/ Language: Русский / Genre:child_sf / Series: Абарат

Абарат: Первая книга часов

Клайв Баркер

Здесь обыденное переплетается с невиданным. Здесь слова обретают плоть, здесь у времени свои законы, здесь в глубинах вод ждут своего часа зловещие чудовища, здесь на равных с людьми живут диковинные созданья. Здесь воды моря Изабелла омывают двадцать пять островов, ни один из которых не похож на другой. Здесь столько чудес, что даже местные жители не знают отгадок на все загадки. Это — Абарат. Это волшебный мир, судьба которого зависит от юной Кэнди Квокенбуш из скучного городка Цыптаун в штате Миннесота. Чтобы сбежать из повседневной рутины в головокружительные чудеса Абарата, достаточно всего лишь зажечь свет. Ведь свет — самая старая игра в мире. «Абарат» — лишь первая часть тетралогии, над которой сейчас работает Клайв Баркер. И хотя этот автор известен во всем мире как непревзойденный мастер литературы в жанре мистики и магического реализма, на сей раз из-под его пера вышла книга, которую по праву сравнивают со знаменитой «Алисой в Стране Чудес» Льюиса Кэрролла.

Клайв Баркер

Абарат

Посвящается Эмилиану Дэвиду Армстронгу

Мне книга приснилась —

Сама бесконечность,

Безбрежное море страниц.

Где что ни строчка, то новые дали,

Новые выси,

И страны, и души.

В тех странах тоже кто-то спал

Однажды в полдень.

Но чтобы эти грезы записать,

Нужна была рука.

И я повиновался.

К. Б.

ПРОЛОГ

МИССИЯ

Три — число тех, кто творит святые дела;

Два — число тех, кто творит дела любви;

Один — число тех, кто творит абсолютное зло

Или же абсолютное добро.

Из записок безымянного монаха ордена святого Око

Шторм, свирепый, как сам враг рода человеческого, налетел с юго-запада, молнии были ему вместо ног — перебирая ими, он преследовал свои жертвы.

Ветер, который он принес с собой, был неистовым, как дыхание дьявола, мирные морские воды этот вихрь возмутил в одно мгновение. И когда маленькая красная лодка, которую три женщины избрали для своего рискованного путешествия, обогнула острова, защищавшие ее от ветра, и очутилась в открытом море, волны уже бушевали вовсю, огромные, как скалы, высотой футов в двадцать пять — тридцать.

— Кто-то наслал на нас этот ураган, — сказала Джефи, пытаясь править лодкой, которая звалась «Лира». Парус трепетал на ветру, будто последний осенний листок на древесной ветке, он так резко хлопал о мачту, что страшно было даже помыслить о том, чтобы его убрать. — Я готова поклясться, Диаманда, этот шторм вовсе не игра стихии, а дело чьих-то рук!

Диаманда, старшая из путешественниц, сидела в середине крошечного суденышка, кутаясь в свои темно-синие одежды и прижимая к груди бесценный груз.

— Не несите чушь! — резко сказала она Джефи и Меспе, убирая с лица длинную прядь седых волос. — Никто не видел, как мы выходили из Якорного дворца. Нам удалось ускользнуть оттуда незамеченными, я в этом совершенно уверена.

— С чего бы тогда взяться шторму? — возразила Меспа, чернокожая женщина, чью всегдашнюю жизнерадостность, казалось, смыли без следа тугие струи дождя, падавшие почти отвесно прямо на головы путешественницам.

— Неужели тебя удивляет недовольство небес? — спросила Диаманда. — Но ведь всем нам было заранее известно, что мир из-за случившегося перевернется вверх тормашками.

Джефи тем временем пыталась справиться с парусом, браня его сквозь зубы.

— Согласитесь, все идет именно так, как и должно идти, — продолжала Диаманда. — Совершенно естественно, что небо рвется в клочья, а море кипит. Разве было бы лучше, если б мир остался равнодушен к нашему деянию?

— Нет, конечно же, нет, — пробормотала Меспа, вцепившись в борт танцующей на волнах лодки. Лицо ее было настолько же пепельно-серым, насколько черны были ее коротко подстриженные волосы. — Просто меня совсем не радует, что мы очутились под открытым небом как раз в самый разгар буйства стихий.

— Все случилось, как случилось! — заявила Диаманда. — И мы ничего не можем с этим поделать. Так что я бы посоветовала тебе, Меспа, побыстрей опорожнить свой желудок.

— Он уже и так пуст, — слабым голосом ответила страдающая от морской болезни Меспа. — Ничегошеньки не осталось.

— А ты, Джефи, займись парусом.

— О, богини... — вырвалось у Джефи. — Вы только посмотрите!

— Что там еще? — спросила Диаманда.

Вместо ответа Джефи подняла палец кверху, указывая на небо.

Несколько звезд сорвались с небосвода — огромные снопы слепящего огня, опаляя облака, рушились вниз, в бушующее море. Один из огней падал прямо на «Лиру».

— Пригнись!!!

Джефи дернула Диаманду за полу и спихнула старую женщину на дно лодки.

Диаманда терпеть не могла, когда к ней прикасались — рукоприкладствовали, как она выражалась. И она начала было на чем свет стоит поносить Джефи за такую фамильярность, однако оглушительный рев тут же поглотил все ее проклятия. Падающая звезда прожгла огромную дыру в трепыхающемся на ветру парусе «Лиры» и плюхнулась в море за бортом, где и погасла со зловещим шипением и бульканьем.

— Готова поклясться, кто-то хотел, чтобы эта штуковина упала прямо на наши головы, — пробормотала Меспа, когда все трое выглянули из-за нависающих бортов лодки.

Она помогла Диаманде подняться на ноги.

— Твоя правда, — отозвалась старуха, перекрикивая рев бури, — уж больно близко прошла.

— Так ты тоже считаешь, что метили в нас?

— Не знаю и знать не хочу, — покачала головой Диаманда. — Наша миссия священна, и мы должны всем сердцем верить в это.

Меспа провела языком по бледным губам.

— Ты уверена, что она и вправду священна? А вдруг это совсем не так? Что, если мы, наоборот, совершаем святотатство? Не лучше ли было оставить все...

— Так, как есть? — подсказала Джефи.

— Да, — согласилась Меспа.

— Но ведь она совсем еще ребенок, Меспа, — возразила Джефи. — Впереди ее ждала жизнь, полная счастья, и величайшая любовь, а у нее все это украли.

— Джефи права, — сказала Диаманда. — Неужто ты думаешь, что такая душа, как у нее, смогла бы смириться с унылым существованием, когда впереди практически вся жизнь? Столько светлых грез, воплощения которых ей уже никогда не увидеть?

Меспа согласно кивнула:

— Вы правы. Мы должны довести начатое до конца, чего бы это ни стоило.

Грозовая туча, которая преследовала их от самых островов, зависла теперь прямо над лодкой и тотчас же пролилась дождем. Его тяжелые ледяные капли выбивали на бортах «Лиры» барабанную дробь. Вокруг то и дело сверкали молнии, и в их ослепительном свете были отчетливо видны огромные волны, швырявшие суденышко вверх и вниз.

— Наш парус ни на что больше не годится, — сказала Джефи, бросив печальный взгляд на зиявшую в ткани дыру.

— Значит, придется прибегнуть к другим средствам, — ответила Диаманда. — Меспа, присмотри пока за нашим грузом. Да поосторожней с ним!

Меспа послушно и почтительно приняла из рук старухи маленький ящичек, стенки и крышка которого были покрыты узором из магических рун. Диаманда прошла на корму. Этот путь дался ей нелегко: пару раз, когда «Лиру» резко подбрасывало очередной волной, она едва не очутилась за бортом. Опустившись наконец на колени рядом с узкой скамьей, Диаманда погрузила обезображенные артритом кисти рук в ледяную воду.

— Зря ты так рискуешь, — забеспокоилась Меспа. — Последние полчаса нас преследует пятидесятифутовый мантизак. Я заметила его, когда меня выворачивало наизнанку.

— Ни одна уважающая себя рыба не позарится на мои старые кости, — усмехнулась Диаманда.

Однако не успела она договорить, как из воды показалась крапчатая голова мантизака, пусть и не такого огромного, как утверждала Меспа, но все же весьма внушительных размеров. Его пасть с острыми зубами хищно разверзлась всего в каком-нибудь футе от вытянутых рук Диаманды.

— Богини! — взвизгнула старая дама, поспешно отпрянув от борта.

Гигантская рыбина, обманутая в своих ожиданиях, толкнула лодку плоским носом — она еще не утратила надежды закусить кем-нибудь из экипажа «Лиры» и, по-видимому, рассчитывала, что от ее мощных толчков одна из женщин свалится-таки в пучину.

— Ну все, — вздохнула Диаманда, — это уже переходит всякие границы. Пожалуй, настало время прибегнуть к лунной магии.

— Постой! — испуганно взмолилась Джефи. — Ведь ты сама говорила, что, обратившись к магии, мы рискуем привлечь к себе внимание.

— Говорила, — подтвердила Диаманда. — Но в нашем нынешнем положении лучше уж подвергнуться этому риску, чем пойти ко дну или быть съеденными вон той тварью.

Мантизак плыл рядом с лодкой, высунув голову из воды и сверля женщин огромным серебристым глазом с алым зрачком.

Меспа еще крепче прижала ящичек к груди.

— Уж мной-то он не поживится, — произнесла она прерывающимся от страха голосом.

— Скорее подавится, — заверила ее Диаманда и воздела к небу свои морщинистые руки с узловатыми пальцами.

По венам ее заструились тонкие ручейки волшебной энергии, и вырвались наружу, и сгустились в воздухе, и устремились ввысь, в небо.

— Госпожа Луна, — взмолилась старуха. — Ты знаешь, мы не дерзнули бы тебя побеспокоить, не будь в том крайней нужды. Тебе известно, госпожа, что ради себя мы не стали бы этого делать. Ниспошли свою щедрую помощь не нам, недостойным, но той, кого отняли у нас прежде срока. Яви свою милость, госпожа, и проведи нас невредимыми сквозь этот шторм, дабы жизнь ее обрела возобновление...

— Скажи ей, скажи, куда мы держим путь! — прокричала Джефи сквозь рев ветра.

— Она прочтет это в наших мыслях, — ответила Диаманда.

— Пусть так, — упрямо возразила Джефи. — Все равно скажи.

Диаманда оглянулась и, встретившись глазами со своей спутницей, пожала плечами.

— Ну, если ты настаиваешь, — буркнула она с легким раздражением, снова воздела руки к небу и произнесла: — Помоги нам добраться до Иноземья.

Джефи одобрительно кивнула:

— Вот теперь все как надо.

— Госпожа, услышь нас... — снова начала было старшая из женщин, но Меспа не дала ей договорить:

— Она нас слышит, Диаманда.

— Что?

— Она услышала.

Все трое подняли головы. Грозовые тучи разошлись в стороны, словно их раздвинули чьи-то гигантские руки, и сквозь непрерывно увеличивавшийся просвет широким потоком пролился лунный свет. Жемчужно-белые лучи, несмотря на холодный оттенок, казались ласковыми, будто источали тепло. Столп лунного сияния озарил впадину между волнами, нависающими над утлым суденышком. Он залил светом всю «Лиру», от носа до кормы.

— Благодарим тебя, госпожа... — прошептала Диаманда. Лунный луч скользил по лодке, обшаривал каждый ее уголок. Он коснулся даже киля, скрытого под водой, благословил каждый гвоздик, и каждый кренгельс, и каждое из весел, и каждую уключину, и каждый мазок краски, покрывавшей деревянный корпус, и каждый дюйм такелажного каната.

И женщин он тоже коснулся, вдохнул новую жизнь в измученные тела, согрел озябшую кожу.

Все это длилось секунд десять.

А потом тучи сомкнулись вновь, перекрыв лунному лучу путь к поверхности моря. Благословение завершилось так же неожиданно, как и началось.

Свет ушел, и море теперь казалось женщинам еще более мрачным, чем прежде, а ветер стал резче и холоднее. Но вокруг «Лиры» продолжало разливаться едва заметное сияние, а само суденышко стало как будто крепче, борта его почти перестали скрипеть под натиском волн, оно без прежних усилий взбиралось на высокие гребни и плавно опускалось вниз.

— Вот так-то лучше, — улыбнулась Диаманда.

Она протянула руку, чтобы забрать назад свой драгоценный груз.

— Ты что, не доверяешь мне? — запротестовала Меспа.

— Доверяю. Но ответственность целиком на мне. К тому же я уже бывала в том мире, куда мы направляемся. А ты — нет. Не забывай об этом.

— Ты была там очень давно, — поправила ее Джефи. — С тех пор тот мир не мог не измениться.

— Согласна. И все же я лучше вас представляю, что нас там ждет. Так что верни мне ящичек, Меспа.

Меспа нехотя протянула старухе бесценное сокровище. Некоторое время женщины молчали, вглядываясь в темные волны безбрежного моря. «Лира» набирала скорость, нос ее слегка приподнялся над водой.

Дождь продолжал тугими струями рушиться на головы путешественниц — на дне лодки набралось воды дюйма на четыре глубиной. Но женщины не обращали на это никакого внимания. Они продолжали сидеть в сосредоточенном молчании и мысленно благодарили госпожу Луну, чье волшебное заступничество спасло их от гибели, а «Лира», послушная силе магии, сама несла их к далекой цели.

— Наконец-то! — воскликнула Джефи, когда на горизонте показалась едва различимая полоска берега. — Это Иноземье! Я вижу его!

— И я тоже! — подхватила Меспа. — О, благодарение Богине! Я его вижу! Вижу!

— Придержите языки! — одернула их Диаманда. — Ни к чему, чтобы нас услышали.

— Берег выглядит пустынным, — заметила Джефи, вглядываясь вдаль. — А ты говорила, здесь город.

— Так оно и есть. Но он не так уж и близко от порта.

— Никакого порта я не вижу.

— От него и правда мало что осталось. Он сгорел, когда меня даже на свете не было.

«Лира» царапнула килем дно прибрежной полосы моря. Джефи первой выскочила из лодки, вытянула веревку и привязала ее к потемневшему от времени шпангоуту, торчащему прямо из песка, — останкам давно сгнившего судна. Меспа помогла Диаманде сойти на берег, и некоторое время они стояли неподвижно, разглядывая простиравшийся перед ними унылый пейзаж. Буря последовала за путешественницами сквозь грань между мирами, не растеряв по дороге неистовой ярости.

— А теперь позвольте вам напомнить, — сказала Диаманда, — мы явились сюда ради выполнения одной-единственной задачи. И, завершив наше дело, немедленно оставим этот мир. Помните: нам здесь не место.

— Знаем, — кивнула Меспа.

— Но лишняя спешка тоже ни к чему, можно и дров наломать, — заметила Джефи, глядя на ящичек, который сжимала Диаманда. — Мы всё должны проделать как подобает. Ради нее. Ведь в наших руках надежда Абарата.

Даже Диаманда не нашлась что добавить к этому. Старая женщина, казалось, глубоко задумалась над словами Джефи — она замерла, склонив голову, а струи дождя стекали по ее седым волосам, не касаясь ящичка, который она продолжала прижимать к груди.

— Готовы ли вы? — спросила она наконец.

Спутницы ее пробормотали, что да, они готовы. И под предводительством Диаманды все трое покинули берег и побрели по мокрой от дождя траве на поиски того места, где им предстояло, согласно воле Провидения, свершить свое святое дело.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

УТРЕННИЙ ПРИЛИВ

Жизнь, как миг, Кратка, угрюма

Тонет бриг С пробитым трюмом,

Но-о! Но-о!

Как светел и прекрасен Моря лик!

Последняя поэма Кривоногого Праведника, странствующего поэта из Абарата

НОМЕР ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

Выполнение письменной работы, которую мисс Шварц задала на дом классу, где училась Кэнди, на первый взгляд казалось делом совсем не сложным: каждый ученик должен был отыскать и изложить на нескольких листках бумаги десяток интересных фактов о городе, в котором все они жили. Примечательные факты из истории Цыптауна — как раз то, что нужно, сказала учительница, но если ученики предпочтут собрать сведения о сегодняшней жизни города, это также будет весьма похвально. Последнее означало Не что иное, как надоевшее до оскомины перечисление достижений современной Миннесоты в области птицеводства.

Кэнди отнеслась к заданию добросовестно. Осмотрела все до единой полки в школьной библиотеке, пытаясь найти хоть что-нибудь мало-мальски интересное о родном городе. Итоги ее изысканий равнялись нулю. Круглому нулю. Дырке от бублика. На Нотон-стрит находилась городская библиотека, где книг было раз в десять больше, чем в школьной, и Кэнди отправилась туда. Снова обшарила все полки. Обнаружила несколько книжонок о Миннесоте, в которых упоминался Цыптаун, но, где бы она ни смотрела, везде приводились одни и те же скучные цифры, повторявшиеся из книги в книгу. В Цыптауне насчитывалось 36 тысяч 793 жителя, городок лидировал в штате по части производства куриного мяса. В одной из книг после упоминания о курах значилось: «Более ничем не примечателен».

«Изумительно, — подумала Кэнди. — Я живу в городе, который более ничем не примечателен. Ладно, пусть это будет Факт номер один. Значит, остается найти еще девять».

Вернувшись домой, она пожаловалась маме: — Наш город — самый скучный в стране. О нем и написать-то нечего, и я просто ума не приложу, как мне справиться с заданием мисс Шварц.

Они разговаривали на кухне. Мелисса Квокенбуш, мама Кэнди, запекала в духовке большой кусок мяса. Кухонная дверь была прикрыта, чтобы отец Кэнди, Билл, не дай бог, не проснулся. Напившись пива, он дремал перед телевизором, и мать Кэнди почитала за благо его не тревожить. Чем дольше он пребывал в своем бессознательном пьяном отупении, тем легче дышалось остальным членам семейства Квокенбуш, включая братьев Кэнди, Дона и Рики. Вслух говорить об этом избегали. Просто по молчаливому уговору папу старались не будить. Всем было привольнее жить на свете, когда Билл Квокенбуш храпел у телевизора.

— Почему ты считаешь его таким уж скучным? — спросила Мелисса, натирая мясо толчеными приправами.

— А ты выгляни в окошко, — пожала плечами Кэнди. Мелисса не дала себе труда последовать совету дочери.

Но лишь потому, что вид из окна был ею изучен куда лучше, чем хотелось бы. Сквозь потемневшее от кухонного чада стекло можно было разглядеть захламленный задний двор: лужайку с давно не стриженной травой, пожелтевшей за те несколько дней, когда на городок в середине мая нежданно-негаданно накатила волна удушающей жары; и надувной бассейн, купленный прошлым летом, — никто не потрудился вовремя освободить его от воздуха и убрать в кладовку, и теперь он валялся бесформенной грудой красно-белого пластика в дальнем углу дворика. За пришедшим в негодность бассейном высился сломанный в нескольких местах и заметно покосившийся забор. А за забором — соседний двор в столь же плачевном состоянии, за ним еще один, и еще, и так до самой границы городка, где начинались бескрайние поля.

— Я знаю, чего тебе не хватает, чтобы написать свою работу, — сказала Мелисса, поглядев на мясо сквозь стекло духовки.

— Правда? — спросила Кэнди. — И чего же мне не хватает, по-твоему?

Она подошла к холодильнику и достала бутылку содовой.

— Тебе приспичило раскопать что-нибудь этакое... фантастическое, необъяснимое. Ты ведь у нас со странностями, не как все. Это тебе наверняка передалось от бабули Фрэнсис. У нее тоже была нездоровая тяга ко всему потустороннему. Страсть как любила ходить на похороны незнакомых людей...

— Выдумаешь тоже! — прыснула Кэнди.

— А вот и нет. Истинная правда. Она обожала всякие штуки в таком духе. А ты по этой части вся в нее. Уж по крайней мере, точно не в меня и не в отца.

— Приятно, когда собственная мать от тебя открещивается, ничего не скажешь.

— Ты же знаешь, я совсем не это имела в виду, — запротестовала Мелисса.

Кэнди решила сменить тему.

— Так ты не считаешь Цыптаун таким уж скучным?

— На земле полно мест и похуже, поверь мне. У нашего городка, во всяком случае, есть хоть какая-то история...

— О чем ты, мама? Если верить книгам, которые я просмотрела в двух библиотеках, истории у нас — кот наплакал.

— Знаешь, кто тебе сможет помочь?

— Кто?

— Норма Липник. Помнишь ее? Мы когда-то с ней вместе работали в гостинице «Древо отдохновения».

— Смутно. — Кэнди пожала плечами.

— В гостиницах чего только не происходит. А «Древо отдохновения» построено в... ох, ничегошеньки-то я не помню. Спросишь у Нормы, она все тебе расскажет.

— А, вспомнила! Она еще красилась под блондинку и вечно перебарщивала с помадой, да?

Мелисса взглянула на дочь с едва заметной улыбкой.

— Только не вздумай ей об этом сказать.

— Я никогда бы себе такого не позволила.

— Да ты просто не замечаешь, как у тебя с языка срывается все, что следовало бы держать при себе. Сколько раз бывало...

— Мама, я буду сама вежливость.

— Смотри же. Взвешивай каждое слово. Она дослужилась до помощника управляющего, и если ты поведешь себя с ней почтительно и сумеешь ее разговорить, уверена, она снабдит тебя такими интересными фактами, что учительница твоя да и одноклассники тоже только рты поразевают.

— Например?

— Меня не спрашивай. Спроси ее. Она тебя наверняка помнит. Попроси рассказать о Генри Мракитте.

— А кто такой Генри Мракитт?

— Вот и спроси об этом у Нормы. Твое домашнее задание — тебе и выполнять. Не жалей ног, как настоящий сыщик, да и головой работай.

— Неужели там есть что расследовать?

— Еще как. Ты будешь удивлена.

Мелисса была права. Первым, что несказанно удивило Кэнди, оказалась сама Норма Липник, вернее, ее новый облик. Это была уже совсем не та размалеванная дамочка, какой Кэнди помнила ее по прошлым встречам: взбитые в начес волосы, мини-юбка на грани приличия. За те восемь лет, что они не виделись, Норма перестала красить волосы, и теперь в них поблескивала естественная седина. Яркая помада и короткие юбки также остались в прошлом. Но стоило Кэнди назвать себя, как со старой маминой приятельницы мигом слетела профессиональная напускная сдержанность, и Норма, Липник снова стала прежней жизнерадостной болтушкой.

— Господи, Кэнди, как же ты выросла! Давненько мы с тобой не виделись, впрочем, и с твоей матерью тоже. Как у нее дела?

— Да вроде ничего.

— Ходят слухи, твоего отца выперли с работы, с птицефабрики. Слишком уж он к пиву неравнодушен. Так, во всяком случае, мне говорили. — У Кэнди не было возможности подтвердить или опровергнуть это, потому что Норма тут же зачастила: — Если хочешь знать мое мнение, надо давать людям возможность исправиться, попробовать начать сначала, ведь в противном случае человеку, выходит, и незачем брать себя в руки, пытаться что-то изменить. Согласна?

— Не знаю.

Кэнди было неловко говорить на такие темы.

— Ох уж эти мне мужчины. Держись от них подальше, дорогая. Плохого в них куда больше, чем хорошего. Вот я, к примеру, третий раз замужем, но думаю, и этот мой брак продержится еще от силы месяца два.

— О-о...

— Ну да ладно, ты ведь пришла не для того, чтобы слушать мою болтовню. Чем я могу тебе помочь?

— Мне в школе дали задание насчет Цыптауна. Эта мисс Шварц всегда задает такое, что подошло бы, может, шестиклассникам, но нам... А вдобавок она меня терпеть не может...

— О, да плюнь ты на это, детка! Желающих превратить нашу жизнь в кошмар всегда находится хоть отбавляй. Ты ведь скоро закончишь школу. И что потом? Уже решила? Поступишь работать на фабрику?

Кэнди, представив себе этакую жуть, внутренне содрогнулась.

— Надеюсь, что нет. Мне от жизни хочется чего-то большего.

— Но сама еще не знаешь, чего именно? Кэнди помотала головой.

— Не тревожься, со временем решение придет само. Думаю, у тебя все получится, ты ведь не собираешься навечно застрять в нашем городишке?

— Нет, конечно. Ни в коем случае.

— Ясненько. А пока что надо выполнить задание. И речь идет как раз о Цыптауне...

— Да. Мама говорила, мне не мешало бы выяснить подробности кое-каких событий, которые произошли в гостинице. Сказала, вы поймете, что она имела в виду.

— Вот как? — Норма загадочно улыбнулась.

— Она велела мне спросить у вас насчет Генри...

— ...Мракитта.

— Да-да. Генри Мракитта.

— Бедняга Генри. А еще что-нибудь она говорила? К примеру, про номер девятнадцатый?

— Нет. Точно нет. Она назвала только имя.

— Так и быть, эту историю я тебе расскажу. Но сомневаюсь, что она придется по вкусу твоей мисс Шварц.

— Почему?

— Потому что она довольно мрачная. Трагическая, можно сказать.

Кэнди улыбнулась:

— Ну, мама считает, что я со странностями, с нездоровой тягой ко всему мрачному, так что мне-то ваша история, наверное, очень даже понравится.

— Со странностями, говоришь? Ну, значит, так тому и быть. Расскажу тебе все без утайки. Ты ведь, поди, и не знаешь, что Цыптаун прежде назывался Мракиттом.

— Правда? Но почему же об этом не написано ни в одной из книг о Миннесоте?

— Ну, знаешь, как это частенько бывает... История-то истории рознь. Не все, что было в истории, остается в книгах.

— А Генри Мракитт?..

— А Генри Мракитт как раз из той части истории, которой в книги путь заказан.

— Хмм.

Кэнди была заинтригована. Вспомнив мамин совет — провести своего рода детективное расследование, она вытащила блокнот и записала: «Мракитт. История, которой мы не знаем».

— Значит, первоначально город назвали в честь Генри Мракитта?

— Нет. В честь его деда, Уоллеса Мракитта.

— А почему название переменили?

— По-моему, новое имя ему больше подходит, разве нет? Цыплят в этом проклятом городишке куда больше, чем людей. Знаешь, мне кажется, что люди здесь куда больше думают и пекутся о цыплятах, чем друг о друге. Мой нынешний муж работает на птицефабрике, так представляешь, о чем он говорит с друзьями, когда бывает дома?

— О цыплятах?

— О цыплятах, курах, яйцах и снова о проклятущих цыплятах. — Норма взглянула на часы. — Боюсь, мне сегодня не успеть показать тебе номер девятнадцатый. К нам в гостиницу вот-вот должна вселиться целая толпа народу. Не могла бы ты зайти как-нибудь в другой день?

— Мне завтра сдавать работу.

— Ох уж эта молодежь! Вечно вы все откладываете на потом, а спохватываетесь лишь в самый последний момент. Ладно уж, постараемся управиться побыстрей. Но тебе придется записывать все на ходу, мне некогда будет повторять и пускаться в объяснения. Понятно?

— Я готова, — сказала Кэнди.

Норма вынула из кармана универсальный ключ.

— Линда! — обратилась она к женщине, сидевшей за конторкой. — Я буду в номере девятнадцатом.

Женщина нахмурилась:

— Правда? Зачем бы это?

Норма оставила этот вопрос без ответа.

— Вернусь минут через десять.

Она повела Кэнди прочь от стойки дежурного администратора, на ходу поясняя:

— Мы сейчас находимся в новом крыле гостиницы. Оно было построено в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году. Но вот мы проходим сквозь эти двери, — она толкнула одну из широких дубовых створок и следом за Кэнди скользнула в коридор, — и попадаем в старый корпус. В те времена, когда он был единственным, гостиница звалась «Морской прилив». Только не спрашивай почему. Лично я понятия не имею.

Кэнди и без объяснений Нормы не могла не заметить, насколько в старом корпусе все выглядело иначе, чем в новом крыле. Коридоры были темнее и уже, потолки ниже, повсюду витал отвратительный запах дряхлости, будто кто-то позабыл выключить газовую горелку.

