/ Language: English / Genre:antique

i 308786fbd293be60

John


antiqueJohni 308786fbd293be60enJohncalibre 0.8.582.8.2012a8280dd6-c2fb-4dbf-8536-3d24fc09a88b1.0

Сьюзан КУЛИДЖ

ЧТО КЕЙТИ ДЕЛАЛА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Сьюзан Кулидж — псевдоним известной американской писательницы Сары Чонси Булей (1835 — 1905), чьи произведения неизменно занимают почетное место в любых сериях книг для детей и юношества, издаваемых как в англоязычных, так и во многих других странах.

Будущая писательница родилась в Кливленде (штат Огайо) в семье, принадлежавшей к академическим кругам. Живая и бойкая Сара росла в обществе трех младших сестер, брата и кузена, которых всегда вовлекала в придуманные ею веселые и необычные игры и которым рассказывала не менее необычные истории и сказки собственного сочинения. Образование она получала сначала в частных школах Кливленда, а затем вдали от семьи — в пансионе в городке Ганновер (штат Нью-Гемпшир). Впечатления детских и юношеских лет позднее послужили материалом для ее самых известных произведений.

С 1855 по 1870 г. Сара жила вместе с родителями в Нью-Хейвене (штат Коннектикут), где ее дядя Теодор Дуайт Вулси был ректором Иельского университета. В период гражданской войны между Севером и Югом США (1861 — 1865) она работала медсестрой в госпитале.

Значительные перемены в ее жизни начались в 1870 г., когда после смерти отца она переселилась в Ньюпорт. Следующие годы оказались заполнены для нее литературной работой и путешествиями в Европу и на Запад США — в Калифорнию и Колорадо. Ее первые книги и рассказы для детей увидели свет в 1871 — 1872 гг. Особенное внимание читателей привлекла вышедшая в 1872 г. повесть «Что Кейти делала», и уже в следующем году, откликнувшись на многочисленные просьбы, Кулидж написала продолжение — повесть «Что Кейти делала в школе». Позднее писательница еще трижды возвращалась к судьбе своей столь полюбившейся читателям героини, ее сестер и братьев: в 1886 г. вышла в свет повесть «Что Кейти делала потом», в 1888 г. — «Кловер» и в 1891 г. — «В долине Хай».

Среди других известных произведений Сьюзан Кулидж такие, как «Быстроглазая» (1879), «Ворчунья» (1881), «Деревенская девочка» (1885), «Ровно шестнадцать» (1881). Она также писала критические статьи и подготовила к печати письма известных английских писательниц конца XVIII — начала XIX века Фрэнсис Берни и Джейн Остин.

Книги о Кейти Карр впервые вышли в свет более ста лет назад, но до сих пор эта героиня остается добрым другом многочисленных юных читателей, среди которых немало таких же, как она, — искренних, порывистых, веселых, подвижных и шумных, всегда исполненных самых лучших намерений, но почему-то так часто совершающих досадные промахи и навлекающих неприятности на себя, своих друзей, братьев и сестер. Искать ответы на вопросы, подобные тем, что встают перед Кейти, приходится почти каждому ребенку или подростку: что значит стать взрослым, как завоевать доверие и любовь окружающих, как не опустить руки и не отчаяться под жестокими ударами судьбы, как не озлобиться, столкнувшись с человеческой несправедливостью, как противостоять чужой грубости и жестокости. В своих книгах Сьюзан Кулидж помогает найти ответы на все эти и многие другие вопросы, и делает она это не при помощи сухих рассуждений или холодного анализа, но живо и ярко показывая читателю, как, пройдя через физические и нравственные страдания, Кейти взрослеет, становится сильной, мужественной, ответственной, требовательной к себе и вместе с тем отзывчивой, доброй, наблюдательной, чуткой к окружающим. Простота и ясность стиля, логически выверенное и убедительное построение сюжета каждой повести, цельность образов персонажей, мягкий юмор и живость изложения делают книги о Кейти привлекательными не только для юных, но и для искушенных читателей.

М. Ю. Батищева

Посвящение

К ПЯТИ

Мои родные, помните, когда-то

Играли мы под сенью вязов тех —

Все шестеро — веселые ребята…

Мне чудится и ныне там наш смех.

Лучи нам солнца ласково сияли,

Но не всегда был ясен небосвод:

Бывали грозы, но не устрашали

Отважный наш, хоть маленький народ.

Поссорившись, мы всё кончали миром, —

Как это было, память, нарисуй —

Как от ушибов, шишек эликсиром

Нам был волшебный мамин поцелуй.

Мы взрослые теперь уж стали люди,

Надежность, деловитость — наш девиз;

Мы в комитетах — полнит гордость груди,

Мы в шляпках, фраках — смотрим сверху вниз.

И наши дети, веселы и шумны, —

Ужели станут взрослыми людьми? —

Не верят, что мы были неразумны,

Им кажется, мы не были детьми.

— Вы маленькими были? Неужели? —

В недоуменье спрашивают нас.

Ах, как бы объяснить мы им хотели,

Что мы душою дети и сейчас.

Любимое и милое Сегодня,

К тебе возможно ль равнодушным быть?

Но все же и честней, и благородней

Стараться и Вчера не позабыть!

Так улыбнитесь светлому былому,

Как улыбаюсь я ему сейчас:

Вернемся вместе к детству золотому,

Примите, дорогие, мой рассказ.

Что Кейти делала

Глава 1

Дети доктора Kappa

Как-то раз, не очень давно, я сидела на лугу возле маленького ручья. День был жаркий. Белые облака, словно большие лебеди, медленно проплывали по ярко-голубому небу. Прямо напротив меня были заросли зеленых камышей с темными бархатистыми колосками, а среди них — один высокий ярко-красный цветок, который склонялся над ручьем, словно желая увидеть в воде отражение своего прекрасного лица. Но при этом он совсем не казался самовлюбленным.

Вокруг было так красиво, что я долго сидела, любуясь. Неожиданно неподалеку от меня два негромких голоска завели разговор или песню — не знаю, как назвать точнее. Один голосок был визгливый, другой, более низкий, звучал очень решительно и сердито. Они явно о чем-то спорили, снова и снова произнося одни и те же слова: «Кейти делала». — «Кейти не делала». — «Она делала». — «Она не делала». Я думаю, они повторили это не меньше сотни раз.

Я встала, чтобы поискать спорщиков. И действительно, на одном из камышей я обнаружила двух крошечных бледно-зеленых существ. Они, вероятно, плохо переносили солнечный свет, так как на обоих были черные очки. Каждое из существ имело по шесть ног — две короткие, две подлиннее и две очень длинные. На самых длинных ногах виднелись суставы, похожие на рессоры экипажа; пока я наблюдала, существа начали взбираться вверх по камышу, и тогда я увидела, что они передвигаются покачиваясь, точь-в-точь как старинные кабриолеты. Я даже думаю, что, не будь я такой большой, смогла бы услышать, как они скрипят на ходу. Они ничего не говорили, пока я смотрела на них, но стоило мне отвернуться, как они снова начали ссориться, произнося все те же слова: «Кейти делала». — «Кейти не делала». — «Она делала». — «Она не делала». — «Она делала».

По дороге домой я задумалась о другой Кейти — о Кейти, которую я когда-то знала и которая хотела сделать много замечательного, но потом делала не то, что собиралась, а нечто совершенно другое — нечто такое, что сначала ей совсем не нравилось, но в конечном счете оказывалось гораздо лучше всего того, о чем она мечтала. И пока я шла и думала, в голове у меня сложилась небольшая история, и я решила записать ее для вас. А в память о моих двух маленьких знакомых на камыше я дала этой истории их название. Вот оно — история о том, ЧТО КЕЙТИ ДЕЛАЛА.

Полное имя Кейти было Кейти Карр. Она жила в городке Бернет, не очень большом, но росшем быстро. Дом, принадлежавший ее семье, стоял на окраине городка. Это был большой массивный дом, белый, с зелеными ставнями и крыльцом, которое посаженные рядом с ним розы и ломоносы превратили в настоящую беседку. Четыре высоких куста акаций затеняли усыпанную гравием дорожку, что вела к воротам. С одной стороны от дома располагался сад; с другой — поленницы, амбары и ледник. За домом находился огород, отлого спускавшийся к югу, за ним — пастбище, а на нем — ручей, несколько ореховых деревьев и четыре коровы — две рыжие, одна желтая, с острыми рогами в жестяных наконечниках, и еще одна — хорошенькая, маленькая, беленькая — по кличке Маргаритка.

В семье Карров росло шесть детей — четыре девочки и два мальчика. Кейти, самой старшей, было двенадцать; маленькому Филу, самому младшему, — четыре.

Доктор Карр, их папа, милый, добрый, очень занятой человек, отсутствовал дома целыми днями, а иногда и ночами, так как должен был посещать больных. Мама умерла, когда Фил был еще младенцем, — за четыре года до начала моей истории. Кейти помнила маму довольно хорошо; для остальных же это было лишь печальное и дорогое имя, произносимое по воскресеньям и во время молитвы или еще тогда, когда папа был особенно ласковым и серьезным.

Маму, которую дети помнили так смутно, им заменила тетя Иззи, папина сестра. Она приехала, чтобы заботиться о них, когда мама отправилась в то долгое путешествие, из которого, как в течение многих месяцев продолжали надеяться малыши, ей, возможно, еще предстояло вернуться. Тетя Иззи была маленького роста, худая, с резкими чертами лица, довольно старая на вид и очень аккуратная и требовательная во всем.

Она стремилась быть доброй с детьми, но те все время ставили ее в тупик тем, что ни капельки не походили на ту маленькую девочку, какой сама она была в детстве. А была она кроткой, неизменно опрятной и любила сидеть в гостиной и шить длинные швы. Ей нравилось, когда старшие гладили ее по головке и говорили ей, что она хорошая девочка. Кейти же умудрялась рвать свое платье каждый день, шитья терпеть не могла и ничуть не стремилась к тому, чтобы ее назвали «хорошей», а Кловер и Элси шарахались в сторону, точно норовистые лошадки, как только кто-нибудь делал попытку погладить их по головке. Это весьма озадачивало тетю Иззи, и ей было нелегко полностью простить детям то, что они такие «странные» и так не похожи на хороших мальчиков и девочек, которых она помнила по воскресной школе своего детства и которые были для нее самыми приятными и понятными детьми.

Да и сам доктор Карр тоже огорчал тетю Иззи. Он хотел, чтобы дети росли смелыми и выносливыми, и поощрял их лазить по деревьям и предаваться буйным играм, несмотря на то что это приводило к шишкам и рваным платьям. Лишь полчаса в течение всего дня тетя Иззи чувствовала, что вполне довольна своими подопечными. Это были полчаса перед завтраком, когда по заведенному ею порядку они все сидели на своих стульчиках и учили очередной стих из Библии. В это время она смотрела на них с улыбкой удовлетворения: они были такие безукоризненно опрятные, в таких чистеньких курточках и платьицах, с такими аккуратно причесанными волосами. Но как только раздавался звонок к завтраку, радости тети Иззи приходил конец. С этой минуты на детей, по ее словам, было «страшно смотреть». Соседи очень ее жалели. Утром каждого понедельника они насчитывали по тридцать белых панталончиков, развешанных на просушку, и говорили друг другу, какая куча стирки с этих детей и как, должно быть, приходится трудиться бедной мисс Карр, чтобы дети всегда ходили чистыми и опрятными. Но бедная мисс Карр совсем не считала, что дети опрятные, — и это было хуже всего!

— Кловер, пойди наверх и вымой руки! Дорри, подними с пола свою шляпу и повесь ее на крючок! Не на этот — на третий от угла!

Такого рода замечания тетя Иззи делала целыми днями. Дети слушались довольно охотно, но, боюсь, не очень любили ее. Они всегда называли ее «тетя Иззи» и никогда — просто «тетушка». Мальчикам и девочкам известно, что это означает.

Я хочу показать вам детей доктора Карра и думаю, что самым подходящим для этого будет день, когда пять из шести восседали на коньке двускатной крыши ледника, словно цыплята на насесте. Ледник был одним из их излюбленных мест. Он представлял собой просто низкую двускатную крышу над ямой в земле, и так как располагался посредине двора, детям всегда казалось, что самый короткий путь куда бы то ни было проходит вверх по одному скату и вниз по другому. Они также любили взбираться на коньковый брус и сидя съезжать оттуда вниз по нагретым солнцем доскам. Это, конечно, плохо отражалось на их туфлях, платьицах и брючках, но что из того? И туфли, и брючки, и вообще одежда были делом тети Иззи, а их делом было съезжать с крыши и радоваться.

Кловер, самая старшая после Кейти, сидела посредине. Это была невысокая, пухленькая и беленькая девчушка с толстыми светло-каштановыми косичками и близорукими голубыми глазами, в которых, казалось, всегда стояли готовые вот-вот пролиться слезы.

На самом деле Кловер была самой веселой девочкой на свете, но эти печальные глаза и нежный, воркующий голосок всегда заставляли окружающих жалеть ее, ласкать и во всем вставать на ее сторону. Однажды, еще в раннем детстве, она схватила куклу Кейти и бросилась бежать, а когда Кейти догнала ее и попыталась отнять куклу, Кловер вцепилась в куклу изо всех сил и не пожелала отдать. Доктор Карр, который не особенно вник в происходящее и лишь слышал жалобный голосок Кловер: «Не отдам! Моя кукла!», крикнул резко и повелительно, даже не выясняя, в чем дело: «Как тебе не стыдно, Кейти! Сейчас же дай ей ее куклу!» Удивленная Кейти подчинилась, а Кловер с торжеством замурлыкала, словно довольный котенок. Кловер была жизнерадостной, с мягким характером, немного ленивой, очень скромной, несмотря на то что ловкостью превосходила остальных во всех играх, и по-своему чрезвычайно озорной и забавной. Все любили ее, и она любила всех, а особенно Кейти, на которую смотрела снизу вверх, как на одну из умнейших на свете.

Рядом с Кловер сидел хорошенький маленький Фил, и она крепко держала его одной рукой. Следующей была Элси, худенькая, смуглая восьмилетняя девочка с красивыми темными глазами и короткими кудряшками, покрывавшими всю ее головку. Бедная маленькая Элси была «непарной» среди детей доктора Карра. Она, казалось, не принадлежала ни к старшим, ни к младшим. Ее заветной мечтой было ходить повсюду вместе с Кейти, Кловер и Сиси Холл, знать обо всех их секретах и обмениваться с ними записочками через маленький «почтовый ящик», который они устанавливали во всевозможных потайных местах. Но старшим не нужна была Элси, и они вечно говорили ей: «Беги, поиграй с маленькими», что глубоко обижало ее. Если же она не уходила, то, как мне ни грустно об этом говорить, они убегали от нее, что было совсем нетрудно, ведь ноги у них были длиннее. Оставшись в одиночестве, бедная Элси заливалась слезами, а так как гордость не позволяла ей слишком часто играть с Дорри и Джоном, главной ее утехой было выслеживать старших и раскрывать их тайны, в особенности отыскивать «почтовый ящик», существование которого вызывало у нее наибольшую досаду. Глаза у Элси были быстрые и зоркие, как у птички. Она подглядывала и заглядывала, выслеживала и наблюдала, пока наконец в каком-нибудь странном, совершенно невероятном месте — в развилке дерева, посредине грядки со спаржей или на самой верхней ступеньке подвала — не находила маленькую картонную коробку, полную записочек, каждая из которых заканчивалась словами: «Смотри, чтобы Элси не узнала». Тогда она хватала коробку, решительно направлялась к остальным и, швырнув ее на пол, с вызовом говорила: «Вот ваш дурацкий почтовый ящик!», но при этом ей все время хотелось плакать. Бедная Элси! Почти в каждой большой семье есть такой одинокий, не имеющий товарища ребенок. Кейти, которая всегда строила прекраснейшие планы в надежде совершить что-нибудь «героическое» и полезное, никогда не замечала, беспечно и равнодушно проходя мимо, что здесь представляется ей тот самый удобный случай, которого она так искала, — принести утешение тому, кто в нем нуждается. Но Кейти никогда этого не видела, и некому было утешить Элси.

По концам крыши сидели Дорри и Джоанна. Дорри был шестилетним мальчиком, бледным, маленьким и толстеньким, с серьезным выражением лица и запачканными патокой рукавами курточки, а Джоанна, которую остальные называли «Джон» или «Джонни», — крепкой коренастой девочкой, на год младше Дорри; ее большие глаза смотрели решительно, а широкий ярко-розовый рот всегда был готов растянуться в еще более широкой улыбке. Эти двое были большими друзьями, хотя Дорри выглядел как девочка, по ошибке надевшая костюм мальчика, а Джонни — как мальчик, который для смеха позаимствовал платье у сестры. И вот, когда все они сидели там, болтая и смеясь, послышался радостный крик, окно наверху отворилось, и в нем появилась Кейти. В руке она держала десяток чулок и с торжеством размахивала ими.

— Ура! — закричала она. — Все заштопано, и тетя Иззи говорит, что мы можем идти. Вам надоело ждать? Я никак не могла быстрее, дырки были та-акие большие. Давай, Кловер, живо, собирай вещи! Мы с Сиси сейчас спустимся.

Обрадованные дети вскочили и съехали с крыши ледника. Кловер притащила из дровяного сарая пару корзин. Элси побежала за своим котенком. Дорри и Джон приволокли два огромных пука зеленых сучьев. Как раз тогда, когда все были готовы, хлопнула боковая дверь и во двор вышли Кейти и Сиси Холл.

Я должна рассказать вам о Сиси. Она жила в соседнем доме и дружила с детьми доктора Карра. Дворы двух домов разделяла лишь живая изгородь, так что Сиси проводила две трети всего времени у соседей, где стала почти членом семьи. Это была чистенькая и нарядная девочка, со скромными и сдержанными манерами, беленькая, румяная, со светлыми блестящими волосами, которые всегда оставались прилизанными, и изящными ручками, которые никогда не становились грязными Как отличалась от нее моя бедная Кейти! Волосы у Кейти вечно были растрепаны, платья всегда «сами» цеплялись за гвозди и рвались, и, несмотря на свой возраст и рост, она была легкомысленной и простодушной, как шестилетний ребенок. Более долговязой девочки, чем Кейти, свет не видывал. Как она умудрялась расти с такой скоростью, никто не знал; но она уже была папе до уха и на полголовы выше тети Иззи. Каждый раз, когда ей случалось задуматься о своем росте, она становилась неуклюжей и ей казалось, что вся она состоит из коленей, локтей, углов и выступов. К счастью, в голове у нее было столько всяких других мыслей, планов, идей и фантазий, что она редко находила время, чтобы вспомнить, какая она высокая. При всей своей невнимательности и беспечности Кейти была доброй, отзывчивой девочкой и каждую неделю принимала множество похвальных решений, но, к сожалению, никогда не следовала ни одному из них. Иногда она вдруг вспоминала о своей ответственности перед младшими братьями и сестрами и у нее появлялось горячее желание подать им хороший пример, но возможность подать его чаще всего представлялась тогда, когда она об этом уже забывала. Дни у Кейти проносились как вихрь; когда она не учила уроки, не шила и не штопала с тетей Иззи — всего этого Кейти ужасно не любила, — в голове у нее роилось так много восхитительных планов, что единственным ее желанием было иметь десять пар рук, чтобы эти планы осуществить. Все тот же изобретательный ум вечно навлекал на нее всевозможные неприятности. Она любила строить воздушные замки и мечтать о том времени, когда она что-нибудь совершит, станет знаменитой и каждый услышит о ней и захочет с ней познакомиться. Ей так и не удалось решить, какой именно чудесный подвиг принесет ей славу, но, размышляя об этом, она часто забывала выучить урок или зашнуровать ботинки, за что получала плохую отметку или нагоняй от тети Иззи. В такие минуты она утешалась тем, что строила новые планы — постепенно стать красивой, всеми любимой и кроткой, как ангел. Для достижения этой цели многое должно было измениться в ней. Ее черным глазам предстояло стать голубыми, носу — удлиниться и выпрямиться, а ее рту, слишком большому, чтобы он мог годиться для лица героини, — превратиться в нечто напоминающее бутон розы. Пока же эти чарующие изменения еще не произошли, она, насколько это было в ее силах, забывала о своей внешности, хотя я полагаю, что дама на этикетке «Tricopherous»note 1

с чудесными волосами до земли неизменно оставалась той, кому Кейти больше всего завидовала.

Глава 2

Рай

Место, куда направлялись дети, представляло собой густую рощицу в нижней, топкой части поля, неподалеку от дома. Рощица не была большой, но казалась такой из-за того, что деревья и кусты росли очень близко друг к другу и было не видно, где рощица кончается. Зимой, когда земля была сырой и болотистой, никто не ходил туда, кроме коров, которые не боялись промочить ноги; но летом почва просыхала и все становилось зеленым, свежим, полным манящих чудес — диких роз, сассафрасаnote 2

, птичьих гнезд. Узкие извилистые тропинки, протоптанные бродившими здесь коровами, вели во всех направлениях. Дети называли эту рощицу Раем, и она казалась им не менее неизведанной, бесконечной, обещающей множество приключений, чем какой-нибудь волшебный лес в сказочной стране.

Путь в Рай проходил через несколько деревянных изгородей. Кейти и Сиси преодолевали их, прыгая с разбега, а младшим приходилось пролезать под брусьями. Оставив изгороди позади, дети оказались в открытом поле и, с общего согласия, пустились бежать, пока не достигли опушки рощи. Там они остановились и неуверенно переглянулись. Входить в Рай в первый раз после долгой зимы всегда было необыкновенно интересно. Кто знает, что могли натворить здесь феи за то время, пока никто из детей сюда не заглядывал.

— По какой тропинке пойдем? — спросила наконец Кловер.

— Проголосуем, — сказала Кейти. — Я предлагаю — по Тропе Пилигримов к Холму Трудностей.

— Я — за! — поддержала Кловер, которая всегда соглашалась с Кейти.

— По Тропе Покоя тоже было бы неплохо, — заметила Сиси.

— Нет, нет! Мы хотим по Сассафрасовой Тропе! — закричали Джон и Дорри.

Однако Кейти, как всегда, настояла на своем. Было решено, что они пойдут по Тропе Пилигримов, а потом тщательно обследуют все свое маленькое королевство и посмотрят, что изменилось с тех пор, как они были в нем в последний раз. После этого они наконец вступили в рощу. Кейти и Сиси возглавляли процессию, а Дорри, волочивший за собой огромный пук веток, замыкал шествие.

— Ах, вот и милый Розовый Букет! Он цел! — закричали дети, когда добрались до вершины Холма Трудностей и увидели высокий пень, из середины которого рос куст дикой розы, уже покрывшийся молоденькими зелеными листиками. Этот Розовый Букет обладал для детей волшебной притягательной силой. Они сочиняли о нем все новые истории и вечно боялись, как бы какая-нибудь проголодавшаяся корова не прельстилась их любимым розовым кустом и не съела его.

— Да, он цел, — сказала Кейти, гладя пальцем один из листиков, — хотя в одну из зимних ночей ему грозила большая опасность. Но он был спасен.

— О! Как это было? Расскажи! — закричали остальные, так как Кейти славилась в семье своими историями.

— Это произошло накануне Рождества, — продолжила Кейти таинственным тоном. — Фея нашего Розового Букета заболела. У нее начался ужасный насморк, и фея вон того тополя сказала ей, что чай из сассафраса хорошо помогает при простуде. И вот она выпила большую чашку этого чая — чашка была сделана из шапочки желудя, — а потом уютно улеглась в темной и густой чаще леса и заснула. А в полночь, когда она сладко посапывала во сне, в лесу раздался топот. Это мчался страшный черный бык с горящими глазами. Он увидел наш бедный Розовый Букет и широко разинул свой громадный рот, чтобы перекусить его пополам. Но в эту минуту из-за пня высунулся маленький толстенький человечек с волшебной палочкой в руке. Это конечно же был Санта-Клаусnote 3

. Он так сильно стукнул быка своей волшебной палочкой, что тот отчаянно замычал и приставил к своему носу переднее копыто, чтобы проверить, остался ли нос на месте. Нос оказался на месте, но быку было так больно, что он снова заревел и ускакал в глубь леса так быстро, как только мог. Тогда Санта-Клаус разбудил фею и сказал ей, что, если она не будет как следует заботиться о Розовом Букете, он поставит на ее место какую-нибудь другую фею, а ее саму отправит охранять самый колючий куст ежевики.

— Здесь вправду есть феи? — спросил Дорри, который слушал этот рассказ разинув рот.

— Конечно, — ответила Кейти, а затем, наклонившись к нему, добавила, стараясь говорить сказочно сладким голосом: — И я тоже фея, Дорри!

— Вот еще! — отозвался Дорри. — Ты — жирафа; так папа сказал.

Тропа Покоя получила такое название потому, что на ней всегда было тихо, темно и прохладно. Высокие кусты почти смыкались над ней и наводили тень даже в полдень. Вдоль тропы росли белые цветы, которые дети называли «сладкокорень», так как не зналиих настоящего названия. Они задержались, чтобы набрать букеты этих цветов, а затем Джон и Дорри накопали еще и охапку корней сассафраса, так что к тому времени, когда они прошли по Аллее Поганок, Кроличьей Долине и другим знакомым местам, солнце поднялось и стояло уже прямо надих головами.

— Я хочу есть, — сказал Дорри.

— Нет, нет, Дорри, ты не должен хотеть есть, пока не будет готова наша беседка! — в испуге закричали девочки, зная по опыту, что Дорри быстро впадает в уныние, если его заставляют ждать обеда. Поэтому они торопливо принялись за постройку беседки. Это не заняло много времени: нужно было лишь развесить принесенные с собой сучья и ветки на скакалки, привязанные к тому самому тополю, фея которого посоветовала простуженной фее Розового Букета пить чай из сассафраса.

Когда беседка была готова, дети уютно устроились в ней. Она была очень маленькая — места в ней хватило только для них самих, их корзинок и котенка. Я думаю, что больше туда не смог бы втиснуться никто, даже второй котенок. Кейти, сидевшая в центре, развязала веревочку и приподняла крышку самой большой корзинки, в то время как все остальные с нетерпением заглядывали внутрь, чтобы узнать, что там лежит.

Сначала из корзинки появилось великое множество кусков имбирной коврижки. Их аккуратно разложили на траве. Затем были извлечены галеты, сложенные по три, с ломтиками холодной вареной баранины между ними, и, наконец, дюжина сваренных вкрутую яиц и толстые бутерброды с солониной. Видите ли, тете Иззи уже случалось готовить завтраки для Рая, и она неплохо знала, чего ожидать в отношении аппетита.

Каким вкусным казалось все в этой беседке, где кругом были солнечный свет и сладкие запахи леса, а над головой шелестели на свежем ветру листья тополя и распевали птицы! Ни один званый обед не приносил взрослым и половины того удовольствия, какое получали дети в своей беседке. Наслаждение доставлял каждый съеденный кусочек, а когда исчезла последняя крошка, Кейти достала вторую корзинку, и там — о, какой замечательный сюрприз! — лежали семь маленьких пирогов — пирогов с патокой, запеченных в блюдцах, — каждый с темной корочкой и хрустящим засахарившимся краем, и на вкус они были как ириски и лимонные корочки и всевозможные вкусности, вместе взятые.

Раздался общий радостный крик. Даже обычно сдержанная Сиси выглядела довольной, а Дорри и Джон затопали от восторга. Семь пар рук одновременно протянулись к корзинке, семь зубастых ртов принялись за дело не медля ни минуты. За невероятно короткое время от пирогов не осталось и следа, и вся компания погрузилась в блаженную неподвижность.

— А что теперь будем делать? — спросила Кловер, в то время как маленький Фил переворачивал вверх дном корзинки, чтобы убедиться, что в них не осталось ничего съедобного.

— Не знаю, — отозвалась Кейти полусонно. Она перебралась со своего прежнего места на низкий кривой сук орехового дерева, висевший почти над головами детей, и полулежа расположилась там.

— Давайте играть, будто мы взрослые, — предложила Сиси, — и расскажем друг другу, что мы собираемся делать.

— Хорошо, — кивнула Кловер, — начинай. Что ты собираешься делать?

— Я собираюсь носить черное шелковое платье, розочки на шляпке и длинный шарф из белого муслина, — сказала Сиси. — Я буду выглядеть в точности как Минерва Кларк! И еще я буду очень хорошей, такой же хорошей, как миссис Бедл, только гораздо красивее. Все молодые джентльмены будут приглашать меня кататься с ними верхом, но я совсем не буду обращать на них внимания, потому что мне будет некогда — я буду учить детей в воскресной школе и посещать бедных. А однажды, когда я, склонившись над какой-нибудь старушкой, буду кормить ее смородинным вареньем, мимо пройдет поэт и увидит меня. И он пойдет домой и напишет обо мне стихи, — с торжеством закончила Сиси.

— Фу! — сказала Кловер. — Я думаю, в этом нет ничего хорошего. Вот я собираюсь быть красавицей — красивее всех на свете! И жить я буду в желтом дворце с желтыми колоннами у подъезда и площадкой на крыше, как у мистера Сойера. Мои дети будут играть там, на крыше. А в окне будет подзорная труба, чтобы все разглядывать. Я буду каждый день носить золотые и серебряные платья и кольца с бриллиантами, а если стану вытирать пыль и делать что-нибудь грязное, буду надевать белый атласный передничек. А посредине заднего двора у меня будет пруд, полный одеколона, и каждый раз, как мне понадобится одеколон, я просто буду выходить во двор и черпать его из пруда бутылочкой. И я не буду учить детей в воскресной школе, как Сиси, — мне это не нравится; но зато каждое воскресенье я буду приходить к воротам школы, и, когда ученики Сиси пойдут домой, я буду смачивать одеколоном их носовые платки.

— У меня будет то же самое! — воскликнула Элси, чье воображение воспламенила эта великолепная картина. — Только мой пруд будет еще больше, а я еще красивее, — добавила она.

— Ты не можешь быть красивее, — отозвалась сверху Кейти. — Кловер собирается быть самой красивой на свете.

— А я буду еще красивее, чем самая красивая на свете, — упорствовала бедняжка Элси. — И я буду большая и буду знать все секреты. И все тогда будут добрыми ко мне и никогда не будут убегать и прятаться, и почты никакой не будет, и вообще ничего неприятного.

— А ты кем будешь, Джонни? — спросила Кловер, желая переменить тему, так как тон Элси становился все более плаксивым.

Но у Джонни не было сколько-нибудь ясных представлений о будущем. Она только засмеялась и очень крепко сжала руку Дорри — и это было все. Дорри оказался более откровенным.

— Я собираюсь каждый день есть индейку, — объявил он, — и пудинги, не вареные, а такие — маленькие, печеные, с блестящей темной корочкой, и на них будет много соуса. А я буду такой большой, что никто не скажет: «Три порции — вполне достаточно для маленького мальчика».

— О, Дорри, ты обжора! — воскликнула Кейти, а все остальные неудержимо расхохотались.

Дорри был глубоко оскорблен.

— Сейчас же пойду и скажу тете Иззи, как ты меня обозвала, — сказал он, вскакивая ужасно сердитый.

Но Кловер, которая была прирожденной примирительницей, схватила его за руку, и в ответ на ее уговоры и мольбы Дорри наконец сказал, что останется; тем более что все остальные тоже стали очень серьезны и пообещали ему больше не смеяться.

— А теперь твоя очередь, Кейти, — сказала Сиси. — Расскажи, кем ты будешь, когда вырастешь.

— Я не знаю точно, кем я буду, — отозвалась сверху Кейти. — Конечно же я буду очень красивой. Ну, и хорошей, если смогу. Только не такой хорошей, как ты, Сиси, потому что, наверное, приятно прокатиться верхом с молодыми джентльменами, иногда. И еще я хотела бы иметь большой дом и отличнейший сад, и тогда вы все могли бы приезжать и жить у меня, и мы играли бы в саду, а Дорри ел бы индейку пять раз в день, если б захотел. И у нас была бы машина, чтобы штопать чулки, и другая, чтобы убирать в ящиках стола, и мы никогда не шили бы, не вязали и не делали ничего такого, что нам не хочется. Вот кем я хотела бы быть. А теперь я расскажу вам, что я собираюсь делать.

— Разве это не одно и то же? — спросила Сиси.

— Конечно нет! — ответила Кейти. — Это совсем другое. Я собираюсь сделать что-нибудь замечательное. Я еще не знаю, что именно, но, когда вырасту, узнаю. — Бедняжка Кейти всегда говорила «когда я вырасту», забывая о том, насколько она уже выросла. — Может быть, — продолжила она, — я буду выходить на лодке в море и спасать утопающих, как девочка в той книжке, которую мы читали. Или, может быть, я возьму и стану сиделкой в госпитале, как мисс Найтингейлnote 4

. Или возглавлю крестовый поход и поеду перед войском на белой лошади в доспехах, со шлемом на голове и священным знаменем в руке. А если я всего этого не буду делать, то буду рисовать картины или петь или стану скальп… скульптором — как их там называют? — буду делать фигуры из мрамора. Во всяком случае, что-нибудь делать я непременно буду. И когда тетя Иззи увидит это и прочитает обо мне в газетах, она скажет: «Милое дитя! Я всегда знала, что она станет гордостью семьи». Люди часто потом говорят, что они «всегда знали», — заключила Кейти с проницательным видом.

— Ах, Кейти! Как это будет чудесно! — сказала Кловер, складывая руки. Кловер верила Кейти не меньше, чем Библии.

— Я не верю, что в газетах найдутся такие дураки, чтобы печатать что-нибудь о тебе, Кейти, — вставила Элси мстительно.

— Найдутся! — заявила Кловер и толкнула Элси.

Вскоре Джон и Дорри убежали куда-то по своим собственным таинственным делам.

— Ну и смешной же этот Дорри со своей индейкой, — заметила Сиси, и все снова рассмеялись.

— Если вы обещаете ничего ему не говорить, — сказала Кейти, — я покажу вам его дневник. Он вел его весной почти две недели, а потом бросил. Я нашла эту тетрадку сегодня утром в шкафу, в детской.

Все обещали сохранить секрет, и Кейти вынула из кармана дневник. Он начинался так:

"12 марта — Ришил висти днивник.

13 марта — На обед был рост биф, и картошка, и капуста, и яблочный совус, и рисавый пудинк. Я не люблю такой рисавый пудинк как у нас. У Чарли Слэка пудинк гараздо лутше. Каша с сиропом на ужин.

19 марта — Забыл што делал. Жареные пирашки на завтрак. Дебби очень плохо их зажарила.

24 марта — Воскресенье. На обед саланина. Учил урок из Библии. Тетя Иззи сказала што я жадный. Ришил не думать столько о еде. Хачу стать харошим мальчеком. Ничево особенново к чаю.

25 марта — Забыл што делал.

27 марта — Забыл што делал.

29 марта — Играл.

31 марта — Забыл што делал.

1 апреля — Ришил больше днивник не висти".

На этом записи обрывались. Казалось, что прошла всего лишь минута после того, как все отсмеялись, а длинные тени уже начали сгущаться, и появилась Мэри, чтобы сказать им, что нужно возвращаться домой к чаю. Это было ужасно — взять пустые корзинки и идти домой, чувствуя, что чудесная долгая суббота кончилась и другой не будет целую неделю. Но было приятно помнить, что Рай всегда здесь и нужно всего лишь преодолеть несколько изгородей — совсем невысоких, и к тому же ни у одной из них даже не стоял ангел, преграждающий путь огненным мечом, — войти и вступить во владение своим Эдемомnote 5

.

Глава 3

День неудач

Школа миссис Найт, где учились Кейти, Кловер и Сиси, стояла на противоположном конце городка. Это было низкое, одноэтажное здание, за которым находился двор, где девочки играли во время перемены. К несчастью, в непосредственном соседстве располагалась школа мисс Миллер, такая же большая и с не меньшим количеством учениц, и позади нее тоже был двор. Только высокий дощатый забор отделял друг от друга эти две площадки для игр.

Миссис Найт была полная ласковая женщина, медлительная в движениях, а лицом напоминавшая добродушную и дружелюбную корову. Мисс Миллер, напротив, была неизменно проворной и энергичной, с пронзительными черными глазами и закрученными штопором черными кудряшками над ними. Школы вели постоянную вражду, в основе которой лежало сопоставление достоинств учителей и качества получаемых знаний. Девочки миссис Найт по какой-то неизвестной причине считали себя воспитанными, а девочек мисс Миллер — грубыми и не пытались скрыть свое мнение, а девочки мисс Миллер, со своей стороны, в отместку досаждали им как только могли. Во время перемен они занимались главным образом тем, что строили рожи через отверстия в заборе и поверх него, если им удавалось на него взобраться, а это было не так-то просто, потому что забор был довольно высоким. Девочки миссис Найт тоже неплохо строили рожи, несмотря на всю свою воспитанность. Их двор имел одно большое преимущество перед соседним: на нем стоял дровяной сарай, на крышу которого, возвышавшуюся над забором, было нетрудно взобраться. Там обычно и усаживались в ряд, лицом к соседнему двору, девочки миссис Найт, чтобы позлить врагов своими язвительными выкриками. Вражда «найтш» и «миллериток» — как называли они друг друга — была такой яростной, что порой оказывалось совсем небезопасным для какой-нибудь «найтши» столкнуться на улице с «миллериткой». Все это, как легко представить, чрезвычайно благотворно влияло на манеры и моральные качества всех этих юных леди!

Однажды утром — это было вскоре после проведенной в Раю субботы — Кейти опоздала в школу. Она никак не могла найти свои вещи. Ее учебник алгебры, как она выразилась, куда-то «запропастился и провалился», ее грифельная дощечка тоже пропала, а от шляпки оторвалась одна ленточка. Кейти бегала по дому, отыскивая свои вещи и хлопая дверями, пока не вывела из терпения тетю Иззи.

— Что до твоей алгебры, — сказала она, — то если это та ужасно грязная книжка без задней обложки и с исчирканными страницами, ты найдешь ее под кухонным столом. Фил сказал перед завтраком, что это свинья; и неудивительно — у нее такой вид, что иначе не скажешь. И как ты, Кейти, умудряешься приводить свои учебники в такой вид, не могу даже представить. Не прошло и месяца с тех пор, как отец купил тебе новую алгебру, а посмотри на этот учебник теперь — противно в руки взять. Когда только ты поймешь, что книги стоят денег!.. Про твою грифельную дощечку ничего не знаю, но вот твоя ленточка от шляпы, — заключила она, вынимая ленточку из кармана.

— О, спасибо! — сказала Кейти, торопливо прикалывая ее булавкой к шляпке.

— Кейти! — почти взвизгнула мисс Иззи. — Что ты делаешь? Прикалывать булавкой завязки к шляпе! Господи помилуй! Какую еще глупость ты выдумаешь? Стой смирно и не вертись! Никуда не пойдешь, пока я не пришью ее как следует.

«Стоять смирно и не вертеться» было нелегко, так как тетя Иззи разволновалась и не переставала отчитывать Кейти, то и дело по неосторожности тыкая своей иголкой ей в подбородок. Но та терпела как могла, лишь непрерывно переминаясь с ноги на ногу и иногда издавая короткое фырканье, словно нетерпеливая лошадь. Освободившись, она в ту же минуту влетела в кухню, схватила свой учебник алгебры и вихрем помчалась к воротам, где ее терпеливо ожидала давно собравшаяся и ужасно боявшаяся, что они опоздают, Кловер.

— Придется бегом! — воскликнула уже запыхавшаяся Кейти. — Тетя Иззи меня задержала. Такая противная!

Они бежали быстро, но время бежало еще быстрее, и часы на башне пробили девять, когда девочки были на полпути. Всякая надежда успеть была потеряна. Это очень рассердило Кейти, так как хотя она часто опаздывала, но всегда горячо желала прийти рано.

— Ну вот, — сказала она, резко останавливаясь. — Я скажу тете Иззи, что это она виновата. Какая досада! — И она зашагала дальше в глубоком раздражении.

День, который начинается таким образом, скорее всего и кончится плохо — это известно большинству из нас. Все утро дела шли скверно. Кейти дважды ошиблась на уроке грамматики и скатилась в результате на более низкое место в классе. А когда она переписывала свое сочинение, рука у нее так дрожала, что почерк, и без того не очень красивый, стал почти неразборчивым, и миссис Найт сказала, что придется переписывать заново. От этого Кейти рассердилась как никогда и, прежде чем успела подумать, шепнула Кловер: «Вот досада!» А потом, когда перед большой переменой всем, «кто шептался», ведено было встать, ее охватил такой приступ раскаяния, что она вскочила вместе с другими и увидела, как черная галочка появилась в списке напротив ее фамилии. Слезы подступили к ее глазам от огорчения, и из опасения, что другие девочки заметят это, она, как только прозвенел звонок, стрелой помчалась через двор, влезла на крышу дровяного сарая и села там совсем одна, спиной к школе, пытаясь справиться со слезами и придать лицу обычное выражение, прежде чем подойдут остальные.

Часы мисс Миллер примерно на четыре минуты отставали от часов миссис Найт, и потому соседний двор оставался пустым. День был теплый и ветреный, и неожиданный порыв ветра сорвал с головы Кейти шляпку, ленты которой были плохо завязаны. Шляпка покатилась по крыше.

Кейти попыталась схватить ее, но было слишком поздно. Шляпка подпрыгнула — раз, другой, третий — и затем исчезла за забором, так что мчавшаяся следом за ней Кейти увидела ее уже в самом центре вражеского двора — примятый сиреневый комок.

Это было ужасно! Ужасно было не то, что она лишилась шляпки, ибо Кейти была совершенно равнодушна ко всему, происходившему с ее одеждой, но то, что она лишилась ее таким образом! Через минуту ученицы мисс Миллер выйдут во двор. И Кейти казалось, что она уже видит, как они исполняют воинственные танцы вокруг злосчастной шляпки, надевают ее на шест, играют ею в футбол, размахивают ею над забором и во всем остальном обходятся с ней как индейцы с захваченным в бою пленником. Вынести такое? Никогда! Лучше умереть! И с чувством человека, который решился скорее встретить гибель, чем потерять честь, Кейти стиснула зубы, быстро соскользнула с крыши, ухватилась за забор и одним решительным прыжком перенеслась во двор мисс Миллер.

