Редер, который особенно рьяно выступал за введение немецких подводных лодок в Средиземное море, считал, что Германия получит тем самым военное и психологическое превосходство над британцами. Пассивность, проявлявшаяся до этого времени итальянским подводным флотом, бездеятельность, вызванная скорее низким моральным духом, чем техническими недостатками, привели британцев к недооценке организации противолодочной обороны в Средиземном море. Считалось маловероятным, что Редер рискнет оттягивать силы с атлантического театра военных действий или вовлечет подводные лодки в опасное предприятие — преодолевать мощную оборону зоны Гибралтарского пролива. Впечатляющие успехи, достигнутые в этой акватории, хорошо иллюстрирует следующий рассказ о боевом опыте подводной лодки «U-81» (командир — капитан-лейтенант Гуггенбергер).

* * *

Подходим к Гибралтару.

Ночь темна, новолуние. Редкие облака лениво ползут по небу. Волна мягко вздымается и опускается. Прижимаясь к берегу, идет маленький пароход, светящийся огнями, — испанец. Иначе его и видно не было бы.

Но мир вблизи Гибралтара — вещь обманчивая. Уйма эсминцев, охотников за подлодками, самолетов охраняет крепость и порт, где стоят линкоры и крейсеры.

Гибралтарский пролив по-прежнему оставался одной из жизненно важных артерий британского судоходства — несмотря на Роммеля в Северной Африке, несмотря на германские подводные лодки, уже бродящие по Средиземному морю, несмотря на потенциальную мощь итальянского флота.

В лодке царило полное спокойствие. Те, кто стоял на вахте, внимательно смотрели на приборы, остальная команда спала. Наблюдатели на мостике, казалось, слились с лодкой в единое целое — так гармонично они чувствовали мельчайшее движение корабля. И только то, что они все время поводили своими ночными биноклями, нежно поддерживая их кончиками пальцев, выдавало тот факт, что это живые люди.

Крещение огнем «U-81» прошла уже давно. По следам конвоев союзников она проникала в самые узкие и самые глубокие заливы в районе Мурманска и принимала участие не в одной атаке на атлантические конвои.

Гуггенбергер и его штурман склонились над картой Гибралтарского пролива, расстеленной перед ними.

— Я думаю, лучше всего подойти с юго-запада, герр командир, — сказал штурман. — Это направление, с которого они меньше всего ожидают нашего прихода.

— Согласен, — ответил Гуггенбергер. — В надводном мы пройдем в три раза быстрее, и там вполне хватает глубины, чтобы в случае чего нырнуть. Подождем прилива, он нам поможет.

Таков был план прохождения пролива. Твердо заранее ничто не планировалось, и Дёниц оставлял способ преодоления пролива на усмотрение каждого командира.

На среднем ходу «U-81» подошла к проливу.

— Вахте второй смены заступать в 23.30 в индивидуальном порядке, — объявил Гуггенбергер.

Рулевой тихим голосом передал его приказ. Матрос в центральном посту будил людей, которые стали проворно, но спокойно снаряжаться на вахту — кожаные куртки, бинокли, головные уборы, перчатки…

Вахтенный офицер второй смены, который должен был сменить штурмана, появился на мостике и, потянув носом, почувствовал землю. Прокашлявшись, он пробормотал:

— Жутко близко.

Больше ничего не сказал и стал протирать окуляры бинокля. Он взглянул на небо, потом отошел в кормовую часть мостика. Наконец его глаза привыкли к темноте.

— Вахту принял, штурман.

— И отлично.

Лодка изготовилась к преодолению пролива. Она ровно вибрировала, разрезая форштевнем морскую волну.

Тем временем штурман внизу посмотрел на карту и обратился к командиру:

— Пора менять курс, герр командир.

Все курсы отложились у Гуггенбергера в голове.

— Держать 080 градусов! — приказал он.

Благодаря верно избранной тактике лодка без проблем преодолела внешнюю линию охраны пролива, не встретив никакого противодействия со стороны противника. С левого борта возвышались горы Испании, отчетливо видимые, а с левого смутно вырисовывались на фоне темного ночного неба холмы Северной Африки.

Пролив сужался.

В спокойной воде отражались ломаные линии огней. Справа — от огней танжерского порта, впереди — от нейтральных судов, вероятно испанских или португальских. Отражение слева будило у опытных членов команды воспоминания о пребывании в Испании.

— Затемненное судно слева по борту, герр командир! — доложил один из наблюдателей.

— Спасибо. В настоящий момент в мои планы не входит топить что-нибудь, — тихо ответил Гуггенбергер и дал приказ изменить курс, чтобы не сходиться с неизвестным судном.

Приливная волна была довольно заметна, и она помогала продвижению лодки.

Был уже ясно виден город Тарифа на берегу самой узкой части пролива. Секунды, минуты тянулись как вечность.

Нежно журчало море под форштевнем лодки.

«U-81» неуклонно приближалась к Тарифе.

Вот, наконец, Тарифа на траверзе.

— Будить третью смену? — спросил старпом.

— Пока нет. Чем меньше сейчас шевеления, тем лучше.

Гуггенбергер не боялся, что люди на вахте устали: возбуждение от прохождения пролива не давало притупиться их бдительности.

— Тарифа слева на траверзе.

Хотя лодка держалась по центру пролива, берега были так близко, что казалось, до них можно докинуть камнем. Вращающийся луч маяка казался подводникам больше прожектором, и во время каждого оборота он освещал лодку и так ослеплял наблюдателей, что Гуггенбергер начал подумывать, не погрузиться ли им. Однако решил оставаться в надводном положении.

— Спокойно! Прикрывайте глаза и смотрите на море.

Собственно пролив они миновали, но именно теперь и начиналась самая трудная фаза. Слева береговая линия стала удаляться в сторону Гибралтарского пролива. Темный силуэт знаменитой крепости уже был виден на фоне темно-синего неба.

А что это за огни впереди? A-а, это суда, расположившиеся между берегами. Интересно, не натянуты ли между ними сети или тросы?

«U-81» взяла чуть влево.

Огни все приближались и приближались. Гуггенбергер направил лодку посредине между двух из этих судов. Он достиг линии между ними. Ничего не случилось, прошли, и скоро суда и буи остались за кормой.

— Господь дарует вам, господа, глубокий, освежающий сон, — рассмеялся помощник командира.

Его смех сотворил чудо. Он разрядил напряженную атмосферу и вернул всем уверенность.

Гибралтар — «Скала» — остался далеко за кормой, зловеще и угрожающе возвышаясь в ночи.

Пролив расширился, и улучшилась видимость. Снова прямо по курсу замаячили силуэты. Еще одна линия судов? Нет, это оказались два эсминца, которые ходили туда-сюда в направлении от берега к берегу. Они встречались, затем разворачивались и расходились в противоположном направлении.

«U-81» прошла между ними в точке их встречи, после того как они стали все дальше и дальше удаляться друг от друга. Эсминцы ничего не заметили и ничего не заподозрили.

«U-81» прошла.

Путь в Средиземное море был открыт перед ней.

Теперь можно было и поспать.

Но не все подводные лодки прошли пролив так легко. Более половины из них столкнулись с неприятностями.

На рассвете «U-81» погрузилась.

Радиограмма от службы радиоперехвата сообщила, что британская эскадра в составе линкора «Малайя», авианосца «Арк Ройал», малого авианосца «Фьюриес» и эсминцев эскорта, которые до этого напали на германский конвой, направлявшийся в Африку, шла курсом на запад.

Штаб-квартира подводного флота приказала подводным лодкам «U-81» и «U-205» (лейтенант Бюргель)[22] атаковать эскадру.

«Если мы найдем их, то найдем здесь, под Гибралтаром, — размышлял Гуггенбергер. — Эта информация уже пятичасовой давности, они уже десять раз успели сменить курс».

И «U-81» повернула вспять, к Гибралтару, в пасть льва. Ветер стал крепчать, по морю побежали короткие беспорядочные волны, непривычные после Атлантики.

Появление самолета вынудило «U-81» погрузиться.

Настало утро 13 ноября — и, конечно, пятница.

Самолет… тревога… срочное погружение. Эсминцы… тревога… погружение.

Еще самолеты.

По прикидкам Гуггенбергера, британские корабли должны подойти к этому месту около 15.00.

14.10. Самолет, приближающийся с востока.

14.11. «U-81» — на перископной глубине.

14.15. Еще самолеты, идущие с востока.

14.20. На горизонте появляется фок-мачта линкора.

Вскоре после этого Гуггенбергер увидел три корабля, идущие прямо на него.

Фритц Гуггенбергер размышлял:

«Мы тут как Давид и Голиаф. Почему бы нам не уйти, пока не поздно? Это ж легко: отдал приказ, а правдоподобное объяснение потом подберешь. В конце концов, кроме меня, никто и не видит, что там происходит…»

Гуггенбергер побледнел и сделался мрачно-серьезным. Губы его плотно сжались, превратившись в геометрическую линию — кратчайшее расстояние между двух точек.

— Боевая тревога!

После того как он отдал приказ, все прочие мысли и заботы вылетели из головы. Сейчас в нем говорил только долг.

— Командир обращается к команде. Мы собираемся атаковать британское соединение кораблей.

Армада подходила ближе и ближе. Эшелонированное построение двигалось курсом левее «U-81». Впереди шел линкор «Малайя», за ним авианосец «Арк Ройал», далее «Фьюриес». Шесть эсминцев, вспенивая воду форштевнями, составляли охранение. Белые фонтанчики говорили о большой скорости хода, с которой неслись эти овчарки.

Появился самолет и с ревом стал снижаться, нацеливаясь, как показалось, на лодку. Гуггенбергер убрал перископ, выждал, пока след пройдет, потом на короткие секунды снова поднял перископ.

Экипаж самолета и не думал о подводных лодках. Летчик выделывал фигуры и веселился в воздухе, предвкушая возвращение домой.

Гуггенбергер торопливо огляделся вокруг. У него уже не было времени заниматься самолетом. А что делают эсминцы? Один из них шел прямо на лодку, черт бы его побрал. А основные корабли? Великолепно! Они сделали зигзаг, и эсминец, следуя изменению курса, отвернул в сторону.

Как там остальные? Все ясно. Отлично.

— Опустить перископ! Поднять перископ!

Быстро осмотрелся вокруг. Пауза.

— Опустить перископ… Поднять… Опустить! Держать глубину четырнадцать метров!

— Торпедные аппараты с первого по четвертый — товсь!

По системе управления огнем курс передан на торпеды. Носовая часть одного из кораблей появилась в перископе.

— Залп… Опустить перископ… Поднять… Опустить… Оба малый!.. Опустить… Поднять… Пли!.. Опустить перископ. Оба средний вперед!

Уфф! С кашляющим звуком первая торпеда вышла из торпедного аппарата, через одинаковые интервалы за ней последовали другие.

— Все торпеды вышли из торпедных аппаратов!

Корабль, лишившись солидной тяжести, сразу стал всплывать. Необходима большая практика, холодная голова и твердая рука, чтобы не дать лодке выскочить на поверхность после залпа четырьмя торпедами. Командир взглянул на глубиномер: лодка шла на всплытие.

— Всем в нос! Быстро!

Очень медленно корма пошла вверх.

10 метров… 10 с половиной…

— Быстро на девяносто метров!

Лодка резко нырнула на глубину. Почему не слышно взрывов глубинных бомб?

На глубине 110 метров лодку выровняли.

— Сколько разрывов слышали? — спросил Гуггенбергер, почувствовавший смертельную усталость. Он так сосредоточился на управлении лодкой, что даже не слышал, сколько было попаданий.

— Два. Два попадания, — ответил старпом.

На малом ходу лодка уходила подальше. Никто не мог понять, почему не слышно ни одного взрыва глубинных бомб. Оба радиста сидели на гидрофонах. Один из них указал на шкалу аппарата:

— Вот — сильный звук, убывает. Эсминцы… вот эсминцы… и вот.

Гуггенбергер не мог точно знать, что произошло. Значит, два попадания? Раз торпеды были установлены на глубину пять метров, то, должно быть, поражен один из больших кораблей, потому что на такой глубине торпеды прошли бы под эсминцами. Откуда-то из-под Гибралтара появились новые эсминцы, они тоже начали рыскать во все стороны и слушать глубины своими гидрофонами. На подводных лодках гидрофоны отчетливо слышали работу «Asdic». Удивительно, что операторы могли оставаться такими хладнокровными и спокойными.

— Эсминец слева по борту, приближается.

Пошла первая глубинная бомба.

«U-81» вздрогнула.

Ничего серьезного. Лодка медленно продолжала свой путь.

Эсминец снова застопорил ход.

Теперь его «Asdic» все слышали и без гидрофона. Ситуация становилась критической.

— Эсминец слева по борту, приближается, — доложил оператор.

— Оба полный вперед! — приказал Гуггенбергер.

Сразу над лодкой в море посыпались глубинные бомбы. На подмогу подошел второй эсминец. Явственно слышен был даже всплеск сбрасываемых бомб. Весь «ковер» бомб расстелили прямо над лодкой, и он опускался все ниже и ниже.

Гуггенбергер включил секундомер. С каждой пройденной секундой глубинные бомбы приближались на три метра. Они уже достигали глубины 50 метров. Лодка пошла полным ходом. Сумеет ли она выскользнуть из-под опускающегося на нее смертельного ковра?

Пошли новые разрывы. Лодка гнулась, как клинок из хорошо закаленной стали. Лопались стекла. Лампы вылетали из патронов.

Потом игра началась сначала. Поединок между эсминцами и подводной лодкой продолжался.

Гуггенбергер быстро сообразил, что, даже если эсминцами командуют не старые хитрые лисы, работу свою их командиры знают. Один из их заходов получился до неприятного точным. И бомб сбросили много, и разорвались они близко. Но все равно дистанция между эсминцами и лодкой продолжала постепенно увеличиваться. И в конце третьего часа эсминцы сбросили свою сто тридцатую глубинную бомбу где-то в двух с половиной милях от лодки.

Взрывы считал боцман. Он всегда это делал. Для чего использовал косточки чернослива. Он неутомимо жевал чернослив и складывал косточки. И всегда справлялся с такой работой. Но на этот раз он не смог соответствовать требованиям и к «финальному свистку» объелся черносливом.

* * *

14 октября британское адмиралтейство официально признало потерю авианосца «Арк Ройал». Гуггенбергер впервые услышал об этом из радиограммы, присланной штабом.

О чем не знали немцы в тот момент, так это о выходе из строя линкора «Малайя». Торпеда Гуггенбергера поразила его в районе носовой башни, и крейсер отбуксировали за 20 миль в Гибралтарский порт. Ущерб оказался серьезным, но линкор принимал и дальше активное участие в войне.

«Арк Ройал» вошел в строй британского флота незадолго до начала войны. Авианосец имел водоизмещение 22 600 тонн и нес на себе 72 самолета. Личный состав его составлял 2000 человек — моряков и летчиков. Командовал авианосцем капитан 1-го ранга Монд. Курьезный факт: Монд служил на всех авианосцах, потопленных к тому времени. И это было отмечено британской прессой как дурное предзнаменование.

Согласно британским данным, его строительство обошлось в три с четвертью миллиона фунтов стерлингов, не менее миллиона стоило и его оборудование и вооружение плюс 72 самолета.

С военно-воздушной точки зрения его боевая ценность соответствовала эскадрилье. По артиллерийским меркам он был равен хорошо укомплектованному артполку или полку ПВО. Его максимальная скорость хода составляла 30 узлов — вдвое больше скорости лодки, которая атаковала его, и вчетверо — ее подводной скорости.

Не следует забывать, что удар был нанесен в присутствии авианосца «Фьюриес» водоизмещением 22 450 тонн и линкора «Малайя». Так случилось, что «Арк Ройал» был потоплен на тринадцатый месяц после того как он отошел от берегов Британии, в тринадцатый день месяца и, в довершение всего, в пятницу.

Это был тот самый авианосец, самолет с которого нанес смертельный удар по рулевой системе «Бисмарка». К тому же «Арк Ройал» был ведущим британским авианосцем. Только с октября 1939-го по февраль 1940 года его самолеты обеспечивали прикрытие четырех с половиной миллионов квадратных миль Атлантического океана.

* * *

Среди тридцати шести подводных лодок, выделенных в конце 1941 года для ведения боевых действий в Средиземном море, была и «U-331», которой командовал Фрайхерр фон Тизенхаузен.

К востоку от Рас-Ассаса, там, где берег от Тобрука вдается к югу, к городам Эс-Саллум и Бардия, «U-331» выжидала цель во время своего второго боевого задания.

Проходили сутки за сутками, ночью лодка всплывала, а днем ложилась на грунт. Но ничто не появлялось в поле ее зрения, за исключением самолетов, которые загоняли ее под воду, если она всплывала днем. Она получила задание препятствовать доставке грузов в Тобрук. Грузы шли или военными кораблями, или конвоями при сильном охранении. По меньшей мере месяц британцы пытались провести конвой из Гибралтара в Александрию.

25 ноября радист лодки, находившейся в подводном положении, услышал в гидрофон слабые шумы. Они, похоже, исходили с севера от группы судов.

Тизенхаузен подвсплыл на перископную глубину, чтобы оглядеться. В Средиземном море условия менялись так, что нельзя было уверенно сказать, близко находится источник шумов или далеко.

В перископ не было видно ничего: поверхность моря оставалась чистой, в небе не появлялось ни одной назойливой мухи. Командир дал приказ на всплытие, и едва он отдраил люк на мостик, как чуть ли не над собой увидел самолет.

Боевая тревога!

Но самолет не заметил «U-331», не упало ни одной бомбы.

Следующие несколько часов лодка находилась в подводном положении. На умеренном ходу она двигалась в направлении шумов, которые немного переместились к северо-востоку. Что это за группировка? Военные корабли или конвой? Это был важный вопрос.

Если конвой, то о его присутствии надо было докладывать Дёницу, который соберет против него все доступные на данный момент лодки.

Будь это корабли, то, скорее всего, Тизенхаузену не удалось бы бросить на них и взгляда. Да и шумы в этом случае были бы посильнее и послышнее.

И Тизенхаузен полным ходом взял курс на северо-восток. Пока смотреть здесь не на что. Погодные условия были идеальными. Легкий северо-восточный ветерок взъерошил море так, что самолету противника было бы крайне трудно увидеть тонкий след, оставляемый перископом, а тени облаков на поверхности моря тем более осложняли задачу авиации.

Наконец в 14.30 что-то показалось справа по курсу. Вначале это «что-то» выглядело пятнышком над горизонтом, но через десять минут с обеих сторон пятнышка показались иголки.

Эсминец — вот что это такое!

В желтоватом мареве стала проявляться и обретать форму какая-то более темная масса — что-то крупное, как видно, но неясно — то ли военные корабли, то ли транспорты. Одно, тем не менее, было ясно: на востоке-северо-востоке находится большая группировка, идущая курсом на юг. Несмотря на высокую скорость хода подводной лодки, это скопление начало скрываться из виду: должно быть, взяло курс на восток. Значит, думал Тизенхаузен, это, видимо, боевые корабли, которые либо идут противолодочным зигзагом, либо изменили боевой порядок. Есть опасность, что они исчезнут вовсе и уникальная возможность для атаки будет потеряна.

Тизенхаузен всплыл, чтобы использовать мощь дизелей. «U-331» бросилась преследовать группировку.

Далеко к югу увидели еще один самолет, но он тоже не заметил лодку.

Потом группировка изменила курс на запад, прямо на приближающуюся лодку, и события начали развиваться с нарастающей быстротой.

Следуя какому-то инстинктивному импульсу, Тизенхаузен развернул лодку по дуге почти в 350°. Только позже стало очевидно, как важна была получившаяся потеря времени, когда секунды разделяли жизнь и смерть.

— Срочное погружение! Боевая тревога! — раздались команды Тизенхаузена.

Наконец-то нашлось дело. Нервное напряжение, в котором команда находилась весь день — хотя посторонний наблюдатель этого, пожалуй, и не заметил бы, — разрядилось или, скорее, сменилось напряжением другого рода.

У каждого члена команды была своя собственная работа, на которой он должен был сосредоточиться, которая требовала всего его внимания без остатка и не оставляла ему времени думать о чем-либо другом.

Теперь, когда «нашлось дело», Тизенхаузен тоже успокоился и расслабился. Прошло уже 16.00, ребята там, наверху, видно, к чаю готовились.

Погода была идеальной для атаки. Солнце стояло на юго-западе, за лодкой. Перископ практически не был виден. Все как надо.

Подводная лодка и группировка приближались встречными курсами. В перископ можно было различить три линкора. Они шли в кильватерном строю, и с каждой стороны их прикрывали по четыре эсминца, шедшие во фронтальном строю. По сигналу корабли поменяли боевой порядок. Два эсминца с левой стороны построения и ближайшие к ведущему линкору прибавили ход, устремившись вперед. Они находились метрах в пятистах друг от друга, a «U-331» держалась посредине между ними. То и дело перископ на считаные мгновения выглядывал на ширину ладони над мелкой волной. Командир поглядывал поочередно то на тот, то на другой эсминец, пока они оба не оказались на траверзе.

— Опустить перископ!

Обязанность следить за передвижениями обоих эсминцев теперь возлагалась на оператора гидрофонов. После того как тот доложил, что оба эсминца прошли траверз лодки, Тизенхаузен снова поднял перископ. Оба эсминца шли прежним курсом. Они были уже достаточно далеко и не представляли на данный момент угрозы.

А что же линкоры? Лодка находилась теперь весьма близко от них, продолжая идти встречным курсом.

Торпедные аппараты были давно готовы к выстрелу. Все вокруг держались совершенно спокойно и сосредоточенно.

И вот — первый линкор! До чего величествен!

Лодка находилась так близко к нему, что линкор заполнял собой все поле зрения перископа. Тизенхаузен развернул лодку, но с первым линкором маневр не удался: слишком велика была сложенная скорость двух кораблей.

«Следи за общей картиной, — одергивал себя Тизенхаузен. — Все три прошли мимо, что ли? Или нет?»

Это был ведущий линкор? Если так, то где остальные?

— Поднять перископ!

Быстрый взгляд в перископ. Стальной колосс несколько устаревшей конфигурации всей своей мощью надвигался на лодку. Какого он класса, как называется — рассматривать не было времени. И не то чтобы это было не важно. Просто важно было поразить его.

Лодке надо отойти, а то будет слишком близко. Тизенхаузен на всю катушку использовал возможности лодки, чтобы отойти на разумную дистанцию.

Отрывистые приказы следовали как удары молотка. Линкор находился в поле зрения и увеличивался в размерах с каждой секундой.

— По местам стоять к торпедной атаке готовиться!

Все готово. Только угол был слишком велик для выстрела, больше 90°.