— Мы селим постояльцев в старом корпусе, только когда в новом все места заняты, — говорила Норма. — Такой наплыв бывает разве что во время проведения конференции куроводов. Однако мы все равно стараемся всех разместить так, чтобы номер девятнадцатый остался свободен.

— Но почему?

— Как тебе сказать... Не стану утверждать, что там взаправду водятся привидения. Хотя всякое поговаривают. Лично я попросту не верю во всю эту чепуху о жизни после смерти. У человека только одна жизнь, и надо взять от нее все, что можно. А вот моя сестра, та в монахини постриглась в прошлом году, представляешь? Не иначе как метит в святые.

Они прошли в конец коридора, к лестничной площадке. Узкую лестницу освещала одна-единственная лампочка, однако даже в тусклом желтоватом свете трудно было не заметить трещины на потолке, выкрашенном масляной краской, и выцветшие обои.

Кэнди чуть было не брякнула, мол, неудивительно, что администрация гостиницы старается не селить постояльцев в эту часть здания, но очень вовремя вспомнила, как мать советовала ей придержать язычок.

Они поднимались по скрипучим ступенькам. Ступеньки были высокими и крутыми.

— Пора бросать курить, — отдуваясь, сказала Норма. — Надо же, совсем из сил выбилась.

На верхней площадке было всего две двери. Одна вела в номер семнадцатый, другая — в девятнадцатый. Норма протянула Кэнди универсальный ключ.

— Самой, поди, хочется отпереть?

— Еще бы!

Кэнди взяла ключ и сунула его в замочную скважину.

— Замок заедает немного, ты ключик подергай легонько влево, вправо...

Кэнди так и сделала. Пришлось немного повозиться, но замок все же поддался. Раздался щелчок, и скрипучая дверь номера девятнадцатого отворилась.

ЧТО ОСТАВИЛ ПОСЛЕ СЕБЯ ГЕНРИ МРАКИТТ

В комнате царила тьма, воздух был спертый, застоявшийся.

— Почему бы тебе не войти и не раздвинуть шторы, милая? — спросила Норма, забирая у Кэнди ключ.

Кэнди немного помедлила, чтобы глаза привыкли к темноте, а потом в несколько осторожных шагов пересекла комнату. Тяжелые шторы оказались насквозь пропитаны пылью и грязью, их наверняка много-много лет не снимали и не сдавали в стирку. Прикасаться к ним было неприятно. Кэнди дернула занавеску в сторону. Кольца нехотя заскользили по карнизу, не менее пыльному и грязному. Оконное стекло, сквозь которое Кэнди выглянула наружу, было тусклым и мутным. Его давным-давно не мыли.

— А сколько времени прошло с тех пор, как тут в последний раз кто-то останавливался? — полюбопытствовала она.

— Знаешь, — задумчиво пробормотала Норма, — за все время, что я работаю в этой гостинице, не припомню, чтоб сюда хоть раз кого-то поселили.

Кэнди смотрела в окно. Открывавшийся вид был столь же безотраден для ума и сердца, как и тот пейзаж, что простирался за кухонным окном дома номер тридцать четыре по Последовательной улице, в котором она жила. Под самым окошком виднелся маленький дворик, примыкавший к задней стене гостиницы. Посреди дворика возвышалось штук шесть мусорных контейнеров, доверху заполненных всевозможными отходами, а рядом с одним из них валялась прошлогодняя рождественская елка, вернее, ее оголенный коричневый скелет с остатками мишуры и комками искусственного снега. За оградой двора находилась Линкольн-стрит. Кажется, Линкольн-стрит. Лабиринты старого корпуса гостиницы совершенно сбили Кэнди с толку, и теперь она уже не могла сказать точно, что в какой стороне находится. По улице проезжали машины — за низкой оградой мелькали их крыши. А на противоположной стороне виднелась аптека, торгующая медикаментами по сниженным ценам. Аптека не работала — ручки дверей стянуты цепью с висячим замком, полки пусты.

— Вот в этой комнате, — сказала Норма, выводя Кэнди из задумчивости, — и жил Генри Мракитт.

— Он часто останавливался в этой гостинице?

— Насколько мне известно, только один раз. Но ручаться не могу, так что в этом вопросе на меня лучше не ссылайся.

На взгляд Кэнди, номер и впрямь был не из тех, куда хотелось бы возвращаться еще и еще. Тесная, убогая комнатушка. Узкая кровать у стены, в уголке стул, на сиденье которого кто-то взгромоздил черно-белый телевизор. Напротив — еще один стул, на нем, прямо посреди сиденья, красовалась переполненная окурками пепельница.

Проследив за ее взглядом, Норма пояснила:

— Некоторые из служащих приходят сюда во время своего получасового перерыва, смотрят всякие сериалы.

— Значит, они тоже не верят, что в комнате появляется призрак?

— Правильней будет сказать, — усмехнулась Норма, — что независимо от своей веры в наличие здесь привидений они сюда приходят и проводят здесь время.

— А там что? — Кэнди кивком указала на дверь в одной из стен.

— Сама посмотри.

Кэнди открыла дверь и шагнула в крошечную ванную. Из зеркала над грязной раковиной на Кэнди смотрело ее собственное отражение. В полумраке, царившем в тесном помещении, глаза казались почти черными, а волосы, длинные и темные, следовало бы подстричь. Но собственное лицо ей нравилось, даже и при таком скудном освещении. Улыбка у нее была материнская, такая же открытая и дружелюбная, а хмурилась она, точь-в-точь как отец. Билл Квокенбуш всегда сдвигал брови, когда ему случалось задремать после нескольких бутылок пива. И конечно, Кэнди втайне гордилась своими глазами. Ведь редко когда встретишь человека с разноцветными глазами, тогда как у нее левый был темно-карий, а правый голубой, хотя в зеркале они и поменялись местами.

— Ну что, налюбовалась собой? — со смешком спросила Норма.

Кэнди поспешно выскочила из ванной, закрыв за собой дверь, и, чтобы скрыть смущение, принялась строчить в блокноте. «На стенах в номере девятнадцатом нет обоев, — писала она, — штукатурка просто выкрашена белой краской, которая потрескалась и облупилась от времени». На одной из стен виднелся нелепый абстрактный рисунок — какие-то пятна, — нанесенный на штукатурку бледно-розовой краской. Ну и ну, подумала Кэнди. Трудно себе представить более мрачное и неуютное помещение.

— А что вы знаете о самом Генри Мракитте? — спросила она.

— Не так уж много, — ответила Норма. — Дед его основал наш город. Говоря по правде, все мы живем здесь только потому, что Уоллес Мракитт однажды вдруг решил, что кочевая жизнь ему надоела. Если верить рассказам, как-то глубокой ночью под ним пала лошадь, и ему просто не осталось ничего другого, как остановиться на ночлег. А потом на месте своей ночевки он взял и основал город. Просто так.

Кэнди улыбнулась. Зная Цыптаун, не составляло труда поверить в эту нелепую историю.

— Значит, Цыптаун существует на земле только потому, что под Уоллесом Мракиттом пала лошадь?

Норма невесело усмехнулась.

— Похоже, что так. Здесь уж ничего не убавишь и не прибавишь. Но Генри Мракитт очень гордился, что город назван в честь его деда. Всегда этим хвастался.

— А потом он стал называться иначе...

— Да-да, сейчас мы и до этого дойдем. Сказать по правде, жизнь бедняги Генри до самого его последнего дня была цепью несчастий и катастроф. Сначала от него ушла жена, Диаманда. С тех пор ее больше никто не видел, и никто не знает, куда она подевалась. А потом, в декабре тысяча девятьсот сорок седьмого, городской совет принял решение переименовать город. Для Генри это было большим ударом. В канун Рождества он снял этот номер в гостинице, вселился в него, да так и не выехал отсюда.

Кэнди ожидала чего-то в этом роде, но тем не менее при последних словах Нормы по коже у нее пробежали мурашки. Проглотив комок в горле, она тихо спросила:

— Так он здесь и умер, в этой комнате?

— Да.

— А от чего? От инфаркта?

Норма покачала головой.

— О, не может быть! — Теперь Кэнди уже не сомневалась, как все было. — Значит, он покончил с собой?

— Да. Боюсь, именно так все и случилось.

Кэнди вдруг почудилось, что и без того маленькая комната стала еще меньше, а в углах ее, там, куда не проникал свет из давно не мытого окна, сгустились мрачные тени.

— Жуть какая, — поежилась она.

— Ты сама когда-нибудь убедишься, дорогая, — мягко произнесла Норма, — что любовь — это самое лучшее на свете. Или самое худшее. Такое, что хуже не бывает.

Кэнди промолчала. Она только теперь заметила, каким печальным стало лицо Нормы. Прежде, когда они виделись в последний раз, оно было совсем другим. Уголки рта Нормы опустились вниз, на лбу залегли морщины.

— Но вовсе не любовь разбила сердце Генри Мракитта, — продолжала Норма. — А...

— ...то, что город решили переименовать? — догадалась Кэнди.

— Верно. Ведь это же была его фамилия. Город носил имя Мракитта. Видимо, Генри считал, что быть тезкой города — все равно что быть немножко бессмертным, если можно так выразиться. А лишившись этого, Генри, наверное, решил, что и жить ему больше незачем.

— Вот бедняга, — сказала Кэнди. Норма кивнула.

— А записки он не оставил? Ну, то есть посмертного письма или еще чего.

— Какая-то записка была, но только смысла ее никто не мог понять. Насколько мне известно, там говорилось что-то о корабле, которого он, Генри, ждал.

— И что он этим хотел сказать, как вы думаете? — Кэнди поспешно сделала пометку в своем блокноте.

— Наверное, он был просто-напросто пьян. Да и с головой он, честно говоря, не очень-то дружил. Его вечно преследовали мысли о кораблях и о море.

— Как странно!

— Не то слово! Погоди, сейчас я тебе покажу кое-что интересное.

Норма подошла к маленькой тумбочке, стоявшей у кровати, и открыла верхний ящик, в котором обнаружились Библия из тех, что лежат в любом номере любого отеля, да еще какая-то непонятная штуковина из желтоватого металла вроде меди или латуни. Ее-то Норма и вынула.

— Говорят, это единственная ценная вещь, что нашли при Генри.

— А что это?

Норма протянула вещицу Кэнди. Металл тяжело упал в руку. На полукруглой шкале были выгравированы цифры, а одна из деталей могла поворачиваться так, чтобы незакрепленный конец ее можно было совместить с делениями на шкале.

— Это секстант, — пояснила Норма. Кэнди пожала плечами.

— Никогда такого не видела. А для чего он?

— Им пользуются моряки, чтобы ориентироваться в открытом море, узнавать, в каком месте они находятся. Я не знаю, как с ним управляться, кажется, его надо как-то ориентировать по звездам или как там это называется... — Она тряхнула головой. — Точнее не могу объяснить.

— И этот секстант был в багаже Генри Мракитта?

— Так говорят. За что купила, за то и продаю.

— Но почему тогда полиция его не изъяла?

— Понятия не имею. Мне это как-то даже в голову не приходило. Но с тех пор, как я здесь работаю, он лежит в ящике тумбочки рядом с Библией. Секстант Генри Мракитта.

— Хмм, — задумчиво пробормотала Кэнди, протягивая прибор Норме.

Та взяла его и с какой-то бережной почтительностью, чуть ли не с благоговением, вернула на место.

— Значит, все наследство Генри Мракитта — это секстант и записка?

— Как сказать, — ответила Норма. — В этой комнате от него осталось еще кое-что.

— Что именно?

— Оглянись по сторонам.

Кэнди принялась внимательно разглядывать маленькую комнатку — потолок, стены, пол... Что же еще из находящихся здесь предметов могло принадлежать Генри Мракитту? Разумеется, не мебель. Вытертый коврик, на котором она стоит? Вряд ли. Настольная лампа? Тоже едва ли. А больше в комнате решительно ничего не было. Никаких картин на стенах. Разве что...

— О, кажется, я догадалась! — воскликнула она, глядя на пятна, что складывались в причудливый узор на одной из стен. — Вот это!

— Сколько бы маляры их ни закрашивали, они все равно проступают сквозь краску, — кивнула Норма.

Кэнди подошла почти вплотную, чтобы получше разглядеть таинственные пятна. В ней властно заговорила та часть ее натуры, которой она наверняка была обязана своей странноватой бабушке. Ее так и подмывало задать Норме вполне уместный вопрос: а как вообще эти пятна появились? Пустил ли Генри Мракитт себе пулю в висок? Или перерезал горло опасной бритвой? Но внутренний голос, голос разума властно велел ей умерить любопытство. Что она и сделала.

— Ужасно.

— Такое случается, когда человек вдруг понимает, как сильно его жизнь отличается от того, о чем он мечтал, — сказала Норма и бросила взгляд на свои часы. — О, боже, заболталась я с тобой. Надо бежать. Вот тебе и вся история Генри Мракитта.

— Безрадостная, как и его жизнь, — кивнула Кэнди.

— В каком-то смысле многие из нас ожидают, когда на горизонте наконец покажутся паруса, — сказала Норма, открывая дверь номера девятнадцатого и пропуская Кэнди вперед, в сумрак лестницы. — Некоторые всю жизнь живут этими надеждами. — Она попыталась ободряюще улыбнуться Кэнди, но улыбка вышла грустная. — А что еще остается, правда?

С этими словами Норма заперла дверь комнаты, в которой Генри Мракитт сделал свой последний вздох.

РИСУНКИ НА ПОЛЯХ

Мисс Шварц, учительница истории, вечно была не в духе, но в тот день она почему-то злилась еще пуще обычного. Когда она обошла ряды парт, раздавая ученикам проверенные домашние работы по истории Цыптауна, оказалось, что положительные отметки получили только ее любимчики, в основном мальчишки. Всех остальных она безжалостно раскритиковала.

Но язвительные замечания, которые пришлось проглотить большинству учеников класса, не шли ни в какое сравнение с теми громами и молниями, которые она обрушила на голову Кэнди.

— Факты, Кэнди Квокенбуш! — процедила мисс Шварц, швырнув на парту Кэнди работу о Генри Мракитте. — Я просила изложить факты. А ты что тут написала?

— Но это и есть факты, мисс...

— Не смей меня перебивать! — рявкнула мисс Шварц. — Никаких фактов в твоей работе и в помине нет! Глупые сплетни, слухи, порожденные нездоровым воображением. И только! Эта работа не заслуживает никакой оценки, даже самой плохой, как, впрочем, почти все, что ты делаешь!

— Но я сама была в том гостиничном номере, — возразила Кэнди. — И своими глазами видела секстант Генри Мракитта.

— Неужто ты и впрямь слабоумная? Или только прикидываешься, строишь тут из себя дурочку? Или, может быть, тебе до сих пор неизвестно, что в каждой гостинице есть своя история о местном привидении? Ты что же, так до сих пор и не научилась отличать факты от досужих вымыслов?

— Но, мисс Шварц, клянусь, все это было на самом деле!

— Твоя оценка — «неудовлетворительно», Кэнди.

— Но это несправедливо!

У мисс Шварц начала подрагивать верхняя губа — верный признак того, что учительница вот-вот сорвется на визг.

— Не смей мне дерзить! — зашипела она, заводясь с каждым словом все больше. — Если ты не оставишь эти глупые фантазии и не начнешь работать по-настоящему, у тебя в году по моему предмету будет неудовлетворительная оценка. И я добьюсь, чтобы за твою лень и наглость тебя оставили на второй год!

С задних парт, где сидела вся шайка недругов Кэнди, возглавляемая Деборой Хакбарт, послышались сдавленные смешки и шушуканье. Мисс Шварц сдвинула брови и грозно взглянула на «галерку». Шум тотчас же стих, но Кэнди не сомневалась, что Дебора и остальные продолжают исподтишка злорадно ухмыляться и обмениваются записками, обсуждая ее публичную экзекуцию.

— Почему ты никак не хочешь стать нормальной, такой, как все? — продолжала мисс Шварц. — Скажем, у Рут Феррис — отличная работа. Вот что от тебя требуется.

И она принялась перебирать остававшиеся у нее в руках листки в поисках образцового сочинения Рут.

Наконец работа нашлась. Мисс Шварц продемонстрировала ее классу, чтобы всем стало ясно, на кого следует равняться.

— Видите эти диаграммы? — восторженно вопросила она, пролистав несколько страниц с разноцветными графиками, которыми Рут украсила приложение к своему творению. — Знаете, что на них представлено? Может быть, ты, Кэнди, попробуешь угадать?

— Дайте подумать. Наверное, речь идет о цыплятах.

— Вот именно! О выращивании цыплят. Рут написала об основной продукции нашего города — о цыплятах.

— Наверное, она выбрала эту тему, потому что ее отец — управляющий птицефабрикой? — предположила Кэнди, бросив на образцовую мисс Р. Феррис уничтожающий взгляд.

Она не могла не знать, — как знал это и весь класс и, разумеется, мисс Шварц тоже, — что все аккуратненькие графики и схемы работы птицефабрики («От яйца до цыпбургера») скопированы из глянцевого рекламного проспекта «Птицеводческого хозяйства Аппельбаума», где работал отец Рут. Пожав плечами, Кэнди добавила:

— Да и что в них может быть интересного, в этих цыплятах?

— Цыплята — основной источник средств к существованию для всех жителей нашего города, — назидательно ответила учительница. — Если бы не цыплята, твой отец не имел бы работы.

— А он и так безработный, мисс Шварц, — хихикнула Дебора.

— Правда? Ну, мало ли какие обстоятельства...

— Слишком уж он пиво любит.

— Довольно, Дебора! — Мисс Шварц поспешила оставить эту скользкую тему. — Видишь, Кэнди, как ты подрываешь дисциплину в классе?

— Да что я такого сделала? — запротестовала Кэнди.

— Ты знаешь это не хуже меня. И все, хватит споров. Мы и так потратили на тебя слишком много времени. А ведь ты в классе не одна...

Она неожиданно замолчала, вперив взгляд в обложку учебника Кэнди, потом вдруг схватила его с парты и принялась разглядывать. Пару дней назад Кэнди, сама не зная почему, принялась рассеянно наносить на обложку учебника волнообразный рисунок. В то время как она о чем-нибудь размышляла, рука ее двигалась будто сама по себе, выводя извилистые линии.

— Это еще что такое?! — гаркнула мисс Шварц, раздраженно перелистав учебник.

Верхние и нижние поля многих страниц оказались покрыты в точности такими же изображениями, что и обложка: сотни и сотни извилистых, волнообразных линий.

— Мало того, что ты приносишь в школу сплетни дурного толка, выдавая их за домашнюю работу, — изрекла мисс Шварц, — так вдобавок еще и школьное имущество принялась портить?

— Я это сделала машинально, не подумав, — оправдывалась Кэнди.

— Боже праведный, ты никак и впрямь с ума сходишь? Ведь этими каракулями исчирканы чуть ли не все страницы в книге! — Мисс Шварц захлопнула учебник и теперь брезгливо держала его двумя пальцами на отлете, как будто боялась заразиться от него. — Что, по-твоему, это такое? Что ты этим хотела выразить?

Глядя на мисс Шварц, Кэнди почему-то вспомнила вдруг о Генри Мракитте, который сидел в далекий сочельник в номере девятнадцатом и до последней минуты ждал, когда за ним придет его корабль.

А вспомнив о Генри Мракитте, она неожиданно поняла, что именно означали эти странные линии, которые рука наносила на страницы учебника будто помимо ее воли.

— Это море, — тихо сказала Кэнди.

— Что-о? — презрительно переспросила мисс Шварц.

— Море. Я рисовала море.

— Вот, значит, как? Что ж, для тебя, может быть, это и море, а по-моему, это две недели, которые тебе придется оставаться в школе после уроков.

С задних рядов послышались злорадные смешки. На сей раз мисс Шварц воздержалась от замечаний, ограничившись тем, что швырнула учебник Кэнди на парту. Бросок вышел неудачный. Вместо того чтобы с громким стуком приземлиться перед опальной ученицей, книжка скользнула по поверхности стола и шлепнулась на пол, прихватив по пути несколько ручек и карандашей, а заодно и синюю пластмассовую линейку.

Смех тотчас же смолк. В наступившей тишине отчетливо слышалось негромкое бренчание, с которым одна из ручек катилась по полу. Когда же она наконец остановилась, тишина в классе стала прямо-таки гробовой. Мисс Шварц, помолчав, снова обратилась к Кэнди:

— А теперь подними-ка весь этот хлам!

Кэнди ничего не ответила. Она продолжала молча сидеть за партой, не зная, как себя вести и что делать.

— Ты слышала, что я сказала, Кэнди Квокенбуш?

Клика Хакбарт пребывала на седьмом небе. Недруги Кэнди ухмылялись уже в открытую. Они глаз не сводили с Кэнди, окаменевшей за своей партой.

— Кэнди!

— Я вас слышу, мисс Шварц.

— Тогда встань и подними все с пола.

— Я ничего не бросала на пол, мисс Шварц.

— Что?! Что ты такое сказала?!

— Я сказала, что не сбрасывала ничего с парты на пол. Это сделали вы. Вам и поднимать все, что упало.

От лица мисс Шварц отхлынула вся кровь. Оно стало белым как мел, только темные круги под глазами обозначились еще яснее.

— Немедленно встань! — скомандовала она.

— Что вам еще нужно, мисс Шварц?

— Ты меня прекрасно слышала. Я сказала, встань! Сию минуту пойдешь со мной к директору!

Сердце Кэнди бешено колотилось, ладони стали липкими от пота, но она постаралась ничем не выдать своего волнения. Ни в коем случае нельзя было терять лицо перед мисс Шварц и компанией Деборы Хакбарт.

Больше всего Кэнди злилась на себя за то, что позволила мисс Шварц втянуть ее в эту дурацкую, унизительную сцену с изобличениями. Быть может, директор отнесся бы к ее изысканиям о Генри Мракитте более благосклонно, чем придирчивая учительница, но Кэнди глубоко сомневалась, что мисс Шварц позволит ей показать ему свою работу. Наверняка речь пойдет только о «наглом» поведении Кэнди.

К несчастью, поведению учащихся директор уделял особое внимание. Всего месяц назад он произнес перед школьниками целую речь, посвященную проблемам дисциплины и уважительного отношения к учителям. Смысл этого выступления заключался в том, что грубиянам не будет никаких поблажек, что любое проявление дерзости или грубости в адрес школьных наставников повлечет за собой суровое наказание. Все знали, что это были не пустые угрозы. Недели через две после этого директор исключил из школы двоих учеников за их, как он выразился, «крайне неучтивое поведение» по отношению к одному из учителей.

У Кэнди мелькнула было мысль, что, может, еще не поздно извиниться, но нет, это не прошло бы: судя по всему, мисс Шварц уже со злорадным восторгом предвкушала, как через несколько минут в кабинете директора будет наблюдать за корчащейся от стыда и ужаса провинившейся ученицей. Какие там извинения? Да историчка ни за что на свете не позволит лишить себя такого удовольствия!

— Чего ты еще ждешь, интересно знать? — нетерпеливо спросила мисс Шварц. — Ты слышала, что я тебе сказала? А?

— Что отведете меня к директору, мисс Шварц.

— Так пошевеливайся наконец! Подними свое ленивое седалище!

Кэнди, прикусив язык, встала из-за парты. Стул, который она отодвинула, издал протяжный и жалобный скрип. Несколько учеников в разных концах класса нервно хихикнули, но большинство, включая даже болтливую Дебору Хакбарт, напряженно молчали. Все притихли, чтобы ненароком не навлечь на себя гнев разбушевавшейся учительницы.

— И учебник свой подними, Квокенбуш, — сказала мисс Шварц. — Объяснишь директору, с какой целью ты портишь школьное имущество.

Кэнди не стала ей перечить. Послушно опустилась на корточки и подобрала все, что мисс Шварц сбросила с парты: карандаши, ручки, учебник и работу о Генри Мракитте.

— Свое бездарное сочинение и учебник изволь отдать мне! — потребовала мисс Шварц.

— Зачем? — спросила Кэнди.

— Повторяю, дай их сюда!

Голос мисс Шварц едва не сорвался на визг.

Кэнди положила карандаши и ручки на парту, а учебник и сочинение отдала учительнице, после чего, не оглядываясь на одноклассников, направилась к двери.

Очутившись одна в гулкой тишине коридора, Кэнди вдруг испытала странное чувство — будто вырвалась из заточения. Рассудком она понимала, что ей сейчас следовало бы раскаиваться и сожалеть о случившемся, думать, как бы выпутаться из создавшегося положения, но вместо этого Кэнди поймала себя на том, что в глубине души радуется, почти гордится своим поступком. Мисс Шварц никогда не упускала случая ее задеть — надо же было наконец дать ей отпор.

Да и вообще, смешная она, эта мисс Шварц, смешная и жалкая. С этими ее бесконечными уничижительными колкостями, с ее нелепой страстью к птицеводству.

— Ну кому они нужны, эти цыплята? — сказала Кэнди вслух, и звук ее голоса эхом прокатился по коридору.

В самом его конце была настежь открыта входная дверь, в проеме виднелись часть школьного двора, решетка ворот и улица. Как здорово было бы, подумалось Кэнди, уйти отсюда прямо сейчас, чтоб никогда больше не слышать дифирамбов мисс Шварц в адрес Великой Птицеводческой Отрасли!

«О чем это я? — мысленно одернула она себя. — Нельзя же так просто взять и уйти. За такое меня точно исключат из школы».

«Ну и что с того? — произнес вдруг голос, донесшийся из какого-то потаенного уголка ее души. — Возьми да и выйди отсюда. Давай, шагом марш!»

И тут ей почему-то припомнился бессмысленный узор, которым она покрыла обложку и поля на страницах учебника. Только он предстал перед ее внутренним взглядом совсем не таким, каким был в действительности: синие линии на сероватой бумаге, сделанной из макулатуры. Теперь они стали яркими, ослепительно яркими, эти волнообразные линии. И разноцветными. Точно такие цвета мерцают перед глазами, сменяя друг друга, если посмотреть на полуденное солнце, а потом зажмуриться. Десятки маленьких слепящих солнечных дисков — зеленый, красный, золотистый и еще какие-то необычные цвета, для которых и названий-то не существует. Именно такими были линии, которые внезапно возникли перед мысленным взором Кэнди.

А еще они двигались. Ей казалось, что они перемещаются в темном, замкнутом пространстве внутри ее черепной коробки, перекатываются, плещутся, набегая друг на друга, рассыпаются серебристо-пенными брызгами.

Сзади послышался знакомый ненавистный звук: цок-цок-цок — это стучали каблуки мисс Шварц.

— Почему ты до сих пор болтаешься в коридоре, Кэнди Квокенбуш? — завопила историчка. — Я же тебе велела идти к директору!

Кэнди не сомневалась, что вопль этот был отчетливо слышен во всех классах, двери которых выходили в коридор. Сколько же идиотских шуточек в свой адрес ей предстоит услышать завтра!

Кэнди оглянулась через плечо. Мисс Шварц приближалась к ней со скрещенными на груди руками, крепко прижимая к себе ценные улики, что указывали на вину Кэнди, — учебник и работу о Генри Мракитте. Бедняга Генри Мракитт, сидевший в одиночестве в тесном, холодном гостиничном номере с секстантом в руках и ожидавший, когда наконец за ним придет корабль... В нетерпении он окидывал взглядом звездное небо, посматривал на часы. Все ждал и ждал. А потом у него не осталось больше сил ждать.

Кэнди перевела взгляд с мисс Шварц на прямоугольник света в конце коридора.

Воображаемые волны все еще продолжали мелькать у нее перед глазами. Они вздымались и перехлестывали одна через другую. Вздымались и обрушивались вниз.

— Куда это ты, с позволения сказать, направляешься? — раздался сзади грозный оклик мисс Шварц.

Ноги Кэнди хорошо знали, куда они ее несут, пусть даже разум получил представление об этом с некоторой задержкой. Они несли ее прочь. Прочь отсюда.