Как раз в этот момент прозвучал звонок, и маленькие «миллеритки», сидевшие у окна и вот уже две секунды умиравшие от желания сообщить остальным волнующее известие, запищали: «Кейти Карр в нашем дворе!»

«Миллеритки», большие и маленькие, повалили во двор. Их гнев и негодование, вызванные этим дерзким вторжением, не поддаются описанию. С криками ярости они ринулись на Кейти, но та была не менее проворной, чем они, и, сжимая в руке спасенную шляпку, уже лезла на забор.

Есть моменты, когда очень хорошо быть высоким. И в данном случае длинные руки и ноги Кейти сослужили ей отличную службу. Никто, кроме паука-долгоножки, никогда не карабкался так быстро или так отчаянно, как Кейти на этот раз. В одну секунду она очутилась на заборе. Но в самое последнее мгновение одна из подскочивших «миллериток» схватила ее за ногу, еще остававшуюся на вражеской стороне забора, и почти стянула с нее ботинок. Почти, но не совсем, благодаря прочности нитки, которой тетя Иззи пришила к ботинку пуговицы. Неистово дрыгнув ногой, Кейти освободилась, с удовлетворением увидев поспешное отступление противника, и с криком торжества и испуга стремительно нырнула в группу столпившихся у забора родных «найтш». Те с открытыми ртами прислушивались к шуму в соседнем дворе и теперь, остолбенев, взирали на одну из соучениц, вернувшуюся живой и невредимой из стана врага.

Я не в состоянии описать последовавшие за этим гвалт и суматоху. «Найтши» были вне себя от гордости и торжества. Все целовали и обнимали Кейти и заставляли ее снова и снова рассказывать, как это было. Ликующие девочки расселись рядами на крыше дровяного сарая, чтобы торжествовать над посрамленными «миллеритками». А когда позднее враги собрались с силами и начали выглядывать из-за забора и отвечать оскорблениями на оскорбления, одна из высоких девочек подняла на руках Кловер, вооруженную деревянным молотком, и та била врагов по костяшкам пальцев, лишь только они появлялись на верхней перекладине забора. Она трудилась с таким рвением, что «миллеритки» были рады поскорее упасть с забора в свой двор и лишь бормотали о мести с безопасного расстояния. В целом это был великий день для школы, день, которому суждено было запомниться надолго. Что же до самой Кейти, то она, возбужденная своим приключением, а также похвалами и ласками старших девочек, с каждой минутой становилась все более безрассудной и едва ли сознавала, что говорит или делает.

Многие ученицы жили слишком далеко от школы, чтобы ходить домой во время большой перемены. Поэтому они обычно приносили свои завтраки с собой в корзинках и оставались в школе весь день. Кейти и Кловер принадлежали к их числу. В этот день, после того как завтраки были съедены, кто-то предложил поиграть во что-нибудь в классной комнате, и несчастливая звезда Кейти навела ее на мысль изобрести новую игру, которую она назвала «Игрой в реки».

Играть в нее надо было так: каждая девочка выбирала себе название реки и прокладывала свой путь через комнату, пробираясь между партами и скамьями и издавая при этом низкий, ревущий звук, напоминающий шум воды. Сиси стала Платт; Марианна Брукс, очень высокая девочка, — Миссисипи; Элис Блэр — Огайо, Кловер — Пенобскотnote 6

и так далее. Им было приказано время от времени наскакивать друг на друга, потому что, как объяснила Кейти, «реки так делают».

Сама же Кейти стала «отцом-океаном» и, устрашающе рыча, металась по возвышению у доски, где обычно сидела миссис Найт. То и дело, когда остальные оказывались в дальнем конце класса, она вдруг выкрикивала: «Реки сливаются!», после чего «реки», подпрыгивая, толкаясь и визжа, поворачивались и бежали к «отцу-океану», а он рычал громче их всех, вместе взятых, и метался туда и сюда, изображая движение волн на морском берегу.

Такого шума, какой производился во время этой прекрасной игры, не слыхивали в Бернете ни до, ни после. Он напоминал мычание быков, визг поросят, бормотание индюков и хохот гиен — все сразу; к этому добавлялся грохот опрокидываемой мебели и топот множества ног по голому деревянному полу. Проходившие мимо школы люди останавливались в изумлении, дети плакали, какая-то старушка спрашивала, почему никто не бежит за полицейским; а девочки мисс Миллер слушали все это со злорадством и сообщали каждому, что ученицы миссис Найт «всегда поднимают такой шум во время перемены».

Возвратившаяся после обеда миссис Найт была необычайно удивлена, увидев толпу людей, собравшихся перед ее школой. Когда она подошла ближе и шум достиг ее ушей, ее охватил настоящий страх — она подумала, что в принадлежащем ей здании кого-то убивают. Она бросилась к двери и, распахнув ее, увидела классную комнату в совершенно устрашающем виде: поваленные стулья, перевернутые парты, струящиеся по полу чернила, и среди всего этого разгрома стремительно мчались неистовые «реки», а старый «отец-океан» с пылающим лицом скакал как сумасшедший на возвышении у доски.

— Что это значит? — задыхаясь от ужаса, еле вымолвила миссис Найт.

При первом же звуке ее голоса «реки» замерли, а «отец-океан» резко оборвал свои курбеты и поскорее спрыгнул с возвышения. Каждая из девочек, казалось, вдруг осознала, в каком состоянии комната и как ужасно то, что они сделали. Робкие съежились за партами, смелые пытались напустить на себя беззаботный вид. Вдобавок ко всему, те ученицы, которые ходили обедать домой, начали возвращаться. Они с изумлением смотрели на произведенные разрушения и шепотом спрашивали, что здесь происходило.

Миссис Найт позвонила в колокольчик и, когда установился некоторый порядок, велела поставить на место парты и стулья, а сама принесла мокрые тряпки, чтобы вытереть с пола чернила. Это было сделано в глубоком молчании. Выражение лица миссис Найт было таким пугающе торжественным и суровым, что повергло в полное уныние виновные «реки», а «отцу-океану» захотелось оказаться за тысячу миль от школы.

Когда класс был приведен в обычный вид и девочки заняли свои места, миссис Найт обратилась к ним с короткой речью. Она сказала, что никогда в жизни не была так возмущена; она полагала, что может доверять им, и надеялась, что и в ее отсутствие они будут вести себя как настоящие леди. Мысль о том, что они способны на столь возмутительное поведение, могут поднимать такой шум и пугать прохожих, никогда даже не приходила ей в голову, и случившееся глубоко ее огорчает. Это подает плохой пример всему соседству — под которым миссис Найт подразумевала конкурирующую школу, — и мисс Миллер только что прислала маленькую девочку узнать, не пострадал ли кто-нибудь и не может ли она, мисс Миллер, чем-нибудь помочь. Это, естественно, усугубляло ситуацию! Миссис Найт выразила надежду, что они сожалеют о содеянном; она считает, что они должны и сожалеть, и стыдиться. Теперь занятия пойдут как обычно. Виновные, разумеется, подвергнутся наказанию, но ей нужно подумать, прежде чем решить, в чем оно будет заключаться. Пока же она хочет, чтобы все они серьезно об этом подумали, и если какая-нибудь из них чувствует, что виновата больше остальных, то сейчас самый подходящий момент встать и признаться в этом.

Сердце у Кейти замерло, но она храбро поднялась.

— Я придумала эту игру, и я была отцом-океаном, — сказала она изумленной миссис Найт, которая пристально смотрела на нее с минуту, а затем ответила торжественно:

— Очень хорошо, Кейти, садись, — что Кейти и сделала, чувствуя себя еще более пристыженной, но вместе с тем и успокоенной. Есть в словах правды спасительная благодать, которая помогает правдивым людям преодолевать самые тяжкие из невзгод, и теперь Кейти это обнаружила.

Вторая половина дня была долгой и томительной. Миссис Найт ни разу не улыбнулась, и Кейти после бурных и волнующих событий утра теперь почувствовала себя несчастной. Она получила не один сильный удар во время «слияния рек» и наставила себе синяков, даже не зная об этом, когда задевала парты и стулья. Все эти ушибленные места теперь начали болеть, в голове стучало так, что она почти ничего не видела, а на сердце, казалось, лежала огромная тяжесть.

Когда занятия кончились, миссис Найт поднялась и сказала:

— Прошу всех, кто принимал участие в игре во время большой перемены, остаться в классе.

Остальные вышли, и дверь за ними закрылась. Это был ужасный момент: оставшиеся в классе никогда не смогли забыть его, так же как и полный безнадежности стук, с которым захлопнулась дверь за последней из уходящих учениц.

Я не могу сообщить вам, что именно говорила миссис Найт, скажу лишь, что все было очень трогательно, и вскоре большинство девочек заплакало. Было объявлено и наказание за их прегрешения: три недели без большой перемены, но даже это было далеко не так тяжело, как видеть миссис Найт такой «серьезной и огорченной» — так потом рассказывала своей маме Сиси. Одна за другой всхлипывающие грешницы покидали классную комнату. Когда большая часть их ушла, миссис Найт подозвала к себе Кейти и отдельно сказала ей несколько слов. Они не звучали по-настоящему сурово, но полной раскаяния и усталой Кейти немного было нужно, чтобы из глаз ее хлынул ливень или целый океан — тот самый, который она изображала прежде.

В результате мягкосердечная миссис Найт была так глубоко растрогана, что сразу отпустила ее и даже поцеловала в знак прощения, отчего бедный «океан» зарыдал еще горше. Всю дорогу домой Кейти всхлипывала; верная Кловер, бежавшая рядом с ней в глубоком горе, умоляла ее не плакать и пыталась, хоть и тщетно, висящими рваными клоками закрыть дыры на ее платье, которое было разорвано по меньшей мере в десяти местах. Но Кейти не могла перестать плакать, и просто счастье, что тети Иззи случайно не оказалось дома и единственной, кто видел Кейти в этом жалком состоянии, была Мэри, нянька, которая души не чаяла в детях и всегда была готова прийти им на помощь. И теперь она принялась ласкать и утешать Кейти точно так, как если бы это была Джонни или маленький Фил. Мэри взяла ее на колени, омыла пылающий лоб, расчесала волосы, положила компрессы из арникиnote 7

на синяки, переодела ее в чистое платье, так что к тому времени, когда все сели пить чай, бедняжка, если не считать покрасневших от слез глаз, выглядела как обычно, и тетя Иззи ничего не заметила.

Каким-то чудом доктор Карр оказался дома в этот вечер. Такое событие всегда было большой радостью для детей, и Кейти почувствовала себя совершенно счастливой, когда младшие ушли спать, а она получила папу в свое полное распоряжение и смогла рассказать ему всю историю.

— Папа, — сказала она, присев к нему на колено, что очень любила делать, хоть и была уже совсем большой девочкой, — почему одни дни бывают такие удачные, а другие — такие неудачные? Вот сегодня все началось с плохого, и все, что случилось за день, было плохо, а в другие дни и начинается хорошо, и идет хорошо целый день. Если бы тетя Иззи не задержала меня утром, я не получила бы плохую отметку по грамматике, и тогда я не рассердилась бы и, возможно, не попала бы и во все остальные переделки.

— Но из-за чего тетя Иззи задержала тебя?

— Чтобы пришить ленту к моей шляпке.

— Но как случилось, что лента была не пришита?

— Боюсь, — сказала Кейти неохотно, — это была моя вина: она оторвалась во вторник, а я ее не пришила.

— Ну вот видишь, нам придется вернуться не к тете Иззи и сегодняшнему утру, а еще дальше, чтобы найти начало этого твоего несчастливого дня. Ты когда-нибудь слышала старую присказку о тупом гвозде и потерянной стране?

— Нет, никогда. Расскажи! — воскликнула Кейти, которая и теперь любила всякие истории не меньше, чем когда ей было три года.

И доктор Карр сказал:

Как-то раз в стране одной

Оказался гвоздь тупой,

А из-за гвоздя плохого

Не служила срок подкова:

Был когда в разгаре бой,

Лошадь сделалась хромой.

На хромающей лошадке

Всаднику пришлось несладко:

Всем в бою он лишь мешал,

Войску славы не стяжал —

И в решающем сраженье

Потерпели пораженье.

Завладел страною враг,

А привел к тому пустяк:

Как на грех, в стране родной

Оказался гвоздь тупой!

— О, папа! — воскликнула Кейти, крепко обняв его и слезая с его колена. — Я поняла, что ты хотел сказать! Кто бы мог подумать, что такая мелочь, как лента, не пришитая к шляпе, имеет значение! Но я надеюсь, что больше со мной не случится ничего подобного, потому что я всегда буду помнить:

Завладел страною враг,

А привел к тому пустяк:

Как на грех, в стране родной

Оказался гвоздь тупой!

Глава 4

«Кикери»

И все-таки, как мне ни грустно об этом говорить, моя бедная, неразумная Кейти забыла и попала в новую историю, и к тому же не позднее чем в следующий понедельник.

Понедельник всегда был бурным днем в доме Карров. Это был день большой стирки, и тетя Иззи казалась более придирчивой, а слуги гораздо более сердитыми, чем в остальные дни. Но я думаю, что отчасти виноваты в этом были и дети, особенно резвые и шумные после тихого воскресенья и особенно склонные к всевозможным проделкам.

Для Кловер и Элси воскресенье начиналось еще в субботу, когда они ложились спать со смоченными водой и накрученными на бумажные папильотки волосами. У Элси волосы вились и без этого, так что тетя Иззи не считала необходимым накручивать их на бумажки слишком туго, но жесткие и прямые волосы Кловер приходилось закручивать как можно туже, чтобы на них появился хоть малейший изгиб, и поэтому для Кловер ночь с субботы на воскресенье была ночью мучений. Она вертелась в постели, пытаясь заснуть сначала на одном боку, потом на другом, но, как бы она ни легла, твердые бумажные папильотки и острые булавки впивались в голову, причиняя боль. Заснуть удавалось лишь лежа лицом вниз и зарывшись носом в подушку, что было очень неудобно и отчего снились плохие сны. По причине этих страданий Кловер терпеть не могла кудряшек и, сочиняя сказки для младших, неизменно начинала так: «Волосы у прекрасной принцессы были прямые, как палки, и она никогда не накручивала их на бумажки — никогда!»

Воскресное утро начиналось с чтения Библии, а затем на завтрак подавали печеные бобы. Филу Библия и бобы представлялись совершенно неотделимыми друг от друга. После завтрака дети учили урок для воскресной школы, потом к крыльцу подъезжал большой экипаж и они отправлялись в церковь, до которой была добрая миля пути. Церковь была большая, старинная, с галереями и длинными скамьями, на высоких сиденьях которых лежали красные подушки. Участники церковного хора сидели в конце зала за зеленой занавеской, которую они раздвигали в стороны, когда начиналась проповедь, а в остальное время держали задернутой, так что их не было видно. Кейти всегда думала о том, как они, должно быть, славно проводят время там, за зеленой занавеской, — грызут апельсинные корки или листают учебники воскресной школы, — и ей часто хотелось оказаться там, среди них.

Скамья, принадлежавшая семейству доктора Карра, была такой высокой, что никто из детей, за исключением Кейти, не мог достать до пола даже носком ботинка. Поэтому ноги у них немели, и, почувствовав странное колотье, которым сонные ноги обычно пытаются себя разбудить, дети сползали со скамьи и сидели внизу на корточках, чтобы избавиться от неприятных ощущений. А оказавшись там, где они были совершенно скрыты из виду, было почти невозможно не шептаться. И хотя тетя Иззи хмурилась и качала головой, пользы от этого было мало, особенно потому, что Фил и Дорри обычно спали, положив головы ей на колени, и обе руки у нее были заняты — нужно было придерживать спящих, чтобы они не скатились со скамьи. Когда мистер Стоун, старый добрый священник, произносил: «Итак, братья мои», она принималась будить их. Иногда это было совсем не просто, но обычно ей удавалось достичь цели, и во время пения последнего псалма оба стояли бок о бок на скамье, вполне бодрые и освеженные сном, держа вдвоем одну книжку псалмов и делая вид, что поют, как взрослые.

После церковной службы были занятия в воскресной школе, которую дети очень любили, а затем ехали домой — обедать. Воскресный обед всегда был одним и тем же: холодная солонина, печеный картофель и рисовый пудинг. Если им не хотелось, они могли не ехать в церковь после обеда, но тогда их атаковала Кейти и заставляла слушать чтение вслух религиозной газетки, которую сама выпускала. Газетка носила название «Воскресный гость», текст был написан частью рукописными, а частью печатными буквами на большом листе бумаги, украшенном сверху карандашным рисунком и крупно выведенным названием. Чтение обычно начиналось со скучной статейки того рода, что у взрослых называется «передовицей». Она носила заголовок «Об опрятности», или «О чистоте», или «О послушании». Слушая ее, дети всегда вертелись; я думаю, их раздражало то, что в своей газете Кейти проповедовала в качестве легкодостижимых именно те добродетели, которые сама находила столь трудным воплощать в жизнь. За этим следовали рассказы о собаках, слонах и змеях, взятые из учебника по естественной истории и не очень интересные, ибо слушатели уже знали их наизусть. После этого шли один или два псалма или стихи собственного сочинения и, наконец, очередная глава из страшной сказки «Маленькая Мария и ее сестры», в которую Кейти вкладывала столько поучений и делала такие обидные намеки на недостатки остальных, что это было для них почти невыносимо, а однажды даже вызвало в детской восстание. Я должна сказать вам, что несколько недель подряд Кейти, поленившись готовить новые выпуски «Воскресного гостя», заставляла детей садиться в ряд и слушать чтение вслух старых номеров, начиная с самого первого! В таких больших дозах «Маленькая Мария» звучала еще хуже, чем обычно, и, объединившись на этот раз, Кловер и Элси решили, что дольше терпеть невозможно. Улучив удобный момент, они унесли все издание в кухню и там, бросив его в печь, с забавной смесью страха и восторга на лицах наблюдали, как оно горит. Они не осмелились признаться в содеянном, но было невозможно делать вид, что ничего не знаешь, когда Кейти носилась по дому, обшаривая все углы в поисках своего утраченного сокровища, так что она все же заподозрила их в преступлении и в результате была очень разгневана.

Воскресный вечер всегда проводили вместе с папой и тетей Иззи за чтением псалмов. Это было большим удовольствием, так как все должны были читать поочередно и даже была борьба за то, кто получит любимые псалмы, такие, как «Закрыл врата златые запад» или «Иди с сияющей зарей». Вообще, воскресенье было хорошим и приятным днем, так думали и сами дети, но оно оказывалось намного тише и спокойнее других дней, и поэтому в понедельник они всегда просыпались полными жизни и огня, готовыми вспениться в любую минуту, словно бутылки с шампанским, когда проволочки, прикрепляющие пробки, уже перерезаны.

В понедельник, о котором я собираюсь рассказать, шел дождь, так что об играх во дворе, которые обычно позволяли дать выход накопившейся энергии, в этот день не могло быть и речи. Просидев весь день в тесной, душной детской, младшие стали совершенно необузданными. Фил был не совсем здоров и потому должен был принять лекарство. Оно называлось «Эликсир Про» и являлось излюбленным лекарством тети Иззи, которая всегда держала под рукой бутылку с этим средством. Бутылка была большая и черная, с привязанной к горлышку этикеткой, и дети всегда содрогались при виде ее.

Когда Фил перестал кричать и хрипеть и в детской снова начались игры, куклы, что вполне естественно, тоже заболели, а с ними и Пикери, маленький желтый стульчик Джонни, с которым она всегда играла, как с куклой. К спинке его всегда был привязан старый передничек, и Джонни даже брала Пикери с собой спать — не в кровать, конечно, это было бы неудобно, но просто привязав его на ночь к столбику кровати. Сейчас, как она сообщила остальным, Пикери был тяжело болен. Ему нужно было дать лекарство, точно так же как Филу.

— Дай ему воды, — посоветовал Дорри.

— Нет, — возразила Джонни решительно, — оно должно быть черное и из бутылки, а то не поможет.

Немного подумав, она на цыпочках пробежала по коридору в комнату тети Иззи. Там никого не было, но Джонни знала, где хранится эликсир — в шкафу на третьей полке. Она выдвинула один из нижних ящиков шкафа, влезла на него и достала бутылку. Дети были в восторге, когда она снова появилась в детской с бутылкой в одной руке и пробкой в другой и щедрой рукой налила лекарство на деревянное сиденье Пикери, которое она называла его коленями.

— Ну-ну, бедный мой мальчик, — сказала она, похлопывая его по плечу, то есть по спинке, — проглоти-ка это — тебе сразу станет лучше.

В эту минуту в детскую вошла тетя Иззи и, к своему ужасу, увидела стекающую со стула на ковер струйку чего-то черного и липкого. Это было лекарство, которое Пикери отказался проглотить.

— Что это такое? — спросила она раздраженно.

— Мой ребеночек болен, — запнувшись, ответила Джонни, показывая ей бутылку с эликсиром.

Тетя Иззи стукнула ее наперстком по голове и назвала «очень непослушной девочкой», отчего Джонни надула губы и немного поплакала. Тетя Иззи вытерла черные потеки и, забрав эликсир, понесла его в свой шкаф, бормоча при этом, что «никогда не видела ничего подобного» и что «такое всегда бывает по понедельникам».

Сколько еще и каких проделок было совершено в тот день в детской, я даже не осмеливаюсь сказать. Но во второй половине дня в детской раздался ужасный визг, и, когда все, кто был в доме, примчались, чтобы узнать, в чем дело, оказалось, что дверь комнаты закрыта на ключ и внутрь не попасть. Тетя Иззи кричала в замочную скважину, чтобы дверь открыли, но рев в детской был совершенно оглушительным, и она долго не могла получить ответа. Наконец Элси, отчаянно рыдая, объяснила, что Дорри закрыл дверь на ключ, а теперь ключ не поворачивается и они не могут открыть дверь. Неужели они останутся в детской навсегда и умрут с голоду?

— Конечно же нет, глупые вы дети! — воскликнула тетя Иззи. — Боже мой! Что еще вы выдумаете? Перестань плакать, Элси, слышишь? Все вы выйдете оттуда через несколько минут. И в самом деле вскоре задребезжали ставни и на приставленной снаружи к окну высокой лестнице появился Александр, батрак, и закивал детям головой. Забыв все свои страхи, они бросились к окну и прыгали и скакали вокруг Александра, пока тот влезал в комнату и открывал дверь. Им показалось совершенно великолепным быть выпущенными на свободу таким образом, и Дорри даже возгордился, что их запер.

Но тетя Иззи не разделяла такого взгляда на происшедшее. Она как следует отчитала их и заявила, что они доставляют всем массу хлопот и с них ни на минуту нельзя спустить глаз. Она даже пожалела, что обещала в этот вечер присутствовать на лекции.

— Как могу я быть уверена, — заключила она, — что в мое отсутствие вы не подожжете дом или кого-нибудь не убьете?

— Нет, нет! Мы не подожжем! И не убьем! — захныкали дети, глубоко взволнованные этими пугающими предположениями. Но ручаюсь, что через десять минут они обо всем этом совершенно забыли.

Все это время Кейти сидела на выступе книжного шкафа в библиотеке, склонившись над книгой. Это был «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассоnote 8

. Автор был итальянцем, но кто-то переложил его сочинение на английский язык. Довольно необычно, чтобы девочку увлекла такая книга, но почему-то она очень нравилась Кейти. В ней рассказывалось о рыцарях и дамах, великанах и битвах, и все время, пока она читала, ее кидало то в жар, то в холод и казалось, будто это она должна куда-то бросаться, кричать и наносить удары. Кейти любила читать. И папа поощрял ее в этом. Он спрятал под замок лишь несколько книг, а остальные предоставил в ее полное распоряжение. Она читала все, что попадало под руку: книги о путешествиях, проповеди, старые журналы. Ничто не казалось ей настолько скучным, чтобы она не смогла дочитать до конца. А если ей попадалось что-нибудь особенно интересное, то чтение увлекало ее настолько, что она даже не замечала происходящего вокруг нее. Девочки, в гостях у которых она бывала, знали это и, ожидая ее к чаю, обычно заранее прятали подальше свои книжки. Если они забывали сделать это, Кейти непременно хватала одну из книг и погружалась в чтение, и тогда было бесполезно звать ее или дергать за платье — она ничего не видела и не слышала, а потом уже пора было возвращаться домой.

В этот понедельник она читала «Освобожденный Иерусалим», пока не стемнело так, что читать стало нельзя. Поднимаясь наверх, она встретила на лестнице тетю Иззи, в шляпке и шали.

— Где ты была? — спросила тетя Иззи. — Я зову тебя вот уже полчаса.

— Я не слышала, мэм.

— Да где же ты была? — настаивала тетя Иззи.

— В библиотеке, читала, — ответила Кейти.

Тетя Иззи хмыкнула, но привычки Кейти ей были хорошо известны, и она ничего не добавила к этому.

— Я иду пить чай к миссис Холл, а затем собираюсь посетить вечернюю лекцию, — продолжила она. — Проследи, чтобы Кловер выучила уроки, а если, как обычно, придет Сиси, то отошлите ее домой пораньше. В девять все вы должны быть в постелях.

— Хорошо, мэм, — сказала Кейти. Но боюсь, думала она в этот момент лишь о том, как замечательно, что тети Иззи не будет дома. Мисс Карр очень добросовестно относилась к своим обязанностям и редко оставляла детей даже на один вечер, так что, когда она все-таки отлучалась из дома, они испытывали необычное чувство свободы, которое было как приятным, так и опасным.

И все же я уверена, что на этот раз у Кейти не было на уме никакого озорства. Как все легковозбудимые люди, она редко совершала что-нибудь плохое преднамеренно — она просто делала то, что вдруг приходило ей в голову. Ужин прошел вполне благополучно, и все могло бы пойти хорошо и дальше, если бы после того, как уроки были выучены и появилась Сиси, речь не зашла о «Кикери». Так называлась игра, которая была очень популярна у них год назад. Они придумали ее сами, а название взяли из старой сказки. Игра напоминала одновременно жмурки и пятнашки — только вместо того, чтобы завязывать кому-то глаза, они играли в темноте. Водящий оставался в передней, которая была тускло освещена горевшей на лестнице лампой, а остальные прятались в детской. Спрятавшись, они кричали: «Кикери!» Этот возглас был сигналом для водящего, что он может прийти и начать искать их. Конечно, войдя в темную детскую с освещенной лестницы, он ничего не видел, да и остальные видели его не совсем ясно. Это было так интересно — стоять, съежившись где-нибудь в углу, и следить, как медленно бредет, спотыкаясь и ощупывая все справа и слева от себя, чернеющая в темноте фигура, и слышать, как то и дело кто-нибудь, только что избежавший ее хватки, выскакивает в переднюю с радостным криком: «Кикери, Кикери, Ки!» Тот, кто был схвачен, занимал место водящего. Эта игра довольно долго была самым любимым развлечением маленьких Карров, но она приводила к стольким ссадинам, к такому количеству опрокинутых и разбитых вещей в детской, что в конце концов тетя Иззи распорядилась никогда больше в эту игру не играть. С тех пор прошел почти год, но, вспомнив об игре, все вдруг захотели попробовать поиграть в нее опять.

— Ведь мы же ничего не обещали, — сказала Сиси.

— Нет, и папа ни слова не говорил о том, что нельзя играть, — добавила Кейти, для которой папа был авторитетом и с его мнением всегда следовало считаться, в то время как требованиями тети Иззи можно было иногда пренебречь.

И все пошли наверх. Дорри и Джону, хоть они уже и были полураздеты, тоже позволили присоединиться к игре. Фил крепко спал в соседней комнате.

Это была великолепная забава! Один раз Кловер вскарабкалась на каминную полку и сидела там, так что когда Кейти, которая водила, схватилась в темноте за ступню Кловер, то никак не могла понять, откуда эта ступня торчит. Дорри получил большую шишку и заревел, а в другой раз Кейти зацепилась за ручку ящика комода и ужасно разорвала платье, но все это были слишком заурядные происшествия, чтобы хоть в малейшей степени испортить удовольствие от игры в «Кикери». Чем дольше они играли, тем веселее становилось в детской. Все были возбуждены и не замечали, как летит время. Неожиданно в самый разгар игры послышался резкий отдаленный звук — стук дверцы экипажа у бокового крыльца. Тетя Иззи вернулась с лекции!

Ужас и замешательство в детской невозможно описать! Сиси на цыпочках спустилась вниз по лестнице и полетела по дорожке, которая вела к ее дому, так, словно страх придал ей крылья. Миссис Холл, пожелав тете Иззи доброй ночи, закрыла за собой парадную дверь дома доктора Карра и, вероятно, была поражена тем, что в тот же миг словно эхо до нее донесся отдаленный стук парадной двери ее собственного дома. Но она была доверчивой женщиной, и у нее не зародилось никаких подозрений; а когда она поднялась наверх, одежда Сиси, аккуратно сложенная, лежала на стуле, а сама Сиси была в постели и, казалось, крепко спала, только румянец на ее щеках был немного ярче обычного.

А в это время тетя Иззи тоже поднималась наверх, и какая паника царила в детской! Кейти позорно бежала в свою комнату, где постаралась как можно скорее забраться в постель. Но для остальных лечь в кровать оказалось гораздо труднее: их было так много — все толкались и попадали друг другу под ноги, и в темноте ничего не было видно. Дорри и Джонни, полуодетые, влезли под одеяло, Элси куда-то исчезла, а Кловер, слишком медлительная, чтобы суметь последовать их примеру, услышав шаги тети Иззи, сделала нечто совершенно ужасное: упала на колени и, уткнувшись лицом в сиденье стула, начала с чрезвычайным усердием читать молитву.

Тетя Иззи, вошедшая со свечой в руках, остановилась в дверях, изумленная этим зрелищем. Затем она села и стала ждать, пока Кловер кончит молиться; Кловер же не осмеливалась сделать это и в отчаянии снова и снова повторяла первую строку молитвы. Наконец тетя Иззи сказала очень сурово: «Довольно, Кловер! Вставай!» Кловер поднялась с колен, чувствуя себя преступницей, и не зря, ибо притворяться, что молишься, было гораздо худшим проступком, чем не послушаться тетю Иззи и не лечь в постель до десяти часов, хотя, я думаю, Кловер едва ли понимала это тогда.

Тетя Иззи сразу начала раздевать ее и одновремено задала столько вопросов, что вскоре уже знала всю правду. Она строго отчитала Кловер и отправила ее мыть залитое слезами лицо, а сама подошла к постели, где лежали, притворяясь спящими, Джонни и Дорри и посапывали так явно, как только умели. Вид постели показался тете Иззи несколько странным, и это заставило ее взглянуть внимательнее: она приподняла одеяло, и там, разумеется, лежали они — полуодетые и в уличных ботинках. Обнаружив это, тетя Иззи так встряхнула маленьких плутов, что тут проснулись бы даже самые неисправимые сони. Отшлепав, отругав, раздев и снова уложив Джонни и Дорри, тетя Иззи потеплее укрыла их одеялом и только тогда в первый раз хватилась Элси.

— Где моя бедная Элси? — воскликнула она.

— В постели, — коротко отозвалась Кловер.

— В постели! — повторила тетя Иззи, весьма удивленная.

Затем, наклонившись, она решительным рывком выкатила из-под кровати Джонни и Дорри низенькую кроватку на колесиках, и там действительно лежала Элси, одетая и в башмаках. Она спала так крепко, что никакие толчки, щипки и окрики не могли ее разбудить. И все время, пока тетя Иззи снимала с нее платье, расшнуровывала ботинки, надевала на нее ночную рубашку, Элси спала и благодаря этому единственная из детей не получила в эту ужасную ночь заслуженного нагоняя.

Кейти даже не попыталась сделать вид, что спит, когда тетя Иззи вошла в ее комнату. Мучимая запоздалым раскаянием, она лежала в постели, чувствуя себя очень несчастной из-за того, что навлекла неприятности и на себя, и на остальных и что снова осталось неосуществленным принятое ею решение «быть примером для младших». Ей было так тяжело и горько, что суровые слова тети Иззи принесли чуть ли не облегчение: и хотя она уснула в слезах, было это, скорее, от собственных гнетущих мыслей, чем оттого, что ее отругали.

Она плакала еще горше на следующий день, после того как доктор Карр поговорил с ней серьезнее, чем когда бы то ни было. Он напомнил ей о тех днях, когда мама умирала, и о том, как она сказала тогда: «Кейти, когда подрастет, заменит младшим мать». А потом он спросил Кейти, не кажется ли ей, что уже пришла пора для нее занять это дорогое место матери в отношении младших детей. Бедная Кейти! Она рыдала так, словно сердце ее разрывалось на части, и, хотя она ничего не обещала, я думаю, что она никогда больше не вела себя так безрассудно, как в тот понедельник. Что же до остальных, папа собрал их всех вместе и дал ясно понять, что впредь они не должны играть в «Кикери». Папа так редко запрещал какие-либо игры, даже самые буйные, что этот приказ произвел большое впечатление на непослушный выводок, и они ни разу не играли в «Кикери» с того дня и по сей день.

Глава 5

На сеновале

— Ну и ну! — сказала мисс Петингил, опустив шитье. — Ох уж эти дети! Ничего подобного не видела! Да что же это такое они затевают?

Мисс Петингил сидела в маленькой комнатке, выходившей окнами на задний двор. Она всегда занимала ее, когда на неделю поселялась в доме Карров, чтобы помочь починить и переделать старую одежду. Это была милейшая и забавнейшая старушка из всех, какие когда-либо зарабатывали на жизнь поденным шитьем. У нее было круглое лицо, наводившее на мысль о хорошо испеченном яблоке, — столько на нем было веселых морщинок и добродушных складочек. Она была маленькой и худенькой, носила чепчик и накладную челку из искусственных волос, цветом напоминавших очень запыленную спину ньюфаундлендаnote 9

. Зрение у нее было слабое, и ей приходилось носить очки, но, несмотря на это, она была отличной швеей. Все любили мисс Петингил, хотя тетя Иззи и сказала однажды, что язык у старушки «подвешен посредине». Тетя Иззи выразилась так в минуту раздражения и, разумеется, никак не ожидала, что Фил сразу же пойдет и попросит мисс Петингил «высунуть язык». Старушка любезно откликнулась на его просьбу, а остальные дети столпились вокруг них, чтобы поглядеть. Всем показалось, что язык ничем не отличается от других языков, но Фил упорно искал в нем чего-нибудь необыкновенного; ведь что-то должно быть, раз он подвешен таким странным образом!

Куда бы ни отправлялась мисс Петингил, все ее сокровища были при ней. Дети любили смотреть, как она распаковывает в день приезда свои вещи, — это было почти как сказка или цирк. Мисс Петингил очень боялась грабителей и иногда лежала без сна далеко за полночь, прислушиваясь, не лезут ли они в дом. Ничто на свете не могло заставить ее отправиться куда-либо, не взяв с собой то, что она называла своим «столовым серебром». Это пышное название относилось к шести чайным ложечкам, очень старым, тонким, острым и блестящим, и ножу для масла, надпись на ручке которого разъясняла, что это было «Подношение в знак благодарности за спасение жизни семилетнего Итуриела Джобсона, пораженного флегмонозной ангиной». Мисс Петингил очень гордилась своим ножом. Он и ложечки путешествовали с ней в маленькой корзинке, висевшей у нее на локте. Мисс Петингил никогда не оставляла эту корзинку вне поля зрения, даже когда члены семейства, на которое она работала, были наичестнейшими людьми на свете.

Мисс Петингил никогда не отправлялась в путь не только без корзинки со столовым серебром, но и без Тома, своего пестрого кота. Том был красавцем и знал свою силу; он правил старушкой железной рукой и всегда занимал кресло-качалку, где таковое было. Неважно, говорила хозяевам мисс Петингил, где будет сидеть она, но Том очень нежное создание, и ему непременно должно быть удобно. Большая семейная Библия, красная, из мериносовой шерсти, подушечка для булавок, гравированные портреты старых мистера и миссис Петингил и Питера Петингила, который утонул в море, и фотографии миссис Портер, в девичестве Марши Петингил, ее мужа и всех их детей также всегда сопровождали мисс Петингил. Возила она с собой и множество маленьких коробочек и баночек с лекарствами домашнего изготовления, а также пузырьков и бутылочек, наполненных травяными чаями. Не имея всего этого под рукой, мисс Петингил не смогла бы заснуть, ведь, как объясняла она, кто знает, не заболеет ли она «вдруг» чем-нибудь и не приведет ли отсутствие маленькой дозы имбирного бальзама или мятной настойки к скоропостижной смерти?

Мисс Петингил часто приглашали в дом доктора Карра, и она хорошо знала, какой ужасный шум вечно поднимают дети доктора, поэтому только нечто совершенно из ряда вон выходящее могло заставить ее, как на этот раз, бросить работу и подскочить к окну. Гвалт во дворе действительно был поистине потрясающим: Дорри кричал «ура», слышался топот ног и пронзительные радостные возгласы. Выглянув в окно, мисс Петингил увидела, как все шестеро — нет, семеро, так как Сиси тоже была здесь, — вереницей появились из двери дровяного сарая — впрочем, это была даже не дверь, а просто высокий проем в стене — и помчались с криками через двор. Их возглавляла Кейти, которая несла большую черную бутылку без пробки, а остальные держали в каждой руке что-то похожее на печенье.

— Кэт-рин! Кэт-рин! — пронзительно закричала мисс Петингил, громко застучав в оконное стекло. — Разве ты не видишь, что идет дождь! Как тебе не стыдно тащить во двор всех братишек и сестренок, чтобы они вымокли!

Но никто не слышал ее; пробежав через двор, дети исчезли в другом сарае, где ничего не было видно, кроме мелькающих панталончиков, которые поднимались вверх по тому, что издали казалось лестницей в задней части сарая. С недовольным брюзжанием мисс Петингил втянула голову в плечи, водрузила на нос очки и снова принялась за починку принадлежавшего Кейти платья из шерстяной шотландки, на переднем полотнище которого были две огромные поперечные зигзагообразные прорехи. Как ни странно, но платья Кейти всегда рвались именно в этом месте!

Если бы глаза мисс Петингил были немного позорче, она увидела бы, что дети поднимались вовсе не по лестнице, а по высокому деревянному столбу, в который на расстоянии фута друг от друга были вбиты гвозди. Чтобы шагнуть с одного гвоздя на другой, нужно было высоко задрать ногу, и младшие могли подняться наверх только благодаря тому, что снизу их усердно подталкивали Кловер и Сиси, а сверху, протянув им руку, тащила Кейти. Наконец все благополучно оказались наверху, в восхитительном укромном месте, которое я собираюсь описать.

Представьте себе темный сеновал с низким потолком и без окон; свет проникает лишь через квадратное отверстие в полу, куда ведет утыканный гвоздями столб. Сильно пахнет кукурузными початками, хотя кукурузу уже убрали; по углам множество пыли и паутины, на досках несколько мокрых пятен, так как крыша немного протекает.

Таким было то место, которое по какой-то неизвестной мне причине дети доктора Карра предпочитали любому другому в дождливые субботние дни, когда нельзя было играть на открытом воздухе. Тетя Иззи, вероятно, не меньше меня была озадачена столь странным вкусом. Когда сама она была маленькой (это было в столь далекие времена, что ее племянники и племянницы не очень в это верили), у нее не было подобных странных склонностей — залезать во всевозможные дырки, углы и прочие потайные, укромные местечки. Она охотно запретила бы детям лазить на сеновал, но доктор Карр уже дал свое разрешение, так что все, что ей оставалось, это сочинять истории о детях, которые переломали себе кости разными ужасными способами, когда лазили по столбам и приставным лестницам. Но эти рассказы не производили должного впечатления ни на одного из детей, кроме маленького Фила, и своевольный выводок продолжал в том же духе: все лазили по столбу с гвоздями всякий раз, когда им этого хотелось.

— А что в бутылке? — спросил Дорри в ту же минуту, как только был надлежащим образом «вознесен» на чердак.

— Придет время — узнаешь, — ответила Кейти строго. — Но могу тебя уверить: это нечто восхитительное. — Заставив таким образом Дорри замолчать, она продолжила: — А теперь всем вам лучше отдать мне ваше печенье, и я его пока спрячу. Иначе вы наверняка съедите его еще до пира, а тогда, сами понимаете, не из чего будет делать пир.

Все вручили ей свое печенье. Дорри, который уже попробовал свое, пока поднимался наверх, подчинился с неохотой, но он слишком привык с почтением относиться к Кейти и потому не осмелился ослушаться. Большая черная бутылка была поставлена в угол, а вокруг нее выросла кучка печенья.

— Отлично, — продолжила Кейти, которая, как самая старшая и самая высокая, всегда брала на себя руководящую роль во всех играх. — Теперь мы готовы и наше Fetenote 10

может начаться. Первым номером программы идет «Трагедия в Альгамбре», автор — мисс Холл.

— Нет-нет, — закричала Кловер, — сначала «Голубой Чародей, или Эдвига с Гебридских островов»! Ты же знаешь, Кейти!

— Разве я вам еще ничего не говорила? — отозвалась Кейти. — С этой рукописью случилось ужасное несчастье.

— Что? Как? — закричали все, так как «Эдвигу» в семье очень любили. Это была одна из тех многочисленных историй с продолжением, которые Кейти вечно сочиняла. Речь в ней шла о прекрасной даме, храбром рыцаре, голубом Чародее и пуделе по кличке Боп. Повествование растянулось на столько месяцев, что все уже забыли начало и никто даже и не надеялся дожить до того, чтобы услышать конец, но все же известие о безвременной кончине этого произведения оказалось тяжелым ударом.

— Я расскажу вам, как все произошло, — начала Кейти. — Сегодня утром в гости к тете Иззи зашел старый судья Кирби. Я учила уроки в маленькой комнате, но видела, как он вошел в гостиную, выдвинул большое кресло вперед и сел. Я чуть не закричала вслух: «Стойте!»

— Почему? — воскликнули дети.

— Как вы не понимаете? Я засунула «Эдвигу» между спинкой и сиденьем этого самого кресла. Это был отличный тайник, но сверток с рукописью такой пухлый, а старый судья Кирби занимает так много места, что я испугалась, как бы чего не вышло. И точно — едва он опустился в кресло, как раздался громкий хруст. Судья тут же вскочил и воскликнул: «Господи помилуй! Что же это такое?» Он начал шарить, и шарил, и шарил, и в ту минуту, когда он вытащил сверток и надел очки, чтобы разглядеть, что это такое, вошла тетя Иззи.

