/ Language: Русский / Genre:sf_epic

Дорога Отчаяния

Йен Макдональд

Первый роман Йена Макдональда. Премия «Locus» 1989 года в номинации «Лучший дебютный роман»

Йэн Макдональд

Дорога Отчаяния.

Всем тем, кто помог поднять Дорогу Отчаяния из песка, и в особенности Патриции — архитектору, патриоту и Первой Леди этого города.

1

Три дня доктор Алимантандо гнался по пустыне за зеленым лицом. По мановению пальца из сочлененных стручков, он прошел, налегая на рули, пустыню красной гальки, пустыню красного камня и пустыню красного песка. И каждую ночь, когда в небе вставало лунокольцо — сверкающий, как алмазный браслет, поток искусственных спутников — а он сидел у костра из мумифицированных обломков дерева и вносил записи в свои дневники, зеленое лицо являлось к нему из глубины пустыни.

Зеленое лицо явилось доктору Алимантандо в первую ночь, когда метеоры, будто искры костра, гасли в стратосфере.

— Позволь мне стать близко огня, друг, позволь мне иметь тепла, дай мне убежище, ибо я эры теплее этой.

Доктор Алимантандо жестом пригласил зеленое лицо подойти поближе. Окинув взглядом странную обнаженную фигуру, доктор Алимантандо не удержался и спросил:

— Что ты за существо?

— Я человек, — отвечало зеленое лицо. Будто бы листья шелестели, когда оно говорило. Зубы его были мелкие и желтые, как зерна маиса. — А ты кто?

— Я человек тоже.

— Значит, мы суть одно. Разведи огонь поярче, друг, дай мне почувствовать его жар.

Доктор Алимантандо пинком отправил в костер узловатое полено, искры взметнулись высоко в ночь. Через некоторое время зеленое лицо спросило:

— Вода есть, друг?

— Есть, но я берегу ее. Не знаю, как далеко простирается эта пустыня и удастся ли найти воду по пути.

— Я отведу тебя к воде завтра, друг, если ты сегодня отдашь мне свою фляжку.

Доктор Алимантандо долго сидел неподвижно в мерцающем свете лунокольца. Затем он отцепил от рюкзака одну из фляжек и протянул ее над огнем зеленому лицу. Зеленое лицо осушило ее до дна. Воздух над ним заиграл ароматом зеленой листвы, будто в лесу после дождя. Потом доктор Алимантандо лег спать и вовсе не видел снов.

На следующей утро в том месте, где сидело зеленое лицо, не было ничего, кроме красного камня у потухших углей.

На вторую ночь доктор Алимантандо разбил лагерь, ел и делал записи в журнале. Потом он сидел, просто сидел, наполняясь радостью каменной пустыни. Он плыл, плыл и плыл прочь от холмов Второзакония, прочь от пустыни красной гальки через пустыню красного камня — через земли, изборожденные расселинами и изломами такими глубокими, что эти земли были похожи на окаменевший мозг — над отполированным камнем, между источенными шпилями черного вулканического стекла, через леса, обратившиеся за миллиарды лет в камень, по руслам рек, миллиарды лет не видевшим воды, через изваянные ветром ряды песчаниковых столбов, над столовыми горами, населенными призраками, ныряя сквозь гранитные уста в гулкие бесконечные каньоны, сжимая в ужасе рули, в то время как левитаторы парусной доски изо всех сил старались удержать его на воздусях. Он мчался, подгоняемый устойчивым ветром, он плыл, и плыл, и плыл, покуда первые вечерние звезды не испятнали небо булавочными проколами.

И пока он сидел так, а прерывистые лучи синих лазеров озаряли небесный свод, к нему снова пришло зеленое лицо.

— И где же обещанная тобой вода? — спросил доктор Алимантандо.

—Повсюду, где вода была когда‑то, и где будет вода снова, — отвечало зеленое лицо. — Этот камень был прежде песком, и через миллион лет опять превратится в песок на берегу.

— Где вода, которую сулил ты мне? — вскричал доктор Алимантандо.

— Пойдем со мной, друг. — Зеленое лицо провело его в расщелину в красном утесе — там, глубоко во тьме, смеялся одинокий, чистый ручеек, сочащийся из трещины в камне и падающий в маленький черный пруд. Доктор Алимантандо наполнил фляжки водой, но не стал пить из пруда. Он побоялся осквернить древний, уединенный водоем. Там, где стояло зеленое лицо, бледные ростки пробивались сквозь влажные отпечатки его ног. Затем доктор Алимантандо лег спать и снов в ту ночь не видел.

На следующее утро там, где сидело у потухшего костра зеленое лицо, обнаружилось высохшее серое дерево.

На третью ночь после долгого дня, в течение которого доктор Алимантандо пересек пустыню красного песка, он развел костер, разбил лагерь и записал наблюдения и размышления в переплетенный в кожу журнал своим четким, изысканным почерком — сплошь петли и завитки. Он сильно устал — песчаная пустыня выпила его досуха. Сперва, направляя парусную доску вверх и вниз, вверх и вниз, вверх и вниз по изломанным песчаным волнам, он ощущал возбуждение и секущий лицо ветер, насыщенный песком. Потом он просто несся, как сухой лист, по красному песку и голубому песку, желтому песку и зеленому песку, белому песку и черному песку, преодолевая волну за волной, волну за волной, пока волны не вынесли его, иссушенного и изломанного, в пустыню соды, пустыню соли и пустыню кислоты. И за всеми этими пустынями, за пределами истощения, лежала пустыня спокойствия, где можно было различить перезвон далеких колоколов, несущихся будто бы с колоколен городов, погребенных под песком миллиарды лет назад или городов еще не рожденных, которые встанут здесь миллиарды лет спустя. Здесь, в сердце пустыни спокойствия, остановился доктор Алимантандо — под небом, заполненным мечущимися огнями прибывающего к бровке мира Парусника — и здесь к нему в третий раз явилось зеленое лицо. Оно уселось на корточки у костра, рисуя пальцем фигуры в пыли.

— Кто ты? — спросил доктор Алимантандо. — Почему ты являешься мне по ночам?

— Хотя мы и путешествуем по разным измерениям, я, как и ты — странник в этом сухом и безводном месте, — сказало зеленое лицо.

— Разъясни, что означает «разные измерения».

— Время и пространство. Ты — пространство, я — время.

— Как такое возможно? — воскликнул доктор Алимантандо, страстно интересующийся временем и временностью. Этот интерес заставил его покинуть родные зеленые холмы Второзакония с клеймом демона, колдуна и пожирателя младенцев, ибо его соседи, мир которых ограничивался коровами, дощатыми домиками, овцами, силосом и заборами белого штакетника, оказались неспособны сносить его безвредную творческую эксцентричность. — Как способен ты перемещаться во времени? Я многие годы доискивался этой способности!

— Время — часть меня самого, — сказало зеленое лицо, вставая в полный рост и почесываясь. — Я научился управлять им точно так же, как я управляю другими частями своего тела.

— Можно ли научить других этому умению?

— Тебя? Нет. Ты не того цвета. Но однажды, я полагаю, ты изыщешь иной путь.

Сердце доктора Алимантандо чуть не выскочило из груди.

— Какой путь ты имеешь в виду?

— Это тебе решать. Я здесь только потому, что того требует будущее.

— Твои ребусы слишком сложны для меня. Скажи прямо, что ты хочешь сказать. Я не выношу неясности.

— Я здесь, чтобы исполнились чаяния наших мудрецов.

— О! И?

— Если бы меня не было здесь, определенные цепочки событий не пришли бы в движение; так решили мои собратья, ибо и время, и пространство подвластны их манипуляциям. Они послали меня привести тебя к твоему предназначению.

— Высказывайся определеннее, человече! — вскричал доктор Алимантандо, теряя терпение. Однако тут костер замерцал, а заполняющие небо паруса судна Президиума отразили свет ушедшего за горизонт солнца, и зеленое лицо исчезло. Доктор Алимантандо ждал, укрывшись от ветра за парусной доской, пока костер не умер, оставив по себе красные угли. Затем, убедившись, что зеленое лицо этой ночью не вернется, он уснул и увидел стальной сон. В этом сне титанические механизмы цвета ржавчины сдирали с пустыни кожу и откладывали железные яйца в ее нежную плоть. Из яиц вылуплялись проворные металлические личинки, жадные до гематита, магнетита и почковатой руды. Стальные черви свивали себе гнезда, громоздящиеся ввысь горнами и дымовыми трубами — целый город, рыгающий дымом и шипящий паром, звенящий молотами и брызжущий искрами, истекающий сияющими потоками расплавленной стали; город, в котором червям прислуживали белые мягкотелые рабочие дроны.

Следующим утром доктор Алимантандо обнаружил, что ветер усилился и за ночь его доску занесло песком. Там, где зеленое лицо сидело у костра, лежал расколотая малахитовая плита.

Окрепший с утра бриз понес доктора Алимантандо прочь из сердца пустыни. Он вдыхал резкий, как вино, воздух и слушал, как хлопают паруса на ветру и как шепчет струящийся перед ним песок. Он чувствовал, как пот высыхает у него на коже, инкрустируя солью его лицо и руки.

Он плыл, и плыл, и плыл — все утро. Солнце как раз достигло зенита, когда доктор Алимантандо увидел свой первый и последний мираж. Линия чистого, сверкающего серебра прострочила его размышления о времени и путешествующих по нему: строка чистейшего, сияющего серебра, пролегающая с востока на запад над грядой низких утесов, отмечающих, казалось, конец песчаной пустыни. Приблизившись, доктор Алимантандо различил темные тени в серебряном сиянии и отраженное зеленоватое свечение — как будто хоть что‑то могло здесь расти.

Каприз ума, страдающего от жажды, сказал он себе, волоча парящую доску сквозь узкий проход между испещренных пещерами утесов; достигнув же вершины гряды, он обнаружил, что это вовсе не каприз ума и не мираж. Зеленое свечение действительно было отблеском листьев, тень — темным силуэтом причудливой скалы, увенчанной пернатой антенной башни микроволновой связи, а серебряная черта — стандартной ширины железнодорожной колеей, отражавшей солнечный свет.

Доктор Алимантандо немного погулял по зеленому оазису, вспоминая, как пахнет зелень, как она выглядит и что ощущаешь, когда топчешь ее босыми ногами. Он присел, слушая журчащую воду, бегущую по каскадам мелких ирригационных каналов, и неторопливое всхлипывание и скрип ветряного насоса, поднимающего ее из водоносного пласта, спрятанного глубоко внизу. Доктор Алимантандо подкрепился бананами, фигами и гранатами в тени шелковичного дерева. Он радовался, что добрался до конца суровых пустынных земель, но духовный ветер, что пронес его через них, теперь стих. Солнце озаряло оазис, пчелы гудели в воздухе и доктора Алимантандо охватила ленивая, уютная послеобеденная дремота.

Через некоторое неопределенное время он был разбужен камешком, вонзившимся в его щеку. Безмятежность оставалась с ним еще какое‑то мгновение. Затем грубая реальность с размаху вбила ему гвоздь между глаз. Он сел прямо, молния чистейшего ужаса пронзила его позвоночный столб.

Он позабыл привязать парусную доску.

Доска, несомая поднимающимся ветром, летела, покачиваясь, над пустыней. Доктор Алимантандо беспомощно провожал взглядом свое единственное средство передвижения, уплывающее от него через Великие Равнины. Он следил за ярко–зеленым парусом, пока тот не превратился в неразличимую точку на горизонте. Он долго еще стоял, пытаясь думать о том, что ему теперь делать, но не мог думать ни о чем, кроме доски, издевательски подпрыгивающей на ветру. Все его чаяния уплыли от него по воздуху. Этой ночью зеленое лицо должно было явиться к нему из потока времени, чтобы говорить с ним, но не явилось: он не оправдал его ожиданий, и цепочкам событий, предуготованным великими мудрецами зеленого народа, никогда не суждено произойти. Все пропало. Доктор Алимантандо, которого тошнило от собственного идиотизма, уселся на рюкзак и принялся надеяться на спасение. Возможно, поезд пройдет туда. Возможно, поезд пройдет оттуда. Возможно, ему удастся перенастроить релейную башню, чтобы послать в эфир сигнал бедствия. Возможно, владелец этого плодородного, зеленого, приветливого, коварного места сможет помочь ему. Возможно… возможно. Возможно, все это не более чем сон во время сиесты, очнувшись от которого, он обнаружит привязанную доску на расстоянии вытянутой руки.

Все эти «возможно» вели «к только если». Если бы только он не заснул, если бы только он привязал веревку… если бы только.

Зубодробительный ультразвуковой рокот сотряс оазис. Воздух задрожал. Капли воды на листьях растений принялись энергично подпрыгивать. Металлическая релейная башня затряслась, и доктор Алимантандо в ужасе вскочил на ноги. Казалось, нечто огромное ворочается и содрогается в недрах пустыни, поверхность которой кипела и корчилась. Песок вздулся чудовищным красным пузырем и взорвался, пролившись потоками гравия и обнажив громадный ярко–оранжевый кубический объект с закругленными краями, прущий из глубин Великой Пустыни. На его гороподобных боках красовалось слово РОТЭК, выведенное черными буквами. Движимый роковым любопытством, доктор Алимантандо подобрался поближе к краю утесов. Оранжевый ящик размером с дом затих на поверхности пустыни, издавая мощное гудение.

— Орфь, — прошептал доктор Алимантандо, сердце которого забилось в благоговейном трепете.

— Добрый день, человек! — внезапно произнес голос в голове доктора Алимантандо.

— Что?! — взвизгнул доктор Алимантандо.

— Добрый день, человек. Я извиняюсь за то, что не поприветствовала тебя раньше, но как ты видишь, я умираю, а этот процесс весьма хлопотный.

— Пардон?

— Я умираю: мои системы выходят из строя, рвутся, как изношенные нити, и интеллект мой, некогда титанически могучий, скатывается к идиотизму. Взгляни на меня, человек — мое прекрасное тело покрыто шрамами, волдырями и пятнами. Я умираю, покинутая сестрами, обреченная на смерть в этой ужасной пустыне — в то время, как орфи более пристала смерть на грани небес, в славном падении и жаркой плазме в верхних слоях атмосферы. Проклинаю этих вероломных сестер! Что я тебе скажу, человек — если молодежь докатилась до такого, я рада, что мое существование подходит к концу. Ох, если бы только это не было столь унизительно. Возможно, тебе удастся помочь мне умереть с достоинством.

— Помочь тебе? Тебе? Ты — орфь, служительница Благословенной Госпожи! Это ты должна помочь мне! Так же, как и ты, я брошен здесь, и если не придет помощь, моя кончина последует вскоре за твоей. Я оставлен здесь капризной судьбой, средство транспорта покинуло меня.

— У тебя есть ноги.

— Ты, без сомнения, шутишь.

— Человек, не беспокой меня своими мелкими проблемами. Я не в силах помочь тебе. Я не могу перенести тебя отсюда куда‑то еще; я не могу перенести даже самое себя. Оба мы останемся здесь, в созданном мной месте. Конечно, твое присутствие здесь не было запланировано, официально — менее всего; Пятисотлетний план не допускает заселения данной микроэкосистемы в течение еще шести лет, но ты можешь остаться и дождаться поезда, который увезет тебя отсюда.

— И как скоро это произойдет?

— Через двадцать восемь месяцев.

— Двадцать восемь месяцев?

— Мне жаль, но таков прогноз, содержащийся в Пятисотлетнем плане. Экологическая система, которую я готовила, безусловно, сделана наспех, но она поддержит тебя, а после моей смерти ты получишь доступ ко всему оборудованию, содержащемуся в моем нутре. Итак, если ты закончил досаждать мне своими жалобами, могу я наконец заняться собой?

— Но ты должна вытащить меня отсюда! Это не мое предназначение — быть… кем уж ты там предлагаешь мне сделаться…

— Смотрителем систем связи.

— Смотрителем систем связи. Я должен привести в движение великие события — где‑то, когда‑то!

— Какова бы ни была твоя доля, с сего момента она связана с этим местом. А теперь будь так любезен, избавь меня от необходимости выслушивать твое нытье и позволь умереть хоть с небольшим, но достоинством.

— Умереть? Умереть? Как может машина, экоинженерный модуль РОТЭК — умереть?

— Я отвечу на последний вопрос; больше ты ответов не получишь. Жизнь орф продолжительна, мне самой почти семь сотен лет, но мы так же смертны, как и вы, люди. А теперь оставь меня в покое и препоручи мою душу попечению Госпожи Тарсиса.

Всепроникающее гудение внезапно прекратилось. Доктор Алимантандо задержал дыхание и не дышал до тех пор, пока это было возможно, но орфь покоилась на красном песке, не меняясь и не производя никаких действий. В почтительной тишине доктор Алимантандо исследовал маленькое рукотворное царство, завещанное ему орфью. Он обнаружил довольно пристойные пещеры, пронизывающие выход породы, на котором стояла микроволновая релейная башня; их доктор Алимантандо назначил своим жилищем. Его скудное имущество казалось еще более убогим в больших куполообразных гротах. Он раскатал спальный мешок, чтобы тот проветрился, и отправился на поиски ужина.

Пала тьма. Первые драгоценные камни лунокольца засияли в небесах. Там, в вышине, вращались и сталкивались бесчувственные орфи, навсегда пойманные в вечном падении. Схваченная гравитацией и почвой, их умирающая сестра отбрасывала на пески огромную багряную тень. Доктор Алимантандо безо всякого удовольствия съел свой ужин и отправился спать. В два часа две минуты его разбудил оглушительный голос.

— Чтоб тебе провалиться, РОТЭК! — вопиял этот голос. Доктор Алимантандо поспешил через черные как смоль пещеры, чтобы узнать, что происходит. Ночной воздух гудел от выделяемой энергии, лучи прожекторов полосовали темноту, секции мощного тела орфи разворачивались и складывались, открывались и закрывались. Орфь почуяла присутствие доктора Алимантандо, трясущегося от холода в своей ночной рубашке, и пронзила его лучами прожекторов, будто святого мученика — копьями.

— Помоги мне, человек! Умирание не такой простой процесс, как я полагала.

— Это потому, что ты машина, а не человек, — закричал доктор Алимантандо, прикрывая глаза от ослепительного света прожектора. — Люди умирают безо всякого труда.

— Почему нельзя умереть, если ты этого хочешь? Помоги мне, человек, помоги мне. Спустись сюда и я покажу, как ты можешь проявить ко мне милосердие, ибо и этот холуйский дебилизм и эта механическая невоздержанность — невыносимы! Иди ко мне, человек. Помоги мне!

И вот так доктор Алимантандо босиком кое‑как пробрался вниз по тому же разлому, по которому взбирался утром. Теперь он сообразил, что проплыл над засыпанной песком машиной, даже не подозревая о ней. Странно, странно. Поспешно он пересек все еще горячий песок, отделяющий его от лика гудящего чудища. На гладком металле возникло темное пятно размером приблизительно с монету в двадцать сентаво.

— Это активатор отключения моих систем. Коснись его и мое существование будет окончено. Все мои системы остановятся, мои цепи расплавятся и я умру. Действуй, человек.

— Я даже не знаю…

— Человек, мне семьсот лет, столько же, сколько земле, по которой ты ходишь; разве в ваше развращенное время возраст уже не вызывает почтения? Уважь мои желания. Я ничего не желаю, только уйти. Коснись пятна. Действуй, человек. Помоги мне.

Доктор Алимантандо коснулся темного пятна, и оно тут же растворилось в горячем оранжевом металле. Затем, очень медленно, очень постепенно, гудение жизни в орфи стало стихать и, наконец, слилось с тишиной Великой Пустыни. Когда смерть расслабила мышцы огромной машины, все ее многочисленные панели, люки и секции раскрылись, обнажив необыкновенные механизмы, расположенные внутри. Окончательно убедившись, что орфь мертва, доктор Алимантандо отправился в постель, мучаясь угрызениями совести за то, что он сотворил.

Утром он отправился разбирать тело убитой им машины. За пять дней яростной, неистовой и чрезвычайно приятной работы ему удалось создать из этого тела ромбовидный солнечный коллектор в пять раз выше человеческого роста и водрузить его, с некоторым трудностями, на опору ветряного насоса. Обеспечив себя энергией и горячей водой, он принялся прорубать окна в стенах пещер с бесподобным видом на Великую Пустыню и вставлять в них пластик из полимеризационной установки орфи. Он расчленил труп и кусок за куском перетащил его через утесы в свой новый дом. Он влез в кишки машины, чтобы выковырять остатки механизмов, которые, приложив чуточку труда и изобретательности, можно было превратить в автоматические культиваторы, ирригационные помпы, электроплиты, панели освещения, метановые дигестеры и дождевальные установки. Доктор Алимантандо был поклонником изобретательности, в особенности своей собственной. Каждое только что усовершенствованное устройство очаровывало его бесконечно — покуда он не создавал следующее. День за днем орфь чем дальше, тем больше превращалась в жалкую оболочку, а затем в отдельные секции — по мере того, как доктор Алимантандо строил новые солнечные коллекторы — затем в разрозненные панели. Однажды ночью налетел шторм, такой свирепый, что доктор Алимантандо ежился и дрожал в спальном мешке на своей самодельной кровати. К утру кости мертвой машины исчезли, как древний город, погребенный под песчаными наносами.

Ее смерть позволила доктору Алимантандо превратить зачаток оазиса в настоящий, комфортабельный, высокотехнологичный отшельнический приют, личный мирок, сокрытый даже от создателей этого мира, в котором человек мог предаваться неторопливым, глубоким размышлениям о своих и чужих чаяниях, предназначении, плотности, судьбе, времени, пространстве и смысле жизни. Этим и занялся доктор Алимантандо и, поскольку бумага была в дефиците, он записывал результаты размышлений углем на стенах пещер. Один год и один день он покрывал стены алгебраическими выражениями и теоремами символической логики, и наконец однажды, после полудня, увидел плюмаж пара над поездом на западном горизонте. Обещание орфи исполнилось на семь месяцев раньше. Он дождался, пока поезд приблизится достаточно, чтобы различить надпись Железные дороги Вифлеем Арес на его боку, а затем поднялся на верхний этаж своего дома, в погодную комнату, и сидел там, наблюдая, как поезд пересекает великую пустыню и скрывается за восточным горизонтом. Он осознал, что судьба — мистическая сущность, подобная ртути; его исследования показывали, что судьба прокладывает множество троп сквозь времена и парадоксы, чтобы исполнились чаяния. И не являются ли доля и цель одним словом, записанным разными буквами? Вот его доля: жизнь в плодотворном одиночестве на вершине пустынной скалы. Он мог представить куда худшую цель. Итак, как‑то утром, вскоре после того, как первый поезд пронесся через вселенную доктора Алимантандо, он поднялся в погодную комнату, прихватив бутылку стручкового горохового вина. Самая верхняя пещера с пробитыми по сторонам света окнами обладала таким очарованием, что он поднимался сюда лишь изредка, чтобы она не утратила своего волшебства. Долго он смотрел сквозь каждое из окон. Потом он наполнил бокал стручковым гороховым вином, а затем еще, и еще, и еще, и когда в бокале осталась последний глоток, он воздел бокал и дал имя всему, что мог разглядеть.

— Дорога Отчаяния, — возгласил он, опрокидывая последний бокал стручкового горохового вина. — Ты — Дорога Отчаяния.

И Дорогой Отчаяния она осталась даже после того, как доктор Алимантандо, протрезвев, понял, что вино и раскинувшийся перед ним ландшафт сыграли с ним дурную шутку, ибо мыслил он не об отчаянии, но о чаяниях.

2

Господин Иерихон гнал дрезину через леса и равнины. Он гнал ее через луга и метрополисы. Он гнал ее через рисовые чеки и фруктовые сады, болота и горы. Теперь он гнал ее через Великую Пустыню. Терпения ему было не доставать. Он был упрям. Он был маленьким, узловатым человечком, жестким и черным, как отполированный корень некоего пустынного дерева, нестареющим и непреклонным. Он загнал бы свою дрезину за бровку мира, если бы это помогло ему скрыться от тех, кто искал его смерти. Они нашли его в Телферсоне, они наши его в Петле Наманги, они нашли его в Ксипотле — а ведь даже он нашел Ксипотль не без труда. Пять дней он оглядывался через плечо, а на шестой день это стало необязательно, ибо убийцы, одетые по–городски — что привлекло к ним всеобщее внимание — сошли с поезда. Господин Иерихон отчалил сей же час.

Бросок через Великую Пустыню был шагом отчаяния, но отчаяние и пустыня были всем, что осталось господину Иерихону. Рычаги украсили его руки волдырями, вода подходила к концу, но он толкал, тянул, толкал, тянул, толкал, тянул эту нелепую тележку, покрывая километры пылающего камня и песка за километрами за километрами за километрами песка и камня. Умирать среди камней и пылающего песка было некрасиво. Это была неподходящая смерть для Отченаша Высоких Семей. Так рек Джим Иерихон. И с ним согласилась обобщенная мудрость Высоких Пращуров господина Иерихона, кувыркающихся в лимбическом чипе, внедренном в его гипоталамус. Возможно, игла ассассина была более предпочтительна, чем это. А может быть, и нет. Господин Иерихон вцепился с рычаг и снова — медленно, с болью и скрипом — привел дрезину в движение.

Он был самым молодым Отченашем в Высокой Династии и нуждался во всей совокупной мудрости своих праотцов, включая непосредственного предшественника, Отченаша Виллема, чтобы выжить в течение первых нескольких месяцев в должности. Именно Высокие Пращуры предложили ему переместиться из Метрополиса в Новый Мир.

— Растущая экономика, — сказали они ему. — Тысяча и одна ниша, которые мы можем занять.

И он занял их, ибо это было предназначение Высоких Семей: преступление, порок, вымогательство, грабеж, коррупция, наркотики, азартные игры, компьютерное мошенничество и работорговля — тысяча экономических ниш и еще одна. Господин Иерихон не был первым, но он был лучшим. Дерзость его преступных начинаний заставляла публику задерживать дыхание в оскорбленном восхищении, но она же сплотила его соперников, заставила их забыть мелкие разногласия и объединиться для уничтожения его и его Семьи. Восстановив мир, они всегда могли вернуться ко взаимным раздорам.

Господин Иерихон приостановился, чтобы смахнуть с бровей соленый пот. Его силы, даже подкрепленные Дамантиновым Благочинием, практически иссякли. Он закрыл глаза, спрятавшись от ослепительного света, и сконцентрировался, пытаясь выжать из надпочечников капельку норадреналина, который погнал бы его вперед. Высокие Пращуры галдели в его голове, как вороны под крышей собора: советы, слова ободрения, увещевания и презрения.

— Заткнитесь! — проревел он в ионно–голубое небо. И пала тишина. Оживленный собственной непокорностью, господин Иерихон снова схватился за рычаг. Рычаг пошел вниз. Рычаг пошел вверх. Дрезина пришла в движение. Рычаг пошел вниз. Рычаг пошел вверх. Когда рычаг пошел вверх, господин Иерихон уловил зеленое мерцание на горизонте. Он сморгнул заливавший глаза пот, вгляделся пристальнее. Зелень. Комплементарная зелень на красном.. Он дисциплинировал зрение согласно поучениям Отченаша Августина, сфокусировал взгляд на границе между объектами, где различия были очевидны. Сконцентрировавшись, он мог различить точечные вспышки света: сияние солнца, отраженное от солнечных коллекторов, подсказала коллективная мудрость Высоких Пращуров. Зеленое на красном и солнечные панели. Поселение. Господин Иерихон ухватился за рычаг с обновленной живостью.

У ног его лежали две вещи. Одна — шарф с огуречным рисунком. В шарф был завернут игольный пистолет с рукояткой из человеческой кости — традиционное оружие чести в Высоких Семьях. Вторая — обманчиво небольшая кожаная сумка, того типа, который иногда называют саквояжем. Она содержала три с четвертью миллиона новых долларов в крупных купюрах Объединенного Банка Высадки Солнцестояния. Эти две вещи, помимо того, во что он был одет и обут, были всем, что господину Иерихону удалось прихватить с собой, когда началось тотальное уничтожение.

Враги ударили одновременно и по всем направлениям. Когда его империя рушилась вокруг него в фантасмагории взрывов, поджогов и убийств, господин Иерихон не мог не задержаться, чтобы воздать должное эффективности действий своих противников. Таков путь чести. Увы, он недооценил их, и они не были мужланами и мелкими приходскими военачальниками, которыми он ошибочно их числил. В следующий раз он не совершит подобной ошибки. Они же, в свою очередь, недооценили Джеймсона Иерихона, когда полагали, что он перед ними падет. Его сотрудники гибли — что ж, значит, дальше он будет работать один. Он привел в действие эвакуационный план. За долю секунды до того, как вирус превратил его информационную сетку в протеиновый суп, Джеймсон Иерихон получил новую личность. За долю доли доли секунды до того, как правительственная аудиторская программа врезалась в его кредитную матрицу, Джеймсон Иерихон слил семь миллионов долларов на счета несуществующих компаний в филиалах банков в пятидесяти городках, рассеянных по всему северному полушарию планеты. До того, как Отченаши разоблачили его фальшивую смерть (бедолага двойник! но бизнес есть бизнес) и послали по его следу убийц и программы–трассеры, ему удалось снять с этих счетов только ту сумму, что теперь хранилась в черном саквояже. Джеймсон Иерихон бросил дом, семью, детей, все, что он любил и все, что создал. Сейчас он убегал через Великую Пустыню на украденной у Компании Железных Дорог Вифлеем Арес ручной дрезине в поисках места, где никому не придет в голову его искать.

Близился вечер, когда господин Иерихон прибыл в поселение. Оно никоим образом не впечатляло, это поселение — особенно человека, привыкшего к архитектурным изыскам древних городов Великой Долины и выросшего в Метрополисе, кольцевом городе, величайшем из городов. Здесь был один–единственный дом — грубая саманная хибара, прислонившаяся к красному каменному бугру с прорезанными окнами, одна микроволновая релейная башня, несколько солнечных коллекторов, ветровой насос и слегка запущенный зеленый сад. Если что и произвело впечатление на господина Иерихона, так это уединенность этого места. Никто и никогда не станет искать его здесь Он слез со скрипучей дрезины, чтобы омочить свои волдыри в кадке с водой около дома. Он окунул в нее красный носовой платок и протер шею горячей водой, одновременно каталогизируя огород. Кукуруза, бобы, матока, лук, морковь, картофель (как белый, так и сладкий), ямс, шпинат, разная зелень. Вода, окрашенная красным, струилась по ирригационным каналам между грядками.

— Подойдет прекрасно, — сказал себе господин Иерихон. Высокие Пращуры выразили свое согласие. Сокол–пустынник прохрипел что‑то с вершины микроволновой башни.

— Эгегей! — прокричал господин Иерихон, напрягая остатки голоса. — Эгегеееее….

Эха здесь не было. Неоткуда было отразиться голосу, если не считать красных холмов на южном горизонте. — Эгеге…. — Через какое‑то время из приземистой саманной хибары выбрался человек: высокий, тощий и коричневый, как высушенная солнцем дубленая кожа. У него были длинные закрученные усы.

— Меня зовут Иерихон, — представился господин Иерихон, стараясь не утратить инициативу.

— Алимантандо, — сказал высокий, тощий, дубленый человек. Вид его выдавал сомнение. — Доктор. — Двое мужчин отвесили друг другу поклон — довольно неловко, довольно неуверенно.

— Рад встрече, — сказал господин Иерихон. Алимантандо — второзаконское имя; вспыльчивые это люди, эти ребята из Второзакония. Будучи самыми первыми поселенцами, они привыкли считать, что вся планета принадлежит им и были весьма нетерпимы к новоприбывшим. — Видите ли, я всего лишь ехал мимо. Мне надо где‑то переночевать: немного воды, немного еды и крыша над головой. Вы можете мне помочь?

Доктор Алимантандо изучил незваного гостя. Он пожал плечами.

— Видите ли, я чрезвычайно занятой человек. Я погружен в важные изыскания и предпочел бы, чтобы ничто не нарушало мой душевный покой.

— Что же это за изыскания?

— Я составляю компендиум хронодинамических теорий.

Высокие Пращуры вышвырнули приличествующий моменту ответ на поверхность мозга господина Иерихона.

— А, что‑то наподобие «Постулатов Синхронности» Вебенера и «Тройного Парадокса» Чен Су?

В сощуренных глаза доктора Алимантандо блеснула искорка уважения.

— Как долго вы намерены пробыть здесь?

— Всего одну ночь.

— Уверены?

— Совершенно уверен. Я просто ехал мимо. Всего одна ночь.

И господин Иерихон остался всего на одну ночь, которая растянулась на двадцать лет.

3

Шторм приближался, и рельс–шхуна мчалась перед ним, распустив все все паруса, пытаясь не отдать ни километра дистанции, отделяющей ее от бурлящего облака бурой пыли. Три дня шхуна убегала от шторма, с тех пор как Дедушка Харан навел свой левый, погодный глаз на западный горизонт и заметил, что у неба грязноватый, охряной ободок.

— Идет ненастье, — сказал он.

И ненастье пришло, подбираясь все ближе и ближе, а теперь оно было так недалеко от пионеров, что даже Раэл Манделла, проклятый даром прагматизма, понял, что им не обогнать бурю, и что единственная надежда его семьи — найти убежище, в котором они могли бы укрыться от пыли.

— Быстрее, быстрее! — кричал он. Дедушка Харан и дорогая, прекрасная, мистическая жена Раэл Ева Манделла, беременная на последнем месяце, подняли все лоскутки и платки, какие только могли сойти за паруса, и шхуна понеслась по рельсам с пением и гулом. Рангоут трещал, тросы звенели как струны и пронзительно кричали, парусная вагонетка качалась и подпрыгивала. Козы и ламы в грузовом прицепе испуганно блеяли, а свиньи бились о решетки в своих клетках. Немного отставая от них, по всей земле катились валы бурой пыли.

И снова Раэл Манделла упрекал себя за безрассудное решение взять жену, отца и нерожденное дитя в путешествие через Великую Пустыню. Четыре дня назад, в Мурчисон Флатс, выбор был прост. В одном положении стрелки отправляли его семью на юг, в населенные земли Второзакония и Великого Окса, в другом — через Великую Пустыню в пустынные местности Северного Аргира и Трансполяриса. Тогда он не колебался. Ему нравилось думать о себе, как о дерзком первопроходце, открывателе новых земель, строителе новой жизни. Он гордился собой. Значит, это — расплата за гордыню. Карты и лоции были неумолимы: топографы РОТЭК не отметили ни единого поселения на тысячи километров вдоль этой линии.

Порыв ветра ударил в грот и разорвал его пополам сверху донизу. Раэл Манделла тупо уставился на хлопающие клочья парусины. Затем он отдал приказ привести круто к ветру. Не помогло: сразу после этого еще три паруса лопнули со звуком пушечного выстрела. Рельс–шхуна вздрогнула и потеряла скорость. Ева Манделла встала, покачиваясь, цепляясь за гудящий трос. Ее живот вздымался от приближающихся схваток, но глаза смотрели вдаль, а ноздри раздувались, как у испуганного оленя.

— Там что‑то есть, — сказала она, и ее слова просочились сквозь визг ветра в такелаже. — Я чую это: что‑то зеленое и живое. Харан, у тебя есть приспособленный глаз — что ты видишь там? — Дедушка Харан навел свой погодный глаз вдоль геометрически безупречной линии и там, в крутящейся пыли и хмари, что мчались впереди шторма, он увидел то, что учуяла Ева Манделла: купу зеленых деревьев, и еще кое‑что — высокую металлическую башню и несколько ромбовидных солнечных коллекторов.

— Жилье! — закричал он. — Поселение! Мы спасены!

— Еще парусов! — взревел Раэл Манделла, а лоскуты парусины хлопали вокруг его головы. — Больше парусов! — Дедушка Харан принес в жертву древнее семейное знамя тончайшего новомерионеддского шелка, предназначавшееся для провозглашения королевства его сына в землях за пустыней, а Ева Манделла — свадебное платье кремового органди и нижние юбки. Раэль Манделла пожертвовал шесть футов незаменимой солнечной пленки, и они подняли все это на мачту. Ветер подхватил рельс–шхуну, дал ей пинка, и семья покорителей фронтира понеслась к убежищу, имея вид скорее кочующего цирка, чем суровых пионеров.

Доктор Алимантандо и господин Иерихон увидели рельс–шхуну издалека — клочок многоцветной ткани, несущийся перед грозовым фронтом. Они боролись с первыми порывами и пыльными смерчами, сворачивая хрупкие лепестки солнечных коллекторов в тугие бутоны и втягивая перистую антенну и параболические отражатели в релейную башню. Пока они работали, обернув головы и руки тканью, ветер достиг такой силы, что его было не перекричать, и наполнил воздух летящими песчаными иглами. Рельс–шхуна еще только тормозила, визжа, воя и разбрасывая искры, а доктор Алимантандо и господин Иерихон уже бежали к ней, торопясь начать разгрузку грузового вагона. Они работали с молчаливым, самоотверженным взаимопониманием, свойственным людям, прожившим в изоляции долгое время. Ева Манделла нашла их неутомимую, механическую деятельность довольно устрашающей: скот, саженцы, семена, инструменты, механизмы, материалы, ткани, домашний скарб, гвозди, винты, шпильки и краски: отнести и поставить, отнести и поставить, и все это без единого слова.

— Куда мне отвести их? — закричал Раэл Манделла.

Доктор Алимантандо поманил их за собой замотанной в тряпки рукой и отвел в теплую, сухую пещеру.

— Располагайтесь здесь. Она соединена с другой, где мы сложили ваше имущество.

В семнадцать часов семнадцать минут пылевая буря ударила по Дороге Отчаяния. В тот же самый момент у Евы Манделлы начались схватки. Пока ее свадебное платье, ее нижние юбки, семейное знамя и шесть листов ценной солнечной пленки улетали в небеса, уносимые ветром, который мог освежевать и разделать человека, она тужилась, тужилась, стонала, задыхалась и тужилась, и тужилась в горячей сухой пещере при свете сальных свечей; тужилась, и тужилась, и тужилась, и тужилась — пока не вытолкнула в мир двух верещащих младенцев. Их приветственные вопли заглушил куда более мощный голос шторма. Маленькие струйки красного песка сочились сквозь устье пещере. В желтом мерцающем свете Раэл Манделла взял на руки своих сына и дочь.

— Лимаал, — сказал он ребенку в правой руке. — Таасмин, — сказал он ребенку в левой руке, и сказав так, проклял их своим проклятием, так что рационализм из его правой руки перешел в сына, а мистицизм его жены перетек из левой руки в дочь. Они были первыми урожденными гражданами Дороги Отчаяния; их права перешли на их родителей и деда, которые не могли бы продолжать путь к землям за краем пустыни, имея на руках грудных младенцев. Так что они остались здесь навеки, и никогда не нашли земель за горами, которых все Манделла с тех пор алкали, ибо не были вполне удовлетворены Дорогой Отчаяния, зная, что здесь они всего в одном шаге от рая.

4

Раджандра Дас жил в специальной дырке под платформой номер 19 вокзала Меридиан–Главный. Он делил эту дырку со множеством других людей. Дыр на вокзале Меридиан–Главный было много, а людей — и того больше. Они величали себя господами прохладной жизни, ценителями свободы, учеными мужами Универсуума Жизни, Чистыми Душами. Железнодорожное начальство называло их сорной птицей, бродягами, нищебродами, флибустьерами, гундами и лоботрясами. Пассажиры говорили о них, как о бедствующих аристократах духа, горемыках, падших душах и рыцарях злосчастья и охотно раскрывали перед ними свои кошельки, а те посиживали на корточках на вокзальных лестницах, расставляя руки под дождем сентаво и пуча молочно–белые глаза — контактные линзы–катаракты, продукция компании «Очки и оптика — Свет с Востока», что на Восточной Хлебной улице. Однако Раджандра Дас был выше милостей жителей Меридиана, путешествующих поездом. Он существовал целиком и полностью иждивением подземного сообщества главного вокзала и жил на то, что нищие могли заплатить за его услуги. Он наслаждался определенной степени респектабельностью (хотя какой уж там респектабельности можно достичь в королевстве бродяг — большой вопрос), поскольку имел талант.

Раджандра Дас обладал способностью очаровывать механизмы. Не существовало ничего механического, электрического, электронного или субмолекулярного, что отказалось бы работать по просьбе Раджандры Даса. Он любил машины: любил разбирать их на части, колдовать над ними, собирать их назад и делать их лучше, чем раньше. И машинам нравилось прикосновение его длинных, проворных пальцев, поглаживающих их изнутри и настраивающих их чувствительные компоненты. Машины были готовы петь для него, готовы мурлыкать для него, готовы для него на что угодно. Машины любили его до безумия. Любой вышедший из строя прибор в норах под вокзалом Меридиан–Главный отправлялся прямиком к Раджандре Дасу, который тут же принимался хмыкать и бормотать, поглаживая свою аккуратную темную бороду. Затем из многочисленных карманов его жилета извлекались отвертки, устройство разбиралось на части и через пять минут оно уже работало лучше, чем раньше. Он мог уговорить лампочку, рассчитанную на четыре месяца, гореть два года. Он умел так настроить радиоприемник, что тот начинал ловить космическую болтовню между поселениями РОТЭК на высокой орбите. Перепаянные им протезы рук и ног (в которых не было недостатка на вокзале Меридиан–Главный) становились быстрее и сильнее конечностей из плоти и крови, которые они заменяли.

Эти способности не остались незамеченными начальством вокзала, и если обнаруживался неправильно настроенный перколятор предварительного синтеза или в плазменной бутыли номер три возникала постоянная петля, из‑за которой инженеры в неистовстве лупили своими электромагнитными полеизлучающими разводными ключами по бетону, тотчас самый младший подмастерье отряжался в благоухающие испражнениями катакомбы на поиски Раджандры Даса. И Раджандра Дас расправлял петлю, и настраивал дефектный перколятор, и приводил все в идеальное состояние, если не лучше.

Таким образом, Раджандра Дас проводил дни приятнейшим образом, не обращая внимания на периодические рейды транспортной полиции, в атмосфере уважения, приязни и комфорта. Затем в один прекрасный день он выиграл в Великую Железнодорожную Лотерею.

Это было шедевр в области социальной инженерии, созданный легендарным тунеядцем, известным как Мудрый Старичина, и сейчас мы скажем, как оно работало. Раз в месяц имена всех обитателей подземелий вокзала Меридиан–Главный опускались в большой барабан. Из барабана извлекалось одно имя — и победитель должен был покинуть вокзал Меридиан–Главный той же ночью — любым поездом на свое усмотрение. Мудрый Старичина сумел распознать, чем являлся вокзал Меридиан–Главный — западней; комфортабельной, теплой, сухой дырой, приглашением в бездну вечного нищенства и умерщвления плоти. Он был отрицанием всех возможностей. Он был ласковой тюрьмой. Будучи старым и мудрым (старым как мир, согласно легенде), Мудрый Старичина установил два правила игры. Первое правило гласило, что в чашу отправлялись все имена без исключения. Второе запрещало победителю отказываться от приза.

И вот барабан, стоящий в каморке, стены которой украшали открытки от прежних победителей, немного покрутился, кашлянул и выхаркнул имя Раджандры Даса. Это могла быть чистая удача. С другой стороны, это могло быть и желание услужить, проявленное механизмом барабана. Так или иначе, Раджандра Дас выиграл и, пока он паковал свою скудную собственность в полотняную сумку, известие об этом распространилось по всему вокзалу Меридиан–Главный, как под, так и над землей, от грузовых путей Проспекта Эстергази и до конторы господина Популеску, начальника вокзала: «Слышали? Раджандра Дас выиграл в лотерею! Раджандра Дас выиграл в лотерею… он уезжает сегодня… да будет вам! Истинно так, он выиграл в лотерею» — так что к полуночи, когда Раджандра Дас прятался в контрольной яме у платформы номер два, ожидая смены сигнала, у путей выстроилось больше сотни человек, желающих проводить его.

— Куда ты направляешься? — спросил Жон Пот Хуан, его сосед по яме и преданный прислужник.

— Не знаю.. Думаю, все‑таки в Мудрость. Всегда хотел увидеть Мудрость.

— Но это ровно на другой стороне света, Эр Дэ.

— Тем более стоит туда добраться.

Затем зажегся зеленый свет и яркое сияние вокзала Меридиан–Главный, заливающее пути, наполнилось паром, разогретым термоядерным синтезом. Из сияния и клубящегося облака вышел поезд — полторы тысячи тонн гремящей и лязгающей вифлеем–аресской стали. Товарные вагоны катили мимо укрытия Раджандры Даса сокрушительно медленно, тяжеловесно. Раджандра Дас досчитал до двенадцати — его счастливое число — и прыгнул. Когда он бежал вдоль путей и цепочки доброжелателей, его провожали хлопками по спине и добрыми напутствиями. Раджандра Дас, пробегая мимо, улыбался и махал рукой. Поезд медленно набирал скорость. Раджандра Дас выбрал вагон и запрыгнул на сцепку. Темнота взорвалась криками, гиканьем и аплодисментами. Он пробрался вдоль борта вагона и попробовал открыть дверь. Колдовское мастерство не подвело его. Дверь оказалась не заперта. Раджандра Дас откатил дверь и ввалился внутрь. Он удобно расположился на груде ящиков с манго. Поезд с грохотом несся сквозь ночь. Сквозь прерывистый, поверхностный сон Раджандра Дас слышал, как поезд надолго останавливается на безымянных узлах, пропуская ярко освещенные скорые поезда. На рассвете он поднялся и позавтракал манго. Он откатил дверь и уселся в проеме, свесив ноги, и стал смотреть, как солнце поднимается на широкой красной пустыней, и поедать ломтики манго, которые он отрезал универсальным ножом Сил Самообороны, украденным из магазина оборудования Кришнамурти, что на Водной улице. Смотреть было особенно не на что, за исключением богато представленной красной пустыни; он вернулся на свою постель и принялся мечтать о башнях Мудрости, сверкающих в лучах рассветного солнца, встающего на Сыртским Морем.

В двенадцать минут двенадцатого Раджандра Дас был разбужен небольшим взрывом в нижней части спины. Перед его глазами лопались звезды, он широко разевал рот и мучительно задыхался. За первым взрывом последовали второй и третий. К этому моменту Раджандра Дас достаточно пришел в себя, чтобы распознать в них пинки по почкам. У него не было воздуха, чтобы закричать. Он перекатился на спину, увидел небритое потное лицо и ощутил волны вонючих миазмов.

— Не будет тебе халявы, мать твою, чертов бродяга! — прорычало лицо. Нога поднялась для очередного пинка.

— Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, не надо, не пинайтесь! — взвыл Раджандра Дас, отыскавший немного воздуха в каком‑то глухом кармане легких, и воздел руки в тщетной попытке защититься.

— Не будет тебе халявы, мать твою, чертов бродяга! — повторил охранник, чтобы подчеркнуть свою мысль, и вышиб дух из Раджандры Даса. Рука вцепилась в воротник его поношенного пиджака и вздернула его на ноги.

— Тебе пора, — заявил охранник, подтаскивая Раджандру Даса к открытой двери. Красная пустыня проносилась под колесами.

— Нет, нет, нет, нет, — молил Раджандра Дас. — Не здесь, не в пустыне. Это убийство!

— А меня волнует? — рявкнул потный охранник, однако некие остатки порядочности, не выведенные до конца Железными Дорогами Вифлеем Арес, заставили пихнуть Раджандру Даса на груду ящиков и усесться напротив, постукивая дубинкой по бедру. — В следующий раз, как мы слегка сбросим ход, ты проваливаешь. — Раджандра Дас ничего не ответил. Он чувствовал как синяки у него на спине наливаются кровью.

Через полчаса вагон дернулся. Усилившееся давление на его покрытую ушибами спину подсказало Раджандре Дасу, что поезд замедляется.

— Эй, а где мы? Хоть какая цивилизация тут есть?

Охранник ухмыльнулся, продемонстрировав частокол гнилых зубов. Поезд сбросил ход. Поезд остановился, скрежеща песком в тормозах. Охранник открыл дверь, впустив яркий свет солнца.

— Эй, эй, что это за место? — сказал ослепленный Раджандра Дас, пытаясь проморгаться. Затем он обнаружил, что лежит на твердом грунте, снова лишившись дыхания. Его брезентовая сумка больно стукнула его по груди. Свистки засвистели, пар зашипел, поршни пришли в движение. Горячая жидкость текла по лицу Раджандры Даса. Кровь! — подумал он, затем сморгнул, сплюнул, уселся. Охранник помочился на него, а теперь буйно хохотал, запихивая свою бородавчатую елду обратно в вонючие штаны. Поезд загудел и покатил прочь.

— Ублюдки, — сказал Раджандра, обращаясь к железнодорожной компании в целом. Он вытер лицо рукавом. Моча оставила в пыли темно–красное пятно. Это вполне могла быть кровь. Сидя в точке приземления, Раджандра Дас окинул окрестности долгим взглядом. Приземистые саманные домики, одна или две белых стены, немного зелени, деревья, водяные насосы, несколько больших ромбовидных солнечных коллекторов и невысокая релейная башня микроволновой связи на вершине груды камней, с виду обитаемой.

— Пойдет, — сказал Раджандра Дас, возлюбленный лотерейными барабанами и товарными вагонам, но не охранниками, никоим образом не охранниками компании Железные Дороги Вифлеем Арес. К нему приближались какие‑то фигуры, неразличимые в полуденном мареве. Раджандра Дас поднялся на ноги и отправился поприветствовать хозяев.

— Эй! — сказал он. — Открытки с видом этого места тут ведь не найти?

5

Бабушке не нравились поезда. Их размеры пугали ее. Их вес сокрушал ее. Их скорость тревожила ее, а грохот колес напоминал о приближении страшного суда. Она боялась их труб, плюмажей пара над ними, а также их токомаков, которые в любой момент могли взорваться и превратить ее в порхающие в верхних слоях атмосферы атомы. Она ненавидела поезда. Особенно те из них, которые пересекают ужасные красные пустыни. Что касается поездов, то они проявляли к Бабушке полное равнодушие. Даже вот этот, пересекающий ужасную красную пустыню.

1.

— Миша, Миша, сколько еще должно пройти времени, прежде чем мы сойдем с этой отвратительной машины?

Микал Марголис, минералог, индустриальный химик, почтительный сын и юный первопроходец, сумел оторвать взгляд от гипнотической красной пустыни, чистой, строгой и прекрасной своим геологическим потенциалом, и сказал своей старенькой маме:

— Мы доедем, когда мы доедем. Но зато потом мы окажемся в Райской Долине, где дождь идет только в два пополуночи, где, посадив в землю семечко, надо отступить назад, чтобы выстреливающий росток не сломал тебе челюсть, где ручные птицы поют, сидя у тебя на пальце и где вы и я, матушка, будем жить–поживать и наживать богатство, здоровье и счастье.

Бабушку тронула рассказанная сыном простая и чудесная сказка. Особенно ей понравились певчие птицы, садящиеся на пальцы. Единственными птицами в Новом Космобаде были хриплые черные вороны.

— Сколько еще ехать, Миша?

— До следующей остановки, матушка. В пустыне нет городов, так что до места мы доедем без остановок. На следующей станции мы пересядем на горную железную дорогу, которая приведет нас в Райскую Долину.

— Ох, пересадка, я их не люблю. Я не люблю поезда, Миша, я совсем их не люблю.

— Не беспокойтесь, матушка. Я с вами. Не желаете ли немного мятного чая, чтобы успокоить нервы?

— Это было бы в самом деле прекрасно, Миша, спасибо тебе за внимательность.

Микал Марголис позвонил проводнику, и тот принес мятный чай в маленьком чайнике, украшенном черно–золотой символикой Железных Дорог Вифлеем Арес. Бабушка принялась прихлебывать чай, улыбаясь сыну между глотками. Микал Марголис улыбался в ответ и гадал, что ему сказать матушке по прибытии в Райскую Долину, которая была райской только для индустриального химика. Дождь в ней шел ровно в два часа утра из‑за того, что именно в это время аффинажные заводы выбрасывали в атмосферу остаточные газы. Содержание этилена в почве заставляло растения прорастать за ночь, затем сохнуть, затем погибать. Певчие птицы в ней давно передохли из‑за токсичных выбросов, а те, которые садились на пальцы, были хитроумными механическими копиями, выпущенными в рамках рекламной кампании.

Что ж, он побеспокоится об этом ближе к делу. За поляризованными окнами открывалось восхитительное зрелище красной пустыни, ландшафта настоящих мужчин, песчаной страны чудес, наполненной рудами и минералами. Он воображал себя, пересекающего ее верхом на лошади, завернувшись в серапе и головной платок, с подпрыгивающей за спиной кожаной сумкой для образцов. Эти мечты и мягкое покачивание вагона вскорости погрузили его в глубокий сон.