Какая цель!

— Залпом… пли!

Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш! Как на показательных стрельбах — торпеды с равными интервалами вышли из торпедных аппаратов. С последним быстрым поворотом перископа командир успел увидеть третий линкор — огромную серую массу, держащую курс прямо на него.

Теперь погрузиться, быстрее и как можно глубже! Для механика это была дьявольски трудная задача. Лодка шла средним ходом, и из нее вышли сразу четыре торпеды.

Вначале лодка послушалась и нос пошел вниз, но затем, несмотря на все старания механика, нос начал задираться. У всех на лодке душа ушла в пятки, когда она стала всплывать. Но механик знал свое дело.

— Боевая рубка над водой! — крикнул механик.

С такой же скоростью, с какой гром следует за молнией, могло последовать столкновение с надводным кораблем.

— Очистить боевую рубку! Быстро!

Старшина-рулевой Вальтер вышвырнул в центральный пост из боевой рубки какую-то мелочь и задраил люк между боевой рубкой и центральным постом. Тизенхаузен рассчитывал, что если подвергнется тарану, то пострадает только боевая рубка, но не прочный корпус.

Напряжение в центральном посту достигло предела. Раздались первые три взрыва, потом четвертый. Значит, должно быть, попали в цель. Но в тот момент даже это казалось не самым главным. Раздались шумы винтов… Третий линкор. Сейчас важно было поскорее уйти под воду.

Пока не протаранили.

Наконец-то лодка стала погружаться. Весь этот эпизод, казалось, длился целую вечность. Рубка «U-331» торчала над водой сорок пять секунд, и третий линкор, «Вэлиент», очень торопился, чтобы протаранить ее.

Указатель глубиномера нерешительно проходил отметки 30, 35, 40 метров. На 60 метрах лодка стала погружаться медленнее, на отметке 75 метров остановилась. Что-то неладно. Лихорадочно стали искать объяснение. Отчаянная ситуация требует отчаянных решений. Начали стучать по стеклу глубиномера, по патрубкам.

Тизенхаузен вспомнил внезапно предыдущую подобную ситуацию, и ему в голову пришло возможное объяснение.

— Что показывает носовой глубиномер? — спросил он.

С ужасом глаза всех застыли на шкале глубиномера. Некоторые сделали глотательные движения, так как страх сковал горло.

250 метров!!!

Никогда ранее «U-331» не была на такой глубине. Вообще ни одна германская подводная лодка не погружалась так глубоко.

Последовал новый период почти невыносимого напряжения, которое Тизенхаузен несколько разрядил спокойной, почти монотонной фразой. В момент учащенного сердцебиения он подумал об Отто Кречмере, своем учителе и командире. Что бы сделал в этой жуткой ситуации Отто Молчаливый?

— Что ж, хорошо, — сказал Тизенхаузен как ни в чем не бывало. — Посмотрим, выдержит этот старый цилиндр или нет.

Но прочный корпус держал. Течи не было нигде.

«U-331» была первой подводной лодкой, построенной на частных верфях — «Нордзееверке», в Эмдене. Эта компания могла гордиться своими судостроителями.

Наконец механик восстановил управление лодкой. Ему удалось поднять «U-331» на более «цивилизованную» глубину. Но все равно глубина 230 — это было еще слишком глубоко.

Тизенхаузен улыбнулся:

— Ну вот, разве кто-нибудь нас здесь достанет?

— А вы попали в эсминец, герр командир? — спросил старшина дизелистов, вызванный в центральный пост.

И тут командир во всеуслышание впервые пояснил, что цель была — линкор. До этого не было времени давать команде информацию об атаке, о цели. Дистанция, с которой производился залп, составляла 1200 метров.

Глубинных бомб сбросили мало. Еще несколько взрывов раздалось вдалеке.

Эсминцы по-настоящему не стали докучать «U-331», и она взяла курс на север.

* * *

Вот еще некоторые подробности, связанные с потоплением линкора «Бархем», почерпнутые автором с другой стороны.

Сигналы, которые наблюдала «U-331», действительно означали изменение боевого порядка, и два эсминца действовали в соответствии с ним. Три линкора — «Куин Элизабет», «Бархем» и «Вэлиент», — шедшие в кильватерном строю, должны были повернуть немного влево, чтобы принять новое боевое построение. «Вэлиент», последний в строю из линкоров, начав делать поворот, заметил сильный взрыв на среднем корабле — линкоре «Бархем». Когда «Вэлиент» вошел в поворот на левый борт, над водой метрах в ста двадцати от него, в направлении 7° справа по борту, вдруг показалась рубка подводной лодки. Она оставалась над водой в течение 45 секунд. Командир линкора отдал приказ:

— Право на борт! Полный вперед!

Он надеялся протаранить лодку, но она исчезла, прежде чем линкор успел подойти к тому месту. Произойди торпедная атака чуть раньше, линкор успел бы на такой небольшой дистанции протаранить лодку.[23]

«Бархем» тем временем получил сильный крен на правый борт, а через 4 минуты и 45 секунд после попадания торпед раздалась серия мощных взрывов, уничтоживших корабль. Из четырех торпед три попали в линкор. Одна из них поразила, должно быть, артпогреб. Вот откуда был четвертый взрыв, который слышали на «U-331» и который решил участь линкора водоизмещением в 31 110 тонн.

Год спустя «U-331» пополнила собой число потерь, а Тизенхаузен и его команда стали военнопленными. Однажды — это было в январе 1943 года — его вывезли из лагеря военнопленных в Лондон, в адмиралтейство. По дороге сопровождавшие Тизенхаузена офицеры ВВС и ВМФ пригласили его на чашку чая в переполненный «Риджент Палас отель» — как если бы это было в мирное время. Они прекрасно провели время, потому что его хозяева не делали попыток выведать у него какие-то военные тайны. Но все равно это было испытанием, видом психологического эксперимента с целью проверить, проанализировать в условиях внешне дружеской обстановки характер одного из командиров подводных лодок.

* * *

Дополнительный свет на подводную войну в Средиземном море прольет лейтенант Шондер, который командовал там подводной лодкой «U-77». Позже, командуя подводной лодкой «U-200», он пропал у берегов Исландии. Вот его рассказ:

«Из-за крайне высокой активности британской воздушной разведки, которая действовала в большей части воздушного пространства вне зоны досягаемости германских истребителей, подводные лодки не имели возможности воевать днем у недружественных берегов Африки. Помимо того в этом ограниченном пространстве разгуливала масса эсминцев и прочих патрульных кораблей. И вся эта мелочь, конечно, понимала, что лодкам нужна добыча покрупнее, и пользовалась этим.

Часто, особенно длинными летними днями, лодкам приходилось пребывать в подводном положении по четырнадцать, а то и по шестнадцать часов. А это означало, что командирам приходилось заботиться о том, чтобы состояние людей не выходило за пределы, когда держаться становилось невмоготу. Несмотря на всякие умные приспособления для очистки воздуха, воздух на лодке быстро становился тяжелым для дыхания. Поэтому командиру приходилось следить за тем, чтобы работы и передвижения сокращались до минимума. Приготовление пищи также приходилось сводить к минимуму, чтобы камбузные пары не отравляли воздух. Большой обед приходилось переносить на полночь, когда лодка всплывала. День превращался в ночь, а ночь в день, время к вечеру становилось утром. Таким „утром“ воздух становился плотным, он висел клейкой влажной массой, которую только что руками нельзя было потрогать. Он протекал между людьми и предметами, как расплавленное желе. Внутренняя обшивка корпуса запотевала, и с нее лилась вода. Капельки пота блестели на бледных заросших лицах людей, глаза впадали глубже обычного.

Для тех, кто не нес вахту, не требовалось приказов ограничить передвижения. Все чувствовали себя и без того измочаленными от жары и отсутствия воздуха.

Так проходил день, или, правильнее сказать, „подлодочная ночь“, в Средиземном море. После заката солнца Шондер готовился к всплытию. Кок готовил завтрак — солидный, вкусный, который ели в начале вечера. Вот такую жизнь, где все было поставлено с ног на голову, принуждены были вести подводники.

Вскоре после захода солнца наступало время долгожданного приказа: „Продуть балласт!“ Звуки шипения наполняли лодку. Первым на трап, ведущий в боевую рубку, ступал командир. Он открывал люк на мостик.

В следующий момент капитан был уже наверху и бросал пристальный и настороженный взгляд вокруг. Над головой было чистое небо, усыпанное звездами. Слева по борту тянулась длинная, узкая и темная полоска африканского берега. Слышно было, как чудесный свежий воздух бежит в лодку, и истосковавшиеся по свежему воздуху легкие жадно, почти с шумом поглощали его. Жужжали вентиляторы, гоня сладкий и чистый воздух во все углы и щели лодки.

И как обычно, ярко горел красный свет!

Но по крайней мере однажды эта рутинная процедура была нарушена.

Выйдя на мостик, командир замер и прислушался. Потом обратился к вахтенному офицеру:

— Вы слышите что-нибудь?

— По-моему, слышу. Вроде самолет.

— Точно, самолет. Боевая тревога! По местам стоять, к погружению готовиться!

Пока спускались в лодку, звук мотора стал явным, он гнал людей внутрь. Тень мелькнула над лодкой, заслонив на мгновение звезды, потом раздался свистящий звук, потом шипение и всплеск рядом с лодкой, и командира, который оставался еще на мостике и успел вцепиться в поручни ограждения мостика, окатило водой и сбило с ног. Лодку швырнуло, она изогнулась и, казалось, вот-вот переломится. Внизу полетели стекла измерительных приборов, людей сбросило с мест, вырубилось освещение. Загорелись огни переносок и аварийных фонарей, осветивших сцену погрома.

— Отставить погружение! — закричал командир.

Ему вовсе не хотелось подставлять себя под бомбежку в ходе или после погружения, и он решил отогнать надоедливую муху зенитным огнем.

Раздался отрывистый лай выстрелов зенитных автоматов.

— Боеприпасы! Боеприпасы наверх! — услышали в лодке.

Эта команда сверху разнеслась по лодке, но снаряды нельзя было доставить наверх, потому что заклинило дверцы водонепроницаемых переборок, что вели из центрального отсека. По ту сторону остался механик. Те, кто был рядом с ним, отчаянно пытались отдраить переборочную дверцу.

— Навались! И — разом!

Удалось. Крышка люка боевой рубки тоже оказалась слегка деформированной. И за нее взялись умелые руки. Наконец путь наверх был свободен.

На самом деле с момента начала атаки с воздуха прошли считаные секунды, а работа была проделана споро и без суеты. Руками подали на мостик боеприпасы. У зенитчиков была прекрасная цель. Нужно было целиться туда, откуда шла трассирующая нить. Но британский самолет предпочел уйти из-под огня подводной лодки. Он только выпустил осветительные ракеты, чтобы убедиться, что немецкая подводная лодка продолжает идти своим путем.

Освещение на „U-77“ восстановили, и люди осмотрелись по сторонам. Некоторые были бледноваты. Им сегодня повезло. Они смахивали рукавами капли пота с лиц. Под ногами повсюду хрустело стекло. К командиру стали поступать доклады из отсеков.

— Мы не в состоянии погружаться, — сообщил механик.

— Вы сможете исправить все собственными силами?

— Сможем, но это потребует много времени.

— Тогда не теряйте ни секунды, начинайте!

Бомбы до этого падали и в пяти метрах от лодки, и рвались в двух десятках метрах под ней, так что ее всю перетряхнуло от носа до кормы.

— Я хотел бы пожать руки тем ребятам, которые строили эту лодку, — сказал командир.

— А я хотел бы пожать руку вам, — во всеуслышание произнес механик. — Если бы вы не отменили погружение, мы тут сейчас не стояли бы.

Радиостанция бездействовала, так что Шондер не мог сообщить на базу, что идет на другую позицию, и это чуть не возымело катастрофические последствия.

В 11 часов утра „U-77“ оказалась снова среди ада воющих и свистящих бомб. Слева и справа, впереди и за кормой из моря вздымались гигантские столбы воды. С лодки увидели идущие на большой высоте самолеты. Это были немецкие „Ю-88“, летевшие в Африку и обнаружившие с высоты кильватерный след подводной лодки.

В этом секторе, по сведениям, полученным летчиками в штабе, не значилось ни одной немецкой подводной лодки, и с большой высоты летчики, конечно, были не в состоянии отличить германскую лодку от британской. Подводникам повезло, что ни одна бомба в них не попала.

„U-77“ продолжила плавание. Ее атаковала британская подлодка. На „U-77“ явственно слышали шум торпед, но и торпеды миновали их.

Пришла ночь. Их снова атаковала подводная лодка.

Британская торпеда выпрыгнула на волнах из воды, как играющий дельфин, громко „приземлилась“ на самую кормовую часть палубы, соскочила с поломанным хвостовым оперением обратно в море и исчезла.

— Ну, ребята, — со вздохом облегчения произнес Шондер, — в этом походе Бог держал за нас скрещенными все свои пальцы.»

Глава 11

НОВАЯ БРИТАНСКАЯ ОБОРОНИТЕЛЬНАЯ ТАКТИКА

Оперативная сводка. Декабрь 1941 года

Вице-адмирал Гилберт Стивенсон взял на себя трудную задачу по подготовке команд новых противолодочных кораблей. Для этих целей он выбрал гавань Тобермори на западном побережье Шотландии. Команды сотен противолодочных кораблей прошли через его школу. Британцы поняли, что, несмотря на чрезвычайный характер ситуации, подготовка должна быть тщательной. То же касалось и берегового командования, и грузовых судов, которые в спешном порядке переделывали во вспомогательные авианосцы в стремлении закрыть наконец «мертвую зону». Конвои получали дополнительную защиту и с моря и с воздуха. И нельзя забывать о капитане 1-го ранга Уокере. Как и немецкий ас-подводник Отто Кречмер, заставший противника врасплох новой наступательной тактикой, Уокер, начальник противолодочной обороны, искал свои новые, более эффективные методы противолодочной обороны. Его «группы убийц» снискали себе успех в районе Гибралтара, что весьма тревожило немцев.

* * *

Гибралтарские конвои теперь сопровождало от восьми до восемнадцати кораблей. В начале декабря самолет с авианосца «Одэсити» обнаружил в 22 милях от конвоя, который только что вышел из Гибралтара, подводную лодку. Уркер сразу же направил пять самолетов эскорта на место обнаружения, и они серией глубинных бомб нанесли такой серьезный ущерб лодке, что вынудили ее всплыть. Командир подводной лодки «U-131» Бауманн сделал все, чтобы отогнать эти самолеты с авианосца, и даже сбил один из них, но лодка получила столь смертельный удар, что стала тонуть.

Не могло быть более живого описания этих событий в непосредственной близи от конвоя, чем краткие записи из вахтенного журнала подводной лодки «U-67», которые вел лейтенант Вибе:

«11 декабря

11.13. Хайда доложил, что видит конвой. Пошли к нему полным ходом.

12 декабря

00.26. Эсминец шел на нас слева по корме. Скорость хода 16 узлов. Дали залп несколькими торпедами. Одна из торпед описала циркуляцию и пошла в обратную сторону, прямо на нас.

00.45. Эсминец открыл огонь с дистанции 600 метров. Его снаряды пролетали над нами. На полном ходу и делая зигзаги, мы выбрали благоприятную позицию для выстрела по приближающемуся эсминцу. Эсминец наступал нам на пятки. Видимость была превосходная, и мы представляли собой прекрасную цель.

00.55. Руль заклинило на 270°. Нехватка мощности. Моя команда о срочном погружении прозвучала слишком поздно.

Все с мостика посыпались вниз. Если эсминец продолжает идти прежним курсом, он наверняка протаранит нас. Рулевое управление не работает.

00.56. Боевая тревога — противник менее чем в 300 метрах от нас. Мы совершили срочное погружение на 170 метров. Четыре серии по три глубинные бомбы взорвались над нашей головой. Легкий ущерб стеклу и т. п. Спустя пару часов всплыли. Все спокойно, ничего не видно и не слышно.

02.50. Продолжали искать конвой.

04.45. Срочное погружение. Низколетящий самолет.

10.09. Срочное погружение. Летающая лодка.

10.30. Всплыли.

10.38. Самолет, 230°.

11.00. Срочное погружение. Летающая лодка, 120°.

11.15. Всплыли.

11.29. Самолет, базирующийся на суше.

11.48. Идем на перископной глубине. Патрульный корабль. Погрузились.

12.48. Всплыли. Дым 340°, патрульный корабль 270°, еще один, 100°, треногая мачта эсминца, 080°.

14.28. Низколетящий самолет.

14.47. Летающая лодка, 080°. Очевидно, прикрывает конвой на юго-западе.

16.30. Плохо видимая мачта.

16.45. Еще две мачты.

17.40. Виден конвой.

17.41. Самолет.

17.52. Срочное погружение.

17.56. Два корабля эскорта, очень близко.

13 декабря

13.08. Маленький пароход с огнями. Нейтральный. Штаб-квартира сообщила координаты конвоя. Приказ атаковать Мюллеру (это нам), Хансманну, Бауманну, Шольцу, Гельхаусу, Генгельбаху. Эта группа действует под кодовым наименованием „Зееройбер“ — „Пираты“. Наша позиция — 170 морских миль к западу от Танжера.

17 декабря

04.47. Бауманн докладывает: установил контакт с конвоем.

06.05. Видим одну из наших лодок. Предположительно — Бауманна.

07.45. Бауманн докладывает: контакт потерян.

08.26. Штаб дает указание „кондору“ следить за конвоем.

10.12. Дым.

10.47. Шольц докладывает позицию конвоя.

12.10. Слышны восемь — десять взрывов.

13.45. Какая-то подводная лодка.

13.55. Три дымовых облака в ее направлении.

14.04. Самолет, пеленг 150°, сбросил бомбы и ушел.

14.10. Самолет сбросил еще бомбу. На горизонте, пеленг 160°, курсом 060, какая-то подводная лодка. Предположительно — Бауманна.

14.15. Бауманн сообщил, что его лодка лишилась мореходности и что его преследуют четыре эсминца (Уокер).

14.46. Срочное погружение. Летающая лодка. Не можем, увы, помочь Бауманну.

15.55. Всплыли.

15.59. Срочное погружение. Приближалась летающая лодка.

17.45. Снова всплыли.

18.19. Гельхаус сообщил о контакте с конвоем.

18.41. Срочное погружение. Группа самолетов.

19.55. Всплыли. Штаб-квартира запрашивает Бауманна и Хансманна об их позициях. Ни один не отвечает.

Воскресенье, 22 декабря

00.05. Большой силуэт. За ним корабль охранения. Это было большое судно в 10 000 тонн, высоко сидящее в воде, с очень длинным баком. Предположительно судно с авиакатапультой.[24]

00.23. Залп пятым и шестым торпедными аппаратами. Промах. Впереди нас авиационная плавбаза с шестью кораблями охранения, в кильватере еще два патрульных корабля. Корвет пускает осветительные снаряды, некоторые падают в неприятной близости от нас. Верхней вахте приказ — вниз. Патрульный корабль в 800 метрах от нас. Срочное погружение.

00.48. Восемь взрывов глубинных бомб. Никакого эффекта.

00.55. Еще двенадцать. На этот раз ближе.

01.30. Неуверенные шумы эсминца и корвета.

01.44. Четырнадцать весьма точных взрывов глубинных бомб.

02.09. Еще пять, столь же точных.

02.38. Еще два, тоже. Лодку сильно тряхнуло.

02.48–02.56. В гидрофон слышим передвижения кораблей противника.

03.08. Корвет уходит.

04.30. Всплыли. Конвой потерян.

10.36. Настоящая позиция — 600 морских миль к северо-западу от Финистерре.

16.28. Флаксенберг сообщил, что обнаружил конвой.

Когда мы всплыли на поверхность, то обнаружили, что оставляем след шириной в 20 метров. Повреждение найдено и устранено. Увидев пятна топлива, на корвете, очевидно, подумали, что потопили нас. Потому он и ушел.

22 декабря

09.21. Радиограмма из штаб-квартиры подводных лодок: прекратить операцию против конвоя и возвратиться на базу».

* * *

Что же тем временем происходило с «U-131»?

Верный традициям подводного флота, фрегаттен-капитан — капитан 2-го ранга — Арендт Бауманн остался на своем корабле. Он стоял на мостике, вода уже перекатывала через надстройку. Он посмотрел на команду. Его люди успели надеть спасательные жилеты и теперь плыли в теплой воде, им больше ничто не угрожало.

Не обманывает ли его слух? Смешиваясь с тихим шелестом воды и нежным посвистыванием теплого ветерка, до него донеслись звуки национального гимна, вначале еле слышные, а потом все более громкие, по мере того как все больше плывущих присоединялось к хору. Бауманн взял в руки бинокль. Бинокль не должен достаться противнику. Вешая его на перископ, он почувствовал боль в сердце, словно расставался с лучшим другом.

«Почему мне не оставить корабль? — промелькнула в голове Бауманна мысль. — Традиция? Это так свято, так благородно — вот так жертвовать собой?»

Ответа он не нашел. Он вряд ли чувствовал эту теплую воду, плескавшуюся у его ног и медленно поднимавшуюся все выше и выше. Его правая рука еще не разжалась на ремне бинокля. Через его стекла он видел так много мирных многоцветных картин. Но все это было до 1939 года. В те дни…

«Прыгай, парень. Спасайся. Тебя засосет, и утонешь, как крыса. Почему такая слабость в ногах? И тело не способно пошевелиться. Утону, не утону — на все воля Божья».

Вода дошла до бинокля. Неужели это единственная вещь, которую он любит? Это не просто его вещь, это часть его самого.

Но Бауманн не прыгнул в воду.

Лодка ушла под воду, и с ней ушел под воду Бауманн.

Корабль потянул его вниз, а потом его выбросило на поверхность, он инстинктивно заработал руками и ногами.

Полчаса спустя он невредимым оказался на борту британского эсминца. Отнеслись там к нему по-доброму, обходительно, его осмотрел врач.

На следующее утро, когда Бауманн и офицеры с его подводной лодки завтракали в офицерской кают-компании, появился посыльный:

— Наилучшие пожелания от командира, сэр. Не смогут ли немецкие офицеры подняться на палубу?

— Передайте командиру мои наилучшие пожелания и скажите, что мы завтракаем и придем, как только закончим.

Посыльный ушел, но через пять минут вновь появился с новой просьбой от командира, чтобы немецкие офицеры поднялись на мостик. Бауманн оставался вежливым, но твердым.

— Пожалуйста, скажите командиру, — спокойным тоном произнес он, — что у нас не принято беспокоить людей во время еды. Мы придем позже.

Посыльный пришел в третий раз:

— Это приказ командира, сэр. Немецкие офицеры должны подняться на мостик.