— И что же было дальше? — закричали хором дети, которых очень занимала вся эта история.

— О! — продолжила Кейти. — Тетя Иззи тоже нацепила очки и сощурила глаза — знаете, как она это обычно делает, — и они с судьей немного почитали — ту главу, помните, в начале, где Боп крадет голубые таблетки, а Чародей пытается столкнуть его в море. Вы представить себе не можете, до чего смешно было слушать, как тетя Иззи читает «Эдвигу» вслух. — И Кейти даже скорчилась от смеха при этом воспоминании. — Когда она дошла до слов «О, Боп, мой ангел Боп!», я просто свалилась под стол и заткнула себе рот концом скатерти, чтобы не расхохотаться. А потом я услышала, как она позвала Дебби, отдала ей рукопись и сказала: «Я хочу, чтобы вы немедленно сожгли всю эту чушь в кухонной печи». А мне она потом заявила, что, по ее мнению, мне не исполнится и двадцати, как я попаду в сумасшедший дом. Жалко, — заключила Кейти со смехом и слезами, — что сгорела и новая глава, и все остальные. Хорошо еще, что тетя не нашла «Фею старой шкатулки» — другую рукопись, которую я засунула в то же самое кресло, только глубже.

Ну что ж, — продолжила церемониймейстерша, — начнем. Мисс Холл, прошу вас.

«Мисс Холл», весьма взволнованная столь изысканным обращением, поднялась. Щеки у нее были очень красные; в руках она держала листок бумаги.

— «Однажды, давным-давно, — начала она, — лунный свет заливал своим сиянием залы Альгамбры, а рыцарь, в нетерпении расхаживавший по галерее, уже начал бояться, что она никогда не появится».

— Кто? Луна? — уточнила Кловер.

— Нет, конечно нет, — ответила Сиси. — Не луна, а дама, в которую он был влюблен. В следующем предложении говорится о ней, только ты меня перебила. «На ней был серебряный тюрбан с бриллиантовым полумесяцем. Когда она тихо скользила по коррехидору, луч луны упал на бриллианты, и они засверкали, словно звезды. „Ты здесь, Зулейка?“ — „О да, мой повелитель“. В это мгновение послышалось бряцание доспехов, и к ним бросился одетый в кольчугу отец Зулейки. Он выхватил свой меч, и рыцарь сделал то же самое. Мгновение спустя оба они, мертвые и неподвижные, лежали в лучах луны. Зулейка в отчаянии закричала и упала на их тела. Она тоже была мертва!» Так кончается «Трагедия в Альгамбре».

— Прелесть, — сказала Кейти, глубоко вздохнув, — только очень уж печально! Какие красивые истории ты пишешь. Сиси! Но лучше бы ты не всегда всех убивала. Почему, например, рыцарь не мог убить отца и… нет, я думаю, тогда Зулейка не вышла бы за него замуж. Ну, тогда отец мог бы… Ох, глупости! Почему вообще кто-то должен кого-то убивать? Почему бы им всем не броситься друг другу на шею и не помириться?

— Ну что ты, Кейти! — воскликнула Сиси. — Тогда это не была бы трагедия. Ты же знаешь, что название этой истории — «Трагедия в Альгамбре».

— Конечно, конечно, — сказала Кейти торопливо, так как Сиси уже начала надувать губы, а лицо ее покраснело еще сильнее, так, будто она собиралась заплакать. — Наверное, это красивее, чтобы все умерли. Только, понимаешь, у тебя всегда все умирают — и дамы, и рыцари, — и я думала, что для разнообразия… Какое великолепное слово «коррехидор»! Что оно означает?

— Не знаю, — ответила Сиси, уже успокоившись. — Оно было в «Завоевании Гранады». Что-то вроде коридора, я так думаюnote 11

.

— Следующий номер нашей программы, — продолжила Кейти, заглянув в свою бумажку, — «Гав, простое стихотворение», сочинение мисс Кловер Карр.

Все дети захихикали, но Кловер спокойно встала и продекламировала следующее:

Жил на свете песик Гав —

Шерстяной клубок.

Он имел веселый нрав —

Вечно прыг да скок.

Словно бусинки глаза

И метелка-хвост,

Как вертел им егоза!

Был тот жест не прост.

Жил он весело, легко,

Был игрушкой всем.

Пил обычно молоко —

Выпил вдруг кольдкрем

В детской прямо со стола.

(Длинная строка!)

И та порция могла

Погубить быка.

Заболел и умер он.

Я закончу тут,

Ведь под похоронный звон

Песен не поют.

Последовали бурные аплодисменты; все смеялись, кричали, хлопали в ладоши, так что весь сеновал гудел и дрожал. Но Кловер сохраняла прежнюю сдержанность и села на место, все такая же серьезная, и лишь в уголках ее рта появились маленькие ямочки — ямочки отчасти природные, а отчасти, как я с сожалением вынуждена заметить, приобретенные благодаря тому, что Кловер имела привычку углублять их острым карандашом для грифельной дощечки, когда учила уроки.

— Теперь, — сказала Кейти, когда шум несколько утих, — прослушаем «Библейские стихи», декламируют мисс Элси и мисс Джоанна Карр. Держи голову выше, Элси, и говори отчетливо, а ты, Джонни, не смей хихикать, когда настанет твой черед читать!

Но Джонни в ответ на этот призыв только еще сильнее захихикала, крепко прижимая руки к лицу и выглядывая из-за пальцев. Элси же держалась торжественно, как маленький судья, и с большим достоинством начала:

От райских нег к земным трудам

Пошли и Ева и Адам,

И ангел огненным мечом

Позвякивал за их плечом.

И, покидая птиц, зверей,

Рыдала Ева у дверей.

Жизнь сладкую жалел Адам

И тоже волю дал слезам.

В этом месте Дорри фыркнул, но степенная Кловер сразу заставила его замолчать.

— Не смейся, — сказала она. — Ты же знаешь — это из Библии. Теперь твоя очередь, Джонни.

Но Джонни упорно зажимала рот руками, а ее пухлые плечики вздрагивали от смеха. Наконец с огромным усилием она придала лицу серьезное выражение и, стараясь говорить как можно быстрее, разразилась следующими стихами:

Хоть ослица Валаама

Зрела ангела упрямо,

Его не видел Валаам —

Для человека это срам.

После этого она опять спрятала лицо в ладони, а Элси продолжила:

Илия по воле неба

Ел досыта мяса, хлеба,

Ежедневный рацион

Получая от ворон.

— Ну, давай, Джонни, — сказала Кейти, но неисправимая Джонни опять затряслась от смеха, и все, что они смогли разобрать, это:

Две медведицы из леса

Вышли, чтобы съесть… съесть…

«Библейские стихи» представляли собой часть большого проекта, над которым Кловер и Элси трудились больше года. Это было нечто вроде переложения Библии в стихах для самых маленьких; по завершении предполагалось издать его в красной обложке и с портретами авторов. «Поэтическая Библия для юношества» — так предстояло называться этой книге. Папа, которого очень позабавили однажды услышанные отрывки, предложил другое название — «Книжка выдвижной кроватки», так как сочинялась она главным образом именно там, но Элси и Кловер выразили в ответ крайнее негодование и не пожелали прислушаться к этому предложению.

После «Библейских стихов» наступила очередь Дорри. Отрывок для декламации ему позволили выбрать самому, что, как оказалось, было достойно сожаления, ибо вкус у него был своеобразный, чтобы не сказать пугающий. В данном случае он выбрал для чтения псалом, начинавшийся следующими бодрящими словами:

Ты слышишь глас печальный из могил?

И он начал декламировать скорбным голосом и с большим выражением, причмокивая после таких строк, как:

Цари, лежать в земле вам глубоко,

Хоть башни ваши взмыли высоко…

Старшие дети слушали его как зачарованные, чувствуя даже что-то вроде удовольствия, когда по спинам пробегала холодная дрожь, и жались друг к другу, когда замогильный голос Дорри эхом отзывался в темных углах сеновала. Однако для Фила это было слишком: к концу чтения он уже был в слезах.

— Не хочу оста-а-ваться здесь! Не хочу, чтобы на меня… стонали! — всхлипывал он.

— Дорри, противный мальчишка! — воскликнула Кейти, рассердившись от сознания того, что самой ей это мрачное представление понравилось. — Вот что ты натворил своим мрачным псалмом — напугал нас до смерти, а Фил даже плачет! — И она слегка встряхнула Дорри. Тот захныкал, а так как Фил по-прежнему ревел и Джонни тоже начала всхлипывать из сострадания к ним обоим, стало казаться, что Fete на чердаке скорее всего закончится печально.

— Я скажу тете Иззи, какая ты противная, — заявил Дорри, спуская одну ногу в отверстие в полу.

— Нет, подожди, — сказала Кейти, хватая его за руку, — останься, ведь теперь у нас будет пир! Перестань реветь. Фил, и ты, Джонни, не будь дурочкой, давай-ка лучше раздавай печенье.

Слово «пир» мгновенно изменило настроение собравшихся. Фил сразу развеселился, а Дорри раздумал уходить. Черная бутылка была торжественно поставлена посредине, и Джонни, расплывшись в улыбке, начала раздавать печенье. Оно было с зубчатыми краями, семечками тмина внутри и очень вкусное. На каждого пришлось по два печенья, а когда исчез последний кусочек, Кейти сунула руку в карман и под громовые аплодисменты извлекла оттуда великолепное дополнение к пиршеству — семь длинных палочек из теста с корицей.

— Чудесно, правда? — сказала она. — Дебби оказалась сегодня такой покладистой, что позволила мне самой запустить руку в коробку, так что я выудила самые длинные палочки, какие там были. А теперь. Сиси, тебе, как гостье, предоставляется право первой глотнуть из бутылки.

Обещанное «нечто восхитительное» оказалось слабой фруктовой водичкой с уксусом, к тому же довольно теплой. Но почему-то там, на чердаке, водичка эта, которую пили прямо из горлышка бутылки, казалась необыкновенно вкусной. Вдобавок они не называли ее просто фруктовой водой — конечно нет! Каждый давал своему глотку особое название, словно бутылка была волшебной и могла выдавать дюжину напитков одновременно. Кловер назвала свою долю «малиновым шрабом», Дорри окрестил свою «имбирным лимонадом», а Сиси, которая была романтичной особой, сделала свои три глоточка под названием «хайдомель» — это было, как она объяснила, нечто чудесное, изготовленное, по ее мнению, из пчелиного воска. Последняя капля фруктовой воды была выпита, последний кусочек коричной палочки с хрустом разгрызен, и вся компания была опять в отличном настроении и готова услышать из уст Фила стишок «Капельки дождя», каковое проникновенное произведение он читал, насколько они могли припомнить, каждое воскресенье. После этого Кейти объявила литературную часть Fete завершенной, и началась игра в «почтовый дилижанс», которая, несмотря на тесноту и набитые о низкую крышу синяки и шишки, была такой увлекательной, что звонок, призывавший к чаю, был встречен общим возгласом разочарования. Я полагаю, что печенье и фруктовая вода испортили им аппетит, так как ни один из них, казалось, не был голоден, а Дорри совершенно ошеломил тетю Иззи тем, что, с неудовольствием обозрев стол, заявил: "Фу! И всего-то — засахаренные сливы, бисквит и горячее печенье! Я не хочу ужинать".

— Что это с ребенком? Он, должно быть, заболел, — сказал доктор Карр, но Кейти объяснила:

— Нет, папа, он не болен — просто у нас был пир на сеновале.

— Ну и как? Хорошо провели время? — спросил папа, а тетя Иззи что-то недовольно проворчала. Дети ответили хором:

— Преотлично!

Глава 6

Задушевные друзья

— Тетя Иззи, можно пригласить к нам в субботу Имоджен Кларк? — воскликнула Кейти, влетев в комнату.

— Кто это такая? Я никогда не слышала этого имени, — отвечала тетя Иззи.

— Ах, это очаровательнейшая девочка! Она только недавно начала ходить в школу миссис Найт, но мы уже большие друзья. Она настоящая красавица, тетя Иззи! Ручки у нее белые как снег и не больше чем… вот такие. У нее самая тонкая талия в школе, и она такая милая, такая самоотверженная, такая бескорыстная! И потом, я думаю, дома у нее не очень весело. Тетя Иззи, разрешите мне пригласить ее!

— Как это ты успела узнать, что она милая и самоотверженная, если только недавно с ней познакомилась? — спросила тетя Иззи не слишком обнадеживающим тоном.

— О, она мне все рассказывает! Мы все время ходим вместе во время перемены. Я уже все о ней знаю, и она просто прелесть! Ее папа прежде был очень богат, но теперь они бедные, и Имоджен даже пришлось дважды отдавать ботинки в починку прошлой зимой. Я думаю, она — краса и гордость своей семьи. Вы представить себе не можете, как я ее люблю! — заключила Кейти с глубоким чувством.

— Нет, я не могу на это согласиться, — сказала тетя Иззи. — Я никогда не могла понять эту твою страсть так неожиданно заводить с кем-нибудь дружбу. Я предпочла бы, Кейти, чтобы ты не приглашала к нам эту Имоджен — или как ее там, — пока мне не представится случай расспросить кого-нибудь о ней.

Кейти в отчаянии заломила руки.

— О, тетя Иззи! — воскликнула она. — Имоджен знает, что я зашла в дом, чтобы спросить вас, можно ли ей прийти. И в эту минуту она стоит у ворот и ждет, что вы ответите. Пожалуйста, позвольте мне пригласить ее, только на этот раз! Мне будет так стыдно ей отказать.

— Ну что ж, — сказала мисс Иззи, тронутая удрученным видом Кейти, — если ты уже пригласила ее, мне нет смысла говорить «нет», как я полагаю. Но запомни, Кейти, чтобы больше такого не было! Я не желаю, чтобы ты сначала приглашала девочек, а затем приходила ко мне за разрешением. И твоего отца это совсем не обрадует. Он теперь обращает большое внимание на то, с кем ты дружишь. Вспомни, какая вышла история с миссис Спенсер!

Бедная Кейти! Склонность проникаться страстной любовью ко всем новым людям вечно навлекала на нее множество неприятностей. С тех самых пор как она начала ходить, «задушевные друзья Кейти» стали одной из излюбленных тем домашних шуток.

Однажды папа даже решил вести список, но количество друзей росло так быстро, что он в отчаянии отказался от этой идеи. Первой в списке была маленькая ирландская девочка по имени Марианна О'Рилли. Марианна жила на улице, по которой Кейти проходила каждый день, направляясь в школу. Тогда она ходила не в школу миссис Найт, а в начальную школу, ту, в которую теперь ходили Дорри и Джонни. Марианна обычно строила куличики из песка перед домом, где жила со своей матерью, и Кейти, которая была на пять лет старше, часто останавливалась, чтобы помочь ей. Благодаря этим совместным кулинарным трудам они стали так близки, что Кейти решила удочерить Марианну и воспитать ее в каком-нибудь безопасном, укромном уголке.

Она посвятила в свой план одну лишь Кловер. И вдвоем, всецело захваченные своей восхитительной тайной, они начали каждый вечер откладывать кусочки хлеба и печенье от своего ужина. Постепенно им удалось собрать изрядную кучу сухих корок и прочей снеди, которую они складывали на чердаке. Они также в течение двух недель приберегали для будущей дочки все яблоки, которые им давали, а в большом пустом ящике устроили кровать, положив туда байковые одеяльца и подушечки из кукольного дома. Когда все было готово, Кейти раскрыла свои планы любимой Марианне и без труда уговорила ее бежать и вступить во владение своим новым домом.

— Мы ничего не скажем папе и маме, пока она не вырастет, — сказала Кейти, обращаясь к Кловер, — а тогда мы приведем ее вниз, и то-то они удивятся! И еще — давай больше не будем называть ее Марианной. Это некрасиво. Лучше назовем ее Саскуэханнаnote 12

— Саскуэханна Карр. Помни, Марианна, ты не должна отзываться, если я назову тебя Марианна, а отзывайся, только когда я скажу Саскуэханна.

— Хорошо, мэм, — очень кротко отвечала Марианна.

Все шло замечательно целый день. Саскуэханна сидела в своем деревянном ящике, съела все яблоки и самое свежее печенье и была счастлива. Кловер и Кейти по очереди прокрадывались на чердак и играли с «ребеночком», как они называли Марианну, хотя та была даже больше, чем Кловер. Но когда наступил вечер и нянька увела Кейти и Кловер, чтобы уложить их в постель, чердак вдруг показался мисс О'Рилли ужасным местом. Выглядывая из своего ящика, она видела в углах странные черные силуэты — она не помнила, чтобы видела их там в дневное время. На самом деле это были все те же сундуки, швабры и металлические грелки, но почему-то в темноте они казались совсем другими — большими и страшными! Сначала бедная маленькая Марианна терпела, как могла, но, когда возле ее ящика в стене начали скрестись крысы, мужество совершенно покинуло ее и она завизжала во весь голос.

— Что это? — спросил доктор Карр, который только что вошел в дом и поднимался вверх по лестнице.

— Похоже, что звук идет с чердака, — сказала миссис Карр (это было еще до того, как мама умерла). — Неужели кто-то из детей вылез из постели и бродит наверху во сне?

Но нет, Кейти и Кловер спокойно спали в детской. Тогда доктор Карр взял свечу и поспешил на чердак, откуда доносились все более отчаянные вопли. Когда он добрался до верхней ступеньки лестницы, крики прекратились. В первую минуту ничего не было видно, затем из большого деревянного ящика высунулась маленькая головка и жалобный голосок захныкал:

— Ах, мисс Кейти, я не могу больше тут сидеть! Тут крысы!

— Да кто ты, скажи на милость? — спросил изумленный доктор.

— Я «ребеночек» мисс Кейти и мисс Кловер. Но я больше не хочу быть «ребеночком». Я хочу домой, к маме. — И бедная крошка снова закричала и заплакала.

Я думаю, что доктор Карр ни разу в жизни не смеялся так, как тогда, когда наконец выяснил, в чем дело, и понял, что Кейти и Кловер «удочерили» девочку. Но он очень хорошо обошелся с бедной Саскуэханной и отнес ее на руках вниз, в детскую. Там, в постели, рядом с другими детьми, она скоро забыла свои горести и заснула.

Кейти и Кловер были приятно удивлены, когда, проснувшись утром, обнаружили, что их «ребеночек» спит рядом с ними. Но радость сменилась слезами, когда после завтрака доктор Карр отвел Марианну домой к ее матери, которая была в ужасе из-за исчезновения девочки, и объяснил детям, что от выращивания «ребеночка» на чердаке придется отказаться. Разочарование в детской было огромным; но так как Марианне было позволено иногда приходить, чтобы поиграть с ними, они постепенно оправились от горя. Несколько месяцев спустя семейство О'Рилли покинуло Бернет, и это положило конец первой дружбе Кейти.

Следующая дружба была, пожалуй, даже еще смешнее. Неподалеку от школы, где училась Кейти, в маленьком домике в одиночестве жила странная чернокожая старуха. Характер у нее был ужасный. Соседи рассказывали о ней всякие страшные истории, так что дети боялись проходить мимо ее дома. Обычно, чтобы обойти его, они переходили на другую сторону заросшей травой улочки, и делали это так регулярно, что протоптали заметную дорожку. Но по какой-то непонятной причине маленький домик словно манил к себе Кейти. Ей нравилось слоняться возле его двери, хотя она всегда была начеку, чтобы в любой момент увернуться и убежать, если бы старухе вдруг вздумалось выскочить и броситься на нее с помелом. Однажды Кейти выпросила у Александра большой кочан капусты, который и прикатила затем к двери домика. Старухе он, кажется, понравился, и после этого Кейти всегда останавливалась побеседовать с ней, когда проходила мимо домика. Иногда она даже решалась присесть на порог и понаблюдать за тем, что делает старуха. В этом была своеобразная прелесть риска. Это было почти то же, что сесть у входа в клетку льва, не зная, в какой момент его величеству может прийти в голову прыгнуть и съесть вас.

А потом Кейти прониклась любовью к сестрам-близнецам, дочерям немца-ювелира. Они были уже взрослыми девушками, но одевались всегда совершенно одинаково, и едва ли кто-нибудь мог отличить одну из них от другой. Они очень плохо говорили по-английски, а Кейти не знала ни слова по-немецки, поэтому их общение ограничивалось улыбками и вручением букетиков, которые Кейти перевязывала ленточкой и дарила им всякий раз, когда они проходили по улице мимо ворот. Она была слишком застенчива и просто давала им в руки цветы и убегала; но, очевидно, девушкам все равно было очень приятно, так как однажды Кловер случайно увидела в окно, как они вошли в ворота, привязали к кусту маленький сверток и быстро ушли. Разумеется, она сразу позвала Кейти, и вдвоем они помчались посмотреть, что это за посылка. В пакете лежала шляпка — красивая кукольная шляпка из голубого шелка, украшенная искусственными цветочками; к ней была приколота записка, написанная странным незнакомым почерком: «Милой маленькой девочке, которая так любезно дарит нам цветы». Судите сами, были ли обрадованы этим Кейти и Кловер.

Тогда Кейти было шесть лет. Я не берусь точно сказать, сколько разных друзей завела она с тех пор. Это были мусорщик и капитан парохода. Это была кухарка, служившая у миссис Сойер, ласковая пожилая женщина, которая научила Кейти делать заварной крем и печь бисквит. Это была модистка из шляпного магазина, хорошенькая и нарядная, которую, к большому неудовольствию тети Иззи, Кейти упорно называла «кузина Эстелла». Это был и сидевший в местной тюрьме вор, под окном камеры которого Кейти часто стояла, восклицая: «Как мне жаль вас, бедный!» и «А у вас есть дочки, такие, как я?» — самым жалобным тоном. Вор спускал из окна веревочку, и Кейти привязывала к ней розочки или вишни, а вор втягивал их наверх. Все это было так интересно, что Кейти очень тяжело пережила перевод этого человека в главную тюрьму штата. За этим последовал недолгий период дружбы с Корнелией Перэм, милой, добродушной девочкой, отец которой торговал фруктами. Боюсь, впрочем, что главную роль в завязывании дружеских отношений здесь сыграла любовь Кейти к черносливу и белому винограду. Какое это было удовольствие — ходить вместе с Корнелией в большой магазин ее отца, где для их развлечения открывали ящики с изюмом или коробки с инжиром и где им позволяли ездить вверх и вниз на грузоподъемнике сколько душе угодно. Но самым странным из всех странных знакомств Кейти было все же знакомство с миссис Спенсер, о котором упомянула тетя Иззи.

Миссис Спенсер была таинственной женщиной, которую никто никогда не видел. Ее муж, красивый, неприветливого вида человек, прибыл в Бернет из неведомых краев и снял маленький домик. По всей видимости, у него не было никакого конкретного занятия, и он часто отсутствовал дома. Было известно, что его жена тяжело больна, и, говоря о нем, люди качали головами и удивлялись, как бедная женщина остается одна в доме, когда ее муж в отъезде.

Конечно, Кейти была слишком мала, чтобы понять ходившие по городу слухи или причины, по которым люди были склонны плохо думать о мистере Спенсере. Ее очень занимала романтичность ситуации — закрытая дверь домика и женщина, которую никто не видел. Кейти часто останавливалась напротив домика и вглядывалась в окна, пытаясь угадать, что же происходит внутри, пока наконец у нее не возникло чувство, что она должна это узнать. И однажды, взяв букетик цветов и Викторию, свою любимую куклу, она смело направилась к дому Спенсеров.

Она постучала в парадную дверь, но никто не отозвался. Постучала еще раз. По-прежнему никто не отвечал. Попробовала, заперта ли дверь. Дверь была закрыта на замок. Тогда, закинув Викторию на плечо, она побрела к задней двери дома. Проходя мимо бокового крыльца, она заметила, что дверь приоткрыта. И так как опять никто не отозвался на стук, Кейти вошла и принялась стучать во все двери, выходившие в маленькую переднюю. Казалось, что в доме нет ни души. Кейти заглянула в кухню. Там было пусто и неуютно. Все было загромождено самой разной посудой. Огня в печи не было. Гостиная оказалась ненамного лучше. На полу посредине ее валялись ботинки мистера Спенсера. На столе лежали грязные линзы. На каминной полке стояло блюдо с костями от мяса. На всем лежал толстый слой пыли, и дом производил такое впечатление, словно в нем не жили по меньшей мере год.

Кейти попыталась открыть еще несколько дверей, но все они были закрыты на ключ, и тогда она направилась наверх. На верхней ступеньке лестницы она остановилась, крепко сжимая в руке свой букет и не зная, что же делать дальше. Вдруг из спальни послышался слабый голос:

— Кто там?

Это был голос миссис Спенсер. Она лежала в постели, несвежей и смятой, как будто ее не перестилали в то утро. Спальня была такой же пыльной и в таком же беспорядке, как и остальной дом, а капот и ночной чепчик миссис Спенсер не отличались чистотой, но лицо у нее было прелестное, а по подушке рассыпались красивые вьющиеся волосы. Она, очевидно, была тяжело больна, и, учитывая все обстоятельства, Кейти прониклась к ней глубокой жалостью, большей, чем к кому бы то ни было в своей жизни.

— Кто ты, девочка? — спросила миссис Спенсер.

— Я дочка доктора Kappa, — ответила Кейти, направляясь прямо к кровати. — Я принесла вам цветы. — И она положила букет на смятые простыни.

Кажется, цветы понравились миссис Спенсер. Она подняла их и долго нюхала, ничего не говоря.

— Но как ты сюда попала? — произнесла она наконец.

— Дверь была открыта, — запинаясь пробормотала Кейти, вдруг ужаснувшись своей дерзости. — Говорят, что вы больны, и я подумала, что, может быть, вы обрадуетесь, если я зайду навестить вас.

— Ты милая девочка, — сказала миссис Спенсер и поцеловала ее.

После этого Кейти являлась в маленький домик каждый день. Иногда миссис Спенсер вставала и с трудом передвигалась по комнате, но чаще она лежала в постели, а Кейти сидела рядом с ней. Дом никогда не выглядел намного лучше, чем в тот, самый первый, день, но через некоторое время Кейти стала расчесывать волосы миссис Спенсер и обмывать ее лицо смоченным в воде концом полотенца.

Я думаю, что ее посещения стали утешением для бедной женщины, которая была очень больна и одинока. Иногда, когда она чувствовала себя лучше, она рассказывала Кейти о своем детстве и о доме, где жила прежде со своими родителями. Но она никогда не говорила о мистере Спенсере, и его самого Кейти видела лишь один раз и была тогда так напугана, что несколько дней не смела даже подойти к домику. Но наконец Сиси сообщила, что видела, как он уезжал куда-то в почтовом дилижансе со своим саквояжем, так что Кейти снова решилась зайти. Увидев ее, миссис Спенсер вскрикнула.

— Я думала, ты никогда больше не придешь, — сказала она.

Кейти была тронута и польщена тем, что о ней скучали, и после этого приходила, не пропуская ни одного дня. Она всегда приносила с собой самые красивые цветы, какие только могла найти, а если кто-нибудь угощал ее особенно спелым персиком или веточкой винограда, она оставляла их для миссис Спенсер

Тетя Иззи была всем этим очень обеспокоена. Но доктор Карр не желал вмешиваться. Он сказал, что это тот случай, когда взрослые ничего не могут сделать, и что если визиты Кейти приносят утешение бедной женщине, то он очень рад. Кейти тоже была рада, и это знакомство приносило ей не меньше пользы, чем самой миссис Спенсер, так как глубокое сочувствие, которое она испытывала по отношению к больной, делало ее мягкой, кроткой, терпеливой, какой она никогда не была прежде.

Однажды она, как обычно, остановилась у дверей домика по пути из школы домой. Боковая дверь была заперта, задняя — тоже. Все ставни плотно закрыты. Это было очень странно. Она все еще стояла во дворе, когда из окна соседнего дома высунулась женщина.

— Стучать бесполезно, — сказала она, — все уехали.

— Куда уехали? — спросила Кейти.

— Никто не знает, — ответила женщина. — Он вернулся среди ночи, а сегодня утром, еще затемно, у дверей была телега. Он погрузил на нее чемоданы и больную и уехал. Здесь уже много людей побывало с тех пор. Все стучат, но ключ у мистера Паджета, и, чтобы зайти в дом, нужно сначала сходить к нему.

Все это была сущая правда. Миссис Спенсер уехала, и Кейти никогда больше ее не видела. Через несколько дней стало известно, что мистер Спенсер был очень плохой человек и подделывал деньги — фальшивомонетчик, как говорили взрослые. Полиция разыскивала его, чтобы посадить в тюрьму, и именно поэтому он вернулся в такой спешке и увез свою бедную больную жену. Тетя Иззи плакала от стыда, когда услышала об этом. Она сказала, что, по ее мнению, это позор, что Кейти бывала в семье фальшивомонетчика. Но доктор Карр лишь засмеялся в ответ. Он сказал тете Иззи, что этот вид преступления незаразителен, а что до миссис Спенсер, так ее можно только жалеть. Но тетя Иззи так никогда и не избавилась от чувства досады и часто вспоминала о случившемся в минуты раздражения, хотя все это произошло так давно, что большинство людей совсем забыли об этом, а Фил и Джонни перестали играть в «Сажаем в тюрьму мистера Спенсера» — игру, которая долгое время была у них одной из самых любимых.

Кейти всегда остро переживала то, что тетя Иззи так недоброжелательно отзывалась о ее бедной больной подруге. И сейчас, когда она шла к воротам, в глазах у нее стояли слезы, а лицо было таким печальным, что Имоджен Кларк, которая стояла там в ожидании, заломила руки и простонала:

— Ах, я вижу, что твоя аристократическая тетя отказала!

Настоящее имя Имоджен было Элизабет. Это была довольно красивая девочка с сентиментально сложенными губками, блестящими темными волосами и маленьким аккуратным завитком на каждой щеке. Можно было подумать, что эти завитки приклеены к щекам, так как они никогда даже не смещались, сколько бы она ни смеялась и ни качала головой. От природы Имоджен была живой и сообразительной девочкой, но она прочитала так много романов, что у нее совершенно помутилось в голове. Она очень любила рассказывать о себе самые невероятные истории. Отчасти именно это и привлекало к ней Кейти, которая считала Имоджен настоящей героиней романа.

— Нет, нет, — ответила Кейти, едва удерживаясь от смеха при мысли, что тетя Иззи — «аристократическая родственница», — тетя сказала, что будет очень pa… — Но в этот миг Кейти ощутила что-то вроде угрызений совести, и фраза завершилась невнятным «гм, гм». — Так что приходи в субботу, хорошо, дорогая? Я так рада.

— Ах, я тоже! — сказала Имоджен, театрально закатывая глаза.

С этого часа и до конца недели дети говорили лишь о предстоящем визите Имоджен и о том, как чудесно они проведут время. В субботу перед завтраком Кейти и Кловер усердно трудились, сооружая под деревьями новую красивую беседку из сучьев. Все игрушки были приведены в порядок. Дебби испекла для детей пирожные с корицей. Котенку повязали на шейку розовую ленточку, а все куклы, включая Пикери, были наряжены в лучшие платья.

В половине одиннадцатого появилась Имоджен. На ней было светло-голубое барежевое платье с низким вырезом и короткими рукавами, белые атласные туфельки, желтые перчатки, а в волосах коралловые бусинки. Перчатки и туфельки были довольно грязные, а платье старое и заштопанное; но дети, одетые для игры в полотняные платьица и белые фартучки, были совершенно ослеплены столь великолепным видом своей гостьи.

— Ах, Имоджен, ты совсем как красавица из книжки! — воскликнула простодушная Кейти, после чего Имоджен вскинула головку и еще усерднее зашелестела своими юбками.

Казалось, что вместе с этим изысканным нарядом Имоджен достала и надела изысканные манеры, совсем непохожие на те, что она имела на каждый день. Вы могли бы заподозрить, что это была другая Имоджен, которую большую часть времени держали в коробке и вынимали лишь по воскресеньям и в особо торжественных случаях. Она грациозно семенила, жеманно улыбалась, шепелявила, смотрелась в зеркало и напускала на себя неестественно взрослый вид. Когда с ней заговорила тетя Иззи, Имоджен занервничала и повела себя настолько странно, что Кловер чуть не расхохоталась, и даже Кейти, которая не замечала недостатков в тех, кого любила, была рада поскорей увести ее из дома.

— Пойдем в беседку, — сказала она, обнимая затянутую в голубой бареж талию.

— В беседку! — воскликнула Имоджен. — Какая прелесть! — Но когда они подошли к развешанным на скакалках сучьям, лицо у нее вытянулось. — Но тут нет ни крыши, ни колонн, ни фонтана! — сказала она.

— Конечно нет, — ответила Кловер, удивленно уставившись на нее, — мы сделали ее сами.

— О! — сказала Имоджен. Она была явно разочарована. Кейти и Кловер почувствовали себя обиженными, но, так как гостье не понравилась беседка, они попытались придумать что-нибудь другое.

— Пойдем на сеновал! — сказали они.

И все побежали через двор. Имоджен осторожно выбирала путь в своих белых атласных туфельках, но, увидев столб с вбитыми в него гвоздями, вскрикнула:

— О, только не туда, дорогая, только не туда! Нет, нет!

— Да ты попробуй! Легче легкого! — уговаривала Кейти, влезая и спускаясь несколько раз подряд, чтобы показать, как это просто. Но убедить Имоджен оказалось невозможным.

— И не проси, — сказала она жеманно, — мои нервы не вынесут такого испытания! И потом — мое платье!

— А зачем ты его надела? — спросил Фил, который был очень откровенным и очень любил задавать вопросы.

А Джонни шепнула Дорри:

— Какая глупая девчонка! Пойдем куда-нибудь и поиграем сами.

И один за другим младшие ускользнули, предоставив Кейти и Кловер вдвоем развлекать свою гостью. Они хотели было поиграть в куклы, но оказалось, что Имоджен не любит кукол. Тогда они предложили посидеть в тени и поиграть «в стихи» — их любимая игра, где нужно было поочередно читать стихи, начинающиеся с того слова, на котором остановился предыдущий играющий. Но Имоджен сказала, что хотя и обожает поэзию, но никогда не помнит стихов наизусть. Кончилось тем, что они пошли в сад, где Имоджен съела превеликое множество слив и ранних яблок и, как кажется, была довольна. Но когда она уже не могла есть больше, вся компания почувствовала смертельную скуку. Наконец Имоджен сказала:

— Вы никогда не сидите в салоне?

— Где? — удивленно спросила Кловер.

— В салоне, — повторила Имоджен.

— О, она хочет сказать — в гостиной! — воскликнула Кейти. — Нет, мы не сидим там обычно; только когда тетя Иззи приглашает кого-нибудь к чаю. Там все так мрачно и чопорно. На улице и во дворе гораздо приятнее. Разве не так?

— Да, пожалуй, иногда, — ответила Имоджен с сомнением в голосе. — Но мне кажется, что сейчас было бы приятно пойти и посидеть там. У меня страшно болит голова на этом кошмарном солнцепеке.

Кейти не знала, что делать. Дети почти никогда не ходили в гостиную, которую тетя Иззи считала чем-то вроде священного места. Она держала все стулья в чехлах из страха перед пылью и никогда не открывала ставни из страха перед мухами. И чтобы дети в пыльных ботинках ходили туда «посидеть»! Что за фантазия! Но, с другой стороны, услужливая по характеру Кейти ни в чем не могла отказать своей гостье, о чем бы та ни попросила. К тому же было неприятно думать, что Имоджен может потом сказать другим: «Кейти Карр не разрешают сидеть в парадных комнатах, даже когда у нее гости!» С трепещущим сердцем она направилась в гостиную. Открыть ставни Кейти не осмелилась, и поэтому в комнате было очень темно. Она едва видела усевшуюся на диван Имоджен и Кловер, смущенно вертевшуюся на табурете перед пианино. Кейти все время прислушивалась, не идет ли тетя Иззи, да и вообще гостиная казалась ей ужасным местом — куда приятнее была беседка, где они чувствовали себя на свободе и в полной безопасности.

Но тут Имоджен, которая, кажется, впервые за время своего визита почувствовала себя удобно, начала говорить. Все ее речи были о ней самой. Какие истории рассказывала она о том, что случалось с ней в жизни! Даже все юные девы в Библии, вместе взятые, не могли бы похвастаться большим количеством невероятных приключений. И вскоре Кейти и Кловер подошли поближе; присев на корточках возле дивана, они слушали Имоджен с открытыми ртами. Кейти забыла прислушиваться, не идет ли тетя Иззи. Дверь гостиной приоткрылась, но она даже не заметила этого. Она даже не слышала, как хлопнула парадная дверь, когда папа пришел домой обедать.

Доктор Карр остановился в холле, чтобы просмотреть заголовки в принесенной почтальоном газете, когда вдруг до него донесся из гостиной высокий звонкий голос. Сначала он не вслушивался, но затем его внимание привлекли следующие слова:

— Ах, это было прелестно, девочки, совершенно восхитительно! Я полагаю, что выглядела неплохо, так как вся была в белом, с распущенными волосами и одной розой, приколотой вот здесь. Он склонился ко мне и сказал глубоким, низким голосом: «Миледи, я разбойник, но ваша красота покорила меня. Вы свободны!»

Доктор Карр приоткрыл дверь в гостиную чуть пошире. Ничего не было видно, кроме нескольких неясных фигур. Затем он услышал голос Кейти, в котором звучало нетерпение:

— Ах, ну продолжай. Что же было дальше?

— Кого это дети принимают в гостиной? — удивленно спросил он у тети Иззи, которую нашел в столовой.

— В гостиной! — гневно вскричала мисс Иззи. — Зачем они туда забрались? — Затем, подойдя к двери, она окликнула: — Дети, что вы делаете в гостиной? Сейчас же выходите оттуда. Я думала, что вы играете на улице.

— У Имоджен болит голова, — пробормотала Кейти в виде объяснения. Девочки вышли в холл; у Кейти и Кловер был испуганный вид, и даже обворожительница разбойников выглядела удрученной.

— О, вот как, — сказала тетя Иззи мрачно, — грустно это слышать. Разлитие желчи, вероятно. Не хочешь ли камфары или еще чего-нибудь?

— Нет, спасибо, — отозвалась Имоджен кротко. Но чуть позже она шепнула Кейти: — Я думаю, что твоя тетя не очень-то приятная женщина. Она вылитая Джекима — помнишь, я рассказывала? — та отвратительная старуха, что жила в пещере разбойника и готовила еду.

— А я думаю, что невежливо с твоей стороны говорить мне такое, — ответила Кейти, очень рассерженная этой речью.

— Ах, дорогая! Не принимай это так близко к сердцу! — отозвалась Имоджен сладким тоном. — Мы не виноваты в том, что у нас не очень приятные родственники.

Визит явно оказался неудачным. Папа был очень обходителен с Имоджен за обедом, но не переставал внимательно наблюдать за ней, и Кейти видела в его глазах веселые искорки, что ей совсем не нравилось. У папы были лукавые, насмешливые глаза. Они, казалось, видели все и были порой выразительнее всяких слов. Кейти пала духом. Она признавалась потом, что вынесла этот день лишь благодаря тому, что два или три раза сбегала наверх, чтобы утешиться чтением «Розамунды».

— Разве ты не рада, что она ушла? — шепнула Кловер, когда они вдвоем стояли у ворот, глядя вслед удаляющейся Имоджен.

— Ах, Кловер! Как можно такое говорить? — воскликнула Кейти. Но она крепко обняла Кловер, и я думаю, что в глубине души она все же была рада.

— Кейти, — сказал папа на следующий день, — ты вошла вчера в столовую точь-в-точь, как твоя новая подруга, мисс Кларк.

— Как? Не понимаю, о чем ты говоришь, — ответила Кейти, заливаясь густым румянцем.

— А вот так, — сказал доктор Карр. Он встал, приподнял плечи, согнул руки в локтях и сделал несколько мелких шажков. Кейти не могла удержаться от смеха. Это было так забавно и вместе с тем так похоже на Имоджен. Потом папа снова сел и притянул ее к себе. — Дорогая моя, — сказал он, — ты очень добрая девочка, и я рад этому. Но не стоит растрачивать попусту свои лучшие чувства. Мне совсем не понравилась эта вчерашняя девочка. Чем она так нравится тебе?

— Мне она тоже не понравилась вчера, — призналась Кейти неохотно. — В школе она бывает гораздо милее.

— Рад это слышать, — сказал папа. — Мне было бы грустно думать, что тебя могут восхищать такие глупые манеры. А что это за чепуху о разбойниках она тебе рассказывала?

. — Но это правда случи… — начала было Кейти, но, встретив папин взгляд, закусила губу, потому что папа смотрел очень насмешливо. — Я думаю, — продолжила она со смехом, — что на самом деле этого, конечно, не было. Но это было очень интересно, папа, даже если и выдумано. А Имоджен ужасно милая. Все девочки ее любят.

— В выдумках, — сказал папа, — нет ничего плохого, пока люди не пытаются заставить нас поверить, что это правда. Но когда они делают это, их выдумки становятся опасно похожими на ложь. На твоем месте, Кейти, я поостерегся бы клясться в вечной любви к мисс Кларк. Может быть, она и милая, как ты говоришь, но боюсь, что через два или три года она совсем не покажется тебе такой милой, как сейчас. А теперь поцелуй меня, моя птичка, и беги — пора, Александр уже подает мне экипаж.

Глава 7

Кузина Элен

В один из июльских дней несколько девочек вместе возвращались домой из школы. Когда они приблизились к воротам дома доктора Карра, Мерайя Фиск увидела красивый букет, лежащий прямо посредине тротуара.

— Ах, смотрите! — воскликнула она. — Кто-то уронил! Я подниму. — И она наклонилась. Но в тот самый момент, когда ее пальцы коснулись стеблей цветов, букет, словно по волшебству, отпрыгнул. Озадаченная Мерайя попыталась схватить его, но букет побежал все быстрее и быстрее, пока не исчез под воротами. С другой стороны живой изгороди послышался смех.

— Вы видели? — взвизгнула Мерайя. — Эти цветы сами убегают!