— Немедленно вернись и ступай в кабинет директора! — не унималась мисс Шварц.

Кэнди не вполне ясно расслышала ее слова: голос мисс Шварц потонул в других звуках — шуме волн, танцующих в ее голове. Это было похоже на звук телевизора, на экране которого мелькают помехи.

— Кэнди Квокенбуш! Вернись сейчас же!

Вопль мисс Шварц наверняка слышали все, кто в этот момент находился в школе. Кроме той, кому он был адресован. Одна только Кэнди осталась к нему глуха.

И она вышла наружу, преследуемая учительницей, которая грозила ей в случае дальнейшего неповиновения все новыми и новыми карами, да только Кэнди уже не было до нее никакого дела.

Она перешагнула порог и очутилась во дворе, залитом утренним солнцем.

Наиболее благоразумная часть сознания робко пыталась урезонить ее: «Кэнди, вернись, а? Ну сама подумай, чем все это может кончиться. Ведь они за милую душу тебя исключат». Но шепот разума был слишком тих и невнятен, чтобы ноги Кэнди, которые несли ее прочь, подчинились ему.

Едва оказавшись во дворе, она бросилась бежать. Через полминуты Кэнди была уже у ворот, еще через пару секунд — на улице.

В этот самый момент несколько школьников как раз выглянули из окон, и те из них, кто немножко знал ее, рассказывали потом, что никогда прежде не видели Кэнди Квокенбуш такой счастливой.

«УЛИЦА ЗАКАНЧИВАЕТСЯ»

Разноцветные волны продолжали мелькать перед внутренним взором Кэнди даже после того, как ее ноги послушались приказаний этого странного рисунка, нанесенного на обложку и страницы учебника в минуты рассеянных мечтаний, и вынесли ее прочь из школы, за ворота школьного двора, на шумную улицу. Сперва она подумала было, а не пойти ли домой, но мысль эта, с самого начала какая-то смутная, неясная, появилась и тут же исчезла. По здравом размышлении Кэнди не обнаружила в себе ни малейшего желания возвращаться на Последовательную улицу. Мама, конечно же, на работе, думала она, но отец-то дома! И наверняка пожелает узнать, с какой это стати дочь так рано вернулась из школы.

Поэтому Кэнди побрела в противоположном направлении — по Сполдинг-стрит до перекрестка, потом по Леннокс, перешла на другую сторону, свернула на Стиллман-стрит и вышла к гостинице «Древо отдохновения». У нее даже мелькнула мысль зайти в гостиницу, разыскать Норму Липник и рассказать обо всем, что случилось в классе после того, как она изложила в домашней работе печальную историю Генри Мракитта. Может быть, ей удалось бы выпросить у Нормы ключ от номера девятнадцатого, чтобы вернуться туда одной и снова посмотреть на секстант. Подержать его в руках, как следует разглядеть, чтобы яснее представить себе, как протекали последние часы и минуты жизни бедняги Генри.

Но, поравнявшись со зданием «Древа отдохновения», Кэнди почувствовала, что желание разглядеть секстант вдруг оказалось вытеснено из ее души другим, более властным, хотя и не поддающимся определению зовом, который заставил ее пройти мимо гостиницы и направиться к перекрестку улиц Стиллман и Линкольн.

Только там Кэнди остановилась. На обеих улицах было большое движение. Разумеется, по меркам Цыптауна. Когда на светофоре зажегся красный свет, у перекрестка притормозили целых пять машин. За рулем одного из автомобилей сидел Фрэнк Райтсон, бывший собутыльник ее отца. Месяцев шесть тому назад приятели разругались в пух и прах, они орали друг на друга как сумасшедшие во дворе дома Квокенбушей, обменялись даже парой-другой тумаков и с тех пор не разговаривали.

— Приветик, Кэнди! — крикнул Фрэнк и помахал ей рукой.

Она махнула ему в ответ, стараясь согнать с лица виноватое выражение, ведь она в такую пору — утром в четверг — находилась на улице, вместо того чтобы быть в школе.

— Уроков сегодня нет?

Кэнди стала лихорадочно придумывать, как бы половчее ответить, чтобы не сказать правды и вместе с тем не запутаться во вранье, но тут женщина, сидевшая за рулем машины позади автомобиля Фрэнка, сердито нажала на клаксон. Раздался гудок, и Фрэнк, еще раз помахав Кэнди на прощание, быстро уехал.

«Ну и куда теперь?» — подумала она. Нельзя же вечно торчать на перекрестке...

Решение возникло тотчас же, словно в ответ на ее мысли. По Стиллман-стрит со стороны птицефабрики потянуло ветром, который принес с собой запах куриного помета и чего-то еще более мерзкого. «Не пойду по Стиллман-стрит», — решила Кэнди. Значит, остается Линкольн. Не дав себе времени на дальнейшие размышления, она свернула за угол и сразу поняла, что не ошиблась.

Мало того что отвратительная вонь в ту же секунду исчезла без следа, вдобавок далеко впереди, там, где за последними домами улицы город заканчивался и начиналась прерия, клубилось облако, громадное, удивительно похожее на огромный цветок. Ветер нес его к югу, прочь от Цыптауна.

И стоило только Кэнди увидеть его — огромное, нарядное, золотисто-розовое, — как она тут же позабыла и о мисс Шварц с ее глупыми придирками, и о Деборе Хакбарт со товарищи, и даже об отвратительной вони на Стиллман-стрит.

Со счастливой улыбкой на лице она устремилась вперед — по Линкольн-стрит, к прекрасному облаку.

Только теперь волнистые линии перед ее глазами начали тускнеть, словно они выполнили свою задачу, заставив ее прийти сюда и отправиться вслед за облаком. Оно явилось им на смену, чтобы вести ее неведомо куда.

Последние дома на Линкольн-стрит стояли довольно далеко один от другого. Кэнди только однажды случилось забрести на эту окраину, она здесь побывала три года назад вдвоем с Пэгги Гибсон, тогдашней своей лучшей подругой. Та уговорила ее прийти полюбоваться на одну из немногих необычных лужаек Цыптауна, принадлежавшую, как и дом позади нее, старушке по имени Лавиния Уайт, которую все в городке называли не иначе как Вдовушка Уайт. Вместо цветов Лавиния «посадила» среди травы яркие пластиковые вертушки на палочках, которые крутились и тихонько жужжали, когда ветер приводил в движение их лопасти. У Вдовушки Уайт наверняка было неладно с головой, ведь она украсила свою лужайку не тремя-четырьмя этими нелепыми штуковинами, а несколькими сотнями, взамен обычных цветов. Вертушки были ярко-красные, желтые, ядовито-зеленые, белые, синие, полосатые, в горошек, с узорами из спиральных линий. Та еще картинка, припоминала Кэнди, приближаясь к домику вдовы.

Как ни странно, диковинные «цветы» оказались на месте. Сначала Кэнди услышала их потрескивание и жужжание и только потом их увидела. Приглядевшись, она заметила, что количество вертушек значительно уменьшилось. Одни из них повалило ветром, другие лишились своих разноцветных лопастей, и из земли сиротливо торчали голые деревянные стержни. Уцелело лишь около трети былого воинства, но даже то, что осталось, производило сильное впечатление.

Кэнди рассеянно скользнула взглядом и по домику вдовы. Там, у окна второго этажа, в кресле-качалке восседала Вдовушка Уайт собственной персоной и наблюдала за текущей мимо жизнью (вернее, за той ничтожнейшей ее частью, каковой случалось течь мимо последнего дома на окраине городка). Старуха не мигая уставилась на Кэнди, и Кэнди улыбнулась ей, приветливо махнув рукой. Вдова не ответила на приветствие. Никак.

На границе городка не было ни забора, ни бетонной тумбы — ничего. Только абсурдная, нелепая надпись на табличке у края асфальтового покрытия:

«УЛИЦА ЗАКАНЧИВАЕТСЯ»

— Да неужто? — усмехнулась Кэнди, глядя на табличку, за которой начиналась прерия.

По высокой траве от ветра ходили волны, а еще дальше, в вышине, сияло золотистое облако, заслонившее собой полнеба. Оно заметно увеличилось с тех пор, как Кэнди впервые его увидела, свернув на Линкольн-стрит, и уже не плыло к югу, прочь от города. Ветер поменял направление, теперь он, похоже, дул с севера. Кроме того, он стал свежее и принес с собой какой-то странный запах, незнакомый, приятный, едва уловимый. Как не походил он на отвратительную вонь птицефабрики и городской канализации!

Кэнди оглянулась через плечо. Позади тянулась Линкольн-стрит. Отсюда до дома самое малое полчаса ходьбы. Если золотистое облако прольется дождем, она здорово вымокнет, пока успеет добраться до Последовательной улицы, но у нее по-прежнему не возникало ни малейшего желания вернуться домой. По крайней мере, в ближайшее время. Кэнди понятия не имела, что могло встретиться ей на пути, если она и дальше пойдет вперед, — что еще кроме холмов, и высокой травы, и оранжевых нитей повилики, кроме дельфиниума и диких лилий.

Но лучше уж тайком от всех (если не считать Вдовушки Уайт) брести куда глаза глядят, в неведомое, чем, явившись домой, выслушивать упреки отца, наверняка пребывающего сейчас в самой первой стадии опьянения, которой сопутствуют жалость к себе, несправедливо обойденному судьбой, и злость, и желание ее сорвать на том, кто неосторожно подвернется под руку.

Кэнди без дальнейших колебаний миновала табличку «Улица заканчивается», на ходу шлепнув по ней ладонью, отчего колышек, на котором табличка была укреплена, недостаточно глубоко вбитый в землю каким-то ленивым рабочим, качнулся и покосился да так и остался стоять склоненным в сторону бескрайней прерии.

Несколько бабочек и пчел летели впереди на расстоянии вытянутой руки от Кэнди, словно указывали ей дорогу. Она шла за ними, улыбаясь, на сердце было легко и радостно. Когда она оглянулась, высокая трава, достававшая ей до плеча, почти скрыла Цыптаун из виду, но Кэнди это ничуть не встревожило. У нее было хорошее чувство направления. Когда настанет время вернуться, ей без труда удастся найти путь домой.

Не сводя глаз с сияющего облака, Кэнди уверенно шагала вперед, а все горести и унижения остались позади, за той чертой, где асфальт улицы обрывался на берегу океана трав и полевых цветов.

БЕРЕГ БЕЗ МОРЯ

Минут через десять Кэнди снова оглянулась, только чтобы убедиться, что холмы и лощины, которые она миновала на своем пути, полностью скрыли из глаз Цыптаун — даже шпиль церкви, что на Хоторн-стрит, даже башню городской ратуши.

Затем она остановилась и повернулась вокруг своей оси — на триста шестьдесят градусов. Во все стороны от нее простиралась равнина, поросшая высокой травой. Однообразие этого пейзажа нарушала лишь небольшая рощица справа, да еще немного впереди на пути Кэнди маячило кое-что куда более любопытное: прямо посреди травяного моря возвышалась полуразрушенная башня. Вернее, то, что от нее оставило время, — дряхлый скелет перекрытий, между которыми свистел ветер.

Что же это могло быть? Не иначе сторожевая башня. Как, наверное, скучали на вахте тамошние часовые — сторожить-то нечего, да и смотреть не на что! Ничегошеньки вокруг, кроме трав и цветов.

Поскольку Кэнди было абсолютно все равно, куда идти, она решила сделать эти развалины целью своего маленького путешествия. По крайней мере, в тени башни можно будет немного посидеть, а потом, передохнув, отправиться домой. Пора было возвращаться. Вообще-то Кэнди уже некоторое время хотелось пить. Она поймала себя на том, что мечтает о стакане холодной воды. На обратном пути неплохо бы зайти в аптеку Найлза и выпить содовой. Она порылась в кармане, проверяя, взяла ли с собой деньги. Выудила две долларовые бумажки, пяти— и десятидолларовую. Свернула их и снова сунула в карман, поглубже, на самое дно, чтобы не потерять по дороге.

Стоило ей выйти за пределы Цыптауна, как ветер усилился и стал свежее. В воздухе, как и всегда в эту пору, пахло весной, весенними травами, нагретой солнцем землей, но к этим знакомым запахам примешивался еще какой-то новый, неведомый и дразнящий аромат.

Кэнди шагала к башне, и на душе у нее было удивительно легко, ее больше не беспокоили никакие тревожные мысли. Мисс Шварц, письмо из школы с предупреждением о возможном исключении, пьяный отец с его свирепым взглядом, не предвещающим ничего хорошего, — все осталось позади, возле таблички, оповещавшей о том, что улица закончилась.

И тут, сделав очередной шаг, Кэнди задела носком туфли какой-то небольшой твердый предмет, который от удара отлетел вперед и исчез в траве. Какой-нибудь камешек. Но она все же наклонилась, чтобы его рассмотреть, и, к немалому своему изумлению, обнаружила, что это вовсе не камень, а ракушка. К тому же пребольшущая — размером с кулак. А по всей ее поверхности топорщились короткие шипы. Эта раковина никак не могла быть покинутым жилищем древесной улитки. Во-первых, для улитки она слишком велика, а во-вторых, на домиках улиток не бывает шипов. Нет, такие шипастые, закрученные спиралью раковины обычно валяются на морском берегу. А эта, похоже, лежит здесь давно, разноцветные узоры на ее поверхности поблекли от времени, хотя их еще можно различить. Кэнди стерла пальцами грязь, а также что-то похожее на песок и приложила раковину к уху. Этому фокусу когда-то научил ее дедушка — слушать шум прибоя в морской ракушке. Кэнди, конечно, знала, что все это выдумки и в действительности ей слышно лишь отражение воздушных колебаний, но верить этому не хотелось, и в глубине души она продолжала надеяться, что и в самом деле слышит рокот волн, каким-то чудом сохранившийся в памяти, морской раковины и воспроизводимый ею.

Кэнди прислушалась. Да, в ракушке шумело далекое море.

Но откуда могло здесь взяться это бывшее жилище какого-то морского обитателя?

Может, кто-то обронил его? Вряд ли. Кто отправится на прогулку по прерии с раковиной в кармане?

Кэнди принялась внимательно разглядывать землю под ногами в надежде отыскать что-нибудь не менее интересное. И сама удивилась тому, как быстро эта надежда оправдалась: поблизости от того места, где лежала раковина, обнаружилось немало прелюбопытных вещиц. Прежде всего, раковины и ракушки, десятки, нет, сотни — в основном, конечно, мелкие, но несколько штук были даже крупнее той, первой. Большинство из ракушек оказались треснувшими или поломанными, неповрежденных попадалось очень мало, но зато как они были красивы! Таких причудливых форм, таких великолепных узоров Кэнди никогда даже на картинках не видела.

Кроме ракушек ей удалось обнаружить еще много чего любопытного. Чем пристальнее она вглядывалась в землю между жесткими стеблями травы, тем больше удивительного открывалось под ногами. Кое-где среди ракушек лежали гладкие, словно обточенные и отшлифованные неведомым инструментом кусочки дерева, похожие на маленькие статуэтки. На них налипла высохшая миннесотская грязь вперемешку с песком, невесть откуда здесь взявшимся. Протянув руку к одной из таких «статуэток», Кэнди заметила рядом кусочки стекла — синие, зеленые и белые, их, казалось, тоже кто-то отшлифовал, так что они стали удивительно гладкими и похожими на драгоценные камни. Несколько штук она подобрала и, выпрямившись, зашагала дальше. Стеклышки посверкивали и переливались на ее раскрытой ладони.

Что ни шаг, то новая находка, еще более загадочная, чем прежние. Скелет огромной рыбы, чья плоть наверняка стала добычей птиц, а кости выбелило солнце.

Осколок какого-то глиняного сосуда, на котором даже сохранилась тонкой работы роспись — человеческая фигура с голубой почему-то кожей. Нарисованный глаз пристально уставился на Кэнди. Было в этом взгляде что-то гипнотизирующее.

Она остановилась, чтобы поразмыслить, откуда здесь могли взяться все эти невероятные вещи, а заодно чтобы получше разглядеть свои находки. И тут краем глаза она заметила какое-то быстрое движение в высокой траве. Испугавшись сама не зная чего, Кэнди поспешно опустилась на корточки. Высокие стебли скрыли ее с головой. Так она и осталась сидеть, дрожа от непонятного, глупого страха.

Стряхивая с ладоней прилипшие песчинки, Кэнди не сводила глаз с того места, где верхушки трав несколько мгновений назад подозрительно качались. Если ей не померещилось, скоро тот, кто, подобно ей, прячется в траве, снова себя обнаружит.

Налетевший порыв ветра всколыхнул травы, и их жесткие стебли зашуршали, соприкасаясь друг с другом.

Прошло несколько минут, трава все так же покачивалась и шелестела под ветром, но больше вокруг не было заметно никаких движений, не слышалось ни единого звука. И Кэнди рискнула подняться на ноги.

И надо же было такому случиться, что и тот, второй, кто прятался в траве, тоже выбрал именно этот миг, чтобы выпрямиться во весь рост! Они вынырнули из зарослей травы одновременно, как мастера синхронного плавания.

При виде незнакомца Кэнди взвизгнула от ужаса. Но первый ее испуг быстро прошел, и она неудержимо расхохоталась. Мужчина, представший перед ней, был в самой причудливой из масок, какие только надевают на Хэллоуин. Так, во всяком случае, ей показалось. Иначе отчего у него такой шутовской вид? Левый глаз незнакомца был бешено вытаращен, правый — хитро прищурен, а углы рта, обрамленного редкими черными усиками и короткой бородкой, печально опущены вниз.

Но все это было еще ничего по сравнению с нелепейшей конструкцией, которую незнакомец носил на голове: над длинными заостренными ушами, покрытыми шелковистой шерсткой, торчали огромные, развесистые рога наподобие оленьих. А на отростках рогов росли маленькие головы — четыре на левом роге и три на правом. Головы с глазами, носами и ртами.

И головы эти были вовсе не резиновые и не из папье-маше, как запоздало поняла Кэнди. Лица морщились, хлопали глазами, меняли выражение. В общем, никакая это была не маска. Головы, выросшие на оленьих рогах удивительного незнакомца, были живыми и все как одна уставились на девушку с тем же выражением, что и сам рогоносец, — настороженно, оценивающе.

Кэнди лишилась дара речи. Чего никак нельзя было сказать о головах незнакомца. После минутного замешательства они принялись оживленно болтать друг с другом. У Кэнди не было никаких сомнений насчет предмета их дискуссии. Сперва они пристально рассматривали ее, потом обратили лица друг к другу и начали обмен мнениями. Голоса их звучали все громче, головы пытались перекричать одна другую.

Единственным из всей компании, чей рот остался закрытым, был сам незнакомец. Он продолжал молча смотреть на Кэнди, а взгляд его из бешеного и плутоватого сделался изучающим и исполненным доброжелательного любопытства.

В конце концов странный человек, очевидно, принял некое решение и шагнул вперед. Кэнди тихонько ойкнула. Заметив ее испуг, рогатый поспешно вскинул обе руки с длинными пальцами, словно хотел продемонстрировать свои мирные намерения. Головы между тем продолжали громко переговариваться.

— А ну замолчите! — прикрикнул он на них. — Вы пугаете леди!

Все головы послушно умолкли, и только средняя из трех, что росли на правом роге, круглая, с сердитым лицом, продолжала говорить:

— Держись от нее подальше, Джон Хват! Это она только на вид такая безобидная. Сам знаешь, никому из них нельзя верить. Никому.

— Я велел всем умолкнуть, Джон Змей, — сказал мужчина. — Это и к тебе относилось, между прочим.

Голова, скорчив недовольную гримасу, что-то пробормотала сквозь зубы и лишь после этого подчинилась воле своего старшего брата.

— Как ваше имя? — спросил Джон Хват, приблизившись к Кэнди.

— Мое? — переспросила Кэнди, словно поблизости был кто-то еще, кому мог быть адресован этот вопрос.

— О, боги милосердные! — раздраженно вздохнула одна из голов. — Разумеется, твое! Чье ж еще?

— Эй, повежливей, Джон Хнык! — одернул его Джон Хват и, вытянув руку вверх, отпустил несдержанной голове легкую оплеуху.

Та умолкла, и Джон Хват церемонно произнес:

— Примите искренние извинения за бестактность моего брата, леди.

И — только представьте себе! — поклонился ей.

Поклон был неглубокий, но такой грациозный, исполненный такого почтительного восхищения, такого внутреннего достоинства, что Кэнди была покорена. Ну и что с того, что у Джона Хвата оленьи рога, унизанные головами, зато он ей поклонился и назвал ее «леди»! Никто и никогда не вел себя с ней так учтиво, не выказывал ей столь изысканных знаков внимания.

Она восхищенно улыбнулась.

И забавный уродец по имени Джон Хват, а также пятеро из его семи братьев улыбнулись ей в ответ.

— Поверьте, — негромко произнес он, — я вовсе не желаю вас напугать. Меньше всего на свете мне хочется внушить страх такой прекрасной леди, но дело в том, что кое-кто по имени Остов находится сейчас в опасной близости от нас с вами.

— Мендельсон Остов, — уточнила самая маленькая из голов.

— Совершенно верно, Джон Ворчун. Мендельсон Остов. Но Кэнди, прежде чем разбираться дальше во всех этих загадках, желала получить ответ на вопрос, который занимал ее последние несколько минут. И она его задала:

— Так вы тезки? Вас всех зовут Джонами?

— Совершенно верно, — кивнул Хват. — А ну представьтесь, братья, слева направо. Назовите ей наши имена.

Головы охотно повиновались:

— Джон Филей.

— Джон Хнык.

— Джон Ворчун.

— Джон Соня.

— Джон Удалец.

— Джон Змей.

— Джон Губошлеп.

— И я за главного, — улыбнулось восьмое диво. — Джон Хват.

— Это мне уже известно. А мое имя Кэнди Квокенбуш.

— Чрезвычайно польщен знакомством с вами, — сказал Джон Хват.

Что ни говори, а новый знакомый Кэнди был настоящим джентльменом, хотя, судя по внешнему виду, дела его (точнее, их дела) в последнее время шли явно не блестяще.

Рубаха Хвата в серо-синюю полоску изобиловала дырами, галстук с полураспущенным узлом был весь в пятнах — то ли от кетчупа, то ли от крови, Кэнди мысленно склонялась к последнему. К тому же рубаха вся пропиталась потом и прилипала к телу на груди и в подмышках.

— Не иначе как вы спасаетесь бегством от этого Остова, — предположила Кэнди.

— А она наблюдательная, — с одобрением произнес Джон Удалец. — Мне это по душе. И вдобавок такая молоденькая. Она может быть нам полезна, Хват.

— Вполне вероятно. А может, она навлечет на нас еще большие беды, — кисло процедил Джон Змей.

— Мы и без того завязли глубже некуда, — вздохнул Джон Губошлеп. — Нам стоит ей довериться, Хват, право, стоит. Терять-то уже нечего.

— О чем это они все говорят? — спросила Кэнди у Хвата. — Кроме обсуждения моей персоны.

— Гавань, — ответил он, вконец ее озадачив.

— Какая гавань? О чем вы? Это же Миннесота. Отсюда до побережья сотни миль. Нет, пожалуй, даже тысячи.

— Может, мы и правда за тысячи миль от любого из океанов, какие вам известны, леди, — возразил Джон Филей, одарив ее щербатой ухмылкой. — Да только океан океану рознь. И море морю.

— Что он этим хочет сказать? — Кэнди перевела недоуменный взгляд на Хвата.

Тот указал пальцем на деревянную башню. От места, где они стояли, до нее было футов шестьдесят-семьдесят.

— Видите вон ту штуку? Так вот, леди, это маяк.

— Ничего подобного, — усмехнулась Кэнди и энергично помотала головой. Трудно было придумать что-либо более нелепое. — С чего бы тут строить...

— А ты рассмотри его повнимательней, — перебил ее Джон Соня. — Это ведь и в самом деле маяк.

Кэнди принялась разглядывать башню.

Теперь ей стало очевидно, что та и впрямь очертаниями своими походила на маяк. Высокая, узкая башня. Стены почти полностью обвалились, так что можно было разглядеть полусгнившую винтовую лестницу, ведущую на верхнюю площадку, где когда-то вполне мог находиться прожектор. Ну и что из того?

— Если это действительно маяк, значит, его построил здесь какой-то безумец.

— Почему ты так считаешь? — спросил Губошлеп.

— Ох, ну неужели непонятно? — Кэнди вздохнула. — Мы же только что об этом говорили. Мы в Миннесоте! Никакого моря здесь и в помине...

Кэнди вынуждена была прервать свою речь на середине фразы: Хват приложил палец к губам, призывая ее к молчанию.

Стоило ему это сделать, как все его меньшие братья принялись тревожно озираться по сторонам. Некоторые при этом нюхали воздух, раздувая ноздри, другие пробовали его на вкус, быстро высовывая и втягивая в рот кончики языков, облизывая губы. Проведя столь своеобразную разведку, все они пришли к одному и тому же выводу и хором пробормотали всего два слова:

Остов рядом.

ЛЕДИ НА МАЯКЕ

Хват опустился на корточки, схватил Кэнди за руку и резко дернул вниз, в заросли высокой травы. Наклоняясь, она успела заметить, что выражение его глаз снова переменилось, теперь в них не осталось ни прежней бесшабашности, ни лукавства. Только испуг. Братья его тем временем то посматривали по сторонам, то обменивались тревожными взглядами. Кэнди никогда прежде не случалось быть с кем-то наедине и одновременно в компании нескольких человек. Она чувствовала себя немного неловко, очень уж это было странно и непривычно.

— Леди, — негромко и доверительно обратился к ней Хват. — Могу ли я просить вас об услуге? Если бы вы отважились кое-что для меня сделать...

— Я?

— О, к вашему возможному отказу я готов отнестись с пониманием. В конце концов, что вам за дело до чужих баталий? Но вдруг вы очутились здесь не случайно, а по воле Провидения?

— Продолжайте, — кивнула Кэнди.

Учитывая, какой несчастной была ее жизнь последние нескольких часов (точнее, дней, месяцев и даже лет), она с радостью была готова выслушать даже самую безумную теорию насчет того, почему и зачем она, Кэнди Квокенбуш, тут очутилась.

— Я попытаюсь отвлечь Мендельсона Остова. Если мне удастся морочить его достаточно долго, может, вы решитесь добежать до маяка и взобраться по лестнице? Вы ведь гораздо легче меня, и ступеньки вас скорее всего выдержат, а меня — нет.

— Но зачем?

— Что вы имеете в виду? Как это зачем?

— Допустим, я поднялась по лестнице...

— Она хочет знать, что ей дальше делать, — подсказал Джон Губошлеп.

— Но это же ясно как день, леди, — с укором произнес Джон Филей.

— Когда окажешься наверху, — пояснил Джон Удалец, — тебе надо будет зажечь свет.

Кэнди с сомнением взглянула на скелет башни: полуразвалившаяся лестница, сгнившие опоры... Вряд ли маяк в его нынешнем состоянии способен был служить по своему прямому назначению.

— Но разве туда проведено электричество? — удивилась она. — Что-то я не вижу там ни прожектора, ни даже фонаря.

— Там есть все, чтобы зажечь свет, клянемся, — сказал Джон Ворчун. — Пожалуйста, верь нам. Мы в отчаянном положении, но пока еще в своем уме. Мы не отправили бы тебя на верную гибель, какой нам от этого прок?

— Ну и как же мне в таком случае зажечь его? — спросила Кэнди. — Где там выключатель?

— Оказавшись наверху, вы сами поймете, что нужно делать, — заверил ее Хват. — Свет — самая старая игра в мире.

Она обвела взглядом всех до одного Джонов. Они выглядели такими испуганными, изнуренными...

— Сжальтесь, леди, — взмолился Хват. — Вы — наша единственная надежда.

— Еще один вопрос, — сказала Кэнди.

— Поздно, — прошептал Соня. — Я вижу Остова.