Бауманн положил нож и вилку.

— Очень хорошо, — сказал он. — Пойдемте.

Медленно, безо всякой спешки все поднялись на мостик. Там царило невообразимое возбуждение. Все смотрели на правый борт. Бауманн тоже посмотрел туда, куда смотрели все. Там он увидел германскую подводную лодку, плывущих в воде людей и катер с эсминца, направляющийся к лодке.

Бауманн взглянул на довольное лицо британского командира.

— Мы собираемся высадиться на нее и отбуксировать домой, — произнес командир с самоуверенной улыбкой.

Внезапно раздался сильный взрыв, и Бауманн увидел, как лодка исчезла в облаке дыма и пошла ко дну. Катер отвернул вовремя. Еще немного, и его разнесло бы вместе с лодкой. Бауманн улыбнулся. Британский командир был вне себя от злости.

— Спасибо, командир.

Бауманна и его офицеров отпустили с мостика.

Через четверть часа на борт эсминца взобрался Хайда. Встретившись с Бауманном, он сообщил:

— Команда цела, лодка затоплена.

— Двойное утешение, Хайда, хотя и горькое.

В атаке на конвой, которым командовал капитан 1-го ранга Уокер, погиб лейтенант Эндрасс, который был старпомом Прина в Скапа-Флоу. Дёниц послал Эндрасса, которому очень доверял, в подкрепление атакующим силам.

«Держитесь за конвоем. Посылаю Эндрасса», — говорилось в радиограмме. Но тщетно. Британские контрмеры оказались настолько блестящими, что лодки не одержали ни одной победы и понесли тяжелый урон.

«U-127» (лейтенант Хансманн) потоплена 15 декабря кораблем «Нестор». Все погибли.

«U-145» (капитан 2-го ранга Бауманн) потоплена 17 декабря кораблями «Эксмор», «Стэнли», «Пенстмон», «Сторк» и самолетом с авианосца «Одэсити». Командир и несколько членов команды были спасены и взяты в плен.

«U-434» (капитан 2-го ранга Хайда) потоплена 18 декабря кораблями «Блэнкни» и «Стэнли». Командир и команда спасены и взяты в плен.

«U-574» (лейтенант Генгельбах) потоплена 19 декабря кораблем «Сторк». Часть команды спасена и взята в плен.

«U-151» (капитан-лейтенант Хофманн) потоплена 21 декабря самолетом. Один человек спасся.

«U-547» (лейтенант Эндрасс) потоплена 21 декабря кораблями «Дептфорд» и «Сапфир» со всей командой.

Возможно, что подводная лодка «U-208» (лейтенант Шлипер) была потоплена тоже в этой боевой операции. Никаких подробностей о ее гибели нет.

Ввиду больших потерь и нулевых успехов Дёниц прекратил атаку на конвой. Новая, усиленная тактика противолодочной обороны прошла первые испытания с высоко поднятым флагом. Германские лодки не смогли, сколько ни пытались, проникнуть сквозь массированную оборону.

Глава 12

ДРАМА ПОДВОДНЫХ ЛОДОК И «АТЛАНТИСА»

Оперативная сводка. Декабрь 1941 года

Год завершился тяжелыми потерями. Главным фактором этих потерь явилась, несомненно, британская авиация. Всего Германия потеряла в 1941 году тридцать пять подводных лодок — в среднем чуть меньше трех в месяц, при том что в строй ежемесячно входило по двенадцать — восемнадцать лодок. Британские потери составили, по их данным, 2,2 миллиона тонн. В этом году в войну вступили Соединенные Штаты, в результате противолодочные силы в море и воздухе выросли в несколько раз. На судостроительных верфях США начала реализовываться программа Хенри Кейзера. Пошли первые суда массовой серии «либерти». Всего лишь шесть лодок действовали против американского судоходства в операции под названием «Paukenschlag». Но благодаря налаживанию снабжения география боевых действий подводных лодок расширилась на Карибское море и Южную Атлантику. Подводная война ширилась, как лесной пожар: едва ее удавалось погасить в одном месте, как она разгоралась в другом. Чем шире становился театр боевых действий подводных лодок, тем больше сил союзники были вынуждены уделять обороне. Подводную лодку трудно увидеть, и она пользовалась преимуществами партизанской войны.

Но фортуна улыбалась союзникам. За несколько недель до катастрофы вокруг гибралтарского конвоя произошло еще одно драматическое событие, когда германский флот также понес тяжелые потери.

* * *

«U-126» под командованием лейтенанта Бауэра действовала в акватории Золотого Берега и Берега Слоновой Кости Африки — девственной акватории для подводных лодок. Бауэр потопил шесть торговых судов и танкер, а затем, поскольку находился в море десять недель и у него кончалось топливо и продовольствие, запросил Дёница, можно ли ему возвращаться на базу.

Из штаб-квартиры поступила радиограмма:

«„Корабль 16“, вспомогательный крейсер „Атлантис“, восполнит ваши нужды».

— Отлично! — сказал Бауэр. — Тем лучше.

Бауэру дали точное рандеву и приказали не пользоваться радиосвязью в течение четырех дней, чтобы не выдавать место, используемое немецкими судами снабжения.

На борту «U-126» ни одна живая душа и слыхом не слыхивала, разумеется, о «корабле 16».

Вначале верхушки мачт, потом трубы и, наконец, надстройки торгового судна появились на рандеву с точностью хорошего пассажирского поезда.

Это и был тот самый «корабль 16» — или грузовое судно противника?

«„Корабль 16“, капитан 1-го ранга Рогге, добро пожаловать», — тут же ответили Бауэру на запрос по азбуке Морзе.

Было 22 ноября, и «корабль 16» находился к этому времени в море точно 622 дня.

622 дня, скоро почти два года, судно находилось в море, ни разу не заходя при этом ни в док, ни вообще в порт. За этот период корабль потопил судов общим водоизмещением в 145 000 тонн и претендовал по этому показателю на второе место вслед за вспомогательным крейсером «Пингвин» — «кораблем 33» (он был потоплен 9 мая 1941 года после года плавания в Индийском океане).

«Следуйте за мной и готовьтесь к приему запасов», — просемафорил Рогге.

Получение топлива и запасов началось организованно. Это устраивало Бауэра. Чем скорее он пополнит свои запасы, тем скорее вернется к своим делам. На корму вспомогательного крейсера подали шланг, и в топливные систерны подводной лодки потекло жидкое золото. Все шло прекрасно. Между кораблями протянули телефонный провод, и посреди Атлантики на «U-126» звонил звонок, словно лодка стоит у пирса на базе.

— Машинное отделение, говорит старшина Райнхардт Кёниг, вспомогательный крейсер «Атлантис». У вас есть на борту парень по фамилии Шлумбергер?.. Есть? Скажите ему, чтобы пришел на «корабль 16», у меня тут кое-что завернуто для него. Конец связи.

Командир, врач с подводной лодки и один-два офицера, которые обнаружили, что на «Атлантисе» у них есть знакомые, пошли вместе с Шлумбергером на борт таинственного корабля под номером 16.

Они ступили на белоснежную тиковую палубу обычного торгового судна. Ничто, куда ни посмотри, не выдавало его истинную натуру.

Казалось, встретились два мира…

Два человека со вспомогательного крейсера носили белоснежные шорты и панамы. Они были покрыты бронзовым загаром, крепкие, излучавшие здоровье. Таким внешним видом не мог бы похвастаться и иной экипаж какой-нибудь шикарной частной яхты.

Подводники были одеты в свои неприглядные серо-зеленые куртки, пропахшие маслом и потом. Их небритые, окаймленные огромными неряшливыми бородами и бакенбардами лица с впавшими глазами от долгих недель пребывания под водой имели нездоровый желтовато-зеленоватый цвет. Те из них молодые люди, которым было по восемнадцать — двадцать лет, казались намного старше, а с их лиц окончательно исчезли всякие следы юношеской беззаботности.

— У вас тут прямо как в Киле, — улыбнулся Шлумбергер, обращаясь к своему коллеге по специальности Райнхардту Кёнигу, которому позже суждено было стать механиком подводной лодки.

Он довольно оглядел просторную старшинскую столовую «Атлантиса», с удовольствием втягивал своими легкими свежий сладкий воздух. На столе стояла бутылка виски «Блэк энд уайт», конфискованная на каком-то британском торговом судне.

— Будь как дома, Шлумбергер. Можешь пару рюмочек опустить в свой трюм и ни о чем не беспокойся. Мы тут далеко от наезженных дорог. Ты б удивился, если б знал, сколько тут судов побывало, сколько военных кораблей. Брали у нас топливо, боеприпасы, провизию и прочее. С самого начала войны. Был тут и «Адмирал граф Шпее», и «Адмирал Шеер», и разные вспомогательные — например, «Тор», «Пингвин», «Михель», «Корморан».

Шлумбергер продолжал:

— Тут побывал знаменитый яйцевоз — судно, которое захватил перед Рождеством сорокового «Адмирал Шеер». Четырнадцать миллионов яиц! Его отправили в Вильгельмсхафен, оно стало там дополнительным складом. Отсюда «Пингвин» отправил в Германию норвежскую китобойную флотилию. Ее захватили без единого выстрела, они попались на нашу уловку.

— Посмотришь на эту красивую голубую воду — не поверишь в то, что ты говоришь! Надо же, такая чудесная база посреди Атлантики! — сказал Шлумбергер, встал и выглянул в иллюминатор — это не то что на лодке, тут всегда есть и воздух, и солнечный свет.

Появился один из коков и принес аппетитно пахнущие ломтики мяса с огурчиками и луком, только что испеченные булочки. Шлумбергер рот открыл от изумления.

— О, у нас тут на борту что-то вроде маленькой животноводческой фермы, прежде всего поросята, — объяснил Кёниг. — Им тут хорошо: остатков пищи хватает, свежий воздух. Когда находишься в море столько, сколько мы, хочется поесть чего-то вкусненького, особенно свежего мяса. Вам, беднягам, на подводных лодках такое и не снилось, поэтому в вашу честь одного из поросят мы вычеркнули из списка личного состава корабля.

— Отлично! — воскликнул Шлумбергер. — Чего же мы ждем?

С полным ртом он спросил Кёнига, что тот собирается делать после того, как «Атлантис» вернется домой.

— На лодки пойду, конечно.

Шлумбергер наклонился к товарищу и стукнул кулаком по столу:

— Ты спятил! Ты посмотри на нас, на что мы похожи… Атаки, атаки, все время атаки. А что это такое в дизельном отсеке? Ни черта не видишь, ни черта не слышишь, упирайся и надейся! И ответственность! Ты ответствен за лодку и всю ее команду. Не то что на этом пароходике, где вас много и есть кому подстраховать тебя.

— Вот в том-то и дело, друг.

— Ты серьезно хочешь вернуться на лодки?

— Да, конечно. Я пришел добровольцем, такой гордый. И вначале боялся думать о лодке. Боялся, что мне будет страшно. Первый раз, когда я ступил на лодку, подумал, что сбежал бы, будь моя воля. А теперь — теперь я считаю, что для меня в море есть только одна настоящая работа. Те, кто служил на лодках, поймут меня.

Через час прозвучал сигнал боевой тревоги. Кёниг помчался на свой боевой пост, Шлумбергер выскочил на палубу.

На горизонте показались две мачты и три дымовых трубы.

— Крейсер! — крикнул Бауэр.

Он бросился к правому борту, увлекая за собой других членов команды «U-126». Но на лодке тоже услышали сигнал тревоги, и на глазах Бауэра его подводная лодка погрузилась и исчезла из виду.

Подлетел самолет и сбросил перед подозрительным кораблем пару бомб, предупреждая, чтобы он застопорил ход. Британский крейсер приближался на полном ходу.

— Весь персонал с «U-126» вниз! Ваши бороды все испортят! — прозвучал приказ по корабельному вещанию.

Несмотря на щекотливое положение, Шлумбергер не мог не рассмеяться.

— Да кто нас узнает в таких бородах? — сказал он старпому.

— Хорошо, Шлумбергер, поторапливайтесь. Это серьезно. Мы разыгрываем из себя невинное торговое судно.

Когда подводники спустились вниз, им выдали спасательные жилеты.

— Вот черт, попали так попали! — ругался Бауэр.

«Что за судно?» — просигналили с британского крейсера. Рогге дал в ответ название американского купца.

«Куда направляетесь?» — снова спросил крейсер.

«В США», — ответил Рогге.

Между вопросами неоднократно звучало требование дать секретный опознавательный кодовый сигнал, которого Рогге, естественно, не мог знать.

Крейсер настаивал на опознавательном сигнале. Хотя США еще не вступили в войну, было очевидно, что у них с британцами установлен такой уровень взаимопонимания, какой существует обычно только между союзниками-комбатантами.

Рогге дал приказ быть готовыми к любому развитию ситуации.

Не успел он этого сделать, как крейсер — это был тяжелый крейсер «Девоншир», имевший на вооружении восемь восьмидюймовых и десять четырехдюймовых орудий, — открыл огонь. Крейсер находился на дистанции около 11 миль от «Атлантиса», и на такой дистанции орудия «Атлантиса» были бесполезны. «Девоншир» исчез на полном ходу за горизонтом. Рогге последовал за ним, изо всех сил стараясь уменьшить дистанцию, но «Девоншир», несомненно помня, как вспомогательный крейсер «Корморан» расстрелял крейсер «Сидней», держался вне досягаемости орудий «Атлантиса».

На борту «Атлантиса» все надеялись и молились только на то, что «U-126», даже без части офицеров, сможет вступить в бой.

Третий залп «Девоншира» пришелся в цель, он разнес носовую часть «Атлантиса», которая загорелась.

Но Рогге не сдавался.

Новые снаряды обрушились на «Атлантис». Был разнесен в клочья левый борт.

— Безнадежная ситуация, — произнес Бауэр.

Рогге согласился с ним. Никакие обман и увертки — самое сильное оружие «Атлантиса» — уже не помогут.

Рогге отдал приказ команде покинуть корабль.

Прежде чем предоставить себя воле волн, команда сделала все, чтобы корабль не пережил ее.

«Атлантис» затонул быстро.

«Девоншир» исчез и больше не появлялся.

Семь часов спасшиеся дрейфовали под жарким экваториальным солнцем. В большинстве своем они были едва прикрыты одеждой. «Где же, — недоумевали люди, — подводная лодка?» Палящие лучи солнца доставляли больше мук, чем даже жажда.

A «U-126» в напрасной попытке приблизиться к британскому крейсеру, чтобы атаковать его, потеряла из виду спасающихся.

Внезапно над Южной Атлантикой раздался крик радости, вырвавшийся из многих десятков глоток: море вспенилось, и, стряхивая с себя воду, на поверхности появилась «U-126», довольно близко к одной из спасательных шлюпок. Бауэр поспешил снова взять командование лодкой в свои руки и дал радиограмму в штаб, прося о помощи.

Он взял спасшихся на верхнюю палубу — человек, может быть, двести. Они стояли вплотную друг к другу, утрамбованные, как селедки в бочке, не имея возможности пошевелиться, а мысль о том, что крейсер может вернуться, отнюдь не поднимала настроение. Все понимали масштаб несчастья, происшедшего с ними.

Знал ли «Девоншир» о присутствии лодки? Наверняка знал, иначе он вернулся бы за спасшимися.

Остальные члены команды «Атлантиса» оставались в шлюпках и на плотах, которые «U-126» взяла на буксир. В каждой шлюпке было человек по сто двадцать — гораздо больше того, на что они были рассчитаны.

Но никто и не думал сетовать.

На лодке все каюты были заполнены ранеными. Офицеры и старшины спали на палубе. Рогге и Бауэр разделили воду и продовольствие. Они понимали, что им предстоит долгая дорога. Десять дней буксирования, надеялись они, хватит им для того, чтобы добраться до южноамериканского порта Пернамбуко.

Расчетный рацион на человека состоял из пригоршни овощей, кусочка мяса и чайной ложки воды. Дни были обжигающе жаркими, а ночи холодными.

С базы пришло приятное сообщение: всем надводным кораблям и подводным лодкам в этом районе дано указание поспешить на помощь. Это успокаивало и вселяло надежду. Но знает ли штаб точное местоположение всех этих кораблей? Ведь свое радио те использовали только в случае острой необходимости или чрезвычайной ситуации.

Но через пять дней после катастрофы к ним подошел германский надводный корабль. Это был вспомогательный корабль «Питон», который участвовал в боевых действиях германских военных кораблей. Но никакие уговоры старших офицеров не смогли убедить Бауэра нанести визит на борт «Питона». Он собирался как можно скорее отправиться в свой район…

Но капризная судьба еще не раскрыла всех своих припрятанных карт, причем самых неприятных. Случившееся далее оказалось по своей природе цепной реакцией.

Мертен («U-68»), который подходил к «Атлантису» за несколько дней до Бауэра, чтобы дать членам своей команды немного поразмять ноги, получил из штаб-квартиры подводного флота сигнал SOS. По пути к месту катастрофы он слышал по радио, что Бауэр буксирует спасенных членов команды «Атлантиса» на шлюпках в Южную Америку. Вскоре после этого он получил другую радиограмму: «Питон» взял на борт спасенную команду. Лодки, которые оказались рядом с «Питоном», не могли не воспользоваться случаем, чтобы, пополнить на «Питоне» свои запасы, прежде чем последний направится домой.

Мертену не требовалось двух приглашений. Больше топлива означало больше дней в море и больше шансов на успех.

По пути к рандеву Мертен попал в густой желтый туман. Гризе, его штурман, чувствовал себя в такой обстановке, как крот, вслепую пробивающий себе дорогу в земле. И в таких условиях они не только нашли назначенное место, но и пришли туда раньше времени. Мертен рассыпался в похвалах своему штурману.

А Гризе улыбнулся:

— В ясную погоду любой выведет.

Под любым, было понятно, он прозрачно намекал на самого командира. Мертен с улыбкой принял намек. Главное, что он знал: если проводка корабля находится в руках Гризе, то она находится не просто в хороших руках, а в отличных.

Вторая лодка, которой было приказано прибыть на рандеву с «Питоном», еще не пришла. Мертена это вполне устраивало, и он сразу занялся пополнением запасов. Он принял топлива больше, чем ему было нужно — зачем, он и сам не мог бы объяснить. И тем не менее он так сделал. У него было то, что характеризует великих командиров — чувство надвигающейся опасности. На следующее утро пришла вторая лодка и пришвартовалась у кормы корабля снабжения.

— Я бы на твоем месте поторопился! — крикнул Мертен ее командиру.

Тот беззаботно махнул в ответ рукой.

А Мертен тем временем подгонял своих людей:

— Быстрее, ребята, быстрее. Надо поскорее загрузить эти торпеды и задраить люк.

Работа была на самом деле тяжелая — перегрузить в условиях изнуряющей жары тяжелые торпеды в покачивающуюся на волне лодку.

Мертен занял свое место на мостике, рядом с ним находился Гризе. Оба молчали и то и дело подносили к глазам бинокли и оглядывали горизонт. Со стороны казалось, что именно они занимаются важным делом, а не те, кто обливается потом там внизу. Но у Мертена были свои соображения.

Внезапно он напрягся, Гризе тоже. В этот же момент на «Питоне» раздался сигнал боевой тревоги.

— Отдать швартовы! — закричал Мертен.

Тут же заработали винты «Питона».

Над горизонтом показалось три трубы.

Спасшимся членам команды «Атлантиса» не надо было рассказывать, что за корабль идет на них.

Это снова был «Девоншир».

Предательство? Но где? На базе? Откуда британцы узнали и об этом тайном рандеву? Случайность? У ее величества случайности длинные руки, но не настолько же…

На лодке Мертена ситуация сложилась так, что волосы вставали дыбом. Все люки были отдраены, часть команды находилась на вспомогательных плотах, и нужно было поскорее вернуть ее на борт. Верхнюю палубу максимально быстро приготовили к погружению. В центральном посту механик отчаянно пытался прикинуть, как привести дифферент лодки в соответствие с принятым грузом.

А тем временем уже весь «Девоншир» обозначился над горизонтом. Он приближался полным ходом. Командир «Питона» стал уходить. Он хотел сделать так, чтобы подводные лодки оказались между ним и крейсером, в надежде, что они отвлекут на себя все внимание крейсера, тем более что они только собирались погружаться. Это был очень хитрый маневр старой лисы — командира «Питона».

Несмотря на неотдифферентованную лодку, Мертен скомандовал срочное погружение. Как она погружалась — это было нечто ужасное. Хотя Мертен поставил на горизонтальные рули лучших специалистов и хотя механик сам отдавал приказы, «U-68» никак не хотела подчиняться командам. Она танцевала, как балерина, и никакими манипуляциями не давала поставить себя на ровный киль.

Довольно долго они так барахтались в воде. Каждый раз, когда на несколько мгновений перископ поднимался над волной, Мертену удавалось составить себе картину происходящего. Британский крейсер занялся своим привычным разрушительным делом, а он, Мертен, оставался беспомощным, бессильным и неспособным атаковать крейсер.

Может быть, другая лодка сможет что-нибудь сделать…

Но командиру той лодки не повезло. Он неправильно оценил скорость хода крейсера, и его торпеды прошли за кормой крейсера, не причинив ему вреда. Уходил прекрасный шанс.

И Мертен принял совершенно безумное решение.

— По местам стоять, к всплытию готовиться! — прокричал он. — Продуть балласт!

Механик, вахтенный офицер, члены команды остолбенели. Всплывать? Сейчас? Старик совсем, видно, потерял голову.

«Питон» тонул. Его команда и команда «Атлантиса», которую он недавно спасал, высадились в шлюпки. И вот между этими шлюпками и британским крейсером всплывает Мертен. Он сделал больше: он пошел прямо на «Девоншир»! Он любым способом хотел спасти команды «Питона» и «Атлантиса» от попадания в руки британцев. И поставил все на отчаянный бросок. И это ему удалось.

Крейсер, увидев лодку, резко изменил курс и прибавил ходу. Вскоре он исчез за горизонтом.

Теперь командование принял на себя Рогге. Он распределил по сто двадцать спасшихся на каждую подводную лодку, а остальных — по шлюпкам, которые взяли на буксир обе лодки. Но и после этого оставались люди, которых разместили на верхних палубах. Им дали надувные спасательные плоты — некоторое утешение на случай, если лодка будет вынуждена погрузиться и оставить их на воде. В этих водах было полно акул, и надувной плот был отнюдь не лишним в таких условиях.

Радиограмма из штаб-квартиры сообщила, что еще несколько подводных лодок идут на помощь и что за спасенными вышли из Бордо две большие итальянские подводные лодки. Если итальянцы успешно преодолеют жестко патрулируемый Бискайский залив, то это значительно облегчит дело.