— Чепуха, — сказала Кейти. — Это шутки глупых детей. — Затем, открыв ворота, она позвала: — Джонни! Дорри! Выходите, покажитесь! — Но никто не ответил и никого не было видно. Впрочем, букет лежал на дорожке, и, подняв его, Кейти показала девочкам конец длинной черной нитки, привязанной к стеблям. — Это любимая проделка Джонни. Они с Дорри всегда привязывают нитку к цветам и кладут на дороге, чтобы дразнить людей. Вот, Мерайя, возьми, если хочешь. Только не думаю, что Джонни составляет букеты с большим вкусом.

— Как это замечательно, что начинаются каникулы! — сказала одна из старших девочек. — Что вы собираетесь делать в каникулы? Мы поедем на море.

— Папа сказал, что возьмет меня и Сузи на Ниагарский водопад, — сказала Мерайя.

— Я поеду в гости к тете, — сказала Элис Блэр. — Она живет в чудеснейшем месте; там есть пруд, и Том — это мой двоюродный брат — обещает научить меня грести. А ты что будешь делать в каникулы, Кейти?

— О, не знаю. Просто играть и веселиться, — ответила Кейти, подбрасывая и снова ловя свою сумку с учебниками. Но остальные девочки посмотрели на нее так, как будто не считали, что это очень приятно; они как будто жалели ее, и Кейти вдруг почувствовала, что ее каникулы будут не такими хорошими, как у остальных.

— Хорошо бы папа тоже повез нас куда-нибудь, — сказала она Кловер, когда они зашагали к дому по гравиевой дорожке. — Папы всех других девочек так делают.

— Он слишком занят, — ответила Кловер. — А кроме того, я думаю, что мы проведем каникулы гораздо лучше, чем остальные девочки. Элин Робинсон всегда говорит, что и миллиона долларов не пожалела бы, лишь бы у нее были такие замечательные братья и сестры, чтобы было с кем играть. А у Мерайи и Сузи, сама знаешь, жизнь дома просто отвратительная, хоть их и возят отдыхать во всякие разные места. Миссис Фиск такая придирчивая. Она всегда говорит «нельзя». И ни двора у них при доме нет, и никакого другого места, где поиграть. Я бы ни с кем из них не поменялась местами.

— Я тоже, — сказала Кейти, ободренная такими мудрыми речами. — Ах, как чудесно, что завтра никаких занятий! Каникулы — это просто замечательно! — И она еще раз подбросила в воздух свою сумку. Та упала на землю с грохотом и треском.

— Ого, ты, наверное, разбила грифельную дощечку, — сказала Кловер.

— Неважно. Она мне не понадобится целых восемь недель, — беззаботно отозвалась Кейти, и они взбежали по ступенькам крыльца.

Распахнув парадную дверь, девочки помчались наверх с криками:

— Ура! Ура! Каникулы! Тетя Иззи, каникулы!

Но вдруг они резко остановились, так как — подумать только! — весь холл второго этажа был в полнейшем беспорядке. Из комнаты для гостей доносились звуки уборки. Кругом стояли столы и стулья, а раскладная кровать, казалось, сама собой выехала из дверей и остановилась у самого края лестницы, загородив девочкам путь.

— Странно! — сказала Кейти, пытаясь пролезть мимо кровати. — Что бы это могло быть? О, вот тетя Иззи! Тетя Иззи, кто-нибудь приезжает? Зачем вы вынесли вещи из Голубой комнаты?

— Ох, батюшки! Это вы, девочки? — отозвалась тетя Иззи, взбудораженная и разгоряченная. — Вот что, послушайте, нечего вам тут стоять и задавать вопросы. У меня нет времени вам отвечать. Кейти, оставь кровать в покое — ты ее сейчас в стену вдавишь. Ну вот, я же говорила! — вскрикнула она, когда Кейти в нетерпении толкнула кровать. — Останется теперь метина на обоях. Что ты за несносный ребенок! Идите сейчас же вниз, обе, и не поднимайтесь сюда до ужина. У меня тут столько дел, что раньше мне не управиться.

— Только скажите нам, зачем все это, и мы сразу же уйдем! — закричали девочки.

— Ваша кузина Элен приезжает в гости, — коротко ответила мисс Иззи и исчезла в Голубой комнате.

Это и в самом деле была поразительная новость. Кейти и Кловер сбежали вниз в большом волнении и, посовещавшись, решили удалиться на сеновал, чтобы там, в тишине и покое, обсудить услышанное. Приезжает кузина Элен! Это казалось почти таким же невероятным, как если бы вдруг сама королева Викторияnote 13

, в золотой короне и парадном облачении, пожелала бы выпить чаю в семействе Карров. Или как если бы герой какой-либо книги, скажем Робинзон Крузоnote 14

, приехал бы с чемоданом и объявил о намерении погостить недельку. В воображении детей кузина Элен была такой же интересной и нереальной особой, как герои сказок — Золушка, или Синяя Борода, или сама, дорогая и любимая, Красная Шапочкаnote 15

. Но было в их представлении о кузине Элен и что-то от учебника воскресной школы, потому что кузина, несомненно, была очень, очень хорошей.

Никто из них никогда не видел ее. Фил был уверен, что у нее нет ног, потому что, по словам старших, она никогда не выходит из дома и все время лежит на диване. Но остальные знали, что кузина Элен больна. Дважды в год папа ездил навестить ее. Он любил рассказывать о ней детям — о том, какая она кроткая и терпеливая и какая у нее красивая комната. Кейти и Кловер так долго играли «в кузину Элен», что теперь мысль о встрече с ней вызвала у них и испуг, и радость.

— Как ты думаешь, она захочет, чтобы мы все время читали ей псалмы? — спросила Кловер.

— Нет, конечно, не все время, — ответила Кейти. — Ты же знаешь, больные быстро устают, и ей придется спать после обеда. К тому же она, наверное, много читает Библию. Ох, как же тихо нам придется себя вести! Интересно, долго она у нас пробудет?

— А как, по-твоему, она выглядит? — продолжила Кловер.

— Я думаю, она похожа на Люси из книжки миссис Шервудnote 16

— голубые глаза, кудри и длинный прямой нос. И она будет все время держать руки сложенными вот так, неподвижно лежать на диване в «капоте с оборками» и никогда не будет улыбаться, а только смотреть с таким терпеливым выражением лица. Знаешь, Кловер, боюсь, что все время, пока она будет гостить у нас, нам придется снимать ботинки в передней и подниматься наверх в одних чулках, чтобы не шуметь.

— Ну и забавно же будет! — хихикнула Кловер, лицо ее оживилось при мысли о том, что их ждут не одни лишь псалмы.

Время в ожидании следующего вечера, когда должна была приехать кузина, тянулось очень долго. Тетя Иззи была в большом волнении и давала детям множество наставлений, касающихся их поведения. Они должны были делать то-то и то-то и не делать того-то и того-то. Наконец Дорри даже объявил, что уж лучше бы кузина Элен оставалась дома. Кловер и Элси, которые втайне были того же мнения, обрадовались, услышав, что кузина едет на лечебные воды и потому прогостит у них только четыре дня.

Пробило пять часов. Все сидели на крыльце в ожидании прибытия экипажа. Наконец он подъехал. Папа сделал детям знак не подходить и затем помог вылезти из экипажа очень миловидной женщине, которая, как объяснила детям тетя Иззи, была сиделкой кузины Элен. Потом он очень осторожно взял на руки кузину Элен и внес ее в дом.

— А вот и птенчики! — Это были первые слова, которые услышали дети, и произнесены они были таким веселым, приятным голосом. — Посадите меня где-нибудь, дядя, я так хочу поскорее их всех увидеть!

И папа положил кузину Элен на диван в холле. Сиделка принесла подушку, и, когда больную устроили поудобнее, доктор Карр подозвал детей.

— Кузина Элен хочет вас видеть, — сказал он.

— Очень хочу, — зазвучал оживленный голос. — Так это Кейти? О, какая замечательно высокая! А это Кловер! — И она поцеловала Кловер. — А это милая маленькая Элси. И все именно такие, какими я ожидала вас увидеть. — Она обнимала и целовала их так, что было ясно — это не просто вежливость по отношению к родственникам. Она делала это так, словно всегда любила их и всю жизнь стремилась к ним душой.

Было что-то в лице и манерах кузины Элен, что позволило детям сразу почувствовать себя совершенно непринужденно в ее присутствии. Даже Фил, который сначала попятился, заложив руки за спину, внимательно смотрел на нее минуту или две, а затем рванулся вперед, чтобы получить свою долю поцелуев.

И все же первым чувством Кейти было разочарование. Кузина Элен оказалась совсем не похожа на Люси из книжки миссис Шервуд. Нос у нее был чуточку вздернутый, волосы темные и прямые, кожа смуглая, глаза яркие и живые, и, когда она смеялась или говорила, в них играли огоньки. Правда, лицо ее было худым и бледным, но если бы не это, невозможно было бы догадаться, что она больна. Она не складывала руки, не принимала страдальческий вид, но, напротив, была довольной и веселой. Одета она была не в «капот с оборками», а в свободное дорожное платье из красивой серой ткани с розовым бантом и круглую шляпку с серым пером, а на руках у нее были браслеты. Все фантазии Кейти о «кроткой святой» улетучились в одно мгновение. Но чем больше она наблюдала за кузиной Элен, тем больше та ей нравилась. Кейти чувствовала, что настоящая кузина Элен гораздо лучше, чем та особа, которую они с Кловер создали в своем воображении.

— Она совсем такая же, как все люди, правда? — шепнула Сиси, которая тоже пришла взглянуть на гостью.

— Да-а, — отозвалась Кейти неуверенно, — только гораздо, гораздо милее.

Вскоре папа отнес кузину Элен наверх. Дети хотели пойти следом, но папа сказал, что она устала и ей нужно отдохнуть. Поэтому они пошли во двор — поиграть до ужина.

— О, можно я отнесу поднос? — воскликнула Кейти, когда увидела, как тетя Иззи готовит ужин для гостьи. И какой великолепный ужин! Холодная курица, малина со сливками и чай в прелестной бело-розовой фарфоровой чашке. И какой снежно-белой салфеткой тетя Иззи накрыла поднос!

— Ну уж нет, — сказала тетя Иззи, — ты первым же делом его уронишь.

Но Кейти смотрела так умоляюще, что вмешался доктор Карр:

— Позволь ей отнести поднос, Иззи. Мне приятно, когда девочки помогают по хозяйству.

И Кейти, гордая поручением, взяла поднос и осторожно понесла его через холл. Там на столе стояла ваза с цветами. Когда Кейти проходила мимо, в голову ей пришла блестящая идея. Она поставила поднос на стол и, выбрав одну из роз, положила ее на салфетку рядом с блюдцем малины. Это было очень красиво, и Кейти даже заулыбалась от радости.

— Ну что ты там застряла? — крикнула из столовой тетя Иззи. — Смотри, осторожней, Кейти. Право же, лучше бы Бриджет отнесла поднос.

— Нет-нет, — возразила Кейти. — Я уже почти наверху. — И она заторопилась и чуть ли не бегом стала подниматься по лестнице. Ох эта злополучная торопливость! Кейти была возле самой двери Голубой комнаты, когда наступила на собственные шнурки, которые, как всегда, волочились по полу, и споткнулась. Она попыталась схватиться за дверь, чтобы удержаться на ногах, но дверь распахнулась, и Кейти вместе с подносом, сливками, малиной, розой и всем прочим упала на ковер.

— Я же тебе говорила! — крикнула тетя Иззи с нижней ступеньки лестницы.

Кейти никогда не могла забыть, как добра была к ней кузина Элен в этих ужасных обстоятельствах. Она лежала в постели и конечно же испугалась этого неожиданного грохота и падения Кейти на пол в ее комнате. Но она лишь сначала вздрогнула, а затем — невозможно было утешать ласковее, чем утешала она несчастную Кейти. И как весело отнеслась она к случившемуся! Так что даже тетя Иззи забыла отругать виновницу происшествия. Разбитая посуда была собрана, ковер отчищен, а тетя Иззи тем временем приготовила второй поднос, такой же великолепный, как первый.

— Пожалуйста, позвольте Кейти принести его! — попросила кузина Элен своим приятным голосом. — Я уверена, на этот раз она будет осторожна. И еще, Кейти, я хочу точно такую же розу на салфетке, как в первый раз. Ведь это была твоя идея, правда?

Кейти действительно была осторожна на этот раз, и все прошло хорошо. Поднос был благополучно водружен на маленький столик возле кровати, и Кейти с теплым, нежным чувством в душе сидела и смотрела, как ужинает кузина Элен. Я думаю, мы более всего благодарны людям тогда, когда они помогают нам вернуть себе самоуважение.

Аппетит у кузины Элен был не очень хороший, хотя она и заявила, что ужин восхитительный. Кейти видела, что кузина очень утомлена.

— Теперь, — сказала она, закончив ужин, — если ты взобьешь эту подушку и немножко подвинешь ту, другую, я, пожалуй, постараюсь заснуть. Спасибо — то, что нужно! Дорогая Кейти, ты прирожденная сиделка. Поцелуй меня. Доброй ночи! Завтра наговоримся вволю.

Кейти спустилась вниз очень счастливая.

— Кузина Элен — просто прелесть, — сказала она Кловер. — И какая у нее красивая ночная рубашка, вся в кружевах и сборках. Ну совсем как в книжке!

— Разве это хорошо — больная, а наряжается? — спросила Сиси.

— Я уверена, что кузина Элен не может делать что-то нехорошее, — сказала Кейти.

— А я рассказала маме, что у нее браслеты, и мама сказала, что, вероятно, ваша кузина очень суетная, — возразила Сиси, поджимая губки.

Кейти и Кловер были очень огорчены высказанным мнением. Они долго говорили об этом, когда раздевались, чтобы лечь спать.

— Завтра я спрошу об этом саму кузину Элен, — сказала наконец Кейти.

На следующее утро все дети встали очень рано. Как они были рады, что начались каникулы! Иначе им пришлось бы уйти в школу, не повидав кузину Элен, потому что она проснулась поздно. Они были очень раздосадованы задержкой и так часто бегали наверх послушать у двери, не проснулась ли она, что тетя Иззи наконец запретила им появляться наверху. Кейти была возмущена этим запретом, но утешилась тем, что пошла в сад и собрала самые красивые цветы, чтобы вручить их кузине Элен в первый же момент, как только увидит ее.

Когда тетя Иззи разрешила ей пройти наверх, кузина Элен лежала на диване уже одетая. На ней было платье из голубого муслина, голубые ленты в волосах и красивые красновато-коричневые туфельки с бантиками. Диван был повернут спинкой к окну. На нем лежала подушка в красивой гофрированной наволочке, какой Кейти никогда не видела. Были в комнате и еще несколько незнакомых красивых вещей, которые придавали ей совсем другой вид. Весь дом всегда был в полном порядке, но почему-то у тети Иззи комнаты никогда не были красивыми. Глаза детей быстро замечают такие перемены, и Кейти сразу увидела, что Голубая комната никогда не выглядела так прежде.

Кузина Элен казалась бледной и усталой, но ее глаза и улыбка были все такими же оживленными. Ее обрадовали цветы, которые Кейти вручила ей довольно смущенно.

— Прелестно! — сказала кузина. — Я должна немедленно поставить их в воду. Кейти, дорогая, будь добра, возьми ту маленькую вазу, что стоит на комоде, и поставь на этот стул рядом со мной. Только, пожалуйста, налей в нее сначала воды.

— Какая красота! — воскликнула Кейти, взяв в руки изящную белую вазу в форме чаши на позолоченной ножке. — Это ваша, кузина Элен?

— Да, это моя любимая ваза. Дома она всегда стоит рядом со мной на маленьком столике, и я подумала, что курорт покажется мне более похожим на родной дом, если я возьму ее с собой. Но почему у тебя такой смущенный вид, Кейти? Тебя удивляет, что ваза путешествует в чемодане?

— Нет, — ответила Кейти медленно, — я только подумала… Кузина Элен, если у больного человека красивые вещи, он суетный?

Кузина Элен рассмеялась от души.

— Почему тебе пришло в голову спросить об этом?

— Сиси сказала это, когда я рассказала ей о вашей красивой ночной рубашке.

Кузина Элен снова засмеялась.

— Хорошо, — сказала она, — я скажу тебе, Кейти, что я думаю. Красивые вещи не делают человека суетным. Плохо лишь, когда они портят нас, делая тщеславными или равнодушными к другим людям. А болезнь — это такая неприятная вещь сама по себе, что если больные люди не приложат больших усилий, чтобы сделать привлекательной свою обстановку, они очень скоро станут чем-то оскорбляющим взор — и для себя, и для окружающих. К тому же, — добавила она, улыбаясь, — когда у человека болит спина, голова и все тело, невелика опасность, что он станет вдруг тщеславным или суетным из-за лишней оборки на ночной рубашке или кусочка яркой ленты в волосах.

Затем она начала расставлять цветы в вазе, нежно, с любовью касаясь каждого из них.

— Какой странный звук! — воскликнула она, вдруг замерев и прислушиваясь.

Звук и в самом деле был странным — что-то вроде сопения и храпения, словно моржи прогуливались под дверью туда и сюда. Кейти подошла к двери и открыла ее. Смотрите-ка! Это были Джонни и Дорри, очень красные от долгого расплющивания носов возле замочной скважины в тщетной надежде увидеть, не встала ли кузина Элен и не готова ли она принять гостей.

— О, пусть заходят! — крикнула кузина Элен с дивана.

И они вошли, а вскоре за ними последовали Кловер и Элси. Какое же веселое это было утро! Оказалось, что у кузины Элен особый талант рассказывать разные истории и предлагать всевозможные игры, в которые можно было играть прямо вокруг ее дивана, не производя при этом больше шума, чем она могла вынести. Тетя Иззи, заглянувшая в Голубую комнату около одиннадцати, застала там такое веселье, что сама не заметила, как и ее вовлекли в игру. Это было нечто невиданное! Тетя Иззи сидит на ковре с тремя длинными жгутами из бумаги в волосах и весело играет в «добрую леди»note 17

. Дети были совершенно зачарованы этим зрелищем, так что едва могли следить за игрой и все время забывали, сколько у них «рогов». В глубине души Кловер была уверена, что кузина Элен — волшебница, и папа, когда вернулся домой в полдень, сказал почти то же самое.

— Что ты с ними сделала, Элен? — спросил он, когда, открыв дверь, увидел веселую компанию на ковре. Прическа тети Иззи совсем растрепалась, а Фил катался по полу от хохота. Но кузина Элен сказала, что она совсем ничего с ними не сделала, и вскоре папа тоже сидел на ковре и играл с таким же азартом, как и остальные.

— Я должен положить этому конец! — воскликнул он, когда все уже устали смеяться и голова каждого была утыкана бумажными трубочками, словно спина дикобраза иголками. — Вы совсем замучаете кузину Элен. Ну-ка бегом отсюда, и не подходить к этой двери, пока не пробьет четыре. Бегом, бегом! Кыш! Кыш!

Дети выпорхнули из комнаты, словно стая птичек, — все, кроме Кейти.

— Папа, я буду сидеть тихо-тихо! — умоляюще сказала она. — Можно мне остаться?

— Позвольте ей! — сказала кузина Элен.

И папа ответил:

— Хорошо.

Кейти села на ковер возле дивана, держа за руку кузину Элен. Разговор кузины с папой показался ей интересным, хотя речь шла о событиях и людях, которых она не знала.

— Как Алекс? — спросил доктор Карр наконец.

— Теперь уже довольно хорошо, — ответила кузина Элен с оживленным видом. — Весной он переутомился, и мы были немного встревожены, но Эмма уговорила его поехать отдохнуть, и через две недели он вернулся в отличном состоянии.

—Ты часто видишься с ними?

— Почти каждый день. А маленькая Элен приходит ежедневно ко мне на уроки.

— Она все такая же хорошенькая?

— О да; я думаю, она даже похорошела. Она прелестное создание, и то, что она так много времени проводит со мной, — одна из самых больших радостей в моей жизни. Алекс даже говорит, что она немного похожа на меня, такую, какой я была прежде. Но это такой комплимент мне, что я не смею его принять.

Доктор Карр неожиданно наклонился и поцеловал кузину Элен, так, словно было невозможно не сделать этого.

— Дорогое мое дитя, — только и сказал он, но что-то в его тоне вызвало любопытство Кейти.

— Папа, — сказала она после обеда, — а кто этот Алекс, о котором ты говорил с кузиной Элен?

— Но почему ты спрашиваешь об этом, Кейти?

— Сама не знаю… только у кузины Элен был такой взгляд… и ты поцеловал ее… и я подумала, что это что-то интересное.

— Да, ты права, — сказал доктор Карр, притянув ее к себе. — Я хочу рассказать тебе об этом, Кейти, потому что ты достаточно большая, чтобы понять, как это прекрасно, и достаточно сообразительная, надеюсь, чтобы не болтать и не задавать вопросов кузине Элен. Алекс — это имя человека, которого кузина Элен, давно, когда была здоровой и крепкой, любила и за которого должна была выйти замуж.

— Ах, но почему же она за него не вышла? — воскликнула Кейти.

— С ней случилось ужасное несчастье, — продолжил доктор Карр. — Долгое время думали, что она не выживет. Потом она стала медленно поправляться, и доктора сказали ей, что, хотя она, вероятно, проживет долго, ей придется всегда лежать на диване, оставаясь всю жизнь беспомощной калекой. Алекс был в отчаянии, когда узнал об этом. Но он хотел, несмотря ни на что, жениться на кузине Элен и ухаживать за ней. Однако она не согласилась. Она разорвала их помолвку и сказала ему о своей надежде на то, что когда-нибудь он встретит и полюбит другую женщину. Через несколько лет он действительно женился, и теперь он и его жена живут по соседству с кузиной Элен. Их маленькую дочку зовут Элен, и все они лучшие друзья. Алекс и его жена обсуждают с кузиной Элен все свои планы, и нет на свете человека, которого бы они ценили больше, чем ее.

— Но разве кузине Элен не горько, когда она видит, как они гуляют и развлекаются, а она даже не может двигаться? — спросила Кейти.

— Нет, — сказал доктор Карр. — Нет, потому что кузина Элен почти ангел и любит других больше, чем себя. Я очень рад, что она хоть раз смогла приехать к нам. Она пример для всех нас, Кейти, и я не желал бы большего, чем то, чтобы мои девочки были похожи на нее.

«Как это, наверное, ужасно — быть больным, — сказала себе Кейти, когда папа ушел. — Если бы мне пришлось пролежать в постели хоть неделю, я умерла бы, точно знаю, что умерла бы».

Бедная Кейти! Ей казалось, как это бывает в молодости почти со всеми, что нет ничего легче, чем умереть в ту самую минуту, когда что-то происходит не так, как нам хочется!

После этого разговора с папой кузина Элен стала в глазах Кейти еще более интересной. Это было «совсем как в книжке» — оказаться в одном доме с героиней такой грустной и красивой любовной истории.

Игры во дворе в этот день часто прерывались, так как каждые несколько минут кто-нибудь из детей бежал посмотреть, который час. Ровно в четыре все шестеро галопом примчались наверх.

— Давайте теперь рассказывать истории, — предложила кузина Элен.

И все рассказывали, а кузина Элен — лучше всех. От одной из ее историй, где говорилось о грабителе, у слушателей по спине поползли восхитительные мурашки — у всех, кроме Фила. Он был так взбудоражен, что стал очень воинственным.

— Я не боюсь грабителей, — заявил он, с важным видом расхаживая по комнате. — Когда они придут, я разрублю их пополам мечом, который мне папа подарил. Они уже приходили однажды. И я разрубил их на две, на три, на пять, на одиннадцать частей!

Но в тот же вечер, когда младшие уже пошли спать, а Кейти и Кловер еще сидели в Голубой комнате, из детской послышались жалобные крики. Кловер побежала взглянуть, в чем дело. Она увидела Фила — он сидел на постели и звал на помощь.

— Под кроватью грабители! — всхлипывал он. — Очень много грабителей!

— Ну что ты. Фил! — сказала Кловер, для пущей убедительности заглядывая под кровать. — Там никого нет!

— Нет, есть! Говорю тебе — есть! — заявил Фил, вцепившись в ее руку. — Я слышал. Они жевали мои галоши!

— Бедный малыш! — сказала кузина Элен, когда Кловер, успокоив Фила, вернулась, чтобы сообщить о случившемся. — Это урок на будущее — не рассказывать историй о грабителях. Но эта моя история кончалась так хорошо; я и не предполагала, что кто-то испугается.

Начиная с этого дня было бесполезно устанавливать какие-то правила относительно времени посещения Голубой комнаты. С тем же успехом тетя Иззи могла издать приказ мухам держаться подальше от сахарницы. Всеми правдами и неправдами дети пробирались наверх. И когда бы тетя Иззи ни вошла в Голубую комнату, она неизменно находила их там, и каждый старался очутиться как можно ближе к кузине Элен. И кузина Элен просила тетю Иззи не мешать им.

— Мы можем побыть вместе только три или четыре дня, — говорила она. — Пусть приходят когда хотят. Это меня ничуть не утомляет.

Маленькая Элси прониклась горячей любовью к новой подруге. Глаза у кузины Элен были зоркие, и она сразу заметила печаль на лице Элси и потому старалась быть с ней особенно нежной и ласковой. Такое предпочтение, оказываемое сестре, вызвало у Кейти ревность. Она не желала ни с кем делить свою кузину.

Когда наступил последний вечер перед расставанием и все поднялись после чая в Голубую комнату, кузина Элен открыла коробку, которую ей только что принес посыльный.

— Это прощальная коробка, — сказала она. — Вы все сядете в ряд, а я буду вынимать по два подарка и прятать руки за спину, чтобы вы по очереди выбирали для себя подарок.

И все они выбирали.

— В какой руке — правой или левой? — И с видом мудрой феи кузина Элен доставала из-за подушки за ее спиной что-нибудь замечательное для каждого. Сначала появилась ваза, точно такая, как ее собственная, которой Кейти так восхищалась. Кейти даже вскрикнула от восторга, когда взяла вазу в руки.

— ax, какая прелесть! Я буду хранить ее до конца моих дней!

— Если так, то это будет первый случай, когда тебе удалось сохранить что-то, не разбив, больше недели, — заметила тетя Иззи.

Вслед за вазой появилась красивая, маленькая и плоская, фиолетовая дамская сумочка для Кловер. Это было именно то, чего она хотела, так как незадолго до этого потеряла свое портмоне. Затем из-за подушки был извлечен прелестный маленький медальон на бархатной ленточке, которую кузина Элен повязала на шею Элси.

— В нем прядь моих волос, — сказала кузина. — Элси, дорогая, что случилось? Не плачь так горько!

— Ах, вы такая кра-асивая и такая ми-илая! — всхлипывала Элси. — И вы уезжа-аете.

Дорри получил в подарок коробку домино, а Джонни — настольную игру в виде доски, где по желобкам и между колышками нужно было запускать шарик. Филу была вручена книжка — «История кота-грабителя».

— Она будет напоминанием тебе о той ночи, когда приходили воры и жевали под кроватью твои галоши, — сказала кузина Элен с лукавой улыбкой. Все засмеялись, и Фил громче всех.

Никто не был обойден. В «прощальной коробке» оказались записная книжка для папы и блок глянцевой бумаги для тети Иззи. И Сиси тоже получила подарок — «Книгу о прекрасных поступках», где рассказывалось о мальчиках и девочках, которые совершили что-нибудь смелое и благородное. Сиси была так рада, что в первую минуту не могла найти слов.

— Ах, спасибо, кузина Элен! — сказала она наконец. Конечно, Сиси не была кузиной, но она и дети доктора Карра привыкли делиться друг с другом своими дядями, тетями и прочими родственниками точно так же, как и другими хорошими вещами.

На следующий день пришло время печального расставания. Дети стояли у ворот и махали носовыми платками вслед отъезжающему экипажу. Когда он скрылся из виду, Кейти убежала всплакнуть в одиночестве.

«Папа сказал, что хотел бы, чтобы все мы были похожи на кузину Элен, — думала она, вытирая глаза, — и я буду стараться стать такой. Хотя, боюсь, что даже если я буду стараться тысячу лет, мне все равно не стать и вполовину такой хорошей, как кузина Элен. Но я буду учиться, буду стараться держать свои вещи в порядке и буду очень добра к младшим. Ах, вот если бы вместо тети Иззи была кузина Элен, как мне тогда было бы легко! Но ничего — я все время буду думать о кузине Элен и начну завтра».

Глава 8

«3автра»

«Завтра я начну», — думала Кейти, засыпая в ту ночь. Как часто это бывает с нами! И как жаль, что, когда наступает утро и завтра превращается в сегодня, мы нередко просыпаемся с совершенно другим чувством — беспечные или раздраженные и совсем несклонные делать то хорошее, о чем мечтали засыпая.

Иногда кажется, что есть на свете маленькие злые чертенята, которые крепко связаны, пока светит солнце, но прокрадываются в наши комнаты, когда мы спим, чтобы дразнить нас и злить. А иначе почему, ложась спать добродушными и любезными, мы потом просыпаемся вдруг такими сердитыми? Именно это и случилось с Кейти. Когда она засыпала, ее последней мыслью было намерение стать сущим ангелом и как можно более походить на кузину Элен, а когда утром она открыла глаза, то была совсем не в духе и даже не на шутку сердита! Старая Мэри сказала бы, что Кейти встала не с той ноги. Интересно, между прочим, нет ли на свете кого-нибудь столь мудрого, кто мог сказать нам, какая нога «не та», чтобы мы всегда вставали с другой? Как бы это было удобно!

Вы, конечно, знаете, что, если мы начинаем день сердитые, непременно случаются всевозможные неприятности, словно нарочно для того, чтобы усилить наше раздражение. Самое первое, что Кейти сделала в то утро, — это разбила свою драгоценную вазу, ту, которую подарила ей кузина Элен.

Ваза стояла на комоде, а в ней был букет красных роз. На том же комоде было и зеркало на шарнирах. Когда Кейти расчесывала волосы, зеркало чуть-чуть наклонилось верхней частью вперед, и ей стало не видно своего лица. Будь она в хорошем расположении духа, это не раздражило бы ее. Но уже сердитая, она рассердилась еще сильнее и с силой толкнула верхнюю часть зеркала назад. Нижняя часть зеркала выдвинулась вперед, послышался звон — и первое, что увидела Кейти, были красные розы, рассыпавшиеся по полу, и осколки прелестного подарка кузины Элен.

Кейти тут же села на ковер и заплакала так горько, как если бы была не старше Фила. Тетя Иззи услышала ее причитания и вошла в комнату.

— Очень жаль, — сказала она, собирая осколки, — но ничего другого я и не ждала. Ты такая неаккуратная, Кейти. Ну, нечего сидеть тут и реветь! Встань и оденься. А то опоздаешь к завтраку.

— Что случилось? — спросил папа, увидев красные от слез глаза Кейти, когда она садилась за стол.

— Я разбила мою вазу, — ответила Кейти со скорбным видом.

— Было очень легкомысленно ставить ее в таком опасном месте, — сказала тетя Иззи. — Ты должна была знать, что зеркало может повернуться и стукнуть по ней. — Затем, увидев большую лужу слез посредине тарелки Кейти, она добавила: — Право, Кейти, ты слишком большая, чтобы вести себя как ребенок. Даже Дорри было бы стыдно так реветь. Возьми себя в руки!

Этот выговор не улучшил настроения Кейти. Она продолжила завтрак в мрачном молчании.

— А что все вы собираетесь сегодня делать? — спросил доктор Карр, желая перевести разговор на более приятную тему.

— Качаться! — крикнули хором Джонни и Дорри. — Александр повесил для нас в дровяном сарае отличные качели.

— Нет, — сказала решительным тоном тетя Иззи, — на качелях сегодня не качаться! Запомните, дети. Сегодня нельзя! А завтра, только если я разрешу.

Это было неразумно со стороны тети Иззи. Лучше бы она объяснила все до конца. А дело было в том, что, когда Александр вешал качели, надломилась одна из скоб, прикреплявших качели к балке под крышей сарая. Александр собирался днем заменить скобу, а пока предупредил мисс Карр, чтобы она не позволяла никому качаться, так как это действительно было небезопасно. Если бы тетя Иззи объяснила это детям, все было бы хорошо, но она считала, что дети должны слушаться старших без всяких объяснений.

Джонни, Элси и Дорри — все надулись, услышав это распоряжение. Элси первая вновь обрела хорошее расположение духа.

— Ну и пусть, — сказала она. — Мне все равно будет некогда. Я должна написать письмо кузине Элен.

— О чем? — спросила Кловер.

— О! Кое о чем! — ответила Элси с таинственным видом, покачав головой. — Никто из вас не должен знать. Так сказала кузина Элен. Это наш с ней секрет.

— Я не верю, что кузина Элен тебе вообще что-то говорила, — сказала Кейти сердито. — Она не доверила бы секрет такой глупой маленькой девчонке.

— А вот доверила! — возразила Элси гневно. — Она сказала, что мне можно доверять, как большой. И еще сказала, что я — ее любимица! Вот так-то, Кейти Карр!

— Перестаньте спорить, — сказала тетя Иззи. — Кейти, в верхнем ящике твоего комода полнейший беспорядок. Такого безобразия я в жизни не видела. Дети, сегодня постарайтесь держаться в тени. Слишком жарко, чтобы бегать на солнце. Элси, сходи в кухню и скажи Дебби, что мне нужно с ней поговорить.

— Хорошо, — сказала Элси с важностью, — а потом я вернусь писать письмо кузине Элен.

Кейти медленно, еле волоча ноги, пошла наверх. День был жаркий и томительный. Голова у нее немного болела, а глаза щипало и веки были тяжелыми оттого, что она так долго плакала. Все казалось скучным и противным. Она подумала, что тетя Иззи очень жестока — заставлять ее работать в каникулы! — и со стоном отвращения выдвинула верхний ящик комода.

Нужно признать, что мисс Иззи была права. Ящик едва ли мог выглядеть хуже, чем он выглядел. Он напоминал рецепт пудинга Белого Рыцаряnote 18

, начинавшийся с промокательной бумаги и кончавшийся сургучом и порохом. Все вещи лежали в таком беспорядке, словно кто-то взял длинную палку и хорошенько перемешал ею содержимое ящика. Здесь были и книги, и коробки с красками, и исписанные листки бумаги, и грифельные карандаши, и щетки. Чулки развернулись и закрутились вокруг носовых платков, лент, белых воротничков. Гофрированные манжеты, все смятые, торчали из-под тяжелых предметов, а сверху лежали разные маленькие коробочки, раскрытые и пустые, — сокровища, которые в них когда-то хранились, провалились на дно ящика и исчезли под кучей остальных предметов.

Нужно было много времени и терпения, чтобы навести порядок в этой свалке. Но Кейти знала, что тетя Иззи скоро поднимется наверх, и потому не осмеливалась остановиться, пока все не было сделано. К концу своей работы она очень устала. Спускаясь вниз, она встретила на лестнице Элси, поднимавшуюся наверх с грифельной дощечкой в руках. Увидев Кейти, она спрятала дощечку за спину.

— Не смотри, — сказала она. — Это мое письмо кузине Элен. Никто, кроме меня, не знает секрет! Все уже написано, и я собираюсь отправить его по почте. Вот, видишь — марка. — И она показала уголок дощечки. Действительно, на рамку была наклеена марка.

— Дурочка! — сказала Кейти раздраженно. — Это нельзя посылать по почте. Дай сюда дощечку. Я перепишу то, что ты написала, на бумагу, а папа даст тебе конверт.

— Нет-нет, — закричала Элси, сопротивляясь, — не смей! Ты увидишь, что я написала, а кузина Элен велела мне не говорить. Это секрет. Отдай мою дощечку, я говорю! Вот скажу кузине Элен, какая ты злая, и тогда она не будет тебя ни капельки любить!

— Ну и держи тогда свою дурацкую дощечку! — сказала Кейти мстительно, толкая ее. Элси поскользнулась, взвизгнула, хотела схватиться за перила, но промахнулась, покатилась вниз по лестнице и с глухим стуком упала на пол в холле.

Она упала с не слишком большой высоты — всего полдюжины ступенек, но ударилась сильно и завопила так, словно ее убивали. На место происшествия тут же примчались тетя Иззи и Мэри.

— Кейти… меня… толкнула, — рыдала Элси. — Она хотела узнать мой секрет, а я ей не сказала. Она плохая, противная!

— Кейти, как тебе не стыдно! — сказала тетя Иззи. — Срывать зло на бедной маленькой сестре! Твоя кузина Элен была бы очень удивлена, услышав такое. Ну-ну, Элси, не плачь! Пойдем со мной наверх, дорогая. Я сделаю тебе компресс из арники, а Кейти больше не будет толкаться.

И они пошли наверх. Кейти осталась внизу. Она чувствовала себя несчастной: раскаивающейся и негодующей, недовольной собой и сердитой на других — все сразу. Она не хотела обидеть Элси, и ей было стыдно, что она толкнула сестру, но упоминание о кузине Элен слишком рассердило ее, чтобы она могла признаться себе или кому-нибудь другому в том, что виновата.

— Чепуха, — пробормотала она, подавив слезы. — Элси — просто плакса. А тетя Иззи вечно ее защищает. И все это только оттого, что я велела этой дурочке не посылать по почте такую большую и тяжелую дощечку!

Кейти вышла во двор через боковую дверь. Когда она проходила мимо дровяного сарая, в глаза ей бросились новые качели.

«Тетя Иззи всегда так! — подумала она. — Не качаться, пока она не разрешит! Наверное, думает, что слишком жарко или еще что-нибудь. Ну уж мне-то она не указ!»

Кейти села на качели. Качели были отличные — с широким удобным сиденьем на толстых новых веревках. Сиденье было подвешено как раз на той высоте от пола, на какой нужно. Александр отлично умел вешать качели, а дровяной сарай был прекраснейшим из всех возможных мест для этого.

Сарай был большой, с очень высокой крышей. В это время года дров в нем оставалось немного, а то, что оставалось, было аккуратно сложено вдоль стен, так что свободного места было много. На дворе стояла жара, а здесь, в сарае, было прохладно и темно и, когда качели покачивались, казалось, что веет ветерок. Он, словно огромный веер, развевал волосы Кейти и наводил сон. Вялые, сонные мысли возникали у нее в голове. Она двигалась туда и сюда, словно маятник огромных часов, раскачивая качели движениями тела и ловко отталкиваясь ногой от пола. Качели взлетали все выше и выше. Она уже подлетала к самому верху высокой двери сарая. Там она почти касалась ногой поперечной балки над дверью и через маленькое квадратное окошко видела на крыше сарая голубей, чистящих перышки, и проплывающие по голубому небу белые облака. Она никогда не взлетала так высоко, когда качалась прежде. Это был настоящий полет, подумала она и еще сильнее качнулась вперед на сиденье, пытаясь взлететь еще выше и коснуться крыши носком ботинка.

Неожиданно, когда она была в самой верхней точке полета, раздался резкий треск. Качели бешено дернулись, очертили полукруг и подбросили Кейти в воздух. Она схватилась за веревку… почувствовала, как та вырвалась из руки, и затем… вниз… вниз… вниз… она упала. В глазах потемнело, и больше она ничего не помнила.

Когда Кейти снова открыла глаза, она лежала на диване в столовой. Тетя Иззи смачивала чем-то холодным ее лоб, а Кловер стояла рядом на коленях с бледным, испуганным лицом.

— Что случилось? — спросила Кейти слабым голосом.

— Ах, она жива — жива! — И Кловер обняла Кейти шею и зарыдала.

— Тише, тише, дорогая! — Голос тети Иззи был необычно мягок. — Ты упала, Кейти. Ты не помнишь?

— Упала? Ах, да — с качелей! — К Кейти медленно возвращалась память. — Веревка разорвалась, да, тетя Иззи?Я не помню.

— Нет, Кейти, не веревка. Скоба отломилась от балки. Она была надломлена, и качаться было опасно. Я предупреждала, чтобы вы не качались сегодня. Ты забыла?

— Нет, тетя Иззи… Я не забыла… Я… — Но здесь Кейти не выдержала. Она закрыла глаза, и из-под век покатились крупные слезы.

— Не плачь, — шепнула Кловер, плача сама, — пожалуйста, не плачь. Тетя Иззи не будет тебя ругать.

Но Кейти была слишком слаба и слишком потрясена, чтобы не плакать.

— Я лучше пойду наверх и лягу в кровать, — сказала она. Она попыталась встать с дивана, но все поплыло у нее перед глазами, и она опять упала на подушку. — Я не могу встать! — прошептала она с испуганным видом.

— Боюсь, ты себе что-нибудь растянула, — сказала тетя Иззи, которая и сама выглядела довольно испуганной. — Лучше полежи спокойно, дорогая. Не пытайся встать. А вот и доктор! Как я рада. — И она пошла ему навстречу. Это был не папа, а доктор Элсеп, который жил неподалеку от них. — Как хорошо, что вы смогли прийти. Вы меня так выручили, — сказала тетя Иззи. — Моего брата нет в городе, он вернется только завтра, а одна из девочек упала и сильно ударилась.

Доктор Элсеп сел на стул рядом с диваном и прежде всего сосчитал пульс Кейти, а потом начал осматривать ее всю.

— Ты можешь двинуть этой ногой? — спросил он. Кейти сделала слабое движение.

— А этой?

Движение было гораздо слабее.

— Тебе было больно? — спросил доктор, заметив страдальческое выражение ее лица.

— Да, немного, — ответила Кейти, собрав все силы, чтобы не заплакать.

— В спине, да? Боль поднималась вверх или спускалась? — И доктор несколько минут постукивал по позвоночнику Кейти, отчего она ежилась и извивалась.

— Боюсь, есть какое-то повреждение, — сказал он наконец. — Но пока еще невозможно сказать, какое именно. Может быть, это всего лишь вывих или растяжение, — добавил он, заметив выражение ужаса на лице Кейти. — Вам, мисс Карр, лучше поскорее отнести ее наверх и раздеть. Я оставлю рецепт состава для растираний. — И, взяв листок бумаги, доктор Элсеп начал писать.

— Мне придется лежать в постели? — спросила Кейти. — А как долго, доктор?

— Это зависит от того, как быстро ты поправишься, — ответил доктор. — Надеюсь, недолго. Может быть, только несколько дней.

— Несколько дней! — с отчаянием повторила Кейти.