— Где? — встрепенулся Филей и повернулся туда же, куда смотрел Соня. Переспрашивать ему не пришлось. С обреченным вздохом он кивнул: — Проклятье! Вон он!

Кэнди, чуть приподняв голову, стала вглядываться в том же направлении, куда были устремлены взоры Филея и Сони. Туда же уставились и остальные братья, включая Хвата.

Всего на расстоянии броска камнем находился тот, кого они так страшились, — Мендельсон Остов.

При виде него у Кэнди по коже пробежали мурашки. Он казался раза в два выше Хвата, который был ростом примерно с саму Кэнди плюс-минус дюйм, и своим гротескным сложением напоминал отвратительного гигантского паука. Его тонкие, костлявые, почти лишенные мышц руки и ноги были так длинны, что Кэнди без труда могла представить его ползущим по стене, будто насекомое. Из-за спины Остова выглядывала какая-то чудовищная конструкция из металлических крестовин, походившая на четыре скрещенных меча, клинки которых непостижимым образом крепились к его тощей спине. Все его одеяние составляли обтягивающие короткие штанишки в черно-белую полоску. А еще он прихрамывал. Однако, несмотря на крайнюю худобу и хромоту, в облике его не было ничего внушавшего жалость. Остов не выглядел ни слабым, ни болезненным. Стоило на него взглянуть, и сразу становилось ясно: это существо, рожденное, чтобы творить зло. На лице его застыло выражение самой свирепой, самой лютой ненависти, какую только можно вообразить.

Как следует разглядев Остова, Кэнди поспешила пригнуть голову, чтобы он случайно ее не заметил.

Самое интересное, что только теперь, повстречавшись со вторым удивительнейшим созданием, Кэнди подумала: а не начались ли у нее галлюцинации? Могут такие существа взаправду обитать в одном мире с ней? В том же самом мире, где находится Цыптаун, где живут мисс Шварц и Дебора Хакбарт?..

— Прежде чем мы что-то предпримем, — строго сказала она братьям, — я должна получить ответ на один вопрос.

— Спрашивай, — кивнул Джон Хнык.

— Мне все это мерещится? Или снится?

Все восемь братьев молча помотали головами, словно бы говоря: «Конечно же, нет, никакой это не сон!»

Иного она и не ждала. Окажись ответ другим, все ее существо восстало бы против этого. Это был не сон, все происходило наяву, и они попали в ужасную переделку.

Хват без труда прочел на ее лице эти мысли, сменявшие одна другую: сперва сомнение (уж не сон ли это?), затем страх (а вдруг и впрямь всего лишь сон?).

— Клянусь, само Провидение послало вас сюда, — сказал он ей. — Вы здесь, потому что именно вам суждено зажечь свет. Только вам, и никому другому.

Кэнди, несмотря на страх, буквально затмевавший ее рассудок, внимательно вслушивалась в слова Хвата. Она не могла с ним не согласиться, более того, ей стало казаться, что он произнес вслух ее собственные мысли. Она пришла сюда, потому что должна была очутиться именно в этом месте и именно в это самое время. Ей вспомнились волны, которые ее рука, словно повинуясь чьему-то безмолвному приказу, рисовала на обложке учебника, — а потом эти волны вдруг ожили, заставив ее ноги двигаться в нужном направлении. Выходило, что рисунок был знамением, пригласительным билетом для участия в этом удивительном приключении. Иначе почему бы, прожив всю свою жизнь в Цыптауне, вблизи от этого места, она как раз сегодня оказалась здесь впервые?

Наверное, именно это Джон Хват подразумевал под словом «Провидение».

— Так как же, леди? — с тревогой спросил он. — Что вы решили?

— Ну, раз уж мне все это не снится, тогда, наверное, тут и в самом деле не обошлось без Провидения.

— Значит, вы согласны?

— Да, я согласна, — без дальнейших колебаний сказала Кэнди.

Хват снова улыбнулся. И на этот раз к нему присоединились все его братья. Восемь лиц, восемь пар глаз смотрели на нее с благодарностью за то, что она здесь и согласна рискнуть своей жизнью. Кэнди не сомневалась, что речь шла о жизни и смерти. Чудовище, бродившее в траве совсем рядом, наверняка убьет и Джонов и ее, если поймает.

— Удачи вам, — прошептал Хват. — Увидимся снова, когда вы сойдете вниз.

И, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, согнулся в три погибели и вместе с братьями помчался в сторону, прочь, прочь, чтобы вынырнуть из травы как можно дальше от нее и тем самым отвлечь на себя внимание Остова.

Сердце Кэнди билось так отчаянно, что она ясно слышала звук его ударов, чувствовала, как пульсирует по жилам кровь. Прошло десять секунд, потом еще пять. Она напряженно прислушивалась. Вокруг шумела трава. Странно, никогда прежде она не ощущала в себе столько жизненных сил, столько задора. Словно только теперь и ощутила себя по-настоящему живой.

Прошло уже полминуты. Ей так хотелось еще раз высунуть голову из травы и взглянуть на Мендельсона Остова — куда он хромает? Но Кэнди сдержалась. А то вдруг он совсем рядом, поджидает, когда она себя обнаружит?

И тут, к огромному своему облегчению, она услыхала бодрый клич, вылетевший из восьми глоток одновременно:

— Эй, ты! Мендельсон-Шмендельсон! Поди обыскался нас? А мы тут как тут!

Еще одно мгновение, еще один удар сердца, и Кэнди рискнула выглянуть.

Остов, похоже, и впрямь только что смотрел именно в ее направлении и, высунь она голову из травы на миг раньше, наверняка ее заметил бы. Но теперь он медленно разворачивался на звук голосов братьев Джонов.

Хват не мешкая выскочил из травы и понесся в противоположную от маяка сторону.

Остов широко раскинул руки-палки и растопырил пятерни, которые стали похожи на два огромных веера. Кэнди отчетливо видела каждый из его длинных загнутых когтей.

— Вот! Ты! Где! — проревел он.

Голос у него был под стать внешности — резкий, гортанно-скрипучий. У Кэнди при первых же его звуках болезненно сжался желудок.

А за спиной у Остова раздвинулись крестовины мечей, словно чудовище расправило жуткие крылья, состоявшие из одних костей и лишенные плоти и перьев. Он протянул свои длинные руки за плечи и выхватил из складок кожи на спине, служивших ему ножнами, верхнюю пару мечей. Вооружившись таким образом, Остов зашагал сквозь высокую траву к своей жертве.

Кэнди понимала, что нельзя терять ни секунды. Братья рисковали жизнью, чтобы дать ей возможность добраться до маяка незамеченной. Ей следовало немедленно покинуть свое убежище в траве, иначе вышло бы, что Джоны попусту подвергли себя столь серьезной опасности.

Больше следить за погоней было некогда, так что Кэнди повернулась к маяку и помчалась вперед во весь дух, не таясь, не пытаясь пригнуться. Ведь это замедлило бы ее бег. Она надеялась, что успеет добраться до башни, взбежать по лестнице и зажечь свет, пока Остов гоняется за Хватом.

На бегу она заметила, что большое облако, похожее на цветок, остановилось посреди неба над самым маяком, словно золотисто-розовый занавес, готовый опуститься и скрыть от посторонних взоров разворачивавшуюся внизу драму.

Не иначе как оно тоже оказалось здесь по воле Провидения, подумала Кэнди. Наверное, и у облаков есть свое особое место в мироздании.

Мысль эта мелькнула у нее в голове, когда она уже добралась до деревянного основания маяка. Только здесь Кэнди позволила себе промешкать мгновение и оглянулась, ища глазами Остова и Хвата.

И с ужасом убедилась, что краткий миг относительной безопасности миновал. Остов, видно, смекнул, что братья неспроста так бесстрашно обнаружили себя, что это был всего лишь отвлекающий маневр. И повернулся лицом к маяку.

Взгляд его остановился на Кэнди. При виде ее Остов издал пронзительный кровожадный вопль, снова раскинул в стороны длинные паучьи руки, в каждой из которых было зажато по мечу, и двинулся к ней.

Ужаснее всего было то, что он и не думал торопиться — хромал себе по траве с убийственной уверенностью, что жертве никуда от него не деться. «Мне некуда спешить. Времени сколько угодно. Все равно я тебя изловлю. Ты моя!» — казалось, хотел он сказать этой своей нарочитой неторопливостью.

Кэнди повернулась к двери и толкнула ее. Ржавые петли протяжно скрипнули, но дверь не поддалась. «А что, если изнутри ее подпирает какое-нибудь обвалившееся бревно или балка?» — в ужасе подумала Кэнди. Она еще раз изо всех сил навалилась на дверь, и та с протяжным скрежетом приоткрылась. Кэнди поспешно прошмыгнула в башню.

Хотя в стенах было полным-полно дыр, через которые проглядывало яркое солнце, внутри маяка было намного холоднее, чем снаружи. Огромные грибы росли во влажной полутьме, а доски под ногами покрывал толстый слой плесени. Кэнди дважды поскользнулась и чуть не упала, пока добралась до подножия ведущей наверх лестницы.

Зрелище, представшее ее взору, никак нельзя было назвать обнадеживающим. Вне всякого сомнения, когда-то, несколько десятков лет назад, деревянные ступеньки винтовой лестницы были прочными и безопасными для восхождения. Теперь же перила почти полностью разрушились, деревянные опоры были источены жучком и прогнили от сырости, и оставалось только удивляться, как это ступени до сих пор не провалились под собственной тяжестью.

Кэнди выглянула наружу сквозь один из многочисленных проломов в деревянной стене — только чтобы лишний раз убедиться в том, что ей и без того было известно: Мендельсон Остов продолжал шагать к маяку.

Сколь бы ни был опасен подъем по лестнице, пути назад уже не было. Всего каких-нибудь несколько секунд, и Остов доберется до входной двери. Оставалось одно — доверить свою жизнь ненадежным ступеням. Ухватившись рукой за остатки шатких перил, Кэнди начала свое рискованное восхождение.

А тем временем неподалеку, хоронясь в густой траве, братья Джоны наблюдали за ее силуэтом, который то и дело мелькал в проломах стен. Затаив дыхание, они увидели, как Кэнди шагнула на первую из ступенек.

— Она просто чудо из чудес, — восхищенно пробормотал Соня.

— С чего ты это взял? — буркнул Ворчун.

— Да ты взгляни на нее! Немногие в этом дурацком Иноземье отважились бы на такое!

— Она попросту не в своем уме, — вставил Змей. — Все дело именно в этом. Я с самого начала по глазам заметил, что она чуток того.

— Так выходит, мы послали девушку на столь рискованное дело, воспользовавшись плачевным состоянием ее рассудка, вместо того чтобы самим за это взяться? — возмутился Удалец. — Нечего сказать, герои!

— А ну быстро задвиньте свои заслонки, вы все! — прикрикнул на них Хват. — Соня прав. В леди определенно что-то есть. Стоило нам ее увидеть, как каждому из нас на миг показалось, что мы вроде бы встречались с ней когда-то прежде. Разве нет? Ну, что молчите?

— Ты же сам велел нам задвинуть заслонки, — сердито напомнил ему Хнык. — Вот мы и выполняем твои указания.

— Есть в ней что-то колдовское, — продолжил Хват, игнорируя замечание Хныка. Он достал из-за пояса маленький ножик и вынул его из кожаного чехла. — И нам надлежит встать на ее защиту.

— Но ты ведь не собираешься... — дрогнувшим голосом прошептал Ворчун.

— ...напасть... — продолжил Удалец.

— ...на Мендельсона Остова? — закончил вопрос Губошлеп.

— С этой вот жалкой пародией на оружие? — подытожил Филей.

— А что, у кого-нибудь из вас есть идея получше? — фыркнул Хват.

— Да ведь он вдвое выше нас! — простонал Хнык.

— Втрое! — поправил его Ворчун.

— Он вырвет нам сердце! — сказал Губошлеп.

— Но мы не можем бросить леди Квокенбуш на произвол судьбы, — возразил Хват.

— Я за то, чтоб рвать когти, — заявил Ворчун. — Дело проиграно, Хват. Но по крайней мере, если мы удерем отсюда, Ключ останется у нас, в целости и сохранности. А ввязавшись в драку, мы подвергнем опасности не только нашу жизнь...

— Нашу бесценную жизнь! — вставил Змей.

— ...но и Ключ. Нельзя нам так рисковать!

— Ворчун прав, — сказал Хнык. — Я тоже за то, чтоб удрать, пока не поздно.

— Даже слушать об этом не желаю, — откликнулся Хват. — Леди рискует головой ради нас.

— Мало ли что, — прошипел Змей. — Как я уже говорил, она, похоже, помешанная.

— А я говорил и еще раз повторяю, — разозлился Хват, — что всем вам лучше бы задвинуть заслонки и жар попусту не расходовать. Мы сделаем все, чтобы хоть немного задержать Остова.

Сказав это, он резко вскочил на ноги и помчался по траве к Мендельсону, зажав в руке свой маленький ножик.

Остов обернулся, лишь когда Хват подбежал к нему почти вплотную, их разделяли всего каких-нибудь несколько шагов. Лезвия длинных мечей со свистом рассекли воздух. Рот Остова был широко раскрыт, с подбородка стекала пенистая слюна, словно, пока он преследовал свою жертву, у него не на шутку разыгрался аппетит. Зрачки его глаз сузились до размеров острия иголки, и от этого физиономия Остова казалась еще более чудовищной. Однако он промахнулся. Острия мечей срезали верхушки травы в одном-двух шагах от Хвата, и только.

Хват, пригнувшись, бросился на врага.

— А ну-ка всем издать Боевой клич! — скомандовал он братьям.

Глотки всех Джонов тотчас же испустили немыслимый, зверский, безумный вопль:

— ЕЕЕИИИГГГГОРРРАААРРГУУУ!!!

Даже Остов на мгновение застыл и, казалось, едва не попятился.

Но быстро опомнился, ведь не мог же он в самом деле испугаться такого нелепого, смехотворного создания, каким был Хват со всеми своими братьями! И Остов двинулся к противнику, выставив вперед оба меча. Но Джоны оказались проворнее. Хват, пригнувшись, поднырнул под длинную худую руку Остова и изловчился воткнуть свой ножичек в его ягодицу. Лезвие проникло вглубь на всю длину лезвия и застряло в жесткой плоти чудовища. Из раны заструилась кровь. Остов закричал от боли и злости, выронил свое оружие и ухватился когтистыми пальцами за рукоятку ножика. Скрипнув зубами, он вытащил лезвие из раны.

Когда снаружи послышался Боевой клич Джонов и следом за ним хриплый вопль Остова, Кэнди поднималась на пятнадцатую по счету ступеньку. Рассчитывая каждый шаг, она преодолела еще три ступеньки и только тогда приникла к одному из зиявших в стене отверстий. Поле сражения было видно как на ладони. Несколько мгновений она наблюдала за Хватом, который, подобно Давиду, атаковал Голиафа-Остова.

Это зрелище придало ей сил. Отбросив предосторожности, она помчалась вверх по лестнице со всей стремительностью, на какую только была способна. Полусгнившая конструкция протестующе скрипела и качалась, но Кэнди все же удалось благополучно добраться до верхней площадки. Отворив единственную дверь, она очутилась в небольшом круглом помещении.

Достигнув цели своего рискованного путешествия, Кэнди с тревогой огляделась по сторонам. Где же прожектор или хотя бы фонарь? Вот этого-то она и боялась больше всего. Если тут когда-то и был прожектор (что само по себе было сомнительно, поскольку все сооружение являлось скорее творением рук какого-то безумца, нежели всамделишным маяком), то его давным-давно украли. Комната была абсолютно пуста, если не считать странного предмета посередине — пирамиды фута в три высотой, стоявшей на своей остроконечной вершине с удивительной устойчивостью. Все три ее боковые грани были испещрены какими-то знаками, похожими на иероглифы. На плоской стороне (точнее, основании) пирамиды покоилась небольшая полукруглая чаша. Кэнди никак не могла взять в толк, зачем кому-то понадобилось устанавливать здесь это необычное сооружение.

И лишь потом она вспомнила, что сказал ей Хват в ответ на ее замечание об отсутствии на маяке каких-либо ламп. Как же он выразился? Что-то вроде: «Свет — самая старая игра в мире». Может, пирамида и чаша — принадлежности для этой игры? Но даже если так, Кэнди не имела ни малейшего представления о том, как в нее играть.

И в довершение всего снизу послышался сильный шум — Остов яростными толчками открывал входную дверь. Он так неистовствовал, что трухлявое дерево трещало под его ударами, и Кэнди даже слышала, как ударяются оземь куски выломанных досок. Шум и треск все нарастал, а затем вдруг наступила тишина. Но длилась она всего несколько секунд.

После чего до слуха Кэнди донеслись звуки неторопливых шагов чудовища. Мендельсон Остов подошел к лестнице и двинулся вверх по шатким ступеням.

СВЕТ И ВОДА

— Где ты, дитя? — взвыл Остов, поднимаясь по лестнице. Этот жуткий, ни с чем не сравнимый голос, и звук его медленных, неуверенных из-за хромоты шагов на мгновение наполнили сердце Кэнди таким ужасом, что она окаменела на месте. Все происходившее было как ночной кошмар, внезапно ставший явью: ее преследовало кровожадное чудовище, безжалостный монстр, готовый съесть ее живьем — кусочек за кусочком, палец за пальцем.

Нет!

Кэнди с трудом стряхнула с себя оцепенение. Она не позволит этой омерзительной твари себя схватить!

Кэнди огляделась в поисках выхода на узкий балкон, опоясывавший весь верхний этаж башни. Балконная дверь оказалась прямо за ее спиной. Подбежав к ней, девушка схватилась за ручку. Та не поддалась, но отчаяние придало Кэнди сил. Она налегла на дверь плечом, замок с треском вылетел из трухлявой доски, и путь оказался свободен. Кэнди выбралась на балкон. Его деревянный пол, который в течение долгих лет палило солнце, заливали дожди и терзали зимние ветра Миннесоты, оказался даже в худшем состоянии, чем лестница внутри башни. Подавшись вперед, Кэнди ухватилась за металлические перила. И как раз вовремя: в следующее мгновение пол под ее правой ногой прогнулся и вниз посыпались обломки гнилых досок. Не держись Кэнди за перила, она наверняка провалилась бы в образовавшуюся дыру и, возможно, расшиблась бы насмерть.

Она освободила ногу из ловушки и не без труда отыскала более крепкий участок балкона, куда можно было ступить. Снизу из башни доносился голос Остова, который нараспев бормотал угрозы в ее адрес. Кэнди прислушалась. Чудовище, похоже, напевало сквозь зубы какую-то жуткую колыбельную. Из тех, под какие в детстве засыпают в своих кроватках монстры вроде него.

Баю-бай,
Моя малышка,
Скоро-скоро
Тебе крышка.
О грядущем не мечтай,
О былом не вспоминай:
Смерть готовит нам подвох,
Вот он, твой последний вздох.

Кэнди мысленно приказала себе не поддаваться панике. Она оглядела окрестности башни и на всякий случай позвала:

— Хват! — хотя и не обнаружила вокруг никаких следов пребывания братьев Джонов. — Хват, где же ты?

К немалому ее изумлению, он тотчас же отозвался на ее крик. Вынырнув из густой травы, Джон Хват помчался к башне. Она заметила кровь у него на руках. Неужели ему удалось ранить Остова? Вот было бы здорово!

— Леди Кэнди! Как вы там?

— Мне не удалось зажечь свет, Хват. Сожалею, но это невозможно.

— Он уже близко, леди!

— Знаю, Хват. Знаю. Но свет здесь никак не зажжешь. Нечем!

— Там должны быть чаша и шар. Поищите чашу и шар, леди!

— Что?

— Это старая игра, Кэнди. Свет — самая старая игра в мире!

Кэнди оглянулась. Ну да, чашу она видела, если только можно было так назвать небольшую миску, стоящую на опрокинутой пирамиде.

— Чаша есть! — крикнула она братьям.

— Так опустите в нее шар! — ответил Хват.

— Какой еще шар? Откуда мне его взять?

— Он должен быть где-то рядом.

— Ничего подобного здесь нет!

— Так потрудись его отыскать! — рявкнул Джон Змей. Кэнди не стала упрекать его в невоспитанности — на это у нее попросту не было времени. Еще несколько секунд, и Остов появится на пороге круглой комнаты, откроет дверь... Нет, об этом лучше не думать! Ей оставалось одно — последовать совету Хвата и попытаться найти шар. Она осторожно перешагнула через пролом в полу балкона и вернулась в комнату.

Озираясь в поисках загадочного шара, она с тревогой прислушивалась к шагам Остова. Он был уже совсем близко. И вдруг, когда Кэнди уже обмерла, ожидая, что вот сейчас дверь распахнется от грубого толчка, до нее донесся самый желанный, самый обнадеживающий на свете звук — треск ломающейся древесины. Ее преследователь испустил вопль ужаса и отчаяния. Вес его, по-видимому, оказался слишком велик для полусгнивших ступеней. Кэнди слышала, как часть лестницы с грохотом обрушилась вниз, в колодец башни. За те несколько секунд, что длилась наступившая вслед за этим тишина, Кэнди воспрянула духом. Она была почти уверена, что Остов свалился на земляной пол вместе с гнилыми досками и лежит теперь внизу, бездыханный или сильно покалеченный. Но вместо стонов из глубины колодца до нее донеслось злобное бормотание. И хотя язык, на котором бубнил Остов, был совершенно незнаком Кэнди, ей не составило труда догадаться, что ее преследователь бранится на чем свет стоит...

Она подошла к двери и, приоткрыв ее, посмотрела вниз. Под тяжестью веса Мендельсона Остова обрушилась довольно значительная часть лестницы — ступеней пять или шесть. Но самому ему удалось избежать падения. Каким-то чудом он успел отпрыгнуть назад, вниз, и удержался на уцелевшем участке, однако теперь, чтобы продолжить подъем, чудовищу предстояло преодолеть довольно большой пролом. Кэнди разочарованно вздохнула. Она-то надеялась, что монстр валяется внизу! Ей пришлось утешиться тем, что благодаря случившемуся у нее появилось несколько лишних секунд на поиски шара.

Остов поднял голову и, хищно взглянув на Кэнди, протянул к ней обе руки с выставленными вперед наподобие рожек костлявыми пальцами — указательными и мизинцами. Будь у него возможность умертвить ее взглядом, Кэнди погибла бы в ту же секунду, в этом у нее не было ни малейших сомнений. Но пока он только и мог что браниться и тыкать в нее пальцами. Однако медлить было нельзя: ей еще предстояло найти шар.

Стоило ей снова оглядеть комнату, как снаружи послышался крик Хвата:

— Мы идем к вам на помощь, леди Кэнди! Подбежав к балконной двери, она прокричала ему в ответ:

— Не вздумай! Оставайся на месте! Тебе сюда не добраться: лестница обвалилась!

Хват заглянул внутрь маяка сквозь пролом в стене. Убедившись, что Кэнди сказала правду, он покачал головой.

— Но как же вы-то спуститесь вниз?

Похоже, в настоящую минуту ее безопасность заботила его куда больше, чем «самая старая игра в мире».

— Что-нибудь придумаю, когда придет время, — ответила Кэнди. — Прежде всего надо отыскать этот дурацкий шар.

— Мы все же попытаемся подняться к вам! — заявил Хват.

— Нет, это ни к чему, — возразила Кэнди. — Ждите меня внизу. Пожалуйста!

Не дожидаясь ответа братьев, она опустилась на корточки и приступила к поиску недостающей части той странной головоломки, которую ей только предстояло разгадать. На полу никакого шара не было и в помине, но оставались еще несколько углублений под сгнившими и проломленными участками досок. Шар мог закатиться в одно из них. Кэнди принялась методично обшаривать каждую из этих дыр, вынимая из отверстий источенные жучком щепки и комья свалявшейся пыли, нити паутины, высохшие останки насекомых.

В первом из отверстий шара не оказалось. Во втором тоже. И только на третий раз ей повезло. Она нащупала рукой какой-то круглый предмет, закатившийся в дыру. Ей пришлось выломать небольшой кусок доски, чтобы его достать. Маленький серебристо-бирюзовый шарик. Она кое-как подцепила его кончиками пальцев и вытащила наружу. Шарик оказался на удивление тяжелым. Он был вовсе не деревянный, как она сперва предположила, и не из пластика. Литой металлический шар. Его зеленовато-голубую поверхность украшал рисунок, который был очень хорошо знаком Кэнди: именно такие волнистые линии ее рука будто помимо воли выводила на полях учебника.

Но ей некогда было удивляться этому совпадению. За спиной послышалось громкое сопение, затем что-то снова рухнуло вниз, в колодец. Кэнди ни минуты не сомневалась, что это было: Остов, снедаемый желанием добраться до нее, отважился перепрыгнуть через обвалившийся участок лестницы.

Кэнди оглянулась. Сквозь приотворенную дверь она увидела Остова. Прыжок ему удался, и теперь он мчался по самой верхней уцелевшей части лестницы, перепрыгивал через две ступеньки и хватался за шаткие перила, а его длинные когти устрашающе клацали, ударяясь о сухое дерево.

Кэнди перевела взгляд на маленькую чашу на плоском основании пирамиды. В ушах ее эхом отдавались слова Хвата:

«Свет — самая старая игра в мире».

Тем временем Остов подобрался к двери и сквозь небольшую щель уставился на Кэнди одним из своих крошечных, как острие булавки, зрачков. Пасть его была широко разинута, с подбородка капала пена, как у бешеной собаки. Он снова затянул свою колыбельную, но теперь она звучала не зло и резко, как прежде, а нежно, весело и ритмично:

О грядущем не мечтай, О былом не вспоминай: Смерть готовит нам подвох, Вот он, твой последний вздох.

Напевая, Остов легонько, как если бы это была забавная игра, толкал дверь, пока та не открылась полностью.

У Кэнди уже не оставалось времени, чтобы добежать до пирамиды и опустить шарик в чашу. Стоит ей потерять эти три-четыре драгоценные секунды, и Остов успеет дотянуться до ее горла и вырвать его своими крючковатыми когтями.

Выбора не было: пора сделать свой ход в самой старой игре на свете.

Сделав глубокий вздох, Кэнди прицелилась и бросила шар. Бросок получился так себе: вместо того чтобы очутиться внутри чаши, шар попал на ее ободок и начал кататься по кругу, так и норовя выскочить наружу.

— Ну пожалуйста, — взмолилась она, глядя на крутящийся шар с тем же отчаянием, с каким азартный игрок, поставивший на кон последние деньги, пожирает глазами колесо рулетки.

У нее тоже не будет другого шанса.

А шарик продолжал невозмутимо кататься по ободку чаши, по самому краю, словно никак не мог решить, в какую сторону лучше упасть.

— Давай же! — прошептала она.

За спиной опять раздался резкий скрип двери. Кэнди постаралась не обращать на него внимания.

Шарик сделал завершающий, очень медленный круг, замер, покачался взад-вперед и плюхнулся на дно, немножко поболтался там туда-сюда по инерции и наконец остановился.

Увидев, что произошло, Остов издал звук, в котором, как и во всем его облике, не было решительно ничего человеческого: начав с шипения, перешедшего в чудовищный рев, монстр закончил оглушительным визгом, отдаленно напоминавшим скрежет шин резко затормозившей машины. Выразив этим душераздирающим воплем всю глубину своего отчаяния, он толчком распахнул дверь настежь, вбежал в комнату, оттолкнул Кэнди в сторону и потянулся к шару, чтобы выхватить его из чаши.

Но было поздно! Поместив шар в чашу, Кэнди тем самым привела в действие какие-то неведомые могущественные силы. Едва Остов протянул руку к чаше, его отбросило наружу, на лестничную площадку.

До Кэнди донеслись радостные крики братьев Джонов. Хват и остальные повизгивали от восторга, как радостные щенята. Они не могли видеть того, что происходило наверху, и тем не менее знали об этом. И было нетрудно догадаться откуда. Пирамида излучала мощные энергетические волны, все вокруг было пронизано энергией. Кэнди почувствовала, как волосы у нее на голове поднимаются дыбом. Рисунок, покрывавший шар, засветился ослепительно ярким светом — сперва синим, потом зеленым, а после золотым.