Проснулся он в пандемониуме. Не в Райской Долине, которую знающие люди частенько так называли в разговорах между собой, но в пандемониуме другого, куда более ужасного рода. Клапана шипели, люди орали, металл громыхал о металл и кто‑то тряс его за плечо, повторяя:

— Сударь, ваша мать, сударь, просыпайтесь, сударь, ваша мать, сударь, сударь, сударь.

Его взгляд сфокусировался на бледном лице проводника.

— Сударь, ваша мать, сударь.

Бабушки не было в купе. Багаж тоже исчез. Микал Марголис метнулся к окну, чтобы увидеть свою матушку, которая весело спускалась на платформу в сопровождении щуплого юноши с бородой, ухмыляющегося под грудой свертков и коробок.

— Матушка! — взревел он. — Матушка!

Бабушка — крохотная веселая фарфоровая кукла — посмотрела вверх и замахала рукой. Голос у нее тоже было кукольный.

— Миша! Пошли! Не трать время. Нам надо найти другую станцию.

— Матушка! — взвыл Микал Марголис. — Это не та остановка! — Однако его слова заглушил свист пара и гром набирающих мощь реакторных движков. Скрипя, как древний старик, поезд тронулся с места. — Сударь, сударь! — в панике вскричал проводник. Микал Марголис пихнул его на пустое сиденье и метнулся к двери. Он едва успел спрыгнуть до того, как вагон миновал конец самодельной платформы.

Бабушка кружилась по ней маленьким возмущенным смерчем.

— Миша, как ты напугал свою старую бедную маму! Заснул в поезде, подумать только! Идем, мы можем пропустить поезд в горы.

Нахальному носильщику пришлось поставить сумки на землю, так он хохотал.

— Матушка, где здесь могут быть горы?

— За домами.

— Матушка, дома ничего не заслоняют, они слишком низкие. Матушка, это не наша станция.

— Ох, не наша? Где же мы оказались из‑за твоей бедной старой мамы?

Микал Марголис указал на слова, аккуратно выложенные у путей из белых камешков.

— Дорога Отчаяния, матушка.

— Разве это не следующая остановка?

— Нам надо было сойти в Пандемониуме. Поезд не должен был останавливаться здесь. Здесь вообще не должно быть никакого города.

— Тогда вини во всем железнодорожную компанию, вини город, но не свою бедную старую маму! — выпалила Бабушка. Потом, в течение примерно двадцати минут, она бранила, разносила, бичевала и проклинала железнодорожную компанию, всю целиком — их поезда, их рельсы, их семафоры, их подвижной состав, их машинистов, инженеров, охранников и вообще всех, хотя бы отдаленно связанных с Железными Дорогами Вифлеем Арес вплоть до ничтожнейшего уборщика туалетов в вагоне третьего класса.

В конце концов доктор Алимантандо, номинальный глава Дороги Отчаяния, население 7, высота над уровнем моря 1250 метров, «в одном шаге от Рая», прибыл лично, чтобы успокоить разыгравшиеся страсти и вернуться к своим хронокинетическим штудиям. Только лишь днем раньше он поручил Раджандре Дасу, мастеру на все руки, ученику волшебника, разнорабочему и станционному носильщику, выложить это название гордыми белыми буквами, чтобы поезда, идущие мимо, знали о том, что жители Дороги Отчаяния гордятся своим городом — и тут же поезд, везущий Бабушку и Микала Марголиса, как будто очарованный черной симпатической магией, выкатился из‑за горизонта и остановился посмотреть. Власть Раджандры Даса над машинами была велика, но не настолько. Так или иначе, он наколдовал Бабушку и ее сына, и теперь доктор Алимантандо должен был решить, что делать с ними. Он предложил им убежище в одной из теплых сухих пещер, пронизывающих утесы, и свое гостеприимство вплоть до того момента, как они решат покинуть город или построят себе постоянное жилище. Все еще переполненная возмущением, Бабушка отвергла это приглашение. Она не будет спать в грязной пещере среди помета летучих мышей и ящериц; нет, никогда, и ни за что она не станет делить ее с сыном, вероломным и никудышным человеком, неспособным позаботиться о пожилой даме, его собственной бедной старой матушке. Доктор Алимантандо выслушал ее речи со всем сочувствием, какое мог в себе изыскать, а затем убедил семью Манделла, которые построили дом с запасом, приютить несчастную. Микал Марголис выбрал пещеру. В ней, конечно, хватало мышиного помета и ящериц, но матушки в ней не водились — безусловное преимущество.

В доме Манделла Бабушка обнаружила сверстника в лице Дедушки Харана, который развлекал ее стручковым гороховым вином и медоточивой лестью и даже попросил сына пристроить к и без того хаотичному сооружению дополнительную комнату, предназначенную специально для нее. Кажду ночь они угощались вином, вспоминали дни юности — собственной и мира— и играли в любимую бабушкину игру — эрудит. Как‑то ранней осенью, в одну из таких ночей, когда Дедушка Харан проложил слово «боксит» через розовую и синюю клетки, Бабушка впервые заметила его густые седые волосы и статную фигуру — слегка обколотую временем, как статую глиняного воина, но все еще крепкую. Она остановила взор на его жесткой бороде и очаровательных маленьких глазках–пуговках, испустила легкий вздох и полюбила его всем сердцем.

— Харан Манделла, как говорят у нас в старом Новом Космобаде, вы очень даже джентльмен, — сказала она.

— Анастасия Тюрищева–Марголис, как говорят у нас в Дороге Отчаяния, вы очень даже леди, — сказал Дедушка Харан.

Свадьбу назначили на следующую весну.

Микал Марголис в своей пещере грезил о минеральных источников Райской Долины. Лежа среди камней Дороги Отчаяния, он не поймает удачу за хвост, но зато отыщет кристаллы сульфата дилеммы. Со временем они будут очищены и перейдут в чистую форму: чтобы добиться успеха, ему нужно покинуть Дорогу Отчаяния и свою мать; последнее означало, что ему придется существовать самому по себе, а на это у него недоставало отваги. Такова была суть дилеммы Микала Марголиса в чистом виде. Разложение ее на полезные компоненты и поиск душевных ресурсов для борьбы с матриархатом проведут его через адюльтер, убийство и изгнание к разрушению Дороги Отчаяния. Но еще не сейчас.

6

Как‑то днем, вскоре после официального окончания сиесты, когда люди еще моргали, потягивались и зевали, пробуждаясь от сладкого сна, над Дорогой Отчаяния разнесся звук, какого она еще не слыхивала.

— Как будто большая пчела, — сказал Бабушка.

— Или рой пчел, — сказал Дедушка Харан.

— Или большой рой больших пчел, — сказал Раджандра Дас.

— Пчелы–убийцы? — спросила Ева Манделла.

— Ничего такого не бывает, — сказал Раэл Манделла.

Близнецы загулькали. Сейчас они учились ходить и постоянно находились в состоянии падения вперед. Ни одна дверь в городе не могла устоять перед ними — отважными, бесстрашными искателями приключений. Пчелы–убийцы их бы не встревожили.

— Больше похоже на мотор самолета, — сказал Микал Марголис.

— Одного мотора? — отважился предположить доктор Алимантандо. — Одномоторный, одноместный кукурузник? — такие самолеты были обычным зрелищем во Второзаконии.

— Больше похоже на двухмоторный аэроплан, — сказал господин Иерихон, напрягая свой тонкий слух. — Двухмоторный, двухместный, и не кукурузник, а пилотажный самолет Ямагучи и Джонс, с двумя моторами Майбах–Вюртель в толкающе–тянущей конфигурации, если не ошибаюсь.

Меж тем звук, кто бы его не издавал, становился все громче и громче. Затем господин Иерихон углядел черную крапинку на лике солнца.

— Вот же он, смотрите!

Завывая, как большой рой пчел–убийц, аэроплан вынырнул из солнца и с громом пронесся на Дорогой Отчаяния. Все пригнулись, за исключением Лимаала и Таасмин, которые проследили за самолетом взглядам и упали, потеряв равновесие.

— Что это было?

— Смотрите, он поворачивает… он возвращается!

Когда самолет достиг верхней точки разворота, зрителям удалось, наконец, разглядеть спикировавшую на них машину. Это была гладкая, акулоподобная тварь с двумя пропеллерами в носу и хвосте, скошенными крыльями и направленным вниз хвостовым оперением. Все заметили яркие тигровое полосы на фюзеляже и зубастую ухмылку на носу. Аэроплан еще раз пронесся на Дорогой Отчаяния, едва не срезав верхушку релейной башни. Все головы снова кивнули. Аэроплан замер в апогее виража и послеполуденной солнце вспыхнуло на полированном металле. Население Дороги Отчаяния махало руками. Аэроплан опять помчался над городом.

— Смотрите, пилот машет в ответ!

Люди замахали еще энергичнее.

В третий раз самолет прошел над саманными домами Дорогие Отчаяния. В третий раз он вошел в крутой вираж.

— Полагаю, он собирается сесть! — закричал господин Иерихон. — Он садится! — Шасси вышли из крыльев, носа и хвостового оперения. Аэроплан совершил финальный пролет почти на высоте человеческого роста и устремился к пустырю на той стороне железнодорожных путей.

— У него ничего не получится! — сказал доктор Алимантандо, но, тем не менее, побежал вместе со всеми в направлении огромного облака пыли, клубящегося за железной дорогой. Когда они добежали до облака, самолет выскочил из него прямо на них. Люди бросились врассыпную, самолет вильнул, шасси ударилось о камень и он завалился набок, пропахав в песке огромную дугу. Добрые граждане Дороги Отчаяния поспешили помочь пилоту и пассажиру, но пилоту уже удалось освободился от ремней, откатить фонарь, выпрямиться и завопить:

— Вы, тупые ублюдки! Тупые, безмозглые ублюдки! Куда вы поперлись? И зачем? А? Он разбит, разбит и никогда не взлетит снова, и все из‑за вас, тупых ублюдков, слишком тупых, чтобы держаться от самолетов подальше! Посмотрите, что вы наделали, посмотрите только!

И пилот разразилась слезами.

Ее звали Персис Оборванка.

Она родилась крылатой, в ее венах струился жидкий авиационный водород, в волосах — ветер. Три поколения ее предков со стороны отца работали в Летающем Цирке Ракеты Моргана, родословная ее матери состояла из сельхозавиаторов, коммерческих летчиков, пилотов чартеров и бесшабашных асов, включая прапрабабушку Индиру, водившую парусники Президиума в те времена, когда мир еще только открывался. Персис Оборванка была рождена для полета. Она была огромной грохочущей парящей птицей. Для нее потеря самолета была равноценна потере конечности, любимого или жизни.

С тех пор, как ей исполнилось десять, все ее время, ее деньги, энергия и любовь тратились на Удивительный Воздушный Базар Оборванки, единственный женский летающий цирк, небесную чатокву. Она поражала зрителей смертельной аэробатикой и высшим пилотажем. За символическую плату она обогащала интеллект тех, кто соглашался платить, видом их ферм с воздуха, близкими планами облаков и далекими — местных достопримечательностей. Занимаясь этими делами, она перемещалась на восток вокруг верхней половины мира, пока не достигла равнинного города под названием Станция Волламурра.

— Посмотрите на Великую Пустыню, — пела она овцеводам Станции Волламурра, — подивитесь на головокружительные бездны великих каньонов, изумитесь могучими силами Природы, создавшей огромные естественные арки и громоздящиеся в небо каменные колонны! Вся история земли ляжет, запечатленная в камне, у ваших ног. Я гарантирую, что всего за доллар и пятьдесят сентаво вы совершите путешествие, которое не забудете никогда.

Для Юния Ламбе, исходящего сейчас изумлением и яростью на заднем сидение, эта замануха оказалась чистой правдой. Через двадцать минут полета от Станции Волламурра, без единого каньона, огромной арки или громоздящейся колонны в радиусе сотни километров, Персис Оборванка обнаружила, что индикатор топлива неподвижен. Она постучала по нему. Индикатор мигнул красным и рухнул на отметку «Пусто». Она снова постучала. Индикатор не дрогнул.

— Вот дерьмо, — сказала она. Она запустила кассету с описаниями чудес Великой Пустыни, чтобы отвлечь Юния Ламбе, и сверилась с картами, пытаясь разыскать ближайший населенный пункт, где можно было бы совершить вынужденную посадку. Она не могла вернуться на Станцию Волламурра, это было очевидно, но карты РОТЭК не предлагали ничего другого. Она проверила радиолокатор. Он показал наличие источника микроволнового излучения того типа, который ассоциируется с релейными башнями планетарной системы связи, не далее чем в двадцати километрах.

— Посмотрим‑ка на нее, — сказала она и вверила себя, свой самолет и своего пассажира верности этого решения.

Она обнаружила маленькое поселение там, где никакого поселения быть не могло. Она увидела аккуратные квадраты зелени и отблески света от солнечных коллекторов и ирригационных каналов. Она могла различить красные черепичные крыши домов. И там были люди.

— Держитесь крепче, — сказала она Юнию Ламбе, для которого это послужило первым намеком на то, что что‑то идет не так. — Мы садимся.

Она посадила свою любимую птицу с последней каплей топлива — и ради чего? Ее отвращение к себе самой и остальной вселенной было так велико, что он отказалась покинуть Дорогу Отчаяния вместе с Юнием Ламбе Арес–Экспрессом Ллангонедд–Радость в 14:14.

— Я прилетела и я улечу, — заявила она. — Единственный путь, которым я могу покинуть это место, лежит по воздуху.

Раджандра Дас пытался приколдовать колесо обратно к крылу, однако вернуть самолет в небо не смогли ни его искусство, ни паяльная лампа Раэла Манделлы. И что было обиднее всего для Оборванки, эта паяльная лампа работала как раз на стопроцентном, чистом, неподдельном жидком авиационном водороде.

Доктор Алимантандо подыскал для Персис Оборванки дом и сад, так что смерть от голода ей не грозила, но счастья она не обрела, ибо небо постоянно было у нее перед глазами, куда ни посмотри. Она видела тощих пустынных птиц на антеннах релейной башне, и чувствовала себя еще хуже, ведь ее крылья были сломаны о человеческую глупость. По вечерам она стояла на краю утеса и смотрела, как птицы взмывают в восходящих потоках, и гадала, как широко ей надо раскинуть руки, чтобы подняться в воздушной спирали вместе с ними и исчезнуть из виду.

Как‑то ночью Микал Марголис сделал ей два предложения. Поскольку она уже поняла, что только утратив себя, она сможет забыть небо, то приняла оба. В эту ночь и двадцать следующих мирный сон горожан нарушали странные звуки из жилища Марголиса. Частью это были крики и стоны, сопровождающие совокупление. Другие наводили на мысль о внутренней отделке.

Когда появилась вывеска, все стало ясно.

Она гласила:

Б. А. Р./Отель

Еда * Напитки * Ночлег

Владельцы — М. Марголис, П. Оборванка

— Он мне не сын! — объявила разъяренная Бабушка. — Покинуть свою дорогую мамочку, сменять ее на какую‑то дешевку, иностранку, оглашать мирные ночи звуками, которые я даже и описать не могу! Какой позор он на нас навлек! И еще это логово греха и содомии! Б. А. Р./Отель, ха! Как будто его дорогая мамочка не знает, что это значит! Думает, его мамочка не умеет читать! Харан, — сказала она своему будущему мужу. — Ноги моей не будет в этом вертепе. С этого момента он мне не сын. Я отрекаюсь от него. — И она аккуратно плюнула на землю перед Б. А. Р./Отелем.

Этим вечером Персис Оборванка и Микал Марголис закатили вечеринку в честь открытия и выставили столько маисового пива, сколько гости могли выпить. Пива потребовалось не очень много, поскольку гостей было всего пятеро. Даже доктора Алимантандо убедили оставить в этот вечер свои штудии ради праздника. Дедушка Харан и Бабушка остались нянчить маленьких Лимаала и Таасмин, хотя Дедушка Харан с удовольствием присоединился бы к гулякам. Он с тоской посматривал в сторону света и шума, а Бабушка с укоризной посматривала на него. Полный запрет, наложенный ею на Б. А. Р./Отель, без сомнения, распространялся и на ее мужа.

На следующий день после открытия Персис Оборванка отвела Раджандру Даса, господина Иерихона и Раэла Манделлу на ту сторону железной дороги к исцарапанному пилотажному самолету, чтобы они разобрали его и упаковали в пятнадцать ящиков из‑под чая. Пока шел демонтаж, Персис Оборванка не произнесла ни слова. Она заперла разобранный на части самолет в самой дальней и темной пещере Б. А. Р./Отеля, а ключ положила в кувшин. Ей так и не удалось заставить себя забыть, где этот кувшин стоит.

Как‑то утром, в два часа две минуты, она перекатилась на Микала Марголиса и прошептала ему в ухо:

— Знаешь, что нам нужно, дорогой? Что нам не хватает для полного совершенства?

Микал Марголис задержал дыхание, предполагая, что им не хватает обручальных колец, детей, легких извращений с использованием кожи и резины.

— Бильярдного стола!

7

Жили–были три брата по фамилии Галлацелли: Эд, Луи и Умберто. Никто понятия не имел, который из них Эд, который Луи, а который — Умберто, поскольку они были тройняшки и походили друг на друга, как горошины из одного стручка или дни тюремного срока. Братья выросли в сельскохозяйственной общине Бурма–Шейв, у жителей которой успело сложиться о них три устойчивых мнения. Первое: их нашли брошенными в картонной коробке на краю маисового поля Джиованни Галлацелли. Второе: они были чем‑то большим, чем просто тройняшками, хотя чем именно они были, никто сказать не решался, опасаясь оскорбить госпожу Галлацелли, поистине святую женщину. Третье: мальчишки Галлацелли успели поменяться личностями по меньшей мере один раз, так что Луи вырос как Эд или Умберто, Умберто — Луи или Эд, а Эд — Умберто или Луи, со всеми возможными пермутациями при последующих обменах. Мальчики и сами были не уверены, кто из них Эд, кто Луи, а кто — Умберто, но жители Бурма–Шейв свято верили, что никогда не бывало до такой степени идентичных близнецов («клонов», о, боже, просто само вылетело, понимаешь; не то это слово, какое я бы употребил при родителях) — или таких дьявольски красивых.

Агнета Галлацелли была приземистой жабой с сердцем из горячего молочного шоколада. Джиованни Галлацелли — длинный и тощий, как грабли. Эд, Луи и Умберто уродились черноглазыми, кудрявыми, веселыми богами любви — и прекрасно знали об этом, как и все до единой девушки Бурма–Шейв. Это обстоятельство в итоге заставило братьев Галлацелли покинуть Бурма–Шейв в один прекрасный вторник, ранним утром, на автомотрисе из переделанного фермерского автофургона.

Жила–была одна девочка. Звали ее Магдала, или просто Магса. Она принадлежала к тому типу девочек, которые носятся, играют и безобразничают с мальчишками и выглядят как мальчишки — до тех пор, пока мальчишки, а также и сами эти девочки, не осознают вдруг, что они вовсе не мальчишки, вовсе нет. К Магсе это осознание пришло через две недели после поездки в дальние поля на автофургоне братьев Галлацелли. Для Эда, Луи и Умберто оно приняло вид заряда дроби, изрешетившей грузовичок, когда они подъехали к усадьбе Майагесов, чтобы узнать, почему Магсы так долго не видно.

Братская солидарность была для близнецов Галлацелли всем. Она не дрогнула под давлением кроткого отца и разъяренных соседей. Они не признались, кто из них обрюхатил Магдалу Майагес. Весьма вероятно, что они и сами этого не знали.

— Или один из вас признается — или все на ней женитесь, — сказал Сонни Майагес. Его жена подтвердила весомость требований, направив на них обрез.

— Ну, вам выбирать. Признавайтесь или женитесь.

Братья Галлацелли не выбрали ни то, ни другое.

Нигде больше в мире никто бы и глазом не моргнул из‑за проблем Магсы Майагес, маленькой дурочки. В ближайшей Белладонне на одной только Лотерейной улице насчитывалось восемьдесят пять абортариев и двенадцать трансплант–питомников, предназначенных специально для таких вот маленьких дурочек. Однако Белладонна — Белладонной, а община Бурма–Шейв была общиной Бурма–Шейв, и потому братья Галлацелли предпочли Белладонну общине. Здесь, в подпольном универсууме, они получили десятидолларовые дипломы в области агрономии, юриспруденции и общего машиностроения. Они бы с удовольствием провели в этом городе остаток жизни, но в баре на улице Примавера с ними произошло досадное недоразумение, связанное с ножом, пьяным грузчиком и девчонкой. Из‑за того, что в Белладонне закон еще кое‑как соблюдался — ибо полностью коррумпированная полиция лишь немногим хуже абсолютно честной — им снова пришлось бежать.

Они тащились по паутине, сотканной из сверкающих стальных рельсов и опутывающей весь мир — фермер, законник и механик. Эд был механик, Луи законник, а Умберто — фермер. Эти специальности могли позволить им устроиться в любом месте, ибо мир был еще достаточно молод, чтоб нагрузить работой любые свободные руки. Но вышло так, что этим местом стала Дорога Отчаяния.

Они вылезли из своей автомотрисы — мрачные, потные, но как всегда дьявольски красивые — и распахнули двери Б. А. Р/Отеля. Они по очереди позвонили в колокольчик. Все головы повернулись, все глаза уставились на них. Братья Галлацелли улыбнулись и помахали всем присутствующим.

— Эд, Луи и Умберто, — представился один из них.

— Ищем, где переночевать, — объяснил другой.

— Чистые постели, горячая вода и горячий ужин, — сказал третий.

Персис Оборванка появилась из подвала, где она размещала бочонок свежего пива.

— Да? — сказала она.

— Эд, Луи и… — сказал Эд.

— Ищем, где… — сказал Луи.

— Чистые постели, горячая… — сказал Умберто, и все они одновременно, в одно и то же мгновение, влюбились в нее отчаянно и страстно. Видите ли, существует теория, согласно которой для каждого человека во всем мире существует лишь один совершенный, абсолютный объект любви. Для братьев Галлацелли — одного человека, повторенного три раза — этим совершенным, абсолютным объектом оказалась Персис Оборванка.

Следующим утром братья Галлацелли отправились поговорить с доктором Алимантандо по поводу вида на жительство. Он выделил Умберто земельный надел, Эду сарай, где он мог чинить механизмы. Поскольку предоставить Луи офис, окружной суд и даже угол в баре, чтобы тот практиковался в своем искусстве, было невозможно, то он дал ему участок земли почти такой же большой, как у Умберто, и посоветовал заняться скотоводством, которое в условиях Дороги Отчаяния было ближайшим аналогом юриспруденции.

8

У Микала Марголиса была проблема. Он мучительно любил женщину–ветеринара, практикующую в доме номер двенадцать, через дорогу. Однако объектом и удовлетворением его похоти служила Персис Оборванка, его постельный и деловой партнер. У женщины–ветеринара из дома номер двенадцать, которую звали Мария Квинсана, тоже была проблема. Проблема заключалась в том, что она служила объектом похоти для ее брата Мортона. Она не любила его, даже по–братски, и равно не любила Микала Марголиса. Единственным человеком, которого она любила, была она сама. Но эта самовлюбленность сверкала, как бриллиант, великим множеством граней, и лучи ее на окружающих, заставляя их думать, что она любит их, а они ее.

Первым был ее брат Мортон Квинсана, одержимый дантист, чье собственническое отношение к сестре никого не могло обмануть. Все знали, что он тайно вожделеет ее, и он знал, что тайно вожделеет ее, и она знала, что он тайно вожделеет ее, и вожделение не может быть тайным, когда о нем известно такому количеству людей. Но уважение и собственническое чувство Мортона Квинсаны были таковы, что он не мог позволить себе прикоснуться к сестре и пальцем. Поэтому он горел в аду неудовлетворенности на расстоянии вытянутой руки от нее. И чем дольше он горел, тем жарче полыхал огонь одержимости. Как‑то вечером он застал сестру флиртующей с Галлацелли, смеющейся их тупым крестьянским шуткам, принимающей от них выпивку, трогающей их грубые, уродливые руки. Тогда он поклялся, что никогда не станет лечить ни оного из братьев Галлацелли, даже если те придут к нему, визжа от боли, даже если мучительное гниение дентина превратит их в животных и заставит колотиться головой о стены; нет, нет, он изгонит их, отправит прочь без всякого сожаления, извергнет их, стенающих, страдающих и скрежещущих зубами — за то, что оплетали сейчас его сестру Марию сетью своей похоти.

Другим дураком был Микал Марголис. Из‑за матери он никогда не был счастлив в любви. Счастье пришло, когда мать объявила о своей помолвке, счастье с жизнерадостной, полной энергии и ненасытной Персис Оборванкой. Потом с еженедельного товарного поезда из Меридиана сошли Мортон и Мария Квинсана. Микал Марголис забирал со станции бочонки с пивом и ящики со спиртным, и увидел высокую, сильную женщину, идущую по платформе с естественной грацией и скрытой силой охотящейся кошки. Их взгляды встретились и разошлись, но в это мгновение Микал Марголис почувствовал электрический разряд, прошедший по позвоночнику и сплавивший основание сердца, в котором хранятся порядочность и честность, в ком черного стекла. Он любил ее. Он не мог думать ни о чем, только о том, что он любит ее.

Когда доктор Алимантандо предоставил семье Квинсана пещеру, он поспешил предложить свою помощь в постройке дома. — А как насчет вымыть и протереть стаканы? — воскликнула Персис Оборванка. Микал Марголис махнул рукой и вышел. Когда доктор Алимантандо выделил семье Квинсана надел, Микал Марголис копал канавы, рыл каналы и строил дамбы, пока в небесах не засверкало лунокольцо. — А кто будет подавать выпивку? — спросила Персис Оборванка. — Кто приготовит ужин этим голодным людям? — И когда Мортон Квинсана с сестрой пришли в Б. А. Р./Отель, он подал каждому чашу горячего плова из ягнятины и столько бесплатного пива, сколько они могли выпить, и болтал и шутил с ними до самого закрытия. Стоило какой‑нибудь курице в отеле почувствовать себя скверно, она сей же момент отправлялась к Марии Квинсане, даже если должны была сегодня же попасть в суп. Мария ощупывала ее своими искусными пальцами, а Микал Марголис тем временем представлял себя на месте курицы. Очень многие животные Марголиса и Оборванки переболели этой осенью.

И все же Микал Марголис не был счастлив. Он метался между любовью хорошей женщины и любовью дурной, как маленький кристалл кварца в потоке времени. Персис Оборванка, женщина земная и притом невинная, как орел в поднебесье, спрашивала его, не болен ли он. Микал Марголис отвечал стоном беспримесной неудовлетворенной похоти.

— Может быть, тебе следует обратиться к кому‑нибудь, любовь моя. Последние несколько дней ты совсем не можешь работать. Как насчет этой ветеринарши, а? В смысле, люди ведь тоже животные. Может быть, она тебе поможет.

Микал Марголис обернулся и посмотрел на Персис Оборванку.

— Шутишь, что ли?

— Нет, правда, сходи.

Микал Марголис застонал еще громче.

Что касается Марии Квинсаны, то ей не было до этого дела. Именно так, не было дела. Ко всякому, кто был слаб настолько, чтобы любить ее, она не испытывала ничего, кроме отвращения. Она презирала своего дурака–брата, презирала мальчишку из бара. Тем не менее, она не могла устоять перед вызовом. Она отберет дурачка у слепо любящей его простушки, с которой он живет. Это была игра, игра; фишки не имеют значения, важен только ум, двигающих их; ум и победа, ибо победив, она сможет еще глубже презирать проигравших. Один блестящий гамбит принесет ей триумф над обоими: Микалом Марголисом и ее чертовым братцем. После этого она наконец сможет порвать с ним и показать себя миру. — Смотри за Мортоном, — таковы были последние словам ее железной матери. — Смотри за ним, заботься о нем; позволь ему считать, что он сам принимает решения и не позволяй принимать ни одного. Мария, я приказываю.

Заботься о Мортоне, заботься о Мортоне; да, она следовала воле матери вот уже пять лет. Она последовала за ним в пустыню после того случая с маленькой девочкой в парке, но время придет, мама, когда Мортон сможет существовать сам по себе, и в то же утро она сядет на первый поезд до Мудрости.

Вот зачем ей нужны игры. Они развлекали ее, они позволяли ей сохранить здравый рассудок в течение пяти лет растущей влюбленности Мортона и давали надежду, что в один прекрасный день она окажется достаточно сильной, чтобы сесть на поезд до Мудрости. О да, игры сохраняли ее рассудок. Она стала кормить кур каждый день в то же самое время, когда Микал Маргулис кормил своих во дворе Б. А. Р./Отеля через дорогу. Это правила игры заставили ее попросить его зайти и взглянуть на разладившийся метановый дигестер, хотя Раджандра Дас справился бы лучше.

— Химические проблемы, сударыня, — сказал Микал Марголис. — Кто‑то вылил туда использованный стериллянт и ингибировал деятельность бактериофагов.

Мария Квинсана улыбнулась. Она опорожнила три бутылки стерилизующей жидкости в бак только этим утром. Игра развивалась как надо. В благодарность за помощь она пригласила его выпить, затем побеседовать, затем в постель (Микал Марголис не переставал трястись, как лист), затем заняться сексом.

В этой постели и были посеяны зерна разрушения Дороги Отчаяния.

9

Трения между Сталиными и Тенебра начались сразу же, едва они обнаружили, что они приобрели у земельного агента Бюро Иммиграции и Расселения Венкатачалума — господина Э. П. Венкатачалума — один и тот же земельный надел в идиллическом, райском уголке под названием Дорога Отчаяния. Сейчас господин Э. П. Венкатачалум сидел в комнате с белыми стенами и отвечал на вопросы инспектора Жень Хаопина из Управления полиции Блерио, связанные с обвинением в мошенничестве. Сталины и Тенебра не только купили один и тот же земельный надел (который, к слову сказать, вовсе не принадлежал господину Э. П. Венкатачалуму); на них был забронировано одно и то же купе в ночном поезде, отходящем из Высадки Солнцестояния в 19:19 и делающем остановки в Северном Бенстауне, Энненси, Мурчисонвилле, Нью Энтерпрайзе, на Станции Волламурра и в Дороге Отчаяния. Ни та, ни другая семья не желали уступать. Проводник заперся в своем купе и выкрутил радио на полную громкость. Свои проблемы они должны были решить самостоятельно. В вагоне номер 36 ночного поезда из Высадки Солнцестояния мало кому удалось поспать. Пять человек с багажом пяти человек должны были разместиться в купе, предназначенном для трех человек с багажом трех человек. В первую ночь только маленький Джонни Сталин, трех лет от роду, получил собственную постель. Это произошло из‑за того, что он был пухлый и крайне возбудимый мальчик, способный визжать, визжать и довизжаться до рвоты, не получив собственную постель. Его мать сдалась и впихнула в него три или четыре взрослых дозы снотворного, чтобы он успокоился и стал слушаться. Джонни Сталин был испорченным, пухлым и крайне возбудимым маленьким наркоманом.

Следующий день прошел в напряженном молчании; наконец, ровно в четырнадцать часов, Гастон Тенебра прочистил горло и предположил, что посменный сон, возможно, был бы неплохой идеей. Он и его жена, Женевьева, могли бы сидеть ночью и спать днем, в то время как Сталины могли бы сидеть днем и спать ночью.

Сперва этот способ урегулирования показался вполне сбалансированным. Затем в силу вступила грубая, жестокая реальность спального вагона. Одну постель приходилось раскладывать, чтобы создать два сидячих места, в результате получалось три тела на две постели. В следующую смену трое сидели, а двое спали в комфорте. Господин и госпожа Сталины ворочались и жаловались в своей узкой постели, маленький Джонни астматически храпел, а Гастон и Женевьева Тенебра вели свои приватные, нежные споры, шепотом выражая ярость и мелко, но агрессивно жестикулируя, пока поезд лязгал, звенел, сдавал назад и разделялся на части, чтобы сформировать новые поезда, и таким образом все ближе подбирался к Дороге Отчаяния.

Неловкий обмен сидячих мест на лежачие утром третьего дня стал формальным началом боевых действий. Женевьева Тенебра обвинила юного Джонни Сталина в подглядывании под юбку, пока она взбиралась на верхнюю полку. Господин Сталин обвинил Гастона Тенебра в копании в его багаже, пока семья Сталиных, как считалось, спала. Гастон Тенебра обвинил господина Сталина в неподобающих заигрываниях с его прелестной женой по дороге в ванную второго класса. Господин Сталин обвинил госпожу Тенебра в жульничестве при игре в безик. Вспыхнули маленькие язычки разгорающейся свары, подобно тому как снежинки предвещают настоящую зиму; и был день четвертый и четвертая ночь.

— Дорога Отчаяния! — вскричал проводник, выбираясь из укрытия и стуча в дверь купе серебряным карандашом. Тук–тук–тук. — Дорога Отчаяния! Стоянка три минуты! — Тук–тук–тук.

Две минуты тридцать секунд царила полная анархия — Сталины и Тенебра поднимались, умывались, одевались, собирали сумки, книги, ценности, пухлых сыновей, толкались, пихались и давились в узких коридорах и узких дверях вагона, пока наконец не вывалились под слабый солнечный свет в семь утра. За все это время они ни разу не взглянули в окно, чтобы узнать, куда их занесло — жаль; возможно, они остались бы в поезде. Но когда они все же взглянули, они увидели: — Зеленые луга… — сказал господин Сталин.

— Богатые угодья, ждущие плуга, — сказал Гастон Тенебра.

— Воздух, напитанный ароматом миллионов лепестков, — сказала госпожа Сталина.

— Рай на земле, тихий и безмятежный, — сказала Женевьева Тенебра.

Джонни Сталин посмотрел на ослепительно белые саманные стены, запекшуюся красную землю, блистающие солнечные коллекторы и застывшие скелеты насосов. Затем его лицо сморщилось, как выжимая досуха губка, и он изготовился к приступу визга.

— Ма! — взвыл он. — Я не…

Госпожа Сталина отвесила ему оглушительного леща по уху. Он взвыл еще громче, и это послужило сигналом для Сталиных и Тенебра обрушить друг на друга столь яростные инвективы, что они оставляли выжженные следы на ближайших стенах. Джонни Сталин поковылял прочь, чтобы уединиться со своим несчастьем, оставленный без внимания и значит — нелюбимый. Лимаал и Таасмин Манделла, рыщущие в поисках новых развлечений, нашли его сидящим с недовольным видом у главного метанового дигестера.

— Привет, — сказал Лимаал. — Ты новенький.

— Как тебя зовут? — спросила Таасмин, которая была старше брата на сорок восемь секунд.

— Джонни Сталин, — сказал Джонни Сталин.

— Ты сюда надолго?

— Наверно, да.

— Тогда мы тебе покажем, где тут играть, — сказала Таасмин, и быстрые, гибкие близнецы взяли бледного, пухлого Джонни Сталина за руки и показали ему чудесную свиную лужу, водяные насосы, ирригационные каналы, чтобы пускать кораблики, загоны, в которых Раэл Манделла держал детенышей животных, выращенных из зародышевых наборов, а также кусты с ягодами, которыми можно было обжираться до тошноты — и никто слова не скажет. Они показали ему дом доктора Алимантандо и самого доктора Алимантандо, очень высокого, очень старого и очень красивого на несколько пугающий манер, и доктор Алимантандо отвел мокрого и заляпанного грязью, дерьмом и ягодным соком мальчика к его все еще пререкающимся родителям, и сделал их постоянными жителями Дороги Отчаяния. Первые две ночи, покуда доктор Алимантандо размышлял, что с ними делать, они провели в Б. А. Р./Отеле. В конце концов он призвал наиболее доверенных советников и друзей: господина Иерихона, Раэла Манделлу и Раджандру Даса; вместе и при содействии Высоких Пращуров господина Иерихона они достигли решения ошеломляющей простоты.

Дорога Отчаяния была слишком маленьким городом, чтобы позволить себе вендетту. Сталины и Тенебра должны были научиться жить вместе. Придерживаясь этой концепции, доктор Алимантандо предоставил им дома дверь в дверь и наделы, разделенные межей и орошаемые общим водяным насосом. Удовлетворенный этим соломоновым решением, доктор Алимантандо вернулся в свою погодную комнату, чтобы продолжить исследование времени, пространства и всего остального.

10

— Расскажи еще раз, отец, почему мы едем в это место.

— Чтобы скрыться от недобрых людей, рассказывающих плохое о тебе и обо мне, от людей, которые хотят разлучить нас.

— Расскажи еще раз, отец, почему эти люди хотят разлучить нас.

— Потому что ты моя дочь. Потому что они считают тебя противоестественной причудой, инженерным экспериментом, моя певчая птичка. Потому что они считают, что своим рождением ты попрала закон, и за это я должен быть наказан.

— Но скажи мне снова, отец, почему они хотят наказать тебя? Разве я не твоя дочь, не твоя певчая птичка?

— Ты моя певчая птичка и моя дочь, но они говорят, что ты не более чем… кукла, или машина, или любой другой неодушевленный предмет, и по закону у человека не может быть такой дочери, — дочери, которую он создал сам — даже если он любит ее больше самое жизни.

— И ты любишь меня больше самой жизни, отец?

— Да, моя вишенка, и поэтому мы уезжаем прочь от недобрых людей, ибо я не смог бы вынести разлуки с тобой.

— И я не смогла бы, отец, я не могу без тебя.

— И значит, мы всегда будем вместе? Всегда?

— Да, отец. Но скажи мне еще раз, что это за место, куда мы направляемся.

— Оно называется Дорога Отчаяния, и это такой маленький и такой далекий город, что известен он только благодаря историям, которые о ним рассказывают.

— Туда мы и направляемся?

— Да, котенок, в самое далекое место в мире. В Дорогу Отчаяния.

Мередит Голубая Гора и его дочь, Рути, были люди тихие. Самые обычные, неприметные люди. В вагоне третьего класса неторопливого грузопассажирского транспустынного поезда Меридиан–Белладонна они совершенно затерялись под грудами багажа других пассажиров, цыплятами других пассажиров, детьми других пассажиров и другими пассажирами. Никто с ними не разговаривал, никто не спрашивал разрешения присесть рядом или свалить на них багаж, цыплят, детей или себя. Когда они сошли на маленькой пустынной станции, их отсутствие заметили только через час и не смогли вспомнить, как они выглядели.

Никто не видел, как они вышли из поезда, как пришли в Дорогу Отчаяния — даже Раджандра Дас, самозваный начальник станции, который приветствовал каждый поезд, прибывающий к его ветхой платформе — и как в двенадцать часов двенадцать минут вошли в Б. А. Р./Отель. Затем что‑то вроде долгой вспышки молнии залило помещение светом, и в эпицентре этой вспышки стояла прекраснейшая из женщин, которую когда‑либо видел мир. Все мужчины в комнате с усилием сглотнули. Каждая женщина ощутила невыразимую потребность вздохнуть. Дюжина сердец раскололась пополам, выпустив всю любовь, какая была в них, и та облаком жаворонков закружилась над невероятным созданием. Как будто сам Бог вошел в комнату.

Потом божий свет погас и остались только темнота и резь в глазах. Когда зрение восстановилось, все увидели маленького, чрезвычайно обыкновенного человека и юную девушка примерно восьми лет — самое заурядное, самое серое существо, которое когда‑либо видел мир. Ибо такова была природа Рути Голубая Гора, девушки поразительно неприметной: впитывать прелесть всего, что ее окружало, как солнечный свет, и сохранять до того момента, как она решала освободить ее в одной вспышке концентрированной красоты. После этого она возвращалась в состояние неряшливой анонимности, оставляя после себя только исчезающий образ невосполнимой утраты. Это была первая тайна Рути Голубая Гора. Вторая заключалась в том способе, которым отец создал ее в генезис–бутыли.

Примечательное событие все еще обсуждалось в Б. А. Р. е, когда Мередит Голубая Гора и его дочь отправились на встречу с доктором Алимантандо. Великий человек работал в своей погодной комнате, заполняя стены неразборчивыми алгебраическими символами при помощи кусочка угля.

— Я Мередит Голубая Гора, а это Рути, моя дочь (здесь Рути поклонилась и улыбнулась так, как было отрепетировано в комнате отеля). Я животновод из Марсарита, увы, неправильно понятый сообществом. Моя дочь значит для меня больше, чем что‑либо еще, но ей нужно убежище, нужна защита от жестоких и опасных людей, ибо моя дочь, к великой моей печали — несчастное простое создание, застывшая в ментальном плане на уровне пяти лет. Итак, я прошу об убежище для себя и моей бедной дочери. — Так умолял Мередит Голубая Гора.

Доктор Алимантандо протер очки.

— Мой дорогой сэр, я прекрасно понимаю, что значит непонимание сообщества, и могу уверить вас, что никто и никогда не получит отказа в Дороге Отчаяния. Несчастные, нуждающиеся, преследуемые, изверившиеся, голодные, бездомные, нелюбимые, виноватые, терзаемые прошлым — здесь найдется место для любого. — Он сверился с главным Пятисотлетним Планом, нанесенным на стену погодной комнаты и со всех сторон обложенным наступающими математическими символами. — Надел 17, пещера 9 — ваши. Обратитесь к Раэлу Манделле насчет сельскохозяйственных инструментов, а к господину Иерихону — по поводу постройки дома. Покуда же он не построен, вы можете бесплатно жить в городском отеле. — И он вручил Мередиту Голубая Гора свиток. — Документы для получения гражданства. Заполните их, когда вам будет удобно, и отдайте мне или Персис Оборванке. И наконец, запомните два правила. Правило первое: не входить без стука. Правило второе: не шуметь во время сиесты. Придерживайтесь их, и вам будет здесь хорошо.

И Мередит Голубая Гора с дочерью отправился к господину Иерихону, который пообещал выстроить дом в течение одной недели — с водой, газом с общественной метановой установки и электричеством с общественной солнечной электростанции; затем к Раэлу Манделле, который ссудил им культиватор, заступ, мотыгу, автосеялку, а также различные семена, клубни, ризомы, отводки и подвои. Кроме того, из своего клеточного запаса он выделил им культуры свиней, коз, кур и лам — все ускоренного развития.

— Скажи мне, отец, здесь мы останемся навсегда?

— Да, мой котенок, здесь.

— Здесь хорошо, но немного сухо, да?

— Так и есть.

Рути задавала довольно тупые и очевидные вопросы, но что мог Мередит Голубая Гора ожидать от девушки, в ментальном плане застывшей на уровне пяти лет? Так или иначе, он любил ее тупые вопросы. Он любил ее нежную зависимость и безрассудное поклонение, но иногда жалел, что не спроектировал ее с несколько большим коэффициентом умственного развития.

11

Бабушка и Дедушка Харан сочетались браком под шелковичным деревом в саду доктора Алимантандо в первый месяц весны года 2. День был ясный, безмятежный и голубой, каким и должен быть первый день весны. Впрочем, в Дороге Отчаяния большинство дней были ясными, безмятежными и голубыми. Отправлял ритуал доктор Алимантандо, Раэл Манделла был шафером, Ева Манделла и маленькая Таасмин — подружками невесты, а Микал Марголис охотно передал невесту в руки жениха.

— Ты должен выдать свою мамочку замуж, — прощебетала Бабушка во время первой и единственной со времени прибытия встречи с сыном.

— Я, мама? Разве ты не можешь найти кого‑то более достойного?

— Я пыталась, Мишка, пыталась, но если б твою дорогую, измученную матушку выдал замуж кто‑то другой, это было бы бесчестно. Это должен сделать ты.

Микал Марголис никогда не умел сказать матери «нет». Он согласился несмотря на презрение Персис Оборванки к его слабости и слова матери, сказанные при расставании.

— И не забудь, Мишка: это особенный день для твоей мамочки, и я не желаю, чтобы он был испорчен присутствием этой безнравственной дешевки, ты понял меня?

В результате Персис Оборванки не было на проповеди доктора Алимантандо. Он сам написал ее. Он полагал, что она звучит прекрасно. Доктор Алимантандо считал, что у него прекрасный, звучный голос. Затем, после проповеди и песнопений, обмена кольцами и венчания, последовало празднество.

Это было первое празднество в истории Дороги Отчаяния, и, конечно же, самое великолепное. Над пышущими жаром ямами жарились целые ягнята, по рукам ходили подносы с лукумом и фаршированными финиками, парили огромные котлы с матоке и кускусом, а глотки гуляк освежались холодным фруктовым пуншем. К ветвям шелковичного дерева лентами привязали конфеты, и дети прыгали под деревом, срывая их. Лимаал и Таасмин — чистые обезьяны, а не дети — до тошноты объелись карамельными ангелами. Жирный Джонни Сталин, несмотря на преимущества, предоставляемые возрастом, не сумел ничего добыть и отвратительно ныл под столом весь остаток вечера.

Когда первый иголочки звезд пронзили бархат неба, на деревьях зажглись бумажные фонарики и маленькие клетки со светлячками. Дети щекотали насекомых соломинками, чтобы те не засыпали, и как–будто бы целая галактика нежных зеленых звезд, скатившись с лунокольца, осыпала ветви. А затем произошло самое чудесное событие вечера. Раджандра Дас и Эд Галлацелли прикатили огромный радиоприемник, который они втайне от всех собрали специально к свадьбе в одном из упаковочных ящиков Раэла Манделлы. Раджандра Дас размашисто поклонился и объявил:

— Дамы и господа! Счастливая пара! Дорогие друзья — да будут танцы! Да будет музыка!

Эд Галлацелли покрутил ручку настройки и зазвучала музыка — хриплая, далека, едва слышная, но все‑таки музыка. Гуляки задержали дыхание. Раджандра Дас тронул своими магическими пальцами ручку настройки, приемник экстатически застонал и музыка полилась из него: мощная, настойчивая, так что ноги зазудели. Все разразились криками восторга. Все зааплодировали.

— Не потанцевать ли нам? — сказал Дедушка Харан невесте. Бабушка зарделась и присела в реверансе. Дедушка обнял ее и в тот же момент они закружились по утоптанной земле в урагане нижних юбок и шелков ручной вышивки. Вдохновленные примером, остальные разбились на пары и танцевали танцевали танцевали под греховную, отчаянную музыку Высадки Западного Солнцестояния. Доктор Алимантандо вел Еву Манделлу в тяжеловесном, величественном народном танце земель Второзакония. Поборов страх перед материнским осуждением, Микал Марголис пригласил на танец Марию Квинсану, которая так улыбнулась ему и так прижалась к нему всем телом, что остаток ночи он протанцевал, страдая от болезненной эрекции. Сталины и Тенебра танцевали парам, комментируя неуклюжесть и неловкость друг друга, хотя Женевьева Тенебра отдала один круг господину Иерихону и нашла его весьма скорым на ногу. Персис Оборванка, покинутая на всю ночь, танцевала по очереди со всеми братьями Галацелли, столько раз глядя в одно и то же лицо, что под конец ей уже казалась, что танцевала она все время с одним. Лимаал и Таасмин Манделла гарцевали с неослабевающей энергией, а Джонни Сталин слонялся вокруг, подкрепляясь объедками.

Они танцевали и танцевали и танцевали под торопливыми лунами, покуда диктор не объявил, что станция прекращает вещание, и не пожелал всем доброй ночи.

— Доброй ночи! — сказали все.

— Пиииииииииии, — сказал приемник.

И ночь в самом деле была добра.

— Самая лучшая ночь, — сказал Раджандра Дас господину Иерихону, когда они нетвердой походкой брели в направлении своих кроватей. Высокие Пращуры единодушно согласились с этим утверждением.

Прекрасная свадьба получилась у Бабушки и Дедушки Харана, и всякий, кто видел их вместе, ощущал окутывающую их ауру любви и радости. Однако их радость не была полна, ибо в самом своем сердце таила тень. Как‑то вечером эта тень была выпущена в мир Бабушкой, которая сказала, кутаясь от ночной прохлады во фланелевую пижаму:

— Харан, я хочу ребенка.

Дедушка Харан поперхнулся горячим шоколадом.

— Что?

— Почему у нас не может быть ребенка, мой дорогой муж? Крохотного, совершенного дитя.

— Женщина, будь благоразумна. Мы слишком стары для этого.

— Но, Харан, сейчас Двенадцатая Декада, чудеса случаются каждый день. Это эра возможностей, так мы слышали, значит, и для нас тоже, разве нет? Скажи мне, мужчина, ты хочешь ребенка?

— Ну… это было бы прекрасно, но…

— Муж мой, только для этого я и живу! Ах, быть женой прекрасно, но быть матерью — еще лучше! Харан, скажи мне, если мы найдем способ завести ребенка, ты согласишься его завести? Согласишься?

Сочтя это — ошибочно — преходящей блажью новоиспеченной жены, Дедушка Харан поставил кружку, вернулся в постель и пробурчал:

— Конечно, дорогая, конечно.

Вскоре он уже спал. Бабушка просидела в постели до рассвета. Глаза ее сияли и искрились, как гранаты.

12

Мало что в Дороге Отчаяния могло избежать внимания Лимаала и Таасмин Манделла. Плюмаж пыли на краю другой половины мира за железнодорожными путями близнецы заметили еще до того, как доктор Алимантандо, сражающийся с алгеброй в погодной комнате, успел навести на него свой оптикон. Они бросились с рассказом к доктору Алимантандо. С тех пор как их настоящий дедушка женился, доктор Алимантандо с гораздо большим успехом играл эту роль, будучи дедушкой с чертами волшебника, доброго, но немного пугающего. Слыша топот ног Лимаала и Таасмин на спиральной лестнице, доктор Алимантандо чувствовал себя счастливым. Ему очень нравилось быть дедушкой.

В оптиконе пылевой султан приобрел форму гусеницы, покрытой огуречным узором, а в увеличении превратился в грузовик с двумя прицепами, с большой скоростью приближающийся по сухой равнине.

— Поглядите, — сказал доктор Алимантандо, указывая на экран. — Что тут написано?

— РОТЭК, — сказал Лимаал, в котором семена рационализма уже пустили корни.

— Сердце Лотиан: генетический лекторий, — сказала Таасмин, сходным образом проклятая мистицизмом.

— В таком случае идемте встречать Сердце Лотиан, — предложил доктор Алимантандо. Дети взяли его за руки — Лимаал за правую, Таасмин за левую — и он повел их вниз по ступеньками крутой витой лестницы прямо в опаляющий солнечный жар четырнадцати часов четырнадцати минут. Остальное население уже собралось, однако в отсутствие своего номинального главы не знало, что делать, и неуверенно толпилось, испытывая некоторое благоговение перед словом РОТЭК, красующимся на широком лбу узорчатого грузовика. Громадная толстая женщина с лицом, напоминающим помидор, протянула визитную карточку.

— Добро пожаловать в Дорогу Отчаяния, — сказал доктор Алимантандо, вежливо кланяясь. Дети собезъянничали поклон.

— Алимантандо.

— Приятно познакомиться, — сказала большущая женщина. Она говорила с забавным акцентом, неизвестным никому из присутствующих. — Сердце Лотиан: генный инженер, консультант по гибридизации, чиновник отдела евгенического образования РОТЭК. Благодарю вас. — Она, в свою очередь, склонилась всей своей внушительной тушей в сторону доктора Алимантандо, Лимаала и Таасмин. — Только вот что, — сказала она. — Этого места нет ни на одной карте… вы уверены, что зарегистрировались в Бюро Развития?

— Ну, — сказал доктор Алимантандо. — Эээ…

— Не имеет значения, — прогрохотала Сердце Лотиан. — Все время на такие натыкаюсь. Я разберусь с Бюро в Фарфоровой Горе, когда вернусь. Такое случается сплошь и рядом, да мне все равно. Вот. — Она вручила каждому по визитке и загремела. — Карточки, которые вы держите в руках, предоставляют вам право на одно посещение Странствующего Генетического Образовательного Театра Сердца Лотиан и на один бокал вина: теперь вам совершенно бесплатно, попечением регионального совета развития РОТЭК, доступны все чудеса современной биотехнологии. Подходите, подходите! Приводите родственников, старых и малых, мужчин и мальчишек, приходите все и узрите, как РОТЭК может помочь вам с плантациями, садами, оранжереями, пастбищами, скотом, птицей и ягодой — все это в Великом Узорчатом Биотехнологическом Театре! Открытие ровно в двадцать часов. Первые десять получат бесплатные значки, наклейки и плакаты РОТЭК. Шапки детям и каждому — бесплатный бокал вина. А затем, — добавила она, подмигнув, — я покажу, как я его делаю.

В двадцать часов все мужчины, все женщины и все дети Дороги Отчаяния выстроились в очередь у Странствующего Театра Сердца Лотиан. Грузовик и два прицепа каким‑то образом развернулись в цветок из узорчатого холста и сверкающих неоновых ламп. Наполненный гелием пузырь парил на привязи в сотне метров над землей, а с него свисал длинный стяг, славящий Странствующий Генетический Образовательный Театр Сердца Лотиан. Громкоговорители извергали быструю зажигательную танцевальную музыку. Все были чрезвычайно взволнованы — и не благами, которые могли обрушится на их усадьбы (Раэла Манделлу все более тревожило истощение эмбриобанка и растущий уровень инбридинга городского скота). Для местечка в десять домов, в котором даже еженедельное прибытие поезда становилось событием, явление странствующего театра было лишь чуть менее потрясающим, чем если бы сам Панарх со владыки Пяти Небес промаршировал через Дорогу Отчаяния под звуки флейт и барабанов.