Но людям все равно было легче от одного того, что их не бросили. Они знали, что для них что-то делается и что ради них не пожалеют никаких усилий, чтобы довести до успешного конца уникальную спасательную операцию.

На камбузах подводных лодок готовили пищу, чтобы покормить всех до единого. Седая Атлантика стала свидетельницей довольно необычной сцены: на маленьком полубаркасе, спущенном с «Питона» перед его потоплением, с подводных лодок от шлюпки к шлюпке развозили еду.

Буксирные тросы оправдали возложенные на них надежды. За это надо было благодарить Рогге, потому что тросы остались с «Атлантиса». Рогге всегда уделял повышенное внимание тому, чтобы на его корабле поддерживался образцовый порядок и чтобы любые принадлежности были первого класса. И вот теперь его морская осмотрительность приносила дивиденды.

Все, конечно, ругались — на жару, на еду и вообще на все, о чем можно было подумать.

«Пока они ругаются, я за них спокоен, — думал Рогге. — Это признак того, что у них с боевым духом все нормально. Плохо, если замолчат и повесят головы».

Ночью людям в шлюпках и на верхней палубе было холодно, и они завидовали своим товарищам в плотно набитых лодках. Но и последним жилось в отсеках несладко. Атмосфера была тяжелой, гораздо тяжелей, чем обычно в лодке, и этим сказано все.

И в довершение всего, когда вдали появилось судно, оно оказалось британским! Но, тяжело груженное, оно пошло дальше по своим делам.

Это подорвало душевное равновесие Мертена. Даже Рогге подумал, что для Мертена это слишком. Неделю он ждал встречи с британским судном, а тут… «Ладно, — подумал Рогге, — хорошо, если они не выдадут по радио наши координаты».

Британское судно не воспользовалось своей радиостанцией. Приличия на море не умерли даже в это время. Конечно, британское судно могло поинтересоваться насчет помощи раненым и тому подобного. Но оно предпочло закрыть глаза и ничего не видеть. И это, по совести говоря, было весьма порядочно с его стороны.

Прошло еще пять дней. Они пришли на новое рандеву, назначенное им. Здесь еще две лодки ждали странного конвоя, прокладывавшего себе путь через океан.

У одной из лодок топливо было на пределе.

«Хорошо, что я взял лишний кусок, — сказал себе с удовлетворением Мертен, имея в виду запас топлива. — Иногда полезно быть этаким хомячком».

Топливо переносили с лодки на лодку контейнерами из-под питьевой воды, контейнер за контейнером.

«Пассажиров» теперь разделили между четырьмя лодками. Пересадка шла вовсю, когда на западе появилось большое темное облако, которое стало быстро сгущаться и выплывать из-за горизонта. Очень скоро начало штормить, а потом разыгралась обычная для тех мест буря. В бурном море пришлось работать пять долгих часов, прежде чем всех в целости и сохранности разместили по лодкам.

Чуть позже встретились с итальянскими подводными лодками, так что удалось освободиться от скученности и разместить всех с относительными удобствами.

Накануне Рождества лодки пришвартовались к пирсам своей базы. Сошедшие на берег люди были такими же серыми и побитыми ветрами и волнами, как сами подводные лодки. Подводные лодки не могли сделать к Рождеству лучшего подарка для сотен семей…

* * *

На Рождество подводная лодка «U-645» под командованием лейтенанта Ферро, действовавшая в качестве плавучей метеостанции, была потоплена американским эсминцем, носившим немецкое название «Шенк». Это был первый корабль, потопленный американцами в этой войне. Никто не спасся. «Шенк» напрасно обыскивал место атаки, он никого не нашел. Вечером под зажженные рождественские свечи моряки эсминца с немецким названием подняли тост за свой первый успех в войне против немцев.

А вот какой случай произошел в конце декабря 1941 года. Он дал почву для противоречивых оценок.

В декабре подводная лодка, действовавшая в Средиземном море, сообщила, что среди очень темной ночи была атакована — и довольно точно — бомбами с самолета.

«Случайность», — утверждали эксперты, понимающе кивая друг другу.

Компетентные власти в тот момент не верили, что противнику удалось пристроить на самолет нечто сравнимое с немецким радиолокационным аппаратом «DeTe». Он был слишком велик и слишком тяжел для самолета.

«Не может быть!» — уверяли эксперты.

Они посмотрели на астрономические карты за декабрь.

«Вот, пожалуйста: полнолуние, и, возможно, море было так ярко освещено, что с самолета без труда заметили лодку даже среди ночи», — говорили они.

Командир, однако, утверждал, что противник, должно быть, имел в своем распоряжении какую-то новую аппаратуру.

Дёниц тоже не поверил в возможность радиолокации на самолете. Он счел, что атака вышла в результате случайности.

— Если бы они имели нечто подобное, — заявил он, — мы наверняка получили бы подобные сообщения и от других командиров.

Часть четвертая

1942 ГОД

Глава 13

ВОЙНА С СОЕДИНЕННЫМИ ШТАТАМИ

Оперативная сводка

Япония напала на США. Германия проявила верность своему союзнику. Гитлер решил ввести в действие операцию «Paukenschlag» у берегов Соединенных Штатов. Для проведения этой операции, готовившейся в большом секрете, имелось в распоряжении всего шесть лодок. Ее успех в огромной степени зависел от предприимчивости, смелости и эффективности действий командиров и команд, участвующих в операции, — и в определенной степени от неопытности американцев в противолодочной борьбе. Одним из командиров — участников операции «Paukenschlag» был лейтенант Хардеген. На момент объявления войны Соединенным Штатам он находился в отпуске в Италии. Не дожидаясь, пока его вызовут, Хардеген вернулся на базу и явился к командиру флотилии Виктору Шютце.

* * *

— Рад, что вы приехали, Хардеген. Я знал, что вы приедете, поэтому не стал брать на себя труд посылать вам телеграмму, — сказал Шютце, когда они обменивались рукопожатиями.

— Что мне надо сделать для подготовки к выходу? — поинтересовался Хардеген, косвенно намекая на Соединенные Штаты.

Это не было простым любопытством. Он думал о том, какие проблемы предстояло решать его старшему помощнику — то ли готовить лодку к походу в Арктику, то ли в тропики.

— Простите, но я не могу ничего сказать помимо того, что вам надо быть пока готовым ко всему — и к промерзлому северу, и к жаркому югу. Остальное решит сам шеф.

Пока что дела обстояли таким образом. По крайней мере Хардеген знал, что надо быть готовым ко всему. Надо иметь на борту электровентиляторы, которые так помогли во время последнего похода в тропики, и электропечи — на случай «арктического варианта». Кок Ханнес шастал по лодке, как домовой, до ночи, выискивая, нет ли свободного угла, куда можно было бы засунуть еще ящик провизии. Этот Ханнес знал все про вкусы каждого и старался делать приятное всем.

Команда с подъемом готовилась к выходу в море.

Проверили торпеды, приняли на борт топливо, провизию, а потом привезли несколько объемистых мешков — с подарками команде, потому что ей предстояло встречать Рождество в море. Эти мешки сразу взял под свое крыло старпом, потому что даже командиру нечего было знать, что там в этих мешках.

Хардеген оказался одним из первых трех командиров лодок, кому Дёниц объявил свой приказ — весьма сжатый: «Подводная война на пороге дома Рузвельта».

Лодкам было приказано занять позиции возле различных американских портов и нанести одновременный и энергичный удар.

Первоначально предполагалось участие в операции шести лодок, другие должны были присоединиться к ним позже.

— Атакуйте их! Топите их! Вы не должны возвращаться домой с пустыми руками! — такими словами напутствовал Дёниц первых трех командиров.

Командующий пристально вглядывался в лица своих молодых офицеров, пожимая им руки чуть дольше обычного.

* * *

Итак, курс — запад.

Лодка «U-123» Хардегена вначале прокладывала себе путь через бурный, неприветливый Бискайский залив и, следуя предписанным ей секретным маршрутом, незамеченной вышла на широкие просторы Атлантического океана.

Лодка на протяжении последующих нескольких дней напоминала муравейник. Подготовка к Рождеству шла вовсю. В центральном посту, в самом сердце корабля, установили елку, украсили ее игрушками и электрическими лампочками. Елка была самая что ни на есть настоящая, с гор Гарца, пахнущая домом.

Хардеген произнес перед командой несколько слов, а вахтенный офицер фон Шрётер сыграл на своей концертине несколько песен.

Потом начался настоящий банкет, морякам раздавали поздравительные письма из дома и подарки…

— Первой смене приготовиться заступить на вахту! Механик, готовимся к всплытию!

Подарки исчезли, огни на елке погасли. Рождественское торжество закончилось, рождественская картинка растаяла, как сон о другом мире, мирном и счастливом. Зашипел и засвистел воздух, вытесняя балласт. Через центральный пост на мостик поспешили закутанные до ушей, как мумии, люди. Зазвенел под их ногами трап…

Верхняя вахта тут же промокла до костей.

В те дни Атлантика была пустынным, безлюдным, вымершим местом, царством теней.

Радиостанция на лодке Хардегена принимала иногда сигналы о помощи, но лодка продолжала твердо идти на запад, только на запад.

Подходя к Галифаксу, увидели судно компании «Блю Фаннел лайн» водоизмещением в 10 000 тонн. Хардеген находился некоторое время в растерянности. Операция «Paukenschlag» еще не началась, и если он хочет потопить это судно, то не должен дать ему возможности выйти в эфир. Сложное дело, но шанс надо ловить, подумал Хардеген.

Пришлось использовать две торпеды, прежде чем судно затонуло. Но пока оно тонуло, радиостанция работала до конца. В прессе Северной Америки поднялся шум по поводу первого потопленного судна в виду канадских берегов.

* * *

Наступило полнолуние. Хардеген находился в акватории Нью-Йорка. Огни порта горели, как обычно. Американцы ни о чем не подозревали.

Это казалось невероятным. Ведь наверняка же американские военно-морские власти понимали, что опасность существует, что с началом войны какие-нибудь германские подводные лодки вполне могут появиться у американских берегов. Что это было? Полная безответственность? Или поразительная самоуверенность?

Маневрируя, Хардеген подходил все ближе и ближе к берегу. Эхолот показывал, что глубина моря здесь всего 40 метров.

А там был Нью-Йорк — город, где Хардеген побывал, будучи курсантом. Он был первым немецким военным, который увидел этот город в военное время, хотя все то, что он видел, — это лишь мерцающие красные и желтые огни, отражающиеся на поверхности воды.

Возле островка Сэнди-Хук, который делит морские грузопотоки на две части, туда-сюда шныряли буксиры и лоцманские катера, входили и выходили рыболовные суда, и Хардегену нелегко было разобраться в этой мешанине мелких суденышек, снующих вокруг него. Но он и не думал погружаться. Вместе со старпомом фон Хоффманном они внимательно изучали порт, проверяли эхолотом глубины и сверяли их с показаниями карт, составляли план атаки.

Время операции «Paukenschlag» пошло.

Пристальное внимание Хардегена и Хоффманна привлек к себе крупный танкер. Тяжело груженный, он покинул нью-йоркский порт и взял курс на нантакетский плавучий маяк, чтобы далее выйти в Атлантику.

Торпеда попала по центру танкера. Вспышка осветила ночное небо, словно гигантский маяк. Когда вода осела, над судном висел огромный черный гриб дыма. Мачты покривились. Его радиостанция посылала в эфир слова: «Танкер „Норнесс“ наскочил на мину к югу от Лонг-Айленда».

Хардеген истратил еще одну торпеду, чтобы ускорить конец танкера. Торпеда попала в корму, где у танкеров обычно находится машинное отделение. Это ускорило гибель судна. Корма его ушла под воду, а нос остался торчать поверх здешних мелких вод.

Через несколько часов американское радио передало предупреждение на все суда и сообщило о гибели танкера в районе Лонг-Айленда в результате взрыва неустановленного происхождения.

По какой-то странной причине американцы не дали названия потопленного танкера.

— Ну что ж, — улыбнулся Хардеген, — у кого совесть чиста, у того и сон крепок. Эти рождественские гуляки даже не подозревают, что это была подводная лодка.

Стали ждать.

По приближении рассвета лодка ушла подальше от берега и легла на грунт. На следующую ночь лодка вошла еще глубже в нью-йоркскую бухту. Здесь было так мелко, что о погружении даже и думать не приходилось. Несмотря на огни порта и бесчисленное количество снующих суденышек, Хардеген решил атаковать из надводного положения.

Здесь не было и намека на противолодочную оборону. «Подводные лодки? Да это невозможно», — утверждали американские эксперты.

Хардеген начал атаку. Выпустил торпеду по танкеру и попал. Ночное небо стало светлым, как днем, танкер заполыхал. Второй торпедой Хардеген прикончил судно. Он погрузился кормой, а нос и мачты, как и у первого, остались над поверхностью здешнего меловодья.

«Потопление танкера „Норнесс“ могло быть делом только подводной лодки, — заявил в американских газетах командующий соединениями ВМФ района Ньюпорта. — Судно, — добавил он, — шло под панамским флагом, погибли два члена команды».

На следующий день пресса и радио широко подали потопление второго танкера. Судно не смогло воспользоваться радиостанцией, а радио и газеты не дали никаких названий, поэтому на лодке не знали, что за судно они потопили.

После этого Хардеген решил подождать подхода судов, которые, согласно удивительно точным сообщениям германской службы радиоперехвата, шли курсом на Нью-Йорк.

Он игнорировал проходившие мимо мелкие суда, не выдавая себя. Единственное крупное судно, появившееся в поле зрения следующим утром, оказалось из дружественной страны — испанским.

После объявления войны американцы мобилизовали, конечно, все имевшиеся под рукой эсминцы. Но разведке на море нельзя научиться по одним учебникам, требуется постоянная практика. Тренированный глаз Хардегена то и дело обнаруживал противника раньше, чем тот успевал засечь его.

Несколько более докучливыми оказались американские самолеты, но бомбы, которые они сбрасывали, по сравнению с британскими казались невинными детскими хлопушками.

Тем временем в Нью-Йорке царило возбуждение. В газетах и по радио объявили, что подводная лодка, имевшая наглость проникнуть в пределы ближайших подходов к нью-йоркской гавани, атакована и уничтожена с самолета.

Несколько дней спустя американцы были вынуждены подправить прежние сообщения. Потому что уже после того, как лодка была официально потоплена, этот подводный фантом продолжал стрелять настоящими торпедами. В результате мощного взрыва на дно пошел 4-тысячный танкер из Нью-Йорка. Как и в случаях с предыдущими танкерами, нос и мачты этого танкера остались торчать над водой.

— Мы экономим нашим американским друзьям большие деньги на плавучих маяках, — с издевкой прокомментировал Хоффманн. — У них сейчас такой освещенный фарватер.

Удар следовал за ударом.

Вблизи американского берега на близком расстоянии торпедой было разломлено надвое небольшое грузовое судно. Взрыв сотряс лодку, обломки железа, свинца, дерева взлетели в ночной воздух. Наблюдатели на мостике испуганно присели, спрятавшись за ограждение мостика.

Потом в поле зрения стали появляться судно за судном. Первым был маленький танкер. У Хардегена оставалось лишь две торпеды. Жалко было тратить торпеду на такого карлика.

И Хардеген решил атаковать карлика артогнем. Но чтобы не упустить возможности напасть и на большое судно, он принял безрассудно смелое решение: ворваться в середину группы. Его офицер-артиллерист поначалу в нерешительности стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что, артиллерия? — спросил Хардеген. — Я никогда не учился артиллерийскому делу и ничего не смыслю в этом. Но мне эта идея улыбается. Нам надо воспользоваться эффектом внезапности и оцепенения первых секунд. Эти ребята там даже и не знают, как выглядит боевая рубка подводной лодки. Чем наглее и неожиданнее будет атака, тем большим будет оцепенение.

— Хм, — подал голос Шрётер, — я бы не сказал, что это раз плюнуть, командир.

— Знаю, знаю. А дальше скажешь, что у тебя есть жена и нужно подумать о семье.

Шрётер засмеялся и сказал, что, по его мнению, артиллеристы справятся с делом.

— Несмотря на то, что это… — Шрётер с сомнением покачал головой.

— Командир обращается к команде. Мы сейчас собираемся атаковать танкер артиллерийским огнем, а потом торпедами — транспорт. Суда идут в настоящий момент в кильватерном строю. Мы подстраиваемся в кильватер и постепенно догоняем их, — объявил по корабельной трансляции Хардеген.

Затем он стал раздавать команды. Вначале его голос звучал спокойно, затем слова команд стали отрывистыми и решительными:

— Дистанция 500. Руль право восемь. Так держать!

Потом — команде:

— Мы занимаем позицию для первой атаки.

Снова последовали команды:

— Оба полный вперед… На верхней палубе, крепче держаться… Оба средний вперед… Десятью снарядами… Огонь!

Прогремело десять выстрелов.

Самые же первые снаряды угодили в машинное отделение танкера, и он лишился хода. Следующие снаряды попали в трюмы, разнесли надстройки. Стала выливаться горящая нефть. Хардеген приотстал. Горящий танкер заметно осел.

— Бог помогает пьяным и дуракам, командир, — произнес Шрётер.

Хардеген вначале нахмурился, а потом рассмеялся и ткнул Шрётера в бок. Для долгих разговоров времени не было.

Остальные суда бросились врассыпную, как овцы при приближении волка. Хардеген собрался развернуться для торпедной атаки, но тут забарахлил левый дизель. Прорвало патрубок водяного охлаждения.

— Механик, залатайте его и поскорее двигайтесь! — крикнул вниз командир.

Вокруг находились транспорты, и среди них — Хардеген, беспомощный, как охромевшая утка.

И вот в темноте на фоне звездного неба показалась тень — прямо по курсу торпедного выстрела.

— Аппарат — пли!

У Хардегена была молниеносная реакция: прицелился, выстрелил, попал. Судно развалилось, и еще 5000 тонн поступили на лицевой счет Хардегена.

А что же случилось с тем торпедированным танкером? Он сильно отстал и двигался противолодочным зигзагом то к берегу, то от берега.

Внезапно Хардеген почувствовал запах горящего дерева. Он поставил лодку против ветра и пошел на запах. Запах стал усиливаться. Хардеген то поднимал к глазам бинокль, то принюхивался, как охотничья собака. Нет, его не собьешь со следа! Вот оно, наконец! Прямо по курсу появились два смутных силуэта, которые постепенно стали принимать более ясные очертания. Два судна шли малым ходом. Одно из них, танкер, стало делать зигзаги — то шло в сторону открытого моря, то ложилось курсом к берегу. Хардеген решил пойти на уловку. Он круто отвернул, словно танкер ничуть не интересовал его. Капитан танкера поддался на хитрость и тут же лег курсом к берегу. Тогда Хардеген развернулся и, получив удобную позицию, выстрелил. Торпеда попала в корму, в район машинного отделения. У Хардегена это была последняя торпеда.

— Право на борт! Идем домой!

Не успел Хардеген произнести эти слова, как ему доложили:

— Цель справа на траверзе.

— Это, видно, одиночка. Сразу бросится бежать, как заметит нас, — как бы мимоходом бросил Хардеген.

Тем временем стало светать. В любой момент неизвестное судно могло заметить подводную лодку. А погрузиться Хардеген пока не мог, в этих местах было мелко.

Силуэт, выплывавший на фоне все еще темного западного небосклона, становился все больше и больше.

«У шкипера этого старого корыта крепкие нервы, — подумал Хардеген. — Он и не думает спасаться бегством».

Внешне судно напоминало китобойную фабрику, и Хардеген оценил его в 16 000 тонн. Но у него не осталось ни одной торпеды. Что же делать?

— Механик, поторопитесь там с левым дизелем. Как только наладите, давайте оба полный без дальнейших приказаний. Механик, выжмите из них все, что сможете.

— Есть!

Им не надо было долго объяснять.

Гигантское судно продолжало идти прямо на лодку, которая не могла ни погрузиться здесь, ни уйти на скорости. Верхние вахтенные нервно сжимали поручни. Колосс надвигался, становился все ближе и ближе. Нос, разрезавший волны, вызывал ассоциации с жующими челюстями допотопного монстра. 300 метров… 280… 250… 200 метров…

В последнюю минуту механик извернулся-таки. Левый дизель ожил и заработал на полную мощность. Но китобой не отставал, держась в паре сотен метров. Тем временем море стало неспокойным, и, как ни любил Хардеген прибегать к пушкам, сейчас это было невозможно. И море оставалось мелким. Каждые несколько секунд на мостик поступали сообщения о промерах дна.

Хардеген выпустил несколько сигнальных ракет в сторону китобоя, но на его капитана маленький фейерверк не произвел ни малейшего впечатления. Его радиостанция не умолкала, сообщая о движении лодки и ее позиции.

«Подводная лодка, — передала радиостанция, — должно быть, израсходовала боеприпасы, поскольку не делает никаких попыток атаковать».

«Даже если бы у меня и осталась торпеда, — подумал Хардеген, — что толку одна торпеда на шестнадцатитысячник? Да потом еще эсминцы и самолеты налетели бы, как осы».

Уже вполне рассвело.

— Могло бы быть весело, если бы не было опасно, — сказал Хардеген. — Внимательнее смотреть, нет ли самолетов, и наблюдать за горизонтом.

Метр за метром лодка стала уходить.

Через некоторое время китобой стал понимать, что дальнейшее преследование бесполезно, и изменил курс. В этот же момент над горизонтом появились самолеты.

— Еще сотня метров — и мы будем на глубокой воде! — крикнул на мостик штурман.

Прошли сотню метров, другую, самолеты угрожающе увеличивались в размерах. Лодка была нормально удифферентована, готовая срочно погрузиться в любой момент, и, когда самолеты уже собрались было атаковать ее, она с ходу ушла под воду и исчезла в спасительной глубине.

Перед погружением радист в последний раз услышал пораженный танкер:

«SOS! SOS! Срочно. Быстро тонем».

Наступил вечер, прежде чем Хардеген рискнул высунуться из воды, готовый в любой момент срочно погрузиться. Всплыли как раз под грозовыми тучами, среди дождя, порывов ветра, вспышек молний.

— Как раз то, что доктор прописал! — весело заметил Шрётер.

— Прямо-таки театральный финал операции «Paukenschlag», — отреагировал Хардеген.

Он еще не знал, что это на самом деле пролог, за которым последуют опасности и тяжелые потери, над которыми пока что навис покров неизвестности, как и над будущим «серых волков» океана.

Хардеген потопил 53 000 тонн. Две другие лодки потопили вместе 75 000 тонн. Всего в ходе операции «Paukenschlag» в американских и канадских водах было потоплено восемнадцать судов водоизмещением 125 000 тонн.