Она шагнула назад, не сводя глаз с пирамиды. И вдруг та, к немалому ее изумлению, начала вращаться вокруг своей оси. Скорость вращения все увеличивалась, и вот уже внутри пирамиды засветился какой-то огонек; сперва он неуверенно подрагивал, потом загорелся ровно и ярко, серебристые лучи стали пробиваться сквозь контуры рисунка, покрывавшего все три боковые грани пирамиды.

Время в Миннесоте близилось к полудню, и было очень светло, хотя небо и затянула легкая облачная дымка. Но свет, проникавший сквозь иероглифический рисунок на пирамиде, был намного ярче дневного. Продолжая вращаться вокруг своей оси, пирамида словно разбрасывала вокруг невесомые ослепительные бриллианты.

До слуха Кэнди донесся горестный всхлип. Она покосилась на Мендельсона Остова. Тот застыл на месте, как будто окаменев, не сводя с пирамиды глаз. Лицо его утратило прежнее выражение свирепой кровожадности и ненависти ко всему живому. Похоже, он смирился с происходившим. Положить этому конец было не в его власти, оставалось только наблюдать.

— Смотри, что ты наделала, — сказал он с укором.

— И что именно я, по-вашему, сделала?

— Полюбуйся.

На мгновение он отвел взгляд от вращавшейся пирамиды и коротко кивнул в сторону балконной двери, в широкий мир, простиравшийся вокруг маяка.

Кэнди теперь нисколько не опасалась повернуться к нему спиной. Она была уверена, что он не нападет на нее, по крайней мере до тех пор, пока не завершится то волшебное действо, которое она вызвала к жизни, забросив шар в чашу.

Девушка подошла к двери и шагнула наружу, осторожно переступив через пролом, чтобы посмотреть, что же она наделала, сыграв в старую игру с чашей и шаром.

Первым, что привлекло ее внимание, было облако-цветок. Теперь оно уже не плыло над прерией, повинуясь капризам ветра, а стремительно вращалось над башней, словно гигантское золотое колесо, насаженное на невидимый шпиль, как на ось.

Несколько минут Кэнди с удивлением и любопытством разглядывала облако, а потом посмотрела вниз, ища глазами Хвата и его братьев. Все Джоны с напряженным вниманием вглядывались куда-то мимо маяка, в необозримые просторы. «Что они там высматривают?» — удивилась Кэнди. Высокие травы и небо — вот и все, что можно разглядеть на многие мили вокруг. Нигде поблизости нет даже самого захудалого домишка, даже сарая. По какой-то неведомой причине город Цыптаун рос и постепенно занимал все новые территории во всех направлениях, кроме северо-западного, где последним из жилых строений долгие годы оставался дом вдовы Уайт. Сразу за этим строением начинались дикие земли, необитаемые, незастроенные и никому не нужные.

Однако братцы Джоны явно ожидали что-то увидеть там, где, как считала Кэнди, тянулась лишь однообразная степь. Хват даже приставил козырьком ладонь ко лбу.

Кэнди чувствовала, как по спине ее разливается тепло. Лучи ослепительного света, вырывавшиеся из глубины пирамиды, касались ее тела, скользили по нему. Эти прикосновения были чрезвычайно приятны, они наполняли ее сердце радостью, а тело — новыми силами. Ей казалось, что она ощущает, как энергия, которую несут эти лучи, проникает в ее кровь, и струится по жилам, и просачивается наружу сквозь поры на коже, и отлетает прочь вместе с ее дыханием. Может быть, все это просто самовнушение, подумала она. Хотя, возможно, и нет. Такой уж сегодня выдался день — ни в чем нельзя быть уверенной.

Из круглой комнаты до нее донесся тоскливый стон Мендельсона Остова, а братья у подножия башни снова разразились восторженными воплями.

— Что происходит? — крикнула она, перегнувшись через перила.

— Глядите, леди! Нет, вы только посмотрите!

Кэнди была заинтригована. Она повернулась туда, куда указывали братья, и в это самое мгновение поняла: все, что ей довелось сегодня увидеть, а заодно и остальное виденное ею за всю прожитую жизнь, было лишь прелюдией к этому мгновению, потому что вот тут-то и начались настоящие чудеса.

Там, у горизонта, серебрилось море. Море, которому неоткуда было взяться. Оно быстро приближалось, катило свои волны прямо по валунам и траве.

Глаза у Кэнди были на удивление зоркими — никто в ее семье никогда не носил очков. Так что ни о каком обмане зрения и речи быть не могло. К заброшенному деревянному маяку и впрямь устремилось море; пенящиеся волны торопливо, перекатываясь одна через другую, неслись вперед.

Так вот, выходит, что она сделала, когда забросила шар в чашу! Она кликнула море, и оно, как верный пес, тотчас же примчалось на ее зов.

— Это ваших рук дело! — кричал Хват, подпрыгивая на радостях и изображая неуклюжее сальто в воздухе. — Это все вы, леди! Нет, вы только посмотрите! — Он задрал голову вверх и одарил Кэнди восхищенно — благодарным взглядом. На губах его играла счастливая улыбка, по щекам катились слезы радости. — Видите эти волны?

— Еще бы! — прокричала она в ответ, с усмешкой глядя на его прыжки, и вполголоса добавила: — Выходит, Мракитт не был безумцем...

Под быстро прибывавшими морскими водами еще можно было разглядеть желто-зеленые травы прерии, но чем ближе подбирались волны, тем менее надежным и реальным делался привычный окружающий мир. Море властно вступало в свои права.

Конечно, можно было не верить своим глазам, но Кэнди не просто видела море — она чувствовала терпкий, непрестанно усиливавшийся запах соленой морской воды, слышала шум, с которым волны бились о землю, постепенно скрывая под собой тот мир, который она до этой минуты считала единственным реально существующим, незыблемым и неизменным.

— Оно зовется морем Изабеллы... — раздался позади нее голос Мендельсона Остова, в котором слышались тоскливо-нежные нотки.

Или ей это только показалось? Пожалуй, нет. Он и вправду произнес название моря с несвойственной ему теплотой.

— И вы все оттуда родом?

— Не из моря. С островов. Из Абарата.

— Из Абарата?

Слово звучало непривычно, но Остов произнес его с такой уверенностью, что у Кэнди не возникло даже тени сомнения в реальности существования этих островов.

Острова Абарата.

— Но тебе не доведется их увидеть. — Лицо Остова утратило мечтательное выражение, и в голосе его снова звучала угроза. — Абарат не предназначен для человеческих глаз. Ты принадлежишь этому миру, Иноземью. В воду я тебя не пущу. Я не позволю тебе войти в море, ясно?

Кэнди поняла, что краткая передышка закончилась. Остов снова стал самим собой — безжалостным, кровожадным чудовищем. Он вскочил на ноги. Из раны на его бедре, нанесенной Хватом, все еще струилась кровь.

Кэнди попятилась к открытой двери и ступила на дощатый пол балкона, посередине которого зияла дыра. Остов бросился за ней. Ветер усилился, прохладные порывы несли с собой влагу. Но то были не дождевые капли, а брызги морской воды. Кэнди почувствовала на губах их соленый вкус.

— Хват! — позвала она, осторожно перешагнув через пролом и крепко ухватившись за перила.

Остов пригнулся, проходя сквозь дверной проем, и остановился на самом пороге, после чего стремительным движением протянул свои длиннющие лапы через пролом и одной рукой ухватил Кэнди за пояс, разодрав ей блузку острыми когтями, а другой сдавил ей горло.

Кэнди пыталась снова окликнуть Джона и одновременно оглянуться, чтобы поискать его глазами. Ни то, ни другое у нее не получилось. Хватка у Остова была железная.

Кэнди не собиралась сдаваться, она набрала полную грудь воздуха, чтобы позвать на помощь, но Остов разгадал ее намерение и еще сильнее сдавил ее горло своими цепкими пальцами. От боли у Кэнди на глазах выступили слезы, и мир стал тонуть в молочно-белом тумане.

В отчаянной попытке освободиться она вцепилась рукой в запястье Остова, силясь оторвать твердые, словно из железа, пальцы от своего горла. Она чувствовала, что потеряет сознание, если в ближайшие несколько секунд не ослабит его хватку. Но силы были неравны. Кэнди не могла освободиться, как ни пыталась. Белая пелена все плотнее застилала зрение. Еще немного, и клубы мутного тумана навсегда закроют от нее мир.

Оставалась только одна надежда. Судя по тому, что ступени лестницы обвалились под тяжестью Остова, самые рассохшиеся и прогнившие участки древесины, из которой была сооружена башня, не выдержат веса чудовища. Значит, если ей удастся вытащить его на балкон, пол которого проломился даже под ней, быть может, монстр провалится и в падении, пытаясь за что-нибудь ухватиться, разожмет свои ужасные пальцы.

Кэнди понимала, что счет идет на секунды. У нее в запасе было, самое большее, несколько мгновений, чтобы попытаться спасти свою жизнь. Остов вцепился ей в горло поистине мертвой хваткой. Кровь отчаянно пульсировала в ее голове, которая едва не лопалась от боли.

Кэнди обеими руками схватилась за перила и попыталась хотя бы чуть-чуть продвинуться в сторону вдоль ограждения, в надежде вытащить Остова на балкон следом за собой. Но тщетно. Силы ее стремительно убывали, ноги подкашивались.

Пальцы Остова все крепче сжимались на ее горле. Он торжествующе улыбался, в глазах его отражались морские волны, шумевшие за спиной у Кэнди. В улыбке обнажились зубы — длинные, желтовато-серые, заостренные, — они напоминали наконечники стрел, которые Кэнди, будучи ребенком, нашла однажды в траве.

Это было последнее, о чем она успела подумать, прежде чем потеряла сознание: у Остова полон рот наконечников от стрел...

Она смутно чувствовала, как мир под ее ногами с треском разваливается на части, жуткая рука соскальзывает с ее горла и она куда-то летит. Воздух наполнился щепками, и Остов пронзительно взвизгнул. А она провалилась сквозь огромную дыру в балконе и рухнула на землю вместе с дождем из древесной трухи.

Будь она в сознании, это падение неминуемо окончилось бы для нее плачевно. Но, погрузившись в забытье и поэтому полностью расслабившись, Кэнди приземлилась на редкость благополучно.

И осталась лежать, безучастная ко всему, распростершись в траве у подножия маяка, не слыша того шума, с которым море Изабеллы спешило навстречу призвавшему его свету.

ОДНО МГНОВЕНИЕ ИЗ ЖИЗНИ МЕЛИССЫ

В нескольких милях от того места, где без чувств лежала ее дочь, во дворе дома тридцать четыре по Последовательной улице Мелисса Квокенбуш, вернувшись с работы, чистила решетку для барбекю. Она ненавидела это занятие: приходилось с немалыми усилиями соскребать с прутьев кусочки подгоревшего, почти обуглившегося цыплячьего мяса, то и дело стряхивая с рук муравьев, которые до ее прихода мирно лакомились этими остатками, а теперь спасались бегством.

Разумеется, и эту работу неизменно выполняла она, а не ее муженек. Чурбан — вот как она называла его за глаза, разумеется без малейшего намека на нежность. В настоящую минуту он был дома, валялся на диване, накачавшись пивом, и вполглаза смотрел какую-то телеигру. Первое время, сразу после того как его уволили, Мелиссу раздражало упорное нежелание мужа подняться с дивана и отправиться на поиски работы. Теперь она с этим смирилась, как смирилась и с необходимостью драить решетку для барбекю, соскабливая с нее куски курятины, жарившейся неделю назад. Это была ее жизнь. Разумеется, совсем не такого она желала, и мечтала в свое время совсем о другом. О том, что даже отдаленно не напоминало ее тяжкую, унылую повседневность. Но это было все, чем она располагала: Чурбан, дети и решетка для барбекю с намертво приставшими кусочками цыплячьего мяса.

И вдруг, когда это нудное занятие уже близилось к завершению, она неожиданно ощутила на своем лице дуновение свежего ветра, прилетевшего откуда-то из далеких-Далеких краев. Она успела порядком взмокнуть, пока драила решетку, и ей было приятно, что ветер остудил бисерные капли пота на ее лбу, что его прохладное дыхание коснулось ее влажной шеи, к которой прилипли пряди тронутых сединой волос.

Она наслаждалась этим ветерком, мечтательно прикрыв веки, но вовсе не потому, что он был прохладным. Ее пленил аромат, который ветер принес с собой.

Несмотря на всю абсурдность подобного утверждения, она готова была поклясться, что он пахнул морем. Разумеется, это было невозможно: разве под силу ветру перенести запах на расстояние в тысячи миль? Но хотя она и повторяла себе: «Это пахнет не морем, а чем-то другим, похожим», — какой-то голос в глубине ее души возражал: «И все-таки это именно оно, море!»

Новый порыв овеял ее лицо, и усилившийся запах, который он принес, пробудил в ней воспоминания настолько яркие и чувства такие сильные, что они буквально затопили ее.

Мелисса уронила баночку с моющим средством. Выронила металлическую лопатку, которой драила решетку.

И в ту секунду, когда они стукнулись о плиты, которыми была вымощена эта часть дворика, Мелиссу посетило воспоминание из далекого прошлого. Не то чтобы оно было для нее особенно приятным или радостным. Но она ведь и не выбирала, о чем именно вспоминать. Тот эпизод из давно прожитого времени нежданно-негаданно всплыл из глубин ее памяти, да так ясно и отчетливо, будто все это случилось вчера.

Ей вспомнился дождь, барабанивший по крыше кабины старенького грузового «Форда», который принадлежал им с Биллом, молодым супругам. Двигатель заглох — кончилось горючее, и Билл ушел, чтобы раздобыть где-нибудь бензина, оставив ее одну в машине под невесть откуда взявшимся проливным дождем. Одну в холоде и мраке.

Нет, вообще-то не одну. Не совсем одну. Под сердцем у нее жил ребенок. Мелисса осталась ждать возвращения Билла в холодной кабине грузовика за час до появления на свет Кэнди Франчески Квокенбуш. Было два ночи, у Мелиссы отошли воды, но похоже, и в небесах тоже началось что-то вроде отхождения вод, потому что ни до, ни после этого Мелиссе не случалось попадать под такой внезапный и яростный ливень.

Но вспоминался ей теперь не дождь, и не холод, и не толчки ворочающегося младенца в утробе. Что-то еще тогда случилось, что-то, о чем ей напомнил запах моря, принесенный ветром. Вот только Мелисса никак не могла сообразить, что же это такое было.

Она шагнула в сторону от решетки — от запаха пригоревшей курятины и моющей жидкости, — чтобы полной грудью вдохнуть чистый, свежий аромат ветра.

И стоило ей это сделать — стоило снова уловить в воздухе запах моря, который просто не мог быть запахом моря, — как перед ее внутренним взором развернулась еще одна картина из далекого прошлого.

Вот она сидит в кабине грузовика, по крыше которого отчаянно барабанит дождь, и вдруг, ни с того ни с сего, кабину старенького «Форда» заливает ослепительный свет.

Мелисса сама не знала, откуда у нее взялась уверенность, что между тем внезапно вспыхнувшим светом и этим запахом моря существует какая-то связь. Если рассуждать здраво, между явлениями, столь отдаленными одно от другого в пространстве и времени, не могло быть ничего общего. У нее просто-напросто разыгралось воображение. Надо взять себя в руки. Так и помешаться недолго. А что, ведь и правда, от вечной тоски и разочарования впору тронуться умом. У нее защипало в носу, по щекам потекли слезы. Они все капали и капали. «Довольно глупостей!» — строго одернула она себя. О чем в самом деле ей было плакать?

— Я вовсе не сумасшедшая, — произнесла она вслух.

И все-таки она чувствовала себя потерянной, словно ее лодка сорвалась с якоря и затерялась вдали от берегов, во власти волн.

Где-то в глубине ее памяти, она знала, таится объяснение, маленькая, но важная деталь. Надо только сделать над собой усилие, чтобы вспомнить, — и все станет на свои места.

— Давай же... — скомандовала она.

Однако память не слушалась. Так бывает, когда слово или имя вертится на языке, но никак не дается.

Раздосадованная, недовольная собой и не на шутку встревоженная («Может, я и вправду схожу с ума, это ж надо — почувствовать запах моря посреди Миннесоты, не иначе как рассудок и впрямь не выдержал такой жизни...»), она повернулась спиной к ветру и заставила себя снова подойти к решетке, чтобы окунуться в облако кисловатых, наводящих тоску, но таких знакомых запахов. Что и говорить, приятного в них было мало, зато они были понятны, привычны и не вызывали в душе никаких ненужных, будоражащих воспоминаний. Вытирая слезы со щек тыльной стороной ладони, Мелисса приказала себе забыть о запахе, потому что это была всего лишь шутка, которую с ней сыграло ее собственное обоняние. Только шутка, и больше ничего.

Она подняла баночку с чистящим средством, лопатку и вернулась к своему скучному и неблагодарному занятию.

НА ПРИСТАНИ

До слуха Кэнди донеслись голоса, то хором, то поодиночке повторявшие одно и то же слово.

«Леди, — говорили они. — Леди, леди, леди...»

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять: все они обращаются к ней.

Это были Джоны: Хват, Филей, Хнык, Ворчун, Соня, Удалец, Змей и Губошлеп. Они наперебой звали ее, пытаясь вернуть из забытья. Она чувствовала себя так, будто кто-то совсем недавно попытался в порядке эксперимента вытряхнуть ее душу из тела. И — тоже в порядке эксперимента — она приоткрыла глаза.

Над ней участливо склонялись восемь лиц: одно большое и семь поменьше.

— Кости целы? — спросил Джон Филей.

Кэнди осторожно попыталась сесть. Болели шея и затылок. Но не очень — примерно так ныли мышцы, когда ей случалось проспать всю ночь в неудобной позе. Она подвигала руками и ногами. Пошевелила пальцами.

— Да, — ответила она, удивляясь своей везучести: надо же, отделаться легким испугом после падения с такой высоты. — По-моему, я ничего не сломала.

— Тогда порядок, — сказал Джон Хнык. — Пора и в путь.

— Но как! — возмутился Хват. — Она же едва пришла в себя...

— Хнык прав, — поддержал брата Филей. — Надо спешить. Эта гадина Остов будет здесь с минуты на минуту.

Остов! При звуках этого имени Кэнди, ухватившись за руку Хвата, мигом вскочила на ноги. Меньше всего на свете ей хотелось, чтобы Мендельсон Остов снова сдавил ее горло своими железными пальцами.

— И куда мы теперь отправимся? — полюбопытствовала она.

— Домой, леди, — ответил Хват. — Вы — к себе, а мы — к себе. — Он пошарил рукой в кармане. — Но прежде чем уйти, — тут он понизил голос до шепота, — могу я просить вас еще об одной услуге? Сделайте одолжение не мне одному, а всем нам. И — до встречи!

— О чем вы хотели меня попросить? — вздохнула Кэнди.

— Сохраните для нас кое-что. Одну очень ценную вещицу. Хват выудил из внутреннего кармана пиджака какой-то небольшой предмет, завернутый в лоскут грубой домотканой материи, а для надежности еще и перехваченный в нескольких местах тонким коричневым кожаным шнурком.

— Вам совершенно незачем знать, что это такое, — заявил он. — Вернее, я хотел сказать, если вы не возражаете, то лучше вам остаться в неведении. Просто возьмите его и сохраните для нас, ладно? Мы вернемся, обещаю, лишь только Тлен о нас позабудет. И тогда мы рискнем снова сюда наведаться.

— Тлен?

— Кристофер Тлен, — кивнул Джон Змей. В голосе его слышалось беспокойство. — Повелитель Полуночи.

— Так вы сохраните это для нас? — настойчиво повторил Хват, протягивая Кэнди крошечный сверток.

— Полагаю, если мне доверено хранить некий предмет, — отчеканила она, — то я имею право знать, что он собой представляет. Тем более если это и в самом деле нечто важное.

— А что я тебе говорил? — фыркнул Змей. — С самого начала было ясно, ее не устроит это твое «лучше вам оставаться в неведении». Слишком уж эта особа любопытна, чтоб на такое согласиться.

— Ну, знаете, если уж вы решились доверить мне эту вещь, — возмутилась в свою очередь Кэнди, глядя в упор на Змея, — я имею полное право...

— Разумеется, разумеется, — примирительно улыбнулся Хват. — Разверните-ка эту штуку. Давайте-давайте. Вы это заслужили.

Сверток оказался удивительно легким, так что Кэнди даже подумала было, что, кроме лоскута ткани и шнурка, там вообще ничего нет и быть не может. Она стала распутывать узел, затянутый на шнурке. Узел казался очень тугим, и Кэнди была уверена, что справиться с ним будет непросто, но развязался он на удивление легко, чуть ли не сам собой, стоило ей только прикоснуться к кончику шнура. Она почувствовала какое-то движение внутри полотняного мешочка, который приняла сперва за кусок ткани, а уже в следующее мгновение оттуда вырвался луч света, ослепивший ее. Она только и успела разглядеть что несколько ярких точек в окружении зигзагообразных светящихся линий. Блеснув в воздухе, разноцветные огни погасли, исчезли без следа, скрывшись в глубинах ее подсознания.

Это зрелище, длившееся не более трех секунд, полностью лишило Кэнди дара речи.

— Теперь Ключ будет находиться у вас, — торжественно произнес Джон Хват. — Но прошу вас никому об этом не говорить. Понимаете? Никому.

— Обещаю, — пробормотала совершенно сбитая с толку Кэнди, заглядывая в пустой мешочек. Помолчав, она добавила: — Полагаю, вы вряд ли скажете, какую дверь отпирает этот ключ?

— Вы правы, леди, это было бы излишне. — Он с поклоном поцеловал ей руку и начал пятиться прочь. — До свидания, леди. Нам пора.

Во время этого разговора Кэнди стояла лицом к маяку. И только теперь, когда Хват отступил назад, она смогла увидеть перемены, происшедшие с миром, пока она была без сознания.

Немного поодаль от маяка невесть откуда появился старый деревянный причал, укрепленный на полусгнивших сваях. От ударов волн ветхое сооружение жалобно скрипело и вздрагивало. Вдалеке, у линии горизонта, воды моря Изабеллы соприкасались с подернутым дымкой небом. Миннесота, какой ее знала Кэнди, по-видимому, исчезла, вторгшиеся на ее территорию морские волны попросту стерли ее с лица земли.

— Но как... — Кэнди смотрела на плещущиеся волны и причал, открыв от изумления рот. — Как такое возможно?

— Так это же вы призвали сюда морские воды, леди. Помните? При помощи чаши и шара.

— Я помню, — кивнула она.

— И теперь я смогу по этому морю вернуться домой, — сказал Хват. — А вам надо возвращаться к себе в Цыптаун. Я вас навещу, поверьте, когда настанет время. Когда это будет чуть менее опасно, чем теперь. И заберу у вас Ключ. Приняв его на хранение, вы внесли немалую лепту в борьбу за свободу, что ведется на наших островах.

Снова отвесив ей поклон, он почтительно, но твердо кивнул в сторону Цыптауна.

— Уходите домой, леди. — Джон Хват произнес это тоном человека, который гонит прочь собаку, навязавшуюся ему в спутницы. — Возвращайтесь туда, где вы будете в безопасности, и поторопитесь, пока Остов не спустился с маяка. Пожалуйста. Ведь в ваших руках бесценная вещь. Нельзя допустить, чтобы она попала в руки Остова. Вернее, его хозяина.

— А почему? Что случится, если она к нему попадет?

— Я очень вас прошу, леди. — Нетерпение в его голосе все возрастало. — Хватит вопросов. Чем меньше вы знаете, тем лучше для вас. Если там, в Абарате, все обернется совсем скверно и вас все-таки разыщут, неосведомленность сослужит вам хорошую службу. А теперь, виноват, времени на разговоры не осталось...

У Хвата, что и говорить, имелись веские причины для беспокойства: из башни послышались шум и треск — это Остов пытался спуститься по лестнице, в которой недоставало множества ступеней. Судя по грохоту, который он при этом производил, задача оказалась нелегкой. Но Кэнди понимала, что это всего лишь вопрос времени. Рано или поздно чудовище изловчится перепрыгнуть через проломы и выберется наружу, чтобы вновь броситься в погоню.

— Ну что ж, — она пожала плечами, с видимой неохотой признавая правоту доводов Хвата. — Я уйду. Но прежде я обязательно должна взглянуть на него вблизи.

— На что? На кого?

— На море!

Кэнди указала на дальний конец причала, откуда открывался вид на необъятную ярко-синюю водную гладь.

— Она нас всех угробит! — взвыл Змей.

— Оставь, — нахмурился Хват. — Она имеет на это полное право.

Взяв Кэнди за руку, он помог ей взобраться на причал. Доски скрипели и прогибались у них под ногами, но после предыдущих приключений подобные мелочи были Кэнди уже нипочем. Весь длинный причал стонал и содрогался при каждом ударе волн о его сваи, но она не обращала на это внимания. Ей надо было дойти до края и как следует разглядеть море Изабеллы, чтобы навсегда сохранить в памяти эту картину.

— Это восхитительно! — улыбнулась она, быстро шагая вперед.

Кэнди никогда прежде не видела моря. У нее из головы разом улетучились все мысли об Остове и его когтистых пальцах. Зрелище, открывшееся ее взору, было слишком чарующим, чтобы помнить и помышлять о чем-либо другом.

— И все же я не возьму в толк, как оно здесь очутилось. — Кэнди покосилась на Хвата. — Море, явившееся из ниоткуда.

— Это еще что, леди, — усмехнулся Хват. — Ведь посреди именно этого моря расположились все двадцать пять островов Абарата.

— Двадцать пять?

— По числу часов в сутках. Плюс Двадцать Пятый Час, называемый Пиком Одома, он же — Время Вне Времен.

Слова Хвата звучали для Кэнди нелепо и абсурдно. Но с другой стороны, разве не стояла она сейчас на краю причала, любуясь морем, которого каких-нибудь десять минут назад здесь и в помине не было? И если море существовало на самом деле (а оно несомненно существовало, иначе откуда взялись бы на ее лице прохладные соленые брызги?), то почему не могут быть реальными далекие двадцать пять островов, расположившиеся, возможно, именно там, где море встречается с небом?

Они молча стояли у самого края причала. Кэнди не сводила глаз с искрящейся поверхности моря. Из волн одна за другой выпрыгнули несколько рыбок — синих и зеленых, в небе парили морские птицы, каких Кэнди никогда прежде не видела и о каких даже не слыхала.

Через несколько секунд Хват и его братья нырнут в эти таинственные воды — и поминай как звали, а ее оставят здесь, и ей суждено будет возвратиться в опостылевший Цыптаун, к прежней невыносимо тоскливой жизни.

О, боже! Цыптаун! После всех этих чудес, после стольких удивительных приключений — снова Цыптаун! От одной мысли об этом Кэнди едва не сделалось дурно.

— Когда ты думаешь вернуться? — спросила она у Хвата.

— Погодите, леди, — с беспокойством в голосе ответил он.

— Что еще случилось?

— Не... двигайтесь... Замрите...

Бормоча эти слова, он шарил рукой в наружном кармане куртки и вдруг вытащил оттуда не что иное, как пистолет, старомодный, казавшийся каким-то ненастоящим. Маленький, очень изящный, сделанный из блестящего желтоватого металла вроде меди.

_ Что ты делаешь? — Кэнди понизила голос до шепота.

— Все, что могу, чтобы спасти наши жизни. По возможности.

Хват покосился назад — что-то он увидел там, за спиной Кэнди, у самого начала мостков. В глазах его блеснула решимость.

— Остов? — прошептала Кэнди.

— Остов, — мрачно кивнул Хват. — Пожалуйста, леди, замрите и не шевелитесь.