Когда доктор ушел, тетя Иззи и Дебби подняли Кейти и медленно понесли наверх. Это оказалось непросто, так как каждое движение было для нее болезненным, а еще больше ей досаждало чувство беспомощности. Когда ее раздели и положили в кровать, она не могла удержаться от слез. Все казалось таким ужасным и странным. «Ах, если бы папа был здесь», — думала она. Но доктор Карр уехал за город, к кому-то, кто был тяжело болен, и мог вернуться только завтра утром.

Какой это был длинный, длинный день! Тетя Иззи прислала наверх обед, но Кейти не могла есть. Губы у нее запеклись, голова отчаянно болела. Солнце начало светить в окно и комната — нагреваться. Мухи с жужжанием влетали в окно и мучили Кейти, то и дело неожиданно садясь ей на лицо. В спине ощущалось болезненное покалывание.

Кейти лежала с закрытыми глазами, так как ей было больно смотреть на свет, и в голове у нее проносились разные тревожные мысли. "Если спина и в самом деле растянута, мне, наверное, придется лежать здесь целую неделю, — сказала она себе. — Какой ужас! Я немогу лежать. Каникулы всего лишь восемь недель, а я собиралась столько сделать за это время! И где это люди, вот как, например, кузина Элен, берут терпение, когда им приходится лежать неподвижно? Как она огорчится, когда услышит обо мне! Неужели она уехала только вчера? Кажется, что уже год прошел. Ах, если бы я не садилась на эти дурацкие качели!" И тут Кейти начала воображать, как все было бы, если бы она не садилась. В этот день они с Кловер собирались отправиться в Рай. И сейчас они были бы там, в прохладной тени деревьев. Эти мысли проносились в голове, и голова становилась все горячее, а кровать все неудобнее.

Вдруг она почувствовала, что свет стал менее ярким, а лицо ее овевает свежий ветерок. Она подняла тяжелые веки. Шторы были задернуты, а у кровати сидела Элси, обмахивая ее веером из пальмовых листьев.

— Я разбудила тебя, Кейти? — спросила она робко.

Кейти изумленно смотрела на нее.

— Не волнуйся, — сказала Элси. — Я тебя не потревожу. Нам с Джонни так тебя жалко. — Губы ее задрожали. — Но мы решили, что не будем кричать и хлопать дверью в детской и не будем шуметь на лестнице, пока ты не поправишься. А я принесла тебе кое-что — очень хорошее! Кое-что от Джонни, кое-что от меня. За то, что ты упала с качелей. Смотри! — И Элси с торжеством указала на стульчик, который придвинула поближе к кровати. На нем были аккуратнейше разложены: первое — игрушечная оловянная чайная посуда; второе — коробка со стеклянной крышкой, на которой были нарисованы цветы; третье — кукла со сгибающимися руками и ногами; четвертое — прозрачная грифельная дощечка и, наконец, два новых грифельных карандаша!

— Это все твое — насовсем! — сказала щедрая маленькая Элси. — Можешь взять и самого Пикери, если хочешь. Только он слишком большой, и потом, я боюсь, ему будет одиноко без Джонни. Тебе нравятся подарки, Кейти? Они очень красивые, правда?

Кейти казалось, что доброта Элси жжет ей совесть, как раскаленные уголья. Она смотрела то на сокровища, разложенные на стуле, то на лицо Элси, светящееся любовью и самопожертвованием. Она хотела заговорить, но вместо этого заплакала, чем очень испугала Элси.

— Так больно? — спросила она, тоже заплакав — от сочувствия.

— Ох, нет! Я не из-за этого, — всхлипывала Кейти. — Я была такой злой сегодня утром, Элси, и толкнула тебя. Прости меня, пожалуйста, прости!

— Но все уже зажило, — сказала Элси, чуть удивившись. — Тетя Иззи положила мне примочку на шишку, и все прошло. Хочешь, я сбегаю и попрошу ее сделать и тебе примочку? Я сбегаю. — И она бросилась к двери.

— Нет-нет! — крикнула Кейти. — Не уходи, Элси. Лучше подойди и поцелуй меня.

Элси обернулась, словно сомневаясь, действительно ли это приглашение обращено к ней. Кейти раскрыла объятия. Элси бросилась к ней, и большая и маленькая сестры обменялись поцелуем, который сблизил их, как никогда прежде.

— Ты мое сокровище! — пробормотала Кейти, крепко обнимая Элси. — Я вела себя с тобой просто отвратительно. Но больше я никогда не буду тебя обижать. Ты будешь играть со мной, Кловер и Сиси сколько хочешь, и играть с нами в почту, и все остальное.

— Ах, отлично, отлично! — воскликнула Элси, подпрыгивая от избытка чувств. — Какая ты прелесть, Кейти! Я буду тебя любить не меньше, чем кузину Элен и папу! И, — она задумалась, чем бы отблагодарить за такую удивительную доброту, — я скажу тебе секрет, если ты очень хочешь. Я уверена, что кузина Элен мне это позволила бы.

— Нет, — ответила Кейти, — мне не нужен твой секрет. Я не хочу, чтобы ты мне его говорила. Лучше сядь у кровати и обмахивай меня веером.

— Нет! — упорствовала Элси. Теперь, когда она решила расстаться с драгоценным секретом, ее нельзя было остановить. — Кузина Элен дала мне полдоллара и велела отдать Дебби и сказать ей, что кузина Элен очень благодарна за вкусную еду, которую Дебби для нее готовила. И я отдала. И Дебби была очень довольна. И я написала об этом кузине Элен в письме. Вот какой секрет! Отличный, правда? Только никому не говори — никогда, до самой смерти.

— Хорошо! — ответила Кейти, слабо улыбаясь. — Не скажу. Весь оставшийся день Элси сидела у постели с веером, отгоняя мух и шикая на других детей, когда они заглядывали в дверь.

— Тебе правда приятно, что я здесь? — не раз спрашивала она и улыбалась (и с каким торжеством!), когда Кейти отвечала «да».

Но хотя Кейти говорила «да», боюсь, это была полуправда, так как вид милой и великодушной маленькой девочки, с которой она прежде так плохо обращалась, приносил ей больше душевных страданий, чем удовольствия.

«Я буду очень добра к ней, когда поправлюсь», — думала она, продолжая беспокойно метаться в постели.

В эту ночь в ее комнате спала тетя Иззи. У Кейти была лихорадка. Когда наступило утро, вернулся доктор Карр. Он увидел ее — страдающую от боли, горячую и беспокойную, с широко открытыми, встревоженными глазами.

— Папа! Мне придется лежать здесь целую неделю? — Это было первое, что крикнула она, увидев отца.

— Боюсь, моя дорогая, что да, — ответил отец, выглядевший очень обеспокоенным и печальным.

— Боже мой! — всхлипнула Кейти. — Как я это вынесу?

Глава 9

Печальные дни

Если бы в тот самый первый день кто-нибудь сказал Кейти, что и к концу недели она по-прежнему будет лежать в постели и страдать от боли, не зная, когда ей можно будет встать, я думаю, это совершенно сразило бы ее. Она была такой деятельной и нетерпеливой, что лежать неподвижно казалось ей одним из самых тяжелых испытаний на свете. Но лежать неподвижно, когда постоянно болит спина, было еще хуже. Каждый день дрожащими губами она спрашивала папу:

— А сегодня мне еще нельзя встать и спуститься вниз?

И когда он в ответ отрицательно качал головой, ее губы дрожали еще сильнее, а на глазах появлялись слезы. Но если она все же пробовала встать, ей становилось так больно, что она была рада снова упасть на мягкий матрас и подушки, приносившие облегчение ее бедным косточкам.

А затем пришло время, когда Кейти перестала даже спрашивать, можно ли ей встать. Время, когда острая, страшная боль, такая, о какой она прежде не имела представления, овладела ею. Время, когда дни и ночи слились и перепутались между собой, а тетя Иззи, казалось, никогда не спит. Время, когда папа постоянно находился в ее комнате. Когда приходили другие доктора и стояли над ней, и ощупывали ее спину, и говорили друг с другом шепотом. Все это было словно длинный дурной сон, от которого она не могла очнуться, хотя очень старалась. Лишь иногда ей удавалось очнуться, и тогда она слышала голоса, или видела, что у дверей стоит и тихо плачет Кловер или Элси, или замечала, как тетя Иззи в поскрипывающих туфлях проходит по комнате на цыпочках. Потом все это словно ускользало, и она погружалась во тьму, где не было ничего, кроме боли, или в сон, позволявший забыть об этой боли и потому казавшийся чем-то самым прекрасным на свете.

Мы не будем подробно останавливаться на этом столь печальном для Кейти времени. Постепенно боль утихала, а сон становился спокойнее. Потом, когда боль стала еще слабее, Кейти как будто пробудилась — начала замечать, что происходит вокруг, и задавать вопросы.

— Сколько времени я болею? — спросила она однажды утром.

— Вчера было четыре недели, — ответил папа.

— Четыре недели! — удивилась Кейти. — Неужели? Я и не подозревала, что так долго. Я была очень больна, да, папа?

— Да, дорогая. Но теперь тебе гораздо лучше.

— Что я повредила себе, когда упала с качелей? — спросила Кейти необычно бодрым для последнего времени голосом.

— Боюсь, я не смогу объяснить это так, чтобы ты поняла.

— Но все же попробуй, папа.

— Знаешь ли ты, что у человека в спине есть длинная кость, которую называют позвоночником?

— Я думала, позвоночник — это болезнь, — сказала Кейти. — Кловер говорила, что у кузины Элен «позвоночник»!

— Нет, позвоночник — это кость. Она представляет собой ряд маленьких косточек, или позвонков, а в середине ее что-то вроде веревочки из нервов, которая называется спинным мозгом. Нервы, как ты знаешь, это то, что позволяет нам чувствовать. Так вот, этот спинной мозг завернут для сохранности в мягкую оболочку. Когда ты упала с качелей, ты ударилась одним из позвонков и нарушила оболочку спинного мозга. Нерв воспалился, и поэтому у тебя в спине боль. Понимаешь?

— Немного, — сказала Кейти, которая не совсем поняла, но была слишком утомлена, чтобы расспрашивать папу подробнее. Немного отдохнув, она все же задала еще одинвопрос: — А теперь, папа, все прошло и я могу встать и пойти вниз?

— Боюсь, пока еще рано, — сказал доктор Карр, стараясь при этом, чтобы голос его звучал бодро.

Больше вопросов Кейти не задавала. Прошла еще одна неделя и еще. Боль почти исчезла. Она возвращалась лишь изредка на несколько минут. Теперь Кейти могла спать, есть и сидеть в постели, не опасаясь головокружений. Но ее прежде такие бодрые ноги лежали тяжело и безжизненно, и она не могла ни ходить, ни даже стоять.

— У меня такое странное ощущение в ногах, — сказала она однажды утром. — Как у принца из сказок «Тысяча и одна ночь», чьи ноги превратились в черный мрамор. Почему это, папа? И скоро ли они снова станут такими, как были?

— Не скоро, — ответил доктор Карр. И добавил про себя: «Бедняжка! Уж лучше ей узнать правду». Поэтому он продолжил вслух: — Дорогая, ты должна приготовиться к тому, что тебе придется провести в постели много времени.

— Сколько? — спросила Кейти, испуганно взглянув на него. — Еще месяц?

— Я не могу точно сказать сколько, — ответил отец. — Другие доктора думают так же, как и я, что характер твоей травмы позволяет надеяться на выздоровление, тем более что ты юная и сильная. Но это может потребовать немало времени. Возможно, тебе придется лежать здесь несколько месяцев, а быть может, и больше. Единственные лекарства при твоей болезни — время и терпение. Это тяжело, дорогая, — добавил он, так как Кейти отчаянно зарыдала, — но у тебя есть надежда, которая должна помочь тебе. Подумай о бедной кузине Элен, которая все эти годы переносит свои страдания без всякой надежды!

— Ох, папа! — простонала Кейти между всхлипываниями. — Разве это не ужасно: несколько минут на качелях — и столько вреда! Из-за такого-то пустяка!

— Да, пустяк! — повторил доктор Карр печально. — А другой пустяк — забыть приказ тети Иззи не качаться на качелях. Все произошло только из-за того, что не было маленького «гвоздя» — послушания!

Много лет спустя Кейти сказала кому-то, что самыми длинными в ее жизни были те шесть недель, что последовали за этим разговором с папой. Когда она узнала, что надежды на быстрое выздоровление нет, дни стали бесконечно длинными, и каждый новый казался скучнее и печальнее предыдущего. Она пала духом. Ничто не интересовало ее. Тетя Иззи приносила ей книжки, но она не хотела ни читать, ни шить. Кловер и Сиси приходили посидеть с ней, но их рассказы об играх и о том, что они делали, вызывали у нее такие горькие слезы, что тетя Иззи велела девочкам навещать больную пореже. Им было очень жаль Кейти, но ее комната казалась такой мрачной, а сама Кейти такой сердитой, что они не очень огорчались, когда им не позволяли заходить к ней. Кейти заставляла тетю Иззи держать ставни плотно закрытыми и лежала в темноте, думая о том, как она несчастна и какой несчастной будет она всю оставшуюся жизнь. Все проявляли по отношению к ней большую доброту и терпение, но она была слишком себялюбиво несчастна, чтобы замечать это. Тетя Иззи носилась вверх и вниз по лестнице, весь день была на ногах, стараясь найти что-нибудь, что могло бы обрадовать Кейти, но та едва открывала рот, чтобы проронить: «Спасибо», и никогда не замечала, какой у тети Иззи усталый вид. Пока Кейти была вынуждена оставаться в кровати, она не могла быть благодарна окружающим, что бы они ни делали ради нее.

Но какими бы печальными ни были дни, ночи оказывались еще хуже. Когда тетя Иззи засыпала, Кейти лежала без сна и плакала, долго и безнадежно. В это время она думала обо всех тех планах, которые строила прежде, обо всем том прекрасном, что она собиралась сделать, когда вырастет. «А теперь я никогда ничего этого не сделаю, — повторяла она себе, — а только буду лежать и лежать здесь. Папа говорит, что со временем я поправлюсь. Но я не поправлюсь. Я знаю, что не поправлюсь. Но даже если и поправлюсь, годы будут потеряны и остальные вырастут и уйдут вперед, и я не смогу помогать им, да и никому другому. О, как это ужасно!»

Первым, что изменило столь плачевное положение дел, было письмо от кузины Элен, которое однажды утром принес и вручил тете Иззи папа.

— Элен пишет, что едет домой на этой неделе, — сказала тетя Иззи, обернувшись от окна, к которому подошла, чтобы прочитать письмо. — Жаль, конечно, что она не остановится у нас, но, я думаю, она совершенно права: и с одним инвалидом в доме вполне достаточно забот. Именно так: у меня и с Кейти хлопот полон рот.

— ax, тетя Иззи! — воскликнула Кейти. — Кузина Элен будет проезжать мимо нас? Ах, уговорите ее остановиться в нашем доме! Хотя бы на один день! Попросите ее! Я так хочу ее видеть! Я не могу выразить, как сильно я этого хочу! Пожалуйста! Пожалуйста, папа!

Она чуть не плакала.

— Ну конечно, дорогая, если ты так этого хочешь, — сказал доктор Карр. — Тетя Иззи так добра, что, хотя это и принесет ей немало хлопот, я уверен, она согласится, если это доставит тебе столько радости. Ведь ты согласна, Иззи? — И он просительно взглянул на сестру.

— Конечно! — сказала мисс Иззи от всей души.

Кейти была так рада, что впервые в жизни по собственной воле обняла тетю Иззи и поцеловала.

— Спасибо, тетушка, милая! — сказала она.

Тетя Иззи, казалось, была очень довольна. У нее было отзывчивое сердце, но ее суетливость и ворчливость скрывали это, а Кейти никогда прежде не болела и не могла об этом узнать.

Всю следующую неделю Кейти была в горячке ожидания. Наконец кузина Элен приехала. На этот раз Кейти не встречала ее на крыльце. Но вскоре папа принес кузину Элен на руках в комнату Кейти и посадил в кресло возле кровати.

— Как у тебя темно! — сказала кузина, когда они поцеловались и поговорили минуту или две. — Я совсем не вижу твоего лица. Ты боишься, что будет больно глазам, если впустить немного света?

— Нет, — ответила Кейти. — Глазам не больно, только я терпеть не могу, когда в комнате солнце. Почему-то я тогда хуже себя чувствую.

— Кловер, раздвинь немного шторы… Вот теперь я вижу тебя, Кейти, — сказала кузина Элен.

Вид Кейти вызывал сострадание. Лицо ее похудело, под глазами от постоянных слез — красные круги. Тетя Иззи дважды расчесывала ее волосы в то утро, но беспокойная Кейти так часто запускала в них пальцы, что теперь они стояли у нее на голове, как нестриженый куст. Ее ситцевый халатик, хоть и чистый, был очень некрасивой расцветки, а комната при всей ее опрятности имела пугающий вид из-за выстроенных вдоль стен стульев и целого ряда бутылок с лекарствами на каминной полке.

— Отвратительно, правда? — вздохнула Кейти, когда кузина Элен огляделась вокруг. — Все отвратительно. Но вы приехали, и мне уже не так тяжело. Ох, кузина Элен, я пережила такое страшное, страшное время!

— Я знаю, — сказала кузина с сочувствием. — Я обо всем знаю, Кейти, и мне так жаль тебя. Бедняжка моя, это такое тяжелое испытание.

— Но как, — воскликнула Кейти, — как вам удается оставаться такой доброй, красивой, терпеливой, когда вы все время плохо себя чувствуете и ничего не можете делать — ни ходить, ни стоять? — Голос ее прервался, она зарыдала.

Кузина Элен помолчала. Она просто сидела и гладила руку Кейти.

— Кейти, — сказала она наконец, — папа говорил тебе, что со временем ты поправишься?

— Да, — ответила Кейти, — он говорил. Но может быть, это будет очень, очень не скоро. А я столько всего хотела сделать. Но теперь я ничего не могу!

— Что же ты хотела делать?

— Учиться, и помогать людям, и стать знаменитой. И я хотела воспитывать младших. Мама надеялась, что я буду заботиться о них. А теперь я не могу ходить в школу, не могу учиться. А если я когда-нибудь поправлюсь, все дети будут уже почти взрослые и я им буду не нужна.

— Но почему ты должна ждать, пока поправишься? — спросила кузина, улыбаясь.

— А что я могу сделать лежа в кровати?

— Немало. Хочешь, Кейти, я скажу тебе, что, как мне кажется, я сказала бы себе, будь я на твоем месте?

— Конечно, — ответила Кейти чуть недоуменно.

— Я сказала бы так: "Ну вот, Кейти Карр, ты хочешь ходить в школу и учиться, чтобы стать умной и полезной людям, и здесь тебе представляется очень удобный случай сделать это. Бог может взять тебя в Его школу — в школу, где Он учит всяким замечательным вещам. Может быть, он продержит тебя в ней только одно полугодие, а может быть, три или четыре. Но как бы ни случилось, ты должна постараться извлечь из этого как можно больше пользы".

— Но что это за школа? — спросила Кейти. — Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Она называется Школой Страдания, — ответила кузина Элен с самой милой улыбкой. — А место, где будут проходить уроки, — твоя комната. Правила в школе довольно суровые, но хороший ученик, подчиняющийся им, вскоре понимает, насколько они справедливы. Уроки в этой школе тоже не из легких, но чем прилежней учишься, тем интереснее учиться.

— Какие же это уроки? — спросила Кейти с интересом. У нее было такое чувство, словно кузина Элен рассказывает ей увлекательную историю.

— Вот, например, уроки Терпения. Это один из самых трудных предметов. Им не овладеешь сразу, но каждый урок, который ты заучиваешь наизусть, делает следующий легче. Или уроки Оптимизма. Или уроки, на которых учат, Как Использовать Вещи Наилучшим Образом.

— Иногда нет совсем ничего, что можно было бы использовать наилучшим образом, — с грустью заметила Кейти.

— Есть, и всегда! Все в мире имеет две ручки, за которые можно взяться. Ты этого не знала? Одна ручка гладкая. Если ты берешься за нее, поднять эту вещь легко и просто. Но если ты схватишься за шершавую ручку, то и руку повредишь, и поднять вещь будет трудно. Некоторые люди умудряются всегда хвататься не за ту ручку.

— Тетя Иззи — тоже «вещь»? — спросила Кейти. Кузина Элен с радостью услышала ее смех.

— Да, тетя Иззи — «вещь», и у нее тоже есть хорошая, приятная ручка, нужно только постараться ее найти. Также и у твоих братьев и сестер! Только у всех эти ручки разные. Ты же знаешь, что человеческие существа не сделаны все одинаково, как красные цветочные горшки. Мы должны нащупывать и угадывать, где у кого ручка и как за нее держаться. Это очень интересно. Я советую тебе попробовать. А пока пробуешь, узнаешь много такого, что позволит тебе помогать другим.

— Если бы только суметь! — вздохнула Кейти. — А есть в этой школе другие предметы, кузина Элен?

— Да, есть такой предмет, как Надежда. Им займется с тобой очень много учителей. Солнце тоже такой учитель. Оно весь день за окном и только и ждет возможности прокрасться в комнату и встретиться со своей ученицей. Оно — замечательный учитель. Будь я на твоем месте, я не стала бы отгораживаться от него… Каждое утро, проснувшись, я прежде всего говорила бы себе: "Я поправлюсь, так думает папа. Может быть, это произойдет завтра. Так что на случай, если это последний день моей болезни, я постараюсь провести его красиво и сделать комнату, где я сейчас лежу больная, такой красивой, чтобы всем было приятно вспоминать ее".

Есть в школе и еще один предмет — Опрятность. Ты же знаешь, что в классной комнате всегда должен быть порядок. Больной человек должен стремиться быть свежим и очаровательным, как роза.

— Но это же столько хлопот, — попыталась оправдаться Кейти. — Вы, наверное, и понятия не имеете, какое это для меня беспокойство, если всегда нужно быть опрятной. Ведь вы никогда не были такой растрепой, как я. Уж вы-то от природы аккуратная и всегда такой были.

— Всегда ли? — сказала кузина. — Что ж, Кейти, не будем спорить об этом, но, если хочешь, я расскажу тебе историю о девушке, которую я когда-то знала и которая небыла аккуратной от природы.

— Расскажите! — воскликнула Кейти, как зачарованная. Визит кузины Элен уже принес свою пользу: Кейти впервые за много дней оживилась, отбросив прежнюю апатию.

— Эта девушка была совсем юной, — продолжила кузина Элен. — Сильная, подвижная, она любила бегать, гулять по холмам, скакать верхом и делать многое другое, веселое и интересное. Но однажды пришла беда — несчастный случай, — и девушке сказали, что всю оставшуюся жизнь она будет лежать на спине и страдать от боли и никогда не сможет ходить и делать все то, что так радовало ее прежде.

— Совсем как вы и я! — прошептала Кейти, сжимая руку кузины Элен.

— Может быть, как я, но не так, как ты. Ты же знаешь, мы все надеемся, что ты скоро выздоровеешь. Сначала, когда девушке сказали об этом, ей было все равно. Она была так тяжело больна и так уверена, что умрет! Но потом ей стало лучше, и она начала думать о предстоящей ей долгой жизни, и это оказалось еще мучительнее, чем всякая боль. Девушка чувствовала себя такой несчастной, что стала равнодушна ко всему. У нее не было тети Иззи, чтобы позаботиться о ней, и вскоре ее комната оказалась в ужасном состоянии. Беспорядок, пыль, грязные ложки, пузырьки с лекарствами… Она держала шторы спущенными, не расчесывала волосы, и все это в целом было ужасным зрелищем.

У этой девушки был добрый старик отец, — продолжила кузина Элен. — Он каждый день приходил посидеть у ее постели И вот однажды он сказал ей: «Дочь моя, боюсь, тебе еще долго жить в этой комнате. Не могла бы ты сделать кое-что ради меня?» — «Что я могу сделать?» — спросила она. Ей было странно слышать, что есть еще что-то такое, что она может для кого-то сделать. "Я хочу, чтобы ты убрала все эти пузырьки с лекарствами и сделала свою комнату красивой и приятной для меня. Видишь ли, я собираюсь проводить здесь много времени, но я не люблю пыль, беспорядок и темноту. Я люблю цветы на столе и солнечный свет. Ведь ты сделаешь это, чтобы доставить мне удовольствие?" — «Хорошо», — сказала девушка, но при этом вздохнула. Она подумала, что это будет ужасно хлопотно. "И еще одно, — продолжил ее отец. — Я хочу, чтобы ты тоже выглядела красиво. Разве не могут ночные рубашки и халаты иметь отделку и быть такими же привлекательными, как платья? Грязная и неопрятная больная женщина — неприятное зрелище. Только чтобы доставить мне удовольствие, пошли за каким-нибудь красивым нарядом. Я хочу опять увидеть тебя прелестной. Мне невыносимо думать, что моя Элен превратилась в неряху".

— Элен! — воскликнула Кейти, широко раскрыв глаза от удивления. — Это были вы?

— Да, — сказала кузина, улыбаясь. — Это была я, хотя я не хотела, чтобы имя так скоро сорвалось у меня с языка. Так вот, когда мой отец ушел, я попросила подать мне зеркало. Что это был за вид, Кейти! Волосы — настоящее мышиное гнездо, а лоб — весь исчерчен морщинами, как у старухи, оттого что я хмурилась, когда страдала от боли.

Кейти растерянно уставилась на гладкий лоб и блестящие волосы кузины Элен.

— Не могу поверить, — сказала она. — Ваши волосы не могли быть всклокочены.

— Были! И выглядели хуже, гораздо хуже, чем твои сейчас. Но этот взгляд, брошенный в зеркало, оказался полезным для меня. Я задумалась о том, как эгоистично вела себя, и захотела исправиться. И после этого, когда боль возвращалась ко мне, я лежала и расправляла складки на лбу пальцами, чтобы потом на моем лице не было видно следов пережитых страданий. Постепенно морщинки исчезли, и хотя я намного старше теперь, они никогда не появляются вновь.

Сначала потребовалось немало труда, чтобы придумать, как сделать меня и мою комнату неизменно красивыми. Но спустя некоторое время новый порядок вошел в привычку, и тогда стало легче. А радость, которую это доставило моему отцу, вознаградила меня за все. Прежде он всегда гордился своей здоровой, сильной и бодрой дочерью, но я думаю, она никогда не была для него таким утешением, как тогда, когда лежала в постели больная. Именно в моей комнате он больше всего любил сидеть и проводил там так много времени, что теперь и сама комната, и все вещи в ней напоминают мне о нем.

Кузина Элен умолкла. В глазах ее стояли слезы. Но Кейти, казалось, обрела бодрость духа. Было, оказывается, время, когда кузина Элен не являлась таким совершенством, как сейчас! Это было большой неожиданностью, но почему-то одновременно принесло Кейти облегчение.

— И вы на самом деле думаете, что я могу сделать то же самое? — спросила она.

— Что сделать? Расчесать свои волосы? — Кузина Элен снова улыбалась.

— Ах нет! Стать милой, ласковой, терпеливой и нести утешение людям. Вы понимаете, что я хочу сказать.

— Я уверена, что сможешь, если постараешься.

— Но с чего бы вы начали? — спросила Кейти, которая, усвоив новую для себя идею, горела желанием претворить ее в жизнь.

— Ну, для начала я бы полностью раздвинула шторы, чтобы комната выглядела не так мрачно. Ты сейчас принимаешь лекарства из всех этих бутылочек?

— Нет, только из той большой бутылки с голубой этикеткой.

— Тогда ты могла бы попросить тетю Иззи убрать остальные. А я попрошу Кловер, чтобы она каждый день ставила на твой столик букет свежих цветов. Но я что-то не вижу маленькой белой вазы.

— Она разбилась на следующий день после того, как вы уехали. И в тот же день я упала с качелей, — сказала Кейти с грустью.

— Ничего страшного, милочка, не смотри так печально. У тебя будет другая такая же. А потом, когда в комнате будет приятно находиться, я на твоем месте велела бы принести учебники и занималась бы по нескольку часов каждое утро.

— Ox! — воскликнула Кейти с гримасой отвращения.

Кузина Элен улыбнулась.

— Я знаю, это кажется таким скучным — учить географию и решать задачки в полном одиночестве. Но я думаю, что если ты сделаешь усилие над собой, то со временем будешь этому рада. Ты не потеряешь время и не отстанешь от других в том, что касается образования. Учеба будет похожа на работу в саду, где цветы с трудом дают ростки, и каждый из тех, что ты вырастишь, будет твоей гордостью, и ты будешь ценить его в два раза больше, чем обычный цветок, вырастить который не стоило никаких хлопот.

— Ну что ж, — сказала Кейти довольно уныло. — Я попробую. Но учиться в одиночестве — никакого удовольствия! А что еще я должна делать, кузина Элен?

В этот момент послышался скрип, и в дверь робко просунула голову Элси.

— Ах, Элси, не мешай нам! — крикнула Кейти. — Мы с кузиной Элен разговариваем. Зайди попозже.

Кейти говорила совсем не сердито, но лицо Элси омрачилось, она явно была разочарована. Однако она ничего не сказала — просто закрыла дверь и исчезла.

Кузина Элен без слов наблюдала эту маленькую сценку. Несколько минут после ухода Элси она, казалось, размышляла.

— Кейти, — сказала она наконец, — ты выражала сожаления о том, что, пока ты больна, не можешь помогать младшим. Знаешь, я думаю, что тут нет причин для сожалений.

— Как так? — спросила Кейти изумленно.

— Ты можешь быть полезна. Мне кажется, что теперь у тебя гораздо больше возможностей влиять на младших, чем раньше, когда ты была здорова и так занята своими делами. Ты можешь добиться от них всего, чего захочешь.

— Я так не думаю, — печально сказала Кейти. — Ведь часто я даже не знаю, где они и что делают. А встать и пойти к ним я не могу.

— Зато ты можешь сделать свою комнату таким чудесным местом, что они сами захотят приходить к тебе! Разве ты не понимаешь, что больная обладает огромным преимуществом — она всегда на месте. Каждый, кому она нужна, точно знает, где ее найти. И если люди любят ее, она становится душой дома. Дай однажды младшим почувствовать, что твоя комната — это место, куда все они могут прийти, когда устали или счастливы, горюют или сожалеют о чем-нибудь, и что Кейти, которая живет здесь, всегда встретит их с любовью, — и успех обеспечен! Ты же знаешь, мы никогда не приносим людям пользы, читая наставления. Сделать людей лучше можно, лишь живяих жизнью и понемногу помогая им то в одном, то в другом. А когда собственная жизнь на время отходит на задний план, как твоя сейчас, самое время заняться жизнью других людей, то есть сделать то, чего мы не могли сделать прежде, когда были так суетливы и так заняты собой. Но я не собиралась читать проповедь. Боюсь, ты устала, дорогая.

— Нет, ни капельки, — сказала Кейти, крепко держа руку кузины Элен в своих. — Вы и представить себе не можете, насколько мне стало легче. Ах, кузина Элен, я буду стараться!

— Это потребует усилий, — ответила кузина. — Будут дни, когда окажется, что болит голова, что ты сердита и раздражена, что тебе совсем не хочется думать ни о ком, кроме себя самой. Будут и такие дни, когда Кловер и остальные придут в твою комнату, как только что приходила Элси, а тебе, занятой чем-то другим, покажется, что их приход — лишь помеха твоим делам. Но ты должна помнить, что каждый раз, когда ты оказываешься раздраженной и эгоистичной, ты разочаровываешь их и отталкиваешь от себя. У них любящие сердца, и они так жалеют тебя сейчас, что как бы ты ни поступала с ними, это их не рассердит. Но понемногу они привыкнут к тому, что ты больна, и если тебе не удастся завоевать их дружбу, они отдалятся от тебя, когда станут старше.

В эту минуту в комнату вошел доктор Карр.

— О, папа! Ты ведь не хочешь забрать кузину Элен, нет? — воскликнула Кейти.

— Именно это я и хочу сделать, — улыбнулся отец. — Я думаю, что большая и маленькая больные говорили слишком долго. У кузины Элен утомленный вид.

На мгновение Кейти захотелось заплакать. Но она подавила слезы. «Это первый урок Терпения», — сказала она себе и сумела слабо улыбнуться, когда папа взглянул на нее.

— Правильно, дорогая, — шепнула кузина Элен, когда наклонилась, чтобы поцеловать ее. — И еще одно, Кейти. В той школе, где учимся ты и я, есть одно большое удобство, которое заключается в том, что Он всегда рядом. Он никогда не покидает нас. И если что-то нас смущает, всегда есть Он, готовый все объяснить и все сделать легким. Постарайся не забывать об этом, дорогая, и не бойся попросить Его о помощи, если какой-нибудь урок покажется тебе слишком трудным.

В ту ночь Кейти приснился странный сон. Ей снилось, что она пытается учить урок по книжке, которая не открывается полностью. Она могла видеть только маленький кусочек страницы, к тому же текст был на языке, которого она не понимала. Как ни старалась она, все было напрасно. Она не могла понять ни слова, но, несмотря на это, книга казалась ей очень интересной и ей очень хотелось ее прочесть.

— О, если бы кто-нибудь помог мне! — воскликнула она в нетерпении.

Неожиданно из-за ее плеча появилась чья-то рука и коснулась книги. Книга мгновенно открылась, и стала видна целая страница. Указательный палец руки скользил по строкам, и слова становились понятными, так что Кейти легко могла прочесть их. Она подняла взгляд. Над ней склонялось прекрасное Лицо. Глаза встретились с ее глазами. Губы улыбнулись.

— Почему ты не звала меня прежде, маленькая ученица? — спросил голос.

— Ах, это Ты — Ты, о ком говорила мне кузина Элен! — воскликнула Кейти.

Она, должно быть, пробормотала эти слова во сне, так как тетя Иззи проснулась и спросила:

— Что? Тебе что-нибудь нужно?

Сон прервался. Кейти проснулась. Она лежала в постели, первые лучи солнца уже пробирались в окно, а тетя Иззи, приподнявшись на локте, смотрела на нее сонно и удивленно.

Глава 10

Санта-Клаус и святой Валентин

— А что сегодня делают дети? — спросила Кейти, откладывая в сторону книгу «Норвегия и норвежцы», которую читала в четвертый раз. — Я не видела их с самого завтрака.

Тетя Иззи, которая сидела с шитьем в другом конце комнаты, подняла взгляд от работы.

— Не знаю, — сказала она. — У Сиси, наверное, или еще где-нибудь. Но, я думаю, они скоро вернутся.

Ее голос звучал немного странно и таинственно, но Кейти не заметила этого.

— Мне пришла вчера в голову чудесная мысль, — продолжила Кейти. — Я хочу, чтобы завтра вечером все они повесили свои чулкиnote 19

здесь, а не в детской. Тогда я увижу, как они достают подарки. Можно, тетя Иззи? Это было бы так весело.

— Я думаю, возражений не будет, — ответила тетя Иззи. Вид у нее был такой, словно она еле сдерживает смех. Кейти удивилась. Что это с тетей?

Прошло уже больше двух месяцев с тех пор, как уехала кузина Элен. Зима вступила в свои права. За окном валил снег. Кейти могла видеть, как, кружась, падают крупные хлопья, но это зрелище не пронимало ее холодом. Напротив, комната казалась еще теплее и уютнее. Это была теперь красивая комната. В камине горел яркий огонь. Кругом царили чистота и порядок, а в воздухе носился сладкий аромат резеды, маленький букетик которой стоял на столе. И Кейти, которая лежала в постели, была совсем не похожа на жалкую Кейти из предыдущей главы.

Визит кузины Элен, хоть и длился только один день, принес огромную пользу. Не то чтобы Кейти вдруг стала совершенством, — такого не бывает ни с кем, даже в книжках. Но главное — это встать на правильный путь. И Кейти была теперь на этом пути. И хотя она часто спотыкалась и скользила, часто останавливалась, обескураженная, ей все же удавалось продвигаться вперед все быстрее, даже несмотря на то, что были и плохие дни, когда она говорила себе, что стоит на месте.

Эти плохие дни, когда все казалось трудным, а сама она была сердитой и раздражительной и прогоняла детей из своей комнаты, приносили ей немало горьких слез. Но потом она снова собиралась с духом и снова шла к цели, с еще большим упорством. И я думаю, что, несмотря на все трудности, «маленькая ученица» неплохо справлялась с учебой в новой «школе».

Все это время кузина Элен оказывала ей большую поддержку. Она никогда не забывала Кейти. Почти каждую неделю от нее приходила какая-нибудь весточка. Иногда это была карандашная записка, которую кузина написала лежа на диване, иногда — интересная книжка, или новый журнал, или какая-нибудь красивая мелочь для комнаты. И красный халатик, в который была одета Кейти, и висевшая на стене яркая хромолитография с изображением осенних листьев, и маленькая подставка для книг — все это тоже были подарки кузины Элен. Кейти нравилось смотреть вокруг, когда она лежала в постели. Казалось, что в комнате витал добрый дух кузины Элен.

— Я хотела бы положить красивый подарок в чулок каждому из них, — продолжила она печально. — Но у меня есть только шерстяные напульсникиnote 20

для папы к игрушечная уздечка для Фила. — Она вынула из-под подушки забавную уздечку, связанную из яркой шерсти, с нашитыми тут и там бубенчиками. Она вязала ее сама, понемногу, маленькими кусочками. — Есть еще мой розовый пояс для платья, — вспомнила она вдруг. — Я могла бы подарить его Кловер. Я надевала его лишь один раз и надеюсь, что не посадила на него пятен. Принесите и покажите его мне, тетя Иззи. Он в верхнем ящике комода.

Тетя Иззи принесла пояс. Он оказался совершенно новым, и вдвоем они решили, что он отлично подойдет Кловер.

— Мне не скоро понадобится пояс, — сказала Кейти довольно печальным тоном. — А этот — загляденье.

Когда она заговорила снова, голос ее опять звучал бодро.

— Как бы я хотела сделать очень хороший подарок Элси! Знаете, тетя Иззи, я думаю, что лучше Элси нет и не было на свете.

— Я рада, что ты это поняла, — сказала тетя Иззи, которая всегда питала к Элси особую любовь.

— Больше всего она хотела бы получить ящик-секретер, — продолжила Кейти. — А Джонни хочет санки. Но это такие крупные вещи. А у меня только два доллара с четвертью.

Тетя Иззи молча вышла из комнаты. Когда она вернулась, в руке у нее было что-то свернутое в трубочку.

— Я не знала, что подарить тебе на Рождество, Кейти, — сказала она, — потому что Элен посылает тебе столько подарков, что, кажется, нет ничего, чего бы у тебя еще не было. Так что я подумала, что дам тебе это, чтобы ты сама выбрала, что купить. Но если ты так хочешь сделать подарки детям, может быть, тебе лучше взять эти деньги сейчас. — И с этими словами тетя Иззи положила на постель новую, хрустящую пятидолларовую бумажку.

— Как вы добры! — воскликнула Кейти, вспыхнув от удовольствия. И действительно, тетя Иззи стала удивительно доброй в последнее время. Может быть, Кейти сумела взяться за ее гладкую ручку.

Располагая теперь семью с четвертью долларами, Кейти могла позволить себе королевскую щедрость. Прежде всего она описала тете Иззи ящик-секретер, который хотела бы подарить Элси.

— Совсем необязательно покупать очень большой, — сказала Кейти. — Но он непременно должен быть обит голубым бархатом и иметь чернильный прибор с серебряной крышкой. И еще, пожалуйста, купите маленьких листиков бумаги, конвертов и ручку, самую красивую, какую найдете. И еще должен быть замочек и ключик. Вы не забудете, тетя Иззи?

— Хорошо. Не забуду. Что еще купить?

— Я хотела бы, чтобы санки были зеленые, — продолжила Кейти, — а на них написано красивое имя. Хорошо бы «Полет», если будет такое. Джонни видела однажды такие санки и сказала, что название замечательное. А если еще останутся деньги, тетушка, купите, пожалуйста, хорошую книжку для Дорри, еще одну для Сиси и серебряный наперсток для Мэри! А то в ее старом полно дырок. Ах, и конфет! И что-нибудь для Дебби и Бриджит — какую-нибудь мелочь. Я думаю, это все!

Можно ли накупить столько на семь с четвертью долларов? Тетя Иззи, вероятно, была волшебницей, если сумела справиться с таким поручением.

Но она справилась, и на следующий день драгоценные свертки уже были в доме. Как радовалась Кейти, развязывая веревочки на покупках!

Все было точно такое, как нужно.

— «Полета» не оказалось, — сказала тетя Иззи, — и я взяла «Простор» вместо этого.

— Очень красиво, и совсем не хуже! — довольная, воскликнула Кейти. — О, спрячьте, спрячьте! — вдруг закричала она испуганно. — Кто-то идет! — Но «кто-то» оказался всего лишь папой. Он просунул голову в дверь, а тетя Иззи, нагруженная свертками, торопливо направилась в другую комнату.

Кейти была рада, что папа застал ее одну. Ей нужно было обсудить с ним один маленький секрет. Он касался тети Иззи, Для которой у Кейти пока не было подарка.

— Может быть, ты, папа, сумеешь найти такую же книгу, как та, что была у кузины Элен и так понравилась тете Иззи, — сказала она. — Я не помню точно ее название. Какая-то «Тень». Но я уже потратила все мои деньги.

— Ничего, — улыбнулся доктор Карр. — Все будет сделано. Она называлась «Тень креста». Я куплю сегодня же.

— Спасибо, папа! Только, пожалуйста, в коричневой обложке, если можно, — у кузины Элен была в коричневой. И чтобы тетя Иззи не узнала заранее, хорошо? Будь осторожен.

— Да я скорее проглочу эту книгу, прямо с коричневой обложкой, — сказал папа, сделав смешное лицо. Ему было приятно видеть, что Кейти опять чем-то так заинтересована.

Все эти чудесные секреты так занимали ее, что не оставалось времени, чтобы заметить отсутствие детей, которые обычно часто навещали ее, но которых в последние три дня совсем не было видно. Однако после ужина они явились в полном составе с очень веселым видом, как будто очень хорошо где-то проводили время.

— Ни за что не угадаешь, что мы делали, — начал было Фил.

— Помолчи, Фил, — сказала Кловер предостерегающе.

Затем она раздала всем чулки, которые держала в руке, и все принялись вешать их.

Дорри повесил свой чулок по одну сторону камина, а Джонни — по другую, точно напротив. Кловер и Фил повесили чулки рядом, на две ручки комода.