«Противолодочная оборона была в зачаточном состоянии. Она неорганизованна и там, где мы сталкивались с нею, выглядела неподготовленной и неэффективной», — скромно докладывал Хардеген.

Его тем временем наградили Рыцарским крестом. Но чуткое ухо его адмирала не могло не услышать скрытого в словах Хардегена подтекста: мол, впредь на этих богатых и сочных пастбищах уже, возможно, и не удастся порезвиться, так что зря направили на операцию «Paukenschlag» так мало лодок.

Но Дёниц был — или казался — довольным.

Во время следующей операции у американских берегов Хардеген увидел, что ситуация сильно изменилась…

Основные судоходные пути охранялись патрульными кораблями, широкие пространства над морем патрулировались самолетами, появилось множество ловушек, готовых поймать ненавистную «нацистскую подводную лодку» и пустить ее на дно.

В один из вечеров Хардеген атаковал маленький и с виду беззащитный сухогруз. Судно так дымило, что его трудно было не заметить, и оно поплатилось за свою неосмотрительность. Торпеда поразила его в корму.

— С него хватит, — сказал Шрётер, который теперь стал старпомом у Хардегена.

С ним согласился и Хардеген. Каково же было их удивление, когда они увидели, что маленькое суденышко и не думает удирать из опасных вод. Да, оно немного накренилось, появилось немного огня. И только. Команда, казалось, не особенно торопилась спускать шлюпки. То есть они спускали, но делали это настолько неторопливо, словно покидать тонущее судно было для них самым естественным делом. Странно, очень странно.

— То ли у этим ребят нервы как у носорогов, то ли…

— Орудия к бою! — приказал Хардеген, не отрывая глаз от противника.

Он заметил, что судно продолжает медленно двигаться, чуть поменяло курс и сейчас шло прямо на лодку. Хардеген счел за лучшее уходить полным ходом. Не успел он отдать приказ, как на подозрительном судне попадали маскировочные щиты, брезентовые покрытия, сразу стали видны пушки, и на лодку обрушился град снарядов и пуль. Некоторые пришлись по цели, и Хардеген вздрогнул, словно его ударили тысячью ножей: уязвимый прочный корпус мог не выдержать этого шквала. Рядом с ним со стоном упал курсант.

Потом пошли глубинные бомбы.[25] Море гудело и пенилось. Фонтаны воды поднимались к небу. Лодку швыряло как пробку в кипящей воде.

На мостике среди свиста пуль и грохота надводных и подводных взрывов оставались только командир и Шрётер, оглохшие от этого ада. Красные, зеленые и белые трассирующие снаряды старались достать их. Постепенно, однако, по мере увеличения дистанции стрельба стала вначале спорадической, а затем прекратилась.

Внимание Хардегена сосредоточилось на молодом курсанте, раненом рядом с ним. Его осторожно спустили в лодку. Правую ногу почти оторвало снарядом, который прошил ограждение мостика. Курсанту вкололи двойную дозу морфия. Он лежал, ни на что не жалуясь и, видимо, успокоенный.

— Судно, судно, — заговорил он, когда над ним наклонился Хардеген, — надо от него отделаться.

Шрётер кашлянул и полез за носовым платком.

Тем временем «группа паники» с корабля-ловушки уже вернулась обратно на борт. Хардеген, уже погрузившийся, осторожно подбирался к своему необычному противнику.

Когда торпеда попала в цель, курсант закрыл глаза. Взрыв вызвал детонацию глубинных бомб, сложенных в корме, и снарядов, лежавших у орудий. Корабль разнесло на куски.

Вскоре Хардеген получил еще одно доказательство, что американцы всерьез озаботились подводной угрозой и приняли энергичные меры по ее отражению.

После того как он атаковал танкер, который запылал как факел, гидрофоны зарегистрировали быстро приближающийся пронзительный звук винтов. Хардеген увидел маленький охотник за подводными лодками, идущий прямо на его перископ. Это был весьма проворный катер. Он проскочил близко над лодкой и сбросил глубинные бомбы. Хардеген успел увидеть в перископ, что катер готовится сбросить новую партию бомб, развернувшись на обратный курс. Пришлось уйти на глубину, оставив танкер, который пылал, но не погружался. На последний удар времени уже не было.

Да, у берегов США обстановка здорово изменилась. Куда бы Хардеген ни шел, везде он натыкался на эсминцы и самолеты. Но это не отваживало его от охоты, он продолжал искать подходы к портам в поисках добычи. И прежде всего его интересовали танкеры и танкеры. Потому что горючее — это артериальная кровь современной войны.

Одной из его следующих жертв оказался танкер, который был торпедирован и охвачен пламенем в непосредственной близости от фешенебельного курортного пляжа Джексонвил-Бич, топливо из него растеклось и покрыло большую площадь. Прилетели самолеты, за ними пришли эсминцы. Море здесь было до неприятного мелким, и Хардеген не нашел ничего лучшего, как затаиться на грунте и изредка, если позволяла обстановка, осторожно менять позицию.

На мелководье и эффект глубинных бомб был соответственно чувствительнее. В лодку стала поступать вода, начала подтравливать система сжатого воздуха. Ребенок мог пальцем показать, где лежала лодка.

Новые бомбы, новые повреждения.

Внезапно лодка перестала двигаться. Глубинные бомбы вывели из строя оба электромотора.

— Механик, есть ли шансы сохранить шкуру? — спросил Хардеген.

— Не так много, командир. Но пока живешь — надейся. Эти ребята наверху тоже не без греха.

— М-м… На это нельзя полагаться. Готовим спасательные аппараты. Уничтожить все секретные материалы. Приготовиться к затоплению.

Но механика не смутили эти тревожные распоряжения командира. Он бросил на командира уверенный и спокойный взгляд и как ни в чем не бывало отправился делать свою работу, которая требовала от него и его людей высочайшего напряжения.

После нескольких часов работы они сделали все, что надо, и электромоторы вновь заработали.

Последней торпедой поразили грузовое судно. Пушка тоже сказала свое слово. По дороге домой они несколько часов решетили судно-пятитысячник 20-миллиметровыми снарядами. Хардеген кружил вокруг него, обстреливая со всех сторон. И все-таки потопил. Итог его операции составил 79 000 тонн. За что получил благодарность признательной нации и дубовые листья к Рыцарскому кресту.

Глава 14

В КАРИБСКОМ МОРЕ. ИСТОРИЯ С ДИНАМИТОМ

Оперативная сводка. Весна 1942 года

Самой примечательной чертой битвы у американских берегов стало уничтожение большого количества танкеров. Хэмптон-Роудз, Северная Каролина и мыс Хаттерас — вот места, где преимущественно атаковали подводные лодки, где проходили пути неохраняемых танкеров. Мобильный нефтепровод, проложенный союзниками через океан, начинался в карибском бассейне. Туда Дёниц и послал новые, большие лодки, и среди них «U-68» (под командованием Мертена).

За период с 15 января по 10 мая потери союзников на американском театре боевых действий составили 303 судна общим водоизмещением 2 015 252 тонны. 112 из этих судов (водоизмещением 927 000 тонн) составляли танкеры. Дёниц рассматривал эти потери танкерного флота не просто как нанесение потерь судоходству противника, но, что было более важным, как удар по американским программам производства вооружений и судостроения. С другой стороны, американская система рационализации, несмотря на огромные потери в нефти, представляла большую опасность для Германии. Очень немногие в германском руководстве в полной мере оценивали масштаб этой опасности. Пока немецкая педантичность проявляла свою неспособность отойти от старых, хорошо проверенных методов (подводные лодки, например, строились и оснащались так же, как в мирное время), американцы импровизировали, производили упрощения, стандартизацию и переходили к массовому производству — и в судостроении точно так же, как и во всем прочем.

* * *

Подводная лодка «U-68» находилась в 60 милях от Панамского канала. Когда день закончился и сразу, без сумерек, наступила темнота, жара в лодке продолжала держаться, как в теплице. По интенсивности жары все дни ничем не отличались друг от друга. Этот конкретный день оказался субботним.

На «U-68» субботний день даже на позиции всегда рассматривался как предвыходной. В этот день выдавали бутылку холодного пива. Сам Мертен весьма обстоятельно относился к процессу. Он не считал за удовольствие выпить пива в одиночку. И все на лодке почти 160 часов ждали этого момента.

Итак, пиво раздали. Мертен стоял на мостике. И, собираясь сделать первый глоток, он услышал от вахтенного офицера:

— Там что-то любопытное, герр командир. Какой-то странный свет над морем.

Мертен вместо бутылки взял в руки ночной бинокль. В бинокль он различил две тускло светящиеся буквы «V», а над ними — еле заметный силуэт. Несомненно, это были два транспорта, тяжело груженные, шедшие без огней.

— По местам стоять, к торпедной атаке готовиться! Приготовить торпедные аппараты к залпу тремя торпедами.

Вся команда действовала быстро, приказы выполнялись со скоростью, с какой электрический механизм реагирует на нажатие кнопки.

После того как «U-68» заняла удобную позицию для атаки и были обработаны все необходимые данные для производства залпа — собственная скорость хода, скорость цели, дистанция, угол и так далее, — последовала команда «пли!».

Сердца людей застучали, как приглушенные барабаны. В тишине стало слышно тиканье секундомера, которым штурман засекал время движения торпед.

И вот — бах, бабах! — два взрыва подряд.

Две торпеды поразили второе судно. Третья торпеда прошла мимо цели. Но время еще было. Мертен развернулся и произвел выстрел из кормового торпедного аппарата по ведущему судну — решение и выстрел последовали молниеносно.

Взрыв. Судно воспламенилось. Команду десятитысячника охватила паника, люди спешно покидали судно, они бегали и кричали как сумасшедшие.

— Это странно, очень странно. Наши благородные противники обычно не так легко теряют дух, — задумчиво произнес Мертен.

— Они, видно, перед этим начитались желтой прессы о «проклятых подводных лодках», вот у них и сдают нервишки, — предположил вахтенный офицер.

— Может, и так, — ответил Мертен.

Ведущий сухогруз тонул, а второй, однако, держался на плаву, покачиваясь на волнах. Машины не работали, и он казался беспомощным, как раненый слон среди покачивающейся на ветру растительности джунглей.

Ночь поглотила переполненные спасательные шлюпки, спешно уходящие подальше от этих мест. Металлический шум уключин слышался все тише и тише. Внезапно с «U-68» увидели на волнах вспышку света, потом раздался крик:

— Помогите! Помогите!

— Человек за бортом. Наверное, прыгнул за борт в спасательном жилете, с аварийным фонарем. Вон он, болтается на волнах, — сказал вахтенный офицер, указывая рукой.

— Некрасиво оставить товарища в море, а самим смотаться, — недовольно заметил Мертен и развернул лодку в направлении спасающегося. Его вытащили на борт — седого старого моряка, лет шестидесяти, не меньше. Мертен протянул дрожащему моряку открытую, но еще не начатую бутылку пива — отличное дортмундское пиво. Тот выпил прохладный напиток и немного пришел в себя.

— Небось думали, что конец? — вежливо поинтересовался Мертен, дружески ткнув моряка в бок.

— Да, сэр!

— Механик? — спросил Мертен, указывая на измазанную фуфайку.

— Да, сэр, точно.

Моряк поежился.

— Вы не молодой уже, по-моему.

— Да, сэр. Шестьдесят девять стукнуло.

— Пора бы уже было и дома посидеть.

— Я так и собрался сделать в этом году. А тут ваша чертова война, ну, меня и попросили поработать. Ну, я и записался опять, но…

Внезапно в голосе старого моряка послышались раздражение и злость… Он сидел в машинном отделении, когда раздался взрыв этой проклятой торпеды. Все обрушилось, трубы зашипели, стали выбрасывать воду, горючее, масло и воздух. Одной трубой его придавило, но ему удалось освободиться. Он выскочил на палубу, но все шлюпки уже оказались вдали.

— Вот я и прыгнул в воду. Лишь бы подальше от этого жуткого судна.

— Спокойно, старина, — вежливо остановил его Мертен. — Куда торопиться, большие суда, как ваше, быстро не тонут. Тут я специалист и знаю, о чем говорю. Одной торпеды ему мало…

— Для него хватит!

Старый моряк снова задрожал и со стоном осел.

«Это от изнурения», — подумал Мертен. Заниматься стариком времени не было, но Мертен обратился к одному из матросов и велел принести бутылку коньяку.

— И настоящего, крепкого кофе. Как для ночной вахты.

Мертену предстояло прикончить поврежденный сухогруз. Поскольку лодка находилась слишком близко к берегам Панамы, то надо было потопить судно как можно скорее. Он медленно стал делать циркуляцию вокруг упрямого судна, выбирая позицию поудобнее. Находясь на дистанции в три сотни метров от судна, Мертен обратился к вахтенному офицеру:

— Хенерт, вот смотрите, вам это пригодится, когда у вас будет свой корабль. Чтобы поскорее потопить такое судно, надо попасть ему между двумя кормовыми трюмами, как раз под кормовой мачтой. Как вы знаете, там проходит такой туннель для вала винта. Стоит пойти туда воде, как эта посудина пойдет на дно… Теперь смотрите…

Хенерт с вниманием слушал «урок».

Мертен отдал приказ.

Торпеда пошла. Но она не попала в точку, на которую указывал Мертен. Вместо этого она прошла за кормой судна, не причинив ему никакого вреда.

— Вот проклятая! — заругался Мертен. — Вы видели, эта скотина свернула с курса!

Ученик улыбнулся. «Надо же ему как-то оправдаться за такой ляп», — подумал он.

Но это не имело большого значения, так как судно стало тонуть, медленно, но верно.

«U-68» находилась уже в тысяче метров от того места, где над судном сомкнулась вода. Море выглядело так, словно здесь ничего и не происходило. Мертен решил развернуться в сторону спасательных шлюпок. Ему хотелось перекинуться несколькими словами с капитаном судна. Когда он отдавал приказания, послышались снова панические выкрики, какие последовали за взрывом торпеды. Почему, подумал Мертен, никто не сделал попытки выловить старого машиниста? Почему они удирали от судна в такой горячке? В этом не было ни малейшего резона. Они что, боялись, что их перебьют в шлюпках? Или этому было какое-то другое объяснение? А если да, то какое?

Эти размышления несколько отложили отдачу новых приказов, и вовремя. Это спасло и лодку, и жизни Мертена и всей его команды.

Едва он повернул голову, чтобы отдать приказания рулевому и в дизельный отсек, как лодку потряс страшный взрыв — откуда-то снизу, со стороны океанского дна.

В тот же момент лодку буквально подбросило над водой. Мертен почувствовал, как мостик под ним привстал, словно лошадь, собравшаяся для прыжка через препятствие. Желудок у Мертена провалился до пяток. Он свалился с края ограждения рубки, где сидел, и приземлился на охающего старого механика.

Торпеда! Эта была первая мысль, промелькнувшая в голове. Будто в дурмане, как будто со стороны слушал он, как, вслед за взрывом, вода вырвалась столбом на поверхность и с грохотом рассыпалась. «Вот, значит, как это бывает, когда в тебя попадает торпеда», — подумал Мертен.

Он оторвался от старого янки, который в страхе вцепился в него. Огромным усилием воли он собрался. «Господи, — дошло до него, — мы еще на плаву». Мертен уцепился за поручни мостика. Рука стала искать перископ. На месте, цел и невредим. Значит, это не сон. Кто же выстрелил по «U-68»? Где он? И что с его командой там, внутри лодки? Этот вопрос молнией высветился среди спутанных мыслей. Так, пора действовать, и действовать быстро.

— Там, внизу! — крикнул Мертен в лодку. — Что у вас там происходит?

— Командир, вы? — послышался робкий, неуверенный вопрос снизу, из темноты: все лампы полетели, а аварийное освещение еще не заработало.

Потом последовали доклады — один за другим:

— Левый дизель вышел из строя.

— Оба дизеля вышли из строя.

— Электрика вышла из строя.

— Гирокомпас вышел из строя.

— Вода в лодку поступает? — отрывистым голосом сказал Мертен.

— Нет, командир, только погрузиться не сможем.

«Ничего себе — только, — подумал Мертен, криво усмехнувшись. — Вроде бы это так себе, пустячок».

— Хенерт, заступайте на вахту и смотрите внимательно, — приказал Мертен и поспешил вниз, чтобы его люди знали, что он действительно на месте.

Боже, что за хаос! Под ботинками хрустело стекло. Стекла приборов повылетали. Секстаны валялись на палубе. Осколки кофейных чашек, старого и любимого кофейника — немого друга по ночным вахтам, карты, бинокли, разбитая посуда… И среди всего этого хаоса стояли его люди, скорее недовольные, чем испуганные. С серьезными лицами они взялись за ремонт и наведение порядка на лодке.

Мертен чувствовал вопросительный взгляд механика.

— Сам не знаю, что это было. Вероятно, торпеда. Механик, нельзя ли, чтобы дизель опять заработал? Надо. Второго такого случая лучше бы избежать.

Мертен быстро поднялся на мостик, и его взгляд упал на старого механика. «Конечно, он здесь. Где же ему еще быть? — подумал он. — А я и забыл про старика».

Старик с трудом поднялся на ноги. Покачиваясь, прислонившись к ограждению мостика, он поднял глаза на Мертена и, встретившись с ним взглядом, протянул руку в сторону моря и произнес:

— Еще бы, пять тысяч тонн, сэр.

— Какие пять тысяч тонн? О чем вы? Я не понимаю, — сказал Мертен.

— Динамита, — со стоном произнес старый механик.

— Что?!

— Пять тысяч тонн динамита, это был наш груз, сэр.

Такой был, помимо прочего, груз грузового судна «Сари» направлявшегося из США в район американского театра военных действий против Японии.

Случилось чудо: адский груз сразу не взорвался, хотя судно поразили две торпеды. Но, погружаясь глубже, все большее давление воды испытывали на себе не только корпус судна, но и ящики с динамитом. И на глубине метров 700–800 динамит взорвался. Простыми словами не описать мощь этого взрыва. Но те, кто видел взрывы глубинных бомб, могут представить себе, на что это было похоже.

Мертен почувствовал, как холодок пробежал у него по спине. А что бы случилось, если бы эта последняя торпеда чудесным образом не взбрыкнула и не прошла мимо цели, а угодила туда, куда ей было предназначено, — в кормовой трюм?

Вот почему команда в такой панике покидала судно. Вот почему так напуган был старый моряк.

Первое судно называлось «Арденвор» и направлялось из Балтимора в Австралию через Панамский канал с грузом оружия, боеприпасов, танков и самолетов.

Занялись спешной перегрузкой торпед из контейнеров на верхней палубе в лодку. Через семьдесят минут первая торпеда пошла через торпедопогрузочный люк.

В этот момент наблюдатель по правому борту доложил о силуэте справа на траверзе. Корабль оказался быстрым — гораздо быстрее, чем ожидал Мертен. Вначале он подумал, что это отставшее судно из конвоя, к которому принадлежали те другие суда.

Однако с открытым торпедопогрузочным люком Мертен не мог идти полным ходом, и ему пришлось довольствоваться малым ходом на параллельном курсе.

Время казалось вечностью, пока упрямая сигара убиралась с палубы и пролезала через люк. Люк еще закрывался, а Мертен дал команду идти полным. На полном ходу Мертен пустился в преследование цели, которая к тому времени исчезла из виду.

Через некоторое время один из наблюдателей увидел точку на западе, точку света на фоне темного моря — бурун за кормой сухогруза.

Прошло еще пятьдесят минут, и торпедисты доложили, что торпеда загружена в торпедный аппарат и что торпедный аппарат готов к выстрелу.

Но расстояние до судна уменьшалось черепашьими темпами, метр за метром.

Мертен собрал военный совет с участием штурмана и командира торпедистов.

Он собирался произвести выстрел. Хотя и дистанция была велика, и угол невыгодный, так что вероятность попадания оценивалась невысоко…

Но уже занимался день. На востоке изменился цвет неба. Полоски бледного, золотистого цвета предвещали появление солнца. А на фоне их по еще спокойным водам двигалась его добыча. Капитан еще наверняка сладко спал в своей койке, а кок уже, вероятно, готовил завтрак для него и его команды.

Все на борту «U-68» знали, что с каждой минутой лодка становилась все более заметной на фоне светлеющего восточного небосклона.

Развернуться в сторону цели, чтобы уйти из виду, и потом нанести удар с подводного положения — это не давало никаких шансов на успех, потому что добыча двигалась слишком быстро. Так что не оставалось ничего другого, как наносить удар оттуда, где находишься.

— Шанс один против ста, — пробормотал Хенерт, скорее про себя, чем командиру.

Мертен, не отрывая глаз от сухогруза, скомандовал:

— Пли!

Лодка слегка вздрогнула, и торпеда отправилась в путь по кристально чистой воде Карибского моря. Малейший намек на отклонение, мельчайшая ошибка в расчетах, самый незначительный сбой, вызванный неспокойным морем, — и торпеда, последняя, которую можно использовать, пройдет мимо цели.

Мертен стоял и ждал на мостике. Он казался предельно спокойным, но сердце так и норовило выскочить. То же происходило и с другими.

05.40. 30 секунд… 40… 50…

05.41

Но за мгновение до этого вулкан взорвался на корме сухогруза. Словно гигантский кулак поднялся из моря, составленный из воды, пены, дыма и обломков.

Продолжая двигаться прежним ходом, с лодки видели, как, погружаясь кормой, тонет судно, поливаемое золотыми лучами восходящего солнца. На миг судно выровнялось, словно желая попрощаться в последний раз, и потом исчезло в пучине.

Команда спасалась, цепляясь за ящики, которые прежде были сложены на палубе и которые разметало взрывом. Все произошло так быстро, что у команды не оказалось времени спустить шлюпку. Море покрылось обломками самолетов — содержанием палубных контейнеров. Судно перевозило военные материалы. Оно называлось «Порт Монреаль».

Три сухогруза водоизмещением 20 000 тонн и 30 000 тонн груза — такой оказалась добыча одной той ночи.

Глава 15

ЭТИ НЕОПЫТНЫЕ АМЕРИКАНЦЫ

Оперативная сводка. Весна 1942 года

Средний тоннаж потопленных судов продолжал расти. В январе средний ежедневный показатель на действующую лодку составил 209 тонн, в феврале — 378 тонн, в марте — 409, а в апреле вырос до 412 тонн.

Командование подводным флотом выступало за то, чтобы подводная война у американских берегов продолжалась до тех пор, пока она будет приносить хорошие результаты. С той оговоркой, что ситуация может измениться в любой день. Несмотря на огромные усилия американцев, считалось, что пока их противолодочная оборона не представляет серьезной опасности. Американская воздушная разведка считалась крайне слабой, эсминцы и корветы ходили слишком быстро, чтобы обнаруживать лодки и точно сбрасывать глубинные бомбы. Это доказал опыт подводной лодки «U-71». Команды американских кораблей были плохо подготовлены и лишены боевого опыта. Но сколько будет сохраняться такое положение?