С этими словами он отступил немного в сторону, прицелился и нажал на курок своего маленького, казавшегося игрушечным пистолета.

Звук получился на удивление громкий, из дула выплыло облачко синевато-лилового дыма. А через мгновение раздался легкий щелчок — пуля достигла своей цели.

Кэнди почему-то сразу догадалась, куда именно стрелял Джон Хват. Он и не думал целиться в Остова. Пуля из его пистолета попала в чашу, стоящую на основании пирамиды, и выбила из нее шар. И тотчас же вокруг начались перемены.

— Выстрел что надо, — одобрительно хмыкнул Хнык. — Но почему бы тебе, с твоей-то меткостью, не прострелить череп этому Остову, вот чего я в толк не возьму!

— Мне не доставляет удовольствия стрелять по живым существам, — отозвался Хват, пряча свое оружие.

Кэнди оглянулась. Остов стоял примерно посередине причала, уставившись на башню маяка. Он наверняка понял, куда целился Хват. Догадаться об этом было совсем нетрудно: мир вокруг стремительно менялся, и невозможно было этого не почувствовать.

— Начался отлив, леди, — деловито пояснил Хват. — Вода вот-вот начнет отступать, и я должен уйти вместе с ней. Остов погонится за мной, он ведь уверен, что Ключ по-прежнему у меня.

— Нет, постой! — взмолилась Кэнди, схватив его за руку. — Так не пойдет!

— Как не пойдет? — опешил Ворчун.

— Я не хочу назад в Цыптаун!

— Но тебе ведь больше некуда идти, — нахмурился Хнык.

— Я отправлюсь с вами!

— Нет! — взвизгнул Змей.

— Да, — полным решимости голосом произнесла Кэнди. — Пожалуйста. Я поплыву по этому морю. Вместе с вами.

— Ты себе не представляешь, насколько это опасно.

— Пускай. Мне отвратителен этот город и жизнь, которой я там живу. Я ненавижу все это до глубины души.

Пока они препирались на краю причала, ветер изменил направление. Морские воды всколыхнулись, поднялась рябь, волны стали расти на глазах, они становились все выше и выше. Приближался шторм. Прилив сменялся отливом, старый причал трясся и постанывал под напором волн. У Кэнди оставалось всего несколько секунд, чтобы убедить Хвата и его братьев взять ее с собой. Того и гляди они нырнут в море и уплывут отсюда вместе с волнами, вместе с отливом, держа курс на Абарат, где бы тот ни находился.

А она останется здесь одна, ждать и напрасно надеяться. Ну да, они ей пообещали когда-нибудь вернуться, но многого ли стоят обещания? Вовсе нет, это она знала по собственному опыту. Сколько раз отец обещал, что больше пальцем ее не тронет? А сколько раз она слышала, как он клялся матери, что навсегда бросит пить? И все это были только слова, которые ровным счетом ничего не значили.

Нет уж, позволь она сейчас братьям исчезнуть в волнах, вполне может статься, что больше они никогда не увидятся. И с чем тогда она останется? С воспоминаниями и с жизнью в Цыптауне.

— Вы не можете со мной так поступить, — сказала она Хвату. — Вы не смеете бросать меня здесь, не зная даже, сумеете ли когда-нибудь вернуться.

Слова ее едва не заглушал пронзительный скрип дощатых мостков, прогибающихся под тяжестью шагов. Кэнди оглянулась, заранее зная, что за картина предстанет перед ее взором. Вдоль причала ковылял Мендельсон Остов. Лишь теперь она отчетливо разглядела его хромую ногу (благодаря которой, возможно, она, Кэнди, только и осталась жива, поскольку ему не хватило проворства в погоне за ней). У Остова полностью отсутствовала ступня, и ходил он, опираясь на обрубок у щиколотки, как если бы это была деревянная нога. Трудно было судить, причиняло ли это ему боль. Лицо его, во всяком случае, ничего похожего на страдание не выражало. Сейчас на физиономии Остова сияла кровожадная радость: он обнажил в улыбке свои зубы, похожие на каменные наконечники стрел, и широко раскинул длиннющие руки, как какой-нибудь древний проповедник, приветствующий новых членов своей паствы.

Кэнди понимала, что у нее все еще остается шанс сбежать, но не испытывала никакого желания двигаться назад, к прерии, за которой раскинулся Цыптаун.

Как бы ни было опасно оставаться здесь, возле Хвата и его братьев, она твердо решила для себя, что это намного предпочтительней возвращения домой. И она крепко сжала руку Хвата в своей ладони.

— Яс вами, куда бы вы ни направлялись.

К ней тотчас же обратились восемь лиц, восемь пар глаз уставились на нее — и все по-разному.

Филей казался совершенно сбитым с толку, Хнык растерянно моргал, Ворчун напустил на себя полнейшее безразличие, Соня ухмылялся, Удалец вытаращил глаза, Змей сердито сдвинул брови, Губошлеп изумленно вытянул губы трубочкой. А что же Хват? Тот одарил ее широкой улыбкой, в которой, однако, было больше отчаяния, чем радости.

— Вы это твердо решили, леди? — спросил он. Остов был уже ярдах в тридцати от них.

— Тверже некуда.

— Тогда, похоже, нам всем и вправду ничего другого не остается. Доверимся отливу. Вы плавать умеете?

— Не очень.

— О, боги милосердные! — с чувством воскликнул Хват, и на сей раз все восемь братьев сделали одно и то же: закатили глаза. — Но тут уж ничего не попишешь. Придется, видимо, довольствоваться этим «не очень».

— Тогда чего же мы ждем? — нетерпеливо осведомилась Кэнди.

За время их недолгого обмена мнениями Остову удалось вдвое сократить расстояние между его когтями и их шеями.

— Не пора ли наконец отправляться?! — проверещал Соня.

Кэнди вздрогнула. Трудно было предположить, что такая маленькая голова окажется способна издавать столь пронзительные звуки.

Держась за руки, Кэнди и Хват замерли на самой кромке причала.

— Раз, — сказал Филей.

— Два, — сказал Удалец.

— Вперед! — крикнул Губошлеп.

И они оттолкнулись от причала и ринулись вниз, доверив свои жизни неспокойным водам моря Изабеллы.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СУМЕРКИ И ПОСЛЕ

Поверьте мне

Две силы

Душою человека правят.

Одна есть Бог,

Другая же — прилив.

Стихи неизвестного поэта

МОРЕ

Море Изабеллы оказалось куда холоднее, чем представляла себе Кэнди. Вода была просто-таки обжигающе ледяной. Но возвращаться было поздно — решение принято. Когда пуля Хвата выбила шар из чаши, море попятилось от причала с той же стремительностью, с какой прежде разливалось по прерии. И, отступая, оно подхватило и понесло прочь Кэнди и братьев Джонов.

Казалось, волны были живыми существами, которые действовали и мыслили на свой собственный лад. Они так и норовили захлестнуть Кэнди с головой, и несколько раз она чуть не захлебнулась. Но Хват отлично знал, как сладить с волнами.

— Не пытайтесь плыть! — наставлял он Кэнди, перекрикивая шум волн. — Доверьтесь маме Изабелле, и она сама нас доставит, куда пожелает.

У Кэнди не было выбора, и она это понимала. Сопротивляться несокрушимой силе моря — бесполезное занятие. Ей не оставалось ничего другого, кроме как лечь на спину и наслаждаться путешествием.

И как только она приняла и осуществила это решение, ей сделалось значительно легче. В то же самое мгновение, когда она перестала барахтаться и доверилась морю, Изабелла принялась баюкать ее в своих волнах, поднимавшихся порой так высоко, что Кэнди могла видеть причал и маяк. Башня и деревянные мостки остались далеко позади, в пределах другого мира.

Кэнди огляделась по сторонам, ища глазами Остова, но того нигде не было видно.

— Соскучилась по мистеру Остову? — ухмыльнулся Губошлеп.

Им больше не было нужды повышать голос. Здесь, вдали от берега, шум волн стал гораздо тише.

— Я боялась, он где-то поблизости, — призналась Кэнди, выплевывая воду. Ей приходилось это проделывать через каждые пять-шесть слов. — Но, к счастью, его не видно.

— Так ведь у него имеется глиф, — пояснил Хват.

— Глиф? А что это такое?

— Транспортное средство, летающая машина. Вернее, слова, обернувшиеся летательным аппаратом.

— Да не понимает она тебя, Хват, — со снисходительной улыбкой заверил его Хнык. — Ничегошеньки ей не понять.

Хнык был прав. Утверждение Хвата привело Кэнди в полное замешательство. Слова, которые превращаются в летающие машины? Но Хват, будто не заметив недоумения, отразившегося на ее лице, с охотой пустился в объяснения:

— Чем искуснее маг, тем меньше времени ему требуется, чтобы сотворить глиф. Для настоящего, опытного и искушенного чародея это дело пустяковое, он справляется с такими заклинаниями в мгновение ока. Два-три слова — и вот у него уже имеется летательный аппарат. Остову потребуется несколько минут, чтобы создать глиф. Он талантом не блещет. К тому же, если неверно прочесть заклинание, может случиться неприятность.

— Неприятность? Какая?

— Ведь глифы поднимаются высоко в воздух. — В подтверждение своих слов Хват указал пальцем в небо. — И если с ними что-то оказывается не так...

— ...они падают, — догадалась Кэнди.

— Они падают, — кивнул Хват. — Так погибла одна из моих сестер. Глиф свалился с приличной высоты.

— О! Прими мои соболезнования, — торопливо пробормотала Кэнди.

— Ее тогда как раз похитили, — довольно равнодушно прибавил Хват.

— Какой ужас!

— Мы позже выяснили, что она сама организовала это похищение.

— Не понимаю. Зачем ей это могло понадобиться?

— Ну, видишь ли, она влюбилась в одного типа, а тому и дела до нее не было. Тогда она затеяла это похищение, чтобы он бросился ее спасать.

— И что же он?

— Пальцем о палец не ударил.

— Выходит, она погибла из-за несчастной любви.

— Такое случается, — встрял в разговор Джон Филей.

— А как насчет тебя, леди? — полюбопытствовал Джон Соня. — У тебя есть сестры?

— Нет.

— А братья? Мать? Отец?

— Да. Да. И еще раз да!

— Что-то незаметно, чтобы тебя огорчала разлука с ними. Может статься, что и вечная, — сердито прошипел Джон Змей.

— Полегче, приятель, — предостерег его Хват.

— Ничего, полезно иногда выслушать два-три слова правды, — упорствовал Змей в своем желании досадить. — Ведь все вполне может сложиться так, что она больше никогда не вернется под свой родной кров.

Кэнди подняла глаза на его довольно ухмылявшуюся физиономию. Он явно наслаждался возможностью испугать и огорчить ее.

— Мы ведь держим путь не куда-нибудь, а в Абарат, девочка, — назидательно добавил Змей. — А это совершенно непредсказуемое место.

— В точности как Иноземье, — в тон ему ответила Кэнди, чтобы Змей раз и навсегда уяснил: она не из тех, кого можно легко запугать и сбить с толку.

— Ничего подобного! Никакого сравнения! — раскипятился самый ядовитый из братьев. — Что ты имеешь в виду? Несколько торнадо? Эпидемию ветрянки? Какая чепуха! А вот в Абарате могут встретиться такие ужасы, что твои волосы вмиг побелеют. В том случае, разумеется, если мы вообще туда прибудем.

— Что ты хочешь этим сказать?

На сей раз Кэнди не сумела скрыть своего испуга.

— А то, что у мамы Изабеллы имеется не одно и не два стада зверьков, каждый из которых охотно тобой полакомится. Так сказать, для возбуждения аппетита.

— Довольно, Змей! — прикрикнул на него Хват.

— Он имеет в виду акул? — спросила Кэнди.

Ей стоило немалого труда держать себя в руках. Она невольно огляделась по сторонам, страшась увидеть где-нибудь неподалеку треугольный плавник над гладью вод.

— Кто такие акулы, мне неизвестно, — терпеливо ответил Хват. — Но большой зеленый мантизак запросто проглотит тебя и меня целиком. Вот если бы мы были красного цвета!

— Красного цвета?

— Обитатели моря Изабеллы избегают охотиться на существ красного цвета. Потому-то все без исключения лодки, катера и корабли, которые бороздят эти воды, покрашены в красный.

Кэнди слушала его лишь вполуха, размышляя о своем. События сменяли одно другое с такой невероятной быстротой, что у нее до сих пор не было возможности обдумать свои поступки и их последствия. Теперь вот она поручила свою жизнь морским волнам, и пути назад у нее нет. Быть может, она и в самом деле никогда больше не увидит своих близких.

Интересно, как отреагируют ее домашние, когда поймут, что она не вернется? Наверняка предположат самое худшее: что она стала жертвой преступника. Или попросту сбежала.

Больше всего она беспокоилась о матери, ведь маму ее исчезновение огорчит гораздо больше, чем остальных. Но вполне может случиться, что оттуда, куда она держит путь, найдется способ отправить Мелиссе весточку.

— Надеюсь, ты не жалеешь о содеянном? О том, что отправилась с нами? — спросил Хват, с тревогой заглядывая ей в лицо. Он чувствовал себя немного виноватым в том, что все так произошло.

— Нет, — ответила Кэнди. — Ни капельки.

Стоило этим словам слететь с ее губ, как огромная волна вдруг подхватила ее и понесла прочь от братьев Джонов. Не успела Кэнди и глазом моргнуть, как очутилась довольно далеко от своих друзей. Несколько голов пытались что-то кричать, но она уже не могла разобрать слов. В последний раз встревоженные лица всех восьмерых Джонов мелькнули между двумя высокими волнами, а потом исчезли из виду и больше не показывались.

— Я здесь!!! — прокричала она что было сил, надеясь, что Хват, более опытный пловец, чем она, услышит и отыщет ее.

Но ее тут же подхватила следующая волна, даже больше прежней, и унесла еще дальше от того места, где остались Джон Хват и его братья.

В сердце Кэнди шевельнулся страх.

— Только без паники, — твердо сказала она себе. — Что бы ни случилось. Паника еще никому не принесла пользы.

Но до чего же трудно было воспользоваться собственным советом! Волны делались все больше, каждая из них подбрасывала ее немного выше, чем предыдущая, и все глубже становились пропасти, в которые она затем падала с высоких гребней. И как бы ни уговаривала она себя не страшиться происходящего, факт оставался фактом: Кэнди внезапно осталась совершенно одна в водах незнакомого моря, полного всевозможных...

Тут с вершины очередной волны Кэнди открылась столь диковинная картина, что все тревожные мысли вмиг вылетели у нее из головы. Она даже бояться позабыла и во все глаза уставилась на невиданное зрелище.

Внизу, у подножия огромного вала, покачивался, выступая лишь на несколько дюймов над поверхностью моря, небольшой квадратный столик. А вокруг него, прямо на воде, в непринужденных позах расселись четверо заядлых картежников. Похоже, их совершенно не тревожило, что играть приходится посреди гигантских водяных гор. Все они вместе и каждый в отдельности казались воплощением покоя и безмятежности.

Кэнди только успела подумать: «Теперь я, пожалуй, никогда уже ничему не удивлюсь», как соскользнула по гладкому боку волны, будто с горки, прямо к карточному столику.

ПРЫГУНЫ-КАРТЕЖНИКИ

Четверо игроков были представителями какой-то странной породы живых существ. Кожу их покрывала блестящая серебристо-зеленая чешуя, между пальцев рук, в которых они держали довольно потрепанные и засаленные карты, виднелись плавательные перепонки. Физиономии у картежников были почти человеческие, но в то же время было в них что-то рыбье. Игра, которую они вели, похоже, требовала максимальной сосредоточенности, потому что никто из них не замечал Кэнди, пока она не налетела на них на полной скорости, едва не врезавшись в стол.

— Эй ты! Поосторожней! — прикрикнуло на нее одно из невероятных существ, явно женского пола. — И вообще держись от нас подальше. Нам тут только зевак не хватало!

Трое картежников не мигая таращились на Кэнди, четвертый же, улучив удобный момент, сперва воровато заглянул в карты своих соседей и только потом с преувеличенным интересом воззрился на Кэнди, явно надеясь отвлечь внимание от себя и своих неблаговидных действий.

— Ты, видно, заблудилась, — сказал мошенник.

Судя по виду, это был представитель мужского пола диковинного морского народа. В речи его улавливался легкий французский акцент.

— Боюсь, так оно и есть, — кивнула Кэнди, отплевываясь. — Я потерялась. Совсем.

— Помог бы ты ей, что ли, До-До, — обратился хитрец к своему соседу слева. — Все равно ведь проигрываешь.

— Откуда ты знаешь?

Ответ на это До-До получил от своей прежде не вступавшей в разговор соседки по карточному столу, которая снисходительно, с некоторым высокомерием потрепала его по плечу:

— Да ведь ты вечно проигрываешь, дорогой! Пойди-ка и в самом деле помоги девчушке.

До-До еще раз посмотрел в свои карты и, очевидно уразумев, что шансов на выигрыш у него и в самом деле никаких, небрежно швырнул их на стол.

— Не понимаю, почему бы нам не играть в водное поло, как всем нормальным людям, — пробурчал он, надув губы, отчего стал еще больше смахивать на обиженную рыбину.

Он подхватил со стола рюмку и опорожнил ее одним глотком, после чего проделал нечто такое, отчего у Кэнди глаза на лоб полезли, — перепрыгнул через стол и на огромных перепончатых лапах поскакал по воде прямо к ней. И только когда добрался, плюхнулся в воду, так что над поверхностью остались лишь голова и плечи. От До-До пахло спиртным, и он с немалым трудом сфокусировал свой блуждающий взгляд на лице Кэнди.

Кэнди имела печальный опыт общения с людьми, пребывавшими в подобном состоянии, они всегда ее раздражали, но в ее нынешнем положении уж лучше оказаться в обществе подвыпившего незнакомца, чем одной дрейфовать по воле волн в чужом и опасном море.

— Меня зовут До-До, — представилось странное создание.

— Я слышала, как к вам обращались, — кивнула Кэнди. — А я — Кэнди Квокенбуш.

— Ты ведь не иначе как из Иноземья. Угадал?

Он с любопытством разглядывал ее, поднимаясь и опускаясь вместе с ней на волнах.

— Да, оттуда.

— Подумываешь вернуться? Учти, путь неблизкий.

— Нет-нет, я вовсе не собираюсь туда возвращаться, — поспешила заверить его Кэнди. — Я направляюсь в Абарат.

— Ишь ты!

При упоминании Абарата за столом началось оживление. Еще двое игроков бросили свои карты под протестующие вопли мошенника, который принялся упрекать остальных в том, что они лишили его верного выигрыша.

— Нечего было подглядывать, Пью, — небрежно бросила одна из женщин и проворно подбежала по воде к Кэнди.

В отличие от До-До, пьяна она не была. Бесцеремонное любопытство, с которым она принялась разглядывать Кэнди, чем-то напомнило девушке взгляд Хвата в первые минуты их знакомства.

— Не ты ли часом все это устроила?

— Что вы имеете в виду? — Кэнди беспомощно огляделась по сторонам.

— Так ты или нет? — настаивала женщина. — Меня, кстати, зовут Тропелла.

— Очень приятно...

— Да-да, само собой! — нетерпеливо перебила ее Тропелла. — Это ведь ты вызвала маму Изабеллу, а?

Кэнди не видела причин отпираться.

— Да, — кивнула она. — Это я вызвала море. Но я даже не подозревала...

И опять Тропелла ее перебила, причем довольно грубо:

— Да-да, само собой! Но зачем? Это ведь запрещено!

— Ох, оставь ты барышню в покое! — заступился за Кэнди До-До.

— Нет уж, к этому надо отнестись со всей серьезностью! Путь морю в Иноземье был заказан. И мы все об этом знаем. Так почему же...

— Послушайте! — Кэнди перебила собеседницу с не меньшей бесцеремонностью, чем та дважды прерывала ее. — Не могли бы мы отложить этот спор на потом? Где-то здесь, в море, мой хороший знакомый. И я не знаю, как мне его найти.

— О, милосердные боги, — вздохнул До-До. — Как его хоть звать-то?

— Ну, вообще-то он не один. Их восемь, если считать всех этих братьев, которые живут на его...

— ...голове! — подсказал До-До, округлив глаза и наклоняясь к Кэнди.

— Вот именно! Так вы его знаете?

— Наверняка это не кто иной, как Джон Хват, — заявила Тропелла.

— Ну да, он самый!

При упоминании о присутствии где-то неподалеку Джона Хвата последний из картежников вышел из-за стола и, подпрыгивая как мячик, приблизился к Кэнди. Она стала объектом всеобщего внимания.

— Выходит, ты приятельствуешь с Джоном Хватом? — произнесла Тропелла.

— Мы знакомы.

— Он — профессиональный преступник высшего класса, — вставил Пью. — Объявлен в розыск на нескольких из Часов за крупные кражи и один Владыка знает за какие еще подвиги.

— Неужели? Вот уж никогда бы не подумала, что он не в ладах с законом. По правде говоря, я никогда прежде не встречала такого воспитанного господина.

— Ой, да нам-то какое дело, чем он промышляет, — пожала плечами Тропелла. — На суше свои законы, у нас — свои. Тут нет ни судей, ни тюрем.

— Да и воровство здесь редкость, — прибавил Пью. — Красть-то особенно нечего.

— А мы, кстати, зовемся морскими прыгунами, — пояснил До-До.

— Ну а ты что скажешь? — Тропелла обратила на Кэнди взгляд, исполненный прежнего высокомерия. — Тебе там не место, ведь так?

— Простите?

— Тебе не место в том, твоем мире. В Абарат тебя призывает сама судьба, там твое предназначение.

Тропелла заявила это таким тоном, будто ей вовсе не требовалось, чтобы Кэнди подтвердила или опровергла ее слова. Просто сообщила о результате своих загадочных умозаключений.

— Нельзя ли все же как-нибудь разыскать Хвата? Кэнди с надеждой переводила взгляд с одного получеловечьего-полурыбьего лица на другое.

— А ну-ка, До-До, — сказал Пью, — займись этим. У тебя ведь самая мощная глотка.

— О! С превеликим удовольствием, — просиял тот. Пошатываясь, он сделал несколько шагов по водной глади и вприпрыжку взобрался на гребень ближайшей большой волны. Там он выпрямился и стал вопить что было сил. Голос у него и впрямь оказался глубокий и сильный, под стать оперному солисту.

— Мистер Хват! — проревел он. — У нас здесь ваша подружка. Еще пара минут, и мы ее съедим с салатом из водорослей, так что извольте поспешить ей на выручку! — Он с усмешкой подмигнул Кэнди. — Шутка! — И приставил ко рту лапы, сложенные рупором. — Эй! Мистер Хват! Где же вы?

Кэнди с некоторой опаской взглянула на Пью.

— Он правда шутит?

— Ну, ясное дело, — кивнул тот. — Разве мы позволили бы себе съесть важную персону вроде тебя? Что греха таить, время от времени любому из нас случается полакомиться каким-нибудь зазевавшимся моряком, но... — он выразительно пожал плечами, — и ты бы не удержалась, если бы тебе пришлось есть одну только рыбу. На завтрак, на обед и на ужин. На первое, на второе и на третье. Желтая рыба, зеленая рыба, синяя рыба. Рыба с маленькими веселыми глазками, которые лопаются у тебя во рту. Она так приедается, эта рыба! Поэтому приходится иногда разнообразить меню матросами и рыбаками. Но ты-то за себя не беспокойся. Тебя мы пальцем не тронем и с радостью проводим до самого Абарата. Можешь на нас положиться.

До-До продолжал кричать, перебирая лапами, чтобы удержаться на вершине волны, как человек, который бежит вверх по ступеням идущего вниз эскалатора.

— Эй, Хват! Мы очень, очень проголодались...

— По-моему, он вас не...

Кэнди хотела сказать «не слышит», но не успела: в следующее мгновение Хват с неистовым плеском вынырнул из воды позади До-До и ухватил его за бока. До-До не удержал равновесия, и оба они бултыхнулись в воду, на мгновение скрывшись под ее поверхностью. Братья успели хором выкрикнуть нечто угрожающее. Пью и Тропелла кинулись на помощь своему приятелю. Им не без труда удалось вырвать его из цепких рук разъяренного Хвата.

— Ну-ну, остынь, — пробормотал До-До, взбираясь на ближайшую из волн и вытягивая перед собой обе ладони с перепончатыми пальцами, чтобы Хват, чего доброго, снова на него не кинулся. — Ведь это была всего лишь шутка. Я пошутил, чтоб привлечь твое внимание. Мы бы и пальцем не тронули эту твою милашку. Обидно даже, что ты мог такое о нас подумать. Мы — воспитанный морской народ, а не какое-нибудь там глубоководное отребье. Понимать надо. Разве не так, Кэнди?

— Они все были очень милы и очень добры ко мне, — поспешила успокоить своего друга Кэнди. — Никто меня и пальцем не тронул.

Джонов это почему-то не убедило. Они обменивались между собой свирепыми, подозрительными взглядами, и наконец Джон Соня сердито бросил:

— Шутка, говоришь? В таком случае самая бездарная из всех, какие мне доводилось слышать!

— Не приди они мне на помощь, я бы утонула, — заверила его Кэнди, пытаясь разрядить ситуацию. — Честное слово! Я была просто в панике.

— И однако ты совершенно прав, — примирительно пробормотал Пью. — Шутка и впрямь была идиотская. И в качестве извинения мы готовы доставить вас обоих в Абарат. Нрав у Изабеллы крутой, и нам совсем не хочется, чтобы две столь важные персоны пошли ко дну и сгинули в пучине.

— Так вы нас отвезете? — Губы Хвата растянулись в кривоватой улыбке. — Вы это серьезно?

— Разумеется, отвезем, — кивнула Тропелла. — Это самое малое, что мы можем для вас сделать.

Кэнди это предложение пришлось как нельзя более по душе. Хоть она и последовала совету Хвата, положившись на маму Изабеллу и позволив той себя нести, усталость брала свое — сказывалась ледяная вода и отчаянная качка в высоких волнах, не говоря уже о беге наперегонки с Мендельсоном Остовом, который предшествовал этой водной процедуре.

— Как думаете? — обратилась она к Джонам. — Примем предложение?

— По-моему, решать это надо тебе, — сказал Хват.

— Очень хорошо, — улыбнулась Кэнди. — Мой ответ: «да».

Пью подмигнул Хвату:

— Ну так как?

— Раз леди говорит «да», — без колебаний ответил тот, — значит, так тому и быть.

— Восхитительно, — подал голос четвертый из карточных игроков. — Кстати, я Коконо. Я только хотел сказать, до чего же приятно повстречать такую знаменитость, как мистер Хват. Тропелла правду говорит, нам до законов суши нет никакого дела. Пусть сколько угодно твердят, что вы преступник. Подумаешь! Зато ведь вы мастер своего дела, а это главное!

Джоны в ответ на хвалебную речь принялись наперебой отрицать приписываемые им заслуги. Кэнди удавалось расслышать только некоторые обрывки их сбивчивых речей, но даже в этом хаосе звуков она уловила, насколько противоречивы и неубедительны были попытки братьев оправдаться. Ее это очень позабавило.

— Выходит, это правда? — Смех Кэнди положил конец спору Джонов. — Вы все — мастера в преступном ремесле?

— Ну как тебе сказать... — неуверенно пробормотал Джон Губошлеп.

— Эй ты, поосторожней! — предостерег брата Джон Удалец.

— Мы, конечно, не святые, — приободрился Губошлеп.

— Так и есть. Все правда! — прыснула Кэнди. Хват утвердительно кивнул:

— Что толку отпираться! Вы попали в компанию восьми воров международного класса. — Он проговорил это не без известной гордости. — Так что мы и вправду не святые.

— Ну а кто без греха? — философски изрек До-До и, подумав, прибавил: — Кроме святых, разумеется.