— А мой пусть будет здесь, поближе к Кейти, чтобы утром она его сразу увидела, — сказала Элси, привязав чулок к столбику кровати.

Потом все сели у камина, чтобы написать свои желания на листках бумаги, бросить их в огонь и посмотреть, сгорят они или вылетят в трубу. Если вылетят — верный знак, что Санта-Клаус выполнит желания.

Джонни захотела санки, кукольную посуду и продолжение книги «Швейцарские робинзоны». Список желаний Дорри гласил:

Кекс с коринкой

Новая Библия

Харри и Люси

Калейдоскоп

Все, что Санта-Клаус хочет.

Оба бросили свои списки в камин. Но в этот миг огонь вспыхнул, и бумажки исчезли. Никто не видел, как именно это произошло. Джонни думала, что они вылетели в трубу, но Дорри сказал, что сгорели.

Фил бросил свою бумажку в огонь очень торжественно. С минуту она горела, затем превратилась в пепел.

— Значит, не получишь! — сказал Дорри. — А что ты написал, Фил?

— Ничего, — ответил Фил. — Просто «Фил Карр».

Дети зашумели.

— Я написала на моем листике «секретер», — печально заметила Элси, — но бумажка сгорела.

Услышав это, Кейти незаметно усмехнулась.

Теперь свой список представляла Кловер. Она прочитала вслух:

— «Старайся и достигай»,

Пару лайковых перчаток,

Муфту,

Хороший характер!

Затем она бросила свой список в огонь. Удивительно, но он сразу же взлетел прямо в трубу.

— Странно, — заметила Кейти. — Этот единственный из всех, который не сгорел.

А дело было в том, что Кловер, лукавая маленькая смертная, прежде чем бросить список своих желаний в огонь, потихоньку подкралась к двери и приоткрыла ее. В результате, естественно, получился сквозняк — и бумажка взлетела в трубу.

Вскоре в комнату вошла тетя Иззи и прогнала всех спать.

— Уж я-то знаю, что будет утром, — сказала она. — Вы все вскочите и помчитесь сюда, как только забрезжит рассвет. Так что если идти спать, то прямо сейчас.

Когда они ушли, Кейти вспомнила, что никто не предложил повесить чулок для нее. Она почувствовала себя немного обиженной, когда подумала об этом. «Они просто забыли», — сказала она себе в утешение.

Чуть позднее папа и тетя Иззи вошли, чтобы наполнить чулки подарками. Как это было весело! Папа и тетя Иззи подносили все чулки лежавшей в постели Кейти, чтобы она могла заполнить их как следует. Пальцы чулок были набиты конфетами и апельсинами. Затем шли свертки всех форм и размеров в белой бумаге с ленточками и наклейками.

— Что это? — спросил доктор Карр, когда тетя Иззи принялась втискивать в уже наполненный чулок Кловер длинный узкий сверток.

— Щетка для ногтей, — ответила тетя Иззи. — Кловер нужна новая.

Как смеялись папа и Кейти!

— Я думаю, что у Санта-Клауса никогда не было ничего подобного, — сказал доктор Карр.

— Тогда он очень нечистоплотный старый джентльмен, — заметила тетя Иззи сурово.

Ящик-секретер и санки были слишком велики, чтобы толкать их в чулки, поэтому их завернули в бумагу и поставили под чулками. Было десять часов, когда все было кончено и папа и тетя Иззи ушли. Кейти долго лежала, разглядывая странной формы чулки в свете догоравшего камина. Потом она уснула.

Казалось, прошла лишь минута, и вдруг что-то коснулось ее и разбудило. Ну и ну! Уже был день, а на постель влезал Фил, в ночной рубашке, чтобы поцеловать Кейти. Остальные дети, полуодетые, приплясывали вокруг с чулками в руках.

— С Рождеством! С Рождеством! — кричали они. — Ах, Кейти, какие отличные, отличные подарки!

— Ах! — воскликнула Элси, которая в этот момент рассматривала свой секретер. — Санта-Клаус его все-таки принес! Но тут написано «от Кейти»! Кейти, как замечательно и как я счастлива! — И Элси крепко обняла Кейти, всхлипнув от радости.

Но что это такое странное возле кровати? Кейти уставилась перед собой и протерла глаза. Совершенно точно, этого не было, когда она засыпала. Откуда это взялось? Маленькая елочка, посаженная в цветочный горшок, который был оклеен полосками золотой бумаги, золотыми звездочками и крестиками, отчего казался очень веселым. Ветки деревца были увешаны апельсинами, орехами, блестящими красными яблоками, шариками воздушной кукурузы и нанизанными на нитки ягодами. Висело на нем и множество маленьких цветочков, перевязанных красными и голубыми ленточками. Елочка была такой красивой, что Кейти невольно вскрикнула от восторга и неожиданности.

— Это маленькая рождественская елочка для тебя! — наперебой кричали дети, пытаясь обнять Кейти все сразу.

— Мы все сделали сами, — сказал Дорри, прыгая вокруг елочки на одной ноге. — Я клеил звезды на горшок.

— Я делал воздушную кукурузу! — крикнул Фил.

— Нравится? — спросила Элси, ласково прижимаясь к Кейти. — Это мой подарок — вон тот, что завязан зеленой ленточкой. Но конечно, я хотела бы подарить тебе что-нибудь получше. Посмотришь все подарки сразу?

Конечно, Кейти захотела посмотреть их сразу. Из маленьких свертков появлялись на свет самые разные вещицы. Все их дети сделали сами. Ни одному взрослому не было позволено помогать.

Подарком Элси оказалась перочистка с аппликацией в виде котенка, вырезанного из серой фланели. Джонни подарила кукольный подносик из красной жести.

— Красиво, правда? — сказала она, любуясь.

Подарком Дорри, как я с сожалением вынуждена сказать, был огромный красно-желтый паук, который начинал бешено стрекотать, стоило лишь дернуть за конец привязанной к нему веревочки.

— Они все не хотели, чтобы я его покупал, — сказал он, — но я купил! Я подумал, что ты будешь с ним забавляться. Ведь правда он смешной, Кейти?

— Да, очень, — согласилась Кейти, смеясь и быстро моргая, так как Дорри размахивал пауком прямо перед ее глазами.

— Ты сможешь играть с ним, когда нас здесь нет и ты совсем одна, — заметил Дорри, очень обрадованный.

— Но ты еще не обратила внимания, на чем стоит елка, — сказала Кловер.

Это было кресло, очень большое и необычное, со скамеечкой для ног и высокой мягкой спинкой.

— Папин подарок, — объяснила Кловер. — Смотри, спинку можно наклонить назад — и получается почти кровать. Папа думает, что очень скоро ты сможешь сидеть в этом кресле у окна и тебе будет видно, как мы играем во дворе.

— Он правда так сказал? — спросила Кейти с недоверием. Ей все еще было больно, когда ее приподнимали или передвигали.

— А посмотри, что привязано к ручке кресла, — сказала Элси.

Это был маленький серебряный колокольчик с выгравированным на ручке именем Кейти.

— От кузины Элен. Чтобы ты звонила всякий раз, когда захочешь кого-нибудь позвать, — объяснила Элси.

Новые сюрпризы! К другой ручке кресла была привязана красивая книга. На обложке заголовок «Широкий, широкий мир», а внутри имя Кейти и надпись: «От любящей подруги Сиси». А сверху на книге лежала большая пачка чернослива — подарок миссис Холл. По общему мнению детей, чернослив у миссис Холл всегда был восхитительный.

— Как вы все необыкновенно добры! — сказала Кейти со слезами благодарности на глазах.

Это было замечательное Рождество. Дети объявили, что лучшего еще не бывало. И хотя Кейти не могла сказать этого, она тоже радовалась и была очень счастлива.

Прошло несколько недель, прежде чем Кейти смогла пользоваться креслом. Но потом оказалось, что оно очень удобное, и она привыкла к нему. По утрам тетя Иззи одевала ее, наклоняла спинку кресла так, что она оказывалась на уровне постели, и осторожно перемещала Кейти с постели на кресло. Поездка на колесах по комнате всегда причиняла боль, но было так приятно сидеть у окна и смотреть на облака, на проходящих мимо людей, на играющих на снегу детей. Насколько это было приятно, понять могут лишь те, кто, как Кейти, пролежал шесть месяцев в постели, не имея возможности взглянуть на мир за окном. С каждым днем она становилась все оживленнее и радостнее.

— Какой милый Санта-Клаус навестил нас в этом году! — сказала она как-то раз в разговоре с Сиси. — Хорошо бы еще какой-нибудь святой пришел к нам. Но других святых, кроме кузины Элен, я не знаю, а она не может.

— Есть святой Валентин, — заметила Сиси.

— Правильно. Отличная мысль! — воскликнула Кейти, хлопнув в ладоши. — О, Сиси, давай устроим что-нибудь забавное на Валентинов день!note 21

Такая хорошая идея пришла мне в голову!

И девочки погрузились в долгую и таинственную дружескую беседу. О чем шла речь, мы увидим дальше.

Валентиновым днем была следующая пятница. Когда в четверг дети вернулись домой из школы, в холле их встретила тетя Иззи. К их большому удивлению, она сказала, что сегодня придет пить чай Сиси и все они должны пойти наверх и привести себя в порядок.

— Но Сиси приходит почти каждый день, — заметил Дорри, который не видел связи между этим обстоятельством и необходимостью лишний раз мыть лицо.

— Да, но сегодня вы все приглашены на чай в комнату Кейти, — сказала тетя Иззи. — Вот приглашения — отдельное для каждого из вас.

И в самом деле, каждый получил аккуратную маленькую записочку с приглашением посетить в этот вечер, в шесть часов, «Дворец принцессы Кейти».

Разумеется, это совершенно меняло дело. Дети помчались наверх и довольно скоро, тщательно умытые и причесанные, с официальным видом стучали в дверь «Дворца». Как прекрасно звучало это слово!

Комната выглядела яркой и привлекательной. Кейти сидела у окна в своем кресле, Сиси — рядом с ней на стуле. Круглый стол был накрыт белой скатертью, на нем — чашки с молоком, печенье, земляничное варенье и пончики, а посредине — глазированный торт. На глазури виднелись какие-то розовые буквы, и Кловер, нагнувшись, прочитала вслух:

— «Святой Валентин».

— Это зачем? — спросил Дорри.

— Завтра день святого Валентина, — ответила Кейти. — Дебби, должно быть, вспомнила — вот и написала.

Больше о святом Валентине ничего сказано не было. Но когда последняя розовая буква была съедена, посуда убрана и все дети сидели у огня, вдруг послышался громкий стук в дверь.

— Кто бы это мог быть? — сказала Кейти. — Посмотри-ка, Кловер!

И Кловер открыла дверь. На пороге стояла Бриджет. Она с трудом сдерживала смех, а в руке держала письмо.

— Записка к вам, мисс Кловер, — сказала она.

— Мне! — воскликнула Кловер с огромным удивлением. Затем она закрыла дверь и подошла с запиской к столу. — Странно! — сказала она, разглядывая зелено-белый конверт. Внутри было что-то твердое. Кловер распечатала. Из конверта выпала маленькая зеленая бархатная подушечка для булавок в форме клеверового листика с маленькой ножкой из проволоки, обмотанной зеленым шелком. К подушечке была приколота бумажка со следующими стихами:

Хоть георгины, розы

Достойны королей,

Они поэтов грезы —

Ты, клеверnote 22

, мне милей!

Ты баловень природы,

А вовсе не людей:

Пью аромат свободы,

Ты, клевер, — чародей!

Прочь бабочка умчалась,

Нарядна, весела;

Но я с тобой осталась,

Как верная пчела.

Это было первое в жизни Кловер поздравление к Валентинову дню. Она была восхищена.

— Ах, как вы думаете, кто это написал? — воскликнула она.

Но не успел еще никто ответить, как снова раздался громкий стук в дверь. Все даже вздрогнули. Снова Бриджет — с новым письмом!

— На этот раз для вас, мисс Элси, — сказала она, широко улыбаясь.

Все бросились к письму, и конверт был распечатан в мгновение ока. Внутри лежал маленький брелок из слоновой кости, а на нем старинными буквами было написано: «Элси». К брелоку был прикреплен листок с такими стихами:

Образ девочки прелестной

В сердце верном я ношу;

Добротой ее небесной

И живу я, и дышу;

Имя Элси я цветами напишу.

В темных локонах головка,

Черных глаз нет веселей,

Словно черный бархат бровки,

Зубки жемчуга белей;

Элси — имя славной девочки моей.

Резвы маленькие ножки,

Пчелкой голосок жужжит —

Осчастливит все дорожки,

По которым пробежит;

Имя Элси всех мечтой заворожит.

Все движенья так свободны,

Все слова ее милы,

Все порывы благородны,

Чувства все ее светлы,

И малы все в адрес Элси похвалы!

— Совсем как в сказке, — сказала Элси. Глаза ее от удивления становились все больше и больше, пока Сиси читала эти стихи вслух.

И снова стук в дверь! На этот раз целая пачка писем. Все получили по одному, а Кейти, к своему огромному удивлению, — два.

Что бы это могло значить? — пробормотала она. Но, заглянув в один из конвертов, она узнала почерк кузины Элен и убрала письмо в карман. Первым вскрыли письмо, адресованное Дорри. В верхней части листка бумаги был изображен пирог. Я должна объяснить, что незадолго до этого бедный Дорри перенес немало мучений в кабинете дантиста.

Принаряженный Джекnote 23

,

Лет семи человек,

Ел пирог (а в нем столько варенья!)

Крик ужаснейший вдруг

Поразил всех вокруг,

И от Джека он шел, без сомненья.

Его нежная мать,

Чуть успела вбежать,

Принялась вмиг дитя утешать.

— Что случилось, дружок?

Что ж не ешь пирожок? —

Стала с лаской она вопрошать.

И взволнованный Джек

Ей в отчаянье рек:

— Зуб мой каждый болит и шатается…

Больно сладкое есть!

Ох, болит здесь и здесь!

Что теперь с пирогом моим станется?

Кто бы вам передал,

Как кричал и рыдал

Вышеназванный здесь господин;

На другой день дантист,

В своем деле артист,

Зубы вырвал ему как один.

После этой «валентинки» дети долго не могли отсмеяться.

В конверте, адресованном Джонни, лежали бумажная кукла с надписью «Красная Шапочка» и стихи:

Портрет мой, Джонни, шлю тебе —

Будь счастлива в надежде;

Не плачь ты о моей судьбе —

Ведь я жива, как прежде.

И вовсе я не съедена

И даже не укушена!

Неверны в книжке сведенья —

Нет волка столь бездушного!

С моею милой бабушкой

Как прежде мы живем

И вкусные оладушки

По-прежнему печем.

Сама удостоверишься,

Что живы мы вполне,

Когда к нам не поленишься

Приехать по весне.

Джонни была безмерно рада, так как очень любила Kpacную Шапочку.

В письме, полученном Филом, лежал кусочек резины, а на большом листе бумаги черными буквами было выведено следующее:

Я был очень нехороший

И забрался под кровать,

Чтоб украсть твои галоши,

Но решил их вдруг сжевать.

«Кто там?» — был мне крик твой брошен.

Я, несчастный, задрожал,

Выронил из рук галоши,

Но кусок во рту держал.

Я жалею, что был скверным,

Шлю назад кусок галош;

Буду другом тебе верным,

Если ты меня поймешь.

— Вы только послушайте, что мне написали, — сказала Сиси, делавшая вид, что удивлена не меньше остальных и сгорает от нетерпения, не в силах ждать, пока кончат читать стихи, присланные Филу. Затем она прочитала вслух:

К СИСИ

Если б с тобою мы птичками были,

Как бы тогда мы, счастливые, жили?

Жили б тогда мы в тенистых садах,

Пели бы звонко в душистых цветах,

Гулять бы летали за многие мили —

Так бы тогда мы, счастливые, жили.

Если б с тобою мы рыбками были,

Как бы тогда мы, счастливые, жили?

Мы бы резвились в морской глубине,

Мы б танцевали в искристой волне,

Море б шептало седые нам были —

Так бы тогда мы, счастливые, жили.

Если б с тобою мы пчелками были,

Как бы тогда мы, счастливые, жили?

Мы бы летали в лугах и лесу,

Пили с цветов бы нектар и росу,

Много бы меду в наш домик носили.

Так бы тогда мы, счастливые, жили.

Валентин

Я думаю, это стихотворение лучше всех, — сказала Кловер.

— А я — нет, — заявила Элси. — Мое лучше всех. И к тому же у Сиси нет брелока. — И она с нежностью погладила маленький брелок, который все это время держала в руках.

— Кейти, ты должна была прочитать свое письмо первой, потому что ты старшая, — заметила Кловер.

— Оно недлинное, — ответила Кейти и прочитала:

Ромашки и розы — цветы,

Из их же семейства и ты,

Так же душиста, красива,

Стройна, как береза, как ива.

— Какая плохая «валентинка»! — воскликнула Элси, сверкнув глазами. — Какая досада, Кейти! Ты должна была бы получить лучшую из всех.

Кейти едва удержалась от смеха. Ведь дело было в том, что стихи для всех остальных заняли у нее слишком много времени и его совсем не осталось, чтобы сочинить стишок для себя. Но, подумав, что, если не будет никакого письма для нее, это может вызвать подозрения, она в последнюю минуту написала этот старый стишок и вложила в адресованный себе конверт.

— Да, не очень хороший стишок, — сказала она, стараясь смотреть как можно печальнее, — но что же поделаешь!

— Какая досада! — повторила Элси, стараясь усиленными ласками загладить нанесенную Кейти обиду.

— Какой замечательный вечер! — сказала Джонни, а Дорри добавил:

— Да, мы никогда так весело не проводили время, пока Кейти не заболела.

Кейти услышала это со смешанным чувством радости и огорчения. «Я думаю, дети стали любить меня больше в последнее время, — сказала она себе. — Но, ах, почему я не могла так же привлечь их к себе, когда была здоровой?»

Она не распечатывала письмо кузины Элен, пока все остальные не ушли, Я подозреваю, что кто-то, вероятно, написал кузине о предстоящей вечеринке со стихами, так как вместо записки в конверте тоже лежали стихи, написанные четким, красивым почерком. Это не была настоящая «валентинка» — стихи были слишком серьезными. Так объяснила Кейти на следующий день, беседуя с Кловер.

— Но, — добавила она, — эти стихи гораздо красивее, чем любая «валентинка».

И Кловер была с ней согласна.

Вот эти стихи:

В НОВОЙ ШКОЛЕ

Летел за днем веселый день

В счастливой школе детских лет,

Но мне учиться было лень.

Чтоб я ценила знанья свет,

Учитель Жизни дал приказ:

В Страданья Школу, в младший класс.

Порядок здесь весьма жесток:

Пока еще учусь азам,

Но каждый так суров урок,

Что волю я даю слезам.

И знаю, что еще трудней

Задачи предстоящих дней.

Один учитель наш — Любовь,

Светла, прекрасна и нежна.

Узнав ее, я вновь и вновь

Хочу, чтоб здесь была она.

Но часто педагог другой

Приходит с целью к нам благой.

Неласков этот педагог,

Его Страданием зовут,

Но иногда один урок

Вдвоем учителя ведут;

Тогда мне их не различить.

Как это можно объяснить?

Я знаю, есть здесь класс другой,

В нем учит лишь Любовь одна,

Туда Страданье ни ногой —

Его там сила не нужна.

Быть может, за усердный труд

Меня в тот класс переведут.

Хочу уйти в Любви я класс

И о Страдании забыть,

Но понимаю, что подчас

Должна его благодарить:

Любовь и Счастье ценит тот,

Страданья Школу кто пройдет.

Я в ожиданье перемен

Учу прилежно свой урок,

И не ропщу на тяжкий плен,

И знаю, что настанет срок,

Когда смогу в конце пути

Сказать Страданию: «Прости».

Глава 11

Новый урок

Прошло немало времени, прежде чем дети перестали обсуждать события того веселого вечера. Дорри объявил, что хотел бы, чтобы Валентинов день был каждую неделю.

— А ты не думаешь, что святой Валентин устал бы писать стихи? — спросила Кейти. Но и ей эта веселая игра доставила огромное удовольствие, и яркие воспоминания очень помогали ей в оставшиеся дни этой долгой, холодной зимы.

Весна в тот год началась поздно, но пришедшее ей на смену лето оказалось жарким. Кейти очень страдала от жары и духоты. Она не могла, как другие, переходить с одного места в другое и следовать за тенью и прохладой от окна к окну. После каждого долгого жаркого дня она чувствовала слабость, губы были запекшимися, голова клонилась — и вся она, казалось, увядала, как цветы на садовых клумбах. Но ей было даже еще хуже, чем цветам, так как их каждый вечер поливал водой из шланга Александр, но никто не мог принести лейку и полить ее тем, в чем она больше всего нуждалась, — холодным, свежим воздухом.

Нелегко сохранять добродушие в подобных обстоятельствах, и вряд ли кто-нибудь посмел бы винить Кейти, если бы ей иногда случилось забыть о принятом ею решении и стать сердитой и раздражительной. Но она не становилась… или если становилась, то не очень часто. Случались иногда плохие дни, когда она чувствовала себя унылой и несчастной. Но долгий год учебы «в новой школе» научил ее владеть собой, и, как правило, все неудобства переносились терпеливо. Но все же она худела и бледнела, и папа с беспокойством наблюдал, как шло лето и Кейти становилась слишком вялой, чтобы читать, учиться или шить. Она просто сидела часами, сложив руки и печально глядя в окно.

Он попробовал вывезти ее на прогулку. Но движение экипажа и перенесение вверх и вниз по лестнице причиняли ей столько боли, что Кейти взмолилась и попросила папу больше не уговаривать ее поехать на прогулку. Так что не оставалось ничего другого, как только ждать более прохладной погоды.

Лето проходило медленно, и все, кто любил Кейти, обрадовались, когда оно кончилось.

Когда пришел сентябрь с холодными утрами и вечерами, свежими ветрами, бодрящим ароматом сосен, все, казалось, ожило — а вместе со всем и Кейти. Она начала вышивать тамбуром и читать, а спустя некоторое время достала учебники и попыталась заниматься, как советовала ей кузина Элен. Но после стольких праздно проведенных недель это оказалось более тяжелым трудом, чем когда-либо прежде. Однажды она попросила папу позволить ей брать уроки французского.

— Понимаешь, я забываю, что знала, — сказала она. — Кловер собирается в этом году начать заниматься французским, и я не хочу, чтобы она ушла намного вперед. Как ты думаешь, папа, мистер Бержер согласится приходить сюда, чтобы давать мне уроки?

— Думаю, что да, если мы его попросим, — ответил доктор Карр, радуясь, что Кейти снова пробуждается к чему-то, похожему на жизнь.

Мистер Бержер согласился давать уроки. Он приходил дважды в неделю, садился на стул рядом с большим креслом Кейти и проверял ее упражнения, помогал учить спряжение глаголов, поправлял произношение. Это был маленький, подвижный старик француз, и уж он-то знал, как сделать свои уроки приятными.

— Вы прилагаете гораздо больше усилий, чем прежде, мадемуазель, — сказал он как-то раз, — и если продолжите так и дальше, то станете моей лучшей ученицей. А если это повреждение спины заставило вас учиться, то, пожалуй, было бы неплохо, если бы с некоторыми другими моими ученицами случилось то же самое.

Кейти засмеялась. Но, несмотря на уроки мистера Бержера, несмотря на все ее усилия быть всегда занятой и бодрой, вторая зима оказалась тяжелее первой. Так часто бывает с больными. На первых порах больной взволнован переменой своего положения, и это волнение помогает. Но месяцы проходят, а все идет по-прежнему, один день сменяет другой, все они похожи друг на друга, все утомительны. Смелость покидает больного, он падает духом. И весна казалась далеко-далеко, когда Кейти думала о ней.

«Хорошо бы что-нибудь случилось», — часто говорила она себе. И действительно, «чему-то» предстояло случиться. Но едва ли Кейти догадывалась, что именно это будет.

— Кейти, — сказала Кловер, входя в комнату в один из ноябрьских дней. — Ты не знаешь, где камфара? У тети Иззи ужасно болит голова.

— Нет, — ответила Кейти, — не знаю. Или… подожди… кажется, Дебби приходила за ней на днях. Попробуй посмотри в ее комнате.

«Странно! — сказала она себе, когда Кловер ушла. — Не припомню, чтобы у тети Иззи была когда-нибудь прежде головная боль».

— Как там тетя Иззи? — спросила она, когда в полдень к ней зашел папа.

— Не знаю, что сказать. У нее температура и очень болит голова. Я посоветовал ей полежать и не вставать сегодня вечером. Старая Мэри придет тебя раздеть. Ты ведь не против, дорогая?

— Не-ет! — протянула Кейти неохотно. Но все же ей это не понравилось. Тетя Иззи уже знала все ее привычки. Никто другой не мог угодить ей так, как тетя Иззи.

— Странно, что приходится объяснять Мэри все вплоть до мелочей, — заметила она в разговоре с Кловер довольно капризным тоном.

Еще более странным показалось то, что прошел день, и еще один, и еще, а тетя Иззи так и не появилась в комнате Кейти. Только теперь Кейти поняла, насколько она привыкла во всем полагаться на тетю Иззи, и остро переживала ее отсутствие.

— Когда же тетя Иззи поправится? — спрашивала она отца. — Мне она очень нужна.

— Всем нам она нужна, — сказал доктор Карр. Вид у него был встревоженный и озабоченный.

— Она тяжело больна? — спросила Кейти, испуганная выражением его лица.

— Боюсь, что да, — ответил он. — Я собираюсь пригласить сиделку для ухода за ней.

Болезнью тети Иззи оказался брюшной тиф. Доктора сказали, что в доме должно быть тихо, так что Джонни, Дорри и Фил были отосланы в дом миссис Холл. Элси и Кловер тоже должны были уйти, но они так просили и давали столько обещаний хорошо вести себя, что наконец папа разрешил им остаться. И они ходили по дому на цыпочках, вели себя тихо, как мышки, разговаривали шепотом и ухаживали за Кейти, которая без них была бы в полном одиночестве, так как все внимание взрослых было поглощено тетей Иззи.

Это было время растерянности и грусти. Все три девочки мало знали о болезни тети Иззи, но серьезное лицо папы, непривычная тишина в доме, отсутствие младших — все это угнеталоих.

— Ах! — вздыхала Элси. — Как я хочу, чтобы тетя Иззи поскорее поправилась!

— Мы все будем слушаться ее, когда она поправится, правда? — говорила Кловер. — Я никогда не буду ставить мои галоши на подставку для шляпы, потому что ей это не нравится. И я всегда буду по вечерам собирать крокетные мячи и складывать их в коробку.

— Да, — добавила Элси, — я тоже буду это делать, когда она поправится.

Но ни одной из них не приходило в голову, что тетя Иззи может не поправиться. Дети склонны считать, будто взрослые такие сильные и такие большие, что с ними ничего и никогда не может случиться.

Кейти была более встревожена. Но все же и она не до конца сознавала опасность. Поэтому она испытала неожиданный и жестокий удар, когда, проснувшись однажды утром, увидела тихо плачущую и вытирающую платком глаза старую Мэри. Тетя Иззи умерла этой ночью!

Все добрые, покаянные мысли о ней, все решения угождать ей, все планы слушаться ее и не доставлять ей хлопот были чересчур запоздалыми! И в первый раз три девочки, рыдая в объятиях друг друга, осознали, каким добрым другом была для них тетя Иззи. Вся ее ворчливость и докучность были забыты. Они помнили теперь только о том, как много доброго сделала она для них. Как жалели они теперь, что раздражали ее прежде, что говорили сердитые и резкие слова о ней в разговорах между собой! Но теперь было бесполезно сожалеть.

«И что мы будем делать без тети Иззи?» — думала Кейти, наплакавшись и засыпая в ту ночь. И вопрос этот вставал перед ней снова и снова, когда прошли похороны, младшие вернулись домой от миссис Холл и все пошло обычным порядком.

Несколько дней она почти не видела отца. Кловер передавала, что он выглядит очень утомленным и редко говорит хоть слово.

— Папа обедал? — спросила Кейти как-то раз.

— Поел немного. Он сказал, что не голоден. К тому же сын миссис Джексон приехал за ним еще до конца обеда.

— Боже мой! — вздохнула Кейти. — Надеюсь, что уж он-то не заболеет. Какой дождь! Кловер, сбегай вниз, возьми его туфли и погрей их у огня. И попроси Дебби сделать сливочные гренки к чаю. Папа их любит.

После чая доктор Карр поднялся наверх, чтобы немного посидеть в комнате Кейти. Раньше он часто делал это, но этот его приход был первым со времени смерти тети Иззи. Кейти с тревогой вглядывалась в его лицо. Ей показалось, что он постарел за последнее время, и выражение у него было такое печальное, что у Кейти сжалось сердце. Как ей хотелось сделать что-нибудь для него, но все, что она могла, это пошевелить дрова в камине, чтобы они горели ярче, и затем завладеть его рукой и нежно гладить ее. Не так уж много, конечно, но, я думаю, папе было приятно.

— Что ты делала весь день? — спросил он.

— Ничего особенного, — сказала Кейти. — С утра занималась французским. А после школы пришли Элси и Джонни и принесли свое шитье. Мы работали и разговаривали. Вот и все.

— Я думаю о том, как мы теперь устроимся с домашним хозяйством, — начал доктор Карр. — Нам придется поискать кого-нибудь, кто сможет переехать к нам и взять этот труд на себя. Но очень нелегко найти подходящего человека. Миссис Холл знает одну женщину, которая могла бы нам подойти, но она сейчас уехала на Запад, и пройдет неделя или две, прежде чем мы сможем узнать о ее согласии. Как ты думаешь, тебе удастся продержаться еще несколько недель без посторонней помощи?

— О, папа! — в ужасе воскликнула Кейти. — Неужели нам придется пригласить в дом кого-то чужого?

— Ну а как, ты полагаешь, мы можем устроиться иначе? Кловер слишком мала, чтобы заняться хозяйством. К тому же она весь день в школе.

— Не знаю… Я об этом не подумала, — сказала Кейти растерянно.

И она начала думать. Она думала весь вечер и задумалась снова, когда проснулась утром.

— Папа, — сказала она, когда отец очередной раз зашел к ней. — Я подумала о нашем вчерашнем разговоре — о том, чтобы взять кого-то, кто будет вести хозяйство. Помнишь? Так вот, я хочу, чтобы ты никого не приглашал. Я хочу, чтобы ты разрешил мне попробовать. Право же, я думаю, что справлюсь.

— Но как? — спросил доктор Карр, очень удивившись. — Я, право, не понимаю. Если бы ты была здорова, то возможно… но даже тогда ты была бы слишком юной для такого бремени, Кейти.

— Через две недели мне будет четырнадцать, — сказала Кейти, стараясь сесть в кресле как можно прямее, чтобы казаться выше. — А если бы я была здорова, папа, то я ходила бы в школу и тогда, конечно, не могла бы заниматься хозяйством. Вот послушай, какой у меня план. Я обдумывала его весь день. Дебби и Бриджет служат у нас так давно, что хорошо знают порядки, заведенные в доме тетей Иззи. И они такие славные женщины. Все, что им нужно, — это кое-какие указания время от времени. Так вот, почему бы им не подняться сюда ко мне, когда потребуется, — точно так же, как я спускалась бы к ним, если была бы здорова? А Кловер и старая Мэри проследят и скажут, если что-то не так. Быть может, поначалу не все будет как следует, но ведь это не страшно? Ведь ты знаешь, я буду учиться на своих ошибках. Позволь мне попробовать! Это будет так хорошо! У меня будет о чем подумать, пока я сижу здесь одна. И это гораздо лучше, чем иметь в доме чужую женщину, которая ничего не знает ни о детях, ни о нас. Я уверена, что стану счастливее от этого. Пожалуйста, скажи «да», папа! Пожалуйста, скажи!

— Это будет слишком тяжело для тебя, чересчур тяжело, — ответил доктор Карр. Но нелегко было противиться этой мольбе Кейти, и вскоре разговор закончился следующим:

— Ну что же, дорогая, можешь попробовать, хотя я сомневаюсь в результатах опыта. Я попрошу миссис Холл пока не писать в Висконсин. А через месяц посмотрим.

— Бедная девочка готова на что угодно, лишь бы забыть о своем положении! — бормотал он, спускаясь вниз. — К концу месяца она с радостью откажется от этих обязанностей.

Но папа ошибся. В конце месяца Кейти горела желанием продолжить эксперимент. И папа сказал: «Хорошо — пусть пробует до весны».

Ведение хозяйства оказалось не таким уж трудным делом, каким представлялось вначале. Прежде всего, у Кейти было много свободного и спокойного времени, когда она могла подумать. Дети весь день были в школе, посетителей было немного, так что Кейти могла планировать свое время и придерживаться принятых планов. Это огромное удобство для домохозяйки.

К тому же строгость и пунктуальность тети Иззи так привились слугам, что домашнее хозяйство, казалось, шло само собой. Как Кейти и предполагала, все, что нужно было Дебби и Бриджет, — это «кое-какие указания» изредка.

Как только посуда после завтрака была вымыта и убрана, Дебби повязывала чистый передник и поднималась к Кейти за распоряжениями относительно обеда. Сначала Кейти думала, что это отличная забава. Но когда она заказала обед много раз, это начало становиться скучным. Она была слишком неопытна, и ей казалось невозможным придумать достаточно блюд, чтобы обеспечить разнообразие.

— Дайте подумать… ростбиф… баранья нога… вареная курица, — бормотала она, загибая пальцы. — Ростбиф, баранья нога, вареная курица. Да, Дебби, вы могли бы зажарить курицу. Ах, хорошо бы кто-нибудь изобрел новое животное! Куда подевались все кушанья, понять не могу!

Затем Кейти велела принести ей все кулинарные книжки, какие были в доме, и корпела над ними до тех пор, пока у нее совсем не пропадал аппетит, словно она уже проглотила штук двадцать обедов. Бедная Дебби стала бояться этих книжек. Она стояла у двери, и ее добродушное румяное лицо все было собрано в складки, пока Кейти читала ей вслух рецепт какого-нибудь совершенно невероятного блюда.

— Похоже, это что-то восхитительное, Дебби. Я хочу, чтобы вы попробовали приготовить. "Возьмите галлон устриц, фунт мяса, шестнадцать штук галет, сок из двух лимонов, четыре дольки чеснока, стакан белого вина, веточку майорана, веточку тимьяна, лавровый листок, нарезанный лук-шалот…

— Простите, мисс Кейти, что это такое?

— О, неужели вы не знаете, Дебби? Это, вероятно, что-то очень распространенное, встречается почти во всех рецептах.

— Нет, мисс Кейти, я никогда о нем прежде не слышала. Мисс Карр никогда не требовала от меня никаких «шалотов», никогда, никогда!

— Боже мой, какая досада! — вскрикивала Кейти, размашисто листая страницы своей поваренной книги. — Придется попробовать что-нибудь другое.

Бедная Дебби! Если бы она любила Кейти не столь преданно, я думаю, терпение ее истощилось бы. Но она переносила все испытания покорно и ворчала лишь иногда, когда оставалась наедине с Бриджет. Доктору Карру пришлось съесть немало странных кушаний в те дни. Но он не роптал, а что до детей, они наслаждались всем этим. Каким волнующим стал каждый обед, когда никто не мог точно сказать, из чего приготовлено любое стоящее на столе блюдо. Дорри был кем-то вроде доктора Ливингстонаnote 24

в том, что касалось непривычной еды, — он снимал первую пробу, и, если говорил, что это съедобно, остальные следовали его примеру.

Со временем Кейти стала благоразумнее. Она перестала изводить Дебби новыми кушаньями, и семейство Карров вернулось просто к жареному и вареному, к большому удовлетворению всех заинтересованных лиц. Но за этим последовала Другая серия экспериментов. Кейти отыскала книгу о правильном питании, и ее охватила страсть к здоровой пище. Она уговорила Кловер и остальных отказаться от сахара, масла, соусов, подливок для пудинга, гречишных оладьев, пирогов и почти всего, что они особенно любили. Вареный рис казался ей самым разумным десертом, и она держала на нем семью до тех пор, пока Дорри и Джонни наконец не взбунтовались, и доктор Карр был вынужден вмешаться.

— Дорогая, боюсь, ты перестаралась, — сказал он, когда Кейти открыла свою книгу и приготовилась объяснять свои воззрения. — Я не против, чтобы дети ели простую, здоровую пищу, но вареный рис пять раз в неделю — это, право же, слишком.

Кейти вздохнула, но уступила. Позднее, когда уже пришла весна, у нее был приступ сверхозабоченности, и она постоянно посылала Кловер вниз спросить Дебби, не подгорел ли поставленный в печь хлеб или уверена ли она, Дебби, что маринованные овощи не забродили в своих банках. Она приставала к детям с напоминаниями — надеть галоши или не снимать пальто и в целом вела себя так, будто все заботы мира легли на ее плечи.

Но все это были естественные ошибки начинающего. Кейти относилась к делу серьезно и не могла не добиться успеха. Из месяца в месяц она училась управлять делами, и они шли все лучше и лучше. Заботы перестали раздражать ее. Доктор Карр видел новую живость в ее лице и манерах и чувствовал, что опыт удался. Ничего больше не говорилось о том, чтобы пригласить «кого-то чужого», и Кейти, сидя наверху в своем большом кресле, крепко держала в своих руках все нити управления домом.

Глава 12

Два года спустя

Было чудесное утро в начале июня. Теплый ветерок шелестел едва появившимися из почек молоденькими листочками, густо усыпавшими деревья, которые казались похожими на фонтаны зеленых брызг, взмывающих высоко в небо. Парадная дверь дома доктора Карра была распахнута настежь. Из окна гостиной доносились звуки фортепьяно — кто-то играл гаммы, а на крыльце, под распускающимися розами, прилежно склонялась над шитьем маленькая фигурка.

Это была Кловер, все та же маленькая Кловер, хотя с тех пор, как мы видели ее в последний раз, прошло уже более двух лет, и теперь ей было четырнадцать. Но Кловер никогда и не надеялась стать высокой. Глаза ее были все такими же голубыми и ласковыми, а щеки — розовыми, как яблоневый цвет. Но темные косички были уложены на затылке в круглый тугой узел, а нежное лицо обрело почти женское выражение. Старая Мэри твердила, что мисс Кловер становится настоящей леди, и «мисс Кловер» также вполне это сознавала и была невероятно довольна. Ей нравилось укладывать волосы в высокую прическу, и она строго следила за тем, чтобы подол ее платья закрывал верхнюю часть ботинок. Она также отказалась от прежних оборок вокруг шеи и носила вместо этого строгие воротнички и маленькие манжеты на красивых пуговках, пристегивающиеся к рукавам. Эти пуговки были подарком кузины Элен и нравились Кловер больше всего. Папа уверял, что она даже спать без них не ложится, но, конечно, это была лишь шутка, хотя никто никогда не видел ее без этих пуговок днем. И сейчас, сидя за шитьем, она часто на них поглядывала, а время от времени откладывала свою работу, чтобы придать им более выгодное положение или просто любовно потрогать их указательным пальцем.

Вдруг хлопнула садовая калитка, и из-за угла дома выбежал Фил. Он стал совсем большим мальчиком за эти два года — прелестные детские локоны были отрезаны, а прежние платьица уступили место куртке и брючкам. Он что-то держал в руке. Что именно, Кловер было не видно.

— Что это у тебя? — спросила она, когда Фил подбежал к крыльцу.

— Я иду наверх, к Кейти, чтобы спросить, спелые они или нет, — ответил Фил, показывая несколько ягод смородины с чуть заметными красноватыми прожилками.

— Конечно же неспелые! — сказала Кловер, взяв одну из ягод и положив ее в рот. — Разве ты сам не чувствуешь — по вкусу? Зеленее не бывает!

— Ну и что! Если только Кейти скажет, что они спелые, я буду их есть, — заявил Фил с вызовом, входя в дом.

— Зачем это Фил пошел наверх? — спросила Элси, выходя из двери гостиной и глядя вслед поднимающемуся по лестнице Филу.

— Узнать, спелая ли смородина и можно ли ее есть.

— Как он теперь стал осторожен — всегда спрашивает! — заметила Элси. — Боится получить новую порцию английской соли.

— Думаю, что так, — отозвалась со смехом Кловер. — Джонни говорит, что то была самая ужасная минута в ее жизни когда папа окликнул их из окна и они увидели его с ложкой в одной руке и бутылкой лекарства в другой!

— А Дорри, — подхватила Элси, — держал лекарство во рту, а потом убежал за угол дома и выплюнул. Папа сказал, что очень хотел заставить его проглотить вторую ложку соли, но потом подумал, что бедный Дорри и так дольше всех держал во рту эту горечь, и не стал давать ему новую порцию лекарства… Это было ужасное наказание — эта соль, правда?

— Да, но и очень благотворное — ни один из них с тех пор не трогает зеленый крыжовник… А ты уже кончила играть гаммы? Кажется, час еще не прошел.

— Нет, не прошел — всего двадцать пять минут. Но Кейти велела мне не сидеть на месте больше получаса подряд. Она говорит, что нужно встать и пробежаться, чтобы отдохнуть. Вот я и собираюсь дважды пройти до ворот и обратно. Я ей обещала. — И Элси направилась к воротам, быстро хлопая в ладоши то перед собой, то за спиной.

— А что это Бриджет делает в папиной комнате? — спросила она, во второй раз вернувшись к крыльцу. — Она вытряхивает что-то из окна. Разве слуги наверху? Я думала, они убирают столовую.

— Они делают уборку и наверху, и внизу. Кейти решила, что раз папы нет дома, будет очень удобно выколотить оба ковра. И обеда сегодня не будет — только хлеб с маслом, молоко и холодная ветчина, и есть будем наверху, в комнате Кейти, так как Дебби тоже помогает убирать, чтобы все поскорее кончить и не мешать папе, когда он вернется. А еще, видишь? — Она показала свое шитье. — Кейти шьет новую наволочку на папину подушечку для булавок, а я подрубаю оборочку, чтобы обшить ее кругом.

— Как ты красиво шьешь! — сказала Элси. — Я тоже хочу чем-нибудь украсить папину комнату. У меня есть салфеточки и коврики для умывальника, но та салфетка, что для мыльницы, еще не закончена. Как ты думаешь, Кейти позволит мне не играть гаммы в оставшиеся полчаса? Тогда я смогла бы доделать эту салфетку. Пожалуй, я схожу и спрошу ее.