В двадцать часов двадцать минут Сердце Лотиан распахнула двери и люди потекли внутрь, расталкивая друг друга локтями. Каждый получил пакет разнообразных подарков от РОТЭК: учитывая незначительную населенность Дороги Отчаяния, ограничение щедрости первыми десятью посетителями было бы нечестным. С бокалами вина в руках люди свидетельствовали чудеса генетической науки РОТЭК. Они изумлялись гормонам фертильности, позволяющим козам рожать по восемь козлят за раз; они дивились на клон–комплекты, которые могли вырастить живых цыплят из перьев и яичной скорлупы; они охали и ахали над акселераторами роста, с которыми любая живая тварь, растительная либо животная (даже человек, сказала Сердце Лотиан), достигала полной зрелости за пару дней; они удивлялись инженерным бактериям, способным есть камни, производить пластик, лечить заболевания растений, вырабатывать метан и добывать из песка железо; через специальные очки они любовались ферменторием Сердца Лотиан — огромной сумкой из голубой искусственной плоти, переваривающей любые бытовые отходы и источающей из своих сосков красное, белое или розовое вино; они боязливо прокрадывались в темную комнату с табличкой «Мешанина чудовищ», притворяясь оскорбленными видом генетических недоразумений, таящихся, рыкающих или скользящих в своих защитных средах. Напялив оранжевые бумажные колпаки, украшенные надписью РОТЭК и черным девятилучевым колесом — символом Катерины — Лимаал, Таасмин и Джонни Сталин провели здесь несколько часов, насмешками заставляя агапантов разевать пасти метровой ширины, а драконов — изрыгать маленькие шары ведьмина огня. В конце концов, обнаружив Лимаала и Таасмин, пытающихся запихнуть Джонни Сталина в низкотемпературную клетку с летучими пираньями, Сердце Лотиан лично вышвырнула их вон.

По меркам фермеров, встающих и ложащихся вместе с солнцем, люди задержались очень, очень надолго. Они задавали вопросы, делали заказы, расхватывали бесплатную литературу и стакан за стаканом поглощали великолепное красное, белое и розовое вино Сердца Лотиан. Раэл Манделла приобрел по оптовой цене комплект зародышевой плазмы (здоровье и сила гарантированы, заверила его Сердце Лотиан), чтобы пополнить свой уменьшившийся запас. Братья Галлацелли, перебрав красного, белого и розового, спросили Сердце Лотиан, могла бы она создать для них одинаковых жен, совершенно неотличимых внешне. Сердце Лотиан, хохоча, выставила их из конторы, но велела заглянуть после закрытия театра, если они хотят вкусить совершенства ее собственной обильной плоти. Господин Иерихон и его Высокие Пращуры вовлекли ее в бодрящую и высокопарную беседу, длившуюся целый час, Мередит Голубая Гора приобрел бактериальный препарат для лечения томатов, Тенебра и Сталины купили огромных отвратительных слизней различных пород для ведения боевых действий против вражеского сада, Персис Оборванка оставила заказ на домашнюю винокурню на капусте (несмотря даже на то, что Великий Узорчатый Биотехнологический Театр навеял ей печальные воспоминания об оплакиваемом ею Удивительном Воздушном Базаре Оборванки), а самой последней явилась Бабушка.

Неоновые лампы гасли, тенты и шатры в огуречных узорах сворачивались обратно в прицепы, братья Галлацелли праздно болтались за ветряным насосом, а звезды ярко сияли, когда Бабушка пришла к Сердцу Лотиан.

— Мадам, я видела ваши чудеса и диковины, и — да, они и в самом деле чудесны и диковинны, все эти новомодные штучки, но я хотела бы знать, мадам, могут ли все эти науки и технологии дать мне то, что я хочу больше всего на свете: дитя.

Сердце Лотиан, великая богиня плодородия, окинула взором Бабушку — маленькую и упрямую, как пустынный воробей.

— Сударыня, вы не можете понести. Никоим образом. Но это не значит, что у вас не может быть ребенка. Дитя может быть выношено вне тела, и для этого я могла бы приспособить одну из серийных плацент — вероятно, коровью; коров часто используют для суррогатного вынашивания человеческих младенцев, вам это известно? Я могу оплодотворить яйцеклетку in vitro, как нечего делать, да даже вы сами можете это сделать; наверное мне удастся отыскать у вас внутри яйцеклетку; а если нет, я могу оженить соматические образцы… ваш муж — он все еще силен?

— Пардон?

— Могу я получить образец его спермы, сударыня?

— Надо будет его спросить. Но скажите мне, это возможно — дать мне ребенка?

— Без сомнения. Генетически это будет ваш ребенок, несмотря даже на невозможность выносить его самостоятельно. Если вы готовы на это пойти, приходите завтра в девятнадцать часов вместе с мужем.

— Мадам, вы просто сокровище.

— Я лишь делаю свою работу.

Бабушка скользнула обратно в ночь, а братья Галацелли прокрались в обратном направлении. Никто не видел ни ее, ни их.

Точно так же никто не видел, как три дня спустя Бабушка вернулась домой с плаценторием в бельденовском сосуде.

— Муж мой Харан, у нас ребенок! — выдохнула она и сдернула со стеклянного сосуда, содержащего красное, рыхлое и пульсирующее нечто, осмотрительно наброшенную на него ткань.

— Этот, этот, этот… выкидыш — наш ребенок? — проревел Харан Манделла и потянулся за толстой палкой, намереваясь размозжить нечистую тварь. Бабушка бросилась между разъяренным мужем и влажной, чавкающей искусственной маткой.

— Харан Манделла, муж мой, это мое дитя, более дорогое для меня, чем все остальное в этом мире, и если ты прикоснешься к этому сосуду хоть пальцем без моего согласия, я уйду и никогда не вернусь назад.

Решимость Дедушки Харана поколебалась. Палка задрожала в его руки. Бабушка стояла перед ним, маленькая и дерзкая, точно черный дрозд. Дрозд спел песню, которая успокоило его.

— Она будет прекрасна, наша дочь, она будет танцевать, она будет петь, мир засверкает от красоты ее, нашей девочки — дочери Харана и Анастасии Тюрищевой–Манделла.

Дедушка Харан вернул палку на место и отправился в постель. Плаценторий, оставленный на окне, где рассветное солнце сможет питать его, рыгал и пульсировал.

Однако ночные вылазки Бабушке не остались совершенно незамеченными. Узнав, что Сталиным был доставлен груз огромных отвратительных слизняков, заказанных ими у Сердца Лотиан, Тенебра постоянно несли стражу, готовясь отразить атаку своих врагов. В ту ночь, когда Бабушка стала обладательницей бластоцисты, противослизневую вахту несла Женевьева. Они заметила старуху со свертком в руках и в тот же момент со всей уверенностью озарения угадала сущность дела Бабушки и Сердца Лотиан. Ее сердце треснуло от зависти.

Женевьева Тенебра не верила своему мужу. Она не верила ему потому, что он отказывался дать ей ребенка — ребенка, который мог бы связать их семью в тугой, уютный гордиев узел, ребенка, который сделал бы ее равной этим проклятый надутым Сталиным, таким чванливым из‑за единственного сына — этого скороспелого шмата сала с отвратительным норовом, безнадежно порченного. Ребенок дал бы Женевьеве Тенебра все, в чем она нуждалась, но как раз ребенка Гастон Тенебра не подарит ей никогда.

— Ребенок, ребенок, все что я хочу — это ребенок, почему ты не можешь дать мне его? — приставала она к нему каждый день, и каждый день Гастон Тенебра выдумывал очередное слабое оправдание, рваный фальшивый билет, вопиющий о чистом, незамутненном эгоизме; вот эта старая карга, эта ведьма, это поддельная Манделла с иссохшей маткой, физически неспособная выносить ребенка и все‑таки имеющая его, а вот она, чья матка плодовита, как Черноземный Окс, но только нет семени, которое взросло бы в ней. Это было несправедливо, совершенно несправедливо — и когда она пряталась в кустах карликового матоке, карауля слизней, ее посетила идея, невероятно чудесная идея.

На следующее утро, когда весь поселок махал Сердцу Лотиан, провожая ее назад в Фарфоровую Гору, за официальным благословением их города от РОТЭК, Женевьева Тенебра проскользнула во флигель дома Манделла, в котором обитали Бабушка и Дедушка Харан. Плаценторий содрогался и пульсировал на подоконнике. Она приблизилась к нему, полная отвращения и решимости. Она извлекла из своей сумки сосуд биоподдержки, полученный ее мужем от Раэла Манделлы. Несколько минут грязной, вонючей работы и вот она уже снова идет, в облаке пыли и вины, сосуд крепко прижат к сердцу, а в сосуде бесцельно, вяло кружится бледная бластоциста. Чтобы исчезновение зародыша не было замечено сразу, она засунула в искусственную матку неспелый плод манго.

Едва успела рассеяться пыль, поднятая при отбытии Сердца Лотиан, Женевьева Тенебра постучала в дверь Марии Квинсаны.

— Доброе утро, госпожа Тенебра, — сказала Мария Квинсана, энергичная и профессиональная в своем зеленом пластиковом облачении. — Дело или удовольствие?

— Дело, — сказала Женевьева Тенебра. Она поставила сосуд биоподдержки на хирургический стол. — Это ребенок, которого сделала для меня Сердце Лотиан. У нее не было времени, чтобы имплантировать его, но говорят, что вы тоже можете это сделать.

Операция заняла десять минут. После чая с карамельками Женевьева Тенебра проскользнула домой, к своему бесполезному, ничтожному мужу. Чувство вины ушло, сноровисто ампутированное инструментами Марии Квинсана. В кармане ее юбки лежал пузырек иммуносупрессанта, благодаря которому она сможет избежать выкидыша; ей казалось, что она уже чувствует, как украденное дитя толкается и извивается в ее матке. Она надеялась, что у нее будет девочка. Она раздумывала, как сообщить об этом мужу. Смешное, наверное, у него сделается лицо.

13

Раэл Манделла опасался, что его дети вырастут дикарями. Три года они, невинные и невежественные, как цыплята, носились туда–сюда по всему маленькому городку. Это был весь известный им мир, широкий, как небеса, но такой компактный, что гиперактивный трехлетка мог обежать вокруг него меньше, чем за десять минут. Близнецов никогда не занимал факт существования мира, небес, и даже мира за пределами небес — богатых людьми и историей. Поезда, появляющиеся в облаке пара через неопределенные промежутки времени, приходили откуда‑то и куда‑то уходили, но мысли об этом «где‑то» были раздражающими и неудобными. Им нравился их собственный мир — маленький и уютный, как стеганное одеяло. Тем не менее Раэл Манделла настоял, что они должны получить знания и о других мирах. Этот процесс назывался «образование», и он предусматривал принесение утренних часов, которыми можно было распорядиться с гораздо большей пользой, в жертву доктору Алимантандо, который был хорошим человеком, но не слишком хорошим лектором, или господину Иерихону, знавшему обо всем столько, что это нагоняло страх, или маминой книге с иллюстрациями, повествующей о тех днях, когда РОТЭК и Святая Катерина создавали мир, по которой они учились читать.

Лимаал и Таасмин оставались восторженными дикарями. Они предпочитали проводить время, превращая жизнь жирного Джонни Сталина в ад с помощью грязи, воды и дерьма или оттачивая акробатическое искусство на фермах насоса. Тем не менее Раэл Манделла был тверд в своем намерении не допустить превращения своих детей в согбенных рабов лопаты, тупых, как старые башмаки. Они должны добиться того, чего не удалось ему. Мир должен стать их игрушкой. Он пытался привить им страсть к образованию, но даже Генетический Образовательный Театр Сердца Лотиан оставил их равнодушными. Ничто не могло повлиять на них вплоть до того дня, как город посетил Адам Блэк и его Странствующая Чатоква и Образовательная Экстраваганца.

В ночь перед прибытием знаменитого антрепренера восточный горизонт осыпали серебряная и золотая пыль фейерверка. Дорога Отчаяния не могла усомниться в том, что вскоре произойдет событие величайшего значения. Следующим утром поезд вне расписания подкатил к самодельной станции Дороги Отчаяния и свернул на запасной путь, указанный Раджандрой Дасом, неофициальным начальником вокзала. Он стоял здесь, изрыгая пар и энергичную музыку, звучавшую из смонтированных на локомотиве громкоговорителей, пока люди собирались, чтобы посмотреть, что происходит.

— Странствующая Чатоква и Образовательная Экстраваганца Адама Блэка, — прочитал Раджандра Дас броскую красно–золотую афишу, украшавшей подвижной состав. Он сплюнул в пыль. Музыка играла. Время шло. Воздух раскалялся. Люди начинали уставать от ожидания и жары. Женевьева Тенебра почти теряла сознание.

Внезапный рев фанфар, сопровождаемый фонтаном пара, заставил всех подпрыгнуть.

— Дамы и господа, мальчики и девочки, единственный и неповторимый… Адам Блэк! — прогрохотал странный механический голос. От дверей вагонов опустились лесенки. Высокий, стройный, элегантный мужчина выступил вперед. Он был одет в темное долгополое пальто и брюки с настоящими золотыми лампасами. Шею его охватывал черный галстук–шнурок, а на голове красовалась огромная широкополая шляпа. В руке он сжимал золотой набалдашник трости, а глаза его сверкали, как гагаты. И — разумеется — у него были тонкие, будто нарисованные усики. Было невозможно представить, что это может быть кто‑то, кроме как сам Адам Блэк. Он выждал достаточное время, чтобы каждый хорошенько рассмотрел его. Затем он закричал:

— Дамы и господа, перед собой вы видите совершенное в своей полноте хранилище человеческих знаний: Странствующую Чатокву и Образовательную Экстраваганцу Адама Блэка. История, искусство, наука, природа, чудеса земли и небес, диковины наук и технологий, истории о странных местах и далеких землях, где волшебство рутинно — все это здесь, внутри. Узнайте из первых рук о великих достижениях РОТЭК с помощью Патентованного Оптикона Адама Блэка; послушайте истории Адама Блэка о тайном и воображаемом со всех четырех четвертей планеты; подивитесь на последние научные и технологические разработки; испытайте изумление перед поездом — да, этим самым поездом, который сам собой управляет по собственному разумению; воззрите, потрясенные, на дамблтонианцев — полулюдей, полуавтоматов; проникните в тайны физики, химии, философии, теологии, искусства и природы: весь этот рог изобилия древней мудрости, дамы и господа, может стать вашим; вашим за пятьдесят сентаво, да! пятьдесят сентаво или их эквивалент в любых товарах на ваш выбор; да, дамы и господа, мальчики и девочки, Адам Блэк представляет свою Странствующую Чатокву и Образовательную Экстраваганцу! — Изящный денди ловко пробарабанил кончиком своей трости по борту красно–зелено–золотого вагона, а локомотив выпустил пять колец пара, одно через другое, и исполнил марш с такой громкостью, что уши заложило.

Адам Блэк распахнул двери в свою страну научных чудес и едва не был сбит с ног Раэлом Манделлой и его упрямыми детьми, возглавившими гонку за знаниями. Тайны физики, химии, философии, искусства и природы не волновали Лимаала и Таасмин Манделла. Они зевали перед дамблтонианцами, полулюдьми, полуавтоматами. Они скучали, когда компьютеризованный поезд, обладающий собственным разумением, пытался вовлечь их в беседу. Они болтали и хихикали в процессе иллюстрированной лекции Адама Блэка о чудесах света. Однако от великих достижений РОТЭК, предъявленных им Патентованным Оптиконом Адама Блэка, у них глаза на лоб полезли.

Они сидели в вагоне на жестких пластиковых стульях. Лимаал обнаружил, что если качаться вперед и назад, стулья скрипят. Он занимался именно этим, когда комната неожиданно провалилась во тьму, подобную смерти. С задних рядов, где сидели братья Галлацелли и Персис Оборванка, раздались крики. Затем голос произнес: «Космос: последний фронтир», и вагон заполнили дрейфующие искорки. Близнецы пытались схватить их и удержать в руках, но яркие мотыльки проплывали у них сквозь пальцы. Крутящаяся спиральная туманность проплыла прямо через грудную клетку Лимаала. Он попробовал поймать ее, но она уплыла сквозь стену вагона. От мерцающей галактической паутины отделилась звезда, увеличиваясь и становясь ярче, пока не начала отбрасывать тени на стены и пол.

— Наше солнце, — сказал Адам Блэк. — Мы приближаемся к нашей солнечной системе с симулированной скоростью, в двадцать тысяч раз превышающей скорость света. Войдя в систему миров, мы замедлимся, чтобы вы смогли полюбоваться на планеты во всей их славе. — Звезда уже превратилась в солнце. Планеты проплывали, вальсируя, мимо зрителей, в величественной процессии сфер и колец. — Мы пролетаем внешние миры; кометное облако, окутывающее нашу систему, где вы можете увидеть Немезиду — далекого, тусклого компаньона нашего Солнца; вот Аверно, а вот Харон; это Посейдон, это кольценосный Уран, и Хронос — также со своими кольцами… это Зевс, величайший из миров — если взять нашу планету, которую вы видите сейчас сквозь мельтешение астероидов, сплющить как апельсин и положить на поверхность могучего Зевса, она покажется не больше, чем монета в пятьдесят сентаво — а вот наш мир, наш дом, мы вернемся к нему через минуту, но сначала мы должны нанести визит вежливости сверкающей Афродите и маленькому Гермесу, ближайшему к Солнцу, а затем обратить наше внимание к Материнскому миру, породившему всех людей нашей земли.

Пятно света на краю комнаты взорвалось и превратилось в систему из двух огромных тел — белый безжизненный череп и опалово–голубая сфера с белыми мраморными прожилками. Белый череп пронесся мимо зрителей и канул в межзвездную тьму, а близнецы обнаружили себя парящими над голубым миром–маткой, словно парочка чумазых серафимов Панарха. Они увидели, что этот суматошный голубой мир опоясан серебряным обручем, размеры которого превосходили всякое воображение. И снова голографический фокус сместился — стали видны тоненькие спицы, напоминающие спицы колеса, связывающие мир–обруч с миром–сферой.

Маленькое темное помещение переполняло благоговение. Близнецы сидели неподвижно и молча. Ужасающее небесное сооружение лишило их способности двигаться. Адам Блэк продолжил свою лекцию.

— Перед собой вы видите Материнский мир, планету, с которой распространилась наша раса. Это очень древний мир — невероятно древний. Наш мир обитаем лишь семь сотен лет, и большинство его жителей появились здесь после завершения очеловечивания планеты — меньше века назад. Цивилизации Материнского мира насчитывают тысячи и тысячи лет. — Голубой Материнский мир вращался под завороженным взглядом близнецов. Там, где подернутый облаками ландшафт накрывала ночь, вспыхивали десятки миллионов миллионов огней — города, захватившие целые континенты. — Древний, древний мир, — пел Адам Блэк, мессмеризируя аудиторию этим танцующими словами. — Древний и истощенный. И переполненный. Невероятно переполненный. Вы представить себе не можете, насколько.

Лимаал Манделла в страхе уцепился за отца, поскольку мог представить это даже слишком хорошо. Ему виделись все эти голые, лысые люди, сжатые плотно, плечом к плечу; живой дышащий ковер плоти, покрывающий холмы и долины, горы и равнины и достигающий берегов океана. Здесь людей выталкивало в покрытую масляной пленкой воду, они уходили все глубже и глубже под давление непрерывно растущей мальтузианской массы, пока не скрывались с головой. Он представил, как этот гигантский шар пузырящейся плоти падает с небес под собственной тяжестью и сокрушает его всей своей массой.

— Так велико его население, что суша была заполнена уже давно, и даже возможности огромных плавучих городов в океанах оказались исчерпаны. Поэтому люди воздвигли эти спицы, эти орбитальные лифты, чтобы переселиться в кольцевой город, построенный в пространстве вокруг планеты, богатом энергией и ресурсами.

Проекция переместилась ближе к серебряному обручу, который превратился в головокружительную мешанину геометрических форм, прораставших одна из другой наподобие кристаллов. Еще ближе — и детали геометрических форм, огромных, как целые города, стали различимы: цилиндры, сферы, лепестковые формации и странные протуберанцы, кубы и скошенные параллелограммы. Ясно просматривались прозрачные ближние кровли, и под ними сновали и суетились крохотные, как бактерии, фигурки.

Таасмин Манделла закрыла глаза ладонями и изо всех сил сжала веки. Лимаал Манделла сидел у другого бока отца с широко раскрытым ртом, уничтоженный знанием.

— Имя этому городу — Метрополис, — сказал Адам Блэк. Губы господина Иерихона шевельнулись, беззвучно артикулируя: Метрополис. Он почти ожидал увидеть под огромной прозрачной крышей себя самого, сидящего у ног Отченаша Августина. — Несмотря на его размеры, население растет такими темпами, что машины, каждый час и каждый день расширяющие город, не могут за ним угнаться. А теперь мы скажем прощай Материнскому миру, — опалово–голубой мир с его обручем, его череповидным спутником и триллионами обитателей сжался до размеров точки, — и направимся к дому.

Теперь под близнецами вспухла земля и они увидели ее знакомые по атласу снежные полюса, ее синие, окруженные сушей моря, ее зеленые леса, желтые равнины и широкие красные пустыни. Они посмотрели сверху вниз на гору Олимп, такую высокую, что ее вершина царила над высочайшими из снегов, и на наполненную движением Великую Долину, ее города и деревни. Когда земля придвинулась еще ближе, стало можно рассмотреть сверкающее лунокольцо, и здесь ясновидящее око остановилось, наполнив комнату необъятными дрейфующими объектами. Некоторые из них были столь велики, что плыли через комнату в течение нескольких минут, некоторые — маленькие и кувыркающиеся, некоторые — суетливые, как насекомые, проносящиеся сквозь зрителей по своим ничтожным делам; все они несли на себе имя РОТЭК.

— Узрите силы, придавшие формы этому миру и превратившие его в место, пригодное для жизни человека. Тысячу лет назад ученые мужи, мудрецы, отмеченные святостью, без сомнения, предвидели то, что вы сейчас наблюдаете — Материнский мир, неспособный вместить всех своих обитателей. Следовало найти другие миры, но все достижимые планеты были мертвы и безжизненны, даже этот. Да, наша земля была так же мертва и безжизненна, как белый череп, показанный вам несколько минут назад. Однако эти мудрецы знали, что его можно оживить. Совместно с правительствами народов Материнского мира они основали РОТЭК: Руководство Орбитального Терраформирования и Экологического Контроля, и, вооружившись всеми достижениями науки и технологии того времени, трудились семьсот долгих лет, чтобы сделать этот мир дружелюбным к человеку.

Огромный ассиметричный объект, усеянный крохотными блестящими окнами и несущий на себе священное имя, каждая буква которого в натуральную величину должна была достигать двух сотен метров, скользнул через комнату. Крохотные москитообразные создания роились вокруг него в неистовом усердии. Лимаал Манделла подпрыгивал на стуле в восторге перед небесными творениями.

— Сиди тихо, — прошипел отец. Он взглянул на мать, ища в ней того, с кем можно поделиться своим восторгом, но лицо Евы Манделла выражало непонимание. Сестра сидела с распахнутыми глазами и бесстрастным лицом, как святая на иконе.

— То, что вы видите — некоторые из орбитальных устройств, с помощью которых РОТЭК поддерживает хрупкий экологический баланс нашего мира. Одни являются аппаратами погодного контроля, использующими инфракрасные лазеры для подогрева определенных участков поверхности планеты и создания перепада давления и, таким образом, ветра. Другие — супермагниты, магнето, генерирующие мощное поле, которое защищает наш мир от бомбардирующих его заряженных солнечных частиц и космических лучей. Прочие — ваны, орбитальные зеркала, дающие свет в темные ночи в отсутствие лун; орфи, работающие с миром напрямую и даже сейчас засевающие пустынные области семенами жизни; буксиры, доставляющие ледяные кометы из облака, которое мы видели ранее, за пределами нашей системы, и сбрасывающие их на планету для поддержания гидростатического равновесия; партаки, несущие ужасное оружие мощнейшей разрушительной силы, с помощью которых РОТЭК способен защитить этот хрупкий мир от атак… извне. Когда‑то на орбите обитало множество людей, но большинство из них ушло вместе с РОТЭК решать другие, труднейшие задачи: покорение адской планеты, которую мы называем Афродитой, но которой больше подходит ее прежнее имя — Люцифер — и озеленение безвоздушной луны Материнского мира. А теперь взгляните на это.

Детям показалось, что они, подобно огромной космоптице, перемахнули через плечо мира и далеко за вечно падающим лунокольцом увидели приближение чего‑то невообразимо огромного, похожего на бабочку с крыльями размахом во много много много километров — чего‑то настолько большого и сложного, что глаз отказывался его воспринимать. Оно величественно повернулось, солнечный свет упал на него определенным образом, и близнецы, а вместе с ними и все вокруг ахнули при виде засверкавшего паруса площадью три миллиона квадратных километров.

— Паруса, которых хватило бы, чтобы завернуть весь мир, — прошептал Адам Блэк, позволив затем своему голосу достигнуть драматической высоты. — Парусник Президиума, прибывающий к орбитальным пристаням РОТЭК. Год и еще один день назад он отправился в плавание из Метрополиса, имея на борту один миллион семьсот пятьдесят тысяч колонистов, погруженных в стазис в грузовых отсеках — и вот их путешествие подходит к концу. Они прибыли в наш мир. Они найдут его странным, непривычным, сбивающим с толку — точно таким же, каким его увидели отцы отцов наших отцов и матери матерей наших матерей. Некоторые из них умрут, некоторые вернуться домой, некоторые падут и опустятся на дно общества, но большинство, прибыв в транзитные города — в Посадку, Блерио и Белладонну — окинут мир долгим взглядом и подумают: мы приземлились в раю.

Бестелесная камера нырнула к земле, вниз, вниз, падая все быстрее, пока Лимаалу и Таасмин не показалось, что их размозжит в кашу о твердую землю. Костяшки пальцев у людей побелели, а Бабушка завизжала. Лампы снова зажглись. В из лучах плавали частички пыли. Адам Блэк шагнул из темноты и сказал: — Этим завершается наше путешествие к чудесам земли и небес, и мы возвращаем вас в целости и сохранности на терра фирма. — В конце вагона, впуская пыльный солнечный свет, распахнулись двери. Люди, выходящие под полуденное солнце, были очень молчаливы.

— Ну, что вы об этом думаете? — спросил Раэл Манделла своих детей. Дети не ответили. Они думали.

Голова Лимаала Манделлы была заполнена рушащимися планетами, беременными человечеством, вращающимися колесами света в тысячи километров в поперечнике, мешаниной форм, которые, казалось, не подчинялись никаким законам, и тем не менее поддерживали мир в рабочем состоянии, как хорошо смазанные часы, и его рациональная часть потянулась куда‑то и обняла все, что он видел. Он понял, что и человеческая, и материальная вселенные функционируют в соответствии с фундаментальными принципами, и если эти принципы познаваемы, то равным образом познаваемы вселенные материи и разума. Он охватил весь Великий Замысел целиком и увидел его миниатюрные копии повсюду, где бы не остановился его взгляд. Все было постижимо, все поддавалось объяснению — не осталось никакой тайны и все вещи указывали внутрь.

Таасмин Манделла тоже взирала на чудеса земли и небес, но выбирала, скорее, путь тайны. Она увидела, что всякий порядок подчиняется высшим порядком, а эти высшие, в свой черед, повинуются разуму еще более прекрасному и громадному, и так по восходящей спирали сознания вплоть до вершины, на которой восседает Бог Панарх Непознаваемый: Невыразимый и Беззвучный как Свет, Чьи намерения можно понимать лишь гадательно, толкуя его Откровения, орошающие, словно некий сладчайший дистиллят, нижние витки змеевика сознания. Все вещи указывают вовне и вверх.

Раэл Манделла не мог знать, что он сотворил со своими детьми — ни в первые мгновения их жизни, когда проклял их семейным проклятием, ни сейчас, в Голографиуме Адама Блэка, когда проклятие дало ростки. Близнецы, казалось, были потрясены. Может быть, они узнали что‑нибудь полезное. Если знание укоренилось в них, то два бушеля земляники и курица, потраченные им на образование, оказались весьма удачными инвестициями.

14

Вечером 21 авгтембря, в пятницу, в двадцать часов двадцать минут, в самый разгар бесконечной игры в «Эрудит», когда Дедушка Харан как раз собирался выложить слово «зооморф» с утраиванием очков, Бабушка вскочила и воскликнула:

— Время! Время! Мое дитя, о, мое дитя! — и метнулась в комнату, где плаценторий пульсировал и содрогался и распухал день за днем, час за часом в течение двухсот восьмидесяти дней, 7520 часов, и превратился в огромный пузырь сине–красной плоти.

— Что там такое, цветок моего сердца? — закричал Дедушка Харан. — Что случилось?

Не получив ответа, он поспешил вслед за женой и обнаружил ее в комнате — она стояла неподвижно, прижав ладони ко рту, и неотрывно смотрела на плаценторий. Искусственная матка содрогалась и сокращалась, а комнату наполняла отвратительная, невыносимая вонь.

— Время! — бормотала Бабушка. — Приходит мое дитя! Наше дитя! О, Харан! Муж!

Дедушка Харан втянул ноздрями дурной воздух. Черная жижа сочилась из плацентория, смешиваясь с питательной средой. Предчувствие большой беды сжало его сердце.

— Вон, — приказал он Бабушке.

— Но Харан… наш ребенок! Я, мать, должна быть с моим ребенком! — Она потянулась к овеществленному кощунству, занимавшему подоконник.

— Вон! Я, твой муж, приказываю тебе! — Дедушка Харан схватил жену за плечи, развернул ее кругом, вытолкнул из комнаты и запер за ней дверь. Бьющийся в судорогах плаценторий разразился отвратительной отрыжкой. Потрясенный Дедушка Харан подошел к нему поближе. Он постучал по сосуду. Плаценторий издал жалобный вой, как будто испустив струю газа под высоким давлением. Поверхность бельденовского сосуда вскипела пузырями, они лопались, распространяя невыносимое зловоние. Дедушка Харан закрыл нос и рот платков и ткнул в матку карандашом. Плаценторий содрогнулся и с кишечным звуком плюнул в воздух гнусной серой слизью. Он выбросил струю черной дурной жидкости с пузырями газов, лопнул посередине и умер. Сдерживая дыхания, чтобы не сблевать, Дедушка Харан исследовал распавшиеся останки с помощью карандаша. Он ни обнаружил ни малейших признаков того, что здесь когда‑то был ребенок. Он нашел несколько сгнивших черных кусочков, напоминающих кожицу манго. Удовлетворившись тем, что ребенка, живого или мертвого, здесь не было, он вышел из комнаты и запер ее.

— Ужасная, богохульная вещь случилась здесь сегодня, — сказал он жене. — Покуда я жив, никто и никогда не войдет в эту комнату.

Он вышел из дома и зашвырнул ключ так далеко в ночь, как только смог.

— Мое дитя, Харан, мой ребенок — она жива, она мертва? — выпалила Бабушка. — Она… человек?

— Не было никакого ребенка, — сказал Дедушка Харан, глядя прямо перед собой. — Сердце Лотиан обманула нас. Матка была пуста. Совершенно пуста.

И здесь и сейчас он нарушил клятву, данную жене, и отправился в Б. А. Р. Оборванки, где и упился до бессмысленного состояния.

В тот сам момент, когда бабушка внезапно прервала игру в «Эрудит», Женевьеву Тенебра скрутил спазм мучительной боли. Они издала тихий, со всхлипом, стон и поняла, что время пришло.

— Дорогая, что‑то не так? — спросил Гастон Тенебра со своего кресла у камина, где он сидел по вечерам, покуривая кальян и предаваясь греховным грезам.

Женевьева Тенебра содрогнулась от следующей схватки.

— Ребенок, — прошептала она. — Он двинулся.

— Ребенок, — сказал Гастон Тенебра. — Какой ребенок?

Женевьева Тенебра улыбнулась, превозмогая боль. В предвкушении этого самого момента она держала беременность в тайне в течение девяти месяцев.

— Твой ребенок, — прошептала она. — Твой ребенок, идиот ты малахольный.

— Что? — вскричал Гастон Тенебра где‑то в тысяче километров от нее, длинный и тонкий, как тростник.

— Ты допустил оплошность. Твой ребенок… ты запрещал мне… запрещал и… заставлял… меня… ждать, так что я заставила ждать тебя, а теперь… ожидание окончено. — Она резко выдохнула, когда новый приступ боли скрутил ее. Гастон Тенебра бился и трепетал, как мелкая жалкая птичка. — Отведи меня к Квинсане… Марии Квинсане.

Они собрала остатки достоинства и направилась к двери. Здесь ее застигла жесточайшая серия схваток.

— Помоги же, никчемная ты свинья, — простонала она, и Гастон Тенебра подскочил и повел ее сквозь холодную ночь к Стоматологическую и Ветеринарную Клинику Квинсана.

В посленаркозном оцепенении лицо Марии Квинсаны напомнило Женевьеве Тенебра морду ламы. Эта гулкая мысль крутилась в сверхпроводящих цепях ее мозга, пока упакованный, как подарок, ребенок не оказался у нее на руках и она не забыла все на свете.

— Не сильно сложнее, чем принять козленка, — сказала Мария Квинсана, улыбясь улыбкой ламы. — Но я подумала, что лучше разбудить тебя сразу.

— Гастон, где Гастон? — спросила Женевьева Тенебра. Над ней склонилось козлобородое лицо ее мужа.

Лицо конфиденциально прошептало: «Поговорим, когда будем наедине».

Женевьева Тенебра рассеянно улыбнулась; теперь ее муж имел не больше значения, чем докучливая муха. Ребенок у нее в руках имел значение, ее ребенок; разве не она носила его долгие девять месяцев, разве не был он частью ее почти полгода?

— Арни Николодея, — прошептала она. — Маленькая Арни.

Когда новости о неожиданном появлении третьего урожденного гражданина Дороги Отчаяния достигли Б. А. Р./Отеля, Персис Оборванка выставила всем выпивку, и все присутствующие возглашали здравицы и тосты — за исключением Дедушки Харана, который, по мере того как ночь переходила в утро, все яснее понимал, что произошло. Кроме того, он осознал так же, что доказать он ничего не сможет.

— Разве не странно, — заметил Раджандра Дас, которого маисовое пиво и вино из гостиничного ферментория сделали болтливым. — Пара, желавшая ребенка, осталась ни с чем, а пара, которой он был не нужен, получила его? — Все согласились, что это меткое замечание.

15

Когда‑то Раджандра Дас жил в дыре под вокзалом Меридиан–Главный. Он по–прежнему жил в дыре: в Великой Пустыне. Когда‑то Раджандра Дас был принцем сорных птиц, бродяг, нищебродов, флибустьеров, гунд и лоботрясов. Он по–прежнему был принцем сорных птиц, бродяг, нищебродов, флибустьеров, гунд и лоботрясов. Здесь никто не оспаривал у него эту честь. Слишком ленивый, чтобы трудится на земле, он жил за счет своего мастерства и щедрости соседей, очаровывая их сломанные культиваторы или разладившиеся устройства слежения за солнцем и сообщая им новую живость. Он помогал Эду Галлацелли, конструирующему машины, не имеющие никакого практического значения, если не считать утилизации излишков свободного времени. Как‑то он починил локомотив компании Железные Дороги Вифлеем Арес: класс 19, насколько он мог припомнить; тот приполз в Дорогу Отчаяния с разлаженным токамаком. Ремонтируя его, он чувствовал себя, как встарь. В припадке ностальгии он чуть не попросил машинистов взять его с собой — в Мудрость, сияющую мечту его сердца.

Затем он вспомнил охранника, вышвырнувшего его из поезда, а также невзгоды, пинки и работу, тяжелую работу, которую ему придется выполнять по пути. В Дороге Отчаяния была тихо, Дорога Отчаяния была изолятом, но при этом в Дороге Отчаяния было уютно, а фрукты можно было рвать прямо с деревьев. Он решил повременить с отъездом.

Где‑то к зимнему солнцестоянию, когда светило висело над самым горизонтом, а красный песок блестел инеем, в Дорогу Отчаяния вернулся Адам Блэк. Его появление было таким же желанным для горожан, как весна для утомленных зимой фермеров.

— Подходите, подходите, — взывал он. — Странствующая Чатоква и Образовательная Экстраваганца Адама Блэка снова с вами! — и чтобы подчеркнуть свои слова, он пристукнул по платформе тростью с золотым набалдашником. — Чтобы представить вам чудеса четырех четвертей мира в совершенно новом — (бам–бам) — шоу! К вящему восторгу и восхищению вам, дамы (бам!), господа (бам!), мальчики (бам!) и девочки — невиданная доселе новинка — Ангел из Царства Славы! Умыкнутый прямо из Божественного Цирка, настоящий, бона фиде, стопроцентный, обладающий удостоверением с золотым обрезом — ангел! (бам–бам). Да, подходите, подходите, добрые граждане, только пятьдесят сентаво за пять минут с этим чудом нашей эпохи; пятьдесят сентаво, добрые люди, можете ли вы позволить себе пропустить этот уникальный феномен? (бам–бам). Если вы будете так любезны и встанете в очередь, благодарю вас… не толкайтесь, пожалуйста, времени хватит на всех.

Раджандра Дас опоздал на представление. Он мирно спал у камина, когда прибыла Странствующая Чатоква, и в результате ему пришлось больше часа ждать на холоде своей очереди.

— Вы один? — спросил Адам Блэк.

— Я никого больше не вижу.

— Пятьдесят сентаво, в таком случае.

— Нету у меня пятьдесят сентаво. Возьмете медовые соты?

— Медовые соты — это прекрасно. Пять минут.

В вагоне было жарко. Черные шторы, закрывавшие окна, слегка колыхались в горячем воздухе, разгоняемом вентиляторами. В центре вагона стояла большая, тяжелая стальная клетка — цельная, без дверей и замков. На трапеции, свисающей с крыши клетки, сидело меланхолическое создание, которое Раджандра Дас, как предполагалось, должен был считать ангелом, однако оно не имело ничего общего с теми ангелами, которых он воображал в детстве, сидя на коленях своей покойной мамочки.

Оно обладало лицом и торсом невероятно пригожего юноши. Руки и ноги были сделаны из клепанного металла. Плоть переходила в металл на плечах и бедрах без какой‑либо различимой граница между сталью и кожей. Раджандра Дас видел, что это не просто слияние человека и протезов. Это было нечто совершенно иное.

Светящаяся голубая аура окружала ангела, и это был единственный источник света в темном, жарком помещении.

Раджандра Дас не знал, как долго он стоял и пялился, прежде чем ангел опустил механические ноги, превратившиеся в ходули, и шагнул с трапеции на пол. Он сложил свои телескопические конечности, достигнув человеческого роста, и плотно прижал лицо к прутьям, гляда прямо в глаза Раджандре Дасу.

— Если у тебя только пять минут, ты бы лучше спросил что‑нибудь, — сказал ангел чарующим контральто.

Чары были разрушены.

— Хойеее! — воскликнул Раджандра Дас. — Что ты за существо?

— Это, как правило, первый вопрос, — с выражением скуки на лице сказал мелкотравчатый ангел. — Я ангел, серафим Небесного Воинства пятого ранга, прислужник Благословенной Госпожи Тарсиса. Не желаешь ли ты обратиться к Нашей Госпоже от своего имени или от имени третьей стороны, или же передать весточку возлюбленным покойникам по ту сторону завесы смерти? Это, как правило, второй вопрос.

— Что ж, не в моем случае, — сказал Раджандра Дас. — Дураку ясно, что сидя в этой клетке и развлекая публику для господина Адама Блэка, ты никаких весточек никуда не доставишь. Нет, что я хочу знать, это к какому виду ангелов ты относишься, черт тебя дери, сэр, потому что я всегда представлял ангелов в виде дам с длинными волосами, и с красивыми крыльями, и в светящихся сорочках и всем таком.

Ангел надулся, слегка уязвленный.

— Что за проклятые времена, никакого уважения. Тем не менее, это третий вопрос, который задает большинство смертных. После того, как ты пропустил второй, я ожидал от тебя большего.

— Ну так как насчет ответа на вопрос номер три?

Ангел вздохнул.

— Узри, смертный.

На его спине развернулись два набора складных вертолетных винтов. Клетка была слишком мала, чтобы полностью раскрыть роторы, и свисающие лопасти придавали ангелу еще более жалкий и уязвимый вид.

— Крылья. Что же касается полового вопроса… — Ореол вокруг ангела замерцал. Причудливые опухоли возникали и стали перемещаться у него под кожей. Его черты расплавились и потекли, как дождевая вода с крыши. Подкожные округлости сформировались, затвердели и образовали новый ландшафт. Раджандра Дас тихо присвистнул в восхищении.

— Отличные сиськи. Значит, ты и то, и другое.

— Или ни то, ни другое, — сказал ангел и повторил фокус с плавящимся лицом, которое через некоторое время застыло, превратившись в прекрасный образ неопределенной половой принадлежности. Оно, став теперь среднего рода, сложило лопасти роторов, втянуло их в спину и мрачно улыбнулось. Раджандра Дас почувствовал, как игла симпатии кольнула его сердце. Он знал, каково это — находиться там, где ты находиться не желаешь. Он знал, каково это — быть переломанным жизнью через колено.

— Что‑нибудь еще, смертный? — спросил ангел устало.

— Эй, эй, чувак, без обид. Я на твоей стороне, честное слово. Скажи мне, как так вышло, что ты не можешь свалить из этой клетки одним мановением мизинчика? Я слышал, ангелы довольно круты.

Ангел доверчиво прижался к прутьям клетки.

— Я всего лишь ангел, пятый ранг Небесного Воинства, а не важная шишка вроде ФАРИОСТЕРОВ или ТЕЛЕМЕГОНОВ; это самые новые модели, первый ранг, класс «Архангельск». Эти могут практически что угодно, но мы, ангелы — мы были первыми, мы были прототипами Благословенной Госпожи, и она совершенствовала конструкцию с каждой последующей моделью: Авата, Лорарх, Херупф, Архангельск.

— Погоди, погоди — ты говоришь, ты был сконструирован?

— Все мы были сконструированы, смертный, тем или иным способом. Что я хочу сказать, так это что мы, ангелы, работаем на солнечной энергии, и потому Адам Блэк держит клетку в темноте. В противном случае я мог бы накопить достаточно силы, чтобы сокрушить эти прутья. Однако, — добавил ангел скорбно, — мы, ангелы, созданы скорее для полета, чем для битвы. Большая доля моей силы направляется в роторы.

— А что, если я раздвину шторы?

— Адам Блэк вернется и опустит их снова. Спасибо за предложение, смертный, но чтобы достичь полной ангельской мощи, мне потребуется примерно три недели постоянного солнечного освещения.

Адам Блэк сунул голову в дверь и сказал:

— Время вышло. Давай выходи. — Он сурово уставился на ангела. — Ты опять их разбалтываешь? Я говорил тебе не трепаться?

— Эй, эй, эй, что за спешка? — запротестовал Раджандра Дас. — За мной никого нет, а мы как раз достигли интересного поворота. Еще минуту, ладно?

— Ох, хорошо. — Адам Блэк удалился считать прибыль: шесть долларов пятьдесят сентаво, курица, три бутылки стручкового горохового вина и два куска медовых сот.

— Ладно, расскажи мне еще что‑нибудь, чувак, — сказал Раджандра Дас. — Например, как ты попал в эту клетку.

— Простая беспечность. Был я в Великой Свите Благословенной Госпожи, парадировавшей через некий десятикопеечный городишко на Великих Равнинах под названием Французик — мы устраиваем такое время от времени, типа большой цирковой парад, чтобы смертные не забывали о высших создания, которые типа создали мир; у Благословенной Госпожи теперь новая политика — прямое общение с органическими существам. Изрядное было представление, со всеми Великими Силами и Престолами, и Духовным Зверинцем, и Большим Голубым Плимутом и Всадником на Многоглавом Звере и всем прочим — в общем, прошла добрая часть дня, прежде чем вся эта толпа протащилась через город. Я был в самом хвосте, и пока мы ждали своей очереди, я ужасно заскучал, а заскучавшие ангелы теряют осторожность. Следующее, что я помню, это как я въезжаю со всей дури в высоковольтную секцию микроволновой связи Французика. Мне вышибло все мозги. Сожгло предохранители. Нокаутировало. Смертные срезали провода, спустили меня вниз и засунули в эту клетку, спрятали в подвале и кормили кукурузой и пивом. Можешь себе представить, каково приходится ангелу–алкоголику? Я все пытался им объяснить, что работаю на солнечной энергии, но они не понимали. Смертные все никак не могли придумать, что им делать с ангелом из Небесного Воинства, когда явился Адам Блэк и купил меня вместе с клеткой за пятнадцать золотых долларов.

— Что ж, как насчет попытаться сбежать? — спросил Раджандра Дас, в голове которого бродили нехорошие мысли.

— Нет замка. Мы хорошо разбираемся в механизмах, скажу я тебе, я справился бы с любым замком на этой клетке, но Адам Блэк сведущ в агиогрифии. Так что, когда я восстановил силы и вырастил новые электрические цепи, он уже заварил дверь.

— Это плохо, — сказал Раджандра Дас, вспоминая норы под вокзалом Меридиан–Главный. — Никто не должен сидеть в клетке только потому, что совершил ошибку.

Ангел вместо ответа только пожал плечами. Адам Блэк снова заглянул в комнату.

— Ладно. Время вышло, и это значит, что оно вышло. Вон. Я закрываюсь на ночь.

— Помоги мне, — в отчаянии прошептал ангел, сжимая стальные прутья толщиной в палец. — Ты можешь помочь мне выбраться, я знаю; я прочел это в твоем сердце.

— Это, вероятно, как раз вопрос номер пять, — сказал Раджандра Дас и повернулся, чтобы покинуть погруженный во тьму вагон. Но при этом он выудил из кармана свой универсальный нож Сил Самобороны, украденный из магазина оборудования Кришнамурти, что на Водной улице, и вложил его в руку ангела.

— Спрячь его, — прошептал он, не шевеля губами. — А когда выберешься, обещай мне две вещи. Во–первых, не возвращайся. Никогда. Во–вторых, помяни меня перед Благословенной Госпожой, когда увидишь ее, поскольку она сделала меня добрым к машинам, а машины — добрыми ко мне, — и он сжал ладонь ангела, прощаясь. Адам Блэк ждал его, чтобы запереть двери.

— Занятная, занятная штука тут у тебя, — заметил Раджандра Дас. — Я тебе так скажу, трудновато будет ее переплюнуть. Что ты еще для нас приберег? Святую Катерину в клетке, а? — и он подмигнул антрепренеру. Ему казалось, что он уже слышит скрежет металла о металл.

16

В то утро, когда пришел РОТЭК, он явился сначала как тупое гудение, проникшее в сны людей, а затем выросшее в тяжкую пульсацию. Она разбудила всех, и тогда люди поняли, что дрожь — не общий кошмар, что она является реальным, объективным феноменом, настолько реальным и объективным, что заставляет незакрепленные предметы отплясывать чечетку и сбрасывает посуду с полок на пол.

— Что это такое, что это такое? — спрашивали они друг друга, натягивая одежду и отгоняя суеверные образы, порожденные кошмаром — Апокалипсис, Армагеддон, ядерное уничтожение, межпланетная война или небеса, падающие на землю. Пульсация усилилась до уровня, на котором практически заполнила полости в черепах людей. Она сотрясала скалы у них под ногами, кости под кожей, небеса и землю, и она выкидывала людей на улицы, чтобы они увидели, что происходит.

Над Дорогой Отчаяния висела тысяча серебряных блюдечек, так ярко сверкающих в лучах рассвета, что слепило глаза: тысяча летающих машин сотрясала твердь и небеса грохотом своих двигателей. Каждая была полные пятьдесят метров в поперечнике, каждая несла священное имя РОТЭК, а также серийный номер и дополнительный текст, выполненный жирным черным шрифтом: «Отдел Планетарного Обслуживания». Включились прожекторы и четвертовали город, высматривая горожан, стоящих в оцепенении на верандах и крылечках. Залитая светом, идущим сверху, Бабушка пала на колени и взмолилась, чтобы Ангел Пяти Сосудов Разрушения (проклятие тьмы, проклятие голода и жажды, проклятие бездетности, проклятие сарказма, проклятие всепожирающих коз–мутантов) миновал ее. Дети Дороги Отчаяния махали экипажам, сидящим в кабинах управления. Пилоты махали в ответ и мигали прожекторами. Когда люди свыклись с мыслью о летающих машинах РОТЭК, висящих в воздухе над городом, они осознали, что их не тысяча, не сотня и даже не пятьдесят, а ровным счетом двадцать три. Двадцать три лихтера, заполнившие небеса и землю грохотом грохотом грохотом моторов, были, тем не менее, сильнейшим впечатлением для раннего утра.

С гулом, который мог расколоть камни, двадцать два лихтера поднялись высоко в воздух и скользнули к западу, рисуя прожекторами продолговатые пятна на небе. Оставшийся дирижабль снизился и пошел на посадку на дальней стороне железнодорожной линии, на том самом месте, где Персис Оборванка врезалась в Дорогу Отчаяния. Посадка РОТЭК полностью контролировалась и была выполнена с надменным изяществом. Винты лихтера развернулись вертикально и взметнули в воздух облака пыли. Когда стих кашель моторов, лихтер утвердился на посадочных лапах и уже разворачивал лестничный пролет из своего ярко освещенного нутра. Вместе с ним наружу вырвались запахи готовящегося завтрака.

Граждане Дороги Отчаяния толпились на городской стороне путей — все, за исключением Персис Оборванки, которая сбежала, едва луч прожектора коснулся ее кожи, ибо лихтер мог летать, а она — нет. Люди наблюдали за происходящим вокруг воздушного корабля с тревогой, смешанной с восхищением. До сих пор город не видел более эффектного прибытия.

— Давай, — сказал господин Иерихон доктору Алимантандо. — Ты начальник.

Доктор Алимантандо смахнул пыль со своего всегда запыленного одеяния и отправился через отделявшую его от лихтера сотню метров. Никто не подбодрил его криком.

Чрезвычайно внушительный мужчина в прекрасном белом костюме с высоким воротником спустился по лестнице из лихтера и уставился на доктора Алимантандо. Невзрачный, пыльный доктор Алимантандо учтиво поклонился.

— Я доктор Алимантандо, Временный Председатель общины Дороги Отчаяния, население — двадцать два человека, высота над уровнем моря — тысяча двести пятьдесят, «в одном шаге от рая». Добро пожаловать в наш город, надеюсь, вам у нас понравится. Вы можете воспользоваться услугами очень хорошего отеля, чистого и недорогого, со всеми удобствами.

Незнакомец, продолжая таращиться на него (довольно грубо, по строгим стандартам доктора Алимантандо), склонил голову в формальном приветствии.

— Доминик Фронтера, чиновник по заселению и развитию, отдел планетарного обслуживания РОТЭК, Фарфоровая Гора. Какого черта вы здесь делаете?

Доктор Алимантандо мгновенно вспылил.

— Я могу задать вам тот же вопрос, сударь!

И Доминик Фронтера рассказал ему все. И доктор Алимантандо немедленно объявил общее собрание горожан, чтобы Доминик Фронтера мог сообщить им то, что уже поведал ему. И Доминик Фронтера рассказал им все.

— Во вторник, шестнадцатого мая, через три дня, в шестнадцать двадцать четыре, Дорога Отчаяния будет превращена в пар при падении приблизительно в тридцати четырех километрах к югу отсюда ядра кометы весом около двухсот пятидесяти тысяч тонн, движущегося со скоростью пять километров в секунду.

Началось настоящее столпотворение. Доктор Алимантандо колотил своим временным председательским молотком, пока не разбил кирпич, затем кричал, пока не охрип, а люди все продолжали орать и бесноваться, размахивая в воздухе лучшими стульями Персис Оборванки. Доминик Фронтера едва мог поверить, что двадцать два человека способны устроить такой бедлам.

Всего этого не должно было произойти. Он должен был исследовать район падения, потратив на это одно утро, и сейчас уже вернуться домой, в региональный штаб в Меридиане. Сейчас он бы уже играл в нарды в своем любимом углу в чайной Чен Цзу, потягивая бренди из Белладонны и любуясь цветущими абрикосовыми деревьями. Вместо этого он сидел перед бушующей толпой, рвущейся забить его до смерти барными стульями из пустынной сосны — вы только посмотрите на эту старую каргу, ей, должно быть, уже за сорок, но она ничего не желает так страстно, как слизать мою кровь с пола — и все потому, что он нашел этот сраный городишко там, где никаких сраных городишек быть не должно, в оазисе, в котором запуск систем экологической инженерии планировался не раньше, чем через два года после удара. Доминик Фронтера вздохнул. Он вытянул тупоносый реактивный пистолет Пресни из кобуры своего пилота и три раза выстрелил в потолок Б. А. Р./Отеля.