* * *

Пусть лейтенант Флаксенберг, командир подводной лодки «U-71», своими словами расскажет историю своего пятого боевого похода, состоявшегося весной 1942 года.

«Когда мы 23 февраля выходили в море, стоял неприятный холод — даже на Атлантическом побережье. В устье Луары плескалось грязное море, покрытое плотными пятнами тумана. В такую погоду непросто было выйти из Сен-Назера. Наш противовоздушный эскорт скоро развернулся и ушел, но я уговорил свой корабль прикрытия довести меня до выхода за заграждения.

После этого мы остались одни.

Днем мы шли через Бискайский залив в подводном положении, а ночью всплывали и шли полным ходом, чтобы миновать опасную зону без приключений и как можно скорее. Нас уже не беспокоила привычка британских самолетов освобождаться над заливом от не использованных в охоте за подводными лодками бомб, тем более что на комфортной глубине, на которой мы держались, они нас не слишком беспокоили.

На третий день погода стала невероятно прекрасной. Светило солнце, видимость была великолепной. Мы пришли в море, к которому стремились. Согласно полученным мной приказам, я должен был действовать у мыса Хаттерас, если позволят запасы топлива, а если нет, то восточнее.

Я шел „самым экономичным ходом“, который был жутко медленным. Но это не имело значения, времени у нас хватало… Кстати, расход топлива зависел и от погоды — а это уже кому как повезет. Пока что везение нам сопутствовало.

Но недолго. Этот прекрасный денек оказался последним из таких, что мы видели за долгое время. Мы шли по „Большому кругу“ — самому короткому пути, но он считался в Северной Атлантике печально известным своей мерзкой погодой в это время года. Так что, как я уже заметил, наше погодное счастье оказалось недолгим.

Утро следующего дня было еще прекрасным, и я мог позволить себе объявлять учебно-боевые тревоги, как я всегда делал по пути на позицию, потому что каждый раз обнаруживал, что четверть команды была довольно неопытной.

На следующий день ветер поменялся и начал дуть с северо-запада, запада, юго-запада — в общем, нам в лицо. Ну и мне пришлось, конечно, принять южнее…

Нас швыряло с борта на борт, вверх и вниз на огромных пятнадцатиметровых волнах. Корабль вынужден был в буквальном смысле слова карабкаться на горы, чтобы потом съезжать с них с головокружительной скоростью.

На мостике можно было выжить лишь в таком штормовом одеянии, которое немногим отличалось от водолазного, но и в нем мы быстро промокали до нитки. Но мы ничем не могли помешать холодной воде заливаться за шиворот. Люк в боевую рубку приходилось держать все время закрытым — со всеми последствиями для атмосферы в лодке.

Носовой отсек был настоящей разбойничьей пещерой. Запасные торпеды занимали все свободное пространство. Встать в полный рост там было невозможно. Пищу моряки принимали, присев за столом, который представлял собой доски, положенные на пару торпед.

Тарелки, кружки, ножи и вилки падали и исчезали в трюмах грязной воды. Нелегкая была жизнь. Но хуже всего жилось в дизельном отсеке с его гулом и запахами горючего.

А еще морская болезнь. У меня на борту был молодой курсант, он был бледен и изможден и практически ничего не ел в течение двух недель. Большую часть времени он лежал, лишенный сил и эмоций, на койке. Я ничем не мог ему помочь, раз его желудок не собирался помогать мне. Но это меня беспокоило, конечно.

И вот в такой обстановке кок корабля показывал удивительное мастерство и проявлял пунктуальность в приготовлении пищи. К восьмому дню свежие продукты, за исключением лимонов, которые снабжали нас витаминами, у нас заканчивались, и в еде преобладали консервированные продукты, которые было гораздо легче готовить.

Предвидя долгий поход, я ввел систему планирования рациона на несколько дней.

После еды мы валялись на койках, принимая меры, чтобы не скатиться при качке. Моряки называли это „детсадом“. Заснуть не можешь, читать не хочется. Дремлешь понемногу. И остается очень много времени на размышления о себе — а в этом мало хорошего.

Горючее оставалось решающим фактором. Если мы не могли идти в надводном положении — а идти быстрым ходом ценой повышенного расхода топлива было тоже сомнительным преимуществом, — то шли в подводном положении, пока батареи не истощались или воздух в лодке не насыщался угольной кислотой и мы вынуждены были всплывать. Кассеты с поташом я, конечно, берег до района боевых действий.

Идти в подводном положении и на соответствующей глубине — в этом было по крайней мере одно преимущество: лодка шла ровно и спокойно. И команда сразу оживала. В центральном посту разворачивались шахматные битвы, в старшинской кают-компании на столе появлялись карты, радисты начинали разгадывать кроссворды, залезая в словари и географические атласы, в первом кто-нибудь начинал бренчать на пианино, начинали переходить из рук в руки потрепанные и испачканные в масле, зачитанные буквально до дыр иллюстрированные газеты и журналы.

Я пытался читать французскую новеллу, следуя школьному методу — вполголоса. Команда смотрела на меня с подозрением и задавалась вопросом, не рехнулся ли их командир за две недели пребывания в море.

Под поверхностью моря все было тихо и мирно. Здесь мы более или менее могли полагаться на себя. И никакие штормы, никакой хитрый противник и никакая штаб-квартира с ее непрестанными радиограммами не могли нас здесь достать…

Мы находились в море уже третью неделю. Люди из-за недостаточного питания выглядели бледными.[26] Чем ближе мы подходили к Ньюфаундлендской банке, тем хуже становилась погода. Барометр прыгал как ненормальный, с каждым днем становилось все холоднее. Подводная лодка, шедшая к северу от нас, уже сообщила об айсбергах. Не хватало, чтобы мы воткнулись в один из них в темноте, в туманную ночь или в подводном положении. Электрообогреватели потребляли слишком много энергии. Физические упражнения, как универсальное средство против холода, на лодке не слишком-то годились, поэтому единственным средством было одеваться как можно теплее.

В этом смысле мой старпом был чемпионом. Как-то он умудрился напялить на себя пятеро кальсон и брюк, а учитывая, что и верхнюю часть туловища он защитил не хуже, то через люк на мостик он продирался с трудом. Но вот ноги у бедняги все время мерзли.

На финише этих всепогодных гонок мы попали в такой шторм, какого мне до тех пор видеть не доводилось. Ночь была чернее дегтя. Страшный штормовой ветер сопровождался дождем и градом, лодка ложилась подветренным бортом боевой рубки на воду, словно парусная яхта. Все вздохнули с облегчением, когда мы погрузились в более спокойные воды, чтобы прийти в себя. Есть все-таки свои преимущества в службе на подводных лодках!

Наконец мы прошли 55-й меридиан. Я доложил в штаб, что у меня по-прежнему большой запас топлива, и мне приказали действовать у американского побережья между мысом Тиер и мысом Хаттерас.

Но пока что мы еще туда не пришли.

Погода улучшилась. Стало теплее. Мы попали в Гольфстрим.

Мой старпом отметил день рождения. А поскольку он заведовал кухней, мы устроили два праздника — в полдень и вечером. Кок умудрился даже сварганить торт. Чтобы иметь возможность в мире и покое порадоваться радостям жизни, я погрузился. И опять порадовался тому, что служу на подводной лодке.

Неожиданно вскоре, во второй половине дня 17 марта, мы увидели свой первый пароход. Мы находились в акватории, где проходили британские суда, которые шли из Южной Америки в пункт формирования конвоев у берегов канадской провинции Новая Шотландия. Но я не рассчитывал встретить какое-то из этих судов здесь. Когда же увидел это первое судно, я находился в безнадежной для атаки позиции, далеко у него за кормой. Я собрался следовать своим курсом на запад, когда судно стало совершать зигзаг и повернуло в мою сторону. С учетом его нового курса мне нужно было только погрузиться и пойти навстречу ему. Я находился на приличной дистанции, и при волне оно не должно было заметить моего перископа. Потом понял, что это танкер примерно в 10 000 тонн и, конечно, вооруженный. Я подумал, что на него нужно две торпеды, и стал ждать, когда судно подойдет на дистанцию выстрела.

Торпеды вышли из торпедного аппарата.

— Время! — доложил штурман.

И почти тут же раздалось два сильных взрыва. Обе торпеды попали в цель. Пламя и столбы дыма поднялись в воздух на сотни метров. Поскольку не было прямой угрозы нападения с воздуха, мы всплыли на поверхность. По одному команде разрешалось подняться на верхнюю палубу подышать воздухом.

Танкер оставался на ходу. Руль, очевидно, заклинило влево, и он совершал медленную циркуляцию. Он был похож на смертельно раненное огромное чудовище.

Горючее — вероятно, нефть — вылилось в воду, и танкер двигался в море огня.

Никто из команды не остался в живых. Их смерть, слава богу, была милосердно скорой.

После того как прошел час, а танкер не выказывал никакого намерения идти на дно, я выпустил по нему третью торпеду, и этого хватило. Обрушилась передняя мачта, мостик, пламя охватило танкер от носа до кормы, он стал медленно крениться на правый борт. Я не стал дожидаться, пока он пойдет ко дну. Это могло занять часы.

Мы продолжили путь на запад. Дым на горизонте был виден до тех пор, пока его не застелила темнота. На вершине столба дыма образовался султанчик, и это напомнило мне Везувий.

В течение следующих нескольких дней погода сделала боевые действия невозможными. Не сильно улучшилась она и на третий день, когда мы увидели второе судно. Трудно было ожидать, что торпеды пойдут как следует. Но постараться надо было. Однако судно находилось в неудобной позиции для выстрела, и возможность для атаки была упущена из-за штормящего моря. Внезапно я увидел флаг на корме. Уж не нейтральное ли? Чтобы удостовериться, я всплыл на поверхность. Нет, это был, несомненно, американец, и невооруженный.

Судно шло себе как ни в чем не бывало. Оно должно было заметить меня, но ничем этого не выдавало.

„Осторожно! — сказал я сам себе. — Корабль-ловушка“.

Наконец с судна заметили нас и попытались уйти по-настоящему, искусными маневрами. Пришлось идти полным ходом. Я открыл огонь из пулеметов. Это помогло. С судна стали спускать спасательную шлюпку, она со всплеском упала в море. Но капитан не собирался сдаваться. Он отчаянно вызывал помощь по радио.

Судно называлось „Оукмэн“, водоизмещением 5766 тонн, направлялось в Нью-Йорк. Оно, кажется, пошло чуть медленнее, и я бросился вдогонку. Я подумал, что чего нам сейчас не хватает, так это чтобы появились американские самолеты.

Первая торпеда прошла мимо. В такую погоду это было неудивительно.

Снова открыл огонь. Спустили еще одну шлюпку, на этот раз пустую. С верхней палубы в нее спрыгнули двое.

Вторая торпеда вспорола поверхность моря. Но попала она впереди мостика. В месте попадания вода окрасилась в ярко-красный цвет. Что же это у них за груз такой?

Продолжая двигаться, „Оукмэн“ ускорил свою смерть. Нос стал зарываться все глубже и скоро погрузился в воду. Корма на мгновение вертикально замерла над водой — при этом винты продолжали работать, — и скрылась.

На следующий день мы получили ожидаемые приветствия с материка: самолет, прилетевший с берега, заставил нас совершить срочное погружение, но бомб не сбросил.

Теперь, подумал я, можно и разгуляться. Надо держаться поближе к берегу и передислоцироваться подальше на юг, где, согласно последним сообщениям, возникли наилучшие возможности для ведения боевых действий.

Среди ночи меня разбудил старпом. От волнения он принял планету Юпитер за красную сигнальную вспышку. Вопреки прогнозам погоды по Атлантике на данный месяц, предсказывавшим в этих местах шторма, на несколько дней здесь установилась прекрасная погода. Море сделалось зеркальным, а небо — голубым и безоблачным. Целый день ярко сияло солнце. За горизонтом на берегах Вирджинии люди, должно быть, загорали на пляжах. Война казалась им делом далеким.

Но днем мы вынуждены были отлеживаться под водой, потому что американские летчики становились все более опытными, их бомбы несли большую опасность. Температура в лодке росла. В машинных отсеках температура зашкаливала за 40°.

На следующее утро, 24 марта, когда мы лежали на грунте в американских водах, гидрофоны зафиксировали шумы винтов. Мы подвсплыли на перископную глубину.

Вне досягаемости моих торпед и слишком далеко, чтобы я смог занять атакующую позицию, курсом на север шел тяжело груженный танкер, охраняемый эсминцем. Эсминец был новенький, чистенький, он невольно напомнил мне американских спортсменов на Берлинской олимпиаде 1936 года. Эсминец словно знал, что он такой красивый. Раз он на огромной скорости промчался прямо над нами — если бы там знали об этом! Как эскортный корабль он, впрочем, был не слишком эффективен.

Следующая ночь нам тоже ничего не принесла. Далеко вокруг царили мир и спокойствие. Огни на берегу сияли так же ярко, как в мирное время. Я увидел два патрульных судна, спешивших по своим делам. Занял позицию — под водой, конечно, — на судоходной трассе.

Вот записи из моего вахтенного журнала:

„13.26 (по причинам радиообмена у нас было принято германское летнее время). Танкер, идущий курсом юго-запад, тяжело груженный. Принимаю решение атаковать.

Скорость танкера оцениваю в 12 узлов. Атака из подводного положения произведена с дистанции 700 метров.

13.26. Увидел второй танкер.

14.59. Выстрелил двумя торпедами, установленными на глубину 2 метра. Первая попала по центру судна, вторая между мачтой и трубой. Исключительно сильный взрыв. Предположительно из-за мелководья. Видны два высоких столба пламени. Водоизмещение танкера примерно 7000 тонн. Тип неизвестен. Невооружен. Танкер застопорил ход, сильный крен, сильное пламя. Я ушел мористее.

15.05. Летающая лодка „мартин“ делает круги над торпедированным танкером.

15.12. Эсминец, класс „Андерсон“, 010°, приближается на полном ходу к горящему танкеру. Летающая лодка слева по борту от эсминца. Сбросила две бомбы не очень далеко от меня. Погрузился на 40 метров.

16.00. Эсминец сбросил наугад несколько глубинных бомб. Застопорил ход, чтобы прослушать море гидрофонами. После этого ушел на юг — предположительно для охраны второго танкера, замеченного в 13.26.

16.30. Эсминец вернулся, сбросил еще несколько глубинных бомб, потом на полном ходу ушел на север.

Последнее обозрение места операции. Торпедированное судно сильно горит, верхней палубы нет. Плотная завеса дыма. Груз — нефть или легкие масла“.

В течение ночи я перенес сферу действия дальше на север. Один раз у меня сердце остановилось: в ярко фосфоресцирующей воде я увидел следы двух торпед, тянущихся двумя полосками света к носу нашей лодки. Ничто, казалось, не может спасти нас. К счастью, две торпеды оказались парой дельфинов, которые не нашли ничего лучше, как напугать нас до смерти.

Днем, чтобы экономить топливо, большую часть времени я проводил на грунте, всплывая только на короткий период для вентиляции лодки. И тут же какие-нибудь бдительные самолеты снова загоняли нас под воду, сбрасывая пару бомб. Ночью я подходил ближе к берегу.

Всю ночь мы оставались на мостике, всматриваясь в темноту. Первый прилив усталости отгоняли чашкой хорошего крепкого кофе. Второй прогоняли сигаретой, тщательно прикрываемой, чтобы ее не было видно со стороны. И наконец, хорошо помогала держаться на ногах чашка горячего бульона.

Находясь близ берега, мы видели огни города. Это должен был быть Уилмингтон, а на другой стороне была радиостанция на острове Карритек. Счастливые ребята! Чего мы не видели, так это судов.

Не успел я спуститься в лодку и получить сообщение о британской высадке в Сен-Назере, как снова показался эсминец. Вахтенный офицер сразу изменил курс, и эсминец, силуэт которого был ясно виден, медленно пересек наш курс. У нас была хорошая позиция для выстрела, но я не мог рисковать промахнуться: если бы промахнулся, то мы оказались бы в крайне тяжелом положении на мелководье. Тщательно все взвесив, я отказался от атаки. Позднее выяснилось, что торпеда, которая предназначалась для выстрела, оказалась недоброкачественной.

Для довершения картины можно сказать, что к эсминцу присоединились два корабля противолодочной обороны.

Объяснением этому весьма необычному стечению кораблей был сигнал, который мы получили на следующий день. По-видимому, в предыдущий день другая лодка вблизи этого места потопила патрульный корабль, вот они и забегали. Вот откуда многочисленные взрывы глубинных и авиационных бомб. Нам они не вредили, но портили отдых.

30 марта я развернулся на восток, так как запасы топлива истощались. После того как мы вышли из зоны холодной воды у американских берегов и попали в Гольфстрим, температура воды за четверть часа поднялась на семь градусов. То мы сидели в шерстяных фуфайках и шарфах, а через четверть часа — уже в рубашках и коротких штанах!

С берега дул холодный западный ветер, и от теплой воды поднимался плотный пар. Казалось, мы попали в огромную баню.

Едва видимость улучшилась, снова взялись за работу самолеты. В последний день марта, при отличной для атаки погоде, появился танкер, он сам шел мне в руки. По крайней мере, мне так казалось. Я немедленно погрузился. Через перископ увидел, что танкер энергично делает зигзаги, причем через небольшие интервалы. Я сделал все, чтобы выйти на позицию для выстрела. Пот струился по моему лицу. Наконец после двухчасовых выкрутасов я решил выпустить пару торпед с весьма большой дистанции и неудобного угла. Вопреки моим ожиданиям, обе поразили цель, попав в корму. Я увидел два широких, но не очень высоких столба воды и услышал два глухих взрыва. Торпеды все-таки сильно повредили танкер, водоизмещение которого я оценил приблизительно в 8000 тонн. Танкер замер на месте с сильным креном, и затем, спустя пять минут после поражения, погрузился кормой под воду и исчез. Я уже несколько минут как убрал перископ, когда радист, парень с живым воображением, доложил, что над нами что-то горит. Но треск был не чем иным, как звуком лопающихся переборок.

Когда мы всплыли, на месте танкера не увидели ничего, кроме гигантского масляного пятна.

* * *

Мы сидели за обычным вечерним скатом — лучшим занятием для успокоения нервов и изгнания из головы жутких зрелищ, свидетелем которых мы были, — когда во второй раз за день заметили цель. Район, что и говорить, оказался весьма уловистым!

Над морем опустилась темнота. Луна спряталась за толстым слоем облаков, и я очень желал, чтобы она там и оставалась. Начиналась наша первая атака из надводного положения. Я быстро произвел необходимые вычисления.

Первая торпеда прошла мимо. Некондиционная! Я очень надеялся, что судно-шеститысячник, под грузом и вооруженное, ничего не заметило. Так оно и случилось. Я это определил по тому, что оно произвело менее значительное изменение курса, чем до этого. Постепенно я стал подбираться ближе, стремясь занять удобную позицию для повторной атаки, что было делом долгим и кропотливым. К тому же нас подгоняло время: в любой момент могла выглянуть из-за облаков луна.

На этот раз я подошел близко. Даже без бинокля мы могли видеть палубу судна, и один клялся, что видит орудие, готовое к действию. Если он был прав, то они могли бы быстро развернуться и за считаные секунды уничтожить нас. Но ничего такого не происходило: судно спокойно продолжало свой путь. Вторая моя торпеда тоже сбилась с курса. Мы подождали-подождали — ничего.

Выстрелил в третий раз — и на сей раз попал. Последней готовой к стрельбе торпедой. Дальше все пошло по заведенному образцу. Судно остановилось и накренилось. Команда спустила шлюпки, быстро и без суеты, что указывало на ее опыт в конвойных делах. Судно исчезло навсегда.

Десять минут спустя, когда мы случайно проходили над местом, где затонуло судно, раздался сильный подводный взрыв. Лодку подбросило, нас тоже.

„Достали нас!“ — подумалось мне. Хотя как и чем, мне в голову, признаюсь, не приходило.

— Надеть спасательные жилеты! По местам стоять, к борьбе за живучесть готовиться! — крикнул я, хотя сам не знаю, что это нам дало бы, если нас действительно достали.

Но тут начали поступать доклады. Ущерб, слава богу, оказался минимальным.

Так в чем же было дело? А в том, что торпедированное судно медленно погружалось, и в тот момент, когда мы проходили над ним, взорвались его котлы.

У нас оставалось еще две торпеды на верхней палубе. Но мы были вынуждены дожидаться лучшей погоды, чтобы перегрузить их в лодку. В первую же хорошую ночь мы занялись этой трудоемкой работой. Но удача, которая пока что держалась рядом, на этот раз оставила нас. Первая торпеда была бракованной, и, предположительно, с ней ничего нельзя было сделать в условиях лодки. А когда стали грузить вторую торпеду, у нас сломалось торпедопогрузочное устройство, и до рассвета мы занимались тем, что возвращали торпеду обратно в контейнер на верхней палубе.

Ну и, конечно, еще один пароход выбрал именно это утро, чтобы попасть в поле моего зрения. Первую торпеду мы проверили, и, насколько могли судить, никакой надежды исправить ее не было. Но я все равно подумал, что надо попытаться. Целью оказалось тяжело груженное судно водоизмещением 6000 тонн, как всегда вооруженное.

Условия для атаки и позиция были прекрасными, когда торпеда покинула торпедный аппарат. Но она не попала. Через гидрофон мы услышали, что она отклонилась вправо. С парохода ничего не заметили. Он шел, делая зигзаги, в мою сторону. Мне ничего не оставалось, кроме как дать ему уйти. В такую погоду не мог стоять вопрос об артиллерийской атаке.

Пасха. Мы уже почти шесть недель находились в море.

По внутренней трансляции объявили:

— Подводная лодка возвращается на базу!

Это объявление было встречено радостными возгласами.

Поскольку уже наступил апрель и айсберги заходили дальше на юг, я принял южнее против нашего маршрута к берегам Америки. При хорошей погоде и попутном ветре мы быстро продвигались к дому.

Теперь я разрешил, чтобы вдобавок к вахтенным на мостик поднимались по паре человек. Наконец-то можно было и уставшие ноги вытянуть. Я даже позволил себе позагорать и здорово обгорел!

Близилась к концу провизия, и приходилось задумываться над рационом. В основном каждый день шла консервированная тушенка.