— Она звонит! — воскликнула Кловер, когда со второго этажа донеслось слабое позвякиванье колокольчика. — Я сама спрошу ее, если хочешь.

— Нет-нет, позволь мне пойти. Я узнаю, что ей нужно.

Но Кловер уже была в передней, и обе девочки, бок о бок, помчались наверх. Между ними часто было небольшое соперничество, кто из них отзовется на звонок Кейти. Им обеим так нравилось услуживать ей.

Когда они вошли в комнату, Кейти двинулась им навстречу. Не на ногах — это, увы, все еще оставалось отдаленной надеждой, — а в кресле с большими колесами, в котором она самостоятельно могла передвигаться по комнате. Это кресло очень облегчило ее жизнь. Сидя в нем, она могла добраться до шкафа или комода и сама взять то, что ей было нужно, никого при этом не беспокоя. Начать пользоваться этим креслом она смогла лишь недавно. Доктор Карр рассматривал эту перемену как благоприятный признак улучшения ее состояния, но никогда не говорил об этом самой Кейти. Она уже сумела привыкнуть к своей новой жизни в качестве инвалида и даже умудрялась не унывать, так что, по мнению доктора Карра, было неразумно волновать ее, порождая надежды, которые могут в конце концов привести к новым разочарованиям.

Кейти встретила девочек веселой улыбкой и сказала:

— Это ты мне была нужна, Кловер! Я так беспокоюсь, что Бриджет будет трогать вещи на папином столе. Ты же знаешь, он любит, чтобы все всегда оставалось, как он положил. Пожалуйста, пойди и напомни ей, чтобы она ничего не перекладывала на столе. А когда ковер выбьют и снова положат на место, будь добра, вытри сама пыль со стола, чтобы я могла быть уверена, что все вещи снова возвращены на свои места. Хорошо?

— Конечно, я все сделаю! — ответила Кловер, которая была прирожденной домохозяйкой и которой очень нравилась роль премьер-министра принцессы Кейти. — Может быть, мне захватить и принести тебе подушечку для булавок, пока я буду там?

— Да-да, пожалуйста! Я хочу примерить наволочку.

— Кейти, — сказала Элси, — мои салфеточки почти готовы, и я хотела бы дошить их, чтобы положить на папин умывальник до его возвращения. Можно мне сегодня больше не играть гаммы, а вместо этого прийти сюда с шитьем?

— Ты думаешь, что у тебя хватит времени разучить новые упражнения, прежде чем мисс Филлипс придет к тебе?

— Думаю, что хватит. Следующий урок музыки только в пятницу, ты же знаешь.

— Ну, тогда, я думаю, можешь заняться шитьем. Только Элси, дорогая, сбегай сначала в папину комнату и принеси мне верхний ящик из его стола. Я хочу сама навести в нем порядок.

Элси охотно бросилась исполнять поручение. Вернувшись она поставила ящик на колени Кейти, и та начала вытирать пыль с лежавших в нем вещей и аккуратно укладывать их. Вскоре к девочкам вернулась и Кловер.

— Вот подушечка, — сказала она. — Теперь мы мило и спокойно проведем время втроем, правда? Я люблю такие дни, когда никто к нам не приходит и не мешает.

Лишь только она сказала это, как кто-то постучал в дверь.

— Войдите! — откликнулась Кейти.

В комнату вошел высокий широкоплечий паренек, с серьезным и выразительным лицом, осторожно держа в руках небольшие настольные часы. Это был Дорри. Он очень вырос и похорошел с тех пор, как мы видели его в последний раз, и стал гораздо умнее и благоразумнее во многих отношениях. Среди прочего у него обнаружились большие способности к механике.

— Вот твои часы, Кейти, — сказал он. — Я их починил, и теперь они бьют каждый час, как и положено. Только будь осторожна и не задень ударный механизм, когда запускаешь маятник.

— Починил, правда? — воскликнула Кейти. — Ну, Дорри, ты просто гений! Я так тебе благодарна.

— Сейчас без четырех минут одиннадцать, — продолжил Дорри. — Так что скоро они должны бить. Я думаю, мне лучше остаться и послушать, чтобы убедиться, что все в порядке. Разумеется, — добавил он вежливо, — если ты не занята и не предпочитаешь, чтобы я ушел.

— Я не могу быть слишком занята, чтобы радоваться твоему приходу, дружище, — сказала Кейти, поглаживая его руку. — Вот, в ящике порядок. Дорри, ты не мог бы отнести его в папину комнату и поставить в стол? У тебя руки посильнее, чем у Элси.

Дорри, казалось, был польщен. Когда он вернулся, часы как раз начали бить.

— Вот! — воскликнул он. — Замечательно, правда?

Но, увы, часы не остановились на одиннадцатом ударе. Они продолжали бить — двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать!

— Боже мой! — воскликнула Кловер. — Что это значит? Должно быть, уже послезавтра!

Дорри замер, раскрыв рот и уставившись на часы, которые не переставали бить, словно хотели расколотить собственный футляр. Элси, взвизгивая от смеха, продолжала считать:

— Тридцать, тридцать один — о, Дорри! — тридцать два! Тридцать три! Тридцать четыре!

— Ты заколдовал их, Дорри! — воскликнула Кейти, радуясь не меньше остальных.

Затем все принялись считать хором. Дорри схватил часы, встряхнул их, стукнул по ним, перевернул их вверх дном. Но резкие, вибрирующие звуки не прекращались, словно часы, получив однажды свободу, решили бить, пока не лишатся сил. Наконец, ударив в сто тридцатый раз, часы вдруг умолкли, и Дорри с пылающим и изумленным лицом обернулся к смеющейся компании.

— Очень странно, — сказал он, — но я уверен, что ничего такого не делал. Впрочем, я думаю, что смогу починить их, если ты позволишь мне попробовать еще раз. Ты ведь позволишь, Кейти? Я обещаю их не испортить.

На мгновение Кейти заколебалась. Кловер дернула ее за рукав и шепнула:

— Не давай!

Но, заметив обиженное выражение на лице Дорри, Кейти приняла решение.

— Да, я согласна, возьми их, Дорри. Я уверена, что ты будешь осторожен. Но на твоем месте я сначала сходила бы с ними в мастерскую Уэтрелов и поговорила бы с часовщиком. Вместе вам легче было бы понять, в чем дело. Как ты Думаешь?

— Наверное, — сказал Дорри. — Да, пожалуй, я так и сделаю. — И он вышел из комнаты с часами под мышкой, а Кловер крикнула ему вслед, поддразнивая:

— Обед в сто тридцать два часа — не забудь!

— Не забуду! — откликнулся Дорри. Два года назад он не отнесся бы столь добродушно к тому, что над ним смеются.

— Как ты могла разрешить ему снова унести твои любимые часы? — удивилась Кловер, когда дверь за Дорри закрылась. — Он их сломает. А тебе они так нравятся.

— Я подумала, что он обидится, если я не позволю ему попробовать починить их еще раз, — ответила Кейти спокойно. — Я думаю, он их не сломает. Часовщик Уэтрелов любит Дорри и конечно же скажет ему, что нужно сделать.

— Это очень мило с твоей стороны так поступить, — заметила Кловер, — но если бы это были мои часы, боюсь, я так не смогла бы.

В этот момент дверь снова распахнулась и в комнату влетела Джонни, ставшая за прошедшие два года заметно выше, но в остальном — точно та же, то и прежде.

— Ох, Кейти! — задыхаясь, вымолвила она. — Пожалуйста, скажи Филу, чтобы он не мыл цыплят в бочке с дождевой водой! Он уже запустил туда всех цыплят Пеструшки и теперь взялся за цыплят Леди Дурден. Я боюсь, что один — маленький, желтенький — уже мертв…

— О, нельзя этого делать, конечно нельзя! — воскликнула Кейти. — Да с чего ему такое пришло в голову?

— Он говорит, что цыплята грязные, потому что вылезли из яиц! И утверждает, что они желтые, потому что испачканы яичным желтком. Я говорила ему, что это не так, но он и слушать не хочет. — Джонни в отчаянии заломила руки.

— Кловер, — сказала Кейти, — сбегай и позови Фила ко мне. Только говори с ним ласково, хорошо?

— Да я и говорила ласково — право же, ласково, но все бесполезно, — откликнулась Джонни, на которую страдания цыплят, очевидно, произвели глубокое впечатление.

— Ну и озорник же этот Фил! — сказала Элси. — Папа говорит, что его следовало бы назвать Вьюном!

— Вьюнки — очень милые цветочки, — ответила Кейти, засмеявшись.

Довольно скоро в комнате появился Фил в сопровождении Кловер. Вид у него был несколько вызывающий, но Кейти знала, как обращаться с ним. Она посадила его к себе на колени, что ему всегда очень нравилось, хоть он и был уже совсем большим мальчиком, и так ласково и проникновенно заговорила с ним о бедных маленьких дрожащих и мокрых цыплятах, что сразу совершенно смягчила его сердце.

— Я вовсе не хотел им вреда, — сказал он, — но они были совершенно грязные и желтые — от яиц. И я подумал, что ты обрадуешься, если я их вымою.

— Но это совсем не от яиц, Фил, — это просто хорошенькие маленькие чистенькие перышки, как на крылышках у канарейки.

— Правда?

— Конечно. А теперь цыплятам холодно и плохо, так же как было бы холодно и плохо тебе, если бы ты свалился в пруд, а потом никто не предложил бы тебе переодеться в сухую одежду. Ты не думаешь, что тебе следовало бы пойти и согреть их?

— Как?

— Ну… в ладонях, очень нежно. А потом я пустила бы их побегать на солнышке.

— Хорошо, — сказал Фил, слезая с ее колен. — Только поцелуй меня сначала, потому что я не нарочно, ты же знаешь. — Фил очень любил Кейти. Мисс Петингил говорила, что просто чудо, как Кейти удается справиться с этим ребенком. Но, я думаю, секрет заключался в том, что Кейти вовсе не «справлялась», она просто старалась быть неизменно доброй, ласковой и всегда принимать во внимание чувства Фила.

Не успели еще замереть на лестнице звуки шагов Фила, а в дверь уже просунула голову старая Мэри. На лице ее было скорбное выражение.

— Мисс Кейти, — сказала она, — поговорили бы вы с Александром, чтобы он привел в порядок дровяной сарай. Вы и не знаете, какой там ужасный вид!

— Разумеется, не знаю, — сказала Кейти с улыбкой, но затем вздохнула. Она ни разу не видела дровяной сарай с того самого дня, когда упала с качелей. — Не беспокойтесь, Мэри, я поговорю с Александром, и он все сделает.

Мэри, довольная, торопливо засеменила вниз по лестнице. Но через несколько минут она снова была наверху.

— Там пришел человек с ящиком мыла, мисс Кейти, и принес счет. Он говорит, что мыло было заказано.

Кейти потребовалось некоторое время, чтобы найти кошелек, затем ей понадобились карандаш и приходно-расходная книга, а Элси пришлось уйти с ее места за столом.

— Ах, — сказала она, — хоть бы все эти люди перестали приходить и мешать нам. Интересно, кто будет следующим?

Ей не пришлось долго оставаться в неведении. Не успела она произнести последнее слово, как снова послышался стук в дверь.

— Войдите! — сказала Кейти довольно устало.

Дверь открылась.

— Можно? — произнес высокий голос. Послышался шелест юбок, постукивание каблучков, и в комнату вплыла Имоджен Кларк. Сначала Кейти даже не смогла догадаться, кто перед ней. Она не видела Имоджен почти два года.

— Парадная дверь была открыта, — продолжила Имоджен, — но никто не вышел на мой звонок, и я решилась пройти прямо наверх. Надеюсь, я вам не помешала?

— Ничуть, — сказала Кейти вежливо. — Элси, дорогая, придвинь, пожалуйста, этот низкий стул. Садись, Имоджен. Извини, что никто не вышел на твой звонок, но все слуги сегодня заняты уборкой дома, и, я думаю, они просто его не слышали!

Имоджен села и, по своему обыкновению, принялась болтать, в то время как Элси, стоявшая за спинкой кресла Кейти, внимательно обозревала платье гостьи. Оно было из дешевой ткани, но весьма замысловатого покроя, с отделкой, оборками и буфами. На шее у Имоджен было блестящее черное ожерелье, а в ушах — длинные черные серьги, которые позвякивали и побрякивали при каждом движении ее головы. У нее были все те же маленькие круглые завитки на щеках, и Элси вновь задумалась о том, что же удерживает их на месте.

Постепенно выяснилась цель визита Имоджен. Она пришла попрощаться. Семейство Кларк возвращалось в родной Джексонвилл.

— А ты снова встречалась с тем разбойником? — спросила Кловер, которая не могла забыть богатую бурными событиями историю, рассказанную однажды в гостиной.

— Да, — ответила Имоджен, — несколько раз, и довольно часто получаю от него письма. Он великолепно умеет писать письма. Хорошо бы у меня было с собой хоть одно, чтобы я могла прочитать вам некоторые отрывки. Я думаю, вам понравилось бы. Минуточку — может быть, у меня есть с собой его письмо. — И она сунула руку в карман. Конечно же там оказалось письмо. Кловер не могла отделаться от подозрения, что Имоджен отлично знала об этом с самого начала.

У разбойника был четкий почерк, писал он черными чернилами, а почтовая бумага и конверт были в точности такие, как и у любого иного человека. Но возможно, его шайка просто отняла коробку с письменными принадлежностями у какого-нибудь разносчика.

— Сейчас, сейчас, — сказала Имоджен, пробегая глазами страницу. — Вот… «Обожаемая Имоджен…» Это вам не интересно… гм, гм, гм… ах, вот здесь есть кое-что! «Я обедал в Рок-хаусе накануне Рождества. Но там было так одиноко без тебя. Я ел жареную индейку, гуся, ростбиф, сладкий пирог, плам-пудинг с орехами и изюмом. Неплохой обед, правда? Но ничто не вызывает восхищения, когда друзья вдали от нас».

Кейти и Кловер смотрели на письмо в величайшем изумлении. Такой слог, да из уст разбойника!

— «Джон Биллингс купил новую лошадь», — продолжала Имоджен, — гм, гм, гм… Пожалуй, тут больше нет ничего интересного для вас. Ах, да! Вот здесь, в конце, стихи:

"О, голубь на лазурных крыльях,

Примчись, прильни к моей груди".

Прелесть, правда?

— Он, наверное, исправился? — спросила Кловер. — Похоже на то, если судить по письму.

— Исправился?! — воскликнула Имоджен, резко вскинув голову, и серьги ее зазвенели. — Да он всегда был таким хорошим, что лучше и быть нельзя.

Нечего было сказать в ответ. Кейти почувствовала, как у нее подергиваются губы, и из опасения, что она может расхохотаться и тем самым показаться грубой, поскорее перевела разговор на другую тему. Она поймала себя на том, что все время присматривается к Имоджен и думает: «Неужели она и вправду когда-то нравилась мне? Как странно! Ах, какой же папа проницательный!»

Имоджен провела у них полчаса, а затем попрощалась и Удалилась.

— И даже не спросила о твоем здоровье! — с негодованием воскликнула Элси. — Я заметила, она даже не вспомнила об этом ни разу.

— Ну что же… Я думаю, она забыла. Ведь мы говорили о ней, а не обо мне, — ответила Кейти.

Маленькая компания снова принялась за свою работу. На этот раз целых полчаса прошло без помех. Но затем зазвонил колокольчик у парадной двери, и Бриджет с озабоченным лицом поднялась наверх.

— Мисс Кейти, — сказала она, — там пришла старая миссис Уоррет, и похоже, она собирается провести у нас весь день, так как принесла с собой свою сумку. Что ей передать?

Кейти, казалось, пришла в ужас.

— Боже! — сказала она. — Что за несчастье! Что же нам делать?

Миссис Уоррет была старой подругой тети Иззи и жила на ферме в шести милях от Бернета. Обычно она приходила в дом доктора Карра обедать в те дни, когда приезжала в город за покупками или по делам. Бывало это нечасто, и Кейти еще ни разу не доводилось принимать ее в гостях.

— Скажем ей, что вы заняты и не можете ее принять, — предложила Бриджет. — Вы же знаете, в доме ни обеда, ни вообще ничего.

Та Кейти, какой она была два года назад, вероятно, с радостью ухватилась бы за такую идею. Но Кейти, какой она стала теперь, была куда более внимательной к другим.

— Не-ет, — протянула она. — Я не хочу так поступать. Мы должны постараться перенести это мужественно, Бриджет. Кловер, дорогая, сбегай вниз. Будь умницей и скажи миссис Уоррет, что в столовой идет уборка и мы собираемся обедать наверху и что я буду рада, если она отдохнет и поднимется сюда, ко мне. И еще, Кловер! Не забудь первым делом дать ей веер. Ей всегда так жарко. А вы, Бриджет, подадите нам сюда поесть, только достаньте еще банку персикового варенья и приготовьте чашечку чая для миссис Уоррет. Она, кажется, всегда пьет чай… Мне неприятно было бы отослать просто так бедную старую женщину, ведь она проделала такой долгий путь, — объяснила она Элси, когда Кловер и Бриджет ушли. — Придвинь кресло-качалку чуть ближе, Элси. И кстати, поверни те маленькие стульчики спинкой вперед, а то миссис Уоррет сломала один такой стульчик, когда была у нас в последний раз, — помнишь?

Миссис Уоррет потребовалось некоторое время, чтобы отдохнуть, так что прошло около двадцати минут, прежде чем тяжелые шаги на поскрипывающей лестнице объявили о приближении гостьи. Элси начала хихикать уже заранее. Сам вид миссис Уоррет всегда вызывал у нее смех. Кейти успела лишь предостерегающе взглянуть на сестру. Дверь открылась.

Второй столь невероятно толстой особы, как миссис Уоррет, свет, вероятно, не видывал. Никто не осмеливался даже строить догадок относительно ее веса, но, судя по ее внешности, она могла весить и тысячу фунтов. Лицо у нее было чрезвычайно красное. Даже в самую холодную погоду казалось, что ей жарко, а в теплые дни у нее был такой вид, словно она вот-вот расплавится. Она вошла, обмахивая себя веером. Ленты ее шляпки развевались от движения воздуха, а комната вся словно дрожала, пока миссис Уоррет продвигалась к креслу-качалке.

— Ну, дорогая моя, — начала она, плюхнувшись в кресло, — как поживаешь?

— Хорошо, спасибо, — ответила Кейти, растерянно думая о том, что прежде миссис Уоррет не казалась ей и вполовину такой толстой, как сейчас, и спрашивая себя, как же она будет развлекать такую гостью.

— А как ваш папа? — осведомилась миссис Уоррет.

Кейти отвечала вежливо, а затем спросила о здоровье самой миссис Уоррет.

— Да и у меня тоже все кругленько, — ответила та, и этот ответ вызвал приступ судорожного смеха у Элси, стоявшей за стулом Кейти.

— У меня было срочное дело в банке, — продолжила гостья, — и я думала, что заодно загляну к мисс Петингил и попрошу ее приехать ко мне, чтобы расставить в талии мое черное шелковое платье. Оно сшито довольно давно, и я, похоже, пополнела с тех пор, так что никак не могу застегнуть крючки, когда его надену. Но оказалось, что мисс Петингил нет дома и я зря туда притащилась. Вы не знаете, у кого она шьет сейчас?

— Не знаю, — ответила Кейти, чувствуя, как трясется спинка ее кресла, и с трудом сохраняя серьезное выражение лица. — Она была у нас на прошлой неделе — шила школьное платье Джонни. Но после этого я ничего о ней не слышала. Элси, будь добра, сбегай вниз и попроси Бриджет принести э… э… стакан холодной воды для миссис Уоррет. Ей, кажется, жарко после прогулки на солнце.

Элси, отчаянно пристыженная, метнулась прочь из комнаты и, спрятавшись в стенном шкафу в передней, дала волю долго сдерживаемому смеху. Через некоторое время она вернулась в комнату с совершенно серьезным лицом. Обед был подан наверх. Миссис Уоррет хорошо поела и, казалось, была всем очень довольна. Ей было так удобно и приятно, что она не двинулась с места до четырех часов дня! Ах, каким долгим показался тот день бедным девочкам, сидевшим в комнате в обществе своей массивной гостьи и усердно старавшимся придумать, о чем бы еще заговорить с ней!

Но наконец миссис Уоррет поднялась с кресла и приготовилась уходить.

— Ну, — сказала она, завязывая ленты своей шляпки, — я чудесно отдохнула и очень хорошо себя чувствую. Может быть, кто-нибудь из вас, молодых, захочет приехать навестить меня? Я с удовольствием приняла бы вас у себя. Не каждая девочка умеет так позаботиться о старой толстой женщине, чтобы та почувствовала себя как дома. А ты это умеешь, Кейти. Ах, если бы ваша тетя могла увидеть, какими вы все стали! Она была бы очень довольна, я в этом уверена.

И эта последняя фраза показалась Кейти очень приятной.

— Не смейтесь над ней! — сказала она позднее в тот же вечер, когда дети после чая, который они пили в чистой, пахнущей свежестью столовой, поднялись наверх посидеть в ее комнате; с ними была и Сиси в очаровательном платье из розового батиста и с белой шалью на плечах, заглянувшая в гости на часок-другой. — Она, право же, добрая старая женщина, и я не хочу слушать ваших насмешек над ней. Не ее вина, что она такая толстая. И тетя Иззи ее очень любила, вы ведь знаете. И, проявляя внимание к одной из ее старых подруг, мы тем самым делаем что-то ради самой тети Иззи. Я была недовольна, когда пришла миссис Уоррет, но теперь, когда все позади, я даже рада.

— Так приятно, когда болело, а потом прошло, — заметила Элси лукаво, а Сиси шепнула, обращаясь к Кловер:

— Ну скажи, разве Кейти не прелесть?

— Конечно! — ответила Кловер. — Я хотела бы стать хоть вполовину такой доброй, как она. Знаешь, иногда я думаю, что мне будет грустно, если она вдруг поправится. Она такая милая, когда сидит здесь в своем кресле, что кажется, будет не так приятно, если она покинет его. Но, конечно, я понимаю, что это гадко с моей стороны так думать. И я не верю, что она изменится и станет такой противной, как другие девочки, даже если и поправится.

— Нет, конечно, не станет! — ответила Сиси.

Глава 13

И наконец…

Однажды, примерно полтора месяца спустя после визита миссис Уоррет, Кловер и Элси, которые были чем-то заняты на первом этаже дома, вдруг вздрогнули от трезвона колокольчика Кейти. Звук был неожиданным, резким, возбужденным. Обе бегом бросились наверх, прыгая через ступеньку, чтобы узнать, что нужно Кейти.

Она сидела в своем кресле, взволнованная и раскрасневшаяся.

— Ах, девочки! — воскликнула она. — Только подумайте! Я стояла!

— Что? — крикнули в один голос Кловер и Элси.

— Правда! Стояла! Я стояла на ногах! Сама встала!

Девочки были так удивлены, что не могли вымолвить ни слова, так что Кейти продолжила свои объяснения:

— Это произошло неожиданно, понимаете? У меня вдруг возникло чувство, что если я попробую встать, то мне это удастся, и не успела я подумать, как попробовала — и уже стояла здесь, возле кресла! Но только все время держалась за его ручки! Не помню, как я снова села, — я была так испугана. О, девочки! — И Кейти закрыла лицо руками. — Как вы думаете, я смогу еще когда-нибудь встать? — спросила она, снова поднимая взгляд. Глаза ее были мокрыми от слез.

— Конечно сможешь! — уверенно сказала Кловер, а Элси вертелась возле кресла, с тревогой повторяя:

— Будь осторожна! Ах, будь осторожна!

Кейти сделала новую попытку встать, но вся энергия куда-то исчезла. Она не могла даже двинуться с кресла и начала бояться, что все случившееся было лишь сном.

Но на следующий день, когда Кловер была в комнате Кейти, та неожиданно вскрикнула, и Кловер, обернувшись, увидела, что сестра стоит на ногах.

— Папа, папа! — пронзительно закричала Кловер, бросившись вниз по лестнице. — Дорри, Джон, Элси — сюда! Смотрите!

Папы не было дома, но все остальные столпились в комнате Кейти, которой на этот раз было совсем не трудно встать еще и еще раз. Казалось, что воля ее прежде дремала, но теперь пробудилась, и тело воспринимало приказы и подчинялось им.

Пришел папа, и новость взволновала его не меньше, чем всех детей. Он все ходил и ходил вокруг кресла, задавая Кейти множество вопросов и заставляя ее вставать и садиться.

— Я в самом деле поправляюсь? — спросила она почти шепотом.

— Да, милая моя. Я думаю, что так, — ответил доктор Карр и, подхватив Фила, подбросил его в воздух и снова поймал. Никто из детей никогда прежде не видел, чтобы папа был так похож на мальчишку.

Но вскоре, обратив внимание на пылающие щеки и взволнованные глаза Кейти, папа принял спокойный вид, отослал всех остальных из комнаты и сел рядом с Кейти, чтобы постараться успокоить ее.

— Дорогая, я думаю, что выздоровление не за горами, — сказал он ласково, — но все же этот процесс потребует времени, и ты должна запастись терпением. Ты была так терпелива все эти годы, и я уверен, что ты не совершишь ошибки и теперь. Помни, любой опрометчивый поступок откинет тебя назад на твоем пути. Ты должна довольствоваться малыми улучшениями. Легкого способа начать ходить нет — этому нужно учиться. Любой ребенок познаёт это на опыте.

— Ах, папа! — сказала Кейти. — Пусть даже это займет год — только бы мне наконец поправиться.

Как счастлива была она в ту ночь — слишком счастлива, чтобы уснуть! Утром папа заметил темные круги у нее под глазами и покачал головой.

— Ты должна быть осторожна, — сказал он ей, — а иначе опять сляжешь. Новое воспаление отодвинет предстоящее выздоровление на годы.

Кейти знала, что папа прав, и старалась быть осторожной, хотя это оказалось совсем нелегко, когда в каждой клеточке ее тела пульсировала новая жизнь. Улучшение было медленным, как и предсказывал доктор Карр. Сначала она могла стоять на ногах лишь несколько секунд, потом минуту, потом пять минут и все время крепко держалась за ручку кресла. Затем она решилась выпустить ручку и стояла, ни за что не держась. А после этого она начала делать шаг за шагом, толкая перед собой кресло, как дети, когда они учатся ходить. Кловер и Элси сопровождали ее, как встревоженные и озабоченные мамаши. Это было смешное и немного жалостное зрелище: высокая Кейти, робко, неуверенно продвигающаяся вперед, а рядом с ней маленькие фигурки ее энергичных младших сестер, пытающихся оградить ее от возможных опасностей. Но Кейти не считала происходящее ни смешным, ни жалостным — для нее это было просто замечательно! Это было самое замечательное из всего, что могло быть на свете. И ни один годовалый ребенок не гордился своими первыми шагами больше, чем она.

Постепенно она становилась все смелее и отваживалась на более дерзкие походы. Однажды Кловер, вбежав в свою собственную комнату, остановилась как вкопанная при виде сидящей там Кейти, раскрасневшейся, запыхавшейся, но чрезвычайно довольной устроенным сюрпризом.

— Понимаешь, — объяснила она извиняющимся тоном, — меня охватила жажда путешествия. Ведь столько времени я не видела ни одной комнаты, кроме моей собственной. Но, дорогая, какой длинный этот холл! Я и забыла, что он такой длинный. Так что мне придется хорошенько отдохнуть, прежде чем я пойду обратно.

Кейти хорошенько отдохнула, но чувствовала себя на следующий день очень усталой. Впрочем, этот опыт не причинил ей вреда, а через две-три недели она уже ходила по всем комнатам второго этажа.

Это доставляло ей огромное удовольствие, не меньше, чем чтение какой-нибудь увлекательной книги. Было так интересно видеть все эти новые вещи, все маленькие перемены, происшедшие за время ее болезни. Она все время чему-нибудь удивлялась.

— О, Дорри, — говорила она, — какая красивая книжная полка! Давно она у тебя?

— Эта? Да она у меня уже два года. Разве я не говорил тебе о ней?

— Может быть, и говорил, — отвечала Кейти, — но, понимаешь, я ведь ни разу не видела ее, так что твои слова не произвели впечатления.

К концу августа она так окрепла, что начала говорить о том, чтобы спуститься вниз. Но папа ответил:

— Подожди. Спуск по лестнице утомит тебя гораздо больше, чем прогулки в пределах одного этажа. Лучше немного подождать, пока ты не будешь совершенно уверена в своих силах.

— Я тоже так думаю, — сказала Кловер. — А кроме того, я хочу, чтобы во всем доме были наведены порядок и красота, прежде чем мы представим его вашему проницательному взору, мисс Домоправительница. О, знаете что? Мне пришла в голову такая чудесная идея! Ты, Кейти, заранее назначишь день, когда сойдешь вниз, и все мы приготовимся встретить тебя и отпраздновать твой приход. Это будет великолепно! Папа, когда она сможет спуститься?

— Я думаю, дней через десять это будет вполне безопасно.

— Через десять дней? Седьмого сентября, да? — уточнила Кейти. — Знаешь, папа, если можно, я хотела бы спуститься в первый раз восьмого числа… Это мамин день рождения, — добавила она негромко.

Итак, все было решено.

— Отлично, отлично! — закричала Кловер, прыгая вокруг отца и хлопая в ладоши. — Ничего чудеснее в жизни не слышала! Папа, когда ты пойдешь вниз? Я страшно хочу с тобой поговорить!

— Уж лучше мне пойти прямо сейчас, пока ты еще не оторвала полы моего сюртука, — ответил доктор Карр, смеясь, и они ушли вдвоем, а Кейти осталась сидеть у окна в самом безмятежном и счастливом расположении духа.

«Ах, неужели это правда? — думала она. — Неужели Школа, о которой говорилось в стихотворении кузины Элен, осталась позади? И теперь я скажу Страданию: „Прости“. Но была и Любовь в этом Страдании. Теперь я понимаю это. Как добр был ко мне дорогой Учитель!»

Кловер, похоже, была очень занята всю следующую неделю. По ее словам, ей нужно «проследить, как слуги моют окна», но этим едва ли можно было объяснить ее длительное отсутствие или таинственное ликование, явно написанное на ее лице, не говоря уже о звуках молотка и пилы, доносившихся с первого этажа. Остальным детям, очевидно, был дан приказ ни о чем не говорить Кейти. Лишь раз или два у Фила вырвалось: «Ах, Кейти!», но он тут же обрывал сам себя, поспешно добавляя: «Чуть не забыл!» Любопытство Кейти росло день ото дня. Но чувствуя, что существование секрета, в чем бы он ни заключался, приносит огромное удовлетворение всем, кроме нее самой, она, хоть ей и очень хотелось узнать, в чем дело, решила не портить другим удовольствие лишними вопросами.

Наконец остался лишь день до торжественного события.

— Взгляни, — сказала Кейти, когда Кловер зашла к ней, — мисс Петингил принесла мое новое платье. Я хочу надеть его, когда пойду вниз.

— Какое красивое! — воскликнула Кловер, разглядывая платье из мягкого голубоватого кашемира, украшенное лентой того же оттенка. — Но я поднялась к тебе, Кейти, для того, чтобы закрыть дверь в твою комнату. Бриджет собирается подметать холл, а в твоей комнате уже подметали сегодня утром, и я не хочу, чтобы сюда залетела пыль из холла.

— Что за странное время вы выбрали, чтобы подметать холл! — удивилась Кейти. — Почему не подождать до утра?

— Бриджет не сможет мести утром! У нее… она… ну, я хочу сказать, что завтра у нее будут другие дела. Поэтому для нее гораздо удобнее сделать это сейчас. Не волнуйся, Кейти, дорогая! Только пусть дверь в твою комнату будет закрыта. Хорошо? Обещай не открывать!

— Хорошо, — ответила Кейти, удивляясь все больше и больше, но уступая горячим просьбам Кловер, — я не буду открывать дверь. — Однако любопытство ее было возбуждено до предела. Она взяла книгу и попыталась углубиться в чтение, но буквы прыгали у нее перед глазами, и она не могла не прислушиваться к тому, что происходило за дверью. Бриджет производила своей шваброй нарочитый шум, но и сквозь него Кейти слышала другие звуки — шаги на лестнице, стук открывающихся и закрывающихся дверей, а один раз — чей-то приглушенный смех. Все это было очень странно.

— Не буду обращать внимания, — сказала она, решительно затыкая уши. — Я все узнаю завтра.

Рассвет следующего дня был прохладным и ясным — самое великолепное начало для сентябрьского дня.

— Кейти, — сказала Кловер, входя в комнату с охапкой цветов, собранных в саду, — твое платье — просто прелесть! Ты никогда не была такой красивой, как сегодня! — И она приколола одну ярко-розовую гвоздику на грудь Кейти, а другую прикрепила к ее волосам.

— Вот так! — сказала она. — Теперь ты наряжена. Через несколько минут придет папа, чтобы помочь тебе спуститься по лестнице.

В этот момент в комнату вошли Элси и Джонни. Так же как и на Кловер, на них были лучшие платья. Этот день в доме явно считали праздничным. Вслед за ними появилась и Сиси, приглашенная именно для того, чтобы посмотреть, как Кейти спустится вниз. На Сиси тоже было новое платье.

— Какие мы все нарядные! — сказала Кловер, заметив это великолепие. — Ну-ка, повернись. Сиси. Смотрите, кринолин! И какой пояс! Мисс Холл, вы становитесь ужасно взрослой.

— Никто из нас не может быть «взрослее» Кейти! — засмеялась в ответ Сиси.

И тут появился папа. Очень медленно все они направились вниз. Кейти опиралась на папину руку, с другой стороны рядом с ней шел Дорри, девочки — сзади, а Фил громко топал впереди. Из дверей кухни на них смотрели Дебби, Бриджет и Александр, а милая старая Мэри даже плакала от радости.

— Парадная дверь открыта! Какая она красивая! — сказала Кейти восхищенно. — Какая отличная обивка! С тех пор как я была здесь, ее успели обить заново.

— Не задерживайся! Что на это смотреть! — воскликнул Фил, который почему-то очень спешил. — Обивка совсем не новая. И дверь такая уже давным-давно! Пойдем лучше в гостиную.

— Да, пойдем в гостиную, — сказал папа. — Обед еще не совсем готов, и у тебя есть время, чтобы немножко отдохнуть после прогулки по лестнице. Ты замечательно справилась с этим походом, Кейти. Очень устала?

— Ни капельки! — ответила Кейти бодро. — Я думаю, что могла бы спуститься и совсем одна. Смотрите-ка! Дверцу книжного шкафа починили! Как он теперь хорошо выглядит.

— Не задерживайся, ну не задерживайся же! — повторял Фил в горячке нетерпения.

И все двинулись дальше. Папа открыл дверь гостиной. Кейти перешагнула порог — и остановилась. Лицо ее запылало, она схватилась за ручку двери, чтобы не упасть. Что же она увидела?

Нет, не только саму комнату с новыми муслиновыми занавесками и вазами, полными цветов. И не широкое красивое окно, освещенное ярким солнцем, и не кушетку, маленькую и удобную, которая стояла рядом со столиком и, вероятно, была приготовлена специально для Кейти. Нет, было в комнате и кое-что еще! На середину был выдвинут диван, а на нем, облокотясь на подушки, полулежала кузина Элен! Увидев Кейти, она раскрыла объятия ей навстречу.

Кловер и Сиси в один голос утверждали потом, что никогда в жизни не испытывали такого неожиданного страха, как в тот момент, когда Кейти, забыв о своей болезни, выпустила папину руку и прямо-таки побежала к дивану.

— Кузина Элен! Дорогая кузина Элен! — восклицала она, а потом упала на колени рядом с диваном, и объятия слились, а лица прижались друг к другу, и несколько мгновений не было слышно ни звука.

— Отличный сюрприз, а? — закричал Фил, перекувырнувшись в воздухе, чтобы дать выход накопившимся чувствам, а Джонни и Дорри в это время исполняли вокруг дивана нечто, напоминающее пляску древних воинов.

Оказалось, что удачная мысль пригласить на «празднование» кузину Элен принадлежала Кловер. Это она убедила папу и сделала все необходимые приготовления к приему гостьи. И — какая плутовка! — заставила Бриджет мести холл после обеда, чтобы Кейти не слышала звуков у парадной двери и не догадалась заранее о приезде кузины.

— Кузина Элен собирается остаться у нас на три недели — замечательно, правда? — сказала Элси, а Кловер не переставала с тревогой вопрошать:

— Но ты действительно ни о чем не подозревала? Ни чуточки? Ни самой малюсенькой капельки?

— Нет, совершенно ни о чем. Могла ли я подозревать, что меня ждет такая радость? — И Кейти снова с восторгом поцеловала кузину Элен.

Каким коротким показался им всем этот день! Столько всего нужно было узнать, спросить, обсудить, что час пролетал за часом, и наступление вечера оказалось для всех сюрпризом.

Кузина Элен, возможно, была самой счастливой во всей этой компании. Она не только была рада узнать, что Кейти почти здорова, ей также было приятно увидеть своими глазами, как заметно изменились к лучшему за эти четыре года ее маленькие двоюродные братья и сестры, которых она так любила. Было интересно наблюдать за каждым из них. Наибольшие перемены, как ей показалось, произошли с Элси и Дорри. Элси совсем забыла свой прежний плаксивый вид и обиженный тон и была такой оживленной и сияющей, какой можно только пожелать быть каждой двенадцатилетней девочке. Угрюмое выражение исчезло с лица Дорри, оно стало открытым и выразительным, а в его манерах появились добродушие и любезность. Он по-прежнему был очень серьезным мальчиком и, хотя не отличался живостью ума, обещал вырасти достойным человеком. И для него, и для всех остальных детей Кейти, очевидно, была центром притяжения и солнцем, вокруг которого все они вращались. Они полагались на Кейти во всем. Кузина Элен наблюдала, как Фил, который упал и больно ушибся, бросился искать утешения у Кейти, как Джонни шептала на ухо Кейти «очень важный секрет», как Элси умоляла Кейти помочь ей в шитье. И кузина Элен видела, как Кейти откликалась на любое обращение любезно и ласково, в манерах ее не было ничего властного, а в тоне — прежней запальчивости. Но лучше всего перемена была заметна во внешности Кейти: нежное выражение глаз, женственность, приятный голос, вежливость, тактичность.

— Кейти, дорогая, — сказала кузина Элен день или два спустя после их встречи, — мне так приятно гостить у вас на этот раз — ты даже представить не можешь. Как все не похоже на прежнюю нашу встречу, когда ты была так тяжело больна, а все в доме так печальны. Помнишь?

— Конечно. И как добры вы были ко мне! И как вы помогли мне! Я никогда этого не забуду.

— Я очень рада, но ведь я так мало могла сделать для тебя. Ты сама училась все это время. И, Кейти, дорогая, я очень довольна, что ты сумела так мужественно перенести все трудности. Я вижу это по всему — и папа, и дети, и ты сама. Ты заняла то место в доме, которое — помнишь, я говорила тебе? — может и должен попытаться занять больной человек: ты действительно стала душой дома.

— Ах, кузина Элен, не говорите так! — сказала Кейти, и глаза ее вдруг наполнились слезами. — Я не была мужественной. Вы и представить себе не можете, как ужасно я вела себя иногда, какой сердитой и неблагодарной, какой глупой и тупой я была. Изо дня в день я видела, что мне следует делать, но не делала этого. Это так замечательно, что вы похвалили меня, но не надо… Я этого не заслуживаю.

Но хотя Кейти и сказала, что не заслуживает похвал, я думаю, онаих вполне заслужила!

Что Кейти делала в школе

Глава 1

Плоский Холм

Вскоре после того счастливого дня, о котором я рассказала в конце книги «Что Кейти делала», Элси и Джонни совершили свою знаменитую поездку на Плоский Холм — поездку, которую они навсегда запомнили и которая долго служила в семье предметом шуток.

Лето в тот год было прохладное, но, как это часто случается после холодного лета, осень выдалась необычно жаркая. Можно было подумать, что месяцы играют в какую-то игру и меняются местами по кругу. Казалось, сентябрь был полон решимости показать, что, если только захочет, легко сумеет сделаться душным и жарким под стать августу. Всю вторую половину пребывания кузины Элен в доме Карров дни были невероятно знойными, и она с трудом переносила жару и духоту, хотя дети делали все, что могли, чтобы облегчить ее положение, — закрывали в комнатах ставни, приносили холодную воду, обмахивали кузину веерами. Каждый вечер мальчики выкатывали ее диванчик на колесиках на крыльцо, надеясь, что там можно будет найти прохладу, но все было бесполезно: вечера были такими же жаркими, как дни, а от висевшей в воздухе желтой пыли солнечный свет казался густым и горячим. На деревьях появилось несколько ярких листьев, но они были некрасивого цвета и все сморщенные. Кловер сказала, что, наверное, их сварили и потому они теперь красные, как омары. В целом месяц оказался мучительно неприятным, и наступление октября также не принесло почти никаких перемен: в воздухе по-прежнему висела пыль, стояла жара, а ветер, если и дул, то не освежал совсем — казалось, он уже пронесся над какой-то печью, жар которой выжег из него всю жизнь и аромат.

И все же, несмотря на неприятную погоду, было радостно наблюдать, как Кейти день ото дня крепнет и набирается сил. Сначала она спускалась в столовую только к обеду, потом стала приходить и к завтраку. Вечерами она сидела на крыльце; за столом — разливала чай. В первое время остальные смотрели на то, как она ходит по дому, словно на чудо, но все же привыкли к этому на удивление быстро — люди легко привыкают к хорошему. Лишь один человек никак не мог к этому привыкнуть, никогда не принимал это как нечто само собой разумеющееся — и человеком этим была сама Кейти. Сбежать вниз по лестнице, выйти в сад, открыть кухонную дверь, чтобы отдать какое-то распоряжение, — делая все это, она не могла не ощущать в душе невыразимую радость и ликование. Новая жизнь, более активная и не ограниченная отныне стенами одной комнаты, придавала ей новые физические и духовные силы. Щеки ее округлились и порозовели, а глаза стали ярче. Папа и кузина Элен наблюдали эти перемены с неописуемой радостью, а миссис Уоррет, которая как-то раз заглянула к ним пообедать, прямо-таки вскрикнула от удивления, увидев Кейти.