Мгновенно наступившая тишина доставила ему немалое удовольствие. Реактивные заряды шипели и свистели в черепице. Восстановив порядок, он объяснил, почему Дорога Отчаяния должна быть разрушена.

Из‑за воды. Воды всегда не хватало. Равновесие мира поддерживалось набором экологических формул, действие которых требовалось постоянно балансировать. С одной стороны выражения находилась экологическая система мира: воздух, вода, климат и другие, менее заметные ее компоненты, такие как орбитальные супермагниты, раскидывающие защитную сеть вокруг планеты для отражения радиации и солнечного ветра, которые в противном случае стерилизовали бы поверхность земли, или такие, как слой ионов металлов, подвешенных высоко над тропопаузой для усиления рассеянного солнечного света, или такие, как небесные зеркала — Ваны — создающие локальные перепады температуры и давления: стабильное, но хрупкое равновесие. С другой стороны знака равенства стояли люди, населяющие землю — местные и иммигранты — постоянно растущая популяция с постоянно растущими требованиями к планете и ее ресурсам. И это выражение должно постоянно уравновешиваться — растет ли население арифметически, геометрически, логарифмически — баланс должен поддерживаться всегда (здесь Доминик Фронтера навел ствол пистолета на аудиторию, чтобы подчеркнуть важность своих слов). И если равновесие требует импортировать воду откуда‑то извне здесь и сейчас («здесь и сейчас» означало каждые десять лет в течение половины следующего тысячелетия, а «где‑то извне» — крылья солнечной системы, в которых гигатонны кометного льда ожидали гравитационного свистка), то вода будет импортирована невзирая ни на что.

— В прошлом, — объяснил Доминик Фронтера батарее раскрытых ртов, — мы сбрасывали кометы куда бог пошлет: лед, который не испарялась при вхождении в атмосферу, превращалась в пар при ударе, а пыль, в огромных объемах порождаемая взрывами, заставляла водяные пары конденсироваться в облака и затем — выпадать дождем. Раньше кометы поражали планету по три штуки в неделю — пиковое значение. Конечно же, в те времена здесь не было никого, на кого они могли упасть. — Доминик Фронтера напомнил себе, что читает лекцию не ученикам географического класса средней школы, а толпе тупых крестьян, и разозлился. — Как вы можете и сами догадаться, с тех пор, как началось заселение, найти места на сброса льда становится все сложнее. А мы предпочитаем сбрасывать его всегда, когда это возможно, потому что это самый дешевый способ создания водяных паров. Итак, вы выбрали целевую область, область в Северо–Западном Чертвертьшарии, в котором проведение экологических инженерных работ не планировалось по меньшей мере в течение ближайших четырех лет. Возможно, здесь мог оказать случайный путешественник, случайный поезд, случайный лихтер — но они были бы предупреждены и удалены за пределы опасного района к моменту падения. После падения мы могли вернуться, починить разрушенные дороги и призвать с орбиты орфей, чтобы превратить пустыню в сад. Таков был план. Что же мы нашли? Что же мы нашли? — Доминик Фронтера сорвался на визг. — Вас! Какого дьявола вы здесь делаете? Здесь даже оазиса не должно было быть, не говоря уж о городе!

Доктор Алимантандо поднялся, чтобы рассказать свою историю о парусных досках и безумных орфях. Доминик Фронтера жестом приказал ему сесть.

— Оставьте объяснения. Вы не виноваты. В отделе Орбитальной Экологической Инженерии случилась путаница, произошел сбой в программе некоей орфи, которую снесло с катушек. Капризные они хреновины. В общем, это не ваша вина, но я ничего поделать не могу. Комета летит сюда уже семьдесят два месяца. Во вторник, шестнадцатого мая, в шестнадцать двадцать четыре она врежется в землю в тридцати четырех километрах к югу отсюда, после чего этот городок и этот оазис сложатся, как.. как… карточный домик. — Раздались протестующие восклицания. Доминик Фронтера поднял руки, призывая к тишине и спокойствию. — Мне очень жаль. Мне действительно жаль, но изменить я ничего не смогу. Комету невозможно остановить, ее некуда повернуть, нет — на такой поздней стадии. Если бы вы только дали знать о своем существовании хотя бы кому‑то и хотя бы немного раньше, мы могли бы попытаться рассчитать другие варианты траектории. Теперь же слишком поздно. Извините.

— А что же Сердца Лотиан? — крикнул Эд Галлацелли.

— Она обещала рассказать о нас, — поддержал его Умберто.

— Да, обещала рассказать вашим в Фарфоровой Горе, — добавил Луи.

— Сердце Лотиан? — переспросил Доминик Фронтера. Его пилот выразительно пожал плечами.

— Мобильный представитель Отдела Общего Образования, — объяснил доктор Алимантандо.

— А. Другой отдел, — сказал Доминик Фронтера. На это слабое оправдание горожане ответили взрывом возмущения.

— Бюрократическая путаница — чума планирования! — выкрикнула Мария Квинсана.

Доминик Фронтера попытался успокоить ситуацию.

— Хорошо, хорошо, я согласен, что здесь имела место бюрократическая путаница на верхних уровнях управления — проблема не в этом. Проблема в том, что через три дня комета упадет и превратит этот город в гравий — вот в чем проблема. Все, что я могу сделать, это вызвать эскадрилью лихтеров и вывезти вас всех отсюда. Может быть, после расчистки района поражения — если вам уж очень здесь нравится — вы сможете вернуться, но в течение трех дней вы должны убраться отсюда со всеми своими козами, ламами, свиньями, курами, детьми и всем прочим. Вопросы?

Раэл Манделла поднял всех на ноги.

— Это наш город. Мы его создали, мы построили его, он наш, мы не хотим видеть, как его разрушают. Все, что у меня есть — здесь: моя жена, мои дети, мой дом, мой скот, и я не оставлю его на растерзание комете. Вы, инженеры, которые перекидываетесь планетами, как бильярдными шарами, вы должны послать вашу комету куда‑нибудь еще.

Громовые аплодисменты. Доминик Фронтера дождался, когда они стихнут.

— Следующий.

Персис Оборванка вскочила и закричала:

— Здесь мой отель, крышу которого вы изрешетили выстрелами, сударь! Я уже лишилась одного дела, воздушного, и не собираюсь потерять другое. Я остаюсь. Ваша комета может отправляться к черту.

Микал Марголис энергично закивал, восклицая:

— Слушайте, слушайте!

Затем поднялась Рути Голубая Гора, и тишина пала вокруг нее, как снег.

— Да? — произнес Доминик Фронтера устало. — Если вы не возражаете, я ожидаю вопросов, а не монологов из камеры смертников.

— Господин Фронтера, — сказала простушка Рути, которая только и уяснила из всего происходящего, что ее друзья в опасности, — вы не должны причинять вред моим друзьям.

— Сударыня, последнее, что я хочу — это причинить вред вашим друзьям. Если, однако, они намерены вредить сами себе, отвергая голос здравого смыслп и отказываясь спасаться от смертельной опасности, то это совершенно другое дело. — Рути не поняла ответа представителя РОТЭК.

— Я не позволю вредить моим друзьям, — тупо повторила она. В комнате воцарилась тишина того рода, с шарканьем, которая предшествует всяким необычным событиям. — Если вы полюбите их так, как люблю их я, вы не сможете им навредить. Поэтому сейчас вы полюбите меня.

Сидящий на возвышении доктор Алимантандо увидел, что лицо Рути Голубой Горы проясняется, за долю секунды до того, как она высвободила четыре года аккумулированной красоты в направлении Доминика Фронтеры. Временный Председатель стремительно нырнул под временный председательский стол и закрыл глаза руками. Доминик же Фронтера не мог проявить подобной предусмотрительности. Полные тридцать секунд простоял он в лучах сверхновой, прежде чем, издав причудливый клекот, рухнуть на пол, словно мешок бобов.

Доктор Алимантандо взял управление на себя. Он махнул пилоту, которого уберегли его поляризованные контактные линзы.

— Унесите его и положите в какой‑нибудь из комнат, — приказал он. — Вы двое покажите, куда. — Он указал на Персис Оборванку и Микала Марголиса, чтобы те помогли пилоту доставить контуженного любовью функционера РОТЭК к месту отдохновения. Одним взглядом он пресек поднявшийся ропот.

— Что ж, вы все слышали, что говорил наш друг, и я ни секунды не сомневаюсь, что это правда. Посему я приказываю всем и каждому из вас готовиться к эвакуации. — Всех охватил ужас. — Спокойно, спокойно. Эвакуация — это последняя мера. Ибо я, Алимантандо, намерен попытаться сохранить наш город! — Он встал, в течение нескольких минут принимал публичное восхищение, а затем покинул Б. А. Р/Отель, чтобы спасти мир.

17

Целый день и целую ночь доктор Алимантандо покрывал стены погодной комнаты хронодинамическими символами. Логический поток, забивший тремя годами раньше в нижнем левом углу кухни, затопил гостиную, столовую и холл, взобрался по ступеням, совершил несколько вылазок в спальни номер один и номер два, пробрался в ванную, покорил стены туалета, поднялся на этаж выше и проник в погодную комнату, где круговым движением растекся по стенам — по кругу по кругу вверх и вверх, пока не затопил все, за исключением фрагмента в центре потолка, размером не более долларовой купюры.

Под этим пятно сидел доктор Алимантандо, зарывшись лицом в ладонях. Его плечи сотрясались. Не рыдания это были, но ярость, колоссальная ярость на издевающуюся над ним вселенную, которая, подобно расписной танцовщице рубмы в опиумном притоне Белладонны, сбрасывает слой за слоем свои многочисленные одеяния только для того, чтобы в момент окончательного обнажения погасли все огни.

Он пообещал людям спасти их город.

И он не может это сделать.

Он не способен найти недостающее преобразование.

Ему не удается построить алгебраическую формулу, которая уравновесила бы пятнадцать лет расписывания стен в Дороге Отчаяния, Чинчансорене и Универсууме Ликса и привела их к нулю. Он знал, что она существует. Колесо должно вращаться, змея — пожирать свой хвост. Он догадывался, что формула проста, но найти ее не мог.

Он подвел сам себя. Он подвел науку. Он подвел свой народ. Это было крушение всех крушений. Оказалось, что ему дорог его народ; вот как он в них видел — свой народ, своих детей, которых, как ему всегда думалось, у него не будет. Когда они не нуждались в спасении, он спасал их. Когда оно стало необходимо, он оказался бессилен.

Признав это, доктор Алимантандо почувствовал свободу. Подобно тому, как животное, которое неустанно сражалось и сражалось и сражалось, сдается смерти в тисках неизбежности, так и он позволил гневу вытечь из него, просочиться сквозь дом, сквозь пещеры в скалах и впитаться в Великую Пустыню.

Было шесть часов шесть минут утра понедельника, шестнадцатого числа. Газовые лампы потрескивали, насекомые бились о стекло. Сквозь восточное окно он видел Раэла Манделлу, вышедшего к своим одиноким утренним трудам. Сейчас они уже не были необходимы. Ему следовало бы спуститься с горы и приказать своему народу уходить. Он не нуждался в их прощении, хотя, вероятно, и получил бы его. Ему требовалось только их понимание. Он плотно закрыл глаза и почувствовал, как из его накрывает великое умиротворение, пришедшее из глубин пустыни, безмятежность, катящая свои волны вокруг и сквозь него. Утренний туман принес аромат жизни, пробивающейся из влажной, плодородной почвы, черной как шоколад, богатой, как царь Соломон. Звук, напоминающий перезвон колеблемых ветров колокольчиков, заставил его отвести взгляд от окон.

Возможно, причиной тому шок, или оцепенение, или какая‑то иная разновидность изумления, но присутствие зеленого лица, присевшего на край стола, показалось ему совершенно естественным.

— С добрым утром, — сказало зеленое лицо. — Мы расстались с тобой в лагере сколько… пять лет тому?

— Ты плод моего воображения? — спросил доктор Алимантандо. — Полагаю, что‑то в этом духе: архетип, конструкция, сооружаемая моим умом под влиянием стресса; галлюцинация; вот что ты такое — символ.

— Да перестань, неужели ты считаешь себя человеком, подверженным галлюцинациям?

— Я не хотел бы считать себя человеком, которого посещают ожившие объедки овощей.

— Туше. И куда это тебя привело? — Зеленое лицо взобралось с ногами на стол. Неизвестно откуда оно извлекло кусочек красного мела и вписало короткое выражение символической логики в клочок пространства размером с долларовую купюру в центре потолка. — Думаю, ты искал вот это. — И зеленое лицо проглотило красный мел. — Удобрения очень полезны, знаешь ли. — Доктор Алимантандо вскарабкался на стол и уставился на формулу.

— Да, — бормотал он. — Да… да… — Он проследил взглядом спираль формул, написанных углем, к краям потолка, вкруг по стенам, кругами кругами и кругами, по полу, перемещаясь на четвереньках, все бормоча — Да… да… да… — вниз по ступеням, через туалет, через ванную, сделав вылазки в спальни номер один и номер два, вниз по ступеням, через холл, столовую и гостиную и прямо на кухню. Наверху, в погодной комнате, зеленое лицо восседало на столе с чрезвычайно самодовольной ухмылкой на лице.

Вопль триумфа донесся из глубин дома доктора Алимантандо. Он проследил путь от причин к истоку, который располагался в нижнем левом углу его кухни.

— Дааааа! Сходится! Сходится! Ноль! Чистый, прекрасный, круглый, абсолютный ноль! — К тому времени, как он добрался до погодной комнаты, зеленое лицо исчезло, оставив на столе несколько сухих листьев.

18

Модель 1 времянамотчика доктора Алимантандо выглядела как маленькая швейная машинка, запутавшаяся в паучьих сетях. Он стоял на обеденном столе доктора Алимантандо, ожидая одобрения проектировщика.

— Чертовски трудная работа, — сказал Эд Галацелли.

— Половину времени мы вообще не понимали, что делаем, — сказал Раджандра Дас. — Но вот он он.

— В основе своей это два синхронизированных генератора единого поля, работающие в тандеме, но с использованием системы контроля изменяемой фазы, — сказал господин Иерихон, — создавая таким образом темпоральный дифференциал между двумя излучаемыми в противофазе полями.

— Я знаю, как он работает, — сказал доктор Алимантандо. — Не я ли его придумал? — Он исследовал машину времени с растущим восторгом. — Отменно сделано, однако. Руки чешутся его испытать.

— Вы хотите сказать, что собираетесь сами его использовать? — спросил Раджандра Дас.

— Могу ли я просить кого‑то еще? Конечно, сам, и чем скорее, тем лучше. Думаю, после второго завтрака.

— Погодите секундочку, — сказал господин Иерихон. — Вы собираетесь сделать то, что, как я думаю, вы собираетесь сделать, то есть…

— Отправиться в прошлое и изменить историю? Да, конечно. — Доктор Алимантандо поколдовал с какими‑то верньерами и ручками точной настройки и времянамотчик отозвался на его усилия мощным гудением. — Это всего лишь история, и после того, как я изменю ее, изменится и все остальное, так что никто ничего не узнает. Во всяком случае, никто в Дороге Отчаяния.

— Бог мой, — произнес Эд Галацелли.

— Вот такого рода эффекта я добиваюсь, — сказал доктор Алимантандо.

Ему удалось окружить времянамотчик светящимся голубым пузырем. — Конечно, возможно возникновение неких временных парадоксов, требующих разрешения, но, полагаю, я с ними разберусь. Главный парадокс заключается в том, что если я добьюсь успеха, то причина моего путешествия во времени будет аннулирована; вы понимаете, что я имею в виду: возникает замкнутая петля, однако я думаю, что мне следует исчезнуть из Дороги Отчаяния и остаться несуществующим; будут найдены какие‑то объяснения моему отсутствию, и не исключено, что они будут связаны с путешествиями во времени. Подобные явления сходятся. Кроме того, будет множество межтемпоральных протечек; не беспокойтесь по этому поводу: к моменту разрыва должны возникнуть временные отголоски, резонирующие вокруг узлов значимости, и вы можете наткнуться тут и там на фрагменты альтернативных историй, этих старых добрых параллельных вселенных, наложенные на текущую; словом, приготовьтесь к маленьким чудесам. Манипуляции с историей всегда приводят к появлению множества побочных явлений.

Пока он говорил, его искусные пальцы нащупали желаемую комбинацию настроек временного переноса. Он отступил от времянамотчика; машина вздохнула, содрогнулась и исчезла в размытых остаточных изображениях.

— Куда он отправился? — спросили Раджандра Дас и Эд Галацелли.

— На три часа в будущее, — сказал доктор Алимантандо. — Я подберу его в районе второго завтрака. Государи мои, вы собственными глазами убедились в практической возможности путешествий во времени. Если вы присоединитесь ко мне в тринадцать двадцать, вы сможете принять участие в первом управляемом запуске в истории.

Перекусывая луком–пореем и сыром, доктор Алимантандо составлял планы изменения истории. Он думал, что можно начать с орфи, завещавшей ему оазис. Начиная с этого момента, все время и пространство были в его распоряжении. Он мог потратить всю жизнь за один вечер, спасая свой город. Это была бы недаром потраченная жизнь. Он подошел к особому шкафу и открыл его. Внутри находилось набор снаряжения темпорального путешественника–любителя. Он потратил пять лет и большую часть своего счета в Банке Второзакония, чтобы укомплектовать его. Сперва это было праздным развлечением, своего рода хобби, которому предаются в доказательство возможности исполнения невозможных мечтаний; затем, по мере того, как вещи начали прибывать из компаний посылочной торговли из Меридиана, развлечение уже взяло мечту на буксир и тянуло к этому моменту, когда он отправлялся в путешествие по временам и пространствам, в которое не пускался еще ни один человек. Доктор Алимантандо улыбался каждому извлекаемому из шкафа предмету.

Складная одноместная палатка военного образца с двойным уплотнением и встроенным полом.

Один спальный мешок–мумия: военного образца.

Один прозрачный герметичный костюм, дополненный шлемом–пузырем и кислородно–регенерирующей маской.

Два комплекта чистого белья, один для холодной погоды. Носки.

Одна смена одежды.

Одна полевая кухня (военного образца), складная, приспособленная для работы от портативного источника энергии. Рационы в вакуумной упаковке — только для отчаянных положений.

Пятьсот долларов наличными.

Солнечный шлем и два тюбика крема от загара.

Мыльница, губка и полотенце.

Зубная щетка и паста (мятная).

Аптечка первой помощи, включающая антигистаминные средства, морфин и антибиотики общего действия.

В дополнение к аптечке одна пьютерная поясная фляжка с бренди из Белладонны.

Пара солнцезащитных очков, пара пылезащитных очков.

Шарф чистого шелка: голубой, с огуречным узором.

Одна карманная коротковолновая рация.

Компас, секстант и инерционный указатель направления, а также карты Управления Геологических Исследований, которые должны помочь ему с ориентацией на поверхности планеты после выхода из потока поля.

Один набор инструментов, клей и виниловые заплаты для герметического костюма и палатки.

Одна упаковка таблеток для стерилизации воды.

Камера, три линзы и двенадцать кассет самопроявляющейся пленки.

Пять переплетенных в кожу блокнотов и одна шариковая ручка с гарантированно вечным сроком работы.

Один наручный датчик ионизации.

Шесть плиток шоколада для экстремальных ситуаций.

Один нож сил самообороны с лезвием на каждый день года, а также жестянка спичек.

Аварийные сигнальные ракеты.

Один экземпляр «Избранных сочинений Вочмана Ри».

Один трансстабильный мюонный силовой агрегат с мультизарядным сифоном для перезарядки от любого источника питания: самодельный.

Работающий от вышеуказанного агрегата самодельный портативный тахионный бластер, размером и формой напоминающий сложенный зонтик и способный испарить небольшой небоскреб.

Один большой каркасный рюкзак военного образца для переноски всего остального.

Доктор Алимантандо принялся укладывать снаряжение. В упакованном виде оно занимало на удивление мало места. Затем он взглянул на часы. Почти час дня. Он вернулся на кухню и принялся следить за секундной стрелкой на настенных часах.

— Сейчас, — он указал на стол. В облаке множественных изображений времянамотчик прибыл сюда из прошлого. Он поднял его и добавил к комплекту путешественника во времени. Затем он пошел и переоделся в очень теплые и милые его сердцу пустынные одежды; влезая в серое долгополое пустынное пальто, он открыл восемьсот шесть причин, по которым ему следует остаться дома.

Восемьсот шесть против, одна — за. Он должен, вот и все. Он влез в лямки своего массивного рюкзака и повесил на грудь панель управления. С точностью, доступной только господину Иерихону, вошли господин Иерихон, Раджандра Дас и Эд Галлацелли.

— Готовы? — спросил господин Иерихон.

— Разве можно быть готовым к этому? Послушайте. Если у меня получится, вы никогда об это не узнаете, понимаете?

— Я понимаю.

— В соответствии с природой хронодинамики я изменю всю историю целиком, и вы никогда не узнаете, что были в опасности, поскольку этой опасности никогда не возникнет. С объективной точки зрения — моей точки зрения, ибо я свободен от времени и пространства, точнее, данной субъективной мировой линии — мы переместимся на новую мировую линию. Если это возможно, я попытаюсь оставить сообщение о том, что я сделал, где‑нибудь в прошлом.

— Слишком много болтаете, док, — сказал Раджандра Дас. — Переходите к делу. Вам нельзя опаздывать.

Доктор Алимантандо улыбнулся. Он попрощался с каждым по очереди и презентовал им по плитке шоколада для экстремальных ситуаций. Он предупредил, что съесть шоколад следует поскорее, прежде чем транстемпоральная аномалия аннулирует текущий момент. Затем он перещелкнул несколько тумблеров на нагрудной панели управления. Времянамотчик загудел.

— И последнее. Если я добьюсь успеха, то не вернусь. Слишком много всего, что я хочу повидать. Но время от времени я, может быть, буду наносить визиты, поэтому ждите и придержите для меня стул. — Затем он обратился к господину Иерихону: — Я все время знал, кто вы такой. Меня это не беспокоило: прошлое не имеет для меня значения, несмотря на то, что я одержим временем. Забавно. Присмотрите за моим народом, пожалуйста. Ну что ж. Время отправляться. — Он надавил на красную кнопку на панели управления.

Раздался вопль насилуемого континуума, возникла череда гаснущих остаточных изображений в форме Алимантандо — и он исчез.

В ночь перед Кометным Вторником всем приснился один и тот же сон. Им снилось, что землетрясение встряхнуло город так сильно, что вытрясло из его стен и полов второй город, наподобие того, как предметы двоятся в глазах поутру, когда еще не можешь сфокусировать зрение. Призрачный город, населенный призрачными обитателями (так точно повторяющими настоящих горожан, что невозможно различить), отделился от Дороги Отчаяния, как творог от сыворотки и поплыл прочь, хотя направление этого движения никто бы указать не смог.

— Эй! — вскрикнули люди во сне. — Верните наши призраки! — ибо призраки такая же неотъемлемая часть общины, как канализация или библиотека — как может община существовать без воспоминаний? Затем удар вышиб всех спящих из фазы быстрого сна. Они не могли знать, что в этот момент они умерли и родились к новой жизни. Однако вернувшись в привычное убежище обычного сна, они обнаружили, что здесь произошла небольшая революция. Они были призраками — реальными, осязаемыми призраками из плоти и крови, а город, плывущий куда‑то в неопределенном направлении, был той Дорогой Отчаяния, которую они построили и любили.

Очнулся от сна Доминик Фронтера, разбуженный сигналом коммуникатора. Он стер с глаз сны и Рути Голубую Гору.

— Фронтера.

— Асро Омельянчик. — Его начальница. Чертова сука. — Все преисподние открылись; ребята на орбите засекли мощнейшую волну вероятностной энергии с фокусом пять, пятнадцать и восемнадцать лет в прошлое, с хронорезонансом по обоим направлениям временной шкалы. Черт побери, чувак, кто‑то балуется со временем! Парни с орбиты оценивают в девяносто с гаком процентов вероятность переброса нашей вселенной на другую временную линию: что бы это ни было, оно меняет историю, всю историю мира целиком, черт бы ее драл!

— Я не понимаю… при чем тут я?

— Чтоб тебя, да оно идет из твоего региона! Кто‑то в радиусе пяти кэмэ от тебя развлекается с нелицензированной хронокинетической стрелкой! Мы отследили вероятностную сеть почти до тебя!

— Милосердный боже! — воскликнул Доминик Фронтера, сна ни в одном глазу. — Я знаю, кто это!

И он тут же снова заснул, и снилась ему Рути Голубая Гора, так же как она снилась ему каждую ночь… с какого момента? Почему? Почему он любит ее?

Вселенная изменилась. Рути Голубая Гора никогда не раскрывала цветок своей красоты перед Домиником Фронтерой, у которого не было никаких причин оставаться в Дороге Отчаяния после того, когда прошлое стало другим, и тем не менее он спал в своей комнате в Б. А. Р./Отеле и грезил о Рути Голубой Горе, ибо вселенные приходят и уходят, а любовь остается; таково учение Панарха, иже есть источник всякой любви — а кроме того, доктор Алимантандо обещал, что ночь, в которую он изменит мир, будет богата на маленькие чудеса и межпространственные утечки.

Назавтра наступил Кометный Вторник: все встали, смыли странные сны и взглянули на городскую хартию — хартию о постройке города, подписанную доктором Алимантандо и РОТЭК многие годы назад, хартию, которая означала, что приближающаяся комета будет испарена в верхних слоях атмосфера, а не ударит в землю с огромной разрушительной силой (такова была прежняя практика РОТЭК). И все возблагодарили в сердце своем доктора Алимантандо (где бы он ни был) за пунктуальное выполнение правил и предписанных процедур.

В четырнадцать часов четырнадцать минут все без исключения собрались на верхушке утесов, называемых Точка Отчаяния, запасшись теплыми подстилками и термосами с чаем, сдобренным бренди из Белладонны, и приготовились к тому, что по уверениям Доминика Фронтеры обещало стать величайшим зрелищем десятилетия.

По часам Эда Галлацелли Вторничная Комета опоздала на две минуты, а по хронометру господина Иерихона — явилась на сорок восемь секунд раньше. Безотносительно показаний наземных приборов для измерения времени комета пришла, когда пришла, и пришла она с глухим громом, сотрясшим скалы под ногами зрителей, а высоко над их головами, в ионосфере, заколыхались невесомые авроральные полотнища, метеоры сыпались дождем, как огни фейерверка, а багряные стяги ионных зарниц на доли секунды озаряли всю пустыню призрачным светом.

Небо внезапно прострочили голубые лучи, сбежавшись ко все еще невидимой комете, как спицы ко втулке. Дружный вздох восхищения отметил этот момент.

— Излучатели частиц, — прокричал Доминик Фронтера, сам себя не слыша за вышним шумом. — Смотрите! — как будто произнес заклинание: в тот же момент бутон света раскрылся над ними.

— Обалдеть! — сказали все, промаргиваясь от разноцветных пятен, плывущих перед глазами. Мощное золотистое сияние озарило горизонт и медленно угасло. В последний раз ударили ионные молнии, сгорели припозднившиеся метеоры. Представление закончилось. Все зааплодировали. В сорока километрах над ними комета 8462M была раздроблена лазерами РОТЭК на ледяные осколки, размером и формой напоминающие мороженный горох, которые затем испарились в потоках агонизирующих частиц. Ласковый ледяной дождь лился сквозь ионосферу, тропосферу, тропопаузу и стратосферу в течение многих дней и недель, формируя слой облаков. Но эти процессы уже не относились к Кометному Вторнику.

Когда последняя падучая звезда чиркнула над горизонтом, Раджандра Дас задумчиво поджал губы и сказал: — Что ж, неплохо. Очень неплохо. Жить можно.

Такова история Кометного Вторника.

А вот история Кометного Вторника.

В месте, столь же далеком от Дороги Отчаяния, сколь и близком — как отпечаток на другой стороне страницы — два миллиона пятьсот тысяч тонн грязного льда, эдакий негигиеничный десерт, ринулись с небес со скоростью пять километров в секунду и рухнули в Великую Пустыню. Итак, применение формулы Ньютона для расчета высвободившейся при этом кинетической энергии дает нам величину, равную 3.126x10^16 джоулей, чего ламповому приемнику хватило бы, чтобы работать до исчезновения вселенной; в пересчете на калории мы получим эквивалент вырезки размером с планету Посейдон; этой энергии вне всякого сомнения было достаточно, чтобы комета 8462M испарилась мгновенно, облака пыли взметнулись на десятки километров в атмосферу, а ударная волна, двигаясь сквозь лежащие под пустыней скалы в четыре раза быстрее звука, создала песчаное цунами и похоронила Дорогу Отчаяния со всем грузом снов и смеха под пятнадцатью метрами песка. Также нет никакого сомнения, что возникшее грибовидное облако смогли бы увидеть призраки Дороги Отчаяния, пребывающим в изгнании в городах Меридиан и 0; и конечно, дожди, несущие красную пыль, шли бы время от времени в течение одного года и одного дня после Кометного Вторника. Но все это случилось за многие годы отсюда и много километров давно, и имело не больше последствий, чем неприятный сон.

Такова другая история Кометного Вторника.

Кто может сказать, какая из них правда, а какая ложь?

19

Во дни глубочайшей, самой темной раздвоенности Микал Марголис отправлялся в длительные прогулки по Великой Пустыни, где ветер мог выдуть женщин у него из головы. Ветер дул точно так же, как последние сто пятьдесят тысяч лет и как будет дуть следующие сто пятьдесят тысяч лет, но всего этого срока не хватило бы, чтобы вымести чувство вины, поселившееся в сердце Микала Марголиса. У него было три женщины: любимая, любовница и мать; в точном соответствии с теориями многоученых астрономов Универсуума Ликса о нестабильной динамике систем трех звезд, Микал Марголис, бродячая планета, носился беспомощно в полях притяжениях своих женщин. Иногда он тосковал по надежной любви Персис Оборванки, иногда жаждал сладострастной остроты Марии Квинсаны, а иногда, когда вина грызла его желудок, он искал материнского прощения. Иногда он стремился совершенно освободиться из гравитационного водоворота и обрести свободу.

Прогулки в пустыне были попытками бегства. У него недоставало отваги на окончательный побег и освобождение от сил, которые разрушали его; несколько часов, проведенных в одиночестве среди красных дюн, в отдалении от женщин–звезд — вот и все, что он мог себе позволить; однако в эти часы он был совершенно, сладостно одинок и мог прокручивать свои фантазии на экране воображения: пустынные всадники; мрачные, неразговорчивые стрелки; дерзкие авантюристы в поисках исчезнувших городов; одинокие золотоискатели, приближающиеся к материнской жиле. Он часами карабкался вверх и вниз по склонам, побывал всем тем, чем ему не позволяли быть его женщины, и пытался ощутить, как ветер уносит, а солнце выпаривает из него чувство вины.

В этот день ветер не дул, а солнце не светило. После ста пятидесяти тысяч лет непрерывного ветра и сияния наступил перерыв. Плотный слой облаков лежал над Великой Пустыней, широкий, как небо, черный и свернувшийся, как дьяволово молоко. Это было наследство кометы 8462M, сконденсировавшийся водяной пар, накрывший большую часть Северо–Западного Чертвертьшария и изливающийся дождем на Белладонну, Меридиан, Трансполярис и Новый Мерионедд — на все города, за исключением Дороги Отчаяния, каким‑то образом забытой. Микал Марголис, странник в дюнах, мало знал об этом, а интересовался еще меньше: он был земным, а не небесным ученым, и к тому же углубившимся в собственные мысли: вот–вот он совершенно случайно сделает важное открытие.

Песок. Презренный песок. Красный гравий. Ничего не стоящий; Микал Марголис, в глазах которого блеснула вдруг искра откровения, наклонился, чтобы набрать его в горсть и пропустить сквозь пальцы. Он сжал в кулаке остатки, поднялся на ноги и огласил Великую Пустыню воплем восторга.

— Конечно! Конечно! Конечно! — Набив пакет для завтрака песком, он пустился в обратный путь и всю дорогу отплясывал.

20

Когда пришел Длань, Лимаал и Таасмин Манделла, Джонни Сталин и маленькая Арни Тенебра, один год шесть дней, пускали бумажные самолетики с утесов Точки Отчаяния. Они тогда еще не знали, что это Длань. Таасмин Манделла, самая зоркая из всех, решила, что это причуды горячего воздуха, что‑то вроде тех потоков, которые по восходящим спиралям возносили бумажные самолетики к тяжелым серым облакам. Затем уже все заметили далекую фигуру и удивились.

— Это человек, — сказал Лимаал Манделла, едва различавший форму.

— Это человек света, — сказала Таасмин Манделла, заметив, что фигура светится ярче, чем закрытое тучами солнце.

— Это ангел, — сказал Джонни Сталин, разглядевший пару красных крыльев, сложенных за спиной.

— Это что‑то гораздо, гораздо лучше! — пискнула Арни Тенебра. Затем дети всмотрелись и увидел не то, что хотели видеть, а то, что было на самом деле — высокого стройного человека в белом костюме с высоким воротником, покрытом движущимися изображениями птиц, животных, растений и причудливыми геометрическими узорами, и крылья за его спиной оказались не вовсе крыльями, а большой красной гитарой, висящей на ремне.

Дети бросились вниз, чтобы встретить незнакомца.

— Привет, я Лимаал, а это моя сестра Таасмин, — сказал Лимаал Манделла. — Это наш друг Джонни Сталин.

— И Арни Тенебра, я! — сказала маленькая Арни Тенебра, взволнованно подпрыгивая.

— Нас зовут Длань, — сказал незнакомец. У него был странный голос, доносящийся словно из глубин сна. — Где это место?

— Это Дорога Отчаяния! — хором закричали дети. — Идем. — Двое схватили его за руки, один уселся верхом, а еще один двинулся в авангарде, и они галопом двинулись вверх по утесам, по зеленым улицам Дороги Отчаяния к Б. А. Р./Отелю, потому что именно сюда первым делом попадали странники.

— Смотрите, что мы нашли, — сказали дети.

— Его зовут Длань, — пискнула Арни Тенебра.

— Он перешел Великую Пустыню, — сказал Лимаал. Ропот поднялся среди присутствующих, ибо один только доктор Алимантандо (заблудившийся во времени, преследуя легендарного зеленого человека, Господи спаси его в его безумии) пересекал когда‑либо Великую Пустыню.

— В таком случае он хочет пить, — сказал Раэл Манделла и кивнул Персис Оборванке, чтобы та наполнила стакан холодным маисовым пивом.

— Душевно благодарен, — сказал Длань своим странным далеким голосом. Приглашение было сделано и принято. — Можем ли мы снять сапоги? Великая Пустыня тяжела для ног.

Он снял гитару, сел за стол, и сияние картинок на костюме причудливо оттенило его хищные черты. Дети расселись вокруг него, ожидая награды за чудесную находку. Человек, которого звали Длань, стянул сапоги — и раздались крики ужаса.

Его ноги были узкими и изящными, как женские руки, пальцы — длинные и гибкие, а колени гнулись назад так же, как и вперед, словно у птицы.

Бурю успокоила Персис Оборванка, сказав:

— Эй, сударь, не сыграете ли нам что‑нибудь на гитаре?

Глаза Длани отыскали говорившую, укрывшуюся в тенях за барной стойкой. Он встал и сделал сложносоставной поклон, невозможный в исполнении менее гибкого существа. Замедленные изображения распускающихся цветов пробежали по его костюму.

— Дама просит и мы подчиняемся. — Он поднял гитару и взял аккорд. Затем он коснулся струн длинными тонкими пальцами и выпустил в воздух рой нот.

Никогда еще не звучала музыка, подобная той, что исполнялась тем вечером в Б. А. Р./Отеле. Музыка вбирала звук из столов, стульев, зеркал и стен; она находила мелодии в спальнях, на кухне, в кладовой и в сортире, вытаскивала мотивы отовсюду, где они лежали годами, никем не замеченные; они отыскивала их, вбирала в себя и делала своей частью. Были тут мотивы, под которые ноги начинали притоптывать, и такие, от которых башмаки сами пускались в пляс. Были мотивы, опрокидывающие столы и заставлявшие посуду дребезжать. Мотивы, от которых улыбались, мотивы, от которых рыдали и мотивы, посылающие сладкие мурашки вдоль хребта. Была великая древняя музыка пустыни и легкая, воздушная музыка небес. Была музыка танцующего огня и бесконечное пение далеких звезд, веселье, волшебство, скорбь и безумие; музыка скакала, музыка рыдала, музыка хохотала, музыка любила, музыка жила, музыка умирала.

Когда она закончилась, никто не мог поверить, что она закончилась. Никто не мог поверить, что всего лишь один человек с гитарой на колене сотворил эту могущественную музыку. Звенящая тишина заполнила воздух. Длань сгибал и разгибал причудливые пальцы на руках и ногах. На его костюме горел красным и багряным пустынный закат. Наконец Умберто Галлацелли спросил:

— Откуда вы пришли, сударь?

Никто не слышал, как вошел господин Иерихон. Никто не видел, как он сел у барной стойки. Никто даже не подозревал, что он здесь, пока господин Иерихон не произнес:

— Я скажу тебе, откуда он, — и указал на потолок. — Я прав?

Длань поднялся, напряженный и ощетинившийся.

— Извне, верно? — напирал господин Иерихон. — Ноги… с такими рождаются для жизни в невесомости. Дополнительные руки. И видеокостюм — универсальный инструмент орбитального персонала РОТЭК для быстрого представления информации: полагаю, сейчас он в отсутствии данных прогоняет случайные тестовые шаблоны, не так ли?

Длань не сказал ни да, ни нет. Господин Иерихон продолжал.

— Итак, что же ты делаешь здесь? Законы исключения запрещают адаптированным к космосу существам спускаться на поверхность планет без пермизо. Есть у тебя пермизо? — Длань напрягся, готовый бежать; гитару он держал перед грудью, словно защищаясь. — Может быть, нам следует поговорить с окружным инспектором, мэром Домиником Фронтерой. Он мог бы навести о тебе справки у ребят РОТЭК в Фарфоровой Горе.

Несмотря даже на чудовищно обширный опыт Высоких Пращуров, господин Иерихон оказался не готов к тому, что Длань сделал в следующий момент. Визжащий аккорд красной гитары скрутил мир в жгут и впился в мозг хромированными зубами. Под прикрытием этого вопля Длань исчез. И вместе с ним исчезли дети.

21

Лимаал, Таасмин, Джонни Сталин и Арни Тенебра спрятали Длань в маленькой пещере под домом господина Голубая Гора. Это было самое лучшее укрытие. Никто не мог найти здесь Длань, потому что никто из взрослых даже не подозревал о существовании этой секретной пещеры. Вокруг Дороги Отчаяния было полно мест, о которых не взрослые ничего не знали — десятки прекрасных, надежных мест, в любом из которых игрушку, зверя или человека можно было спрятать на долгое–долгое время. Как‑то Лимаал и Таасмин попытались спрятать в секретной пещере Джонни Сталина, однако тот впал в истерику и его мать с квохтанием поспешила ему на подмогу. Этот тайник они в дальнейшем не использовали.

Они принесли Длани украденные вещи, которые делали жизнь приятнее: подушку, одеяло, тарелку и стакан, кувшин воды, свечи, апельсины и бананы. Арни Тенебра отдала ему свою книжку–раскраску и новые восковые мелки — подарок на день рождение, проделавший весь путь от магазина каталожной торговли в большом городе. Миниатюрные волхвы, они несли Длани свои дары. Он принимал эту дань благосклонно и вознаграждал их мелодией и рассказом.

Вот какую историю рассказал Длань.

В летающих городах, кружащих вокруг земли подобно стеклянным осколкам, обитает раса людей, по–прежнему связанных со своими мирскими братьями узами человечности, но в течение многих веков высотного самоизгнания превратившихся в столь странные и чуждые существа, что по правде их можно считать отдельным видом. Эта магическая раса выполняла две великие задачи. Задачи были оправданием существования всего народа. Первая заключалась в обслуживании, поддержке и руководство миром, построенным их предками — вплоть до того времени, когда он обретет автономность. Второй задачей была защита от чуждых сил, которые могли бы из ревности, алчности или оскорбленной гордыни попытаться разрушить величайшее творение человечества. Выполнение этих священных обязанностей, полученных от самой Благословенной Госпожи, требовало такой концентрации усилий от небесных людей, что на меньшие задачи у них не оставалось ни сил, не времени. Так возник простой закон.

Он гласил, что по достижению возраста зрелости и полной разумности, в котором человек принимает мантию ответственности, каждый должен выбрать один путь из трех возможных. Первый путь совпадал с путями вечноживых предтеч и требовал принятия обетов катеринистов и служения РОТЭК и его небесной покровительнице. Второй предполагал обращение к адаптивной хирургии, удаление всех воспоминаний о прежней жизни и добровольное изгнание в нижний мир. Третий же заключался либо в освобождении от плоти, слиянии с машинами и существовании в виде бесплотного духа в компьютерной сети, либо в выборе настроек трансмата в соответствии с хорошо охраняемым набором координат, известным как «Точка Эпсилон», в которой квазичувствующие Псимбии, вегетативные обитатели света и вакуума, подбирают прибывающих и окутывают их собой изнутри и снаружи, пока не возникает симбионт плоти и растения, свободно обитающий на бескрайних пространствах лунокольца.

И все‑таки попадаются те, кто находят все эти варианты в равной степени отталкивающими и выбирают собственное будущее. Некоторые желают остаться прежними и вернуться в нижний мир без адаптации, чтобы прожить короткую жизнь и умереть в страданиях. Некоторые садятся на корабли и уходят в ночь к ближайшим звездам, чтобы исчезнуть навсегда. А еще кое‑кто ищет убежища в пространствах за стенами мира, в воздушных шахтах и световых колодцах, превращаясь в человекоподобных крыс.

Длань относился к последним. Накануне своего десятилетия, традиционного дня принятия решения, он украл видеокостюм брата и скользнул за стену, в царство туннелей и лазеек, ибо желал он служить не Благословенной Госпоже, но Музыке. Он стал Владыкой Потаенных Мест — легко сказать, трудно сделать — королем там, где музыка была законом, а электрогитара управляла светом и тьмой.

Когда тени в световых колодцах станции Кариока достигали бесконечной длины, яркокрылые создания, героиновые ангелы, пересекали гулкие пространста и сбивались в стаи, как вампиры, крылья укутывали их, рассаживающихся на лонжеронах и растяжках, чтобы наблюдать за музыкальными дуэлями. Всю ночь до самого утра, когда утренний свет загонял их, как вампиров, в царство теней, они слушали схватки гитар. Шахты и туннели звенели от безумной музыки, гитары завывали и визжали, как любовники, а законопослушные горожане, живущие в соответствии с требованиями закона и долга, выныривали из своих безгравитационных снов, чтобы успеть услышать из щелей кондиционеров тающие отзвуки дикой, свободной музыки. И когда все схватки закончились, а последние капли крови упали из стертых пальцев, когда последний обожженный труп гитары отправился, вращаясь, во внешнее пространство, Король был коронован, и было объявлено, что на станции Кариока нет никого, способного противостоять Длани и его красной гитаре.

Целый сезон Длань властвовал над туннелями и тропами станции Кариока, и никто не рисковал бросить ему вызов. Наконец, стало известно, что король станции Маккартни желает сразиться с королем станции Кариока. Перчатка была брошена. Ставкой было королевство проигравшего со всеми его подданными.

Они встретились в наблюдательном пузыре с нулевой гравитацией под медленно вращающимися звездами. В течение всего этого дня видеокостюм короля станции Кариока (который он предпочитал рвани, пластику, металлу и синтетическим шкурам застенщиков) показывал черно–белые картинки невероятной древности: визуальное развлечение, название которого, в переводе с древнего языка, означало «Белый дом». Наконец, слуга короля станции Кариока подал ему настроенную гитару. Король коснулся струн и ощутил присутствие злого духа, пронзавшего его руки дрожью и разжижавшего мозг. Стюарды короля станции Маккартни вручили ему его инструмент: девятисотлетний Стратокастер. Солнце засияло на его закатном лаке, приведя зрителей, висевших на поперечных балках, уцепившись за них хвостами и ногами, в состояние немого благоговения.

Судья дал сигнал. Дуэль началась.

Пока игрались обязательные фуги, король станции Маккартни держался вровень с королем станции Кариока. Их мелодии, как бьющиеся птицы, вились и переплетались друг с другом с таким отточенным мастерством, что никто не мог сказать, где заканчивается одна тема и начинается другая. Свободные импровизации звенели в кафедральном пространстве воздушной шахты номер двенадцать, а кристаллики аккордов падали вниз, как снег, чтобы припудрить звездной пылью волосы девушек. Гитары преследовали одна другую в гармоническом ландшафте ладов: ионийского, дорийского, фригийского, лидийского и миксолидийского, эолийского и локрийского. В джунглях гамм и арпеджио замедлялся ход времени: времени не стало здесь, звезды замерзли на своих древних путях, рисуя серебристые улиточьи следы на гласситовом куполе. Гитары сверкали как пружинные ножи, как метадоновые грезы. Гитары кричали, как насилуемые ангелы. Битва шла с переменным успехом и никто не мог взять верх.

Король станции Кариока знал, что в короле станции Маккартни он встретил равного. Оставался лишь один способ победить, и цена такой победы была бы поистине ужасна. Но гитара, почуявшая кровь и сталь в струях ветра, не позволила бы своему рабу удовлетвориться мелкой роскошью капитуляции.

Король станции Кариока — а это и был Длань — потянулся внутрь себя, в темные глубины, где обитали дикие твари, и с молитвой к Благословенной Госпоже он раскрыл их свету и позволил тьме хлынуть наружу. Освобожденная красная гитара взревела, как демон пламени и всосала черную жидкость встроенными усилителями и синтезаторами. Ее струны налились красным светом и зазвенели чуждыми гармониками, каких никто не мог и вообразить. Черная музыка била, как божественный кулак. Публика с воплями бросилась прочь, спасаясь от черной, нечистой сущности, выпущенной на свободу Дланью. Темная молния ударил из красной гитары и разнесла Стратокастер противника на дымящиеся щепки. Долю секунды под черепом противник сиял райский свет, а затем глазницы его полыхнули, выбрасывая ошметки плоти и струйки дыма — и он умер умер умер — а король станции Кариока стал воистину Королем, Королем двух миров, но какова же была цена, уплаченная за корону?

Затем проходы заполнили мрачные крылатые женщины в облегающих желтых костюмах: силы безопасности станции, вооруженные шоковыми посохами и любвеметами. Они окружили подданных короля, разбили их на группы по шесть человек и увели прочь, навстречу смутному, но неизбежному будущему. Они залили обугленное, четвертованное тело короля станции Маккартни пеной огнетушителей. Они заключили Короля двух миров в наркотический кокон и захватили его красную гитару. Они доставили короля к целителям Святой Катерины, которые должны были привести в исполнение приговор Девятнадцати, вводя мелкие, тщательно отмеренные дозы супрессоров миэлина, и восстановить душу убитого к жизни в теле убийцы, чтобы убийца заплатил за все своей воющией, вопящей душой и перестал быть.

Это стало бы концом Длани, если бы он сбежал от священных докторов Святой Катерины. Он не рассказал, как ему это удалось — достаточно сказать, что он бежал и спас свою красную гитару от смерти в горне; вместе они вошли в станционную трансмат–кабину и задали координаты запретного нижнего мира. Со скоростью мысли он, его гитара и душа короля станции Маккартни в эмбриональном состоянии были перенесены в индустриальное гетто Посадки, где милосердные Маленькие Сестры Тарсиса смилостивились над ним и пустили в свой приют для бездомных и калек. Старый безногий нищий научил его ходить — еще одна вещь, которая скоро сказывается, да нескоро делается — а также, догадавшись о происхождении Длани, рассказал ему все, что только может знать старик о путях этого мира — ибо он должен был изучить их или сгинуть — а затем организовал его побег из приюта. Длань напросился пассажиром в грузовой конвой через Горы Экклезиастов в древнее сердце Великого Окса, где странствовал один год и один день от одной рисовой фермы к другой, и его ловкие ноги позволяли ему сажать ростки на залитых водой чеках. По ночам он развлекал фермеров, играя на красной гитаре и получая за это чашку супа, кружку пива или несколько сентаво.

Но мира он не знал, ибо душа убитого им человека мира ему не давала. По ночам он просыпался в поту, с предсмертным криком, потому что умирал во сне. Призрак, вонзавший в него лезвие вины всякий раз, когда он касался струн, гнал его вперед и не давал забыть, что должны были сотворить с ним священные доктора Святой Катерины. Так Длань носило по всему широкому лицу мира, ибо священные доктора Святой Катерины не оставляли поисков, и если бы он остановился, они нашли бы его, взяли назад на небо и уничтожили. Таково было проклятие Длани — вечное странствие с красной гитарой за спиной и призраком убитого, таящимся в пространстве позади глаз и ищущим забрать его душу.

— Хорошая история, — сказала Арни Тенебра.

— История любого человека — хорошая история, — сказал Раэл Манделла. Дети взвизгнули в испуге. Длань потянулся к красной гитаре, чтобы выстрелить парализующим аккордом. — Спокойно, — сказал Раэл Манделла. — Я не желаю тебе зла. — Он обратился к детям: — В следующий раз, когда будете кого‑то прятать, осторожнее с водой. Я проследил цепочку капель прямо досюда. Почему вы это сделали?

— Потому что он наш друг, — сказал Лимаал Манделла.

— Потому что ему нужен кто‑то, кто будет к нему добр, — сказала Таасмин Манделла.

— Потому что он боялся, — сказала Арни Тенебра.

— Вы никому не расскажете, что он здесь? — спросил Джонни Сталин. Дети хором запротестовали.

— Тихо, — сказал Раэл Манделла, внезапно заполняя всю пещеру своим присутствием. — Я слышал твою историю, господин Длань, и вот что я тебе скажу: что человек творил в прошлом, не касается ни меня, ни кого еще. Когда доктор Алимантандо (вы помните его, дети?) открыл это место, он сказал, что никто не будет изгнан отсюда за то, что сделал в прошлом. Это место должно было стать для всех новым началом. Что ж, доктор Алимантандо ушел — не знаю, в прошлое или будущее — но думаю, он был прав. Здесь все могут начать сызнова. Вся эта новомодная ерунда с мэрами и прочим мне без разницы, дела шли гораздо лучше, когда за городом приглядывал доктор Алимантандо. Я не из тех, кто бегает за ответами на все вопросы к мэру; я так думаю, что правильный ответ ты или сразу отыщешь в себе, или его вовсе нет — другими словами, я никому не скажу, что вы здесь. Я скажу, если спросят — как и вы, дети — что видел тебя уходящим вдоль путей, поскольку если твоя история правдива, тебе в любом случае надо скоро уходить.

Длань кивнул — легкий благодарный поклон.

— Благодарим вас, сэр. Мы уйдем завтра. Можем ли мы сделать что‑нибудь, чтобы продемонстрировать нашу благодарность?

— Да, — сказал Раэл Манделла. — Ты сказал, ты Извне. Может быть, ты сможешь узнать, почему дождя не было сто пятьдесят тысяч лет. Давайте, ребята, отрепетируйте свое алиби и приходите ко мне обедать.

22

Земля искрилась инеем под серо–стальным небом, когда Раэл Манделла принес беженцу в его пещеру горшок овсянки и два банана. Раэл Манделла наслаждался покоем последних часов перед пробуждением, когда наконец просыпается весь остальной мир, зевая и попердывая. Обычно только птицы вставали раньше него, поэтому он был весьма удивлен тем, что Длань уже бодрствует и занят какими‑то непостижимыми делами. Его видеокостюм стал черным, как ночь, а нем обозначились линии, похожие на спицы колеса, усеянные мерцающими цифрами, быстро меняющимися графиками и разноцветными выражениями. Маленькую пещеру заполнял неровный свет.

— Что происходит? — спросил Раэл Манделла.

— Тссс. Графическое представление данных о климатическом и экологическом режимах Высадки Солнцестояния за последние семьсот лет, с самого начала терраформирования. Мы подключились к Анагностам на борту станции Папы Пия, чтобы проверить, нельзя ли обнаружить неполадки в регулировании локального микроклимата; помимо этого еще много разной информации поступает с молниеносной быстротой, а нам приходится читать ее задом наперед, отраженную в воде в этой кружке, поэтому мы были бы благодарными за молчание.

— Но это невозможно, — сказал Раэл Манделла. Цвета кружились, слова метались. Суматошный экран внезапно погас.