В воде было много морской растительности, нанесенной Гольфстримом из Саргассова моря, и медуз с белыми венчиками. Когда их захватывала струя, они переворачивались и были похожи на большие светящиеся голубые стеклянные шары. Летающие рыбы, дельфины и киты отвлекали наше внимание от самолетов, столбов дыма и торпед.

Время пребывания в подводном положении тянулось непривычно долго, учитывая, что мы уже настроились на возвращение домой, но после этого мы шли полным ходом буквально на последних каплях топлива через эти опасные прибрежные воды, усеянные минами, а кое-где и патрулируемые вражескими подводными лодками.

20 апреля „U-71“ вошла в Ла-Рошель. За восемь недель пребывания в море лодка без дозаправки покрыла дистанцию в 7906 миль — 7065 в надводном положении и 841 — в подводном. Не понеся в походе потерь и получив лишь незначительные повреждения, она потопила пять судов — три танкера и два грузовых — общим водоизмещением 35 200 тонн».

Глава 16

«U-134» — ИЗ ХОЛОДИЛЬНИКА В ДУХОВКУ

Оперативная сводка

Дёниц никак не хотел соглашаться с требованиями штаб-квартиры фюрера относительно необходимости атак на конвои, которые идут в Россию. Это означало раздробление сил, участвующих в боевых действиях в Атлантическом океане. Из 288 лодок, имевшихся в его распоряжении, только 125 были кораблями передовой линии, причем из них только треть действовала в каждый отдельный момент против врага. Ему, однако, пришлось пойти на компромисс и организовать одну флотилию подводных лодок для нападения на конвои, занимавшиеся переброской снаряжения для советских войск через Мурманск и Архангельск.

Дёниц утверждал, что сражение в Атлантике в любом случае дает облегчение, хотя и не непосредственное, немецким войскам на Восточном фронте, а посему нет прямой необходимости перерезать линии снабжения русских в полярных водах. Критически важном районе, утверждал он, игнорируя те несколько лодок, что были отряжены на борьбу в полярных водах, остается Атлантика, а именно прибрежная зона Америки. После четырех месяцев войны американские противолодочные силы потопили там первую свою германскую лодку — «U-85» под командованием лейтенанта У. Грегора.

Всего русские получили северным путем четыре миллиона тонн военных материалов. Это вполне могло быть ключом к поражению Германии на Востоке. Однако следует помнить, что именно та самая штаб-квартира фюрера препятствовала строительству подводных лодок и, проводя некомпетентную и недальновидную военно-морскую политику, ограничила военно-морской бюджет тем, что оставалось после удовлетворения потребностей других служб.

* * *

Командиром подводной лодки «U-134», переведенной из Атлантики в Арктику, был лейтенант Шендлер. У него был боцманом Хофманн, подводник с богатым опытом, прошедший крещение на «U-48». Подводная лодка «U-134» находилась на пути в Киркенес, который должен был стать новой базой для операций лодки.

Над безбрежным полярным горизонтом играло северное сияние, далекое и отрешенное от происходящего на земле. Люди страдали от жестокого холода и пронизывающей влаги и не могли унять дрожь. Ревматические боли в костях не так давно познали даже самые молодые из них.

На пути в Киркенес впередсмотрящие заметили конвой. Он шел в охранении нескольких кораблей, и в тумане «U-134» двинулась в атаку. Шендлер вначале отправил короткую радиограмму в штаб-квартиру, после чего сразу потопил одно судно. Потом он спустился с мостика в лодку и, к удивлению команды, взял курс, уводивший его в сторону от конвоя. Лицо его приобрело мрачно-пепельный цвет. Он не произносил ни слова.

Тот конвой шел под германским флагом, и Шендлер заметил это только после того, как фатальная торпеда вышла из торпедного аппарата.

Из Киркенеса «U-134» направилась на свое первое боевое задание в Арктике. Зима 1941/42 года оказалась самой суровой на протяжении нескольких лет. Отстояв на вахте четыре часа, человек чувствовал, что хорошо сделал свою работу. А может, и ничего не чувствовал, потому что часто спускался в лодку замерзший, покрытый льдом и похрустывая им, и смахивал на Деда Мороза.

Заступавшие на вахту увеличивались в ширине вдвое, надевая два комплекта нижнего белья, шерстяной спортивный костюм, форму, капюшон и прочее, но и это не спасало от холода.

Пара минут на мостике — и человек промокал. Скоро борода покрывалась льдом, пальцы немели. Процесс оттаивания занимал полчаса. Помогали электропечки на борту лодки, но они не прогревали лодку. Единственно, как подводники могли поспать, — так это натягивая на себя всю сухую одежду. А сверху все время стояла ночь. Месяцы непрерывной ночи действовали на нервы.

Районом боевых действий «U-134» было Белое море, побережье у Мурманска и остров Медвежий. По какой-то странной причине оказалось, что русские очень любезно зажигали свои маяки. Как только «U-134» прошла один маяк и встретилась с неизвестностью, впереди зажегся еще один маяк. Скоро воздух и вода расчистились, и ровное море позволило видеть на большое расстояние. На севере заметили какие-то странные пятна на воде. Танкер утонул? Или даже, может, подводная лодка? Пятна становились все ближе и ближе, соединяясь друг с другом в большие поля. Скоро «U-134» шла через них. Это были явно не нефть или масла, не было характерных переливающихся цветов радуги на воде.

Вдруг они увидели, что эти пятна образовывали миниатюрные кристаллы плавающего льда, похожие на пятна пыли поверх остывающей воды. Постепенно кристаллы увеличивались в размерах, скоро они стали видны как маленькие белые пятна. Потом маленькие пятна начали соединяться в группы, вначале размером с блюдце, затем, все разрастаясь в размерах, они ломались, терлись друг об друга, склеивались.

Скоро «U-134» превратилась в ледокол; обычная навигация заканчивалась, начинались полярные исследования.

Наконец показалось судно. Боцман Хофманн заметил его невооруженным глазом.

Судно было потоплено, остальная часть похода прошла без приключений. В этих арктических водах было очень редкое судоходство. Все зависело от везения — подводной лодке надо было оказаться в одной точке с судном…

«U-134» вернулась на базу, там ей было приказано следовать в Ла-Рошель, а по прибытии в Ла-Рошель их направили в Центральную Атлантику, к Мексиканскому заливу.

«Холод — плохая штука, но эта жара — хуже», — написал Хофманн в своем дневнике на странице, закапанной пятнами пота. Лодка в подводном положении ходила туда и обратно вдоль берегов Флориды, жара становилась невыносимой. Пока свежее, холодное сливочное масло доходило от холодильника до стола, оно превращалось в маслянистую кашу. Пытаться размазать его ножом по хлебу было бессмысленным занятием. Все на борту было влажным и липким. Свинина была с запашком, сосиски с запашком, сливочное масло с запашком, питьевая вода — противной. Команда покрылась фурункулами.

Мексиканский залив пустовал. Американцы направляли свои суда вдоль берега, понимая, что лодки будут побаиваться следовать за ними на мелководье, где нельзя погрузиться.

«U-134» заглянула в эстуарий Миссисипи. Ни судна. Ни дымка. Игнорируя обычные судоходные пути, американцы рассчитывали сбить энтузиазм подводников, подорвать их моральный дух. И действительно, эти бесконечные бесплодные поиски оказывали отрицательное влияние на боевой дух команд, которые, казалось, попали в полосу уныния. Сообщение о том, что обнаружено судно, подействовало как удар электротоком.

Шендлер решил атаковать из подводного положения. Позиция цели была лучше не придумаешь, и занять позицию для выстрела не представлялось проблемой. По внутренней трансляции командир обрисовал обстановку. Сообщение закончилось словами:

— Цель перед нами.

Потом последовали известные рутинные команды.

После того как торпеда вышла из торпедного аппарата, старшина-рулевой нажал на кнопку секундомера, который держал в руке. Все вокруг с напряженным интересом наблюдали за его второй рукой. Если торпеда была приготовлена как следует и расчеты были произведены правильно, то она поражала цель одновременно с тем, как ноготь его большого пальца попадал на заданную точку. Внезапно командир вскинул руки вверх, и в тот же миг раздался глухой звук взрыва.

Рулевой вздрогнул и с удивлением стал рассматривать секундомер. «Вот черт, — подумал он, — глазам не верю. Сломался, что ли?»

Что же случилось? Взрыв произошел на целых пять или шесть секунд раньше положенного. Старик, что ли, чего напутал? И чего он руки так вскинул?

— …! — выругался кто-то. Голос принадлежал командиру. — На, черт возьми, сам посмотри! Глазам не верю! Может, у меня с головой не в порядке?

— Да нет, герр командир, все правильно.

После того как торпеда вышла из торпедного аппарата, командир не отходил от перископа, чтобы увидеть происходящее. Но на несколько секунд раньше расчетного времени он увидел вспышку и фонтан воды по ту сторону судна. Когда вода осела, его взору предстала обычная картина: судно разломилось надвое. И пока он ломал голову, почему торпеда взорвалась на несколько секунд раньше и почему взрыв произошел с той стороны судна, словно торпеда обошла его с другой стороны, он внезапно увидел вдалеке, за тонущим судном, безошибочно узнаваемые очертания боевой рубки подводной лодки.

Другая лодка на несколько секунд обошла «U-134» и буквально вырвала добычу у нее из-под носа. Единственным утешением для команды «U-134» было сознание того, что они были не одиноки в этой части океана.

Прошло несколько дней…

— Дым прямо по курсу! — в возбуждении воскликнул впередсмотрящий.

В бинокли разглядели две струйки дыма, может быть, даже три. Это вполне мог быть конвой. «U-134» устремилась в атаку.

— Странные эти дымы, — пробурчал Хофманн. — Они не движутся. Будто все стоят на якорях.

— Нет-нет, — возразил командир. — Конвой идет, очевидно, тем же курсом, что и мы.

Такое объяснение показалось правдоподобным.

Столбы дыма росли гораздо быстрее, чем ожидал Шендлер. Но он не видел ни мачт, ни корпусов над горизонтом.

Когда же они подошли поближе, Шендлер уяснил неприятную правду. Дымы принадлежали двум энергично дымящим фабричным трубам на одном из островов антильской группы. Взгляд на карту подсказал бы им это гораздо раньше. Но кому это могло прийти в голову в такую жару!

Глава 17

«ЛАКОНИЯ»

Оперативная сводка

К весне 1942 года появилась уверенность, что противнику удалось разработать радиолокационную станцию настолько маленькую, что ее можно было ставить на самолеты. До этого германские ученые считали установку на самолеты устройства типа «DeTe» невозможным. Однако когда верховное командование убедилось, что прямые атаки на подводные лодки в ночное время могли быть осуществлены только с помощью радара, германские ученые создали приемное устройство «Метокс»,[27] которое фиксировало импульсы работающего радара противника и давало его грубый пеленг. Поскольку антенна «Метокса» (ее поднимали по всплытии лодки) тоже давала какое-то излучение, одно время считалось, что она является причиной последовавших тяжелых потерь. Однако было доказано, что «Метокс» не выдает местоположения лодки и что успехи британцев базируются на применении авиационного радара, работающего в сантиметровом диапазоне.

В борьбе с подводной угрозой противник совершенствовал свои методы. «Hedgehog» («Еж») — так называлось устройство, которое британцы применили против подводных лодок в январе 1942 года. «Еж» позволял пользоваться прибором «Asdic» во время сбрасывания глубинных бомб. Он представлял собой контейнер, в котором были уложены двадцать четыре 32-фунтовые глубинные бомбы, начиненные новой взрывчаткой, аматолом, и их можно было сбрасывать по одной, сериями или все сразу. Были усовершенствованы и старые глубинные бомбы.

С начала мая американцы стали собирать свои суда в сильно охраняемые эскорты и держать их ближе к берегу. Такая тактика не просто затрудняла действия подводных лодок, но и делала их атаки невозможными из-за мелководья. Подводные лодки ушли из американских вод, и некоторые успехи были достигнуты лишь благодаря постановке мин.

В самой Атлантике битва достигала апогея. В мае ценой потери четырех лодок было потоплено судов общим водоизмещением 600 000 тонн, в июне — 700 000 тонн и потеряно три лодки.

С начала июня британцы увеличили количество самолетов над Бискайским заливом, причем все — с новым радиолокационным оборудованием. Теперь залив патрулировался днем и ночью.

С созданием устройства «Bold» немцы считали, что приобрели средство против британского аппарата «Asdic». Немецкий аппарат отнюдь не делал невозможной подводную локацию, но путал противника и препятствовал работе его гидролокатора. Немецкое устройство отражало импульсы британского аппарата «Asdic» и служило мишенью-ловушкой.

В Германии не было недостатка в высококлассных ученых, но имелось прискорбное отсутствие понимания со стороны верховного командования. На многих специалистов надели форму и послали воевать рядовыми солдатами и матросами.

В обстановке суровых будней плавания в Атлантическом океане и атак против конвоев бывали и отдушины.

* * *

Примером может служить «U-68».

Вблизи британской военно-морской базы Фритаун[28] с лодки был замечен плывущий мешок. Первым его увидел штурман Гризе. В раздумье Мертен и Гризе разглядывали этого раскачивающегося на волнах молчаливого свидетеля гибели какого-то судна. В мирное время воображение нарисовало бы несколько картин того, как этот мешок попал в воду из трюма судна. А теперь, в военное время, тут нечего было напрягать воображение: этот мешок — с потопленного грузового судна.

— Мешок с мукой, — произнес Мертен.

Гризе заметил, как глаза командира загорелись, и понял, что у того появилась какая-то светлая идея. Все остальные на мостике не отрывали глаз от своего сектора наблюдения, и мешок с мукой их не трогал.

— Неплохо бы, если с мукой, командир, — сказал Гризе многозначительно и вывел в воздухе рукой очертания батона.

— Ты так думаешь, Гризе? Но если даже это и мука, на что она сейчас похожа, подумай.

— Надо бы посмотреть, командир.

«U-68» развернулась в сторону мешка. Старшина Битовски взялся вытащить мешок из воды с удовольствием, поскольку это занятие нарушало монотонность жизни на лодке. Мешок был гладкий, скользкий, килограммов на девяносто. Хоффманн, кок, умело вскрыл его. Под мешковиной была сероватая кашица из намокшей и липкой муки. Кок копнул ножом поглубже — там была сухая, белоснежная мука. «Сделано в Канаде». Мокрый верхний слой отвалился, как шелуха ореха.

— Хоффманн, проверь и доложи мне, годится она или нет.

Через пять минут в люке появилась сияющая деревенская физиономия кока, обложенная рыжей неопрятной бородой.

— Годится, герр командир. Мука первосортная.

Всего из моря было выловлено пять мешков. Вечером кок колдовал у плиты, и на ужин команда ела оладьи по-берлински.

Еще два человека очень радовались находке: Грециан, лучший пекарь хлеба, и Гест, мастер по пирожным. Их таланты, скромно скрываемые, обнаружил сам Мертен, у которого среди подводников была слава человека, умеющего использовать все лучшие стороны каждого члена команды и достоинства любого предмета.

А вот еще одна история, связанная с Мертеном.

Как-то его кок раскопал ржавую банку с чудесными австралийскими фруктами. Она осталась от того неудачного рандеву со вспомогательным крейсером «Атлантис».

— Жаль, что мы не можем зацепить эти суда, которые топим, чтобы посмотреть, что на них есть, — сказал Хоффманн. — На этих вспомогательных крейсерах сами не знают, в каком богатстве купаются.

Эта как бы между прочим брошенная фраза кока надоумила молодых офицеров сделать командиру кое-какие прозрачные намеки. Вначале Мертен пропускал их мимо ушей, но потом начал прислушиваться.

«U-68» находилась в спокойных водах, вдалеке от сильно охраняемых конвоев «Большого круга». Здесь царил мир, полное, ничем не нарушаемое спокойствие. Самолет был здесь вещью неведомой. Почти то же самое можно было сказать и о грузовых судах.

Мертен решил, что следующее судно они стукнут так, чтобы оно застопорило ход, но не затонуло, а там будет видно. Как-то ночью увидели за кормой долгожданный пароход. Старшина Буттке, который вел наблюдение за кормовым сектором, увидел лишь еле различимый силуэт. Мертен стал напряженно вглядываться в указанное ему направление.

— Та-ак… Уменьшается… Пропал, скотина!.. Нет, слава богу! Он сейчас идет курсом, противоположным нашему, в кормовом секторе!

Мертен поощрительно похлопал Буттке по плечу, а механику сказал, чтобы дали полный ход. Через десять минут силуэт стал ясно различим. После этого все пошло, как на демонстрационных занятиях по тактике.

Торпеда попала в судно, но не в жизненно важную точку, как это описывал Мертен. Но на борту судна оказались, видно, крепкие ребята. Они не делали никакой попытки покинуть судно. А зачем, собственно? Судно оставалось на плаву, а пошлет ли подводная лодка еще одну торпеду после первого «неудачного» выстрела — это надо еще посмотреть.

— Ну что ж, надо подстегнуть их немного, — сказал Мертен.

Над мостиком судна просвистела пулеметная очередь с подводной лодки, и тогда команда забегала. Спущенные шлюпки направились к подводной лодке.

— Капитан Хо, — представился высокий худощавый человек в ближайшей к подводной лодке шлюпке.

Человек, сидевший на банке рядом с ним, был механиком судна.

На вопрос Мертена капитан дал короткий ответ:

— Груз общего характера.

Такой груз мог включать в себя что угодно — пуговицы, бритвенные лезвия, зажигалки, булавки, подтяжки… Мертен поначалу хотел рассердиться, но сдержался, подумав, что на месте британского капитана ответил бы точно так же.

Тем временем многие из команды судна стали залезать обратно на борт. Было похоже, что присутствие германской подводной лодки их не беспокоило. Тогда с подводной лодки обстреляли судно из зенитки.

Команда поняла наконец, что немцы не шутят, и снова стала покидать судно, на сей раз попроворнее, чем прежде. Их шлюпки быстро исчезли во тьме, и только шум уключин нарушал тишину ночи. Время от времени к этому добавлялись громкие ругательства.

Мертен решил послать на судно «призовую команду». Он очень хотел выяснить, нет ли чего угрожающего за фразой капитана о характере груза. Когда он предложил добровольцам отправиться на судно, то откликнулась вся команда, и ему непросто было произвести отбор. Наконец отобранная группа из лучших моряков погрузилась в непереворачивающуюся и нетонущую лодку (по крайней мере, так характеризовали ее изготовители). Лодка отошла от борта и тут же, не пройдя и трех метров, перевернулась на волне.

Мертен обругал конструкторов и изготовителей этой лодчонки, обругал ее неуклюжую команду и прежде всего себя. Купание в приятной воде не расстроило моряков. Но Мертен думал об акулах и ответственности, которую он брал на себя за эту авантюру.

Он вздрогнул при мысли о том, какую выволочку устроит ему Дёниц, если он потеряет хотя бы одного человека из-за пустяка.

Но все благополучно забрались на борт подводной лодки.

По выражению лица командира было видно, что он не собирается повторять эксперимент.

— Ну и что теперь? Как мы можем добраться до груза, не высаживаясь на судно? У кого-нибудь есть мысли на тот счет?

Окружающие угрюмо посматривали на командира. Его шутливое предложение не до всех дошло.

— Нет мыслей? Тогда слушайте. И ты, механик, тоже со своим инженерным мышлением. Мне внезапно пришло в голову, что, если мы снесем люки трюмов из нашего двадцатимиллиметрового, а потом потопим судно, кое-какой груз всплывет на поверхность — при условии, что эта посудина будет тонуть на ровном киле.

— Верно, командир! — воскликнул механик.

Так и сделали. Очередь трассирующих снарядов ушла в ночь. Куски дерева и клочья брезента взлетели в воздух. Чеки, удерживавшие люки, вылетели из своих гнезд.

Два трюма были открыты. На том месте, где был серый брезент, защищавший груз от дождя и морской воды, зияла черная дыра.

Аккуратно пустили торпеду — так, чтобы судно тонуло на ровном киле. Оно стало погружаться с легким дифферентом на корму и вскоре исчезло под водой. Потом это шеститысячное судно стало выплевывать на поверхность ящики, один за другим, огромные. Люди смотрели на них с любопытством.

— А как мы будем затаскивать такие здоровые ящики — с дом величиной — на нашу маленькую лодку? — сказал кто-то.

— Очень просто! Полцарства за старый шкерт! — объявил механик. — Делаем так: притопляем нос, заводим на него ящик, потом нос продуваем. Получится лучше всякого крана.

— Хорошо! Действуй.

Через полчаса один из больших ящиков покоился на палубе лодки, свешиваясь обеими сторонами на полметра за борта лодки. Волнение в публике возрастало. Каждый хотел приложить руку к вскрытию ящика. За дело взялись дизелисты и мотористы, привыкшие иметь дело с техникой и тонкой работой. Они аккуратно стали извлекать клещами гвоздь за гвоздем, потом в ход пошли топорики.

Лодку охватило предрождественское возбуждение. Мертен чувствовал себя на коне, оттого что предвкушал, как доставит команде маленькие радости. А может, и не маленькие.

Честь открыть крышку и представить публике спрятанные сокровища выпала механику. Все вытянули шеи и напряглись. Сокровища были пока еще сокрыты от посторонних взоров промасленной бумагой.

— Знакомый запах, — произнес один из старшин.

Короче говоря, в ящике лежало восемьсот прорезиненных плащей. И ничего, что можно было бы подарить дома матери или девушке или поставить на стол. Этими вещами могли пользоваться только моряки и только в плохую погоду.

Следующий ящик был чуть поменьше. Содержание — зюйдвестки. Следующий — побольше. Снова плащи.

Мертен сдался. Народ сник — от разочарования, а не от пустой работы. Только некоторое время спустя люди увидели веселую сторону дела.

В этот вечер на маленьком деревянном прямоугольнике, который служил столом в офицерской кают-компании, на месте, которое обычно занимал командир, появилась визитная карточка, на которой красивым почерком было выведено:

КАРЛ ФРИДРИХ МЕРТЕН,

собиратель плащей и зюйдвесток

* * *

— Завтра мы должны увидеть судно, хотя бы в качестве подарка ко дню рождения Аугуста Мауса, — сказал Мертен как-то ночью на мостике, прежде чем крикнуть «внизу у трапа!» и исчезнуть в люке, чтобы поспать немного на своей жесткой койке.

— Будет, командир. Можете спорить на последнюю рубашку, — откликнулся Маус, его старпом.

Это произошло до полуночи. Пройдя с короткой проверкой по лодке, Мертен упал в одежде на койку и тут же заснул. Он рассчитывал поспать несколько часов. Но не успел заснуть, как в его каютку вошел старпом и доложил:

— Герр командир, разрешите доложить: судно, которое вы заказывали, ожидает вас!