— Подумать только! — воскликнула она. — Когда я приезжала сюда в прошлый раз, вид у тебя был такой, словно ты приросла к своему креслу до конца твоих дней, а вот ты уже топаешь, да до того быстро, что мне бы так. Ну и ну! Прямо чудеса. Сердце радуется, как погляжу на тебя, Кэтрин. Хотела бы я, чтобы твоя бедная тетя была здесь сегодня, — вот чего я хотела бы. Как она была бы рада!

Сомнительно, впрочем, что тетя Иззи была бы так уж рада: обжитой вид парадной гостиной ужаснул бы ее до крайности. Но в ту минуту подобная мысль не пришла Кейти в голову. Она была тронута неподдельной добротой, звучавшей в голосе миссис Уоррет, и охотно приняла ее поцелуй. Кловер принесла лимонад и виноград, и обе девочки целиком посвятили себя тому, чтобы удобно устроить и угостить старую леди. Уже перед тем, как уходить, она сказала:

— Что ж это никто из вас никогда не заглянет ко мне на Плоский Холм? Я, кажется, достаточно часто повторяю мое приглашение. Вот Элси, например, да и Джонни — они как раз в таком возрасте, когда приятно провести время в Деревне. Почему бы не отправить их ко мне на недельку?.. Джонни сможет кормить цыплят, да и гоняться за ними тоже, если захочет, — добавила она, так как в этот момент перед их глазами неожиданно предстала Джонни, преследующая одну из бентамок Филаnote 25

. — Скажи ей об этом, Кейти, хорошо? На ферме множество цыплят. Она сможет гонять их с утра и до ночи, если хочет.

Кейти поблагодарила миссис Уоррет за приглашение подумала, что вряд ли детям захочется ехать на Плоский Холм. Она передала Джонни слова миссис Уоррет а затем совершенно выскочило у нее из головы, и потому она была удивлена, когда несколько дней спустя Элси снова заговорила на эту тему. Вся семья была в то утро в подавленном состоянии, так как накануне кузина Элен покинула их. Элси лежала на диване, обмахиваясь большим веером из пальмовых листьев.

— Ox! — вздохнула она. — Как ты думаешь, Кейти, будет в этом мире опять прохладно когда-нибудь? Похоже я больше не вынесу этой жары.

— Ты нездорова, дорогая? — с тревогой спросила Кейти.

— Нет, не то чтобы нездорова, — ответила Элси. — Вот только эта отвратительная жара, и никуда от нее не уйти. Я все думаю о деревне. Как бы я хотела оказаться там и почувствовать дуновение ветра. Не позволит ли папа мне и Джонни съездить на Плоский Холм погостить у миссис Уоррет, как ты думаешь? Может быть, он позволит, если ты его попросишь?

— Но, Элси, — сказала изумленная такими речами Кейти, — Плоский Холм — это не настоящая деревня. Он находится возле самого города — всего в шести милях отсюда. А дом миссис Уоррет, по словам папы, стоит возле самой дороги. И ты думаешь, дорогая, что тебе там понравилось бы? Там наверняка ненамного прохладнее, чем здесь.

— Прохладнее! Намного! — возразила Элси чуть раздраженным тоном. — Там очень близко лес, мне миссис Уоррет говорила. К тому же на ферме всегда прохладнее. Там место более открытое, и ветер дует, и… все гораздо приятнее! Ты представить не можешь, как я устала от этого раскаленной дома. Прошлую ночь я почти совсем не спала, а когда задремала, мне приснилось что я — буханка черного хлеба и Дебби сажает меня в печку. Препротивный сон. Я так обрадовалась, когда проснулась. Ты ведь спросишь папу, нельзя ли нам поехать?

— Спрошу, конечно, если ты так этого хочешь. Но только… — Кейти не договорила. Образ толстой миссис Уоррет всплыл у нее в памяти, и она не могла не сомневаться в том, найдет ли Элси ферму на Плоском Холме такой приятной, как надеется. Но иногда истинная доброта заключается именно в том, чтобы позволить людям воплотить в жизнь их неразумные желания. Да и взгляд у Элси был такой печальный, что у Кейти не хватило духу возразить или отказать в просьбе.

Доктор Карр тоже, казалось, был полон сомнений, когда услышал о предложенном плане.

— Слишком жарко, — сказал он. — Я думаю, девочкам там не понравится.

— Понравится, папа! Конечно понравится! — закричали Элси и Джонни, медлившие у дверей в ожидании ответа на свою просьбу.

Доктор Карр улыбнулся, взглянув на полные мольбы лица, и вид у него при этом был чуть лукавый.

— Хорошо, — сказал он, — вы можете поехать. Завтра мистер Уоррет будет в городе — у него какие-то дела в банке. Я попрошу его передать миссис Уоррет, что вы приедете, и вечером, когда будет попрохладнее, Александр отвезет вас.

— Отлично, отлично! — закричала Джонни, запрыгав, а Элси бросилась папе на шею и крепко сжала его в объятиях.

— А в четверг я пришлю за вами, — продолжил он.

— Но, папа, это же всего два дня, — запротестовала Элси, — а миссис Уоррет говорила «на недельку».

— Да, она сказала на недельку, — вмешалась Джонни, — и у нее так много цыплят, и я буду кормить их и гоняться за ними, сколько захочу. Только слишком жарко, чтобы много бегать, — добавила она задумчиво.

— Ты ведь не пришлешь за нами в четверг, правда, папа? — с тревогой настойчиво спрашивала Элси. — Я хотела бы остаться там надолго, но миссис Уоррет сказала «на недельку».

— Я пришлю за вами в четверг, — повторил доктор Карр твердо. Затем, увидев, что губы у Элси дрожат, а глаза полны слез, он добавил: — Не смотри так печально, киска, Александр приедет за вами, но если вы захотите погостить подольше, то можете отослать его обратно с запиской, в которой напишете, когда за вами приехать. Это вас устроит?

— Конечно! — ответила Элси, вытирая глаза. — Вполне устроит. Только такая жалость, что Александру придется ехать дважды в такую жару. Мы совершенно уверены, что захотим остаться на недельку.

Папа только засмеялся и поцеловал ее. Теперь, когдавсе было решено, девочки начали готовиться к поездке. Сколько волнений! Нужно было упаковать вещи, решить, что брать,а что не брать. Элси оживилась и повеселела от этой предотъездной суеты. Она заявила, что уже сама мысль о деревне — прохладной зеленой деревне — делает ее совершенно счастливой. Но, по правде говоря, она была в лихорадочном возбуждении и не совсем здорова и не знала точно, чего она хочет или что чувствует.

Отправление в путь было приятным, если не считать того, что Александр вывел из равновесия Джонни и оскорбил Элси, спросив, когда они выезжали из ворот: «А знают ли маленькие мисс, куда они хотят ехать?» Часть дороги шла через леса. Они были довольно болотистыми, но зато густые кроны деревьев не давали проникнуть сюда солнечному свету, и здесь была прохлада, пряный запах елей и папоротников. Элси почувствовала, что хорошее время явно пришло, и ее настроение улучшалось с каждым поворотом колес.

Вскоре леса остались позади и экипаж снова оказалсяна солнцепеке. Дорога была пыльной, такими же пыльными были и поля, уставленные снопами кукурузных стеблей. На траве, под садовыми деревьями, лежали кучи пыльных красных яблок. Мучимые жаждой коровы медленно брели по тропинке и мычали так уныло, что детям тоже захотелось пить.

— Я ужасно хочу воды, — сказала Джонни. — Как ты думаешь, Элси, еще далеко ехать? Александр, когда мы доберемся до дома миссис Уоррет?

— Мы почти приехали, мисс, — ответил Александр кратко.

Элси высунула голову из экипажа и с любопытством огляделась. Где же восхитительная ферма? Она увидела стоящийу дороги желтовато-оранжевый дом — но это конечно же не могла быть долгожданная ферма! Но Александр подъехалк воротам дома и соскочил с козел, чтобы помочь девочкам вылезти из экипажа. Это действительно была ферма! От неожиданности у Элси на мгновение перехватило дыхание.

Она огляделась вокруг. Леса, конечно, были, но лишь в полумиле от дома, за полями. Возле дома деревьев не было совсем — только несколько кустов сирени с одной стороны. Не было и зеленой травы. Гравиевая дорожка занимала весь узкий передний двор, а из-за пламенного цвета стен и отсутствия ставней на окнах казалось, что дом стоит на цыпочках и упорно на что-то таращится — на дорожную пыль, вероятно, так как больше таращиться было не на что.

Сердце у Элси замерло, когда они с Джонни очень медленно вылезли из экипажа и Александр, протянув руку через забор, громко постучал в переднюю дверь. Прежде чем на стук ответили, прошло несколько минут. Сначала послышались тяжелые шаги и скрип пола в передней, и кто-то начал возиться с засовом, который не поддавался. Затем голос — они узнали миссис Уоррет — позвал:

— Изафина! Изафина! Иди сюда, может быть, ты сумеешь открыть дверь?

— Ну и смех! — прошептала Джонни, начиная хихикать. Изафина, вероятно, была наверху, так как вскоре они услышали, как она сбежала вниз, после чего началась новая шумная возня возле упрямого засова. Но дверь по-прежнему не открывалась, и в конце концов миссис Уоррет прижала губы к замочной скважине и спросила:

— Кто там?

Голос прозвучал так глухо и загробно, что Элси подскочила.

— Это я, миссис Уоррет. Элси Карр, — ответила она. — И Джонни тоже здесь.

За дверью что-то защелкало, послышалось перешептывание, после чего миссис Уоррет снова прижалась губами к замочной скважине и крикнула:

— Дети, обойдите вокруг дома! Я никак не могу открыть эту дверь. Она совсем разбухла от сырости.

— От сырости? — прошептала Джонни. — Да дождей-то не было со второй половины августа. Папа вчера об этом говорил.

— Это неважно, мисс Джонни, — заметил Александр, услышав ее слова. — Здесь люди нечасто открывают парадные двери — только если свадьба, похороны и прочее такое. Так что вполне вероятно, что эту дверь не открывали лет пять. Я помню, что, когда в последний раз возил сюда мисс Карр перед ее смертью, было точно так, как сейчас, и ей тоже пришлось идти к задней двери.

Джонни широко раскрыла глаза от удивления, но времени на то, чтобы что-то сказать, уже не было, так как они повернули за угол дома, где в дверях кухни их ожидала миссис Уоррет. Элси показалось, что на этот раз хозяйка Плоского Холма выглядит даже толще, чем обычно; но миссис Уоррет поцеловала их обеих и сказала, что очень рада видеть наконец хоть кого-то из Карров в своем доме.

— Как жаль, — продолжила она, — что я заставила вас ждать. Но дело в том, что я заснула, и когда вы постучали, то вскочила и спросонья не могла понять, кто бы это мог быть. Изафина, отнеси вещи девочек наверх и поставь в комнате для гостей. Как здоровье папы, Элси? И Кейти? Надеюсь, она не слегла опять.

— Нет-нет! Ей, похоже, все лучше день ото дня.

— Ну и правильно, — с чувством ответила миссис Уоррет. — А то, пожалуй, в такую жару, да когда гости в доме, и все такое… Вон цыпленок, Джонни! — воскликнула она, неожиданно прервав свою речь и указав на длинноногого петушка, пробежавшего мимо двери. — Хочешь прямо сейчас его погонять? Погоняй, если хочешь. Или вы хотите сначала пройти наверх?

— Лучше наверх, — ответила Джонни вежливо.

Элси в это время подошла к двери и посмотрела вслед Александру, уезжающему по пыльной дороге. У нее было такое чувство, словно их покинул последний друг. Затем вместе с Джонни она направилась наверх следом за Изафиной. Сама миссис Уоррет, по ее словам, никогда не «лазила наверх» в жаркую погоду.

Спальня для гостей располагалась под самой крышей. Там было очень жарко и душно, словно окна ни разу не открывали с того дня, как дом был построен. Как только девочки остались одни, Элси подбежала к окну. Она толкнула вверх оконную раму, но едва лишь отпустила ее, как та упала опять с грохотом, от которого задрожал пол и запрыгал, задребезжав, кувшин на умывальнике. Девочки ужасно испугались, особенно когда услышали голос миссис Уоррет. Она стояла у нижней ступеньки лестницы и спрашивала, что случилось.

— Это просто окно, — объяснила Элси, выходя на лестничную площадку. — К сожалению, оно само закрывается. Что-то с ним не в порядке.

А вставила ли ты гвоздь? — спросила миссис Уоррет.

— Гвоздь? Нет, мэм.

— Так как же тогда, скажи на милость, ты хочешь, чтобы оно не закрывалось? Вы, молодежь, никогда не обращаете внимания на то, что у вас перед глазами. Посмотри на подоконник и увидишь гвоздь. Он там специально положен.

Элси в полной растерянности вернулась в комнату. На подоконнике действительно лежал большой гвоздь, а в боковой части оконной рамы было отверстие, куда этот гвоздь надо было вставить. На сей раз она открыла окно без происшествий, но длинная штора из голубой вощеной бумаги вызвала новое замешательство. Свисая вниз, она закрывала окно, не давая доступа воздуху. Элси не знала, как закрепить эту штору.

— Скатай ее и заколи булавками, — предложила Джонни.

— Я боюсь порвать бумагу. Ах, ну что это за гадость, — ответила Элси с отвращением в голосе.

Однако она все же вколола пару булавок и закрепила штору так, чтобы та не мешала. После этого девочки оглядели комнату. Она была обставлена очень просто, но царили в ней чистота и порядок. На комоде, накрытом белым полотенцем, лежала подушечка для булавок, на которой вколотыми булавками была выведена надпись «Вспоминай о Рут». Джонни залюбовалась и подумала, что ни за что не решилась бы испортить узор, вынув хоть одну булавку, как бы сильно она в этой булавке ни нуждалась.

— Какая высокая кровать! — воскликнула она. — Нам придется сначала встать на стул, чтобы на нее забраться.

Элси потрогала кровать.

— Перина! — воскликнула она с ужасом в голосе. — Ох, Джонни! Зачем мы только приехали? Что мы будем делать?

— Я думаю, мы это переживем, — ответила Джонни, которая чувствовала себя отлично и рассматривала несходство новой обстановки с заведенными дома порядками скорее как нечто забавное, чем трагическое. Но Элси застонала. Провести две ночи на перине! Как она это вынесет!

Они сошли вниз к ужину, который был подан в кухне. Небольшой огонь, который развели там, чтобы вскипятить чай, уже почти догорал, но было душно и жарко, а сливочное масло совсем растаяло, и миссис Уоррет подцепляла его ложкой. Над столом с жужжанием вились мухи, целый отряд их облепил тарелку с пирогом. Хлеб был отличный, а также и творог, и печеная айва; но Элси не могла есть. От жары ее лихорадило. Миссис Уоррет была очень огорчена таким полным отсутствием аппетита, так же отнесся к этому и мистер Уоррет, добродушный на вид, лысый старик, которому представили девочек. Он вышел к ужину без пиджака, в одной рубашке, и казался столь же необыкновенно тощим, сколь необыкновенно толстой его супруга.

— Боюсь, Люсинда, такой ужин не нравится малышке, — сказал он. — Ты должна приготовить для нее завтра что-нибудь другое.

— Ах, нет, не в этом дело! Все очень вкусно, но только я не голодна, — принялась оправдываться Элси, чувствуя, что вот-вот заплачет. И она в самом деле немного поплакала после ужина в сумерках, когда мистер Уоррет сидел у двери на свежем воздухе, курил свою трубочку и бил комаров, а миссис Уоррет спала в большом кресле-качалке, производя при этом весьма громкие звуки. Однако Элси постаралась скрыть свои слезы даже от Джонни, так как чувствовала себя самой дурной девочкой на свете, оттого что ведет себя так скверно, когда все вокруг так добры к ней. Она повторяла это себе снова и снова, но пользы от этого было мало. Любая мысль о доме, о Кейти, о папе вызывала отчаянное желание вернуться к ним, и тогда глаза Элси снова неожиданно наполнялись слезами.

Ночь прошла плохо. Не было ни одного дуновения ветерка, свежий воздух не доходил до жаркой постели, где лежали маленькие сестры. Джонни спала совсем неплохо, несмотря на жару и комаров, но Элси почти не сомкнула глаз. Один раз она встала и подошла к окну, но голубая бумажная штора неожиданно с шумом упала, стукнув Элси по голове, чем очень ее испугала. В темноте было невозможно найти булавки, так что пришлось оставить штору висеть развернутой. Бумага хлопала и шелестела всю оставшуюся ночь, что также мешало заснуть. Все же около трех часов ночи она задремала, а уже минуту спустя — так ей показалось — проснулась. Комната была залита ярким солнечным светом, а под окнами кукарекало и квохтало полдюжины петушков и курочек. У Элси ужасно болела голова. Ей очень хотелось остаться в постели, но она побоялась, что это сочтут невежливостью. Она оделась и вышла к завтраку вместе с Джонни, но была такой бледной и ела так мало, что миссис Уоррет весьма взволновалась и сказала, что лучше бы Элси не выходить во двор, а просто полежать на диване в парадной гостиной и «развлечься книжкой».

Диван в парадной гостиной был обит очень скользким вощеным ситцем фиолетового цвета. Это был очень высокий и очень узкий диван. Боковых спинок не было, поэтому подушка постоянно выскальзывала и голова Элси неожиданно откидывалась назад, что было отнюдь не приятно. И, что еще хуже, задремав, Элси сама свалилась на пол, соскользнув с гладкого ситца, словно с ледяной горки. Это происшествие до того взволновало ее, что, хотя Джонни принесла два стула и поставила их возле дивана, чтобы предотвратить новое падение, Элси так и не решилась опять задремать. Тогда она решила последовать совету миссис Уоррет и «развлечься книжкой». Книг в парадной гостиной было немного. Элси выбрала толстый черный том, на котором было написано «Полное собрание сочинений миссис Ханны Mop»note 26

. Часть тома занимала проза, а часть — поэзия. Элси начала с главы под названием «Советы относительно формирования характера юной принцессы». Но там оказалось слишком много длинных и непонятных слов, так что Элси обратилась к другому произведению — «Целебс в поисках жены». Там рассказывалось о молодом человеке, который хотел жениться, но не был уверен, найдутся ли на свете девицы, которые будут достаточно хороши для него. Поэтому он ездил то к одной, то к другой девице, но, погостив несколько дней, обычно говорил: «Нет, она не подойдет» — и затем уезжал. Наконец он все-таки нашел юную леди, которая казалась именно такой, какая была ему нужна: она посещала бедных, рано вставала, всегда ходила в белом и никогда не забывала заводить часы и исполнять свой долг. Элси уже почти была уверена, что теперь привередливый молодой человек удовлетворится и скажет: «Это та, что мне нужна». Но — увы! — увлекшись, она не заметила, как во второй раз скатилась с дивана, теперь уже в компании миссис Ханны Мор. Они приземлились на подставленные заранее стулья, откуда Джонни, подбежав, и подобрала их обеих. Вообще говоря, лежать на диване в парадной гостиной было не очень успокоительно. По мере того как день проходил и бившее в окна солнце нагревало комнату, Элси чувствовала себя все более и более утомленной, тоскующей по дому и безутешной.

Тем временем Джонни была очень занята благодаря усилиям миссис Уоррет, в уме которой прочно укоренилось представление о том, что для любого ребенка главная радость в жизни — гонять цыплят. Стоило одному из них промелькнуть мимо кухонной двери, что происходило через каждые три минуты, она кричала: «Джонни, вот еще один. Погоняй-ка его!» И бедная Джонни чувствовала себя обязанной выскочить на солнцепек. Она была очень вежливой девочкой, и ей не хотелось говорить миссис Уоррет о том, что бегать в жару неприятно: в результате к обеду Джонни была совершенно измотана и, как казалось Элси, должна была бы рассердиться, но Джонни не умела сердиться — она никогда не сердилась. После обеда ей пришлось еще тяжелее, так как солнце стало жарче, а цыплята, которым жара была нипочем, пробегали мимо дверей кухни каждую минуту. «Ну-ка, Джонни, вот еще один», — слышалось постоянно, так что наконец Элси пришла в отчаяние. Она встала и, войдя в кухню, попросила утомленным тоном:

— Миссис Уоррет, позвольте, пожалуйста, Джонни посидеть со мной, потому что у меня очень болит голова.

После этого Джонни получила отдых, ибо миссис Уоррет была добрейшей из женщин. Она была уверена в том, что развлекает свою маленькую гостью самым замечательным образом.

Было около шести часов вечера, когда головная боль у Элси стала проходить и они с Джонни, надев шляпы, вышли прогуляться в сад. Там почти не на что было смотреть: грядки с овощами да несколько кустов смородины — вот и все. Элси, прислонившись к изгороди, глядела на дом миссис Уоррет и пыталась понять, почему у него такой вид, словно он встал на цыпочки. Неожиданно послышалось громкое ворчание, и что-то коснулось ее макушки. Она вздрогнула, обернулась и увидела огромную свинью, которая стояла на задних ногах по другую сторону изгороди. Свинья, когда стояла таким образом, была выше Элси, и то, что коснулось головы девочки, было холодным свиным рылом. Так или иначе, но появившаяся таким неожиданным образом свинья показалась девочкам каким-то страшным диким зверем. Они завизжали от ужаса и бросились в дом, откуда Элси более не решилась выйти во все оставшееся время их пребывания в гостях у миссис Уоррет. Джонни время от времени гонялась за цыплятами, но это было сомнительное удовольствие, к тому же она все время с опаской следила за маячившей в отдалении свиньей.

В тот вечер, когда миссис Уоррет спала в своем кресле, а мистер Уоррет курил, сидя у дверей дома, Элси почувствовала себя столь несчастной, что совсем потеряла присутствие духа. Она положила голову на колени Джонни, вместе с которой сидела в самом темном углу парадной гостиной, и плакала, и рыдала, стараясь не шуметь. Джонни утешала ее, ласково поглаживая и похлопывая, но не смея сказать ни слова из страха, что миссис Уоррет проснется и застанет их на месте преступления.

Когда пришло утро, единственной мыслью Элси было, приедет ли за ними после обеда Александр. Весь день она смотрела то на часы, то на дорогу в лихорадочной тревоге ожидания. Ох, а что, если папа передумал и решил позволить им остаться на Плоском Холме на целую неделю? Что она будет делать? Проволноваться до вечера и остаться в живых, пожалуй, еще можно, но если их заставят провести еще одну ночь на этой перине, с этими комарами, слушая, как стучит голубая штора, и дрожа час за часом, — она умрет, она наверняка умрет.

Но Элси было не суждено ни умереть, ни даже узнать, как легко пережить небольшие неудобства. Около пяти часов она была вознаграждена за свое тревожное ожидание появлением на дороге облака пыли, из которого вскоре появились уши старого Сивки и верх хорошо знакомого экипажа.

Экипаж остановился у ворот. В нем был Александр, оживленный и улыбающийся. Он был очень рад снова увидеть своих «маленьких мисс» и обнаружил, что они также очень рады вернуться домой. Миссис Уоррет, впрочем, не узнала, что они рады отъезду, нет, нет, ни в коем случае! Элси и Джонни были слишком хорошо воспитаны для этого. Они поблагодарили хозяйку и очень любезно попрощались с ней, так что после их отъезда миссис Уоррет сказала мужу, что было совсем нехлопотно принимать в гостях этих детей и что она надеется на их новый приезд. Ведь им так здесь понравилось; жаль только, что Элси выглядела такой бледненькой и осунувшейся. А в этот самый момент Элси сидела на полу экипажа, уткнувшись головой в колени Джонни и плача от радости, что визит окончен и они едут домой.

— Если только я доберусь туда живой, — сказала она, — никогда, никогда не поеду больше в деревню! — Это было довольно глупое заявление, но мы должны простить ее, так как бедняжка была не совсем здорова.

Ах, каким чудесным показалось все дома! Семья собралась на тенистом крыльце — Кейти в белом платье, Кловер в таком же, с розовыми бутонами у пояса, — и все были готовы приветствовать и ласкать маленьких путешественниц! Сколько было объятий и поцелуев, сколько рассказов о том, что случилось за два дня их отсутствия: пришло письмо от кузины Элен, у Белой Маргаритки четверо котят, таких же белых, как она сама, Дорри построил водяное колесо, которое поворачивалось в корыте с водой и которое папа назвал «поистине хитроумным», а Фил выменял одного из своих бентамских цыплят на брахмапутраnote 27

у Юджина Слэка. И никто не потребовал отчета о поездке до того самого времени, когда все сели вокруг накрытого к чаю стола. Элси уже вздохнула с облегчением и как раз думала о том, как все замечательно — начиная от персикового компота и кончая льдом, позвякивающим в кувшине с мороженым, — когда папа задал ужасный вопрос:

— Значит, Элси, ты все-таки решила вернуться через два дня. Как же так? Почему вы не остались на неделю? Ты, мне кажется, бледна. Не слишком ли много веселилась? Расскажи-ка нам все о поездке.

Элси посмотрела на папу, папа посмотрел на Элси. Глаза у папы чуть-чуть поблескивали, но в остальном он был совершенно невозмутим. Элси заговорила, потом засмеялась, потом заплакала, и данное объяснение прозвучало как единый взрыв слов, смеха и слез.

— О, папа, это было ужасно! То есть миссис Уоррет была очень добра, но такая толстая; и ах, какая свинья! Я никогда не видела такой свиньи. И тот ужасный диван был такой скользкий, что я свалилась пять раз и один раз очень сильно ушиблась. И у нас была кровать с периной, и я так скучала по дому, что весь вечер проплакала.

— Я думаю, это было очень приятно для миссис Уоррет, — вставил папа.

— О, нет — она об этом не знала. Она спала и храпела так, что никто ничего не слышал. А мухи! Какие мухи, Кейти! И комары, и наше окно закрывалось, пока я не вставила гвоздь. Я так рада, что вернулась домой! Я никогда больше не захочу поехать в деревню, никогда, никогда! Ах, что было бы, если бы Александр не приехал!.. Кловер, над чем ты смеешься? И ты, Дорри… Это так жестоко. — И Элси, подбежав к Кейти, спрятала лицо у нее на груди и заплакала.

— Не обращай внимания, дорогая, они не хотели тебя обидеть. Папа, у нее очень горячие руки. Нужно дать ей что-нибудь на ночь. — Голос Кейти чуть дрогнул, но она не хотела обидеть Элси, показав, что ей тоже смешно.

Папа действительно решил дать Элси «что-нибудь», перед тем как она пошла спать, — очень умеренную дозу, как я полагаю, так как докторские дочки обычно не принимают лекарств, — и на следующий день ей было гораздо лучше. По мере того как становились известны подробности приключений на Плоском Холме, семья смеялась все больше и больше, пока не стало казаться, что насмешки никогда не кончатся. Фил обычно изображал свинью, с торжеством стоящую на задних ногах и тыкающую Элси рылом в затылок, и много-много раз фраза: «Это кончится тем же, чем и твой визит на Плоский Холм» — оказывалась полезной и отрезвляющей, когда Элси была упряма и настаивала на каком-нибудь плане, на минуту показавшемся ей замечательным. Одно из положительных последствий наших детских ошибок в том, что каждая из них чему-нибудь учит нас, и так, ошибаясь, мы становимся все умнее, пока не придет время и мы не окажемся готовы к тому, чтобы занять свое место среди удивительных взрослых людей, которые никогда не совершают ошибок.

Глава 2

Новый год и новые планы

Когда лето медлит уходить и продолжается в октябре, часто кажется, что зима, словно желая увидеть его, немножко спешит, и в результате люди остаются без осени. Так было и в тот год. Едва лишь перестало быть жарко, как стало холодно. Листья, вместо того чтобы медленно гаснуть мягкими красками увядания, как облака на закате, стали желтыми за один день, а ветер унес их все за одну бурную ночь, оставив деревья голыми и унылыми. Пришел День Благодаренияnote 28

; а не успел еще окончательно выветриться из дома запах жареной индейки, как настало время вешать чулки у камина и наряжать рождественскую елочку. В тот год в доме доктора Карра была большая елка в честь того, что Кейти поправилась и спустилась вниз из своей комнаты. Сиси, которую осенью отдали в пансион, на Рождество вернулась домой; и все было замечательно, если не считать того, что дни летели слишком быстро. Кловер очень удивлялась тому, что в жизни стало вдруг гораздо меньше времени, чем обычно. Она не могла понять, куда же оно девалось — ведь прежде его было так много. Кловер была почти уверена, что виноват Дорри, — он, должно быть, починил все часы в доме кое-как, и оттого они били так часто.

Однажды, вскоре после Нового года, доктор Карр вошел в комнату с распечатанным письмом в руке и сказал:

— Мистер и миссис Пейдж едут к нам в гости.

— Мистер и миссис Пейдж? — удивилась Кейти. — Кто это, папа? Я их когда-нибудь видела?

— Да, один раз, когда тебе было четыре года, а Элси тогда была младенцем. Конечно, ты не можешь их помнить.

— Но кто они такие, папа?

— Миссис Пейдж — троюродная сестра вашей мамы. Одно время она жила в семье вашего дедушки и была как родная сестра маме и дяде Чарльзу. Я не видел ее уже довольно много лет. Мистер Пейдж работает инженером на железной дороге. Он едет по делам в наши края и вместе с женой остановится у нас на несколько дней. Миссис Пейдж — твоя тетя Оливия — пишет, что сгорает от желания увидеть всех вас, детей. Постарайся принять их как можно лучше, Кейти.

— Конечно, постараюсь. В какой день они приезжают?

— В четверг, нет, в пятницу, — ответил доктор Карр, заглянув в письмо. — Вечером в пятницу, в половине седьмого. Закажи ужин посытнее, Кейти, на тот вечер. Они будут голодны после путешествия.

Следующие два дня Кейти трудилась не покладая рук. И раз двадцать, по меньшей мере, заходила она в Голубую комнату, чтобы удостовериться, что ни о чем не забыла, и повторяла, словно затверженный урок: «Банные полотенца, полотенца для рук, спички, мыло, свечи, одеколон, запасное одеяло, чернила». В пятницу после обеда в спальне для гостей был разведен небольшой уютный огонь, а другой, яркий и красивый, — в гостиной, которая выглядела очень привлекательно с зажженной лампой и цветами Кловер — геранью и китайскими розами — на окне. Чтобы накрыть стол, достали лучшее столовое белье и розово-белый фарфоровый сервиз. Булочки у Дебби получились очень воздушные. Яблочное повидло вышло из формы чистым и ровным, а заливное из курицы выглядело очень аппетитно с большим венком петрушки. Был к ужину и тушеный картофель, и конечно же устрицы. Принимая гостей, жители Бернета всегда подавали к ужину устриц, которые считались особым лакомством, так как были довольно дороги и не всегда можно было их достать. Бернет лежал за тысячи миль от моря, поэтому устрицы там бывали только консервированные. Консервные банки придавали им удивительный привкус — жести или, быть может, оловянного припоя. Но так или иначе, а жители Бернета очень любили таких устриц и даже уверяли, что консервные банки значительно улучшают вкус устриц по сравнению с тем, какой они имеют на родных им морских берегах.

Все, казалось, было как нельзя лучше, когда Кейти стояла в столовой, в последний раз обозревая результаты своих приготовлений к приему гостей. Она ожидала, что папа останется доволен, и надеялась, что мамина кузина найдет ее, Кейти, хорошей хозяйкой.

— Я не хочу надевать другую курточку, — заявил Фил, просунув голову в дверь. — Это непременно нужно? Эта куртка тоже хорошая.

— Дай-ка я взгляну, — сказала Кейти, осторожно поворачивая его. — Да, она вполне хорошая, но все же я предпочла бы, чтобы ты надел другую, если ты не очень возражаешь. Ты же знаешь, мы хотим, чтобы все сегодня было как можно лучше, потому что это папины гости, а это так редко бывает.

— Только одно маленькое пятнышко — подумаешь! — сказал Фил довольно мрачно, послюнив палец и пытаясь оттереть липкое пятно на рукаве. — Ты действительно думаешь, что лучше переодеться? Ну, тогда я переоденусь.

— Умница, — сказала Кейти, целуя его. — Только поторопись, гости будут с минуты на минуту. И пожалуйста, поторопи Дорри. Он так давно ушел наверх.

— Дорри — ужасный франт, — заметил Фил доверительно. — Он смотрится в зеркало и корчит рожи, если пробор не получается прямой. Я не стану столько возиться с моей одеждой. Это только девчонки возятся. Джим Слэк говорит, что из мальчишки, который помадит волосы, никогда не выйдет президента, проживи он хоть тысячу лет.

— Что ж, — сказала Кейти со смехом, — быть чистым — это само по себе уже чего-то стоит, даже если не сможешь стать президентом. — Ее совсем не встревожила недавняя перемена во вкусах Дорри в пользу украшения собственной особы. Довольно скоро он спустился вниз, безупречно опрятный, в своем лучшем костюме, и попросил Кейти завязать ему под воротник голубую ленту, что она сделала весьма любезно, хотя он и был очень привередлив в том, что касалось размера банта и длины концов, и заставил ее не один раз снова развязать и завязать ленту. Кейти как раз сумела завязать бант так, чтобы угодить брату, когда у дома остановился экипаж.

— Вот и они! — воскликнула Кейти. — Беги открой дверь, Дорри.

Дорри побежал, Кейти последовала за ним. В передней они увидели папу, вводившего в дом высокого мужчину и даму, которая не была высокой, но казалась такой благодаря своему римскому носу, длинной шее, а также отпечатку вкуса и моды на всей ее внешности. Кейти пришлось наклониться, чтобы дать себя поцеловать, но, даже несмотря на это, она чувствовала себя маленькой, слишком юной и неразвитой, пока мамина кузина снова и снова разглядывала ее со всех сторон.

— Послушай, Филип, — сказала миссис Пейдж доктору Карру, — неужели эта высокая девушка — твоя дочь? Боже мой, как летит время! А я-то представляла себе тех же малышей, которых видела, когда была здесь в прошлый раз. А эта большая особа — неужели Элси? Та малютка? Быть не может! Я не могу этого постичь. Право же, я никак не могу этого постичь!

— Не хотите ли присесть у камина, миссис Пейдж? — спросила Кейти довольно робко.

— Не зови меня «миссис Пейдж», дорогая; говори просто «тетя Оливия». — Затем гостья, шелестя шелками, проследовала в гостиную, где ждали своей очереди быть представленными ей Джонни и Фил. И опять она заявила, что «не может этого постичь». Не знаю, почему неспособность миссис Пейдж «постичь это» должна была вызывать у Кейти чувство неловкости, но такое чувство возникло.

Ужин прошел хорошо. Гости ели и хвалили; доктор Карр, казалось, тоже был доволен и сказал: «Мы считаем, что Кейти замечательная хозяйка для своего возраста», отчего Кейти покраснела и была в восторге, пока не перехватила устремленный на нее, испытующий и озадаченный, взгляд миссис Пейдж, вызвавший у нее смущение и новое чувство неловкости. Так продолжалось весь вечер. Мамина кузина была веселой и интересной и рассказывала занимательные истории, но дети постоянно чувствовали, что она наблюдает за ними и составляет о них свое мнение. Когда взрослые внутренне проводят подобные заседания личной следственной комиссии, дети очень быстро об этом догадываются и всегда обижаются.

На следующее утро, пока Кейти мыла посуду после завтрака, кормила канареек и выполняла другую домашнюю работу, миссис Пейдж сидела и наблюдала.

— Дорогая моя, — сказала она наконец, — до чего же ты серьезная девочка! Если судить по твоему лицу, можно подумать, что тебе все тридцать пять. Неужели ты никогда не смеешься и не резвишься, как другие девочки твоего возраста? Моя Лили, которая старше тебя на четыре месяца, — все еще сущий младенец; порывистая, как дитя, и кипит весельем с утра до ночи.

— Я провела много времени в четырех стенах моей комнаты, — сказала Кейти, в попытке оправдаться, — но я не знала, что я серьезная.

— Именно этим, моя дорогая, я и недовольна: ты не знаешь, что ты серьезная. Ты в целом старше своего возраста. И, по моему мнению, это очень вредно для тебя. Все это домашнее хозяйство и хлопоты — совершенно неподходящее и неестественное занятие для юных девочек, таких, как ты и Кловер. Мне это не нравится, право же, не нравится.

— Хозяйственные заботы ни капельки не вредят мне, — возразила Кейти, пытаясь улыбнуться. — Мы часто замечательно проводим время, тетя Оливия.

Но тетя Оливия только выпятила губы и повторила:

— Это нехорошо, моя дорогая. Это неестественно. Это очень вредно для тебя. Находиться на твоем иждивении — куда это годится?

Слушать такое было неприятно, но, что еще хуже, хотя Кейти об этом и не знала, миссис Пейдж решительно приступила с этим вопросом к доктору Карру. Он был очень огорчен, узнав, что она считает Кейти слишком серьезной и измученной заботами, совсем не такой, какой должна быть девочка ее возраста. Кейти заметила, что он смотрит на нее растерянно.

— Что такое, папа, милый? Тебе что-нибудь нужно?

— Нет, детка,ничего. Что это ты там делаешь? Чинишь штору, да? Но разве не может Мэри заняться этим и дать тебе возможность порезвиться вместе с другими девочками?

— Папа! Будто я хочу резвиться! Я думаю, что ты ничуть не лучше тети Оливии. Она все твердит, что я должна кипеть весельем. А я не хочу кипеть. И не умею.

— Да, боюсь, что ты не умеешь, — отозвался доктор Каррсо странным вздохом, заставившим Кейти задуматься. О чем папа вздыхает? Разве она что-то делает не так? Она начала рыться в памяти — не могло ли то-то и то-то быть причиной? А если нет, то чем же это могло быть вызвано? Подобный самоанализ никогда не приносит пользы. В результате Кейти лишь стала выглядеть еще более «серьезной», чем обычно.

В целом миссис Пейдж не стала любимицей семьи Карров. Она была полна самых лучших намерений в отношении детей своей кузины, которым «так не хватает матери, бедняжкам!», но ей не удалось скрыть того, что их поведение кажется ей странным и не нравится. И дети замечали это, как всегда и всё замечают дети. Миссис и мистер Пейдж были очень любезны. Они хвалили отличный порядок в доме и то, как ведется хозяйство, говорили, что нет и не было на свете детей лучше, чем Джонни, Дорри и Фил. Но за всеми этими словами Кейти видела скрытое неодобрение и не могла не обрадоваться, когда гости уехали.

С их отъездом жизнь возвратилась в прежнюю колею, и Кейти забыла о неприятных впечатлениях. Правда, папа выглядел серьезным и озабоченным, но у докторов часто бывает такой вид, когда они думают о каких-нибудь тяжелых случаях болезни среди своих пациентов, и потому это обстоятельство не привлекло особенного внимания. Никто также не отметил того, что от миссис Пейдж пришло несколько писем, но ничего не было сказано об их содержании, кроме: «Тетя Оливия передает привет». Поэтому для Кейти было большой неожиданностью, когда папа позвал ее в свой кабинет, чтобы изложить новый план. Она сразу поняла, что ее ждут важные новости: голос папы звучал так серьезно. Кроме того, он сказал: «Дочь моя» — обращение, которое использовал только в самых волнующих обстоятельствах.

— Дочь моя, — начал он, — я хочу поговорить с тобой о том, что я задумал. Не отправиться ли вам с Кловер вдвоем в школу?

— В школу? К миссис Найт?

— Нет, не к миссис Найт, а в пансион в одном из восточных штатов, где два года учится Лили Пейдж. Ты не слышала, как кузина Оливия говорила об этом, когда была у нас?

— Да, кажется, слышала. Но, папа, ты же не пошлешь нас туда, правда?

— Думаю, что пошлю, — сказал доктор Карр мягко. — Послушай, Кейти, не огорчайся так, дитя мое. Я обдумал этот план во всех подробностях, и он кажется мне удачным, хотя, конечно, мне тяжело расстаться с тобой. Но «это чересчур», как выражается твоя тетя Оливия: все эти домашние заботы, которые я не могу отнять у тебя, пока ты дома, старят тебя раньше времени. Видит Бог, я вовсе не хочу превратить тебя в какую-нибудь глупенькую, вечно хихикающую мисс, но я хотел бы, чтобы ты наслаждалась юностью, пока она принадлежит тебе, и не стала особой среднего возраста, не достигнув и двадцати.

— Как называется эта школа? — спросила Кейти почти с рыданием.

— Девочки, которые там учатся, называют ее «Наш Монастырь». Она находится в городке Хиллсовер. Это на реке Коннектикут, довольно далеко к северу от нас. Зимы там, по моему представлению, довольно холодные, но воздух хороший и здоровый. Это одно из обстоятельств, которые склонили меня в пользу этого плана. Климат там именно такой, какой тебе нужен.

— Хиллсовер? Там, кажется, есть мужской колледж?

— Да, Эрроумауский колледж. Похоже, в каждом городке, где есть женский пансион, есть и мужской колледж: хотя почему, я, хоть убей, не могу догадаться. Впрочем, это совсем несущественно. Я уверен, что у тебя не будет никаких глупых неприятностей, какие иногда бывают у девочек.

— Неприятности из-за мужского колледжа? А как они могли бы со мной произойти? Нам ведь не придется иметь там никаких дел с мужским колледжем, не правда ли? — сказала Кейти, так широко раскрыв от удивления простодушные глаза, что доктор Карр засмеялся, потрепал ее по щеке и ответил:

— Нет, моя дорогая, никаких… Следующий семестр начинается со второй половины апреля, — продолжил он. — Так что ты должна начать собираться уже сейчас. Миссис Холл только что отправила в пансион свою Сиси, поэтому она сможет сказать тебе, что понадобится вам с Кловер. Тебе лучше посоветоваться с миссис Холл прямо завтра.

— Но, папа, — воскликнула Кейти, начиная осознавать, что происходит, — а что же будете делать вы без меня? Элси — прелесть, но она еще так мала. Не знаю, как вы справитесь. Уверена, что тебе, так же как и детям, будет не хватать нас.

— Конечно, — сказал доктор Карр с улыбкой, перешедшей во вздох, — но мы отлично сумеем справиться, Кейти, не бойся. Нашим хозяйством займется мисс Финч.