— Нашли. Проблема в том, что и они нас тоже нашли. Они проследили нас через подключение, поэтому мы съедим завтрак — благодарим вас — и уйдем.

— Конечно, но почему нет дождя?

Длань принялся есть овсянку и объяснять между ложками:

— Множество факторов. Темпоральные аномалии, барометрические градиенты, атмосферные агенты, отражения инверсионных следов, микроклиматические зоны вероятности, катастрофические поля: но проблема, главным образом, в том, что вы забыли имя дождя.

На это дети, которые тайно прокрались вслед за Раэлем Манделлой к пещере, хором воскликнули:

— Забыли имя дождя?

— Что это — дождь? — спросила Арни Тенебра. Когда Длань объяснил, она упрямо сказала: — Глупости, как вода может падать с неба? В небе солнце, вода идет не оттуда, а поднимается из земли.

— Видите? — сказал Длань. — Они никогда не слышали имя дождя, его истинное имя, имя–суть, которое есть у всего и на которое все откликается. И поскольку вы забыли имя–суть, дождь вас просто не слышит.

Раэла Манделлу непонятно почему пробрала дрожь.

— Раз так, скажите нам имя дождя, сударь, — сказала Арни Тенебра.

— Да, давай, покажи, как вода может идти с неба, — сказал Лимаал Манделла.

— Да, устрой нам дождь, чтобы мы могли назвать его по имени, — сказала Таасмин.

— Да, покажи его нам, — добавил Джонни Сталин.

Длань отставил чашку с ложкой.

— Очень хорошо. Вы удружили нам, мы удружим вам. Сударь, как быстрее всего добраться до пустыни?

— У Галлацелли есть песчаный багги.

— Можем мы его позаимствовать? Нам придется забраться довольно далеко: мы будем играть с силами космического масштаба. Звуковое высеивание облаков не применялось никогда раньше, насколько нам известно, но теория надежна. Мы сотворим дождь для Дороги Отчаяния.

Песчаное багги братьев Галлацелли было настоящей дворнягой. Собранное в свободное время Эдом, оно выглядело как шестиместный внедорожный трицикл с широким навесом. Раэлу Манделле еще не приходилось его водить. Дети хихикали и радостно вопили, пока багги прыгало по скверной дороге, сбегавшей с утесов и уходящей в дюны. Ведя неуклюжую машину по руслам каналов между красными песчаными холмами, он немного приноровился к ней. Длань развлекал детей историей своего перехода через пустыню и показывал достопримечательности. Они ехали и ехали и ехали под огромным серым облаком, прочь от человеческого жилья в места, где время текучее и изменчивое, как песок, где колокола погребенных городов гудят из‑под вечно двигающейся поверхности пустыни.

Часы у всех остановились на двенадцати часах двенадцати минутах.

Длань жестом попросил Раэла Манделлу остановиться, встал и понюхал воздух. Телевизионные облака катились по его видеокостюму.

— Здесь. Мы на месте. Вы чувствуете?

Он спрыгнул с багги с вскарабкался на вершину огромной красной дюны. Раэл Манделла и дети последовали за ним, оступаясь и поскальзываясь на осыпающемся песке.

— Вот, — сказал Длань. — Видите? — Наполовину погребенная во чреве дюны, здесь стояла паукообразная статуя из ржавого металла, изъеденная временем и песком. — Давайте‑ка. — Совместными усилиями они спихнули вниз склон скатывания. Дети подбежали к металлической скульптуре, чтобы коснуться ее нездешней поверхности.

— Она кажется живой, — сказала Таасмин Манделла.

— Она кажется старой, холодной и мертвой, — сказал Лимаал.

— Она кажется чужой в этом месте, — сказала Арни Тенебра.

— А я вообще ничего не чувствую, — сказал Джонни Сталин.

Раэл Манделла нашел надпись на неизвестном языке. Без сомнения, господин Иерихон смог бы перевести ее. У Раэла Манделлы дара к языкам не было. Он чувствовал странную плоскую тишину, скрытую под дюнами, как будто какая‑то гигантская сила высасывала из воздуха жизнь и живущие в нем слова.

— Сердце пустыни, — сказал Длань. — Здесь сила больше всего, отсюда истекает могущество и сюда возвращается. Все создания притягивает сюда; нас, когда мы проходили здесь, доктора Алимантандо во время пересечения Великой Пустыни, и так было сотни лет. Это древний космический аппарат. Он сел здесь около девятисот лет назад — первая попытка человека оценить пригодность этого мира для жизни. Его название, написанное вот здесь, господин Манделла, означает «Покоритель северных морей» или, если переводить буквально — «обитатель фьордов». Он стоит здесь, в сердце пустыни, долгое, долгое время. Здесь, в сердце пустыни, песок силен.

Облака над их головами набрякли, беременные дождем. Время зацепилось за игольное острие двенадцати часов двенадцати минут. Ни слова не было сказано: слова были не нужны, а немногие необходимые забрала пустыня. Длань взял гитару и взял флажолет. Он внимательно прислушивался.

Затем зазвучала музыка дождя.

Песокшепчетветершепчетдышитбагроваядюна, несетроняетнесетроняетнесетроняет, корпускулярный марш пустыни глаголет встаетвьетсяумирает, дьяволкатиткамень лепит все вещи из песка приходят и в песок вернутся, молвила красная гитара, слушай голоспеска, слушай ветер, голос льва, ветер из‑за плеча мира, тученесущий втурбинахревоущийвозносящийпадает, воздушные барометрические слои фронтов окклюзии спиральныесжатия: элемент зон и границ притом безграничный, бегучие пределы изменчивых воздушных царств ревут прокладывая путь вокругвокруг и вокруг круглокруглогошара: пела гитара песню воздуха и песка, теперь пой песню света и жара: лучи и плоскости и геометрическая точность их пересечений, владения вечноперпендикулярного, колонны света, щиты жара, густое удушье пустынных ковров и хлебныхпечей, серебрянные брови солнца поднятые в недоумении над темным периметром облачной вуали: это песнь света, это песнь жара, но другие песни должны быть пропеты, молвила гитара, прежде чем дождь сможет пастьпастьпасть и одна из них песнь облаков, песнь перинабежатьхлопоксладостьвысокорастрепанных выдохов паровозов, супниц и бань зимним утром бичуемых ветром и гонимых курчавопаруса скользить белыми армадами через синеесинеесинее море; а еще слушайте голос воды в воздухе, рекабежитпогружаетмолитяблоковпередтечетопустошаетструйки умножаются в потокиручьипритокиреки вморе вморе! где колонны света и жара движутся по ним как пальцы господни и ветер вздымает их вверхвверх в царства барометрических пределов где море сжимается в аккорды Стратус Мажор и Циррус Минор и Расширенный Кумулюс: и вот прозвучали песни для всех этих сущностей, и музыка была именами, данными людьми в сердце своем, скрытыми, как аккорды в струнах гитары. Эти песни были истинными именами вещей, произносимыми душой, так легко погребаемыми мелкими делишками всякого во всякий день.

Музыка ярилась в небе, как стихия. Она билась с ревом и воем в стены облаков: дикая и безудержная, разрастаясь и разрастаясь, пока не пробила пределы человеческого понимания и не прорвалась в области вне разумения, хранящие истинные имена. Гитара молила об освобождении. Облака волновались, сжимаясь все туже. Время растягивалось на двенадцати часах двенадцати минутах, но песня не отпускала никого. Отраженные картины безумия промелькнули по белому видеокостюму Длани. Дети спрятались под широким плащом Раэла Манделлы. Мир не выдержал бы большего количества правды.

Упала дождевая капля. Она сбежала по поверхности брошенного космического разведчика и превратилась в темное пятнышко на песке. За ней последовала вторая. Потом третья. Потом еще и еще и еще и еще одна — и внезапно хлынул дождь.

Дождевая песня окончилась. Хоровое пение дождя заполнило весь мир. Дети недоверчиво тянули руки, ловя тяжелые капли. Затем тучи лопнули и сто пятьдесят тысяч лет рухнули на землю. Раэл Манделла, ослепший и задыхающийся от ветра, набившегося к нему в легкие, обнял перепуганных детей и плотно укутал их плащом. Небеса опустошались на жалкую кучку людей.

Концентрические стены воды ринулись во все стороны из тайного сердца пустыни. На вершинах утесов, в Точке отчаяния, Бабушка и Дедушка Харан готовились к семейному послеобеденному пикнику. Дождь превратил его в паническое отступление. Бабушка, жалкая в свое промокшей тафтяной кофте, лихорадочно собирала тарелки и подстилки в корзину, стремительно наполнявшуюся водой. Потоки красной воды врывались в дома и уносили коврики, стулья, столы и всякую всячину. Люди были потрясены. Затем они услышали барабанный бой по крышам и все закричали: — Дождь, дождь, дождь! — и кинулись во дворы и на улицы, чтобы обратить лица к небу и позволить дождю смыть с них все засушливые годы.

Ливень лил так, как не лил никогда раньше. Красные реки неслись по узким улочкам, маленький, но внушительный водопад обрушивался с утесов, ирригационные каналы в садах превратились в потоки жирной шоколадной глины, несущие вырванные с корнем ростки и овощи. Дождь уничтожал Дорогу Отчаяния.

Никому это не волновало. Это был дождь: дождь! Вода с неба, конец засухи, сжимавшей мертвой хваткой их пустынную землю сто пятьдесят тысяч лет. Люди смотрели на город. Они смотрели на дождь. Он был такой частый, что они едва могли разглядеть сигнальный огонь на вышке релейной связи, венчающей дом доктора Алимантандо. Они смотрели друг на друга — одежды прилипли к телу, волосы — к головам, лица перепачканы красной грязью. Кто‑то засмеялся — неуверенный смешок, который рос и рос и рос, пока не превратился в громой животный хохот. Еще кто‑то присоединился к нему, затем еще и еще, и через минуту смеялись все — чудесным, добрым смехом. Они сбросили одежды и голыми бросились в ливень, чтобы дождь наполнил их глаза и рты и сбегал по щекам, подбородкам, грудям и животам, рукам и ногам. Люди смеялись, кричали и танцевали в разлетающейся красной грязи, а глядя друг на друга, расписанных красных и голых, как ютящиеся под холмами дикари Земли Хансена, они смеялись еще пуще.

Отдельные капли предшествовали дождю; закончился он так же — отдельными каплями. Пришел момент, когда люди поняли, что ясно видят и слышат друг друга за ревом дождя. Потоп замедлился, затем ослабел — и вот уже нет ничего, кроме легкого дождика. Капля за каплей дождь иссякал. Упала последняя капля. Стало так тихо, как было в момент перед Созданием. Вода стекала с черных ромбов солнечных коллекторов. Облака, созданные РОТЭК, были выдоены досуха. Солнце прорвалось сквозь них и разбросало лужицы света по пустыне. Двойная радуга встала двумя ногами на далеких холмах, головой в небеса. Призрачные волокна пара потянулись от земли.

Дождь кончился. Люди снова были просто людьми, мужчинами и женщинами. Стыдясь наготы, они собрали мокрую, грязную одежду. А потом случилась чудо.

— Ох, смотрите! — крикнула Рути Голубая Гора. Она указывала на далекий горизонт. Там происходила мистическая трансформация: на глазах у изумленных жителей Дороги Отчаяния пустыня становилась зеленой. Алхимическая линия приближалась, накрывая дюны, как цунами. За несколько минут зазеленела вся земля — до таких далеких пределов, что только глаз господина Иерихона мог до них дотянуться. Облака рассеялись, солнце сияло в ослепительно синем небе. Люди задержали дыхание. Должно было произойти что‑то невероятное.

Как будто по божественному приказу Великая Пустыня взорвалась цветами. С первым прикосновением солнца после дождя дюны развернулись в пуантилистское полотно красных, синих, желтых и нежно–белых мазков. Ветер колыхал океан лепестков и нес в город аромат сотен миллионов бутонов. Жители Дороге Отчаяния бросились со своих голых каменных утесов в бесконечные цветочные луга. За их спинами брошенный город исходил паром под полуденным солнцем: два часа две минуты.

В сердце пустыни Раэл Манделла заметил, что дождь прекратился. Дети высунулись из‑под плаща, как цыплята. Зеленые ростки под их сандалиями разворачивались, будто часовые пружинки, и бледные стебли качались под легким ветерком.

Цветы пробивались к свету вокруг красной гитары. Раэл Манделла подошел к инструменту и поднял его. Придавленные ею тоненькие белые стебельки тут же начали расправляться.

Красная гитара была мертва. Ее лоснящаяся пластиковая кожа пошла пузырями и потрескалась, лады вылезли, струны почернели, а гриф розового дерева треснул посередине. Сгоревшие встроенные синтезаторы и усилители исходили дымом. Едва Раэл Манделла повернул мертвый инструмент, струны лопнули: аккуратный, окончательный звук. После смерти в красной гитаре проявилась какая‑то чистота. Она выглядела так, будто дождь смыл с нее все грехи.

От человека, которого звали Дланью, некогда бывшим Королем Двух Миров, остался лишь маленький клок видеоткани костюма.

— Слишком много музыки, — прошептал Раэл Манделла красной гитаре. — На этот раз ты сыграл слишком много.

— Что случилось с Дланью? — спросил Лимаал.

— Куда он ушел? — спросила Таасмин.

— Его поймали злые доктора? — спросила Арни Тенебра.

— Да, его поймали злые доктора, — сказал Раэл Манделла.

— Они запустят в него мертвеца? — спросил Джонни Сталин.

— Я так не думаю, — сказал Раэл Манделла, глядя в небеса. — И скажу тебе, почему. Потому что, сдается мне, тот, кого они поймали — не Длань и не мертвец. Я думаю, он теперь и тот и другой сразу; на вершине музыки они сплавились вместе, как песчинки сплавляются в стекло, и это новое начало для них обоих.

— Как будто заново родиться? — спросила Арни Тенебра.

— В точности как заново родиться. Жаль, что они нашли и забрали его так скоро. Мы не сможем поблагодарить его за дождь. Жаль. Надеюсь, он не держит на нас зла за это. Что ж, дети, пойдемте.

Лимаал Манделла попытался утащить с собой в качестве сувенира красную гитару, но она была слишком тяжела, и отец велел оставить ее здесь, рядом с древним космическим разведчиком. Лимаал Манделла вернулся в мир с пустыми руками.

23

Персис Оборванка вышла замуж за Эда Галлацелли, Луи Галлацелли и Умберто Галлацелли в десять утра, в воскресенье, ранней весной сто двадцать восьмого года. Властью мэра города Доминик Фронтера объявил их полиандрический брак законным и посадил молодоженов на поезд в Меридиан, отправив в медовый месяц под жерлами вулканов. Свадьба стала для него волнующим опытом. Через минуту после отхода поезда он отправился к Мередиту Голубой Горе и попросил руки бесцветной Рути. Мередит Голубая Гора не проявил особой охоты. Доминик Фронтера признался в мистической любви, родившейся в другом измерении, одержимости видением красоты, мучающим его день и ночь, и ударился в слезы.

— Ах, бедненький! Что я могу сделать, чтобы ты опять был счастлив? — спросила невинная Рути, входя в комнату, привлеченная рыданиями.

Когда Доминик Фронтера сказал ей, он заявила:

— Если это все, я согласна.

Вторая счастливая пара, сыгравшая свадьбу в течение каких‑либо нескольких дней, провела медовый месяц среди тысяч изысканных и неповторимых деревенек Фарфоровой Горы.

На дверях Б. А. Р./Отеля появилась табличка. Она гласила:

ЗАКРЫТО НА НЕДЕЛЮ: ОТКРЫТИЕ В ВОСКРЕСЕНИЕ 23ГО В 20 ЧАСОВ, ВЛАДЕЛЬЦЫ: П. ОБОРВАНКА, Э., Л., И У. ГАЛЛАЦЕЛЛИ. Табличку нарисовал Микал Марголис. Закрашивая свое имя и заменяя его именами своих удачливых соперников, он не испытывал ни ревности, ни ненависти, лишь мертвящее ощущение неизбежности, сжимавшейся вокруг него. Он запер дверь и бросил ключ в колодец. Затем он перешел дорогу и постучал в дверь Марии Квинсаны.

Мария Квинсана быстро уяснила ситуацию.

— Мортон, я беру Микала ассистентом в операционную. Правильно?

Мортон Квинсана ничего не сказал, а только выбежал прочь под грохот захлопываемых дверей.

— Что это было? — спросил Микал Марголис.

— Мортон очень привязан ко мне, — сказала Мария Квинсана. — Что ж, ему лишь надо немного привыкнуть к тому, что все немного изменится после того, как ты появился здесь.

Неделю спустя Персис Оборванка вернулась в Дорогу Отчаяния с собственным старым, гордым именем, тремя мужьями и полноразмерным бильярдным столом профессионального уровня, сделанным Макмурдо и Чаном с Лендрайс Роуд. Вся наличная рабочая сила была брошена на разгрузку и доставку стола в Б. А. Р./Отель. Была обещана бесплатная выпивка и дети, которые выплясывали вокруг буксирных тросов и несли кии, разразились криками ура в предвкушении бездонных кружек прохладного лимонада. Когда Персис Оборванка–Галлацелли увидела замки и табличку, она отправилась прямо к Микалу Марголису.

— Тебе не обязательно уходить.

Микал Марголис стерилизовал пару свиных кастраторов. Он обнаружил, что не питает к ней ненависти, хотя рациональная часть его мозга и требовала этого. Произошло неизбежное, а ненавидеть неизбежность так же глупо, как ненавидеть погоду.

— Я решил, что лучше мне уйти, — голос Микала Марголиса был тяжел от концентрированной любви. — Ничего не получилось бы, мы не можем вернуться в прежнее, нет — зная, что ты принадлежишь другим и носишь их ребенка. Ничего не выйдет. Прими мою долю в отеле в качестве свадебного подарка. Надеюсь, он принесет тебе радость. Честное слово. Скажи мне только одно… зачем ты это сделала?

— Что?

— Забеременела от… от братьев Галлацелли, именно от них! Что ты делала в тот день, когда пошел дождь? Вот чего я не понимаю — почему они, ты же видела, как они живут! Как в хлеву… Извини.

— Все нормально. Послушай, я просто свихнулась тогда, мы все свихнулись…

Она помнила, как в тот день, когда пошел дождь, она лежала на спине на ложе из маков, глядя в небо, крутя в пальцах алый цветок и напевая бессмысленный мотивчик, а в это время что‑то двигалось у нее внутри — где‑то в миллионах миллионов миллионов световых лет от нее: умп–вумп, умп–вумп, умп–вумп. Когда пошел дождь, она с удовольствием сбросила одежду и втерла в волосы прекрасную красную грязь; это было здорово, как полет. Ей казалось, что она может вечно падать круглой, беременной дождевой каплей, чтобы взорваться в конце концов женским соком на сухой земле. Она расставила руки, как крылья — уииииии по кругу и по кругу и по кругу, вниз, к цветочным полям, пропеллеры на ее округлых, с сосками, движках отправляли маргаритки, ноготки и маки в полет по двойной дуге. Милостивый боже, она сошла с ума тогда, а разве это случилось не со всеми, и разве этот сумасшедший город, одни и те же лица изо дня в день — недостаточное оправдание временного безумия? Может быть, она зашла немного чересчур далеко: братья Галлацелли никогда не нуждались в излишнем ободрении, но когда ЭдУмбертоЛуи придавил ее к земле, она ведь взлетела!

— Я не знала, что творю; черт, мне казалось, я летаю. — Извинение даже для ей самой не казалось убедительным. После того, как они разошлись, чувство вины Микала Марголиса начало подниматься, как туман. Он должен был убраться отсюда, и поскорее, от этих женщин, толкающих его все ближе к сердечному пределу Роша.

В новом бильярдном зале Б. А. Р./Отеля господин Иерихон катал шары с безупречной легкостью человека, все расчеты за которого производят его Высокие Пращуры. За господином Иерихоном внимательно наблюдал Лимаал Манделла — семь и три четверти года. Когда стол освободился, он взял кий и, воспользовавшись тем, что всеобщее внимание было приковано к пиву и бобовому рагу, выбил серию в сто семь очков. Эд Галлацелли за барной стойкой услышал стук шаров, падающих в лузы, и подошел посмотреть. Он увидел, как Лимаал Манделла, выбивший сто семь очков, выбивает сто пятнадцать.

— Милосердный боже! — тихо воскликнул Эд Галлацелли. Он подошел к мальчику, выставляющему треугольник красных шаров для следующей попытки. — Как ты это сделал?

Лимаал Манделла пожал плечами.

— Просто бью туда, куда нужно.

— Ты хочешь сказать, никогда до этого не брал в руки кий?

— Где бы я мог?

— Милосердный боже!

— Нет, я посмотрел, как играет господин Иерихон, и повторил за ним. Очень хорошая игра, можно полностью контролировать, что происходит. Сплошь углы и скорости. Думаю, в этот раз я смогу выбить больше очков.

— Насколько больше?

— Что ж, я более–менее разобрался. Максимальный брейк.

— Милосердный боже!

И Лимаал Манделла сделал максимальный брейк — сто сорок семь очков — чем совершенно потряс Эда Галлацелли. Мысли о ставках, пари и выигрышах заклубились у него в голове.

Подходил срок Персис Оборванки. Она все увеличивалась, округлялась и утрачивала аэродинамические свойства, что угнетало ее гораздо больше, чем кто‑либо мог заподозрить. Она стала такой большой и круглой, что мужья отвели ее к Марии Квинсане для повторного освидетельствования. Мария Квинсана, воспользовавшись устройством, предназначенным для осмотра беременных лам, слушала ее почти час и наконец поставила диагноз: близнецы. Город ликовал, Персис Оборванка, страдая, величественно переваливалась по Б. А. Р./Отелю, ливни лили, посевы поднимались. Под руководством Эда Галлацелли Лимаал Манделла превратился в юного хищника, акулу, освобождающую залетных простаков — ученых, геофизиков и патаботаников — от пивных денег. А Микал Марголис по глупости подобрался так близко к сердечному центру масс Марии Квинсаны, что в соответствии с законами эмоциональной динамики вытолкнул Мортона Квинсану во тьму.

Как‑то осенней ночью, колючей от мороза, Раджандра Дас обежал всю Дорогу Отчаяния, стуча в каждую дверь.

— Время пришло, они выходят, — говорил он и спешил дальше, чтобы сообщить новость соседям. — Они выходят, время настало!

— Кто выходит? — спросил господин Иерихон, ловким приемом заломив руку быстроногому Меркурию.

— Близнецы! Двойняшки Персис Оборванки!

В течение пяти минут весь город, за исключением Бабушки и Дедушки Харана, слетелся на бесплатную выпивку в Б. А. Р./Отеле, а в хозяйской спальне Мария Квинсана и Ева Манделла путались друг у друга под ногами, пока Персис Оборванка тужилась и выталкивала и тужилась и выталкивала в мир пару прекрасных сыновей. Как нетрудно было предположить, они оказались полными копиями своих отцов.

— Севриано и Батисто! — объявили братья Галлацелли (старшие). Во время празднования, когда братья Галлацелли (старшие) удалились к матери и братьям Галлацелли (младшим), Раджандра Дас озвучил вопрос, ответ на который интересовал всех, но ни у кого не доставало смелости поставить его ребром.

— Ладно, так кто же из них — отец?

Великий Вопрос заставил гудеть Дорогу Отчаяния, будто рой насекомых. Эд, Умберто или Луи? Персис Оборванка не знала. Братья Галлацелли (старшие) не желали отвечать. Братья Галлацелли (младшие) не могли ответить. Вопрос Раджандры Даса на двадцать четыре часа полностью подчинил себе умы, пока его не сменил вопрос получше. Вопрос был такой: кто размозжил голову Гастона Тенебра, как сырое яйцо, и бросил его труп у железной дороги?

24

Предстоял суд. Это событие в нетерпении предвкушал весь город. Он должен был стать событием года. Возможно, событием всех времен. Он должен был сделать Дорогу Отчаяния настоящим городом, поскольку ни один город не может считаться настоящим, пока кто‑нибудь в нем не умрет, воткнув большую черную булавку в монохромные карты смерти. Это было событие такой исключительной важности, что Доминик Фронтера связался с вышестоящими начальниками по микроволновой связи и договорился о прибытии Ярмарочного суда.

Двумя днями позже черно–золотой поезд перевалил горизонт и свернул на запасной путь, указанный Раджандрой Дасом, временно исполняющим обязанности начальника вокзала. Из поезда сноровисто выгрузилась шумная компания законников в париках, судей, писцов и приставов, которые немедленно кооптировали в жюри присяжных всех жителей старше десяти лет.

Зал заседаний Ярмарочного суда был оборудован в одном из вагонов. Помещение было существенно длиннее и уже, чем обычные судебные присутствия. В одном конце восседал судья со своими книгами, советниками и фляжкой бренди; в другом конце стоял обвиняемый. Публика и жюри созерцали друг друга через центральный проход, и во время перекрестного допроса многие заработали жестокие случаи «теннисной шеи». Достопочтенный судья Дунн занял свое место и открыл заседание суда.

— Сей законно собранный Мобильный суд, действуя в рамках юрисдикции юстициария Северо–Западного Четвертьшария (как установлено Корпорацией Вифлеем Арес) для урегулирования дел и исков при невозможности обращения в Окружные Судейские Коллегии и соответствующие законные органы объявляю открытым. — Его честь Дунн жестоко страдал от геморроя. Его геморроидальные шишки часто оказывали самое серьезное воздействие на исход суда.

— Представители Государства и Компании?

— Мессиры При, Пик и Меддил. — Встали и поклонились трое законников с лицами хорьков.

— Представитель обвиняемого?

— Я, Ваша честь: Луи Галлацелли. — Он встал и поклонился. Персис Оборванка подумала, что он выглядит очень уверенно и сурово в судейском костюме. Луи Галлацелли дрожал, потел и страдал от слишком узких в промежности брюк. Ему еще не доводилось ни надевать этот провонявший нафталином наряд, ни практиковать свое искусство.

— Каково обвинение?

Писец встал и поклонился.

— Оно таково, что ночью тридцать первого Июльгуста господин Гастон Тенебра, житель официально зарегистрированного населенного пункта Дорога Отчаяния, был хладнокровно и преднамеренно убит господином Иосифом Сталиным, жителем Дороги Отчаяния.

Редко в истории юриспруденции попадались обвиняемые, чья виновность была столь же ясна, как виновность господина Сталина. Он был настолько очевидным кандидатом на роль убийцы своего ненавистного соперника Гастона Тенебра, что большинство считало суд пустой тратой времени и денег и с радостью вздернуло бы его на ветряном насосе просто так.

— Мы будем его судить, — заявил Доминик Фронтера. — Все должно быть правильно, по закону. — И добавил: — Сначала суд, потом повешение.

Все улики указывали на господина Сталина, невзирая на его уверения в невиновности. У него был мотив, возможности и совершенно никакого алиби на ту ночь. Он был виновен, как дьявол.

— Что заявляет обвиняемый? — спросил его честь Дунн. Он ощутил первые неблагоприятные признаки в ректальном отверстии. Суд обещал быть непростым.

Луи Галлацелли поднялся, принял правильную юридическую позу и возгласил громким голосом:

— Невиновен.

Порядок был восстановлен через пять минут непрерывной работы судейским молотком.

— Еще одно нарушение порядка — и я прикажу очистить суд, — пригрозил его честь Дунн. — Более того, я не полностью удовлетворен беспристрастностью присяжных, но за отсутствием других кандидатур мы вынуждены продолжать разбирательство с тем жюри, какое есть. Вызвать первого свидетеля.

Раджандра Дас на время слушаний был назначен приставом.

— Вызывается Женевьева Тенебра! — заорал он.

Женевьева Тенебра заняла свидетельскую трибуну и принесла присягу. По мере того, как один свидетель сменял другого, становилось совершенно ясно, что господин Сталин виновен, как преисподняя. Обвинение камня на камне не оставило от его алиби (которое заключалось в том, что он якобы играл в домино с господином Иерихоном) и раскопало все, что касалось давнишней вражды между Сталиными и Тенебра. Они разобрали вопрос ветрового насоса, обслуживающего оба сада, с энергией стервятников, терзающих труп ламы. — Серьезнейшая мотивация! — хором объявили они, триумфально поднимая пальцы. В быстрой последовательности они выложили перед жюри флирт, по слухам случившийся в поезде на Дорогу Отчаяния, зависть, связанную с детьми (здесь Женевьева Тенебра покинула суд) и тысячу и одно проявление ненависти и вражды между семьями. Мессиры При, Пик и Меддил торжествовали. Защита была деморализована. Все указывало на виновность господина Сталина в убийстве его соседа Гастона Тенебра.

Луи Галлацелли, осознавший, что не ему тягаться с мессирами При, Пиком и Меддилом, попросил о перерыве в заседании. К его удивлению, судья Дунн согласился. Два мотива двигали его честью. Первый: Ярмарочный суд работал поденно; второй: его анальные страдания достигли такого нестепримого уровня, что еще одного часа на судейской скамье он не вынес бы. Заседание было прервано, все встали и судья Дунн удалился отобедать бараньими отбивным и кларетом и приватно встретиться со склянкой «Противогеморроидального притирания с календулой матушки Ли».

Луи Галлацелли сидел в дальнем углу Б. А. Р./Отеля и рассматривал события дня сквозь бесплатную бутылку бренди из Белладонны.

— Святая матерь, я пролетел.

Он увидел входящего господина Иерихона и заказал пиво. Господин Иерихон ему не нравился. Никому из братьев Галлацелли не нравился господин Иерихон. При нем они чувствовали себя грубыми и неотесанными, больше животными, чем людьми. Но не неприязнь заставила Луи Галлацелли громким голосом окликнуть господина Иерихона, но тот факт, что господин Иерихон отказался давать показания и подтвердить алиби его клиента.

— Какого черта, я хочу знать, какого черта вы не подтвердили алиби Джо? Какого дьявола вы не вышли вперед и не сказали, мы играли в домино в такое‑то время вечером такого‑то числа — и не закрыли дело?

Господин Иерихон пожал плечами.

— Ну, играли вы в домино в ночь убийства или нет?

— Конечно, играли, — сказал господин Иерихон.

— Черт побери, это надо было сказать в суде! Послушайте, я вызову вас повесткой, как ключевого свидетеля защиты, и вы скажете, черт бы вас побрал, что вы в ночь убийства играли в домино!

— Я не выйду свидетельствовать даже по повестке.

— Почему нет, черт возьми? Боитесь, кто‑нибудь вас узнает? Может быть, судья? Боитесь перекрестного допроса?

— Точно. — Прежде чем Луи Галлацелли успел задать какой‑нибудь трудный юридический вопрос, господин Иерихон перешел на конфиденциальный шепот. — Я могу обеспечить тебе все доказательства, не выходя на свидетельскую трибуну.

— О! Как?

— Прошу со мной.

Господин Иерихон отвел поверенного в дом доктора Алимантандо, стоящий в запустении и покрывающийся пылью в течение двух лет, с того дня, как доктор Алимантандо волшебным образом растворился во времени, преследуя мистическое зеленое лицо. В мастерской доктора Алимантандо господин Иерихон сдул пыль с маленького аппарата, похожего на швейную машинку, запутавшуюся в паутине.

— Никто не знает о его существовании, но это вторая модель времянамотчика Алимантандо.

— Да ладно. Уж не хотите ли вы сказать, что вся эта болтовня о путешествиях во времени и зеленых человечках — правда?

— Тебе следует больше общаться с братом. Он помог нам построить его. Доктор Алимантандо оставил указания, как построить модель номер два — на тот случай, если во времени что‑то пойдет не так; тогда бы он погрузился в стазис на пару миллионов лет и приехал сюда, чтобы забрать прибор.

— Очаровательно, — сказал Луи Галлацелли, ни в малой степени не очарованный. — Какое он имеет отношение к нужному мне свидетельству?

— Мы воспользуемся им, чтобы отмотать время назад к ночи убийства и посмотреть, кто на самом деле его совершил.

— Хотите сказать, вы не знаете?

— Конечно, нет. С чего ты взял, что я знаю?

— Я в это не верю.

— Смотри и жди.

Раджандру Даса и Эда Галлацелли вытащили из‑за стола, и все вместе они отправились туда, где обнаружили тело. Ночь была холодная, точно как и ночь убийства. Звезды блестели, как стальные наконечники копий. Купол неба озарялся судорожными вспышками лазеров. Луи Галлацелли хлопал руками, чтобы согреться, и пытался читать гелиограф небес. Его дыхание висело в воздухе большим облаком пара.

— Готовы, ребята?

Господин Иерихон вносил небольшие изменения в настройки генератора поля.

— Готовы. Давайте начнем.

Эд Галлацелли щелкнул переключателем на дистанционной панели и заключил Дорогу Отчаяния в полупрозрачный голубой пузырь.

— Милосердный боже! — воскликнул его брат. Эд Галлацелли взглянул на него. Это было его выражение.

— Он должен работать по–другому, — заметил Раджандра Дас без всякой нужды. — Сделайте что‑нибудь, пока никто не заметил.

— Пытаюсь, пытаюсь, — сказал Эд Галлацелли, замерзшими пальцами ковыряясь в настройках.

— Думаю, мы недооценили проблему темпоральной инверсии, — размышлял вслух господин Иерихон.

— Ох, это что еще? — сказал законник Луи.

— Энтропийный градиент электромагнитногравитационного поля, — сказал Эд Галлацелли.

— Нет, что вот это такое? — Нечто, напоминающее миниатюрный шторм, обрушилось на верхний сектор пузыря, извергая слабенькие, совершенны неэффективные голубые молнии.

Три инженера уставились на странное явление.

— Милосердный боже! — сказал Эд Галлацелли.

— Я думаю, это привидение, — сказал Раджандра Дас. Облако энтропийной эктоплазмы свернулось в прозрачную голубую копию Гастона Тенебра. Его голова была вывернута под невозможным углом, а сам он, казалось, кипел от плохо сдерживаемой ярости. Возможно, ярость была вызвана тем обстоятельством, что он был абсолютно гол. Предметы одежды, очевидно, не могли последовать за своим хозяином на ту сторону могилы — даже в виде белых покровов, в которые общественное воображение благопристойно наряжает своих призраков.

— С виду он совершенно чокнутый, — сказал Раджандра Дас.

— Ты бы тоже чокнулся, если б тебя убили, — сказал Луи.

— Привидений не существует, — твердо сказал господин Иерихон.

— Ах, не существует? — одновременно воскликнули остальные трое.

— Это времязависимый набор личных энграмм, голографически записанных в локальную пространственную стресс–матрицу.

— Черта с два, — сказал Раджандра Дас. — Это привидение.

— Н глаз не отличишь, — согласился господин Иерихон.

— Ладно. Итак, у нас есть главный свидетель. Поиграйтесь с этой штуковиной и попробуйте его поймать. Я собираюсь представить завтра суду призрак жертвы убийства, чтобы он дал показания от собственного имени. — Шесть рук протянулись к панели управления генератора поля. Господин Иерихон шлепками отогнал прочь менее ловкие пальцы и занялся верньерами. Голубой пузырь сократился в два раза, рассекая пополам ветряной насос и отрезая треть общественной солнечной фермы.

— И еще раз, — сказал Луи Галлацелли, выстраивая в уме стратегию допроса. Он войдет в историю юриспруденции. Он будет первым адвокатом в истории, подвергшим призрак перекрестному допросу. Пузырь сжался еще раз. Призрак, находившийся теперь менее чем в ста метрах от своих пленителей, сердито посмотрел на них и ударил в стену узилища игрушечной молнией.

— Надеюсь, он не станет применять к нам эту штуку, — сказал Раджандра Дас. Призрак заметался в верхней точке сферы, бурля от невыразимой ярости.

— Хватайте его, — сказал Луи Галлацелли, бессознательно принимая судебную позу. В его мыслях дело было уже выиграно. Имя Галлацелли передавали из уст в уста повсюду, где творилась несправедливость и нарушались права человека.

Электромагнитногравитационное поле переменной энтропии было теперь не более метра в диаметре. Привидение, сплющенное в неловкий узел эктоплазмы, беззвучно артикулировал богохульства, которые господин Иерихон, будучи искусным чтецом по губам, счел шокирующими и совершенно неподобающими для того, кто, предположительно, находился в непосредственной близости от Панарха. Луи Галлацелли попытался провести предварительный допрос, но ярость неблагодарного призрака была такова, то Раджандре Дасу пришлось сократить поле до мучительных пятнадцати сантиметров и оставить привидение в таком виде до утра, чтобы оно научилось проявлять должное уважение к суду. На ночь времянамотчик (модель два) и пойманный фантом были размещены в Б. А. Р./Отеле. Умберто Галлацелли в течение нескольких часов развлекался, плюясь в силовое поле и демонстрируя призраку свою обширную коллекцию фотографий женщин, занимающихся или собирающихся заняться сексом сами с собой, другими женщинами, различными сельскохозяйственными животными и мужчинами с огромными членами.

25

Судья Дунн пребывал в чрезвычайно дурном расположении духа. Местная вода вызвала у него понос, что в сочетании с геморроем создавало ощущение, будто он испражняется языками пламени. Завтрак подали скудный и холодный, по радио он узнал, что его скаковая лошадь упала и сломала шею на Десятикилометровке Моронгайских Равнин, а теперь еще, как выясняется, не хватает двух присяжных. Он послал пристава, этого оборванного бездельника Раджандру Даса, обыскать город, и когда их отсутствие подтвердилось, распорядился продолжать суд с восемью присяжными. Он сделал мысленную пометку добавить пеню за это распоряжение — пятнадцать золотых долларов — к уже довольно существенному счету. А теперь еще этот адвокатишка, нелепый полуграмотный мужлан с раздутым самомнением, самым серьезным образом предлагает вызвать ключевого свидетеля на этой, заключительной стадии разбирательства.

— Как зовут этого ключевого свидетеля?

Луи Галлацелли прочистил горло.

— Призрак Гастона Тенебра.

Мессиры При, Пик и Меддил мгновенно вскочили на ноги. Женевьева Тенебра потеряла сознание и была унесена из зала. Судья Дунн вздохнул. Он снова ощутил зуд. Советники спорили. Обвиняемый поглощал завтрак из поджаренного хлеба и кофе. Через час присяжные, зрители и свидетели покинули суд, чтобы поработать на полях. Аргументы выдвигались и парировались, судья Дунн подавлял невыносимое желание вставить указательный палец в задницу и ковыряться там, пока кровь не потечет. Прошло два часа. Видя, что этому не будет конца, если не вмешаться, судья Дунн грохнул молотком и объявил: — Призрак может дать показания.

Раджандра Дас обежал поля и дома Дороги Отчаяния и созвал присяжных, свидетелей и зрителей. По–прежнему не были и следа двух пропавших присяжных: Микала Марголиса и Марии Квинсаны.

— Вызовите призрака Гастона Тенебра.

Ловцы привидений обменялись триумфальными жестами. Эд Галлацелли вкатил тележку с времянамотчиком второй модели и проверил звуковые преобразователи, которые он смонтировал по краю пузыря.

— Вы меня слышите? — пискнул призрак. Приведенная в чувство Женевьева Тенебра опять упала в обморок. Голос фантома не без помех, но вполне разборчиво доносился из радиоусилителя Эда Галлацелли.

— Итак, господин Тенебра — или, скорее, покойный господин Тенебра — убил ли вас этот человек, обвиняемый, в ночь тридцать первого июльгуста примерно в двадцать минут никакого часа?

Призрак крутанул веселое сальто в своем голубом хрустальном шаре.

— В прошлом у нас с Джо были разногласия, я первый это признаю; но теперь, когда я нахожусь в непосредственной близости к Панарху, все они забыты и прощены. Нет. Это не он меня убил. Он этого не делал.

— Кто, в таком случае, сделал это?

Женевьева Тенебра очнулась, чтобы услышать, как ее муж называет имя своего убийцы.

— Это был Микал Марголис. Он убил меня.

В поднявшемся шуме Женевьева Тенебра в третьий раз лишилась чувств, Бабушка торжествующим голосом завопила: — Я говорила вам, он был нехороший человек, этот мой сынок, — а судья Дунн ударил молотком с таким остервенением, что у него головка отлетела.

— Если подобное повторится, — прогремел он, — Я привлеку вас всех за оскорбление суда!

После того, как порядок был восстановлен, призрак Гастона Тенебра развернул перед всеми присутствующими гнусную историю измены, пылкой страсти, жестокой смерти и тайной трехсторонней связи между Гастоном Тенебра, Микалом Марголисом и Марией Квинсаной.

— Полагаю, я не должен был так поступать, — пищал фантом, — но я все еще считал себя мужчиной, не лишенным привлекательности: я хотел убедиться, что не утратил хватку в амурных делах и принялся флиртовать с Марией Квинсаной, поскольку она прекрасная, прекрасная женщина.

— Гастон! — возопила его вдова, очнувшаяся от третьего обморока и уже готовая к четвертому. — Как ты мог так со мной поступить!

— Порядок в зале, — сказал судья Дунн.

— А как же малышка, а, дорогая? — ответил призрак. — Перейдя в мир иной, я узнал множество интересных вещей. Например, я узнал, откуда взялась маленькая Арни.

Женевьева Тенебра разрыдалась и была выведена из зала Евой Манделлой. Призрак продолжил историю тайных свиданий и интимных сношений под шелковыми простынями к вящему изумлению жителей Дороги Отчаяния. Изумлению, а равно и восхищению тем, что тайная прелюбодейская связь подобного накала (и со столь распутной женщиной, как Мария Квинсана) могла успешно скрываться — в сообществе, насчитывающем ровным счетом двадцать два человека.

— Она водила меня за нос. Но теперь‑то я все знаю. — Переместившись на Божественный План, Гастон Тенебра узнал, что Мария Квинсана одновременно состояла в связи с Микалом Марголисом. — Она играла нами, одним против другого; мной, Микалом и своим братом Мортоном; играла просто для удовольствия. Она наслаждается, манипулируя людьми. Микал Марголис… что ж, он всегда был прямолинейный парень и стерпеть подобного не мог: иметь меня в качестве соперника оказалось для него слишком. — Исполненный подозрений, Микал Марголис начал шпионить за Марией Квинсаной и Гастоном Тенебра и увидел, как они занимаются любовью. Тогда и начались неприятности. В операционной его могла пронзить дрожь сдерживаемой ярости, отчего он ронял инструменты и проливал растворы. Напряжение росло, пока он не ощутил, что кровь у него бьется о кости, как океан о прибрежные скалы, пока внутри у него не лопнула некая старая, нечистая, черная язва. Он подстерег Гастона Тенебра, возвращавшегося домой со свидания вдоль железнодорожных путей.

— Он схватил кусок арматуры, примерно полметра длиной, который валялся у дороги, и ударил меня по шее сбоку. Одним ударом раздробил мне позвонки. Мгновенно убил меня.

Призрак завершил свои показания и его выкатили из зала. Судья Дунн изложил итоговое заключение и, попросив присяжных проявить объективность в отношении всего увиденного и услышанного, разрешил им удалиться для вынесение вердикта. Жюри, сократившееся теперь до семи присяжных, удалилось в Б. А. Р./Отель. Никем не замеченный, Мортон Квинсана выскользнул из зала во время последнего допроса.

Присяжные вернулись в четырнадцать часов четырнадцать минут.

— Каково ваше решение — виновен или невиновен?

— Невиновен, — сказал Раэл Манделла.

— Вердикт вынесен единодушно?

— Единодушно.

Судья освободил господина Сталина. Его приветствовали восклицаниями и хлопками по спине. Луи Галлацелли на плечах вынесли из Ярмарочного суда и торжественно пронесли по всему городу, чтобы каждая коза, курица и лама смогли убедиться, какого исключительного юриста породила Дорога Отчаяния. Женевьева Тенебра, взяв с собой дочь, отправилась к Эду Галлацелли за призраком своего мужа.

— Времязависимый набор личных энграмм, голографически записанных в локальную пространственную стресс–матрицу? — уточнил инженер Эд. — Да пожалуйста.

Женевьева Тенебра отнесла времянамотчик и маленький пузырь, содержащий ее покойного мужа, домой, спрятала в шкаф и следующие двенадцать лет пилила призрака за неверность.

Судья Дунн вернулся в свой личный вагон и приказал прислужнице, восьмилетней ксантийской девушке со сливовыми глазами, умастить успокаивающим лосьоном его шишки.

Господин Сталин счастливо воссоединился с женой и хнычущим подростком–сыном, чей нос изливал потоки сверкающих соплей в продолжение всего суда. Жизнерадостное настроение Сталиных, вызванное праздничным ужином, состоящим из жареной индейки и стручкового горохового вина, было нарушено четырьмя вооруженными и одетыми в черно–золотое мужчинами, высадившими дверь ударами прикладов.

— Иосиф Менке Сталин? — спросил их начальник.

Жена и сын одновременно указали на мужа и отца. Начальник достал листок бумаги.

— Вам выставлен счет за услуги, оказанные Отделом Юридических Услуг Корпорации Вифлеем Арес, в том числе: найм судебного зала, судебные сборы, найм судебного персонала на два дня, оплата такового, оплата электричества и света, оплата бумаги, регистрационные сборы, оплата обвинения, оплата писца, оплата судьи, накладные расходы, включая всякую всячину, включая питание, притирание от геморроя, кларет, оплата прислужницы судьи, сборы за прибытие и отправку локомотива, страхование такового, найм такового, сборы за допросы, сборы за оправдание, налог на присяжных и стоимость одного судейского молотка, итого — три тысячи сорок восемь новых долларов двадцать восемь сентаво. — Сталины пучили на него глазки, как утки в грозу.

— Но я заплатил. Я заплатил Луи Галлацелли двадцать пять долларов, — пролепетал господин Сталин.

— Как правило, все судебные сборы оплачиваются виновной стороной, — сказал старший пристав. — Однако за отсутствием виновной стороны, в соответствии с подразделом 37 параграфа 16 Акта об Отсрочке Выплаты Юридических Пошлин (Региональные и Субподрядные Суды), ответственность переходит на обвиняемого, каковой является по закону стороной, ближайшей к виновному. В то же время Компания, великодушно снисходя к нуждам субъектов, ограниченных в средствах, принимает оплату как наличными, так и натурой, и может выдать (по требования) судебный ордер на возмещение платежа на имя господина Микала Марголиса, действительной виновной стороны.

— Но у нас нет денег, — взмолилась госпожа Сталина.

— Наличными или натурой, — повторил старший пристав, окидывая помещение своим бейлиффским глазом. Его взгляд остановился на Джонни Сталине, который сидел с вилкой, застывшей на полпути между тарелкой и ртом. — Он подойдет. — Три вооруженных секвестратора промаршировали в столовую и выхватили Джонни Сталина, который так и не выпустил вилку, из кресла. Старший пристав что‑то черкнул на своем планшете.

— Подпишите здесь и здесь, — сказал он господину Сталину.

— Все верно. Это… — продолжил он, аккуратно оторвав розовую форму с перфорацией, — ваш экземпляр сертификат изъятия вашего сына в счет уплаты судебных издержек Ярмарочного Суда на неопределенный период времени не менее двадцати, но не более шестидесяти лет. А это, — он всунул листок голубой бумаги в руку господина Сталина — ваша квитанция.

Визжащий и рыдающий, как свинья на бойне, Джонни Сталин, 8 лет, промаршировал вон из дома, вдоль по улице и прямо в поезд. С оглушительным ревом локомотив запустил двигатели и умчался из Дороги Отчаяния. Ярмарочный Суд никогда здесь больше не видели.

Мортон Квинсана вернулся в пустой кабинет. Он собрал все стоматологические инструменты, стоматологические книги, стоматологические костюмы, стоматологическое кресло, свалил все это в кучу посреди кабинета и поджег. Когда все прогорело до пепла, он достал кусок пеньковой веревки из буфета, сделал надежную петлю и повесился во имя любви на потолочной балке. Его ноги сплясали недолгий танец в груде золы и расплавленного металла, оставив на полу короткие серые следы.

26

Вот уже год одно и то же каждый день: как неверен он был ей, как она любила только его одного, только его, всегда только его, ни единого раза даже не подумала о другом мужчине, нет, никогда, ни разу за все эти годы, ни единого раза, а пока она сидела дома и поклонялась ему в храме своего сердца, что он творил, о, да, ты знаешь слишком хорошо, что; да, это, с этой шлюхой, этой распутной подзаборной шмарой (пусть ее матка сгниет и груди повиснут, как сущеные баклажаны), и он получил по заслугам, да, справедливость восторжествовала, за предательство жены, так обожающей его, как обожала она, что он наделал, что он наделал; опозорил ее перед всем городом, да, перед всем городом, в котором она не может больше высоко, с достоинством держать голову, в котором она должна теперь прятаться от людей, которые говорят, когда она проходит мимо «вон она идет, смотрите, женщина, ее обманывал муж, а она ничего и знать не знала»; ну что ж, теперь каждый знает, спасибо ему, спасибо его доброте, его благородному намерению снять этого чертова Сталина с крюка, его собственного соперника и недруга, не меньше, подумать о соперниках и врагах он всегда успевал, да, но возникала ли у него хоть раз мысль о бедных брошенных женах, любящих любовью невыразимой словами, и как же он ответил на эта любовь, а? что он сделал? растратил ее всю на какую‑то дешевую проститутку, которая даже гнагнагнагнагнагнагнагнагнаг едва поднявишись и разведя огонь на рассвете и до укладывания в постель на закате, и он наблюдал, как беспрерывные упреки уродуют ее тело и душу, и ненавидел ее за это, ненавидел злобу, с которой она пилила пилила пилила его, за вечность у груди Панарха он ненавидел ее, и потому решил ее уничтожить, так что в один прекрасный день он свистом привлек внимание дочери, а когда она подошла и прижалась лицом к голубому пузырю, он сказал ей: Арни, доченька, ты никогда не задавалась вопросом, откуда ты взялась, а она ответила, касаясь губами силового поля: ты имеешь в виду секс и все такое? на что он сказал: о, нет, я имею в виду лично тебя, потому что, Арни, я не твой папочка, а затем рассказал ей, что узнал, прикоснувшись к Панархическому Всеведению — о том, как женщина украла ребенка у бездетной старушки, и как она хотела этого ребенка больше всего в видимом и невидимом мире, и как она окутала его собой и взлелеяла и родила его, как будто собственного — и сказав все это, он добавил: посмотри в зеркало, Арни, и спроси себя, как ты выглядишь — как Тенебра или как Манделла, ибо ты из них; сестра Раэла, тетка Лимаала и Таасмин, а когда она ушла к зеркалу в свою комнату и он услышал ее рыдания, то весьма возрадовался, ибо ему удалось посеять зерно уничтожения жены в девочку, которая не была и не могла быть его дочерью, и таково было его злобное ликование, что он описал несколько радостных сальто в своем мерцающем голубом пузыре.

27

Его звали Трюкач О'Рурк. У него были бриллиантовые вставки в зубах и выложенный золотом кий. Он носил костюм из тончайшей органзы и туфли из христадельфийской кожи. Он величал себя многими титулами: Чемпион Мира, Султан Снукера, Хозяин Зеленого Сукна, Величайший из Величайших Игрок в Снукер, однако его звезда заходила и все знали об этом, поскольку человек, носящий все эти титулы, вряд ли стал бы играть на десятку в бильярдной Б. А. Р./Отеля. Но даже у самого горизонта его звезда блистала ярче, чем у любого бильярдиста в Дороге Отчаяния, и к тому моменту, когда он вызвал очередного соперника, ему удалось набрать солидную пачку банкнот.

— Я знаю одного, — сказала Персис Оборванка, — если он еще не в постели. Кто‑нибудь видел Лимаала?

Клок тьмы отделился от самого дальнего стола в самом темном углу и двинулась к бильярдному столу. Трюкач О'Рурк оглядел оппонента. На глазок он дал бы ему девять–десять лет, что‑то в пределах того неопределенного и болезненного периода между юности и мужеством. Молодой, уверенный; посмотрите только, как он бросает мелок назад в карман рубашки. Кто же он такой: шершавый жернов или мастер тактики, принц безделья или король психологической войны?

— Сколько ставим? — спросил он.

— Сколько ты хочешь?

— Весь пресс?

— Думаю, мы потянем. — Сидящие у бара закивали в знак согласия. Кажется, они ухмылялись. Груда десятидолларовых бумажек выросла на стойке.

— Кто разбивает?

— Орел.

— Решка. Я разбиваю. — Откуда в девятилетнем парне такая самоуверенность? Трюкач О'Рурк смотрел, как оппонент изогнулся над кием.

«Он как змея, — подумал игрок, — гибкая и изящная. Но все же я побью его».