«Если у него такие шутки…» — подумал Мертен в полусне.

— Судно прямо по курсу, командир!

— Да-а? Может, ты мне доложишь, что британцы уже в панике успели сбежать с него? Ладно, спасибо. Спокойной ночи — и давай катись отсюда к чертям.

Но на Мауса это не подействовало. Он довольно грубо растормошил командира и нетерпеливым голосом произнес:

— Я не шучу, командир. Это действительно судно, шесть тысяч.

Мертен сразу проснулся, мотнул головой, стряхивая сон, и, уже совсем проснувшийся, нырнул в круглый переборочный люк между вторым и третьим отсеками и стремительно поднялся на мостик. Под сияющим диском восходящего солнца он увидел судно, не менее 5000 тонн, и довольно близко.

Заметили они лодку? Но думать было некогда.

— Срочное погружение!

Лодка погрузилась на перископную глубину. Дифферентовка была ужасной. Это было на совести механика, и сейчас тут уже ничего не поделаешь.

— Не могу держать лодку на перископной глубине, командир, — предупредил механик.

Но времени не оставалось ни на что. Не теряя времени на расчеты, Мертен ухватился за последний шанс и решил стрелять «на глазок».

Лодка слегка вздрогнула. Мертен решил поднять перископ и одновременно приказал увеличить скорость, чтобы с помощью горизонтальных рулей побыстрее выйти на перископную глубину.

Внезапно лодку встряхнуло словно взрывом, она задрала нос и изогнулась, будто напоролась на полном ходу на скалу, и замерла. Старшина центрального поста из электромеханической боевой части ударился головой о железо и потерял сознание.

Скала? Какие скалы посреди Атлантики? А может, подводная лодка?

Мягко зажужжал подъемный механизм перископа, и Мертен сразу прильнул к окуляру. Вот перископ прорезал поверхность. Боже, что такое?! Перед ним была черная стена в пятнах ржавчины и сурика. Явно борт судна, что же еще?

Все это было так близко, что Мертену казалось, будто он может достать рукой. Но как эта штука очутилась здесь? Возможно, судно в последний момент изменило курс, подумал Мертен, а потом, пораженное торпедой, бросилось в сторону подводной лодки.

— Полный назад! — скомандовал Мертен.

Приказ был отдан спокойным тоном, и команда вздохнула с облегчением. Кто-то задумчиво почесал голову.

Тем временем перед взором Мертена проходили фантастические картины. Над головой лодки спускались шлюпки, в них прыгали охваченные паникой люди. Один, казалось, совсем сошел с ума. Другой зачем-то размахивал волосатой рукой, то и дело появляясь в перископе. Человек дрожал, как желе.

Мостик судна был охвачен огнем и плотным столбом черного дыма. На корме Мертен отчетливо различил два тяжелых орудия. Но людей возле них не было, они убежали. Мертен не мог понять причин всей этой паники. Если судно так здорово вооружено, то обычно команда не покидает его вот так, как эта, а остается на судне — по крайней мере столько, сколько оно держится на воде.

И тут он вспомнил про судно с динамитом в Карибском море…

«U-68» погружалась с такой скоростью, с какой могла. Пройдя с четверть мили, Мертен снова осторожно поднял перископ. Кто их знает, вдруг они пришли в себя, вернулись на судно и встали у орудий?

Лодка еще не дошла до перископной глубины, как раздался сильнейший взрыв.

— Господи, пронесло! — воскликнул Мертен. — По местам стоять, к всплытию готовиться!

Мертен бросился на мостик. Большой гриб черного дыма висел над местом, где до этого находилось судно. Сила взрыва была, должно быть, ужасной, потому что вода взметнулась чуть ли не на километр вверх. Судно, по-видимому, лопнуло как мыльный пузырь.

Только позже на «U-68» узнали, что судно под названием «Брэдфорд-Сити» перевозило авиационный бензин. Вот откуда было это паническое бегство.

* * *

Подводные лодки становились жертвами не только авиационных и глубинных бомб. Иногда причиной оказывались технические ошибки, которые показались бы тривиальными обывателю, но имели жизненно важное значение для подводников.

Вот пример.

В обязанности технического персонала входит время от времени замерять плотность воды. На «U-128» эта обязанность возлагалась на курсанта Осадника. «U-128» являлась одной из новых больших лодок серии IXc. В марте 1942 года она вышла в свой первый боевой поход и вернулась с трепещущими вымпелами на мачте. Потом она прошла испытания на предмет использования в качестве лодки ПВО. В сентябре она снова вышла в море — с заданием направиться к берегам Африки и атаковать крейсер, действующий, по данным военно-морской разведки, в районе Фритауна. Но лодке не удалось выйти на крейсер. Для лейтенанта Хайзе это был мучительный поход. Ему запретили атаковать какие бы то ни было прочие суда, и он упустил массу замечательных возможностей. После долгих и бесплодных поисков Хайзе отозвали оттуда и приказали идти к берегам Южной Америки. Через двенадцать часов после получения этого приказа крейсер обнаружила итальянская подводная лодка под командованием Росси и потопила его.

«U-128» тем временем держала курс к судоходной линии между городом Байя[29] и островом Тринидад. Каждые двенадцать часов Осадник замерял плотность забортной воды и записывал результаты. Эти данные затем шли механику для расчетов по погружению. Прошло десять часов после последнего замера, когда «U-128» пришлось срочно погрузиться. Расчеты механика строились на последней информации. Лодка стала погружаться со скоростью камня и дошла до глубины примерно 150 метров.

Вода в этих местах была менее плотной, и эта особенность не была отмечена на картах.

Жужжали электромоторы. Командир дал команду «полный вперед», горизонтальные рули были положены круто на всплытие, но лодка продолжала проваливаться. Она погружалась с дифферентом в 45° на нос. Все, что было ненадежно закреплено, посыпалось на палубу и скатилось к носу, усиливая дифферент на нос и увеличивая опасность.

Лодка достигла глубины, на которой прочный корпус должен был, по теории, не выдержать давления. Только командир и механик знали, что новые германские лодки были способны выдержать это давление.

На лодке существует табу на обсуждение вопросов глубины погружения. Это всецело дело командира.

«U-128» продолжала проваливаться. Прочный корпус стонал. Глухой, зловещий поющий звук потрескивания прочного корпуса заполнил лодку. Тем временем балласт был продут, и лодка начала всплывать, вначале медленно, потом быстрее и быстрее…

А причиной этого кошмара была «всего лишь» разница в плотности воды.

* * *

«U-128» заправилась в море топливом и провизией и продолжала боевые действия. В январе 1943 года она вернулась на базу после пятимесячного пребывания в море, израсходовав горючее до последней капли.

* * *

12 сентября 1942 года подводная лодка «U-156» (командир лейтенант Хартенштайн) потопила в 550 милях от города Лас-Пальмас транспорт водоизмещением в 19 965 тонн, который раньше был лайнером компании «Кунар — Уайт стар». На борту находилось около 3000 человек — 463 члена команды, 286 британских военнослужащих, направлявшихся в отпуск, 80 женщин и детей и 1800 итальянских военнопленных из Северной Африки. Треть людей была спасена Хартенштайном и другими подводными лодками «полярной группы», которых Дёниц направил на место катастрофы. Среди них были «U-507» (лейтенант Шахт) и «U-506» (лейтенант Вюрдеманн). Некоторые спасенные были взяты на борт лодок, других, находившихся в спасательных шлюпках, взяли на буксир. Целых пять дней германские подводники с равной заботой относились к друзьям и противникам. 17 сентября все спасенные были переданы на борт кораблей «дарланского флота»,[30] вызванных Дёницем на помощь по радио.

Несмотря на приказы штаб-квартиры подводного флота от 17 сентября об исключении впредь спасения жертв атак подводных лодок в особых условиях, что наложило на командиров подводных лодок огромные моральные и психологические нагрузки, они, однако, продолжали делать все, что было в человеческих силах, чтобы спасать жизни людей, как показывают истории с подводными лодками «U-71» и «U-207».

* * *

Подводной лодкой «U-71» командовал лейтенант Флаксенберг.

Возросшее число патрульных кораблей и самолетов создавало дополнительные трудности для командира. Пароходы в этих местах стали редким зрелищем. Ему удалось, однако, застать врасплох один танкер, шедший в одиночку. Через несколько недель так же неожиданно в поле зрения оказалась типичная спасательная шлюпка с какого-то судна. Эту легкую скорлупку бросало с волны на волну.

— Во все глаза высматривать самолеты, — приказал Флаксенберг впередсмотрящему на мостике и направил подводную лодку в направлении катера. Он приблизился к нему со стороны кормы и, когда смог прочесть надпись на борту, пришел в ужас: шлюпка принадлежала тому самому танкеру, потопленному им три недели назад!

Под брезентом он различил человеческие фигуры. Они не двигались. Даже когда волна бросила шлюпку на подводную лодку и она ударилась бортом о борт, люди в шлюпке не проявили никаких признаков жизни.

— Мы уже ничего не сможем сделать для этих бедняг, — промолвил вахтенный офицер.

Флаксенберг отошел от шлюпки. Неужели ничего нельзя сделать? Он снова посмотрел на шлюпку. В бинокль он увидел, как из-под брезента показались три фигуры и стали вяло махать руками.

Флаксенберг снова двинулся к катеру. Эти трое были норвежцами. Один из них, что был помоложе своих товарищей и, похоже, менее изможденный, схватился за румпель и сел рядом. Двое других представляли собой ужасное зрелище. Их мрачные, впалые лица были покрыты солью и вымазаны в масле. Скулы выдавались, а над ними блестели глаза, лихорадочно вглядывавшиеся в командира лодки. Их тела мало отличались от скелетов. Даже если бы они сохранили способность понимать, они вряд ли могли бы представить себе, что это та самая лодка, которая три недели назад потопила их танкер.

Флаксенберг напряг слух, чтобы понять, что кричит ему самый молодой из троих…

Вначале в лодке их было одиннадцать человек. Из всей команды уцелели только они.

Они не просили о помощи. Но их красные, умоляющие глаза были красноречивее слов.

Флаксенберг был глубоко тронут. У других на мостике дрожали колени.

Несмотря на ясный приказ штаб-квартиры, несмотря на весьма реальную опасность того, что в любой момент из-за облаков может появиться самолет, оснащенный новой радиолокационной станцией, и забросает их бомбами и обстреляет из пушки, Флаксенберг дал морякам еды и воды, сигарет, не пожалел выпивки.

— А карты у вас есть? — спросил вахтенный офицер.

Моряки отрицательно покачали головами.

Им дали карту, пометили, где они находятся в данный момент, и показали курс на Гренландию, до которой была всего сотня миль. Всего?..

«U-71» отправилась по своим делам. Глядя на шлюпку в бинокль, Флаксенберг увидел, как молодой человек, единственный, кто был способен думать и двигаться, поднялся на ноги, но упал, словно подкошенный, — явно от истощения.

Флаксенберг вздрогнул от ужаса.

— Ничего, вот немного выпьют, поедят, восстановят силы, и все у них пойдет нормально, — сказал вахтенный офицер, но тон его, несколько приподнятый, но искренний, выдавал скорее надежду, чем уверенность.

— Будем надеяться. Все возможно, с Божьей помощью.

— Извините, герр командир! Надо… я должен вносить это в вахтенный журнал? — обратился к командиру через некоторое время старшина рулевых.

— О чем это? Конечно, вносить и пометить, что все сделано по моему приказу, — отрывисто сказал Флаксенберг.

* * *

И последний пример такого рода. Вот выдержки из вахтенного журнала «U-207»:

«18.30. Красный огонь по левому борту. Подойдя поближе, увидели, что он исходит от двух ярко-желтых резиновых лодок, на одной четыре человека, на другой — два. Люди махали нам руками. Мы обошли лодки. Это были члены экипажа британского самолета.

19.20. Спасенные взяты на борт в качестве военнопленных. Если бы я дал им пищи и воды и предоставил их самим себе, то в такую хорошую погоду у них был бы шанс быть подобранными летающей лодкой. С другой стороны, своими силами они не добрались бы до берега, до которого 440 миль.

На следующий день: сила ветра 6–7 баллов, море — 6. Я взял надувные лодки на борт, чтобы иметь возможность в случае необходимости высадить пленных».

Потом следуют имена двух британских офицеров, трех лиц старшинского состава и одного рядового.

Дальше запись Дёница, сделанная по возвращении лодки на базу:

«Действия одобряю».

Глава 18

ОПЫТЫ ХЕЛЬМУТА ВАЛЬТЕРА

Оперативная сводка

Атаки на конвои становились все более трудным делом из-за увеличивающегося количества кораблей охранения. За последнее время эсминцы и другие патрульные корабли стали располагаться между колоннами грузовых судов, чтобы мешать инфильтрации германских подводных лодок. Вдобавок британцы стали создавать «киллер-группы», которые располагались на значительных дистанциях от конвоев, в результате чего они часто обнаруживали лодки на подходе к конвою и отгоняли их. Радиус действия британских самолетов постоянно возрастал, и акватория сражений в Атлантике расширялась к западу. «Наш единственный ответ состоит в лодках, которые могут ходить под водой быстрее тех, что состоят на вооружении подводного флота теперь», — заявил Дёниц на встрече с фюрером. Надежды вселяли в него планы Хельмута Вальтера, инженера судостроительных верфей «Германия». Эти планы получили одобрение со стороны Редера, но вызревали очень медленно из-за нехватки перекиси водорода, или пергидроля.

* * *

Если вы опустите палец в стакан с концентрированной перекисью водорода (Н2O2), то вначале ничего не почувствуете. Но, вынув палец, вы увидите, что он обожжен и обесцвечен до линии погружения. Потом появится сумасшедшая боль. Одной капли этой перекиси на кусок дерева достаточно, чтобы дерево загорелось, и огонь при этом будет распространяться с большой скоростью. Погасить его можно только водой. Ни песком, ни обычным пенным огнетушителем ничего не добьешься. Есть лишь несколько веществ — стекло, некоторые сорта резины, вороненая сталь V2 и V4, — которые не служат катализаторами в контакте с перекисью водорода.

Когда Вальтер представлял свои выкладки германскому флоту в 1937 году, он видел два способа применения кислорода, высвобождающегося при разложении, и выделяющейся высокой тепловой энергии пергидроля:

А. Он надеялся увеличить отдачу дизельных двигателей без необходимости использования кислорода воздуха.

Б. Он предвидел еще большие практические возможности, если бы ему удалось применить сжатые газы, обогащенные кислородом, в качестве движущей силы для турбин.

Редер, однако, был не в состоянии выделить Вальтеру сумму, достаточную для проведения дорогих экспериментов, как бы он сам ни был уверен в том, что идеи Вальтера произведут революцию в подводном плавании. Но исследованиями Вальтера заинтересовались и в авиации в связи с планами создания радиоуправляемого истребителя, и Вальтер получил от влиятельного Геринга солидную сумму.

Работы велись Вальтером некоординированно, и это объяснялось, пожалуй, чертами характера изобретателя.

Этот беспокойный — я бы даже сказал изменчивый — научный гений не успевал запустить один экспериментальный проект, как прибегал в высокие кабинеты с новыми планами. Если бы военно-морской флот сумел дать Вальтеру адекватный штат ученых и техников, блестящие концепции Хельмута Вальтера воплощались бы в жизнь более упорядоченно и принесли бы более быстрые и реальные результаты.

Вальтер располагал небольшой группой сотрудников, она такой оставалась и в 1940 году, несмотря на то что он сумел доказать, что его идеи, выдвинутые еще в 1934 году и представленные Дёницу в 1937 году, были наконец близки к реализации. Несмотря на скудные фонды и неадекватное оборудование, Вальтер сумел через несколько месяцев после начала войны создать первую экспериментальную турбину.

Оборудование было насколько примитивным, настолько и неэкономичным. На нем нельзя было использовать высвобождающийся кислород, потому что не было подвода газойля. Все, что делало это устройство, — парокислородной смесью приводило в действие турбину.

Аппарат состоял из насоса для концентрированного вещества, трубопровода для пергидроля, катализатора, смешанного с пористой глиной, форсунки подачи парокислородной смеси и турбины.

Работал он довольно просто. Пергидроль подавался насосом из емкости и распылялся через мелкие форсунки на катализатор. Начинался процесс разложения. Высвободившаяся при этом вода превращалась под воздействием выделяющегося тепла в пар с температурой 485° по Цельсию. Образовывалась парокислородная смесь, о которой говорилось, и под большим давлением направлялась в турбину.

Первая экспериментальная модель показала, что аппарат развивает весьма высокую производительность и что с его помощью можно давать большую энергию на ограниченном пространстве. Надежды, взлелеянные на исследовательской стадии, похоже, стали реализовываться.

Экспериментальная подводная лодка «V-80», построенная в 1940 году, с «беспаровой силовой установкой», как Вальтер называл установку без камеры сгорания и дополнительного горючего, была испытана гражданскими инженерами судостроительной верфи «Германия». Испытания прошли с успехом.

Лодка достигла подводной скорости в 26 узлов против 9 узлов обычной лодки. В верхах было полно людей, которые не поверили этим результатам, и еще больше тех, которые считали все эти эксперименты пустой тратой времени, дорогими, бесполезными и опасными.

Последняя часть этой критики являлась в некоторой степени оправданной. Очень скоро стало очевидным, что просачивание двуокиси углерода через сальники турбины, технически говоря, было неизбежным. Конструкторы, однако, предусмотрели эту возможность и придумали бронированную, газонепроницаемую переборку.

Тем временем на экспериментальном оборудовании Вальтер создал окончательный вариант, V-300, силовой установки с двумя гребными валами.

— А где, — спросили его в верхах, — вы предполагаете держать пергидроль? Ведь, как вы говорите, его нужно пятнадцать тонн на час работы.

Вальтер был готов ответить на этот вопрос. Достав из кармана карандаш, он на листе бумаги нарисовал круг, а под ним — другой, получилась фигура, похожая на восьмерку.

— Верхний круг, — пояснил он, — это поперечное сечение обычного прочного корпуса лодки, а нижний круг представляет собой второй прочный корпус, соединенный с верхним.

В нижнем корпусе, пояснил Вальтер, он и предлагает держать пергидроль. Он должен быть достаточно большим, чтобы вмещать достаточное количество пергидроля, которого хватило бы на пять-шесть часов движения на максимальном ходу. Это позволит лодке, у которой будут и дизеля, и электромоторы, быстро подойти к конвою и столь же быстро уйти после атаки.

— А в какого рода емкость вы собираетесь поместить эту вашу чертову штуку? — задали Вальтеру следующий вопрос.

Действительно, обычная топливная систерна тут не подходила. Систерну надо было покрывать изнутри либо стеклом, либо чистым алюминием, либо резиной, либо сталью V2 или V4. Но и это не решало проблем. При огромном расходе пергидроля надо было решить, как замещать эту быструю потерю веса в подводном положении. С обычным топливом все было проще простого: поскольку топливо легче воды, оно выкачивалось сверху и замещалось в систернах по мере расхода морской водой, поступавшей снизу.

Пергидролю, однако, нельзя было вступать в соприкосновение с морской водой, так как произойдет смешение и понижение концентрации пергидроля.

Вальтер нашел гениально простое решение проблемы. Он предложил заливать пергидроль в мешки из милопана — синтетической резины, стойкой к кислотам и не являющейся катализатором для пергидроля. Эти мешки он предложил подвешивать внутри систерны. По мере расхода пергидроля мешки должны сжиматься, а через клапаны в нижней части систерны в нее будет поступать забортная вода, замещая таким образом вес потребленного пергидроля.

Редер санкционировал строительство четырех лодок серии XVIIa Вальтера в качестве экспериментальных и учебных. Две лодки должны были построить на верфях «Германия» и две — на верфях «Блом унд Фосс» в Гамбурге.

При новом двигателе пересматривался и существовавший до тех пор принцип подводного плавания, а именно: что лодка в подводном положении идет медленнее, чем в надводном. Революция наступала бы и в тактике подводной войны. Подводная лодка Вальтера была способна догнать конвой в подводном положении и атаковать его, не будучи обнаруженной эскортом и не встречая препятствий со стороны авиации. Подводная лодка Вальтера XVIIb, боевая, могла идти под водой со скоростью 23 узла — достаточной для того, чтобы в подводном положении уйти из опасной зоны. Чтобы щадить установку Вальтера и использовать ее только во время боевой операции, на лодках этого типа наряду с дизелями ставили и электромоторы.

В сентябре 1942 года Редер говорил о подводной лодке Вальтера на встрече с фюрером. Он надеется, сказал Редер, что ничто не мешает тому, чтобы в течение ближайших двух месяцев дать заказ на строительство первых двадцати четырех боевых лодок серии XVIIb. Он выразил удовлетворение их потенциалом. Если новые лодки окажутся успешными, а он лично в этом убежден, он сразу сделает заказ на их массовое производство — при условии, что на это будут выделены необходимые средства.

— Подводные лодки играют решающую роль в том, что касается исхода войны, так что необходимые меры должны быть приняты в качестве высокоприоритетных, — заявил Гитлер в поддержку Редера.

Однако прошло много месяцев, прежде чем прояснилась ситуация. Тем временем Редер ушел в отставку и командующим флотом стал Дёниц. Строительство первых четырех экспериментальных лодок было замедлено в пользу новых проектов…

Ничего не было сделано, пока на рейх не начали сыпаться беды, но тогда было уже слишком поздно. В качестве альтернативы лодкам Вальтера рассматривалось строительство электрических лодок. «Восьмерка Вальтера» дала толчок новой идее. Вместо пергидроля было предложено нижнюю часть «восьмерки» заполнять большими электрическими аккумуляторами, которые дали бы лодкам серий XXI и XIII подводную скорость в 19 узлов.

Глава 19

ЕЩЕ ОДИН «PAUKENSCHLAG» — ПОД КЕЙПТАУНОМ

Оперативная сводка. Осень 1942 года

Чтобы свести до минимума долгие переходы через Бискайский залив, которые к тому же становились все более опасными из-за возросшей активности самолетов противника, германское военно-морское руководство ввело в строй несколько лодок снабжения. Эти корабли были предназначены для того, чтобы снабжать находящиеся в море лодки всем необходимым, после чего те могли продолжать боевые действия.

Лодки снабжения позволили Дёницу расширить район боевых действий до самых дальних уголков Южной Атлантики. Ему удалось устроить еще один «Paukenschlag», направив группу лодок прямо в кейптаунскую бухту. С другой стороны, однако, противнику удавалось необъяснимым образом все чаще добиваться успехов в нападении на секретные рандеву, куда приходили для заправки лодки. О том, что противник раскрыл германские секретные шифры, не могли и думать.

* * *

Был август.

Эммерманн сидел за завтраком, ве