Засим дискуссия на щекотливую тему была завершена, и морские прыгуны подхватили своих гостей на плечи. Каждого из пассажиров несли два прыгуна: ноги придерживал у себя на плечах тот, что прыгал впереди, а его напарник подпирал лбом и ладонями спину в районе лопаток. Это был не самый удобный способ перемещения, но Хвату и в особенности Кэнди он все же казался намного предпочтительнее плавания в ледяных волнах, где ты ежеминутно рискуешь пойти ко дну или угодить в пасть большому зеленому мантизаку.

— На какой из островов ты держишь путь? — спросил Пью у Кэнди.

— Понятия не имею. Это мое первое посещение Абарата. Головная пара прыгунов вопросительно воззрилась на

Джонов.

Первым вызвался ответить Джон Соня:

— Лично я за то, чтобы отправиться на Веббу Гаснущий День, что в Сумеречном проливе.

Остальные братья согласно кивнули.

— Так тому и быть. Значит, Вебба Гаснущий День! — провозгласил Коконо.

— Минутку! — спохватилась Кэнди. — Не забудьте свой столик!

— О, Мицца и без нас доберется до дому, — заверил ее Коконо. — Мицца!

Из воды вынырнула голова, огромная и почти такая же квадратная, как и панцирь, на котором все еще виднелись карты и рюмки. К говорившему медленно обратилась морда с крупными, грубоватыми чертами, сведенными в скорбно-меланхолическую гримасу.

— Мне обождать вас в Тацмагоре? — вопросило удивительное существо.

— Да, будь любезна, — сказал Коконо.

— Очень было удобно на тебе играть, — добавил До-До. — Как всегда.

— Ах, пустое, — ответствовал карточный столик и уныло поплыл прочь, шлепая по волнам широкими плавниками.

Кэнди тряхнула головой. Ей отчего-то вспомнился дядюшка Фред, которого она обожала. Он приходился Мелиссе старшим братом и работал в Чикагском зоопарке уборщиком клеток. Как-то раз он провел Кэнди по всему зоопарку и показал своих любимых зверей. Все они как на подбор были странными созданиями, многие их назвали бы уродцами: муравьед, двупалый ленивец, мулы...

«Если тебя когда-нибудь одолеют сомнения, есть ли у Создателя чувство юмора, достаточно прийти сюда и полюбоваться на этих ребятишек», — сказал тогда дядюшка Фред.

Кэнди улыбнулась про себя, представив его как живого: круглая голова, блестящая на солнце лысина, добрый, внимательный, ласковый взгляд устремлен на нее, на Кэнди. Вот кто пришел бы в восторг от Миццы Плавучего Карточного Столика! Увидев это чудо из чудес, дядя Фред, поди, хохотал бы до слез.

— Чему ты улыбаешься, леди? — полюбопытствовал Хват.

Но прежде чем Кэнди успела ответить, морские прыгуны понеслись вперед с невероятной скоростью, взяв курс на Веббу Гаснущий День.

БЕСЕДЫ НА ВОЛНАХ

Кэнди никогда еще не доводилось передвигаться столь невероятным способом. Впрочем, она подозревала, что и Хват впервые путешествовал на плечах морского народа. Говорить друг с другом они не могли — мешали рокот волн и громкое шлепанье по воде гигантских ступней прыгунов, но до слуха Кэнди то и дело долетали взрывы хохота братьев Джонов. Похоже, все они, включая и Хвата, живо обсуждали подробности своих недавних приключений, лишь теперь окончательно уверившись, что опасность миновала и что они пусть и несколько экстравагантно, зато стремительно и с комфортом приближаются к родным берегам.

Плавное, размеренное покачивание мало-помалу убаюкало Кэнди. Она сама не заметила, как глаза ее закрылись и она задремала. Ее тело, и без того скованное каким-то странным изнеможением, вскоре оказалось во власти крепчайшего сна. Когда она через час и двадцать минут, если верить наручным часам, проснулась и огляделась вокруг, небо уже начало темнеть.

Прежде Кэнди часто любовалась вечерним небом и знала названия многих звезд и созвездий. Но теперь, сколько она ни вглядывалась в скопления светлых точек, все более отчетливо различимых на фоне меркнущего небосвода, ей никак не удавалось распознать в звездных узорах хоть что-либо знакомое. Сперва она утешала себя мыслью, что ей просто-напросто довелось увидеть небо под совсем другим углом, чем прежде, поэтому и созвездия выглядят иначе. Но тьма все более сгущалась, пока наконец не настала кромешная ночь (по миннесотским меркам, совершенно не вовремя, около двух часов пополудни), и тогда-то Кэнди окончательно уверилась, что с самого начала была права: наверху, над нею, не было ни одной знакомой звезды, ни одного созвездия, название которого ей было бы известно.

Это было совсем не то небо, которое простиралось над Миннесотой.

Данное открытие почему-то взволновало ее гораздо сильнее, чем появление из ниоткуда моря Изабеллы, и даже больше, чем перспектива очутиться в скором времени на каком-то неизвестном острове неведомого архипелага.

Всю жизнь Кэнди была уверена (хотя, быть может, это было и наивно с ее стороны), что по крайней мере звезды — это нечто незыблемое и постоянное. Разве над всеми фантастическими странами, когда-либо существовавшими на Земле, будь то Атлантида, Эльдорадо или Авалон, не сияли знакомые ей с детства созвездия? Возможно ли, чтобы звезды, неизменные, как сама вечность, вдруг стали иными, неузнаваемыми?

Кэнди все это очень расстроило, и она впервые ощутила в душе что-то сродни страху перед будущим. Выходило, что Абарат вовсе не являлся иной частью той планеты, на которой она прожила всю свою жизнь, потаенной страной, скрытой от глаз большинства людей. Он был совершенно иным миром. И возможно, в Абарате все устроено совсем не так, как в ее мире. Неизвестные религии, иные понятия о добре и зле, о том, что реально, а что — нет и где пролегает грань между тем и другим.

Но поздно было что-либо менять. О том, чтобы вернуться, уже и речи быть не могло. В конце концов, она очутилась здесь, повинуясь призыву, исходившему отсюда, не так ли? Неспроста ведь она без конца выводила на полях и обложке своего учебника один и тот же узор, в точности такой же, как на шаре из маяка. Значит, это шар по какой-то неведомой, но важной причине излучал энергию (достаточно мощную, чтобы перемещать моря), а ее мозг уловил волны этой энергии. Она проделывала это совершенно бессознательно — покрывала страницу за страницей волнообразными каракулями, словно во сне. Она и из школы сбежала, не вполне отдавая себе отчет в своих действиях, — просто шла туда, куда несли ее ноги, повинуясь голосу сердца, обострившемуся чутью.

Тогда это казалось цепочкой случайных и совершенно не связанных между собой событий, но теперь все выглядело иначе. И быть может, как выразилась Тропелла, Кэнди призывает в Абарат сама судьба, там ее предназначение.

Однако разве такое возможно?

Ведь она всего-навсего школьница из Цыптауна. Что за важные дела могут ждать ее в мире, которого она никогда прежде не видела?

Впрочем, неужели такое предположение менее правдоподобно, чем тот неоспоримый факт, что в небе у нее над головой сияют созвездия какой-то иной вселенной? Даже тьма, отделяющая друг от друга эти незнакомые звезды, сама ткань небосвода выглядела иначе, чем та, которую она столько раз рассматривала из окна своей спальни. Все небо словно пронизывали еле различимые всполохи — густо-лиловые, темно-синие, так что казалось, будто вверху движутся едва различимые темные волны, чьи гребни тускло мерцают в свете звезд. Волны, по которым тоже можно плыть...

За то время, пока все эти безумные идеи сменяли одна другую, волнение на море улеглось. Морским прыгунам больше не было нужды вспрыгивать на высокие гребни, и ход их стал более ровным. У Кэнди и Джонов наконец появилась возможность поболтать, благо обе пары прыгунов двигались бок о бок.

— Мы сейчас проходим сквозь Кольцо Тьмы, — пустился в объяснения Джон Соня, — а вон тот слабый свет далеко впереди...

Кэнди до этой минуты не замечала нигде ни малейшего проблеска света. Но, внимательно вглядевшись в том направлении, куда он указывал, она без труда различила, что вдали, у самого горизонта, тьма и впрямь немного рассеялась.

— Это огни Ифрита...

— ...одного из Необлагаемых островов, — подхватил Джон Хнык.

— А почему у них такое странное название?

— Да потому, что они сами собой управляют, — пояснил Губошлеп. — Не платят налогов правительству Абарата и не являются составной частью «Компании Коммексо».

— Терпеть не могу рассуждений о политике, от них тоска берет, — захныкал Джон Соня.

— Я только хотел, чтобы она уяснила всю сложность...

— Никто не в состоянии понять всей сложности островов, — сокрушенно произнес Джон Хват. — А ведь когда-то все было так просто. Были острова Ночи и острова Дня...

— И без конца между собой воевали, — вставил Джон Змей.

— Но зато каждый знал, на чьей он стороне, чьим подданным является, против кого сражается. И умирал во имя своих идеалов. А теперь? — Джон Хват негодующе фыркнул. — А теперь что творится, я вас спрашиваю?

— Ой, да уймись ты наконец! — с досадой воскликнул Соня. Предмет этой беседы наверняка требовал дальнейшего обсуждения, и Кэнди не сомневалась, что он еще долго будет владеть вниманием братьев, но в это самое мгновение Пью вдруг прошептал:

— Тихо! Всем молчать!

— В чем дело? — встревоженно спросил Змей.

— Наверх глянь.

Взгляды Джонов и Кэнди обратились к небу. На фоне ночного мрака не без труда можно было различить темные очертания каких-то живых существ с огромными крыльями и человеческими туловищами. Они кружились над путниками, заслоняя собой звезды.

— Влиттеры, — сказал До-До.

— Но нас они не тронут, — не вполне уверенно прошептал Хнык.

— Может, и не тронут, — согласился Пью, — но, если заметят, донесут Напасти Мерзошкур, мы ведь сейчас в ее водах.

Кэнди не стала ничего спрашивать о Напасти Мерзошкур: само имя давало его владелице вполне исчерпывающую характеристику.

— Уж не собираетесь ли вы проскочить под мостом Золотого Остролиста? — с тревогой спросил Хват.

— Так ведь это кратчайший путь, — кивнула Тропелла. — А мы все уже порядком устали. Доверьтесь нам. Мы знаем, что делаем.

Хват покорно умолк. Вскоре путники уже могли видеть упомянутый мост, протянувшийся не меньше чем на полмили над неподвижными водами пролива, что разделял два острова. Над одним из них свет еще едва брезжил, и в предрассветной дымке смутно вырисовывались громады утесов, увенчанные какими-то гигантскими строениями. По другую сторону моста было куда светлее, и Кэнди разглядела на вершине острова здание, напоминавшее величественный храм — или то были всего лишь развалины некогда существовавшего здесь храма? — а в стороне от него ряд высоких колонн.

Одно из существ, которых Пью назвал влиттерами, вдруг резко нырнуло вниз и коснулось поверхности моря, нижняя его челюсть вспорола ровную водную гладь, в которой отражались яркие звезды, и отражения эти качнулись из стороны в сторону. Тварь проделала все почти мгновенно — стремительно спикировала, коснулась воды и вновь взмыла ввысь. Кэнди лишь мельком удалось увидеть вблизи это удивительное создание, невероятную помесь человека и летучей мыши. Влиттер же, судя по всему, не заметил путников, потому что внимание его было сосредоточено на другом: выскочив из воды, он поднялся в воздух с добычей — рыбой величиной с младенца. Она отчаянно визжала и лаяла, словно ушибленная собачонка. Звуки эти стихли, только когда влиттер ее проглотил. К счастью, это произошло на порядочной высоте и путники были избавлены от кровавого зрелища.

Они двигались вперед, подгоняемые эхом криков рыбы-собаки, все еще отражавшимся от утесов и стен храма, и вскоре миновали спокойные воды пролива между островами. В открытом море вовсю гуляли волны, и Кэнди в душе порадовалась — за себя и всех остальных — тому, что конец их пути уже наверняка близок. Ей страшно было даже помыслить, что могло случиться, не встреть она по счастливой случайности карточных игроков. Уж она-то сама непременно бы утонула, несмотря на все заверения Хвата, что на маму Изабеллу можно положиться.

Морские прыгуны свернули влево, и тут Кэнди окончательно запуталась. Небо, начинавшее было светлеть, снова сделалось темным. Впереди, невдалеке от того места, где находились путники, сгущались синевато-серые облака тумана, сквозь которые проглядывали звезды. Робкий луч света, который она прежде приняла за начало утренней зари, оказался всего лишь кратким ее проблеском. Теперь над морем опять сгущалась тьма.

Что же до морских прыгунов, то для них, казалось, не было ничего приятнее, чем эти явные признаки приближения ночи.

Пью, не скрывая своей радости, принялся вторить ритму прыжков по волнам громким пением. Он пел на мотив песенки про рождественскую елочку, только вот слова были совершенно другими:

Ах, бедный я!
Прощай, моя Моржественская елка!
Злодей тритон ее украл
И все плоды с нее сожрал,
Все ветки, все иголки!
Ах, бедный я, Прощай, моя
Моржественская елка-а-а-а!

— Ну и как тебе моя песенка? — осведомился он у Кэнди, переведя дух.

— Слова немножко странные. Но вообще-то она ничего. Довольно... оригинальная.

— Так я тебя ей живенько выучу! Будешь ее напевать, бродя по острову Вебба Гаснущий День, чтоб местные жители думали: «Ага, так она одна из нас!»

— Неужели это такая популярная песня?

— Представь себе, — по обыкновению брюзгливо процедил Джон Змей, — представь себе, да.

— Ну тогда мне непременно нужно ее выучить, — сказала Кэнди, радуясь возможности сказать хоть что-то в пику вечно недовольному Змею.

— Начнем же! — скомандовал Хват. — С самого начала. Все вместе!

Путники, за исключением Змея и Удальца, дружно затянули песню, и Кэнди быстро выучила слова. Когда хор готовился повторить куплет в четвертый раз, Пью потребовал:

— А теперь, пожалуйста, мисс Квокенбуш соло.

— Ой, у меня не получится...

— Ой, еще как получится! — передразнил ее До-До. — Мы так долго тащили тебя на своих плечах! Неужто ты откажешься отблагодарить нас песенкой?!

Кэнди нечего было на это возразить, и она исполнила свою первую в жизни абаратскую песенку. А тем временем туман впереди начал заметно редеть. Перед путниками простирался Сумеречный пролив.

— Славно. Очень славно, молодец, — похвалил ее Пью. — А теперь я обучу тебя другой песенке.

— Нет-нет, одной пока вполне достаточно. Может, как-нибудь в другой раз...

— Не думаю, что этот «другой раз» у нас будет, — сказала Тропелла. — Мы ведь почти никогда не пользуемся судоходными путями. Это небезопасно. Заснешь в волнах, тут-то тебя как раз и переплывет какой-нибудь корабль. Поэтому отсюда мы со всей возможной поспешностью вернемся в Кольцо Тьмы. Там куда спокойней.

— Напрасно вы так уверены, что никогда больше не повстречаете эту леди, — возразил прыгунам Хват. — Мне отчего-то кажется, что отныне наши жизни навек переплетены с ее жизнью. Знаете, есть на свете существа, которых нипочем не позабыть, если раз встретил, — настолько они значительные. Похоже, леди именно из таких.

Кэнди польщено улыбнулась. Слова Хвата пришлись ей по душе, хотя она и усомнилась в их правдивости.

Никто из путников не стал ни возражать Хвату, ни соглашаться с ним, и несколько минут после того, как он договорил, все хранили молчание. Туман впереди продолжал таять.

— Эй, послушайте! — встрепенулся вдруг Джон Хнык. — По-моему, я вижу Веббу Гаснущий День!

Туман теперь рассеялся без следа, и взору Кэнди открылся остров, куда они держали дуть. Правда, назвать это островом в привычном смысле слова было трудно. Невероятных размеров человеческая голова на могучих плечах из камня и металла торчала прямо из воды. На макушке гигантского изваяния высились башни, испещренные яркими квадратами окон. Свет, лившийся из них, лишь немного рассеивал окружающий полумрак.

— Переведи часы на восемь, — велел Хват, перегнувшись к Кэнди.

— Ничего не понимаю! Сперва начался рассвет, потом ночь настала, а теперь ты говоришь, чтобы я перевела часы на восемь.

— Так это потому, что мы находимся в Сумеречном проливе, — сказал Джон Хнык таким тоном, словно это должно было разрешить все недоумения. — Здесь всегда восемь часов вечера.

Кэнди от изумления утратила дар речи.

— Ничего страшного, — подбодрил ее До-До. — Вот увидишь, потихоньку ты начнешь во всем этом разбираться. А покамест просто плыви по течению. Так проще.

Пока Кэнди послушно переводила стрелки своих часов на восемь, прыгуны доставили их с Хватом к причалу Гигантской Головы острова Вебба Гаснущий День.

Сразу за причалом начиналась крутая лестница, которая, будто кровеносный сосуд, вилась по груди, шее и щеке головы-острова. Из окон и дверей находившихся наверху зданий лились потоки света. Из недр головы доносился несмолкаемый гул — звуки множества голосов, крики и смех, которые эхом отражались от поверхности моря.

— Итак, леди, — сказал До-До, — вот мы и прибыли.

Морские прыгуны свернули в небольшую бухту — подмышечную впадину гиганта. В бухте было тесно и суетно от множества ярко-красных суденышек: иные из парусных лодок выходили в открытое море, другие возвращались из плавания. На пристани толпилось множество народа. Прибытие в бухту четырех морских прыгунов с пассажирами вызвало среди собравшихся большой переполох. Отовсюду слышались громкие возгласы, взрывы смеха, улюлюканье.

На шум из недр Гигантской Головы спешили новые любопытствующие — взглянуть, что за тарарам случился в бухте. Среди новоприбывших мелькнули и несколько фигур, затянутых в официальную униформу.

— Полиция! — выдохнул Джон Хнык.

Братья принялись повторять это слово на разные лады:

— Полиция?

— Полиция!

— Полиция!!!

Хват повернулся к Кэнди и обеими руками сжал ее ладонь.

— Так скоро...

— Что-что?

— Мне придется покинуть тебя, леди. Так скоро.

— Из-за полиции?

— Да тише ты, девчонка! — возмущенно прошипел Джон Змей.

— Замолчи! — прикрикнул на него Хват. — Посмей только еще раз заговорить в подобном тоне с моей леди!

— С его леди! — фыркнул Змей с таким презрением, словно торопился в эти последние секунды перед разлукой выразить всю полноту неприязни, которую питал к Кэнди.

Но времени не оставалось вовсе. Ни у Змея, ни у Хвата, ни у Кэнди, только и успевшей торопливо пробормотать: «До свидания!»

Полицейские, расталкивая толпу, стремительно приближались к причалу. Вряд ли они опознали Хвата, хотя рога и делали его весьма приметной личностью. Нет, скорее стражами порядка двигало простое стремление выяснить причину небывалого веселья среди зевак на набережной. Хват же, со своей стороны, вовсе не жаждал, чтобы проявление естественного любопытства полиции обернулось его арестом.

— Эй, у вас есть разрешение на управление этими морскими прыгунами? — выкрикнул один из полисменов, приставив ладони ко рту рупором.

— Здесь наши пути расходятся, леди, — сказал Хват. — Мы еще увидимся, я уверен.

С этим словами он в лучших традициях рыцарских романов нежно поцеловал ей руку — и прыгнул в воду.

— Эй, ты! — вдруг истошно завопил другой полицейский и принялся отчаянно работать локтями, пробираясь через толпу зевак к причалу. — Держите его! Это же он!

— Ну вот, здрасьте! — пробурчал До-До. — Теплый прием оказывает нам Вебба Гаснущий День, ничего не скажешь!

— Лучше б мы их высадили на Пятнистом Фрю, — вздохнула Тропелла. — Там куда спокойней.

— Что толку теперь об этом сокрушаться, — пожал плечами Пью.

— Он уходит! Сейчас уйдет! — надрывался второй полицейский.

— Да кто уйдет-то? — попытался уточнить один из его коллег.

— Этот, как его там?! Он еще обчистил дом Мэльюса Найса в Тацмагоре! Это ж ведь он самый и есть! Как его бишь?!! — Лицо стража порядка становилось все краснее и краснее, казалось, он сейчас лопнет от усердия. — Самый профессиональный из воров!

В ответ на это сразу несколько голосов из толпы подсказали:

— Джон Хват!

— Ну да! Я ж так и сказал! — взвизгнул полицейский. — Джон Хват!

Теперь глаза всех, кто находился на набережной и на причале — стражей порядка и зевак, — обратились к едва заметному водовороту на том месте, где исчез в волнах Джон Хват.

Один из полицейских, синекожий верзила с оранжевой бородой, подстриженной «лопатой», попытался было воспользоваться самой, на его взгляд, быстроходной из лодок в бухточке, чтобы догнать на ней преступника. Однако владелец суденышка, не уступавший в габаритах полисмену и к тому же находившийся вне пределов досягаемости последнего, поскольку от борта лодки до причала было ярдов шесть-семь, вовсе не собирался участвовать в погоне.

— Эй, ты там! Давай причаливай сюда свою посудину! Лодочник, избегая смотреть в сторону полицейского, принялся ловко лавировать в толчее бухты, чтобы поскорее уйти подальше от пристани. Похоже, его совершенно не вдохновила перспектива одолжить свою драгоценную лодку служителю порядка, у которого азарта в крови куда больше, чем здравого смысла в голове. Столкнувшись с таким вопиющим неповиновением, полисмен рассвирепел пуще прежнего.

— Назад! — пронзительно заверещал он. — Твое судно конфисковано!

— Да плюнь ты на него, Брэнкс! — посоветовал один из коллег, сохранявший на протяжении всей этой сцены полную невозмутимость. — Мало ли тут других лодок!

Но офицер Брэнкс был не намерен спускать наглецу такое неуважение к своей персоне. Поспешно сбросив форменный китель и ботинки, он плюхнулся в грязную воду и поплыл вслед за удалявшейся лодкой, не переставая вопить:

— Поворачивай сейчас же! Слышишь, негодяй?! Поворачивай назад, говорят тебе!!!

Зеваки гурьбой повалили на деревянный причал полюбоваться на дармовое представление, которое устроил полицейский. Доски причала протестующе заскрипели, предупреждая, что ветхое сооружение навряд ли выдержит такое суровое испытание на прочность. Однако праздношатающаяся публика была слишком возбуждена, чтобы внять этому знаку. И чем более неистовым становился шум, которым зеваки сопровождали любое движение разъяренного Брэнкса, тем больше любопытных спешили присоединиться к толпе.

— Поверь, Кэнди, — сказала Тропелла, — мне меньше всего хотелось бы прощаться с тобой в такой спешке и неразберихе...

— Но сейчас самый подходящий момент, чтобы высадиться на берег незамеченной, да?

— Именно, именно.

— Согласна.

Внимание всех до единого зевак было сосредоточено на полицейском, которому удалось-таки догнать приглянувшуюся лодку и влезть на борт, хотя товарищи и кричали ему наперебой, чтобы он оставил эту затею и вернулся. Оказавшись на борту, Брэнкс снова рявкнул лодочнику, что конфискует его собственность, и тот не раздумывая огрел служителя порядка веслом. Весло сломалось, а оглушенный полицейский, перевалившись через борт, бултыхнулся в воду, словно персонаж старой кинокомедии.

Толпа на набережной дружно ахнула и замерла, с ужасом ожидая, как все повернется. Теперь настала очередь владельца лодки броситься в грязную воду, что он и сделал — без сомнения, живо представив себе, какая суровая кара обрушится на его голову, если переусердствовавший служака Брэнкс пойдет ко дну. Но холодная вода быстро привела полицейского в чувство, и он тут же набросился на своего горе-спасителя. Драка между ними разгорелась с новой силой. Пока эти двое бултыхались в воде и тузили друг друга, бранясь на чем свет стоит, Кэнди, коротко попрощавшись с прыгунами, никем не замеченная пробралась сквозь толпу и направилась к воротам — главному входу в Веббу Гаснущий День.

На ходу она оглянулась, чтобы в последний раз взглянуть на своих новых друзей и хорошенько запомнить их. Хоть Хват и говорил, что им еще суждено свидеться, кто знает, как все сложится на самом деле...

Но Хвата уже и след простыл. Что же до прыгунов, то все четверо, чтобы не привлекать к себе внимания, погрузились в воду и, подныривая под лодки, стали пробираться к выходу из бухты.

Кэнди вдруг стало боязно и очень-очень одиноко. Теперь ей предстоит самостоятельно осваиваться в этом чужом и незнакомом мире, и рядом не будет галантного Джона Хвата, чтобы помочь ей.

Впрочем, это вовсе не означало, что теперь она была бы рада вернуться домой. Там, в Цыптауне, у нее не осталось почти никаких привязанностей. Ничего светлого, радостного, такого, что стоило бы захватить с собой сюда. Отца своего она ненавидела. При мысли о матери внутри возникало чувство какой-то странной пустоты — и только. Нет, та жизнь не для нее. А очутиться здесь, попасть в этот удивительный Новый Мир было все равно как заново родиться.

Новая жизнь под незнакомыми звездами.

В душе ее продолжали бороться радостное предвкушение каких-то необычайных, удивительных событий и тоска одиночества; она ощущала сладкий вкус свободы и одновременно горькую опустошенность. Вся во власти этих противоречивых чувств, Кэнди еще раз скользнула рассеянным взглядом по толпе и шагнула сквозь ворота в город, раскинувшийся на острове в Сумеречном проливе.

В ГИГАНТСКОЙ ГОЛОВЕ

Кэнди всегда гордилась своим богатым воображением. Если, к примеру, ей случалось сравнить свои сны с тем, что наперебой пересказывали друг другу братья за завтраком или одноклассники на переменах, то неизменно оказывалось, что ее собственные ночные видения не в пример ярче, необычнее и содержательнее, чем чьи-либо еще. Однако то, что предстало перед ее взором в Гигантской Голове Веббы Гаснущий День, превосходило пределы самого бойкого воображения и, безусловно, не могло привидеться даже в самом что ни на есть причудливом, полном фантастических образов сне.

То был настоящий город. Город, выстроенный из всевозможного морского хлама. Тротуар под ногами оказался деревянным, и все бруски, из которых он состоял, судя по виду, прежде долгое время путешествовали по волнам, а каменные стены домов были покрыты ракушками. Массивную крышу подпирали три колонны, сложенные из обломков кораллов, сцементированных между собой. И они оказались населены! В тщательно отшлифованных стенах были пробиты окна, из которых лился яркий свет. Там, внутри, тихо протекали чьи-то жизни.

Три главные улицы города достигали коралловых колонн-ульев, огибали их и тянулись куда-то в глубь Головы. По улицам вдоль высоких и низеньких домов сновали взад-вперед обитатели Веббы Гаснущий День.

С любопытством разглядывая встречных, Кэнди заметила, что многие из них выглядели бы совсем как жители Цыптауна, если бы не странные одеяния — костюмы и платья причудливых покроев, шляпки необычных фасонов, башмаки невероятных форм. Но на каждого обитателя Гигантской Головы, выглядевшего вполне по-человечески, приходилось по два-три существа, не имевших с человеческим родом почти ничего общего. Одним словом, по улицам разгуливали потомки тысяч и тысяч союзов между людьми и бесчисленными представителями диковинных народов Абарата.

Среди тех, кто попадался ей навстречу, были удивительные создания, во внешнем облике которых угадывались черты рыб, птиц, собак и кошек, львов и жаб. Однако гораздо больше было таких, о чьих предках Кэнди и гадать не пыталась — настолько причудлив, нелеп и невероятен был их вид. Такое и во сне не приснится, снова подумалось ей.

Кэнди продрогла до костей, она устала и заблудилась, еще как заблудилась, — но ей было все равно. Перед ней предстал во всем многообразии совершенно новый, незнакомый мир, и она смотрела на него во все глаза, позабыв о холоде и усталости.