И он стал играть со всем мастерством, и плел нить игры так ловко, что казалось, она вот–вот лопнет, однако тощий парень с глубоко посаженными глазами черпал силы будто бы из темноты, ибо каждый его удар планировался и выполнялся с той же аккуратностью, что и предыдущий. Он играл смертельно последовательно, стачивая силы О'Рурка, как шлифовальный круг. Старый игрок сыграл с юношей пять фреймов. К концу пятого он совершенно выдохся, а парень был свеж и аккуратен, как будто они только что разбили первый. Он наблюдал за парнем с нескрываемым восхищением, и когда финальный черный шар принес тому победу со счетом три–два, профессионал был первым, кто его поздравил.

— Сынок, у тебя талант. Настоящий талант. Такому сопернику, как ты, не стыдно проиграть сотню долларов. Я залюбовался твоей игрой. Сделай мне одолжение, однако — позволь предсказать тебе будущее.

— Ты предсказываешь будущее?

— Да, по столу и шарам. Никогда не видел, как это делается? — Трюкач О'Рурк извлек из своего чемодана широкий рулон черного сукна и раскатал его на столе. Сукно было расчерчено на квадраты, помеченные колдовским символом и странными надписями, выполненными золотыми буквами: «Самослепота», «Изменения и Изменение», «Широта», «Перед ним», «За ним». О'Рурк составил треугольник из цветных шаров и поместил биток в золотой круг с надписью «Грядет».

— Правила просты. Разбей шары битком. Сторона, закрутка, угол, скорость, отклонение, кручение — все на твое усмотрение. По тому, как они раскатятся, я истолкую твою судьбу. — Тощий парень взял кий и протер его ветошью. — Один совет. Ты играешь рационально; ты, наверное, уже рассчитал, куда какой шар отправить. Если ты будешь бить таким манером, ничего не получится. Ты должен отключить ум. Пусть сердце решает.

Мальчик кивнул. Прицелился. Внезапный трескучий выброс темной энергии заставил всех вздрогнуть, и биток разнес треугольник цветных шаров. На секунду или около того рикошетирующие сферы превратили стол в квантовый кошмар. Затем все снова успокоилось. Трюкач О'Рурк обошел стол, напевая себе под нос.

— Любопытно. Никогда не видел ничего подобного. Вот посмотри. Оранжевый шар — путешествие — стоит на Драгоценном Кладе, рядом с шаром Багряного Сердца, который попадает и на Клад, и на Жилище Богов. Ты скоро туда отправишься, если шар Мимолетности хоть что‑то означает; а еще полюбишь кого‑то, кто находится в этом месте судьбы и славы, но ему не принадлежит. Это если говорить о хорошем. Посмотри на бирюзовый шар — Амбиции; он стоит точно у борта в Борьбе рядом с серым шаром Тьмы. Я толкую это так, что тебе суждено соперничество с могучей темной силой — возможно, самим Разрушителем.

Внезапно в Б. А. Р./Отеле похолодало. Лимаал Манделла улыбнулся и спросил:

— Я выиграю?

— Твой мяч у борта. Ты выиграешь. Но посмотри сюда, белый шар, шар Любви, не сдвинулся никуда. И шар Ответов — вот этот, лаймово–зеленый — лежит в Великом Круге, в то время как пурпурные Вопросы — в Изменениях и Изменении. Ты отправишься туда, чтобы найти ответы на свои вопросы, и их ты найдешь, только вернувшись домой, где останется твое сердце.

— Мое сердце? В этом городе? — Лимаал Манделла рассмеялся неприятным смехом, слишком взрослым для девятилетки.

— Так говорят шары.

— А говорят ли шары, когда Лимаал Манделла должен умереть, старик?

— Взгляни на черный шар Смерти. Посмотри, как он лежит рядом с Надеждой на линии между Словом и Тьмой. Твоя величайшая битва состоится там, где покоится твое сердце, и проиграв ее, ты проиграешь все.

Лимаал Манделла снова расхохотался. Он хлопнул себя по карману рубашки.

— Мое сердце, старик, в моей груди. Это единственное место, где оно покоится. Во мне.

— Отменно сказано.

Лимаал Манделла раскрутил черный шар Смерти кончиком пальца.

— Что ж, мы все умрем, и никому не дано выбрать время, место и способ смерти. Спасибо вам за предсказание, господин О'Рурк, но я сам построю свою судьбу — на шарах. Снукер — игра для рационалистов, а не мистиков. Скажи, не слишком ли глубокомысленно для девятилетнего? Но ты играл хорошо, ты играл лучше всех. Однако девятилетнему пора отправляться в постель.

Он вышел, а Трюкач О'Рурк собрал свои магические шары и гадальную ткань.

После этого вечера Лимаал Манделла уверился в своем величии. Несмотря на то, что из рационализма он не поверил щедрым посулам шаров, в глубине души он уже видел свое имя начертанным среди звезд и стал играть не на любовь или деньги, но на силу. Его слава крепла всякий раз, когда он разносил какого‑нибудь заезжего геолога, геофизика, ботаника, патоботаника, почвоведа или метеоролога. Выигранные деньги ничего не стоили, он привык выставлять выпивку всем присутствующим. Весть о Лимаале Манделле распространилась по железной дороге — легенда о парне из Дороги Отчаяния, которого нельзя победить в его родном городе. Поток юных охотников за головами, горящих желанием низвергнуть легенду, не иссякал, а только ширился с каждым новым поражением. Как планеты из его детских кошмаров, катящиеся шары сокрушали всех соперников Лимаала Манделлы.

Как‑то ранним утром, в его десятый день рождения, в день совершеннолетия, когда очередную победу на зеленом поле скрыл наброшенный на него чехол, а стулья отправились кверху ножками на столы, Лимаал Манделла подошел к Персис Оборванке.

— Мне нужно большего, — сказал он ей, моющей стаканы. — Должно быть что‑то большее, что‑то далеко отсюда, где огни ярче, музыка громче, а мир не закрывается в три часа три минуты. И я этого хочу. Бог мой, я хочу этого больше всего на свете. Я хочу повидать мир и показать ему, насколько я хорош. Где‑то там есть ребята, которые сталкивают миры, как бильярдные шары — и я хочу сразиться с ними, поставить свое искусство против их. Я хочу убраться отсюда.

Персис Оборванка поставила стакан и долго смотрела в предутреннюю мглу. Она помнила, каково это — оказаться запертой в маленькой, унылой дыре.

— Я знаю. Я знаю. Но выслушай вот что, один раз. С сегодняшнего дня ты мужчина и хозяин своей судьбы. Ты решаешь, куда она тебя поведет. Лимаал, мир примет любую форму, какую тебе захочется.

— Ты хочешь сказать — уходить?

— Уходи. Уходи сейчас, пока не передумал, пока не прошло настроение. Боги, как бы мне хотелось набраться храбрости и уйти с тобой.

В глазах хозяйки бара стояли слезы.

Тем же утром Лимаал Манделла упаковал в маленький заплечный мешок одежду, спрятал в ботинок восемьсот долларов и засунул в чехол два кия. Он написал записку родителям и прокрался к ним в спальню, чтобы оставить ее у кровати. Он не просил прощения, только понимания. Он увидел подарки, которые отец и мать приготовили ему ко дню рождения и заколебался было, но вышел, глубоко, спокойно вдохнув. На бодрящем морозце, под усыпанным звездами небом он дождался ночного почтового на Белладонну. К рассвету он был за полконтинента от Дороги Отчаяния.

28

Она никогда не мылась. Она никогда не стригла волосы. Ее ногти закручивались на концах, волосы свисали до талии сальной неопрятной косой. На голове, а также в паху и в вонючих, слипшихся от поту колтунах под мышками гнездились легионы паразитов. Все ее тело покрывали зудящие язвы, но она никогда не чесалась. Это означало бы капитуляцию перед телом.

Она объявила своему телу войну в десятый день рождения. Это был день, когда ушел Лимаал. Кленовый кий, сделанный отцом, стоял, завернутый в ткань, у кухонного стола. Когда наступил вечер и стало ясно, что Лимаал не вернется, его засунули в буфет, а буфет заперли и забыли. Затем Таасмин в одиночку отправилась на красные утесы, чтобы еще раз посмотреть, какой формы мир. Она стояла на границе Великой Пустыни, позволяя ветру бичевать ее, и пыталась узнать у нее, каково это — быть женщиной. Ветер, не знавший отдыха, вцепился в нее, словно она была воздушным змеем и ее следовало унести на небо.

Она осознала, что ей бы это понравилось. Она хотела бы, чтобы духовный ветер унес ее прочь, как бумажный пакет, как клочок израсходованной человечности, смел ее с пылающей сухой земли в небо, наполненное ангелами и орбитальными аппаратами. Она чувствовала, что плывет, поднимается в потоке божественного ветра, и в панике зовет брата в сердце своем, но близость ушла — натянулась на переломе, распалась, ушла. Равновесие близнецов было разрушено. Мистицизм сестры не управлял более рационализмом брата: как аппараты, потерявшие связь, они уплывали по отдельности в пространство. Ничем не сдерживаемый мистицизм хлынул в пустоты, образовавшиеся в уме Таасмин после исчезновения брата, и превратил ее в создание из чистейшего света: белого, сияющего извечного света, фонтанирующего в небеса.

— Свет, — прошептала она. — Мы суть свет, из света мы вышли и в свет возвращаемся. — Она открыла глаза и всмотрелась в красную пустыню и припавший к ней уродливый городок. Она осмотрела свое тело, ставшее теперь женским, и возненавидела его округлую плавность и мускулистую гладкость. Эти бесконечные вожделения, неутоляемые аппетиты, слепое равнодушие ко всему, кроме себя самое, вызывали у нее отвращение.

Потом Таасмин Манделла как бы услышала голос, принесенный ветром из дальней дали, из‑за пределов времени, из‑за границ пространства, и голос кричал: — Умерщвление плоти! Умерщвление плоти!

Таасмин Манделла, как эхо, повторила этот крик и объявила войну собственному телу и материальности мира. В тот вечер и в том месте она сбросила одежды, искусно сотканные Евой Манделлой для любимой дочери. Она ходила босая, даже когда дождь превращал улицы в реки жидкой грязи или мороз сковывал землю. Она пила дождевую воду из бочки, ела овощи прямо с земли и спала под шелковичными деревьями в компании лам. Послеобеденные часы, когда другие горожане наслаждались сиестой, она проводила, скорчившись на раскаленных утесах Точки Отчаяния, растворившись в молитве, не замечая солнца, выдубившего ее кожу и сжегшего волосы до цвета голых костей. Она медитировала на житие Катерины Тарсисской, пустившейся на поиски духовного в языческую мирскую эпоху, которые привели ее к отказу от человеческой плоти и слиянию с душами машин, строящих мир. Умерщвление плоти.

Таасмин Манделла покинула область человеческого. Родители не могли тронуть ее, попытки Доминика Фронтеры призвать к скромности игнорировались. Имела значение только внутренняя симфония, каскад божественных голосов, указывающих путь сквозь завесу плоти к райским вратам. Этим путем до нее уже прошла Благословенная Госпожа, и если для нее он пролегал под исполненными отвращения взглядами новых жителей Дороги Отчаяния, фермеров, владельцев магазинов, механиков и служащих железной дороги — значит, такова цена. Они видели ее уродство, эти незнакомцы из Железной Горы и Ллангоннедда, Нового Мерионедда и Великой Долины, они перешептывались у нее за спиной. Она видела в себе красоты, невыразимую словами, красоту духа.

В один прекрасный июльский день, когда солнце висело в самом зените, а полуденный жар раскалывал гальку и черепицу, к Таасмин Манделле, подобно голой птице примостившейся на красных утесах, явился потный и запыхавшийся Доминик Фронтера.

— Так дальше продолжаться не может, — сказал он ей. — Город растет, новые люди прибывают постоянно — Мерчандени, сестры Пентекост, Чаны, Ахемениды, Смиты: что они могут подумать о месте, в котором девочки… женщины разгуливают посреди бела дня голые и притом воняют, как целый свинарник? Так дело не пойдет, Таасмин.

Таасмин Манделла смотрела прямо перед собой на горизонт, прищурившись от яркого света.

— Послушай, мы должны что‑то с этим сделать. Правильно? Хорошо. Итак, что ты скажешь насчет того, чтобы вернуться со мной к родителям? Если ты не хочешь домой, Рути о тебе позаботится — примешь ванну, умоешься, оденешься в чистую одежду, а? Ну как?

Порыв ветра окутал Доминика Фронтеру зловонием. Он поперхнулся.

— Таасмин, Дорога Отчаяния уже не та, что раньше, и в прошлое мы вернуться не можем. Город растет тем больше, чем ближе Четырнадцатая Декада. Такого рода поведение неприемлемо. Ну что, ты идешь?

Не меняя позы, Тасмин Манделла ответила:

— Нет.

Она не произнесла ни слова за последние пятьдесят пять дней и звук собственного голоса вызвал у нее отвращение. Доминик Фронтера поднялся, пожал плечами и отправился вниз по скалам к тому, что еще оставалось от его сиесты. Той же ночью Таасмин Манделла покинула место обитания представителей Тринадцатой Декады и брела вдоль утесов, пока не нашла пещеру, в которую из подземного океана по капле пробивалась вода. Здесь она прожила девяносто суток — днем спала и молилась, ночью добиралась за двенадцать километров до Дороги Отчаяния и грабила ее сады. Когда дело дошло до собак и обрезов, она услышала божественный голос, приказавший ей отправляться дальше, и одним ясным утром отправилась в путь. Она шла и шла и шла вглубь Великой Пустыни, шла и шла, пока не пересекла пустыню красного песка и попала в пустыню красного камня. Здесь она обнаружила каменный столп — каменную иглу, вполне подходящую, чтобы нанизаться на нее. Эту ночь она провела у основания колонны, указывающей ей путь к Пяти Небесам, слизывая росту, выпавшую на нее нагое тело. Весь следующий день, от рассвета до заката, она карабкалась на столп, гибкая и подвижная, как пустынная ящерица. Сломанные ногти, сбитые ноги, содранные ладони, разорванная плоть: все это значило так же мало, как и голод, терзавший ее желудок; маленькие умерщвления, скромные победы над телом.

Три дня она просидела, скрестив ноги, на вершине столпа, без сна, еды и воды, не двигаясь, загоняя крик плоти вниз вниз вниз, вон вон вон. Утром четвертого дня Таасмин Манделла пошевелилась. Долгой ночью ей снилось, что она обратилась в камень, однако утром она пошевелилась. Крохотное движение — высохшие глазные яблоки чуть переместились вслед за облаком, набегающим с юга, одиноким темным облачком, пронизанным солнечными лучами. Облачко издавало гудение, как рой рассерженных пчел. Когда оно приблизилось, Таасмин Манделла увидела, что оно состоит из маленьких частичек, находящихся в непрестанном движении — действительно, в точности как рой насекомых. Ближе, еще ближе подплывало облако и, к своему изумлению (Таасмин Манделла все еще была в некоторой подвержена человеческим чувствам) она разглядела, что это тысячи тысяч ангельских существ, прокладывающих блаженный путь сквозь верхние слои атмосферы. Они походили на ангела, освобожденного Раджандрой Дасом из Чатоквы Адама Блэка, и держались в воздухе за счет невероятного разообразия летательных приспособлений: крыльев, пропеллеров, ракет, аэродинамических поверхностей, роторов, баллонов и турбин. Ангельское воинство двигалось мимо нее на юг — их было так много, что они могли заложить петлю в тропопаузе, чтобы прошествовать перед нею снова. Затем от жужжащего облака отделился массивный аппарат — коробкообразный летающий объект, мерцающий синевой и серебром, не меньше километра в длину. Его причудливая конструкция напомнила Таасмин изображения рикш и автомобилей из маминой книжки с картинками. На его тупом носу широко щерилась решетка радиатора, украшенная буквами размером с Таасмин Манделлу, складывающимися в слово «Плимут». Ниже решетки располагался прямоугольный ярко–синий щит с желтой надписью:

ГОСУДАРСТВО БАРСУМ, СВ. КАТЯ

Голубой Плимут завис высоко над каменной колонной, и пока Таасмин пыталась угадать его возможное предназначение (инженерное средство РОТЭК, межзвездная колесница, летающий рынок, фокусы солнца и скал), хор ангелов спланировал к нему и запел под аккомпанемент цитры, серпента, окарины, крумгорна и стратокастера:

Ду воп а би боп
Шуби–дуби ду
Ду воп шоуди–шоуди
Э боп бам бу
Би боп э лула
Шибоп шуби ду
Ри боп э лула
Бибоп бам бу.

Одинокий ангел выпорхнул из неземного хора и с помощью вертолетных винтов спустился вниз, оказавшись лицом к лицу с Таасмин Манделлой.

Безупречным амфибрахием он продекламировал следующее:

О благословенная перстная ныне новину
Прими. Уготовь себя стать пред священною кирой
Священною девой, владычицей Тарса.
Узри Явленье Кати Преблагой

Лопасти контрротора вознесли ангела обратно в небеса. Большой Голубой Плимут всеми своими пятитрубными клаксонами исполнил древнюю–древнюю мелодию под названием «Дикси» и выдвинул аппарель. Маленькая коротко подстриженная женщина, одетая в сияющий белый видеокостюм, сошла по трапу и двинулась в сторону Таасмин Манделлы, раскинув руки в универсальном жесте приветствия.

29

Впервые увидев город Кершоу, столицу Корпорации Вифлеем Арес, Джонни Сталин не мог толком понять, что же он, собственно, видит. Если смотреть из окна арестантского вагона, грохочущего сквозь гряду холмов цвета сланца и ржавчины, то казалось, что видишь простой куб, черный, как закрытые веки, украшенный по карнизу золотой надписью КОРПОРАЦИЯ ВИФЛЕЕМ АРЕС КОРПОРАЦИЯ ВИФЛЕЕМ АРЕС КОРПОРАЦИЯ ВИФЛЕЕМ АРЕС КОРПОРАЦИЯ ВИФЛЕЕМ АРЕС. При этом он не мог оценить пропорции куба, ибо тот стоял посередине грязного пруда, напрочь убивавшего всякое чувство перспективы. Затем он увидел облака. Это были грязно–белые кучевые облака, похожие на испачканный хлопок, которые клубились где‑то на уровне трех четвертей высоты куба. Джонни Сталин отпрянул от окна и попытался спрятаться от того, что увидел.

Ребро куба должно была равняться почти трем километрам.

Теперь мир приобрел истинные пропорции: холмы покрывала короста дымящих топок и литейных, а пруд был вовсе не прудом, а огромным озером, в центре которого высился Кершоу. Ужасающее очарование этой сцены вернуло его к окну. Тоненькие ниточку, связывающие куб с берегами озера, как он теперь видел, были земляными дамбами, достаточно широкими, чтобы вместить двухколейные железнодорожные пути, а то, что он сперва принял за птиц, порхающих вокруг куба, оказалось вертолетами и дирижаблями.

Ярмарочный суд вкатил на дамбу. Мимо пулями проносились черно–золотые экспрессы, сотрясая поезд волнами сжатого воздуха. В промежутках между ними Джонни Сталин первый раз увидел озеро вблизи. Оно, казалось, было наполнено маслянистым отстоем, пузырящимся и испускающим пар. Лоскуты хромово–желтого и ржаво–красного усеивали его поверхность, вдалеке нефтяной гейзер выпустил струю черной мерзости, а участок озера размером с небольшой город взорвался желтыми серными каскадами кипящей кислотной грязи, разлетевшимися на сотни метров во всех направлениях. Не дальше, чем в километре от дамбы из полимеризующейся пузырчатой массы пер некий гигантский розовый объект — сложная конструкция из шпилей и решеток, опрокинувшийся собор, обреченный на вечное разжижение под собственным весом.

Джонни Сталин в ужасе заскулил. Он не мог постичь это адское место. Затем он увидел нечто, казавшееся человеческой фигурой в странных одеждах, шагающее по далекому берегу. Это признак жизни на химической целине подбодрил его. Он не знал, да и не задумывался, что эта фигура была на самом деле Акционером Города Кершоу, прогуливающимся в слоноподобном противогазе и герметичном костюме по чудесным берегам Сисса, отравленного озера. Призматически чистые цвета и радужное сияние озера, его стремительные гейзеры, его извержения и спонтанно разрастающиеся полимерные острова чрезвычайно ценились Акционерами Кершоу: меланхолическая атмосфера Бухты Сепии, должным образом отфильтрованная сквозь респиратор и обогащенная кислородом, весьма способствовала размышлениям о любви и ее утрате; Зеленый Залив, богатый нитратами меди, стимулировал безмятежность и ясность мышления, необходимые для принятия управленческих решений; слегка гниющий Желтый Залив, дышащий ощущением тщетности всего земного, излюбленное место самоубийц; Синий Залив, печальный, задумчивый; Красный Залив, милый сердцу младших менеджеров — агрессивный и динамичный. Менеджеры, совершающие променад по ржавым берегам, увидели возвращение Ярмарочного суда, увидели странный полимерный химоид, воздвигавшийся из химического варева и обменялись восторженными мнениями через шлемофоны. Подобные феномены считались счастливыми предзнаменованиями —они сулили свидетелю удачу в любви и успехи в делах. Путешественнику, прибывающего в Кершоу, они предвещали великую судьбу. Джонни Сталин, просидевший взаперти восемь дней, ничего не знал о предзнаменованиях и предвестиях. Он вообще ничего не знал о Корпорации Вифлеем Арес. Скоро узнает.

— Акционер 703286543, — сказали ему. — Не забывай этот номер. 703286543.

Ему пришлось бы сильно постараться, чтобы забыть его. Номер был напечатан на пластиковой карточке, которую ему дали, на цельном бумажном костюме, который ему дали, на двери комнаты, которую ему дали, он был нанесен на все предметы в маленьком, лишенном окон помещении: на стол, на стул, на кровать, на лампу, на полотенца, на мыло, на экземпляр книги «К новому феодализму», лежащий под пронумерованной подушкой — Акционер 703286543. На утренней поверке в коридоре жирная женщина в сером бумажном костюме младшего менеджера выкрикивала: — Акционер 703286543, — и Джонни Сталин должен был поднять руку и отозваться: — Здесь. Он стоял сразу за акционером 703286542 и перед акционером 703286544, и находил место в строю по номерам, а не по лицам. После переклички жирная женщина зачитывала короткий отрывок и книги «К новому феодализму», произносила короткую проповедь о добродетелям индустриального феодализма и выкрикивала производственные квоты на день, которые акционеры повторяли вслед за ней, выполняя сорок отжиманий, сорок приседаний и пробежку на месте под военную музыку, бьющую из громкоговорителей. Затем они обнажали головы и исполняли Гимн Компании, прижав бумажные шапочки к сердцу. Пока смена В маршировала по коридору к гравибусу, жирная женщина оглушительным голосом информировала их о состоянии акций Компании на мировых рынках. Политика Компании заключалась в том, что все акционеры должны ощущать личное удовлетворение от микроскопического вклада, вносимого каждым из них в общее дело Корпорации Вифлеем Арес. Жирная женщина проверяла наличие смены В в гравибусе: акционер такой‑то, акционер такой‑то, акционер такой‑то. Двери закрывались и гравибус выстреливал вверхивнизивперединазадивлевоивправо, тем временем акционер 703286543 развлекал смену, пародируя бульканье жирной серой женщины. Накренившись так, что все его пассажиры падали друг на друга, гравибус прибывал к месту назначения, двери распахивались, улыбки и смех выключались, как ночные радиопрограммы, и смена В маршировала в цех.

На станках тоже были номера: станок номер 703286543 занимал место на конвейере между станками 703286542 и 703286544. Акционеры занимали места, ревела сирена, поднималась заслонка в начале конвейера и по змеящейся производственной линии начинали поступать компоненты. С 0900 до 1100 (перерыв на чай) и с 1115 до 1300 (перерыв на обед) акционер 703286543 брал кусок пластика, слегка напоминающий формой человеческое ухо, и кусок пластика, похожий на декоративную букву Р и сваривал их вместе на своем монтажном агрегате. С 1300 до 1630 он сваривал вместе еще какое‑то количество ушей и букв Р, а затем смена В завершала работу и маршировала из цеха, навстречу смене А, марширующей в цех. Они снова садились в гравибус и после очередного вверх–вниз и туда–сюда акционеры смены В возвращались в знакомые коридоры. Затем следовал помывка в коридорной душевой со смехом и шутками, длящаяся около часа с небольшим, затем ужин в столовой (настолько похожей на столовую в цеху, что акционер 703286543 иногда задавался вопросом, на одна ли это столовая), а после него товарищи из смены В могли отправиться в бар и по невероятным ценам угоститься смехотворными дозами дайкири со льдом и другими нелепыми напитками, изготовленными в основном из перегнанного тутового самогона. По понедельникам, средам и пятницам они ходили в бар. По вторникам и четвергам они шли в кино или на спектакль, а по субботам отправлялись танцевать, потому что Пале де Данс был единственным местом, где они могли встретить девушек. Акционер 703286543 был слишком невысок и слишком юн, чтобы наслаждаться танцами. Его зубы оказывались в неудобной близости к груди партнерши, но музыка ему нравилась — особенно новая музыка этого парня, Гленна Миллера. Бадди Меркс тоже был хорош. На воскресенье приходился Миракль–Молл, а вечером все отправлялись в релаксариум Компании, где юный акционер узнал все об Удовольствиях мужчин гораздо раньше, чем ему следовало.

Малыш слишком молод для этого, говорили товарищи, но все же брали его с собой каждую неделю, поскольку оставить его одного означало нарушить солидарность смены. Солидарность смены была путеводной звездой в жизни производственной единицы. Держись товарищей и не пропадешь. Все это было до того, как Джонни Сталин постиг назначение полосатого черно–оранжевого ящика для предложений.

Джонни Сталин много чего постиг в первые месяцы пребывания в корпорации. Он научился кланяться менеджерам и корчить рожи у них за спиной. Он научился всем угождать, не забывая и себя. Он изучил извивы псевдонауки, называемой экономикой и ее фальшивые законы, и добился расположения ее идиотической побочной дочери, которую звали Индустриальный Феодализм. По вечерам он пил и обменивался шутками с ребятами, а днем сваривал куски пластика в форме уха с кусками пластика в форме буквы Р и передавал их акционеру 703286544, которые приваривал их к кускам пластика в форме толстого человечка. Недели и месяцы проходили мимо, бесцветные и неразличимые, как бумажные салфетки, пока в один прекрасный день прямо посреди смены Джонни Сталин понял, что не имеет ни малейшего представления, куда отправляются куски пластика в виде уха, буквы Р и толстого человечка и во что они превращаются. Двенадцать месяцев он сваривал вместе куски пластика, а теперь захотел узнать — зачем. Лежа в номерной кровати, он видел во сне пластиковые отливки, слипающиеся в огромные пластиковые горы, пластиковые кордильеры, пластиковые континенты, гигантские пластиковые луны, в самом сердце которых покоилась пластиковая деталь в форме уха, сваренная с пластиковой деталью в форме буквы Р.

И вот как‑то раз, слегка страдая от диареи, он отпросился с пересменка и, спрятавшись в туалете, дождался, пока гравибус с грохотом и лязгом не покинул стоянку. Тихо проскользнув через крутящиеся двери, он не спеша миновал безмолвных, как камни, акционеров и дошел до начала конвейерной линии, где компоненты появлялись из стены и начинали свой путь к сварочным агрегатам. Он двигался вдоль изгибов производственной линии, глядя через плечи акционеров, как они варят, привинчивают ручки, собирают корпуса, паяют электронику и подравнивают швы. Большинство акционеров, сосредоточившись на общем деле Компании, его игнорировали; редкие озадаченные взгляды 703286543 встречал идеальным менеджерским выражением лица (доведенным до совершенства месяцами практики) и говорил начальственным тоном: — Очень хорошо, продолжайте. Он начал улавливать конструкцию прибора — комбинации радио, чайника и прикроватной лампы — устройства весьма полезного, однако ему не удалось обнаружить, где его пластиковое ухо и буква Р вносят свой вклад. В конце производственной линии радиочайные лампы проходила через щель в стене и исчезали. Рядом с конвейером располагалась дверь с надписью «Только для руководства». Джонни Сталин толкнул дверь и оказался в коротком коридоре, в конце которого была другая дверь с надписью «Только для руководства». Вдоль стены собранные радиочайные лампы уносились конвейерной лентой к следующей щели в стене. Джонни Сталин открыл вторую дверь с надписью «Только для руководства» и попал в комнату, столь похожую на ту, которую он только что покинул, что на секунду ему показалось, что он выбрал не ту дверь. Потом он пригляделся получше и обнаружил, что комната была совершенно иной. Радиочайные лампы выезжали из стены и двигались вдоль производственной линии, на которой акционеры Компании в бумажных костюмах и с пластиковыми идентификационными картами разбирали их на составные части. Разизводственная линия. Разборочный конвейер. Онемев от изумления, Джонни Сталин нашел место на конвейере, в котором его двойник помещал пластиковое ухо с буквой Р под луч лазера и разрезал связывающий их мостик. Номер этого акционера был 345682307. В конце конвейера, за рабочим местом 215682307 поток пластиковых и хромированных компонентов проходил через щель в стене, рядом с которой располагалась дверь с надписью «Только для руководства».

Этим вечером, поглощая в баре газированные напитки, акционер 703286543 на маленьком клочке бумаги написал следующее:

«В интересах выполнения квот производства коммерческого продукта на одну трудовую единицу, я предлагаю произвести расследование всех производственных линий продукта 34216, по результатам какового закрыть их. С уважением, акционер 703286543 Д. Сталин, эсквайр».

Следующим утром он бросил эту маленькую бомбу в полосатый черно–оранжевый ящик с надписью «Предложения».

Через две недели члены смены В были переведены на новые производственные линии. Джонни Сталин улыбался себе под нос, думая о серых людях в серых костюмах, к собственному ужасу обнаруживших отвратительное преступление против экономики на фабрике, где снова, и снова, и снова собиралось и разбиралось одно и то же устройство. После завершения перевода акционер 703286543 обнаружил себя работающим в новой комнате, в новом коридоре, на новой производственной линии и по новой кредитной ставке. Он приобрел маленький радиоприемник, чтобы воскресными вечерами слушать передачу «Новый Час Бигбэнда». Ему очень нравилась новая музыка: Хэмилтон Боханнон, Бадди Меркс, Джимми Чан — и Гленн Миллер, величайший из великих. Теперь он мог позволить себе покупать у лоточников в Миракль–Молле разные безделушки и мелочи, которые кардинально меняли жизнь акционера. Теперь он мог напиваться три раза в неделю. Теперь он завел себе подружку: коротко подстриженную худышку в очках, которую брал на романтические (и дорогостоящие) прогулки вдоль Бухты Сепии и которую он он осыпал деньгами, но не доверием. Он сообразил, что некий серый костюм в верхах заинтересовался им, и решил постоянно подбрасывать дрова в огонь этого интереса, не позволяя серым ангелам–хранителям улетать слишком далеко.

Как‑то во время обеда он подслушал, как акционер 108462793 прошептал что‑то о встрече Союза на задах бара Делаханти акционеру 93674306, передавая тому бутылочку с соусом. В кабинке мужского туалета Джонни Сталин написал небольшую записку ангелам в сером и опустил ее в ящик для предложений.

Акционеры 108462793 и 93674306 не вышли на работу назавтра, а также послезавтра и на третий день; затем начальник линии проинформировал смену, что они добровольно перевелись на другую линию, страдавшую от недоукомплектования. Джонни Сталин и сам бы поверил в это, если бы не слышал через вентиляционное отверстие, как полиция разоряет бар Delahanty. Ему пришлось сделать радио погромче, чтобы заглушить выстрелы и крики. Акционер 396243088, занимавший соседнюю комнату, почти час довольно невоспитанно лупил в стену, требуя сделать звук потише.

Двумя днями позже акционер 396243088 отпустил за обедом шутку насчет сексуального поведения директоров Компании во время собраний руководства. Джонни Сталин хохотал вместе со всеми. Однако в отличие от остальных, он нашел время составить записку серым костюмам.

«Я обвиняю акционера 396243088 в нарушении правил мышления в отношении Компании, ее Почтенного Совета Директоров, а также принципов индустриального феодализма. Он не проявляет лояльности и уважения к ним, и я подозреваю его в профсоюзных симпатиях».

Когда должность акционера 396243088 (начальник секции) внезапно стало вакантным («Перемещение и продвижение», сказал начальник линии), Джонни Сталин оказался самым молодым акционером, когда‑либо получавшим место в отделе легкого сельскохозяйственного производства. Его кредитная ставка равнялась таковой у людей в пять раз старше и опытней его. Приближалась церемония вручения ежегодной награды «Образцовый Работник Года (отдел легкой промышленности)». Джонни Сталин анонимно разоблачил систему коррупции и воровства, протянувшую свои щупальца до уровня младшего руководства, и, благодаря точному расчету времени, стал Образцовым Работником Года (отдел легкой промышленности) за два дня до того, как корпоративный топор обрушился на двенадцать должностей в сельскохозяйственном департаменте. Демонстрируя твердую приверженность солидарности акционеров, Джонни Сталин не присутствовал на заседаниях трибунала Компании, на которых двенадцать обвиняемых были приговорены как судом руководства, так и судом работников, и уволены.

— На их месте мог оказаться любой из нас, — сказал Образцовый Работник Года своим коллегам по смене А, когда они потягивали мандариновый дайкири в отделанном наново баре Делаханти. — Такое может случиться с кем угодно.

Случилось. Это случилось с акционером 26844437 («Я подозреваю акционера в предательстве и промышленном шпионаже в пользу компаний–соперников, чьи названия я, будучи лояльным и верным акционером, не должен упоминать. С уважением, Д. Сталин), акционерами 216447890 и 552706123 («Я подозреваю акционеров в незаконном совокуплении в рабочее время. С уважением, Д. Сталин») и акционером 664973505 («Я обвиняю акционера–управляющего производственной линией 76543, Департамент легкой сельскохозяйственной промышленности, в небрежности, праздности и отсутствии усердия в продвижения Девятичленных Добродетелей Индустриального Феодализма. С уважением, Д. Сталин»).

День, когда серые костюмы пригласили этого паладина индустриальных добродетелей присоединиться к младшему руководству, должен был наступить с неизбежность. Тогда‑то он и обнаружил, что серый костюм был не один, их было одиннадцать, сидящих вдоль трех сторон дубового стола и вращающих ролики конвейера, производящего менеджеров низшего звена. Во главе стола восседал старейший младший руководитель — серый костюм, которому подчинялись остальные серые костюмы. В конце стола, на почтительном удалении от цвета управленческой касты, стоял Джонни Сталин. Пожилой серый костюм произнес короткую речь, содержавшую такие выражения, как «образцовый работник», «блестящий пример», «производственная единица», «высшие ценности» и «акционер, обладающий пониманием принципов Индустриального Феодализма». Джонни Сталин тщательно запоминал эти клише, чтобы использовать их в собственных хвалебных речах. После собеседования были поданы липкие коктейли, прозвучали поздравления — и Джонни Сталин откланялся, покинув чертоги касты управленцев. Вернувшись в свою номерную комнату, он обнаружил под дверью конверт, содержащий документы по переводу в учебное подразделение управления производства. На внутренней стороне двери висел стандартного размера бумажный костюм — серый.

30

Мудрость, столица мира, стоит на сорока холмах у берегов Сыртского Моря, и ее хрустальные башни укрыты завесами из зеленого винограда и летних цветов. Ллангоннедд был построен на острове посреди озера, и за прошедшие столетия выплеснулся за его пределы, расположив целые районы на плавучей решетке понтонов или на шатких системах из тысяч свай. Ликс расположился на обеих сторонах глубокого ущелья и по переброшенным через него двадцати мостам, каждый из которых является творением и предметом заботы одного из департаментов Универсуума, прогуливаются Главы Факультетов в плащах и под капюшонами — с его приземистых цилиндрических башен рвутся в небо десять тысяч воздушных змеев — молитв о бесконечно мудрости Мастеров Ликса. Бастион РОТЭК, Фарфоровая Гора — это федерация сотен маленьких деревень, разбросанных по огромному изысканному парку. Есть тут деревня, свисающая с ветвей деревьев подобно скоплению плетеных гнезд неведомых птиц, другая, построенная из изумительно обожженного и расписанного фарфора, третья, возведенная на плавучем острове посреди озера, четвертая, состоящая из разрисованных кибиток, павильонов и тентов, кочующая по лесам, пятая, расположенная в паутине из алмазного волокна, растянутой между пиками Фарфоровой Горы.

Таковы некоторые из величайших городов мира. К этому списку необходимо присовокупить Белладонну. Без сомнения, этот город ничем не уступает перечисленным выше, однако его чудеса менее очевидны. Все, что видит путешественник, приближающийся к Белладонне со стороны высушенных, пыльных Стампос, ограничивается тарелочными антеннами, диспетчерской башней аэропорта, немногочисленными саманными постройками и несколькими квадратными километрами рулежных дорожек и взлеток, размеченных вкопанными покрышками. И тем не менее город Белладонна здесь, он невидимо присутствует, как божественная сущность в пасхальном хлебе: он настоящий, этот самый грешный город на свете, он поджидает странника буквально в нескольких метрах у него под ногами, будто муравьиный лев, алкающий человеческой плоти.

Белладонна гордится своими аппетитами, кичится своей испорченностью. Это не город, а подлая сука; порт; матросская шлюха, а не порт. Здесь всегда три пополуночи, в городе Белладонна, раскинувшемся под каменным небом. Здесь больше перекрестков, чем где‑либо во всем мире. В городе, богатом на рюмочные, суши–бары, таверны, секс–бутики, винные лавки, бордели, серали, бани, приватные киноклубы, ночные кабаре, кафе, развлекательные аркады, рестораны, пачинко, бильярдные, опиумные ямы, игровые провалы, танцевальные дворцы, карточные школы, цирюльни, крэпсточки, телесные лавки, массажные салоны, детективные агентства, нарколаборатории, ночные клубы, сауны, будки кидал, джин–распивочные, садомазо–подвалы, бары для одиночек, рынки плоти, блошиные рынки, аукционы работорговцев, гимнастические залы, галереи искусств, бистро, периодические журналы, развлекательные программы, оружейные лавки, книжные развалы, комнаты пыток, релаксориумы, джаз–клубы, пивные, тележки лоточников, репетиционные залы, дома гейш, цветочные магазины, абортарии, чайные комнаты, рестлинг–ринги, петушиные ямы, медвежьи ямы, собачьи ямы, барсучьи ямы, салоны русской рулетки, парикмахерские, винные столы, модные бутики, спортивные залы, кинематографы, театры, публичные аудитории, приватные библиотеки, музеи причудливых и эксцентричных кунштов, выставки, специально отведенные места для представлений и перформансов, казино, театры уродов, залы одноруких бандитов, стрипшоу, аттракционы, тату–салоны, религиозные секты, храмы, церкви и похоронные агентства как ни один другой город в мире, найти человека, который не хочет, чтобы его нашли, практически невозможно. Но если это человек — знаменитый Лимаал Манделла, то найти его в Белладонне проще, чем в любом другом городе света, потому что Белладонна боготворит знаменитостей. Здесь не нашлось бы дворника или золотаря, который не знал бы, что Лимаала Манделлу, Величайшего Игрока в Снукер в Известной Части Вселенной, можно найти в задних комнатах Джаз–бара Гленна Миллера на улице Горестей. И точно так же мало кто не сумел бы огласить весь список побед Лимаала Манделлы, ибо Белладонна был городом, в котором длина списка прямо указывала на степень величия. В Белладонне не было никого, кто не мог похвастаться несколькими солидными списками.

И где, в таком случае, список тех, кого Лимаал Манделла поверг на пути к вершине? Он сейчас будет оглашен.

Тони Юлиус, Олифаунт Дау, Джимми Бриллиант Петроленко, Тузы Квартучьо, Ахмед Синай Бен Адам, Куль Джонсон, Итамуро Сэмми Йоши, Луи Манзанера, Рафаэль Рафаэль–младший, Пальцы Ло, Нобуро Г. Вашингтон, Генри Наминга, Епископ Р. А. Викрамасинг, господин С. Асийм, Челюсти Джексон–младший, Мороженщик Ларри Лемеск, Иисус Бен Сирах, Валентин Куи, господин Питер Мелтерджонс, Французик Рей, Дхарма Айлмангансорен, Неемия Чан (Душевнейший чувак), господин Дэвид Боуи, Микал Мики Манзанера (не родственник), Саломан Салриссян, Владимир Колосажатель Дракул, господин Норман Майлер, господин Хайран Элиссен, Мерседес Браун, Красный Футуба, Судья (Судья Дред) Симонсен, «Проф.» Хаз Ксавье, Черный Джон Делореан, Хью О'Хэа, господин Питер Мелтерджонс (повторно).

Как победитель Лимаал Манделла был скромен. Он презирал дорогостоящие понты оппонентов: норковые чехлы для киев, алмазные вставки в зубы, инкрустированные жемчугом кии, клонов–телохранителей, игольные пистолеты чистого золота — все эти побрякушки неудачников. Отдавая шестьдесят процентов выигрыша своему менеджеру, Гленну Миллеру, который открыл собственный лейбл «Американский патруль» для независимых групп и построил студию звукозаписи, он получал достаточно, чтобы держать душу в теле, а остатки анонимно раздавал на благотворительность — помощь отставным проституткам, горячую похлебку для 175000 зарегистрированных белладоннских нищих и реабилитацию лиц, подсевших на алкоголь, наркотики и порнографию.

Однако при всей скромности и щедрости Лимаала Манделлы, его нельзя было обвинить в упоении самоуничижением. С убежденностью, непоколебимой, как небеса, он верил в собственную исключительность. Он стал энергичным, худым и отпустил бороду, которая только подчеркивала стальной оттенок глаз. Гленна Миллера беспокоил фанатизм своего протеже. Как‑то утром, после того, как музыканты упаковали инструменты и отправились по домам, он наблюдал, как тот сталкивает шары, практикуясь практикуясь практикуясь, совершенствуясь, оттачивая мастерство, никогда не удовлетворенный собой до конца.

— Ты себя не щадишь, Лимаал, — сказал Гленн Миллер, укладывая тромбон на стол. Шары скользнули в лузы, подчиняясь неумолимой математике кия. — Никто не может добиться большего, чем ты. Слушай, сколько ты здесь — год, да? Чуть больше, двадцать шесть месяцев, если быть точным; тебе не так давно исполнилось одиннадцать, ты побил игроков куда опытнее тебя; ты чемпион, любимец Белладонны, разве этого недостаточно? Чего еще тебе не хватает?

Лимаал Манделла очистил стол и только тогда ответил.

— Всего. Всего этого. — Белый шар выкатился точно в центр стола и застыл. — Быть лучшим в Белладонне — недостаточно, пока может существовать кто‑то лучше меня. Пока я не буду знать точно, существует такой человек или нет, я не успокоюсь. — Он достал шары из луз и выстроил их для следующей партии с самим собой.

Вызов был брошен. Человеку, который сможет разбить его, Лимаал Манделла обещал свою корону, половину личного состояния и клятву никогда не прикасаться к кию. От побежденных он просил только поклона и признания его победителем. Вызов разнесли радиоволны во время воскресной вечерней передачи Гленна Миллера «Новый Час Бигбэнда» и все девять континентов отозвались на него.

Претендентов можно внести в другой список.

Среди них были юноши, старики, люди среднего возраста, высокие, низкие, толстые, худые, больные, здоровые, лысые, волосатые, гладко выбритые, бородачи, усатые, люди без шляп, черные, краснокожие, шоколадные, желтые, бледные, счастливые, печальные, хитроумные, простаки, нервные, уверенные, скромные, гордецы, серьезные, смешливые, молчаливые, болтуны, натуралы, геи, бисексуалы, асексуалы, голубоглазые, кареглазые, зеленоглазые, радароглазые, плохие люди, хорошие люди, жители 0, Меридиана, Мудрости, люди из Кстанта, люди из Хрисии, люди из Великого Окса, люди из Великой Долины, Великой Пустыни и с Архипелага, люди из Трансполяриса и Бореалиса, люди из Высадки Солнцестояния, люди из Ллангоннедда и Ликса, из Кершоу и Железной Горы, люди из Блерио и Посадки, жители больших городов и маленьких поселков, люди гор и люди долин, люди лесов и люди равнин, люди пустынь и люди морей; они шли и шли и шли, пока города не опустели, станки на заводах застыли без движения, а колосья остались наливаться и созревать в полях под летним солнцем безо всякого присмотра.

Пришли старики со смертью в глазах, напоминавшие Лимаалу о Дедушке Харане, и женщины — жены, любовницы и одиночки, несущие на плечах весь вес мира, сильные женщины со всех девяти континентов, пришли дети, покинув школы, нянек и детские сады, с укороченными киями и ящиками из‑под пива, на которых вставали, нанося удар.

Лимаал Манделла побил их всех.

Не было на планете мужчины, женщины или ребенка, который побил бы Лимаала Манделлу. Он был Величайшим в Известной Части Вселенной. И когда пал последний претендент, он вскочил на стол, двумя руками подняв кий над головой, и провозгласил:

— Я Лимаал Манделла, Величайший Игрок в Снукер в Известной Части Вселенной: найдется ли кто‑нибудь, человек или бог, смертный или бессмертный, грешник или святой, кого я не смогу победить?

— Я. Я тот, о ком ты говоришь. Сыграй со мной, Лимаал Манделла, и познай унижение, маленький петушок.

Говоривший поднялся, чтобы Лимаал Манделла смог его увидеть. Это был элегантный джентльмен с оливковой кожей, одетый в красный атлас и опирающийся на трость, словно он был хром.

— Кто ты такой, чтобы вызывать меня? — хвастливо произнес Лимаал Манделла.

— От меня не требовалось представляться, ты просил только вызвать тебя, — сказал элегантный мужчина; и в самом деле, представляться ему не было нужды, ибо отблеск адского огня в его черных глазах немедленно его выдал: Аполлион, Пут Сатанахия, Ариман, Козел Мендеса, Мефисто(фель), Архивраг, Антихрист, Гермес Трисмегист, Старый Черт, Враг рода человеческого, Люцифер, Отец лжи, Сатан Мекратриг, Дьяболус, Искуситель, Старый Ник, Змей, Повелитель мух, Почтенный Джентльмен, Сатана, Враг, Дьявол — зло, не нуждающееся в именах.

Возможно, Лимаал Манделла был слишком пьян от побед, чтобы узнать своего врага, а может быть, его рационализм не позволил ему признать инфернальную сущность джентльмена или он попросту не мог не принять вызов, ибо он вскричал:

— Сколько фреймов? Насколько ты желаешь быть унижен?

— Семьдесят шесть, — предложил Враг.

— Пойдет. Кто разбивает?

— Один момент. Ставки.

— Те же, что и для остальных.

— Недостаточно, прошу прощения. Если ты победишь, Сатан Мекратриг склонится перед тобой, Лимаал Манделла, но если ты проиграешь, он возьмет твою корону, твои богатства и твою душу.

— Ладно, ладно. Хватит выделываться. Орел или решка?

— Решка, — сказал Враг, инфернально улыбаясь. Лимаал Манделла выиграл жребий и разбил.

Очень скоро Лимаал Манделла обнаружил, что сражается с соперником, равного которому он не встречал никогда. По самой его когда‑то божественной природе, Враг мог пользовался всей человеческой мудростью и наукой, и хотя основы демонической чести людям непонятны, они связывают как дьяволов, так и Панархов, и он не обращался к своей сверхъестественной мудрости, чтобы исказить ход игры. Чтобы биться с Лимаалом Манделлой, ему хватало естественных сил. Волны битвы катились туда и сюда по зеленому сукну; вот Враг опережает на два фрейма, а вот Лимаал Манделла отыгрывает разницу и вырывается на один фрейм вперед. Ни разу разрыв не увеличивался больше, чем на два–три фрейма.

Каждые четыре часа они делали перерыв на шестьдесят минут. Лимаал Манделла ел, умывался, выпивал немного пива или ухватывал несколько минут сна. Враг одиноко сидел в кресле и попивал абсент, подаваемый нервничающим барменом. Когда по коридорам и улицам разнесся слух, что Лимаал Манделла играет с дьяволом на собственную душу, любопытные заполнили Джаз–бар Гленна Миллера, набившись до состояния удушения и имплозии, а верховые полицейские патрулировали бульвар, не пуская внутрь больше никого. Мальчишки–рассыльные мчались в новостные агентства с информацией о текущем счете, и взволнованные белладоннцы вглядывались в плазменные табло, гласящие «Манделла обходит соперника на один фрейм» или сидели по барам и кафе, случая радиокомментарии Мальстрема Моргана на эпический поединок. В парикмахерских, суши–барах, банях и рикшах города Белладонна славили Величайшего Игрока в Снукер в Известной Части Вселенной.

Но Величайший Игрок в Снукер в Известной Части Вселенной знал, что проигрывает. Качество его игры оставалось пристойным, но он знал, что проигрывает. Удары врага демонстрировали ужасающую точность, прозорливость его граничила со всеведением, и Лимаал Манделла знал, что как бы он не играл, его человеческие способности никогда не сравняться с демоническим совершенством Сатаны. Он утратил инициативу, отстал и начал догонять Дьявола, все время устраняя разницу в счете, но уже не вырываясь вперед, чтобы захватить контроль над столом. В криках и воплях болельщиков теперь сквозила нота отчаяния.

После тридцати двух часов, проведенных у стола, Лимаал Манделла превратился в руину. Изможденный, небритый, источая утомление каждой порой тела, он опять склонялся над столом. Только его рационализм, его неколебимая вера в то, что мастерство в конце концов должно восторжествовать над темным колдовством, заставляли его руки двигаться.

Начался финальный фрейм. Третья смена рефери объявила счет: Лимаал Манделла — 38 фреймов, претендент — 38 фреймов. В игре остались только цветные шары. Лимаалу для победы нужно было забить синий, розовый и черный. Врагу требовалось забить черный и розовый. Потягивая свой абсент, он был свеж и полон бодрости, как одуванчик на летней заре. Зеленая вселенная с крохотными разноцветными солнечными системами вращалась у Лимаала Манделлы перед глазами — и неожиданно оказалось, что играет черный шар. Лимаал глубоко вдохнул и позволил остаткам рационализма свободно течь сквозь него. Черный шар скользнул через стол, ткнулся в лузу и выкатился на свободу.

Публика застонала.

Дьявол прицелился вдоль кия. И тут Лимаал Манделла понял. Он встал на своей стороне стола, направил кий на Врага и закричал:

— Ты не можешь победить! Ты не можешь победить, ты нереален! Нет никакого дьявола, нет никакого Панарха, нет святой Катерины, есть только мы, мы сами. Человек — свой собственный бог, свой собственный дьявол, и если я буду побит дьяволом, то только тем, который живет во мне. Ты самозванец, ты просто дед, который нарядился дьяволом, и вы все ему поверили! Мы ему поверили! Я ему поверил! Но теперь — нет, я не верю тебе! В рациональном мире нет места дьяволу!

Рефери пытались восстановить порядок в бильярдной. Наконец, Джаз–бар Гленна Миллера успокоился после неуместной вспышки. Козел Мендеса еще раз прищурился вдоль кия и ударил. Биток стукнул в черный шар, черный шар устремился к лузе. Пока шары катились по столу, адский огонь блеснул в глазах пожилого господина и погас. Инфернальная сила, невероятное совершенство покинули его, сметенные актом неверия Лимаала Манделлы. Город Белладонна затаил дыхание. Черный шар терял момент движения, терял импульс. На волосок от лузы он перестал двигаться. Воцарилась полная тишина. Даже неумолкающий болтун Мальстрем Морган сидел молча, слова замерзли в его микрофоне. Лимаал Манделла, ставший вдруг ростом в десять километров, шагнул к столу. Город Белладонна заскулил в нетерпении.

Внезапно Дьявол оказался просто усталым, напуганным пожилым джентльменом.

Лимаал Манделла уложил кий для удара, забыв об усталости, сочащейся из каждой мышцы. Помещение снова погрузилось в тишину, как будто этот жест остановил время. Он отвел руку назад тем же прецизионным механическим движением, как и десять тысяч раз до того в течение последних полутора дней. Он улыбнулся сам себе и позволил кию едва коснуться шара. Белый шар покатился по столу и поцеловал черный шар с нежностью влюбленного. Черный вздрогнул и упал в лузу, подобно рушащимся вниз фарфоровым планетоидам из его ночных кошмаров.

31

Покинув Микала Марголиса в соба–баре на разъезде Ишивара, Мария Квинсана нацелила сердце в общем направлении Мудрости и позволила свободе нести ее прочь.

Свобода. Она так долго была пленником чужих желаний, что забыла самый запах свободы. Но свобода обладала и вкусом. На вкус она была как сантиметр бренди из Белладонны на дне стакана, когда вы думаете, что стакан пуст. На вкус она была как лапша соба с мясной подливкой холодным утром, сменившим еще более холодную ночь. На вкус она была так хороша, что после завтрака она встала и пошла прочь от Микала Марголиса, прочь от соба–бара, через улицу, где старики пускали струи бурой конопляной жижи в разбитую латунную плевательницу, к товарняку, дремлющему на запасном пути. Она чувствовала взгляд Микала Марголиса, когда подошла к кабине, в которой в ожидании сигнала бездельничали два машиниста, оба не старше десяти лет.

— Не прокатите? — спросила она. Пока жующие бетель юнцы оглядывали ее с ног до головы, она бросила короткий взгляд через улицу на соба–бар Макмурдо и заметила Микала Марголиса, глядевшего на нее взглядом брошенной собаки.

— Могу задать тебе тот же вопрос, — сказал темно–коричневый машинист, на каске у которого было написано «Арон».

— Конечно. Почему нет? — Мария Квинсана перекатывала во рту свободу, как свернутые листья бетеля. Проституция — мелкая монета по валютному курсу амбиций.

— В таком случае — конечно, почему нет? — машинист Арон распахнул дверь в кабину. Мария Квинсана вскарабкалась наверх и уселась между неожиданно засмущавшимися машинистами. Сигнал сменился, токамаки взревели и поезд вылетел прочь с разъезда Ишивара.

Меняя поезда на рассвете, поджидая попутку на запасном пути Грэнд Транк Роудз с выставленным большим пальцем, подсаживаясь на ночные транспортные дирижабли, Мария Квинсана преследовала призрак свободы через половину мира, пока не поймала его в грузовом тупике вокзала Лесперадо–Главный.

Это был потрепанный, облупленный, неряшливый поезд, годами подвергавшийся действию дивного и чудесного, но Мария Квинсана смогла разобрать надпись, сделанную желто–оранжевой краской: «Странствующая Чатоква и Образовательная Экстраваганца Адама Блэка». Кучка вокзальных бичей толпилась у подножия лестницы, не обладая средствами, потребными для ознакомления с чудесами Адама Блэка. Мария Квинсана не смогла бы объяснить, что в ту ночь заставило ее отправиться туда; может быть, сладкая ностальгия, или некое атавистическое влечение, или стремление разбередить язвы. Она растолкала бичей и вошла в вагон. Адам Блэк слегка посерел и стал немного печальнее, но в остальном не изменился. Марии Квинсане нравилась мысль, что она его знает, а он ее — нет.

— Сколько?

— Пятьдесят сентаво.

— Наличными или натурой. Как всегда.

Адам Блэк разглядывал ее с выражением, появляющемся на лице человека, который пытается что‑то припомнить.

— Благоволите пройти со мной, я покажу вам чудеса моего Зеркального зала.

Он взял Марию Квинсану под руку и повел в затемненный вагон.

— Зеркала Зеркального зала Адама Блэка — необычные зеркала, они были изготовлены Мастерами–зеркальщиками Мерионедда, отточившими свое искусство до такого совершенства, что их детища отражают не физический образ, но темпоральный. Они отражают хрононы, а не фотоны, временные образы мириадов возможных будущих, лежащих перед вами, которые расходятся во времени, пока наблюдатель изучает их. Они показывают варианты будущего, доступные в узлах ветвления жизненной линии, и мудрый человек сможет заметить их, обдумать и соответственно изменить свою жизнь. — Произнося этот затасканный вздор, Адам Блэк вел Марию Квинсану сквозь дегтярно–черный лабиринт, вызывающий клаустрофобию. Завершив свою речь, он остановился.

Мария Квинсана услышала, как он набирает дыхание, чтобы возвестить:

— Да озарится будущее светом!

Помещение наполнилось пурпурным светом, испускаемым фонарем причудливой формы, висящим у них над головами. В этом странном свете Мария Квинсана увидела себя, отраженную тысячу тысяч тысяч раз в бесконечном зеркальном лабиринте. Образы растворялись, ускользали прочь, едва глаз успевал охватить их, под действием сложного механизма, вращающего зеркала. Мария Квинсана скоро поняла, что хитрость состояла в том, чтобы удерживать образы на периферии зрения, и прибегнув к этой уловке, она смогла разглядеть таинственные намеки на будущую себя: женщину в хаки с МФБС на плече, женщину с пятью детьми, цепляющимися за юбку и свернувшимся в чреве шестым, женщину, величественную и властную в одеяниях судьи, обнаженную женщину на наполненном глицерином матрасе, женщину усталую, женщину радостную, женщину горестную, женщину мертвую — которые мгновенно уносились прочь, словно незнакомцы за стеклом поезда, к своей собственной судьбе. Здесь были лица невоплотившихся амбиций, лица отчаяния, лица надежды и лица, оставившие всякую надежду ради знания, что их нынешний удел — это все, на что они могут рассчитывать: были тут лица смерти, тысячи окровавленных или пепельно–бледных лиц, сожженных до угольной черноты или разрываемых гнойными фурункулами, высушенных возрастом или исполненных того лживого спокойствия, которое смерть дарует самым яростным своим противникам.

— Смерть ждет каждого, — сказала Мария Квинсана. — Покажите мою будущую жизнь.

— В таком случае, взгляните сюда, — сказал Адам Блэк.

Мария Квинсана посмотрела в указанном направлении и успела разглядеть сардонически улыбающуюся фигуру, которая бросила на нее взгляд через плечо и двинулась прочь, скользя от зеркала к зеркалу легкой поступью ягуара. Она шагала, как власть имеющая; так ходят создатели планет, формовщики миров. Именно такой она себя всегда и видела.

— Мне нужна она.

— Тогда идите и возьмите ее.

Мария Квинсана пошла вперед, догоняя будущее, и с каждым шагом в ней, как цветок, распускалась уверенность. Она сорвалась на бег, бег охотницы, и когда зеркала бросились прочь с ее пути, показывая только пустые отражения других зеркал, она увидела, что добыча замедляет свой ход. Сила и власть перетекали из ее образа в нее саму. Мария Квинсана приблизилась к ускользающему изображению на расстояние вытянутой руки.

— Попалась! — объявила она и крепко схватила свой образ за плечо. Со всхлипом ужаса отражение развернулась, и она увидела себя такой, как есть — уверенной, но неуверенной, знающей, но невежественной, рабыней свободы — и поняла, что в какой‑то момент преследования она стала отражением, а то — ею. Образ сжался в точку, рассеялся сияющей пылью, воздух с хлопком заполнил пустоту и Мария Квинсана обнаружила себя у входа в Зеркальный зал.

— Смею надеяться, вы получили искомое, — вежливо произнес Адам Блэк.

— Думаю, да. Ах да, чуть не забыла — вот пятьдесят сентаво.

— Для вас, мадам, бесплатно. С удовлетворенных клиентов плата не взимается. Платят только недовольные. Что ж, они ведь платят всегда, вам не кажется? Однако сейчас, думаю, я вспомнил вас, мадам, ваше лицо мне знакомо; имеете ли вы какое‑то отношение к месту под названием Дорога Отчаяния?

— Боюсь, очень давнее и очень дальнее, и сейчас я совсем не та, какой была тогда.

— Это можно сказать о любом из нас, мадам. Что ж, доброго вам вечера, благодарю вас за визит и лишь прошу, если вы не против, рассказать друзьям и родственникам о чудеса Странствующей Чатоквы и Образовательной Экстраваганцы Адама Блэка.

Мария Квинсана пересекла пути, направляясь к залитому светом запасному пути, на котором разводил пары товарняк, на цистернах которого значился пункт назначения: Мудрость. Начинался дождь — мелкий, холодный, колючий дождь. Мария Квинсана думала над тем, что увидела. Она знала теперь, кто она. У нее была цель. Свобода никуда не делась, но теперь это была свобода, наведенная на цель. Она будет искать ответственности, ибо свобода без ответственности ничего не стоит, и к этой двойке ей придется добавить власть, ибо без власти ответственность бессильна. Она должна отправиться в Мудрость и короновать в себе самой троякую свободу.

Подойдя к товарняку, она увидела машиниста, махавшего ей. Она улыбнулась и помахала в ответ.

Две странность этого вечера не укладывались в ее схему. Во–первых, во временных зеркалах совершенно отсутствовало отражение Адама Блэка. Во–вторых, образ, который она настигла и поглотила, двигался в общем направлении Дороги Отчаяния.

32

В тот самый день, как призрак отца открыл ей, что она подменыш, Арни Тенебра отказалась жить под одной крышей с родителями, живыми или мертвыми. Если она Манделла, она будет жить как Манделла, в доме Манделла. Она нашла Дедушку Харана спящим на веранде в окружении саженцев (в последнее время у него проснулась страсть к садоводству, отчасти вызванная неудавшимся отцовством). Он сидел с широко открытым ртом и громко храпел. Арни Тенебра раздавила прямо в этот рот перец чили и, дождавшись, когда жжение и ярость немного поутихнут, присела в реверансе и сказала:

— Господин Манделла, я ваша дочь, Арни.

Вот так она покинула дом Тенебра, перебралась под крышу семьи Манделла и назвалась новым именем, хотя окружающие продолжали звать ее маленькой Арни Тенебра, как привыкли. Она ненавидела их за то, что они звали ее маленькой Арни Тенебра. Ей исполнилось уже девять лет, она была хозяйкой своей судьбы, перемена семьи была признана всеми и она желала, чтобы ее воспринимали серьезно. Разве не она спровоцировала величайший скандал в Дороге Отчаяния со времен убийства ее отца, в результате которого ее мать оказалась в виртуальном изгнании и лишь Сталины с ней общаются, ограничиваясь притом только насмешками и оскорблениями? Она ощущала себя, таким образом, персоной в известной степени значительной, и ненавидела тех, кто смеялся над ее тщеславием.

— Я им покажу, — говорила она зеркалу. — Манделла или Тенебра, я заставлю небеса звенеть от моего имени. Я — важное лицо, вот кто.

Дорога Отчаяния не имела ничего общего с важностью или сотрясающими небо именами. Она была, просто была, и эта самодостаточность бытия бесила Арни Тенебра, которая не могла просто быть, она должна была становиться. Дорога Отчаяния нагоняла на нее скуку. Приемные родители нагоняли на нее скуку. Их уютная любовь приводила ее в ярость; неизменная доброжелательность вызывала отвращение.

— Я освобожусь, — обещала она своему отражению. — Как Лимаал, прославившийся в Белладонне, или даже как Таасмин, которая оказалась достаточно сильной, чтобы вырваться из уз общества и жить одной меж скал, как даман — почему я не могу так же?

Она избегала общества людей, даже слепо любящих ее отца и матери, поскольку знала, что ее считают маленькой прохиндейкой, играющей на нежных чувствах стариков. Она отыскала путь в дом доктора Алимантандо и потратила многие часы на уединенное, безмятежное чтение его томов и заметок, касающихся природы времени и временности в покинутой погодной комнате. Ушли ушли ушли ушли — все интересные и предприимчивые люди уходят из Дороги Отчаяния: а что же Арни Тенебра?

В один прекрасный день она заметила клубы пыли, катящиеся со стороны пустынных равнин, и еще до того, как они превратились в дюжину вооруженных МФБС мужчин и женщин в хаки верхом на вседорожных трициклах, она знала наверняка, что это приближается ее спасение.

Сперва ее охватило желание спрятаться от него, как испуганную птичку, и потому она держалась позади толпы, когда вооруженные солдаты зачитывали прокламацию, гласящую, что они, Истинные Бойцы Армии Родной Земли Северо–Западной Четвертьсферы, объявляют город временно оккупированным указанной Армией. Она не высовывалась, пока бойцы разъясняли цели Армии Родной Земли: прекращение дальнейшей иммиграции, передача контроля над средствами экологической поддержки от РОТЭК к планетарным властям, выборы региональных автономных парламентов на каждом континенте, защита исконной планетарной культуры, нетронутой упадочностью и вырождением Материнского мира и разгром коррумпированных транспланетных корпораций, высасывающих из земли все соки. Она не присоединилась к протестующим, когда Доминика Фронтеру и трех сотрудников Железных Дорог Вифлеем Арес увели и заключили под домашний арест на время оккупации, и не выказала никаких чувств, когда обезумевшая Рути Фронтера, заливаясь слезами, каталась по земле перед домом, в котором заперли арестованных.

Вместо этого она спряталась под зонтичным деревом и наблюдала, как партизаны облепили дом доктора Алимантандо и что‑то делали с вышкой микроволновой связи. Она разглядела логотип на ящиках радиооборудования и внезапно поняла, что это за оккупация.

— Свинг–радио, — пробормотала она про себя, обводя буквы на ящиках кончиками пальцев. — Свинг–радио.

Свинг–радио было музыкальным вампиром. В некоторых городах за прослушивание Свинг–радио полагались штраф, пятнадцать суток общественных работ, конфискация радиоприемника или даже публичное бичевание. Это была музыка подрывных элементов, террористов и анархистов, рыщущих по захолустью на своих трайках–вседорожниках в поисках микроволновых вышек, к которым бы они подключали свои нелегальные передатчики, чтобы передавать подрывную, террористичную, анархическую музыку подросткам в переулках, пустых спортзалах, на задних сидениях рикш, в закрытых барах, заколоченных сараях, и Арни Тенебра/Манделла тоже слушала могучий звук новой музыки в два часа две минуты ночи, под одеялом. Это была самая лучшая музыка в мире, она поджигала ноги, чувак, она заставляла плясать, чувак, она заставляла девочек задирать юбки или спускать все остальное, мальчиков делать сальто и обратно сальто и крутиться на полу, бетоне и утоптанной бурой земле: наглая, скверная, подпольная музыка Дхармаджита Сингха, Хэмилтона Боханнона, Бадди Меркса и самого Короля свинга, Человека, Пробившего Ткань Времен — Гленна Миллера — и его оркестра. Это была подпольная музыка из прокуренных подвалов глубоко под Белладонной, чердачных студий с названиями вроде «Американский патруль», «Желтый пес» или «Зут Мани»: это была музыка, пугающая твою мамочку, это было Свинг–радио и она была вне закона.

Она была незаконна, поскольку являлась пропагандой, хотя и не несла политического содержания. Это была подрывная деятельность посредством наслаждения. Это была шедевр пропагандистского искусства, и на его успешность указывал хотя бы тот факт, что полмиллиона подростков каждый день насвистывали его знаменитые позывные, и столько же родителей обнаруживало, что напевают их, даже не знаю, что это такое. От рисовых чек Великого Окса до башен Мудрости, от фавел Радости до пастбищ Вуламагонга ровно в двенадцать часов подростки настраивали свои приемники на частоту Кайф 881 — и сегодня эти знаменитые позывные будут греметь над всей планетой отсюда, из Дороги Отчаяния.

— Кайф 881, — сказала Арни Тенебра. — Здесь, в Дороге Отчаяния. — Это было то же самое, как если бы Бог прислал своих ангелов петь и плясать перед ней.

— Эй! — Крупная молодая женщина махала ей многофункциональным боевым средством. — Нечего крутиться рядом с нашим барахлом, малыш.

Арни Тенебра метнулся обратно под защиту зонтичного дерева и до ужина наблюдала за работой солдат. Этой ночью она слушала Свинг–радио с двух часов двух минут ночи, накрывшись одеялом, чтобы не услышали приемные родители. Пока играла и играла и играла сумасшедшая, скверная музыка, слезы отчаяния бежали у нее по щекам.

Оказался среди солдат такой инженер Чандрасекар, деревенский парень из Великого Окса не слишком старше ее, который улыбнулся ей на следующее утро, когда она дергала морковь в саду. Арни Тенебра улыбнулась в ответ и нагнулась пониже, чтобы он мог заглянуть ей под комбинезон. После полудня инженер Чандрасекар подошел поболтать и попытался ее потрогать, но Арни Тенебра была слегка напугана силами, которые пробудила в этом мальчике–солдате и пресекла его щенячьи приставания. Однако тем же вечером она отправилась к деревянной хижине, которую Истинные Бойцы использовали как студию вещания, и спросила младшего лейтенанта Чандрасекара. Когда он появился в дверях, Арни Тенебра сверкнула ослепительной белозубой улыбкой и распахнула блузу, гордо демонстрируя ему свои девятилетние груди, засиявщие в свете лунокольца, будто купола храма.

Потом они лежали в полосах небесного света, пробивавшегося через ставни. Арни Тенебра включила радио и сказала:

— Возьми меня с собой.

Инженер Чандрасекар неуверенно постукивал ногой в такт большого свинга.

— Это не так просто.

— Это тоже. Ты должен будешь отправиться к новой вышке через пару дней. Просто возьми меня с собой.

— Мы — секретная, высокомобильная группа, мы не может вот так брать с собой всех, кто только захочет. Ты просишь слишком большого доверия.

— Я только что отдала тебе все доверие, сколько вообще есть у женщины. Разве ты не можешь чуть–чуть поверить мне в ответ?

— А как насчет твоей идеологической зрелости?

— Ты имеешь в виду эту тему «закройте небо»? Конечно, я знаю все факты. Послушай‑ка. — Арни Тенебра приподнялась, уселась на механика Чандрасекара верхом и принялась перечислять пункты идеологии, загибая липкие пальцы. — Вот смотри. Один Парусник Президиума может вместить полтора миллиона колонистов, и когда они прибывают, им нужны дома, фермы, еда, вода и работа. И если десять таких судов прибывает каждый год, это означает пятнадцать миллионов людей, что в пять раз больше, чем население Меридиана — каждый год. И если это будет продолжаться сотню лет, то будет означать триста таких городов, тысячу Парусников, полтора миллиарда человек, и откуда же взять еду, воду, работу, дома, фабрики и фермы для всех этих людей? Вот почему нужна Армия Родной Земли — чтобы хранить землю для собственного народа и не пускать сюда алчных типов, которые собираются отобрать у нас наш чудесный мир и забить его своими гнусными телами. Все правильно?

— Если упрощенно.

— Вот, я знаю принципы. Значит, я с вами?

— Нет…

Арни Тенебра взвизгнула от досады и ударила механика Чандрасекара в грудь. Дедушка Харан стукнул в стену и крикнул, чтобы она сделала радио потише.

— Я хочу к вам!

— Это не мне решать.

— Слушай, я могу такое, ты просто не поверишь.

— Уже поверил, вишенка.

— Я не это имею в виду. Я говорю про оружие, про такие штуки, которые сделают вас неуязвимыми. Вот слушай, раньше, много лет назад, здесь жил один старик. Он открыл это место, и рассказывают, что он встретил зеленого человека и отправился за ним сквозь время, хотя эту часть я толком не знаю. Но его дом прямо вон там, рядом с вашими передатчиками, и в нем полно идей всяких штук, которые ты не можешь даже представить.

— Что я, например, не могу представить?

— Например, звуковые бластеры, индукторы электромагнитногравитационного поля, которые можно использовать и для защиты, и для нападения, и даже для того, чтобы отключать гравитацию в небольшом радиусе, а еще светоотражающие поля, которые делают почти невидимым.

— Боже правый.

— Я знаю, что они там, я видела их. Значит, договорились. Если все это тебе нужно, тебе придется взять меня с собой. Ну что, я с вами или нет?

— Мы уезжаем завтра на рассвете. Если ты хочешь поехать, будь здесь.

— Можешь на собственную задницу поспорить, я здесь буду. А теперь одевайся и иди скажи своему начальнику, что идет Арни Манделла.

Арни Тенебра верила, что платить надо ровно столько, сколь вещь для стоит. Вот почему она сочла незнакомое и не очень приятное ощущение между ляжек достойной платой за возможность сидеть за спиной инженера Чандрасекара, когда трайки Истинных Бойцов с ревом рванули в предрассветное сияние. Она прижалась к нему покрепче и почувствовала, как ветер пустыни обжег щеки и попытался сдернуть с ее плеча тубус с документами.

— Нет–нет, — сказала она ветру, — это мое. С этими бумагами я смогу заставить небеса звенеть от моего имени. Она взглянула на знак Армии Родной Земли, пришпиленный к ее песочному комбинезону и почувствовала внутри разгорающееся пламя восторга.

Горизонт лопнул под напором солнца и мир затопили свет и формы. Арни Тенебра обернулась к Дороге Отчаяния — беспорядочной груде янтаря, красной глины и сияющего серебра. Ничто не могло выглядеть более уныло и бессмысленно, и осознание того, что она покидает это место, наполнило Арни Тенебра яростным ликованием. Она поймала птицу спасения, спела ей, приручила ее и свернула ей шею. Вот ее награда: дорога в изгнание на заднем сиденье бунтарского трицикла, в компании романтических революционеров. Это был кульминационный момент унылой, бессмысленной жизни Арни Тенебра.

33

Несмотря на нимб на левом запястье и владычество над всеми тварями механическими, Таасмин Манделла находила состояние святости довольно скучным. Ее угнетала необходимость проводить долгие часы в маленьком храме, пристроенном отцом к и без того хаотично разросшемуся дому: снаружи сияло солнце и зеленели деревья, а она сидела внутри, в полутьме, принимая молитвенные списки от пожилых вдов (мужья которых были самым натуральным образом мертвы; время от времени ее занимала мысль, где сейчас ее новообретенная тетка, покинувшая Дорогу Отчаяния с оборванными бунтарями) или возлагая исцеляющую левую руку на сломанные радиоприемники, автосажалки, движки моторикш и водяные насосы.

Когда одна благочестивая старушка выходила, уступая место другой, столб желтого солнечного света бил в дверь, и Таасмин Манделле страстно хотелось вернуться к жизни ящерицы, чтобы нежиться на горячих красных камнях в наготе и духовности и никому не быть обязанной, кроме одного лишь Бога Панарха. Однако Благословенная Госпожа возложила на нее святой обет.

— Мой мир меняется, — сказала маленькая коротко подстриженная женщина–мальчик в видеокостюме. — Семьсот лет я была святой от машин и только от машин, ибо кроме машин не было здесь никого, и ими я формировала этот мир, превращая его в место, приятное человеку. Теперь же, когда человек пришел, мои связи требуется переопределить. Люди сделали меня своим богом: я не просила об этом и еще меньше того желала, но став им, я должна нести всю ответственность. Посему я призвала избранных смертных; если ты простишь мне это выражение, но он само просится на уста — чтобы служить моими агентами на земле. У меня нет других голосов, чтобы говорить с людьми — кроме голосов человеческих. Сим я даю тебе свой пророческий голос и свою власть над механизмами: этот нимб — и сияние тут же окружило ее левую руку — знак твоего призвания. Это псевдоорганическое информационно–резонансное поле, дарующее владычество над машинами. Пользуйся им мудро и во благо, ибо когда‑нибудь ты будешь призвана для отчета о своем служении.

Теперь все это казалось сном. Девушки из маленьких городков не встречаются со святыми. Девушек из маленьких городков, которые уходят, свихнувшись, в Великую Пустыню, не доставляют домой на луче света из летающего Голубого Плимута. Они умирают в пустыне и превращаются в груду костей и ошметки кожи. Девушки из маленьких городков не обретают власти над машинами и нимбов на левых запястьях. Девушки из маленьких городков не бывают пророками.

Все так. Благословенная Катерина («Бога ради, зови меня Катя — и никогда никому не позволяй называть тебя иначе, чем ты выбрала сама») не требовала от нее каких‑то особых добродетелей, кроме мудрости и честности. Но пророческая миссия Таасмин Манделлы должна включать в себя нечто большее, чем сидение в пропахшей благовониями комнате и сотворение быстрорастворимых чудес для суеверных бабулек из придорожных городов.

Репортеры тоже были не подарок. Она еще не видела журнала, потому что родители прятали от нее предварительные экземпляры, но была уверена, что когда он попадет в новостные киоски мира, пилигримы выстроятся в очередь до самого Меридиана. Ей никогда не видать солнечного света.

И потому она восстала.

— Если я им нужна, они меня найдут.

— Но Таасмин, дорогая, у тебя есть обязанности, — раскудахталась мать.

— «Пользуйся им мудро и во благо, ибо когда‑нибудь ты будешь призвана дать отчета о своем служении» — вот все, что она сказала. Ни слова об обязанностях.

— Она? Так ты называешься Нашу Госпожу из Тарсиса?

— Так. И еще Катя.

Пророчица Таасмин стала обедать в Б. А. Р./Отеле, ложилась вздремнуть под звуки радио во время сиесты, сажала бобы в отцовском саду и белила стены, и без того белые. Если требовалось чудо, исцеление или молитва, она творила их там, где оказывалась — в отеле, на веранде, в поле, у стены. Когда верующие требовали слишком многого, он уходила в покойный сада Дедушки Харана и, выбрав укромное место среди деревьев, сбрасывала одежды, чтобы испытать простую радость простого бытия.

Как‑то летним утром на границе города появился старик. Левый глаз, левая нога и левая рука у него были механическими. Он одолжил заступ у Сталиных, чья вендетта в отсутствие заслуживающего внимания противника выродилась в заурядную супружескую вражду, и выкопал большую яму в земле рядом с железной дорогой. Весь день и всю ночь он ходил и ходил и ходил кругами по дну этой ямы под разнообразные комментарии изумленных жителей Дороги Отчаяния, и продолжал ходить на следующее утро, когда Таасмин Манделла пришла поглазеть на диковинного чужака. Увидев ее, старик остановился, пристально и жестко посмотрел на нее и спросил:

— Что ж, ты ли — Она?

— А кто спрашивает?

— Вдохновение Кадиллак, прежде Эван П. Дамблтон из Хиронделля; бедное чадо Непорочного Изобретения.

Таасмин Манделла не совсем поняла, кого касалось последнее замечание — его или ее.

— Ты серьезно?

— Смертельно серьезно. Я читал о тебе в журналах, юная женщина, и должен наверное узнать, ты ли — Она?

— Что ж, возможно.

— Не подашь ли мне руку?

Таасмин протянула левую руку. Она сжала металлическую ладонь Вдохновения Кадиллака, и голубой огонь вспыхнул на его металлических членах, а из искусственного глаза посыпались искры.

— Ты — это Она, ошибки нет, — объявил он.

Двумя днями позже к Дороге Отчаяния подошел поезд. Локомотивов, подобных этому, никто никогда не видел. Это была лязгающая, дребезжащая, шипящая старая тряхомудия, котлы которой грозили взорваться при каждом движении тяговых дышел. Она тянула пять ветхих вагонов в сопровождении целой эскадрильи молельных летучих змеев и дирижаблей, увешанных сверху донизу религиозными флагами, лозунгами, эмблемами и прочим священным барахлом всех видов и размеров. Вагоны ломились от пассажиров. Они хлынули из дверей и окон как будто под давлением невидимого поршня, под руководством Вдохновения Кадиллака разобрали вагоны и локомотив на части и воздвигли из этих фрагментов целый бидонвиль — палатки, развалюхи и берлоги. Несмотря на развитую ими бешеную активность, наблюдатели не упустили из виду тот факт, что всех прибывших объединяла общая черта — у каждого была хотя бы одна механическая часть тела.

Вскоре прибыла официальная делегация, возглавляемая Домиником Фронтерой и тремя новоназначенными констеблями, которых он запросил в Меридиане на случай повторного набега Армии Родной Земли.

— Что за чертовщину вы тут устроили?

— Мы прибыли, чтобы служить пророчице Благословенной Госпожи, — сказал Вдохновение Кадиллак, а кибоги–строители, как по команде, преклонили колена.

— Мы Бедные чада Непорочного Изобретения, — продолжал Вдохновение Кадиллак, — ранее известные как дамблтонианцы. Мы следуем примеру святой Катерины, примеру умерщвления плоти путем замены грешных биологических частей чистыми, духовными и механическими. Мы верим в духовность механического, в тотальное пресуществление плоти в металл, а также в равные права для машин. Увы, наша приверженность этому последнему принципу привела к изгнанию из Экуменического Анклава Христадельфии: поджоги фабрик были неумышленными, мы познали прискорбное непонимание и тяжкие обиды. Однако из разных источников — духовных и мирских — мы узнали о молодой женщине, которую Госпожа благословила даром пророчества, и мы прибыли, повинуясь ангельскому видению, чтобы служить ей и через нее достигнуть совершенного умерщвления плоти. — Когда Вдохновение Кадиллак завершил свою речь, появилась Таасмин Манделла, чья медитация была прервана растущим шумом. Когда она появилась у бидонвиля и в поле зрения его оборванных обитателей, Бедные Чада Непорочного Изобретения подняли крик.

— Это Она! Она! Она — та самая! — И все без исключения дамблтонианцы попадали ниц.

— Благословенное дитя, — сказал Вдохновение Кадиллак, улыбаясь отвратительной улыбкой, — узри же свое стадо. Как мы можем служить тебе?

Таасмин Манделла взглянула на металлические конечности, металлические головы, металлические сердца, раскрытые стальные уста, пластиковые глаза. Это было отвратительно. Она закричала:

— Нет! Мне не нужно ваше служение! Я не хочу быть вашей пророчицей, вашей хозяйкой, вы не нужны мне! Возвращайтесь туда, откуда пришли, оставьте меня в покое! — Она бросилась прочь от разъяренных верующих, за пограничные скалы в свое старое убежище.

— Они не нужны мне, ты слышишь? — кричала она в стену пещеры. — Мне не нужны их отвратительные металлические тела, мне от них тошно, я не хочу, чтобы они служили мне, поклонялись мне, имели со мной что‑то общее!

Она вскинула руки над головой и освободила всю свою священную силу. Воздух засветился голубым, скала с ворчанием содрогнулась, а Таасмин Манделла всаживала молнию за молнией в потолок пещеры. Через некоторое время она истощилась и, свернувшись в клубок на каменном полу, стала размышлять о силе, свободе и ответственности. Перед ее мысленным взором представли Бедные Чада Непорочного Изобретения. Она увидела их металлические руки, металлические ноги, металлические плечи, их стальные глаза, их оловянные подбородки, их железные уши, их располовиненные лица, выглядывающие из уродливых кривых лачуг. Она почувствовала жалость. Они были такими жалкими. Бедные, безнадежные идиоты, несчастные дети. Она укажет им лучший путь. Она приведет их к самоуважению.

Через четыре дня, проведенных в размышлениях в пещере, Таасмин Манделла проголодалась и вернулась в Дорогу Отчаяния, чтобы съесть тарелку баранины с чили в Б. А. Р./Отеле. Ее нимб сиял столь ярко, что никто не мог смотреть на него. Она обнаружила, что город кишит строительными рабочими в прочных желтых касках, управлявшими большими желтыми бульдозерами и большими желтыми экскаваторами. Большие желтые транспортные дирижабли опускали на землю двадцатитонные связки предварительно напряженных стальных балок, большие желтые поезда разгружали предварительно смешанный бетон и строительный песок в маленькие желтые бункеры.

— Что за чертовщина тут творится? — спросила Таасмин Манделла, бессознательно повторяя приветственные слова мэра. Она нашла Вдохновение Кадиллака, наблюдающего за заливкой фундаментов. Он был одет в желтый комбинезон и прочную желтую каску. Он вручил Таасмин такую же.

— Вам нравится?

— Нравится что?

— Город Веры, — сказал Вдохновение Кадиллак. — Духовная ступица этого мира, место паломничества и прибежище для всех, кто ищет.

— Повторите.

— Ваша базилика, Госпожа. Наш подарок вам: Город Веры.

— Мне не нужна базилика, мне не нужен Город Веры, я не желаю быть ступицей духовного мира, прибежищем для всех, кто ищет.

Над ними проплыла связка строительных балок, свисающая со снижающего лихтера.

— Откуда взялись деньги на все это? Скажите мне.

Вдохновение Кадиллак наблюдал за работой. По выражению его лица Таасмин догадалась, что он видит базилику уже построенной.

— Деньги? А, ну как же. Откуда, как вы думаете, появилось название «Город Веры»?.

34

Как‑то раз Величайший Игрок в Снукер в Известной Части Вселенной и Король Свинга прогуливались по улице Томбола, и вдруг Величайший Игрок в Снукер в Известной Части Вселенной остановился как вкопанный у маленького уличного храма, зажатого между мужским стрипклубом и темпура–баром.

— Смотри, — сказал Величайший Игрок в Снукер в Известной Части Вселенной. Перед девятилучевой звездой Святой Катерины молилась молодая женщина; ее губы шевелились, произнося беззвучную литанию, глаза ловили свет свечей, когда она обращала взгляд к небесам. Величайший Игрок в Снукер в Известной Части Вселенной и Король Свинга смотрели, как она заканчивает молитву, возжигает благовония и прикалывает к притолоке молитвенную записку.

— Я влюбился, — сказал Величайший Игрок в Снукер в Известной Части Вселенной. — Она должна быть моей.

Ее звали Санта Екатрина Сантестебан. У нее была нежная оливковая кожа, а волосы и глаза темные, как самое тайное место в сердце. Она жила с матерью, отцом, четырьмя сестрами и тремя братьями, котом и певчей птицей в квартире над магазином особых специй и приправ Шамбалайя на улице Депо. Благодаря годам, проведенным над заведением господина Шамбалайя, кожа ее пропиталась ароматом специй и благовоний. — Я полуперченая, — часто шутила она. Она часто шутила. Она часто смеялась. Ей было одиннадцать лет. Лимаал Манделла полюбил ее без памяти.

Ориентируясь по запаху кардамона, имбиря и кориандра, он проследовал за ней по улицам и переулкам до ее дома над лавкой господина Шамбалайя и склонился в нижайшем поклоне перед ее отцом, матерью, четырьмя сестрами и тремя братьям, а также котом и певчей птицей, и попросил ее руки. Десять дней спустя они поженились. Шафером был Гленн Миллер, а жених с невестой проследовали из ЗАГСа к ожидающему рикше сквозь аркаду из воздетых бильярдных киев. Оркестр Гленна Миллера двигался за свадебной процессий на специальной колесной платформе вплоть до станции Брам–Чайковский, а когда новобрачные садились в поезд, сыграл несколько своих лучших вещей. Рис и чечевица сыпались на них дождем, а доброжелатели приклеивали молитвенные листки к задку рикши и бортам вагона. Улыбаясь и махая радостной толпе, Лимаал Манделла сжал руку жены и вдруг его поразила случайная мысль.

Это была единственный иррациональный поступок, который он когда‑либо совершил. Но иррациональность собиралась вокруг него. Многие месяцы она подбиралась все ближе и ближе; победа над дьяволом немного приостановила ее приближение, но ненадолго. В тот момент, между мужским стрипклубом и темпура–баром она нанесла удар и через Санта Екатрину привязала его к себе… Счастье, принесенное женой, затем рождением первого сына, Раэла–младшего, потом второго сына, Каана, не позволило ему осознать тот факт, что Бог готовит его к джек–поту.

После победы над Антибогом Лимаал Манделла правил Царством снукера единовластно и бессменно. Никто не мог одолеть его, никто не мог с ним играть. Собственное совершенство, таким образом, привело его к дисквалификации. Городской, провинциальный, континентальный и даже мировой чемпионаты проводились без него, а чемпионы титуловались как «Победитель Белладонны, за исключением Лимаала Манделлы» или «Чемпион среди профессионалов Высадки Солнцестояния, не считая Лимаала Манделлы».

Лимаала Манделлу все это не слишком заботило. Не появляясь в бильярдной, он мог все свое время проводить с женой и детьми. Не появляясь в бильярдной, он давал иррациональности время просочиться в него.

Когда слух о претенденте на трон Лимаала Манделлы разнеслось в бильярдных кругах Белладонны, все сразу поняли, что вызов мог бросить только кто‑то — или что‑то — крайне необычный. Возможно, Сам Панарх возложил на кий длань, раскручивающую галактики, чтобы посрамить гордеца…

Ничего подобного. Претендентом оказался невзрачный мышеподобный человечек, носивший очки с перевернутыми стеклами и держащий себя с уверенностью младшего клерка в крупной корпорации. Вот и все, что можно было о нем сказать, за исключением того незначительного факта, что он разрезал собственную жену на мелкие кусочки, а кусочки расфасовал по гамбургерам — и в наказание за это преступление был превращен в мускульное средство передвижения для спроецированной личности компьютера РОТЭК по имени Анагноста Гавриил. Он был психонамбулой, обией, тварью из детских страшилок.

— Сколько играем? — спросил Лимаал Манделла, оказавшись в подсобке Джаз–бара Гленна Миллера, ибо он был игроком, искусство которого крепко связано с чувством места.

— Тридцать семь фреймов, — сказал Каспер Милкетост, обия.

Ставки не обсуждались. Они не имели значения. На кону стоял титул Величайшего Игрока в Снукер в Известной Части Вселенной. Жребий пал на Лимаала Манделлу — и он разбил первый из тридцати семи фреймов. Как он сам метко заметил многие годы назад, когда Трюкач О'Рурк показал ему судьбу, которую он отверг, снукер являлся высшим проявлением рационализма. Однако Анагноста Гавриил был инкарнацией рационализма. Для его сверхпроводящей души танец шаров на столе ничем не отличались от балета орбитальных тел, начиная с мониторов размером с виноградину, до жилых спутников десятков километров в поперечнике, хореографом которого он являлся. Каждое движение кия Каспера Милкетоста обеспечивалось крохотной частью этой вычислительной мощи, производившей прецизионные калькуляции вращения, импульса и момента силы. Слово «удача«не имело синонимов в глоссарии Анагност. Прежде Лимаал Манделла всегда мог рассчитывать на неверный удар или случайную ошибку оппонента, которые создавали ему выигрышную позицию на столе; накапливающийся груз неудач деморализовал противника и приводил его к самопоражению, но компьютер невозможно деморализовать и он не совершает ошибок. Лимаал Манделла всегда придерживался мнения, что мастерство во всех случаях побивает удачу. Теперь доказывалась его правота.

Во время перерыва в середине матча (ибо даже обия должен есть, пить и мочиться) Гленн Миллер отвел Лимаала Манделлу в сторону и прошептал:

— Ты совершаешь ошибки. Неудачный день.

Лимаал Манделла разозлился, и приблизив залитое потом лицо к лицу джазиста, сказал:

— Не говори так. Никогда не говори так. Чтобы я никогда этого не слышал. Ты сам творишь свою удачу, понял? Удача — это мастерство.

Он отпустил потрясенного музыканта, пристыженный и испуганный тем, насколько его захлестнула иррациональность. Лимаал Манделла никогда не терял выдержки, сказал он себе. Так гласит легенда. Лимаал Манделла взял себя в руки. Однако эта вспышка заставила его стыдиться и портила ему игру, в которой каждая его ошибка немедленно капитализировалась Анагностой Гавриилом. Он был перерационализирован. Сидя в кресле и механически протирая кий, пока компьютеризованные руки Каспер Милкетост забивали брейк за брейком, он узнал на собственной шкуре, каково это — играть с самим собой. Все равно как быть раздавленным всмятку огромным валуном. Вот какое чувство вызывал он у своих противников: ненависть к самим себе. Он ненавидел обращенную на себя ненависть, пробужденную им в бесчисленных разбитых им оппонентах. Это было ужасная, перемалывающая и гложущая душу тварь. В своем тихом углу Лимаал Манделла познал угрызения совести, и ненависть к себе выжрала всю его силу.

Руки его стали неловкими и глупыми, глаза сухими, как два пустынных колодца; он не мог попасть по шарам. — Лимаал Манделла проигрывает! Лимаал Манделла проигрывает! — разнеслась весть из Джаз–бара Гленна Миллера по улицам и переулкам Белладонны, а за ней следовала тишина столь основательная, что стук шаров доносился теперь сквозь вентиляционную систему до самых отдаленных уголков города.

Компьютер перемолол его в пыль. Не было здесь ни жалости, ни снисхождения. Игра должна продолжаться до полной победы. Лимаал Манделла проигрывал фрейм за фреймом. Он начал сдавать и фреймы, которые при должной собранности мог и выиграть.

— Что не так, парень? — спросил Гленн Миллер, не почувствовавший мучений своего протеже. Лимаал Манделла молча вернулся к столу. Он был уничтожен на глазах у всех. Он не вынес бы, если бы увидел, что на него смотрит Санта Екатрина. Даже его враги сострадали ему.

Затем все кончилось. Последний шар упал в лузу. Компьютер РОТЭК Анагноста Гавриил, действующий через синапсы осужденного убийцы, был признан Величайшим Игроком в Снукер в Известной Части Вселенной. Мир и город прославляли его. Лимаал Манделла упал в кресло, застреленный из собственного оружия. Санта Екатрина опустилась рядом с ним на колени и взяла за руку. Лимаал Манделла смотрел поверх ее головы и не видел ничего, кроме приливной волны иррационального, затопившей все вокруг.

— Я возвращаюсь, — сказал он. — Я не могу здесь оставаться; не могу выносить этот позор каждую минуту и каждый день. Назад. Домой.

Пять дней спустя он разломал свои кии на части и сжег их. Поверх костра он швырнул контракт с Гленном Миллером. Потом он взял жену, детей, сумки, чемоданы и столько денег, сколько решился и приобрел на эти черные деньги четыре билета на ближайший поезд до Дороги Отчаяния.

Носильщики на станции Брам–Чайковский хватали его за полы пальто. — Разрешите ваш багаж, господин Манделла, сэр, прошу вас, позвольте отнести ваш багаж! Сэр, господин Манделла, ваш багаж! — Он сам погрузил чемоданы в поезд. Когда состав покидал своды огромного мозаичного купола станции Брам–Чайковский, гунды, сорные птицы и беспризорники, не имеющие денег даже на скамью в третьем классе, посыпались с сигнальных опор на крыши вагонов. Они перевешивались через край и колотили в окна купе, взывая: — Во имя божьей любви, господин Манделла, впустите нас, добрый сэр, милостивый сэр, пожалуйста, впустите нас, господин Манделла, во имя божьей любви, дайте нам войти!

Лимаал Манделла опустил шторы, вызвал охрану и после первой же остановки в Кафедральных Дубах его больше никто не беспокоил.

35

Сверток с документами, свисающий с плеча Микала Марголиса болтался в двадцати пяти сантиметрах над рельсами. Микал Марголис висел под брюхом оборудованного кондиционерами вагона первого класса 12 модели Железнодорожной Компании Вифлеем Арес. Оборудованный кондиционерами вагон первого класса 12 модели Железнодорожной Компании Вифлеем Арес прилепился к нижней стороне Нова Колумбии, а Нова Колумбия свисала с обратной стороны мира, а тот оборачивался вокруг солнца, преодолевая по два миллиона километров в час и неся на себя Нова Колумбию, железную дорогу, вагон, Микала Марголиса и его тубус.

Между ним и разъездом Ишивара пролегло полмира. Его руки потеряли всякую чувствительность, он мог бы проделать весь путь, пробегаемый планетой вокруг солнца, прицепившись к брюху вагона. Он уже не чувствовал боли — ни в руках, ни от воспоминаний о разъезде Ишивара. Он начал подозревать, что его память обладает избирательным характером. Прицепившись под вагоном, он получил достаточно времени для размышлений и самоанализа. Уезжая в этом положении с разъезда Ишивара, он разработал схему, которая повлекла его по сияющим рельсам через разъезды, стрелки, пункты, пандусы и полуночные сортировочные в направлении города Кершоу. Тьма непреодолимо притягивает тьму. Сверток бумаг, висящий у него на плечах, не оставлял ему другого пути.

Он переменил позу на менее неудобную и попытался вообразить город Кершоу. Его воображение заполнил огромный черный куб, с пещероподобными моллами, где глаз радовали эксклюзивные изделия тысяч мастерских; с громоздящимися друг над другом уровнями рекреационных центров, удовлетворяющих любую прихоть, начиная с игры в го в уединенных чайных и концертов величайшего Гармонического оркестра в мире, и заканчивая подвалами, заполненными глицерином и мягкой резиной. Будут там и музеи, и лекционные залы, и артистические богемные кварталы, и тысячи ресторанов, представляющих всевозможные кухни, и закрытые парки, спланированные столь хитроумно, что создают полное впечатление открытого пространства.

Ему виделись грохочущие заводы, на которых собирались гордые локомотивы Железнодорожной компании Вифлеем Арес, Центральное Депо, откуда они во всех направлениях разбегались по северной половине планеты, подземные химические предприятия, сбрасывающие пузырящиеся стоки в озеро Сисс, и фермы–фабрики, извлекающие штаммы искусственных бактерий из танков с нечистотами, чтобы превратить их в гастрономические шедевры в ресторанах, представляющих тысячи различных кухонь мира. Он думал о ловушках для дождевой воды и невероятно экономичной системе регенерации и очистки, думал о шахтах воздухопровода, в которых безостановочно ревел ураган — нечистое дыхание двух миллионов акционеров, выбрасываемое в атмосферу. Он представлял эпидермис куба, образованный пентхаузами руководства, открывающийся из них вид на Сисс и его мрачные берега, все более широкий с увеличением высоты, представлял квартиры в тихих районах для семейных, распахнутых навстречу сиянию и свежести световых колодцев. Он думал о детях, умытых и счастливых, изучающих в школах Компании принципы индустриального феодализма — не слишком трудное занятие для тех, кто каждую секунду и каждый день был окружен крайним воплощением этих принципов. Болтаясь под вагоном первого класса скорого ночного поезда Нова Колумбия, Микал Марголис внутренним оком охватил все достижения Корпорации Вифлеем Арес и вскричал:

— Ну что же, Кершоу, вот и я!

Затем первые порывы кислотного дыхания озера Сисс сжали его глотку и залили глаза слезами.

Существует уровень, расположенный даже ниже этажа технического обслуживания, через который в столицу Корпорации Вифлеем Арес въехал Джонни Сталин. Этот уровень зарезервирован для тех, кто попадает в Центральное депо, зацепившись под брюхом вагона первого класса скорого ночного поезда «Нова Колумбия». Это уровень ненумерованных. Это уровень невидимости. Не настоящая невидимость позволила Микалу Марголису покинуть незамеченным Центральное депо, смешавшись с толпами акционеров — но невидимость отдельного человека для корпоративной массы.

Поднявшись по мраморной лестнице и миновав латунные двери в десять человеческих ростов, Микал Марголис оказался в напоминающем пещеру зале сияющего мрамора и полированной тишины. Прямо перед ним высилась очень большая и уродливая статуя Крылатой Победы, несущая девиз «Laborare est Orate». На противоположной стороне мраморных равнин, в нескольких километрах от него, стоял мраморный стол, над которым висел огромный знак «ЗАПИСЬ НА СОБЕСЕДОВАНИЯ, ПРИЕМ И ВСТРЕЧИ». Разбитые башмаки Микала Марголиса грубо стучали по священному мрамору. Толстяк в бумажном костюме Компании уставился на него сверху вниз из‑за мраморной баррикады.

— Да?

— Я хотел бы назначить встречу.

— Да?

— Мне нужно встретиться с кем‑нибудь, отвечающим за развитие производства.

— Это относится к компетенции отдела Регионального Развития.

— В связи со сталью.

— Управление Регионального Развития, отдел железа и стали.

— В районе Дороги Отчаяния… Великая пустыня, знаете, где это?

— Одну минуту. — Толстый регистратор застучал по клавиатуре. — Департамент Проектов Развития Северо–Западной Четвертьсферы, Отдел железа и стали, Управление Регионального Развития, комната 156302; для подачи предварительного заявления на прием к подсекретарю подотдела субсубпланирования займите место в очереди А. — Он протянул Микалу Марголису бумажную полоску. Ваш номер: 33256. К очереди А — в эти двери.

— Но это важно! — воскликнул Микал Марголис, размахивая рулоном документов перед носом регистратора. — Я не могу ждать, пока 33255 человек подают заявления какому‑то… подсекретарю.

— Предварительное заявление на подачу предварительного запроса на встречу с подсекретарем подотдела субсубпланирования. Что ж, если у вас срочное дело, сэр, вам следует занять место в очереди Б для подачи заявления на участие в Программе Урегулирования Приоритетов. — Он оторвал новый номерок. — Вот. Номер 2304. Пожалуйста, вход Б.

Микал Марголис разорвал оба номерка в клочки и швырнул их в воздух.

— Организуйте мне встречу сейчас же, в самом крайнем случае — на завтра.

— Это совершенно невозможно. Ближайшая свободная дата приема — шестнадцатое октембря; конкретно говоря, приема у управляющего фекальными и водными потоками, в 13:30. Должен соблюдаться порядок, сэр, для нашего общего блага. Итак, вот новый номер. Назовите мне свой, чтобы я знал, кто ходатайствует о встрече, и пройдите в очередь Б.

— Пардон?

— Дайте мне свой номер и пройдите в очередь Б.

— Номер?

— Номер акционера. У вас есть номер акционера? В противном случае у вас должна быть временная гостевая виза. Могу я ее получить?

— У меня нет временной…

Возмущенный вопль толстого регистратора заставил все головы повернуться в сторону мраморного алтаря.

— Ни номера! Ни визы! Святая Госпожа, так вы один из этих… один из этих… — Зазвонили колокола. Черно–золотые полицейские Компании выскочили из незаметных укрытий и бросились к ним. Микал Марголис завертел головой, изыскивая путь к отступлению.

— Арестуйте его, эту сорную птицу, этого бродягу, этого флибустьера, гунду, бича! — вопил регистратор. — Арестуйте этого… фрилансера! — Густая пена полезла у него изо рта. Полицейские выхватили шоковые дубинки и бросились в атаку.

Прогремевшая очередь бросила всех на пол. Раздался обычный для подобных случаев визг. Фигура в сером бумажном костюме появилась в дверях к очереди А, успокаивающе поводя туда–яюда стволом маленького черного МФБС.

— Никому не шевелиться! — закричала она. Никто не шевелился. — Иди сюда!

Микал Марголис оглянулся в поисках человека, которого позвал стрелок. Он указал на себя, одними губами произнеся «я»?

— Да, ты! Давай сюда! Шевелись!

Один из полицейских, видимо, потянулся к коммуникатору, потому что еще одна очередь осыпала всех осколками мрамора. Микал Марголис опасливо поднялся. Стрелок жестом приказал ему отойти в сторону и освободить сектор огня.

— Что происходит? — спросил Микал Марголис.

— Операция по твоему спасению, — заявил стрелок в деловом костюме. — А сейчас, что бы не случилось, следуй за мной и не лезь с вопросами. — Из внутреннего кармана он выхватил дымовую гранату и швырнул ее в зал. — Бегом.

Микал Марголис не смог мы сказать, как долго и по каким мраморным, дубовым или пластиковым коридорам он бежал: он просто бежал, высоко вскидывая ноги и каждую секунду ожидая пули в спину. Когда шум погони достаточно стих, спаситель остановился и раздвинул секцию пластиковой облицовки стены с помощью довольно хитроумного инструмента.

— Внутрь.

— Сюда?

Шум погони неожиданно усилился.

— Полезай. — Оба нырнули в углубление и запечатали стену за собой. Спаситель переключил лазер МФБС в режим широкого рассеивания и в его голубом свете повел Микала Марголиса сквозь джунгли кабелей, шлангов, труб и монтажных штанг.

— Поосторожнее, — сказал он, когда Микал Марголис чуть не свалился в двухкилометровую воздушную шахту и в поисках опоры попытался схватиться за какой‑то кабель. — Он под напряжением: двадцать тысяч вольт. — Микал Марголис отдернул руку, как будто перед ним была змея или кабель под напряжением в двадцать тысяч вольт.

— Да кто ты такой? — спросил он.

— Арпе Магнуссон, инженер по обслуживанию сервисных систем.

— С МФБС?

— Фриланс, — сказал инженер по обслуживанию сервисных систем, как будто это что‑то объясняло. — Обрати внимание на эти светящиеся пылинки. Там расположены коммуникационные лазеры. Снесут тебе голову на раз, такие это штуки.

— Фриланс?

— Независимая деятельность в закрытой экономике Компании. Бранное выражение. Видишь ли, как и ты, я хотел встретиться с каким‑нибудь представителем компании; у меня была революционный замысел по реформированию системы кондиционирования Кершоу, но никто не желал меня видеть без номера или визы. Поэтому я отправился сюда, за стены, где номера не нужны, и присоединился к фрилансерам. Это было что‑то около четырех лет назад.

— Ты здесь не один?

— Нас примерно две тысячи. В кубе есть места, не указанные ни на одной из официальных схем Компании. Время от времени я выполняю кое–какую независимую работу для акционеров; бытовая техника, главным образом, разные поломки — вещи постоянно ломаются; политика Компании предусматривает определенную вероятность выхода из строя, и никто не чинит сломанное, потому что для Компании лучше, чтобы ты покупал новое; мне передают весточку, я прихожу и ремонтирую. Еще я присматриваю за приемным залом на предмет потенциальных фрилансеров: такие как ты появляются то и дело, а я забираю их за стены.

— С МФБС?

— Первый раз им пользуюсь. Немного запоздал к тебе, компьютер едва не пропустил вызов полиции. Ты посмотри, какая тяга у этого вентилятора… жить тут непросто, но если ты продержишься первые двенадцать месяцев, все с тобой будет в порядке. — Магнуссон повернулся и протянул руку Микалу Марголису. — Добро пожаловать в братство фрилансеров, дружище.

Следующие несколько месяцев, проведенные среди ловушек, кислоты, химических отходов, коротких замыканий и перерывов в электроснабжении, были счастливейшим периодом в жизни Микала Марголиса. Он постоянно находился в опасности, создаваемой как перипетиями жизни меж стен, так и спорадическими налетами Чистильщиков Компании, и чувствовал себя комфортно и расслабленно, как никогда. Это было как раз то, о чем он мечтал во время долгих прогулок по пустыне. Жизнь была жестока, опасна и удивительна. Компьютер фрилансеров по имени Кошелка, расквартированный в их штаб–квартире, и паутина кабелей, растянутая поперек Воздушной шахты номер 19, снабжали их идентификационными номерами скончавшихся акционеров, и экипированный соответствующим образом, Микал Марголис мог безнаказанно питаться в столовой Компании, мыться в банях Компании, одеваться в бумажные костюмы Компании из костюмных автоматов Компании и даже спать в кроватях Компании, пока Компания не вычеркивала номер покойного из реестра. В такие моменты он возвращался в мир узких лазов и шахтных труб и дремал, покачиваясь в гамаке, подвешенном над километровой глубины воздушным колодцем, а вдохи и выдохи ста тысяч акционеров баюкали его.

Когда прозвучал сигнал тревоги, он чуть не вывалился из гамака. Если бы не наработанные фрилансерские инстинкты, он бы полетел прямо в колодец. Он выждал секунду, чтобы собраться с мыслями. Ясная голова — залог выживания. Сначала думай, потом делай. Продуманность, а не спонтанность. Он убедился, что тубус с документами по–прежнему у него на плече, затем ухватился за свисающий трос и скользнул к устью шахты. Датчики присутствия. Чистильщики. Портфель жалоб на паразитов в электрических сетях рос себе и рос — до тех пор, пока департамент управления фекальными и водными потоками не вынудили принять меры. Он потянулся за противогазом. Противогаз оказался в точности там, где он его оставил. Он натянул маску и откачнулся к главному силовому кабелепроводу, идущему параллельно сервисному каналу. Тысячи ампер пульсировали прямо у его щеки. Он скосил глаза и через щель в покрытии увидел клубы полицейского газа, заполнившие тоннель.

Газовые облака полосовали лучи фонарей. В поле зрения появились Чистильщики: двое мужчин и женщина, бумажно–костюмные типы из департамента управления фекальными и водными потоками, вздутые пузыреобразные фигуры в прозрачных герметических одеяниях. Их рюкзаки извергали нейропаралитический туман, а наручные инфразвуковые излучатели изгибали воздух. Один из Чистильщиков подобрал будильник Микала Марголиса и показал остальным. Они закивали и лучи их нашлемных фонарей запрыгали вверх–вниз.

Из люка высунулась голова Арпе Магнуссона в противогазе, а следом — рука с запиской.

СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ И НЕ ОТСТАВАЙ.

Двое мужчин поспешили прочь сквозь лабиринт шахтных труб, пандусов и вентиляционных колодцев, и вскоре оказались на развилке воздушного канала десятого уровня, который Чистильщики прошли совсем недавно. Трупики мышей лежали на металлических решетках мертвым доказательством эффективности оружия Чистильщиков. Арпе Магнуссон указал на три извивающихся пластиковых шланга. Микал Марголис кивнул. Он знал, что это такое — пуповины чистильщиков. Арпе Магнуссон проследовал вдоль пуповин назад, до воздушного вентиля. Махнув Микалу Марголису, чтобы тот стоял на стреме, он отсоединиль шланги и подключил их к сточной трубе десятого уровня. Коричневая мерзость хлынула по шлангам куда‑то в затянутые газом глубины. Тотчас же нашлемные лампы на секунду замерли, а затем принялись неистово метаться туда–сюда. Наконец они попадали на землю и перестали двигаться. Несколько секунд спустя два фрилансера отчетливо различили звук трех мягких, коричневых, влажных взрывов.

Микал Марголис обретался в тоннелях уже два года, когда ему представилась долгожданная возможность. Компьютер сообщил о случае смерти в Департаменте Проектов Развития Северо–Западной Четвертьсферы, Отдел железа и стали. Некий младший подпомошник секретаря отдела бросился в гейзер в Желтом Заливе из‑за неверного решения по проекту «Аркадия». Еще до того, как предназначенная специально для таких случаев бригада Хризантем выудила его, полусваренного, из гейзера, Микал Марголис завладел его номером, его именем, его должностью, его столом, его кабинетом, его квартирой, его жизнью и его душой. Риск на этом пути к директору–управляющему Департамента Проектов Развития Северо–Западной Четвертьсферы, Отдел железа и стали, был огромен: возможность быть опознанным приближалась к сотне процентов, но Микал Марголис не был готов провести несколько лет в сфере виртуальной экономики и черных денег, прокладывая дорогу через личных помощников, младших заместителей управляющих, временных чиновников по связям, ассистентов руководителей производством, организаторов секторов, младших системных аналитиков, директоров по продажам, финансовых директоров (младших и старших), региональных директоров, главных директоров, директоров проектов, субменеджеров и персональных менеджеров директоров проектов. Информация, хранившаяся в его тубусе, была слишком важной для этого.

Поэтому во вторник, приблизительно в 10:15 (каковое время является моментом наивысшего спокойствия ума в соответствии с «Психологией управленческих методик» Лемюэля Шипрайта, в двух томах, издательство Ри и Ри) Микал Марголис расправил бумажный галстук и постучал в дверь директора–управляющего Департамента Проектов Развития Северо–Западной Четвертьсферы.

— Войдите, — сказал директор–управляющий Департамента Проектов Развития Северо–Западной Четвертьсферы.

Микал Марголис вошел, вежливо поклонился и произнес ясным, но не слишком громким голосом:

— Минералогические отчеты по проекту «Дорога Отчаяния».

Директор–управляющий Департамента Проектов Развития Северо–Западной Четвертьсферы, занятый работой на компьютерном терминале, сидел спиной к нему.

— Я не запрашивал ничего по проекту «Дорога Отчаяния», — сказал директор–управляющий Департамента Проектов Развития Северо–Западной Четвертьсферы. Рот Микала Марголиса внезапно свело в куриную гузку. Голос был странно знаком.

— Проект «Дорога Отчаяния», сударь: проект по извлечению железа из песка. Экономическое обоснование было запрошено советом по планированию.

Блеф был столь наглым, что единственным спасением от провала оставалась безоглядная дерзость. Микал Марголис был совершенно уверен, что директор–управляющий Департамента Проектов Развития Северо–Западной Четвертьсферы не знает в лицо и по имени всех сотрудников своего подразделения. Равным образом он не сомневался, что директор–управляющий Департамента Проектов Развития Северо–Западной Четвертьсферы не может помнить все свои решения.

— Напомните подробности.

Заглотил наживку.

— Было обнаружено, что красные пески в районах, окружающих изолированное поселение Дорога Отчаяния, отличаются феноменально высоким содержание оксидов железа; песок, в сущности, представляет собой практически беспримесную ржавчину. Суть проекта заключается в определении средств, необходимых для разработки этих ресурсов путем бактериологического воздействия на пески, призванного упростить извлечение полезного компонента. Все это изложено в отчете, сэр.

— Весьма интересно, господин Марголис.

На одно ужасное мгновение сердце Микала Марголиса перестало биться. Директор–управляющий Департамента Проектов Развития Северо–Западной Четвертьсферы повернулся к нему лицом. Сперва Микал Марголис не узнал этого элегантного молодом человека — спокойного, властного, опасного — нисколько не жирного и не хнычущего, каким он его помнил.

— Боже правый. Джонни Сталин.

— Акционер 703286543.

Микал Марголис стоял, ожидая появления полиции Компании. Он ждал и ждал и ждал. Наконец он произнес:

— Ну же, вы собираетесь их вызвать?

— Они не понадобятся. Итак, ваши документы.

— Что — мои документы?

— Я хочу ознакомиться с ними. Если они стоят того, чтобы выйти из‑за стен и разыграть эту шараду — о, я знаю о вас все, господин Марголис — то стоят и того, чтобы на них взглянуть.

— Но…

— Но вы — приговоренный убийца и фрилансер… Господин Марголис, мой отец был идиотом, и если бы я остался в Дороге Отчаяния, то был бы сейчас нищим грязным крестьянином, а не капитаном бизнеса и производства. Все, что вы причинили моей семье в прошлом — все в прошлом. Итак, ваши документы. Я так понимаю, вы выполнили все необходимые минералогические, химические, биологические и экономические исследования, чтобы обосновать ваш замысел?

Микал Марголис кое‑как справился с украденным портфелем и разложил бумаги на столе директора–управляющего Департамента Проектов Развития Северо–Западной Четвертьсферы. Он придавил уголки маленькими пресс–папье в виде голых мальчиков, лежащих навзничь с задранными ногами.

36

— Я подарю ей землю, — сказал Умберто Галлацелли, валяясь на кровати с грудой грязных подштанников под головой. — Только вся земля целиком будет достаточным подарком для нее.

— Я подарю ей море, — сказал Луи Галлацелли, затягивая галстук–шнурок перед зеркалом. Дела пошли в гору с тех пор, как начали прибывать паломники. — Она так похожа на море — безграничное, неукротимое, неугомонное, но все же уступчивое. Для нее — только море. — Он посмотрел на Эда Галлацелли, промасленного и погруженного в чтение «Практической механики». — Эй, Эдуардо, что ты намерен преподнести нашей прекрасной жене на день рождения?

Не обладающий особым дарованием к праздной болтовне Эд Галлацелли опустил журнал и слегка улыбнулся. Той же ночью он уехал на скором до Меридиана, не сказав братьям, когда вернется. До двадцатого дня рождения Персис Оборванки оставалось семь дней. Эти семь дней пролетели в одно мгновение. Луи заседал по шестнадцать часов в день в местечковом суде Доминика Фронтеры: паломники принесли с собой мелкие преступления и мелких преступников, и хотя мэр и изнуренный поверенный разбирали по пятьдесят дел каждый день, городская каталажка всегда была полна. Трое добродушных констеблей Доминика Фронтеры, выписанных из Меридиана, едва сдерживали поток преступности.

Умберто сделал небольшой шажок в карьере, перейдя от фермерства к торговле недвижимостью. Сдача полей в аренду оказалась столь выгодной, что он вошел в долю с Раэлом Манделлой, превращая голые песок и камень в сельхозугодья и предоставляя их в пользование по расценкам чуть менее совершенно разорительных. Даже Персис Оборванка оказалась так завалена работой, что ей пришлось нанять дополнительных работников и рассмотреть возможность аренды дома через дорогу для расширения бизнеса.

— Дела рванули в гору, — объявила она завсегдатаям, кивнув в сторону благочестивых скуповатых пилигримов, сидевших по углам со стаканами стимуляторов из гуаявы в руках и чистыми мыслями о Госпоже Таасмин в головах. — Дела рванули в гору.

Севриано и Батисто завели манеру сбегать в одно и то же время каждую ночь, и ей пришлось искать их, вздыхая и удивляясь, как это они успели вырасти такие большие за каких‑то девять лет. Они унаследовали дьявольскую красоту и порочное обаяние своих отцов. Не было ни единой девушки в Дороге Отчаяния, которая не хотела бы переспать с Севриано и Батисто, и желательно с обоими одновременно. Помня об этом, она вызывала их в бар, кудахтала над ними и приглаживала их кудрявые черные волосы, которые приходили в исходное состояние через секунду после того, как братья выходили за дверь, а когда никто не смотрел, засовывала им в карманы упаковки презервативов.

Девять лет. Даже время теперь стало другим. А вот ностальгия определенно не менялась. Персис Оборванка испытала потрясение, осознав, что до ее двадцатого дня рождения осталось всего пять дней. Двадцать. Середина пути. После двадцати уже нечего ждать. Удивительно, как время летит. Ах, летит. Она не думала о полетах — сколько? — она не могла припомнить. Жало вышло, но рана осталась. Она не пилот. Она хозяйка отеля. Хорошая хозяйка. Профессия не менее почетная, чем пилот. Так она себе говорила. Когда говорят о паломничестве в Дорогу Отчаяния, имеют в виду Б. А. Р./Отель. Ей следовало бы гордиться этим, говорила она себе, но в глубине души знала, что отдала бы все это за возможность летать.

Внезапно она обнаружила, что у нее клиент.

— Извини. Улетела куда‑то.

— Все в порядке, — сказал Раэл Манделла. — Еще два пива. Что‑нибудь слышно об этом твоем беглом муже? Умберто говорит, его уже три дня нет.

— Он вернется. — Эд был в их выводке паршивым клоном. В то время как его братья гнались за успехом, занимаясь юриспруденцией и торговлей недвижимостью, Эд был совершенно удовлетворен своим делом — ремонтом всяких мелочей — и не просил денег за эту привилегию. Дорогой Эд. Где же он?

В двадцатый день рождения Персис, на рассвете, Умберто и Луи соорудили для жены праздничный завтрак с печеньем, вином и украшениями. Эда по–прежнему не было.

— Никчемный бродяга, — сказал Умберто.

— Каким мужем надо быть, чтобы пропустит день рождения жены? — сказал Луи. Они преподнесли Персис подарки.

— Я дарю тебе землю, — сказал Умберто, фермер с въевшейся в кожу почвой, и вручил жене кольцо с бриллиантами ручной работы гномов–ювелиров из Яззу.

— А я дарю тебе море, — сказал Луи и положил перед ней путевку на Наветренные острова в Аргирском Море. — Десять лет ты работала без отдыха. Теперь тебе следует взять отпуск на столько, на сколько хочешь. Ты это заслужила. — И они поцеловали ее. А Эд так и не появился.

Потом Персис Оборванка услышала шум. Шум был не очень громкий, и праздничные звуки легко заглушили бы его, если бы она не ждала его десять лет. Шум становился громче, но по–прежнему только она его слышала. Она встала, как будто подхваченная притяжением Архангельска. Звук звал покинуть отель и выйти наружу. Она уже знала, что это. Два мотора Майбах–Вюртель в толкающе–тянущей конфигурации. Она приставила руку ко лбу козырьком и посмотрела в небо. И это был он — приближался со стороны солнца, черное пятнышко, которое стало сперва воробьем, затем соколом, затем ревущим и грохочущим двухмоторным, двухместным пилотажным самолетом Ямагучи и Джонс, который пронесся у нее над головой, подняв облако пыли и разметав гравий, и вошел в поворот. Она увидела Эда Галлацелли, махающего с пассажирского места — тихого Эда, сумрачного Эда, всем довольного Эда. С этого момента и далее Персис Оборванка любила только и исключительно его, ибо из всех братьев только он понимал ее достаточно, чтобы дать ей то, что она желала больше всего. Умберто подарил ей землю, Луи — море, а Эд вернул ей небо.

37

То, что она снова и снова возвращалась в рыбный ресторан Раано Туриннена на Бульваре Океан, было слабостью, которую ей никак не удавалось одолеть. Дело было не в чаудере — несмотря на то, что он был отменно приготовлен. Дело было не в спокойной приветливости Раано Туриннена, румяного от пива Статлер, даже невзирая на то, что он называл ее теперь «госпожа Квинсана». Дело было в том, что три года, которые она здесь проработала, впитались в нее слишком глубоко.

— Как обычно, госпожа Квинсана?

— Спасибо, Раани.

Миску исходящего паром свежего чаудера подала пустоглазая, жующая бетель девочка–подросток.

Малышка не протянет и трех месяцев, не то что три года, подумала Мария Квинсана. Но чаудер был на диво хорош. Странно, но за все годы, которые она провела здесь и когда имела возможность есть его бесплатно, она ни разу даже не попробовала.

Энергия, которой она обладала тогда, до сих пор изумляла ее. С пяти вечера до полуночи подавать чаудер, буайабес и гумбо, вставать в восемь утра и идти в штаб–квартиру Партии на проспекте Кайанга, чтобы заполнять конверты и мешки и отправлять их на пирс 66. Сторонник партии, член партии, партийный функционер — а затем пришло время выбирать между партийной кандидатурой и рыбным супом. На самом деле никого выбора не было, но она до сих оставалась благодарна Раано и его долларам. Она услышала много интересного из набитых чаудером ртов своих клиентов — достаточно, чтобы переписать партийный манифест к выборам в Региональное Собрание Сыртии и вознести партию на постамент чемпиона по всему континенту. Она тоже была там, на пьедестале, вместе с другими партийными деятелями, аплодируя кандидатам–победителям и мысленно повторяя: «жалкие куклы, жалкие куклы». Она привела их к власти, научив слушать людей.

Слушайте, говорила она, слушайте людей: слушайте, что они любят, что они ненавидят, что приводит их в ярость, что приносит им счастье, что их беспокоит, на что им наплевать. Партия, которая умеет слушать — это партия–победительница. На самом же деле она добивалась того, чтобы они слушали Марию Квинсану, говорящую им, кого надо слушать.

— Вы должны сами баллотироваться в Собрание, — предложил ей тогда Мохандас Ги, — вы, которая столько знает о народных нуждах. — Она отказалась. Пока. То, что выглядело как самоотречение, на деле являлось амбициями.

Ее время придет вместе со всемирными выборами, через два года. В эти годы она была молотом, ее манифест — наковальней, и ковала она Новую Партию. Настойчивая нужда в реформах вымела старые кадры. Собралась новая Коллегия выборщиков и многие старые реакционеры («профессиональные политиканы», как уничижительно называла их Мария Квинсана), обнаружили отсутствие своих имен в региональных бюллетенях. И все же Мария Квинсана ступала с оглядкой. Ее лицемерный замысел — в борьбе с профессионалами от политики привнести в политику еще более высокий профессионализм — никогда не должен быть раскрыт. До этого дня дожило слишком много светил, способных уничтожить ее.

Она макала кусочки хлеба в чаудер и наблюдала за рыбаками, занимавшимися сетями и парусами на пристанях с той стороны Бульвара Океан. Годы и десятилетия. На этих выборах ее вполне удовлетворит пост советника. Тремя годами позже настанет момент, когда она блеснет в роли лидера партии. Чайки кружились и переругивались над открытыми люками рыболовных судов. Годы и десятилетия. Политика подобна морю. Манифест был сетью, население добычей, а она — рыбаком.

Раано Туриннен тяжело уселся за стол напротив нее.

— Как обед, госпожа К.?

— Как всегда, превосходно, Раани.

— Великолепно. Если хотите послушать, вы будете через пять минут по радио.

— Не выношу предвыборных передач. У меня голос, как у ламы. Только аппетит людям портить. Завтра идешь голосовать?

— Конечно. За вас, госпожа К.

— Ни слова, Раани. Тайна голосования — конституционное право человека.

— А я не стыжусь своего выбора. А как же — любой, кто со мной не согласен, может убираться из моего ресторана.

— Раани, а как же демократические права? Человек имеет право на собственное мнение.

— Не в моем ресторане. Вот сегодня приперлись два оборванца со значками Армии Родной Земли и давай тут развешивать свои листовки. Мне ничего такого в моем ресторане не надо, ну я их и вышвырнул. Они еще вздумали трепыхаться, пришлось настучать им по балде. С ними девка была, попыталась выцарапать мне глаза, представляете? Насчет это Армии Родной Земли — не знаю, госпожа К., мнения — это одно, а взрывы и убийства — совсем другое, разве нет? Вы же сделаете что‑нибудь с ними, а, госпожа К.? Чего там, я побаиваюсь, что они вернуться и сожгут заведение: я слышал, такое уже бывало. Разберетесь с ними, госпожа К.? Вы должны остановить их, они же все психи — а эта музыка, которую они играет, она вредна для детей. Они с нее дичают. Хорошо бы их не было. Когда вас выберут, вы должны остановить их.

— Остановлю, — сказала Мария Квинсана. — Обещаю тебе. — Затем по радио объявили партийную политическую передачу, посвященную Новой Партии Марии Квинсаны, и слушая музыку, она думала, какие из ее предвыборных обещаний она бы выполнила с той же охотой, как обещание уничтожить Армию Родной Земли.

38

Теперь, когда деревья выросли и стали давать густую тень, Дедушка Харан проводил в саду все больше и больше времени. Он полюбил проводить время за созерцанием преходящести всех вещей. Он думал о своем детстве, проведенном в Томпсонс Фоллз, он думал о первой жене, Евгении, он думал о детстве своего сына и о детстве его сына. Он думал о приемной дочери, превратившейся в дикое животное, он думал о своей внучке, против воли превратившейся в божество, и внуке, Величайшем Игроке в Снукер в Известной Части Вселенной. Он размышлял, доведется ли еще его увидеть. Он предавался всем тем мыслям, которые обычно посещают людей в сорок пять лет. Когда он был занят размышлениями, то предпочитал, чтобы ему приносили еду, чтоб есть в безмятежной атмосфере сада, где ничто не прерывало потока воспоминаний, а пару раз Бабушка приходила отвести его в дом на закате.

— Ты должен начать пускать туда людей, — сказал Раэл Манделла, много думавший о набитых карманах паломников, кружащих вокруг его дочери. — Сад спокойствия Серой Госпожи. Вход — двадцать сентаво. — Последнее время Бедные Чада Непорочного Изобретения завели манеру именовать ее Серой Госпожой.

— Не бывать тому, — сказал Дедушка Харан. — Это мой сад, предназначенный для моей жены, меня и тех гостей, который я приглашу. — Для поддержания приватности он нанял в бидонвиле, прозывавшимся Городом Веры и окружавшим базилику, несколько обнищавших Бедных Чад, чтобы они возвели вокруг сада стену. Довольный их работой, он сделал ворота, на которые повесил надежный замок; один ключ он носил в кармане, а другой висел на золотой цепочке на шее у его жены.

Когда суета и шум новой Дороги Отчаяния, переполненной предпринимателями, продавцами религиозной мишуры и хозяевами гостиниц становились невыносимыми, они запирались в саду и слушали пение птиц и плеск рыбок в маленьком ручье. Они сажали цветы и кусты, потому что покуда жив садовник, сад не бывает завершен, и пока они работали так, им стали попадаться уголки, которых они не могли припомнить: тайные лощины, маленькие водопады, тенистые рощицы, лабиринт, песчаный садик, травянистая лужайка с солнечными часами в центре.

— Дражайшая жена, не кажется ли тебе порой, что наш сад выбрался за пределы стены, которой я его окружил? — спросил Дедушка Харан. После почти часовой прогулки по загадочной, вымощенной плиткой тропе они пришли к каменной скамье под сенью ивы и сели передохнуть. Бабушка посмотрела в небо, казавшееся странно нежным, совершенно не похожим на яростные сине–черные небеса Дороги Отчаяния, и полным пушистых облаков.

— Муж мой Харан, я думаю, что так же, как мы растили наш сад, сад растил нас, и все удивительные вещи, которые мы находим в нем — семена, посеянные им в нашем воображении.

Они долго сидели, не произнося ни слова, на каменной скамейке под ивой, любуюсь облаками, в той тишине, которая возникает между стариками, не нуждающимися для общения в словах. Когда мир начал отворачивать свой лик от солнца, они поднялись с каменной скамьи и по тропинкам, куда более диким и прекрасным, чем они когда‑либо видели здесь, вернулись к воротам в стене. Пока они запирали за собой ворота, мимо них текла толпа торговцев пирожками и серолицых туристов.

— Я думаю, что если твоя догадка верна, протяженность и разнообразие сада могут быть бесконечны, — сказал Дедушка Харан. Бабушка в восторге всплеснула руками.

— Раз так, муж мой Харан, мы должны его исследовать! Можем начать завтра, да?

Назавтра, ранним утром, прежде чем улицы и переулки заполнились чужаками, Бабушка и Дедушка Харан отправились в экспедицию по саду. Бабушка привязала к воротам кончик шерстяной нити из большого клубка. В сумке у нее было восемнадцать таких клубков, альбомы и карандаши для составления карт неизведанных внутренних районов воображения, а также завтрак на двоих. Дедушка Харан возглавлял караван, вооружившись оптиконом, секстантом, хронометром и компасом. Через десять минут после того, как они отошли от ворот, муж и жена оказались на незнакомой территории.

— Здесь должны были быть ускоренно–растущие буки, — сказал Дедушка Харан. — Я сам их сажал и помню отчетливо. — Перед ним лежала маленькая заросшая лесом долина. Ряды рододендронов покрывали ее склоны, между камней струился ручеек. — Никаких рододендронов тут не было. Они были слева от ворот… я думаю, сад постоянно переделывает сам себя. Поразительно.

— Тихо, — сказала Бабушка. — Слышал голос?

Дедушка Харан, который слышал похуже, навострил уши.

— Это Раэл?

— Да. Тихо, слушай. Слышишь, что он сказал?

— Мне показалось, мой сын кричал что‑то про возвращение Лимаала.

— Правильно. Так что, муж, пойдем ли мы назад?

Дедушка Харан пропустил шерстяную нить сквозь пальцы. Он еще мог различить железные ворота позади. Впереди же он видел новую долину и ему казалось, что за ней лежит широкая, девственная местность, страна лесистых холмов и быстрых рек, цветущих лугов и пугливых оленей.

— Вперед, — сказал он, и вместе они спустились в долину: он посматривал на солнце и отмечал показания компаса, она разматывала за собой клубок. Они пересекли ручей, рука об руку поднялись по склону, вошли в страну лесистых холмов и цветущих лугов и никогда не возвращались назад.

Когда Раэл Манделла пришел их искать, он нашел только шерстяную нить, размотанную Бабушкой. Он двинулся по извилистому пути, следуя за нитью, лежащей меж деревьев и цветочных клумб, фонтанов и живых изгородей, и по спирали вышел к самому центру сада. Он прорвался через последнюю завесу бирючины на маленькую аккуратную лужайку, где нашел конец нити. Она была привязана к стволу могучего вяза, одному из двух стоящих здесь и так тесно перепутавшихся корнями и ветвями, что никому не под силу было бы их разделить.

39

Лимаал Манделла приехал с женой и детьми в Дорогу Отчаяния, чтобы скрыться от людей, но слава его была столь велика, что почти весь первый год он провел взаперти, пленником в собственном доме.

— Я — не Величайший Игрок в Снукер в Известной Части Вселенной! — орал он в раздражении на толпящихся почитателей, которые каждое утро собирались у дверей дома Манделла. — Больше нет. Убирайтесь! Проваливайте к Анагносте Гавриилу из РОТЭК, мне вы не нужны!

В конце концов Раэл Манделла–младший заступил на караул с дробовиком, отпугивая зевак, а Ева Манделла, которая летом ткала под огромным зонтичным деревом, растущим перед домом, взяла на себя обязанности секретаря и контролера посетителей. Затем, как раз когда для Лимаала Манделлы начался период спокойствия — первый с того момента, как он вошел в двери Джаз–бара Гленна Миллера — на Дорогу Отчаяния обрушилась чума землемеров.

А чума землемеров породила чуму сетчатых пластиковых квадратов, чума сетчатых пластиковых квадратов породила чуму планировщиков, чума планировщиков породила чуму строительных рабочих, чума строительных рабочих загнала Лимаала Манделлу обратно в келью. Только–только он привык к паломникам и предпринимателям — а они к нему — на город неожиданно накатили следующие друг за другом волны землемеров, планировщиков и строительных рабочих, которые заполнили все отели, гостиницы, таверны, кабаки и ночлежные дома. Он не мог больше прогуляться до магазина всякой всячины сестер Пентекост, чтобы купить «Меридиан Геральд», без того, чтобы раз десять не услышать: «Смотри, Санчи, это же Лимаал Манделла», «Это он, говорю тебе — Величайший Игрок в Снукер в Известной Части Вселенной!», «Это не сам ли… да, да это он, Лимаал Манделла», а тем временем десятки рук протягивали ему обрывки бумаги, чеки, платежные ведомости, закладные, чтобы он на них расписался, а кто‑то уже приглашал сыграть показательный матч в каком‑то отеле, баре, рабочем клубе.

— Что за чертовщина творится? — изливал он свое раздражение Санта Екатрине. — Сначала они нарезали всю треклятую пустыню пластиковой лентой на квадратики, будто доску для шашек, а теперь натащили тяжелой строительной техники, которой хватит, чтобы построить новый континент! Только люди поняли, что я отошел от дел и слышать не желаю о снукере, о матче с Дьяволом, о соревновании за звание Величайшего Игрока в Снукер в Известной Части Вселенной, только я получил возможность спокойно сходить в бар или в лавку, как мне опять надо прятаться. Какого рожна им тут надо, что они строят — еще один орбитальный лифт или что?

Каан Манделла, четырех лет от роду — приветливый, щекастый и набитый до отказа пловом из баранины — пискнул:

— Железо, па. В пустыне полно железа. Она практически целиком состоит из чистой ржавчины — учительница сказал, а она все знает, потому что раньше работала голло… геогги…

— Геологом. Железо! Милостивая Госпожа, что дальше? Так это к нам заявилась Корпорация Вифлеем Арес. Провалиться мне на этом месте, во что превратилась Дорога Отчаяния?

За годы, проведенные им в Белладонне, Дорога Отчаяния успела превратиться в совершенно незнакомое Лимаалу Манделле место. Святые, пророки, базилики, люди с металлическими руками, отели, кабаки, ночлежки — все сверкают праздничным неоном — молельные воздушные змеи, гонги и арфы Эола, постоянно звонящие колокольни, пропавшие дедушка и бабушка, огороженные сады, таинственные родственники, которые исчезают так же быстро, как появляются, чужаки, торчащие на перекрестках, по пять поездов в день, а еще аэропорт, магазины, бары, хибары и развалюхи, люди, спящие на улицах, очереди к дверям с табличкой «Для просителей»; кражи, изнасилования, ограбления: полиция! Констебли с шоковыми дубинками, Луи Галлацелли в рясе законника, торговля недвижимостью, аренда и продажа. Лоточники на каждом углу, мальчишки–носильщики, торговцы рыбой и фруктами, продавцы религиозных сувениров: улицы! Льющийся бетон и гофрированная жесть, стекло, сталь и пластик; пиво со вкусом мочи: импорт продуктов! Очереди к водяным колонкам, акры солнечных генераторов, всепроникающий запах экскрементов из перегруженных метановых дигестеров. Велосипеды, рикшы, трициклы: грузовики! Люди орут во время сиесты, люди входят без стука, люди, чужаки, пялятся пялятся пялятся, треплются, разевают рты, шумят. Даже его сестра, запертая в уродливом бетонном карбункуле под названием Базилика Серой Госпожи, превратилась в незнакомку; к ней допускаются только благочестивые просители, кающиеся грешники и истово верующие паломники. Лимаал Манделла еще не настолько утратил гордость, чтобы ради свидания с родной сестрой отстоять очередь к двери с табличкой «Для просителей».

— Этот дом, этот город, этот мир — куда все катится? — орал он и с грохотам бежал через двор в дом родителей. За те двенадцать секунд, за которые он пересек заваленный ламьим навозом двор, его успели сфотографировали с женщиной, выскочившей из‑за поилки и умолявшей ее изнасиловать.

— Мама, этот город вгонит меня в гроб.

Ева Манделла, занятая работой над гобеленом, улыбнулась ему и сказала:

— Лимаал! Как приятно видеть тебя!

— Мама, у меня нет никакой личной жизни. Полминуты назад какая‑то женщина попросила связать ее, заткнуть ей рот, обмотать пластиковой пленкой и помочиться на нее. Так продолжаться не может! Мне нужна хоть какая‑то приватность!

— Ты знаменит, Лимаал.

— Эта часть моей жизни закончена, мама.

— Пока ты жив, ни одна часть твоей жизни не закончена. Такова суть жизни. Что ты скажешь об этом, Лимаал? — Она указала на гобелен, над которым трудилась.

— Очень красиво, — сказал Лимаал Манделла, все еще трясясь от ярости.

— Правда ведь? Это история нашего города. Все, что когда‑либо случалось, я вплетаю в этот гобелен, так что когда я умру, твои дети и их дети смогут посмотреть на него и узнать, что у них была гордая история. Очень важно знать, откуда ты пришел и куда идешь. Вот в чем твоя проблема, Лимаал — ты пришел откуда‑то, но тебе до сих пор некуда идти. У тебя должна быть цель.

Лимаал Манделла ничего не ответил. Он постоял немного, ковыряя ногой пыльную плитку пола. Потом он быстро поцеловал мать в щеку, повернулся на пятках и выскочил из дома, пробежал мимо отчаявшейся женщины и прячущихся в ветвях шелковичных деревьев папарацци, через кухню мимо удивленных жены и сына и прямо в ночь, заполненную ревом тяжелой строительной техники. Подгоняемый мрачной решимостью, игнорируя приветственные узнававших его рабочих, он ворвался в заросший сад вокруг пещерного дома доктора Алимантандо. Дверь была выбита, прихожая покрыта слоем пыли и мусора. Когда ожили световые панели, летучие мыши порскнули со своих насестов под потолком.

Где‑то в этом доме должен быть спрятан ключ к неудовлетворенности, раздражительности, плохому настроению и беспокойству. Ребенком он верил, что доктор Алимантандо владеет всей человеческой мудростью, записанной на этих стенах, а теперь все, в чем он нуждался — это цель, на которую он мог бы направить свой рационализм. Лимаал Манделла стоял перед стеной, заполненной иероглифами хронодинамики и все шире улыбался. На него пролился свет. Может быть, он больше и не Величайший Игрок в Снукер в Известной Части Вселенной, но перед ним — возможность стать Повелителем Пространства и Времени. Это была жизнь, полная тайн, побед, поражений и триумфа.

— Па? — голос его напугал. — Па, ты в порядке? — Это был Раэл–младший, пяти лет, уже проклятый семейным проклятием. Лимаал Манделла положил руку на голову сына.

— Я в порядке. Просто дело в том, что я не знал, что с собой делать с тех пор как мы сюда приехали.

— Я знаю. Ты был как бумажный самолетик на ветру.

Он так разболтался, что не мог скрыть свое отчаяние?

— Ну так вот, с этим покончено. Раэл, твой отец собирается стать Джентльменом Обширных Познаний, как доктор Алимантандо из историй, которые я тебе рассказывал. Посмотри сюда… — Отец и сын опустились на колени, чтобы изучить полустертые письмена. — Вот тут все и началось, — он двигался по ходу доказательства вдоль стены и вверх по лестнице, Раэл–младший следовал за ним, и так начались годы странствий по строчке иероглифов, которые в конце концов привели его к центру потолка погодной комнаты доктора Алимантандо.

40

— Узрите! — вскричал Вдохновение Кадиллак, сверкая стальным черепом в свете хирургических ламп. — Первое полное умерщвление плоти!

Хирурги, сестры, протезисты пали на колени, воздев в благоговении руки. Таасмин Манделла попятилась от металлической твари, лежащей на операционном столе. Тварь приводила ее в ужас.

Под пластиковым куполом черепа пульсировал мозг, утыканный электромеханическими передатчиками. Нейрон выбросил разряд, передатчик дернулся, металлическая рука поднялась, металлические пальцы растопырились, чтобы схватить воздух.

— Слава слава слава! — завизжали хирурги, сестры, протезисты.

— Уберите это от меня, — пробормотала Таасмин Манделла. — На него тошно смотреть.

В то же мгновение Вдохновение Кадиллак оказался рядом, шепча вкрадчивые увещевания.

— Но признайте достижение, Госпожа — первое полное умерщвление! Плоть стала металлом. Это, без сомнения, священное мгновение!

Нескрываемая зависть в его голосе заставила Таасмин Манделлу отшатнуться. Существо раздвинуло глазные заслонки и навело на нее стальное глазное яблоко — гладкую стальную сферу, прорезанную тремя черными щелями. Губы раскрылись, извергая поток булькающей невнятицы. Оно пыталось сесть и обнять ее.

— Убейте это, убейте мерзкую тварь, уберите ее от меня! — закричала Госпожа Таасмин.

Полное Умерщвление наконец уселось. Его сотряс спазм. Кибернетическое бормотание поднялось до визга металла, царапающего металл. Масло потекло из трясущихся губ; хирурги, сестры, протезисты повскакали с колен и бросились к операционному столу. Полное Умерщвление задергалось в судорогах, затряслось и свалилось, скрежеща лопающимися шестеренками. В возникшей суматохе Таасмин Манделла выскользнула из операционной и бросилась по пустым антисептическим коридорам и залитым солнцем галереям, метя пол расписанной электросхемами тканью.

Она медитировала в песчаном саду, в сумерках, когда услышала песнопения. Машинные мантры Бедных Чад, сливающиеся с грубыми воплями жителей города, коснулись границ ее восприятия, как звон серебряного колокольчика, и вернули в мир людей. Проблемы никогда не кончаются. Она потянулась, выгнула спину, выбираясь из хватких объятий подбирающего форму медитационного кресла. В любую минуту Вдохновение Кадиллак мог постучать в дверь, призывая ее к обязанностям. Она встала с кресла, вышла из комнаты и набросила серый нагрудник. Вдохновение Кадиллак находил наготу недуховной и возмутительной.

Когда в дверь постучали, она была готова.

— Что это такое?

— Проблемы, Госпожа. Бедные Чада…

— Я слышала их.

— Я думаю, лучше вам посмотреть самой. — Вдохновение Кадиллак повел ее по галереям, отдающим небесам накопленный за день жар.

— Как прошел ваш… эксперимент?

Таасмин не смогла скрыть дрожь в голосе, и Вдохновение Кадиллак, без сомнения, уловил ее, ибо ответил:

— Со всем уважением, но вы не должны чернить работу ученых, которые пытаются воплотить в реальность идеал, человека будущего. Увы, в этот раз системы пациента отказали, но его отвага и вера, вне всякого сомнения, обеспечили ему мгновенный перенос к престолу Великого Инженера.

Вдохновение Кадиллак открыл тяжелые резные двери, ведущие на улицу. Звуки пения и крики стали громче.

— Что происходит?

— Прошу вас, Госпожа, следуйте за мной. — Камерарий и пророчица обогнули угол и оказались перед плотной толпой.

— Оттуда лучше видно, — сообщил Вдохновение Кадиллак, торопя Таасмин Манделлу вверх по лестнице на балкон. В кольце озадаченных горожан Таасмин Манделла разглядела механические конечности, отражающие свет закатного солнца. Бедные Чада Непорочного Изобретения стояли на коленях перед сетчатой оградой, окружающей строительную площадку Сталелитейной Компании Вифлеем Арес. Воздух наполняло гудение их бинарных мантр, их неуклюжие руки, копирующие движения кранов, дышали истовостью. Каждые несколько секунд какое‑нибудь Бедное Чадо покидало своих единоверцев и, игнорируя многочисленные предупреждения о том, что ограда под током, прижимало металлические протезы к сетке. Шипел электрический разряд, летели искры, верующий стонал и бился в религиозном экстазе. Затем он возвращался на место и продолжал распевать 10111010101111000001101101010, а к сетке отправлялся следующий.

— Что они делают? — спросила Таасмин Манделла.

— Мне кажется, это очевидно, Госпожа. Это поклонение.

— Строительной площадке?

— Как стало известно, среди низших слоев Города Веры распространилось пророчество. В нем говорилось, что Корпорация Вифлеем Арес возводит здесь не что иное, как родильный дом, если можно так выразиться, для Стального Мессии, Освободителя, Машины с Человеческим Сердцем, которая освободит механизмы из тысячелетних уз плоти.

— И поэтому они молятся… груде фундаментных блоков и котлованам?

За сеткой толпились закончившие смену рабочие, глазея на охваченных экстазом дамблтонианцев.

— Именно. Стройплощадка святое, благословенное место грядущего рождения.

Таасмин Манделла еще раз посмотрела на поток Бедных Чад, стремящихся принести себя в жертву на электрическом заборе.

— Это отвратительно, — прошептала она.

Из толпы мирян донесся вопль.

— Смотрите! Это она! Серая Госпожа!

Головы повернулись, пальцы указывали на нее. Бедные Чада приостановили Поклонение Проволоке и навели металлические глаза на балкон. Молодая женщина со стальной грудью и левой ногой вскочила и закричала:

— Послание! Дай нам послание!

Мантра мгновенно распространилась по рядам верующих.

— Послание! Послание! Дай нам послание! Послание! Послание! Дай нам послание!

Пять тысяч глаз распинали Таасмин Манделлу.

— Они ждут, что ты возглавишь их, Госпожа, — прошептал Вдохновение Кадиллак.

— Я не могу, — прошептала Таасмин Манделла. — Это отвратительно. Мерзость, идолопоклонство…. Это не истинная духовность, не истинная вера… это нужно прекратить.

— Ты их лидер, их духовная владычица, их пастырь, проводник и сознание. Ты должна вести их.

Песнопения достигли уровня исступления. Две с половиной тысячи топающих ног сотрясали землю.

— Нет! Я отказываюсь! Это гнусно! Я не тот Бог, которому они должны поклоняться, я отвергаю их. Я не просила вас идти за мной, я служанка Благословенной Госпожи, а не дамблтонианцев, я дитя Панарха, а не Бедное Чадо Непорочного Изобретения. — Она пыталась проглотить эти слова, но они сами срывались с ее губ, как птицы. — И не твое, Эван Пэ Дамблтон!

Неожиданно она как будто оглохла. Она всмотрелась в живой глаз Вдохновения Кадиллака и увидела такую ненависть, что поперхнулась.

«Неужели он всегда так ненавидел меня?», подумала она, и тут же поняла — да, ненавидел, с того самого момента, как коснулся ее руки в яме у железной дороге, Вдохновение Кадиллак ненавидел ее и завидовал ей, ибо она была истинным сосудом Господа, а не таким, как он — самодельным и самозваным. Он ненавидел ее духовность, ибо сам желал мирского, ряженного в одежды святости. Он завидовал ей, ненавидел ее, каждым своим действием он подчинял ее, разлагал ее и поглощал.

— Как же ты должен меня ненавидеть, — прошептала она.

— Прошу прощения, Госпожа? Я не вполне расслышал. Какое послание дашь ты своему народу? Люди ждут.

Голос его так и сочился лицемерием.

Таасмин Манделла сжала левую руку в кулак. Ее нимб засверкал интенсивным голубым светом.

— Мы враги, Вдохновение Кадиллак, Эван Дамблтон, как бы ты не прозывался — ты враг мой и враг Господа. Это послание я должна дать твоему народу?

Речитатив верующих барабанил ей прямо в душу.

— Да! Нет! Скажи им вот что. Я была избрана святой Катериной и стала ее эмиссаром в мире людей, ибо после семи сотен лет, которые она провела как святая машин, она желает привести людей к Богу. К Богу, а не к фабрике. Скажи это своим верным.

Она спустилась с балкона и удалилась в личные апартаменты. Оказалось, что иметь врага так же приятно, как и иметь друга. После многих бесплодных лет она чувствовала осмысленность и значение своих действий. Она была крестоносцем, бойцом на войне, ангелом с пылающим мечом. Это было приятное чувство. Очень приятное чувство — гораздо более приятное, чем дозволено пророчице Благословенной Госпожи.

41

Каждое утро в одиннадцать часов одиннадцать минут Арни Тенебра вставала на койку, откуда могла рассмотреть все, что располагалось по ту сторону решетки. В порядке удаления: одно апельсиновое дерево в терракотовом горшке, тридцать шесть километров сухих Стампос и одно голубое небо. Ни первое, ни второе, ни третье не менялась ни на йоту, но каждый день, в одиннадцать часов одиннадцать минут, Арни Тенебра стояла на кровати — не потому, что хоть в какой‑то степени интересовалась жизнью за окном, а только из‑за того, что Мигли недвусмысленно запретил ей вставать на кровать (опасаясь, вероятно, что она повесится). Когда он являлся в одиннадцать часов двенадцать минут, чтобы подвергнуть ее унизительному ежедневному реабилитационному сеансу, у нее успевало возникнуть чувство маленькой победы.

— Мисс Тенебра, ааа, прошу вас, не вставайте на кровать. Надзиратели, ааа, этого не одобряют.

Небо голубое. Стампос бурые. Апельсиновое дерево пыльно–зеленое. Теперь можно и спуститься.

— Добро утро, Мигли.

Мигли на самом деле звали Пракеш Мерчандани–Сингхалон, он был реабилитационным психологом Чепсинитского Регионального Центра Временного Содержания: маленький, мышеобразный, взволнованный, вечно путающийся в своих диктофонах и блокнотах, он мог быть только Мигли.

— Что у нас на сегодня, Мигли?

Он экспериментировал с различными схемами расположения кассет, диктофонов и блокнотов на столе.

— Я, ааа, думаю, мы могли бы, ааа, продолжить с того места, где прервались вчера.

— А где мы прервались?

Эти беседы были пустой тратой государственных денег и времени. Она подозревала, что Мигли думает точно так же, но правила игры должны соблюдаться — записи, мелкая ложь, ложь побольше.

— Первые дни, проведенные вами с Истинными Бойцами Северо–Западной Чертвертьсферы, ааа, сексуальные, ааа, связи с различными членами группы.

Мигли таращился, как сыч, сквозь толстые линзы очков. Арни Тенебра сложила на груди руки и уселась на кровать. Она открыла рот и вранье само по себе полилось наружу.

— Ну, после примерно полугода, которые я провела с Истинными Бойцами — было ничего, но немного скучно — романтика кончилась, и остались только долгие жаркие пыльные рейды на трайках, стоянки по паре дней в разного рода задницах и подключения к телекоммуникационным сетям. Это было бы не так плохо, если бы мы на самом деле записывали музыку. От всей этой езды у меня между ног вскочили волдыри; чего мне хотелось, так это попасть в Подразделение Активных Действий.

— И что же вы предприняли? — Мигли с живостью наклонился вперед. Он, вероятно, уже знал эту историю по записям допросов. Арни Тенебра вытянула руку и царапнула ногтями штукатурку.

— Предложила свое юное тело Пасхалу О'Харе, командиру Бригады Северо–Западной Четвертьсферы за будкой связи в штабном лагере в Обливиэнвилле. Он как раз набирал новобранцев, когда мы туда приехали, и возможность была слишком хороша, чтобы ее упускать. Можете вообразить, какой из него любовник.

Мигли пустил слюну в полном соответствии с учением Павлова. Арни Тенебра была разочарована тем, как легко выпускник Универсуума Ликса глотал всю эту чушь о сексе в хаки. Ничего подобного не происходило никогда, но Мигли, на самом деле, и не интересовался правдой. Она встретила Пасхала О'Хару в Обливиэнвилле и обменяла секреты доктора Алимантандо на место в группе активных действий, а гнусную историю сексуального унижения, пыток, лишений и мук сочинила, чтобы пощекотать нервы Мигли. Будучи реабилитационным психологом, он сам нуждался в лечении, прыщавый дрочила. Она со всеми красочными подробностями описывала трехмесячный курс тренировок, прокручивая тем временем правдивую историю на экране воображения. Несколько месяцев безделья в промерзших лагерях в Горах Экклезиастов, скука, дизентерия, бездействие и игра в прятки с пролетавшими самолетами.

— И что случилось потом? — спросил Мигли, высокомерно чуждый смерти и славе.

— Придержу до завтра, — сказала заключенная Тенебра. — Время вышло.

Мигли глянул на часы и принялся сгребать со стола кассеты, диктофоны, блокноты и ручки.

— Завтра в то же время, Мигли?

— Да, и, ааа… не стойте на кровати.

Однако назавтра, в это же время, он опять застал ее стоящей на кровати, и слабая вспышка его раздражения так позабавила Арни Тенебра, что она закрыла глаза и выдала продолжительную, цветистую фантазию о первом году службы в группе активных действий Армии Родной Земли, полную перестрелок, взрывов, засад, ограблений банков, захватов заложников, убийств и различного рода зверств, и разворачивающуюся в местах со звучными названиями: Гряда Джатна, Долина Горячих Ключей, Равнина Нараманга и Хромиумвилл.

После ухода Мигли, сидя на кровати и играясь с кошачьей колыбелькой из собственных шнурков, она вспоминала, как кровь Хэу Линя, взводного, бежала сквозь ее пальцы на дно стрелковой ячейки на горе Суеверия. Ей вспомнилось, как она, вся покрытая его смертью, высунулась из рыжей грязи и увидела бойцов Милиции Черных Гор, прущих прущих прущих вперед с широко разинутыми ртами. Она помнила свой страх, который вонял, как кровь у нее на руках и заляпанные дерьмом штаны, и от которого она совершенно потеряла рассудок и только бессильно выла, пока не набралась наконец сил поднять МФБС и не стала стрелять визжать стрелять визжать, покуда страх не ушел и все не стихло. Она не хотела повышения. В приказе о награждении было сказано — «За отвагу, проявленную перед лицом превосходящих сил противника», но она‑то знала, что стрелять ее заставил страх. Только через несколько месяцев она узнала, что первый рейд отряда Пасхала О'Хары с новыми полеизлучателями был крайне успешен, и приказом о продвижении он выразил ей свою благодность. Субмайор отряда Второзакония. Играя с колыбелью для кошки в своей камере в Чепсинитском Региональном Центре Временного Содержания, она не смогла припомнить, куда подевала медаль.

На третий день Мигли опять явился со всеми своими кассетами и блокнотами. Арни Тенебра сидела на кровати.

— Сегодня, ааа, окно вас не интересует? — жалкая попытка сарказма.

— То, чего я высматриваю, пока не видно. — Она решила, что сегодня она не скажет ничего, кроме правды. Когда только ты один знаешь, что врешь, ложь не радует. — Сегодня, Мигли, я собираюсь рассказать о нападении на систему наведения в Космобаде. Достаточно пленки? Бумаги хватает? Батарейки с собой? Хочу, чтобы ты ничего не упустил. — Она откинулась к стене, закрыла глаза и начала рассказ.

— Приказ о начале общего наступления поступил от регионального командования во время выборов в планетарное собрание. В битве у Хибары Смита отряд Второзакония потерял командиров сразу нескольких уровней — у нас тогда еще не было полеизлучателей — и я приняла руководство пятой и шестой бригадами. Поскольку мы не получили нового снаряжения, то думали — я думала — что нас бросят на незначительную цель, а именно — на космобадскую систему наведения при посадке. Небесное Колесо разгружают удаленно, поэтому если б нам удалось уничтожить радары наведения, ни один челнок не добрался бы до Белладонны. Мы синхронизировали планы с другими подразделениями сектора и выдвинулись на позиции у Космобада.

Рейд был хорошо спланирован и проведен как по нотам. В двенадцать часов двенадцать минут шестьдесят пять радиомаяков были уничтожены минами, а компьютер системы наведения взломан поисково–ударной программой, приобретенной у Высоких Семей. Все каналы связи земли с орбитой были безнадежно замусорены. Это было красиво — не той красотой, которой отличаются рушащиеся башни и яркие взрывы —а умной красотой хорошо выполненного дела. Командиры взводов доложили об уничтожении всех первичных целей. Арни Тенебра отдала приказ отступить и рассредоточиться. Ее собственная группа — Группа 27 — отступала в направлении Кларксграда и напоролась прямо на первую и вторую роты батальона Новомерионеддских волонтеров, которые в этом районе проводили учения. Перестрелка была короткой и кровавой. Она не помнила, успела ли выстрелить хотя бы раз. Она так оцепенела от идиотизма ситуации — ей ведь даже не пришло в голову убедиться в отсутствии военных в этом регионе — что не могла поднять МФБС. Потери Группы 27 достигли 82% процентов, прежде чем субмайор Тенебра сдалась.

— В следующий раз разведка у меня будет работать, как часы, — сказала субмайор Тенебра.

— Вряд ли, ааа, он будет, этот следующий раз.

— Как бы то ни было. Итак, Группа 27 была уничтожена, а я теперь сижу в Чепсинитском Региональном Центре Временного Содержания, разговариваю с вами, Мигли, и говорю вам, что время на сегодня вышло. Не хотите ли продолжить завтра?

Мигли пожал плечами.

Этой ночью субмайор Тенебра лежала под звездным светом, порезанном решеткой на ломтики, и крутила в пальцах обрывок шнурка. В лучах звезд она размышляла о страхе и ненависти. С того самого утра, когда она покинула Дорогу Отчаяния на заднем сидении трицикла инженера Чандрасекара, не проходило ни дня, чтобы она не проснулась в страхе и в страхе легла спать. Страх был воздухом, которым она дышала. Страх налетал сильными или слабыми порывами — сводящий кишки ужас в окопе с Хуэ Лином, жизнь которого утекала у нее сквозь пальцы, или легкое опасение, вызываемого гулом пролетающего самолета. Она накручивала на пальцы шнурок — виток и виток и виток и еще виток — и боялась. Страх. Или она владеет страхом — или страх страх владеет ею.

Пальцы ее замерли, прервав танец. Мысль поразила ее непреложной ясностью божественного откровения. Священное сияние озарило все ее существо. До этого самого момента страх владел ею, страх служил причиной ее ошибок, провалов, ненависти и смертей. С этого мгновения, в которое она лежит на тюремной койке с намотанным на пальцы шнурком, она будет использовать страх. Она будет использовать его, потому что страшится одержимости страхом. Она станет более ужасной, более жестокой, более отвратительной, более успешной, чем любой другой командир Армии Родной Земли: ее имя станет проклятием страха и ненависти. Еще не родившихся детей будут пугать ее именем, а умирающие будут умирать с ним на устах, потому что или она владеет страхом, или страх владеет ею.