Вот мимо грациозно прошествовала дама, на голове которой вместо шляпки красовался круглый аквариум, полный воды, где томно перебирала плавниками большая рыба. Крупные, грубоватые черты ее морды, сведенной в печальную гримасу, носили явное сходство с лицом хозяйки. Затем стремительно прошагал маленький человечек, одетый в длинный балахон с капюшоном. В капюшоне, откинутом за спину, он нес крошечного карлика, подбрасывавшего в воздух орехи. В дальнем конце улицы показалось существо, напоминавшее птицу. Его алые ноги были точь-в-точь как садовые лестницы-стремянки, а голову увенчивал оранжевый хохолок невероятных размеров. По воздуху, едва не задев плеча Кэнди, проплыло облако темно-синего дыма, из середины которого на миг выглянули расплывчатые контуры чьей-то добродушной физиономии. Одарив Кэнди приветливой улыбкой, лицо тотчас же растаяло вместе с окружавшим его дымом.

Кэнди без устали вертела головой, боясь пропустить самое интересное. Но опасения ее были излишними: куда бы она ни взглянула, перед ней открывались все новые и новые удивительные картины. Кроме собственно горожан, в Гигантской Голове обитало множество зверья. Здесь в изобилии были представлены и дикие, и домашние животные. Обезьяны с белыми мордочками кривлялись на разные лады, подобно клоунам, и, перескакивая с крыши на крышу, то и дело демонстрировали прохожим свои ярко-красные попы. Зверьки размером с шиншиллу, обликом своим напоминавшие львов, с изумительной ловкостью сновали по электрическим проводам, которые были протянуты между домами. Без умолку тараторя, будто взволнованный попугай, торопливо скользила по деревянным брускам тротуара длинная белая змея с бирюзовыми глазами. Ей каким-то чудом удавалось не попасться под ноги прохожим. Слева от Кэнди по стене усердно ползало создание, чьей матерью наверняка была самка гигантского омара, а отцом не иначе как сам Пабло Пикассо: удивительное существо увлеченно рисовало кусочком угля на белой штукатурке свой автопортрет, изрядно себе при этом льстя. А справа сквозь открытое окно Кэнди разглядела мужчину, который размахивал горящей головней, пытаясь выдворить из своего жилища корову, на чьей спине беззаботно скакало множество желтых кузнечиков.

Последние были далеко не единственными представителями мира насекомых, обитавшими в городе. Напротив, воздух кишел всевозможными летучими существами. В вышине стаи птиц охотились на красную, как облака огненных точек, мошкару. Над толпой прохожих во множестве порхали бабочки размером с ладонь. Время от времени некоторые из них мягко опускались на чью-нибудь голову, как если бы она была цветком. Многие из бабочек были прозрачными, почти бестелесными, было даже видно, как по их сосудам струится ярко-голубая кровь. Другие летуньи, щеголявшие яркой окраской, выглядели на их фоне аппетитно пухлыми. Во всяком случае, аппетитными их явно считала очень-очень маленькая птичка с очень-очень большим хвостом вроде павлиньего, но раскрашенного в такие цвета, которым Кэнди не могла подобрать названия. Птичка то и дело подскакивала, хватала толстеньких бабочек клювом и с видимым наслаждением проглатывала.

И среди всех этих диковин на каждом шагу Кэнди попадались вещи настолько привычные и знакомые, что здесь они выглядели почти нелепо. Во многих квартирах были включены телевизоры, и Кэнди без труда различила изображения на экранах сквозь незашторенные окна. По одной из программ передавали мультфильм — рисованный мальчик бойко отбивал чечетку. На другом канале тот же мультяшный персонаж распевал душещипательную балладу. Кто-то следил за соревнованием по борьбе. Кэнди замедлила шаг. На экране мужчины сражались с какими-то гигантскими полосатыми насекомыми, причем физиономии последних выражали явную скуку и отвращение. Было здесь и много другого, знакомого Кэнди по Цыптауну: запахи пригоревшего мяса и пролитого пива, крики дерущихся мальчишек, чей-то веселый смех, чей-то горький плач.

К немалому изумлению Кэнди, все разговоры, обрывки которых ей удавалось уловить, велись на английском, вернее, на множестве его диалектов. Но разве можно было ожидать, что все эти рты самых невероятных форм и очертаний станут четко и правильно выговаривать человеческие слова? Поэтому в речи одних преобладали носовые звуки, и казалось, что они не разговаривают, а вполголоса напевают, тогда как из глоток других речь вырывалась вместе с клекотом, рычанием, сопением и щелканьем.

Столько открытий, столько ошеломляющей новизны, а ведь она еще и пятидесяти ярдов не прошла по Веббе Гаснущий День!

В окраинной части Гигантской Головы, где Кэнди очутилась, пройдя еще немного вниз по улице, все дома были красные, с искривленными фасадами, выдававшимися вперед углом. Кэнди быстро догадалась, в чем тут дело: здешним жителям домами служили лодки или то, что от них осталось. Судя по рыболовным сетям, заменявшим двери в некоторых из этих лачуг, обитателями их были рыбаки. Повытаскав свои суденышки на сушу, они при помощи молотков и ножовок соорудили из них некое подобие жилищ. Хижины-лодки были разбросаны в полном беспорядке, было похоже, что каждый из их владельцев занимал любое приглянувшееся ему свободное местечко, иначе как можно было бы объяснить хаотичные, в два-три яруса, нагромождения этих лачуг?

Что же до электричества, то похоже, здешние обитатели попросту воровали, причем совершенно не таясь, у более зажиточных сограждан, которые жили в каменных домах в центре города. Электрические провода змеились по стенам домов, исчезая в их недрах и вновь выныривая наружу, чтобы снабдить энергией соседнюю хижину-лодку.

Разумеется, подобную систему никак нельзя было назвать безопасной. В маленьких оконцах некоторых из лачуг свет предательски мигал, грозя вот-вот погаснуть, кое-где велись ожесточенные споры за право пользования электрическими проводами, по которым в довершение ко всему непрерывно скакали неугомонные обезьянки и пичуги.

Просто уму непостижимо, подумала Кэнди, как только это разношерстное сборище — люди, животные, насекомые и фантастические создания, которых невозможно отнести к какому-либо из известных видов живых существ, — уживается. Она была уверена, что жители Цыптауна вряд ли стерпели бы подобное соседство.

Что, интересно, они бы сказали о птицеподобном звере с ногами-лестницами? Или о создании, обитавшем в облаке? Или о малыше, подбрасывавшем в воздух орешки?

«Надо запомнить все до мельчайших подробностей, чтобы потом, когда вернусь домой, рассказать об этом удивительном мире, ничего не упустив, чтобы с точностью описать каждый камень, каждую бабочку. Интересно, — думала Кэнди, — есть ли тут видеокамеры? Наверняка имеются, раз существует телевидение».

Разумеется, прежде всего ей следовало выяснить, представляют ли здесь хоть какую-либо ценность те несколько смятых и вымокших долларов, которые надежно хранились в глубине ее кармана. Если доллар тут в ходу и если существуют магазины, в которых продаются камеры, то можно будет все самое интересное заснять на пленку, которая и станет неопровержимым доказательством существования этого мира со всеми его чудесами.

— Ты, похоже, совсем продрогла?

Судя по виду женщины, участливо обратившейся к Кэнди с этим вопросом, в числе ее дальних предков были морские прыгуны или подобные им существа. От края ее нижней челюсти к шее тянулись красноватые полоски — рудиментарные жабры, нежную кожу покрывал едва различимый симметричный сетчатый рисунок — следы чешуи, утраченной в одном из прежних поколений, а глаза отливали холодноватым серебряным блеском.

— Вообще-то да, — кивнула Кэнди.

— Пошли со мной. Я Изарис.

— А меня зовут Кэнди Квокенбуш. Я здесь впервые.

— Это сразу видно, — усмехнулась Изарис. — Сегодня у нас и впрямь прохладно, да еще вода просачивается сквозь камни. Когда-нибудь весь этот остров рассыплется на куски и рухнет в море.

— Жаль, если такое случится.

— Было бы о чем жалеть, — с горечью возразила Изарис. — Ты-то здесь не живешь, где тебе судить об этом гиблом месте!

Следуя за своей собеседницей, Кэнди подошла ко входу в один из домов, сооруженных из рыбачьих парусников. У порога она замедлила шаг. В душе у нее шевельнулось сомнение. С чего бы этой Изарис вот так запросто приглашать ее, незнакомку, в свое жилище? Нет ли у нее на уме чего недоброго?

Изарис, похоже, поняла причину ее колебаний и безо всякой обиды предложила:

— Если боишься, ступай себе мимо. Я просто подумала, что тебе не помешало бы обсушиться и погреться у очага, вот и все.

Прежде чем Кэнди успела ответить, издалека, со стороны набережной, послышались оглушительный треск и грохот.

— Причал! — воскликнула Кэнди, невольно оборачиваясь.

Судя по всему, деревянные мостки не выдержали веса толпы, которая на них теснилась. Мимо домика Изарис промчалось немало любопытных, жаждущих насладиться зрелищем катастрофы, что неизбежно должно было привести к еще худшим последствиям для причала и набережной. Изарис не выказала ни малейшего намерения последовать за остальными. Она равнодушно пожала плечами и снова обратилась к Кэнди:

— Ну так войдешь?

— Да-да, большое спасибо.

Кэнди благодарно улыбнулась и прошла в лачугу вслед за гостеприимной хозяйкой.

В маленьком очаге, как и обещала Изарис, горел огонь. Она подбросила туда несколько охапок стеблей, по виду напоминавших сушеные водоросли, которые запылали дружно и ярко, и Кэнди окутала волна блаженного тепла.

— Замечательно! — сказала девушка и протянула к огню озябшие ладони. — Как раз то, что мне сейчас больше всего нужно.

На полу у очага забавлялась с нехитрыми игрушками девочка лет двух, черты лица которой в сравнении с материнскими безошибочно указывали, что она была на целое поколение ближе к людям и дальше от своих морских дедов или, вернее, прапрапрадедов.

— А это наша Майза. Майза, это Кэнди. А ну-ка, скажи тете «здрасьте».

— З-з-з... страсть! — прощебетала Майза.

Отдав таким образом долг вежливости, девочка вернулась к своим игрушкам — немудреным раскрашенным деревяшкам. Один из красных брусков, по-видимому, являл собой игрушечную лодку — грубое подобие той, из бортов которой были сооружены стены этого убогого жилища.

Изарис тем временем склонилась над колыбелью, в которой спал еще один малыш.

— Его зовут Назаре, — сказала она, обернувшись к Кэнди. — Он все хворает, бедняжка, с тех самых пор, как мы сюда перебрались. Родился-то он в море. Боюсь, без морского воздуха ему не выздороветь.

Она еще ниже наклонилась над своим сыном и нежно произнесла:

— Ты ведь этого хочешь, да, радость моя? Убраться отсюда поскорей.

— Вы и сами мечтаете туда переселиться? — полуутвердительно произнесла Кэнди.

— О, еще бы! Только об этом и думаю! Мне все тут ненавистно, все!

— Но что-то же удерживает вас здесь? Изарис тяжело вздохнула. Плечи ее поникли.

— У Руфуса, моего мужа, был парусник, и мы на нем рыбачили возле Внешних островов, там рыба ходит такими большими косяками — только успевай вытаскивать. Но парусник стал совсем старым, рассохся, вот мы и высадились здесь, чтобы продать его на слом, а себе купить новый. Было это в конце сезона лова, так что мы поднакопили немного денег. На новую лодку как раз должно было хватить. Но тут вдруг оказалось, что их нет в продаже. И когда мы наконец поняли, что никто здесь больше не строит парусников, деньги наши почти кончились. Теперь муж мой устанавливает и чинит туалеты для богачей из башен, а я бы и рада работать, да детей не на кого бросить.

Не прерывая своего рассказа, Изарис раздвинула ветхие занавески, делившие комнату на две части, присела на корточки перед сундуком и выудила оттуда платье самого что ни на есть простого фасона, которое протянула Кэнди со словами:

— Надень-ка вот это, иначе простынешь насмерть в своем мокром тряпье.

Кэнди поблагодарила Изарис и переоделась в ее платье. Ей было стыдно за свои недавние подозрения в адрес доброй женщины, которая так щедро делилась с ней тем немногим, что имела.

— Смотри-ка, оно тебе впору, — улыбнулась Изарис, глядя, как Кэнди затягивает на талии веревочный пояс.

Платье было коричневым, с вплетенными в ткань серебристо-синими переливчатыми нитями.

— А какие деньги здесь в ходу? — спросила Кэнди. Понятное дело, Изарис удивилась такому вопросу. Она секунду помолчала, приподняв брови, но потом с готовностью ответила:

— Земы. И патерземы, то есть стоземовые купюры.

— Понятно.

— А почему ты об этом спросила?

Кэнди запустила руку в карман своих мокрых джинсов.

— Потому что у меня с собой только доллары, да и тех немного.

— Доллары? — Изарис от изумления приоткрыла рот.

— Ну да. Всего несколько.

В подтверждение своих слов Кэнди вытащила смятые бумажки из кармана и, тщательно их расправив, разложила у очага. Над банкнотами тотчас же поднялось облачко пара.

Изарис как зачарованная смотрела на зеленые бумажки. С того мгновения, как Кэнди выудила их из кармана, женщина не сводила с них изумленных, недоверчивых глаз. Похоже, она приняла случившееся за самое настоящее чудо.

— Где ты их взяла? — выдохнула она, не без труда заставив себя перевести взгляд с купюр на Кэнди. — Погоди, — прошептала она через мгновение. — Возможно ли?..

— Что?

— Неужто ты... явилась сюда из Иноземья?

Кэнди кивнула:

— Да. Страна, откуда я родом, называется Америка.

— Америка... — повторила Изарис с таким благоговением, словно читала молитву. — У тебя есть доллары, и ты родом из Америки.

Вздохнув, она покачала головой, будто никак не могла поверить.

Кэнди присела на корточки у очага и собрала почти высохшие банкноты.

— Хотите, — сказала она, — я их вам подарю?

Изарис медленно качнула головой. Лицо ее приняло теперь выражение суеверного восторга с примесью страха.

— Нет, что ты, я не посмею их взять. Доллары — это для ангелов, а жалкие скизмуты вроде меня не должны к ним прикасаться.

— Глупости, — нахмурилась Кэнди. — Они мои, и я имею право их вам подарить, а вы — принять. И никакой я не ангел. Ничего общего с ними не имею. А скизмуты — это кто такие?

— Мой народ. Вернее, мои далекие предки. Кровь сильно разбавлена, и началось это давным-давно. Последним настоящим скизмутом был мой прапрадед.

Лицо Изарис стало печальным. Это выражение глубокой меланхолии очень шло ее полурыбьему лицу.

— Вы говорите об этом с такой грустью...

— Это потому, что я все время мечтаю вернуться в пучину и остаться там навсегда, подальше от всего этого...

Изарис перевела взгляд на окно, в котором не было ни рам, ни стекол. Мимо тесными рядами, словно на параде, сновали прохожие. Кэнди от души посочувствовала Изарис и ее семейству, принужденным влачить жалкое существование в этой убогой хижине, скупо освещенной сумеречным светом, который проникал внутрь с улицы.

— Вы имеете в виду море?

— О да. Маму Изабеллу. У скизмутов множество городов на морском дне. Это прекрасные города, выстроенные из белого камня.

— Вы их когда-нибудь видели?

— Что ты, нет, конечно! Дети, родившиеся от смешанных браков с людьми, уже во втором поколении не могут дышать под водой, и плавать им тяжело. Окажись я глубоко под водой, я бы утонула, как любой из людей. Как ты.

— Получается, вы можете жить только на суше?

— Почему же? На палубе парусника, как можно ближе к морю. На груди у мамы Изабеллы, в ритме ее дыхания.

— Так может, этих долларов вам с Руфусом как раз и хватит, чтобы купить лодку?

И Кэнди решительно протянула Изарис банкноты в десять и один доллар, оставив шесть себе. Изарис громко и так заразительно рассмеялась, что маленькая Майза, глядя на нее, тоже принялась хохотать.

— Одиннадцать долларов? Одиннадцать! Да на них можно купить две парусные лодки! Даже три! Это же около десяти патерземов. Да нет, больше! — Изарис внезапно нахмурилась и с тревогой спросила: — Но ты в самом деле решила мне их подарить? Ты хорошо подумала?

— Они ваши. И я не отберу их назад, если вы это имеете в виду, — заверила ее Кэнди, которой все еще с трудом верилось, что столь ничтожная сумма может стать источником таких бурных чувств. Подумать только, какие-то жалкие одиннадцать баксов!

— В таком случае я сейчас же потрачу небольшую часть вот этого, — сказала Изарис, бережно подняв двумя пальцами долларовую бумажку. Десять долларов она спрятала за пазуху. — Надо купить еды. Дети сегодня еще ничего не ели. Да и ты, наверное, тоже. — Глаза ее светились радостью, и от этого их серебристый блеск — наследие скизмутов — сделался еще заметнее. — Ты приглядишь за малышами, пока я сбегаю в лавку?

— Конечно, — сказала Кэнди.

Только теперь она почувствовала, что буквально умирает от голода.

— Майза, детка!

— Что, мам?

— Ты будешь хорошо себя вести, будешь слушаться леди из Иноземья, пока я схожу за молоком и хлебом?

— Ладушки! — ответила Майза. — Фсяные ладушки!

— Ты этого хочешь? Купить тебе овсяных оладушков с семенами ногги?

— Ладушков с семенами ногги! Фсяных ладушков с семенами ногги!

— Я быстро, — пообещала Изарис.

— Не волнуйтесь, мы подружимся, — улыбнулась Кэнди, опускаясь на корточки рядом с ребенком. — Правда, Майза?

Девочка светло улыбнулась. Зубы у нее были полупрозрачными, с легким налетом синевы.

— Фсяных ладушков с семенами ногги! — заявила она. — Не дам!

КРИСТОФЕР ТЛЕН

За долгие годы преданной службы Кристоферу Тлену Мендельсон Остов великолепно изучил внутреннее устройство Двенадцатой башни на острове Горгоссиум. Он мог бы с закрытыми глазами пройти через кухни в комнаты для гаданий, отыскать дорогу в подвалы, Черную часовню и залы Слез.

Но сегодня, возвратившись на остров с известием о том, что он упустил решительно все и вся (Ключ, Хвата и его сообщницу, девчонку по имени Кэнди), Остов получил приказание от своего господина, которое тот передал через слугу, тупоголового Нава, — явиться с докладом в помещение, где ему не случалось бывать еще ни разу: в Большую библиотеку, располагавшуюся в верхней части башни.

Остов покорно побрел в библиотеку. Она оказалась огромной, он никогда еще не видел таких просторных помещений: круглый зал во всю ширину башни, без окон, с полками, тесно уставленными книгами и поднимавшимися ввысь футов на сорок.

Там он и стал ждать своего господина. На душе у Остова было скверно, хуже некуда. Одет он был в длинный, изрядно потрепанный плащ, подбитый мехом молодого оборотня, но даже в этом теплом одеянии Остову было зябко. Он изо всех сил стиснул челюсти, чтобы не стучать зубами от ужаса. Ему было хорошо известно, что при встречах с хозяином страх свой следует по возможности скрывать. Кристофер Тлен бывал особо жесток со своими приближенными, если чувствовал, что его боятся.

Мендельсон не раз становился свидетелем жестоких выходок Тлена. Порой во время прогулок по лабиринтам Башни Остову чудилось, что из-за каждой запертой двери до него доносятся жалобные крики, рыдания и мольбы о пощаде. Это стенали пленники Тлена. Даже сегодня, взбираясь по ступеням лестницы, которая вела в Большую библиотеку, он мог поклясться, что из наружной стены к нему взывает голос существа, навеки замурованного в ее толще, в тесном, темном пространстве, и молит о глотке воздуха, о корке хлеба, о милосердии.

Но кому, как не Мендельсону, знать, что в подобном месте смешно и нелепо даже помышлять о милосердии! Под сводчатыми потолками Двенадцатой башни, испещренными изображениями, при одном взгляде на которые пробирал ужас, разыгралось немало кровавых трагедий, немало чудовищных сцен, и ни одна из жертв, очутившихся тут, не была помилована.

У Остова отчаянно разболелся обрубок изувеченной ноги, однако сесть он не осмелился, ведь Тлен мог войти в любую минуту, и, застань он своего провинившегося подданного сидящим, тому пришлось бы худо. Вместо этого, чтобы хоть чем-то себя занять, Остов подошел к одному из многих столов, разбросанных по огромному залу. На столешнице громоздились книги, снятые с полок, вероятно, по распоряжению Тлена, которому они зачем-то понадобились.

Внимание Остова привлекла одна из книг, лежавшая на высоком пюпитре. Ее он помнил с детства. Называлась она «Стишки и песенки Кологроба». Это была одна из его любимейших книг, он знал наизусть добрую половину содержавшихся в ней считалок, стихотворений и колыбельных, включая и ту славную песенку, которую он спел девчонке из Иноземья. Книга была открыта на странице с прелестной колыбельной, из тех, которые он за давностью лет успел позабыть, но теперь, едва начав читать, сразу вспомнил.

Мой маленький страшилка,
Ты мчишься во весь дух
Расковырять могилку,
Пока молчит петух.
Повесели скелеты
И танец им спляши,
Вальсируй до рассвета
В кладбищенской тиши.

Остов наслаждался чтением, он шевелил губами, не издавая ни одного звука, и перед глазами у него разворачивались милые сердцу картины детства: вот в кухне на низенькой скамеечке сидит его покойная матушка, Миазма Остов, которую окружили трое сыновей — Исчад, Мерзон и Мендельсон, и скрипучим голосом читает одно за другим сочинения Кологроба. Милая матушка! Как он ее любил! Остов вздохнул и стал читать дальше:

Мой маленький страшилка,
Чудовищен твой лик:
Летучей мыши крылья,
Как у вампира клык,
В буграх и шрамах кожа,
Хвост тонкий, как змея.
Откроешь рот, и что же?
Пугаются друзья,
Все дьяволы и черти,
— Так ты горазд орать.
— Ты юный рыцарь смерти,
Тобой гордится мать.

«Так ты горазд орать» — эта фраза на протяжении долгих лет время от времени всплывала у него в памяти, хотя он до настоящей минуты никак не мог припомнить, откуда она. Он не раз спрашивал себя, удастся ли ему в случае необходимости издать такой вопль, которого испугались бы даже дьяволы и черти.

Сделав глубокий вдох, Остов зарычал. Низкий, грозный звук наполнил помещение, отразившись эхом от сводчатых потолков. Любой враг устрашился бы, доведись ему такое услышать, подумал Остов, чрезвычайно собой довольный. Именно так он зарычит, когда поймает наконец ту девчонку. От подобного рыка у нее мозги взорвутся!

Остов снова издал рычание, на сей раз открыв рот пошире и обнажив длинные коричневато-серые клыки. С вершины книжных полок сорвались потревоженные воплем два крылатых создания. Покружив в воздухе, они зависли футах в трех над головой Остова. Размером с грифа, с пепельно-серыми обрюзгшими и злыми личиками, они выглядели чем-то вроде чудовищной карикатуры на херувимов.

— Проваливайте отсюда! — взвизгнул Остов, задрав голову.

Дьявольские существа на миг обратили на него свои маленькие тусклые темные глазки, лишенные белков, и, решив, по-видимому, что он не стоит внимания, вернулись в свои гнезда на полках.

Мендельсон склонился над книгой, чтобы дочитать колыбельную до конца:

Мой маленький страшилка,
Ты мчишься, мчишься прочь,
Едва забрезжит солнце,
— Тебе милее ночь.
В моих ночных кошмарах
Будь гостем дорогим,
Лишь там, дитя...

— Остов!

Мендельсон обернулся на грозный звук этого голоса, исходившего из затененной ниши в дальней стороне зала. Ни одна из многочисленных дверей не скрипнула, впуская Кристофера Тлена внутрь библиотеки. Он все это время находился здесь, наблюдая за Остовом. Слушая, как тот практикуется в рычании.

Мендельсон застыл как вкопанный. Он напряженно вглядывался в сумрак, ожидая появления того, кто только что его окликнул, — Повелителя Полуночи, Кристофера Тлена собственной персоной.

— Сядь, — донеслось из сумрака. — Присядь, Остов, сделай милость. Ты, видно, любишь читать?

Голос был низким, чуть хрипловатым, и в нем слышалась — как ни коротки были произнесенные фразы — отчаянная, смертная тоска. Голос этот мог принадлежать лишь тому из живых существ, кто не раз погружался в пропасть безысходного отчаяния, в пучины первозданного хаоса.

Мендельсон, напрягая зрение, смог наконец различить контуры фигуры своего господина. Весьма внушительной — ростом в шесть футов и шесть дюймов, если не выше, — и облаченной в черный плащ до пят. Потому-то Тлену и удалось остаться незамеченным в густой тени.

Повелитель Полуночи прошагал по залу и приблизился к Остову. Свечи, горящие на столах, высветили лик Кристофера Тлена.

По мнению Мендельсона, ни у кого из живых существ Абарата не было и не могло быть столь пронзительного взгляда, как у Кристофера Тлена. Его светлые, почти прозрачные глаза сверкали как осколки льда на фоне мертвенно-бледной кожи лица. Такой же матово-белой была и вся его голова, абсолютно лишенная волос. На нем, как всегда, был высокий воротник из прозрачного материала, напоминавшего стекло, сконструированный специально, чтобы закрывать нижнюю часть лица. Внутри воротника плескалась голубоватая жидкость, в которой плавали, сверкая и переливаясь, какие-то создания, похожие на маленьких змеек. Некоторые из них были светлыми, как летние молнии, другие — желтоватыми, будто масло. Яркие блики, то и дело вспыхивавшие на их спинках и боках, отражались от поверхности воды, окружая голову Тлена подобием нимба из разноцветных, пляшущих в воздухе искр, что явно доставляло ему удовольствие. Когда одна из змеек коснулась своим хвостом его щеки, он улыбнулся, и улыбка эта была такой свирепой и жуткой, что Мендельсон с трудом удержался, чтобы не броситься опрометью вон из зала.

Нав как-то однажды рассказал ему, что означает эта улыбка и откуда берутся блестящие змейки. Тлену каким-то образом удалось вдохнуть жизнь в те образы, что являлись ему в ночных кошмарах, и в некоторые из самых чудовищных мыслей, посещавших его наяву. Материализовавшись, эти мысли и образы приняли форму белых и желтых змеек. Вдыхая жидкость из своего воротника и вбирая ртом и ноздрями разноцветных змеек, Тлен снова и снова погружался душой в свои кошмарные грезы, заново переживал страхи минувших сновидений.

Его голос, хрипловато и глухо звучавший сквозь воду, кишевшую мрачными образами, был окрашен в безрадостные тона этих видений; каждый звук, вылетавший из горла Повелителя Полуночи, был исполнен тоски и ужаса.

— Итак, насчет книг, Остов...

— Что? Ах да, книги. У меня они есть. Несколько штук.

— А что еще у тебя есть?

Искры вокруг головы Тлена вспыхнули ярче. Он устремил свой пронизывающий взор на Остова.

— И чего у тебя нет?

— Вы имеете в виду Ключ?

— Разумеется, Ключ. Что же еще?!

— Господин, умоляю, простите, пощадите меня. Я не смог вернуть Ключ.

Мендельсон умолк, ожидая, что вот сейчас Тлен набросится на него, быть может, изобьет до полусмерти. Но этого не случилось. Повелитель Полуночи не сдвинулся с места, продолжая в упор смотреть на Мендельсона.

— Продолжай, — промолвил он едва слышно.

— Я... Мне удалось выследить человека, который его у вас украл.

— Им оказался Джон Хват со своими братцами.

— Да. Он удрал с Ключом на Ифрит, а оттуда на лодке в Иноземье. Я бросился в погоню и потопил его лодку, и думал уже, что он у меня в руках...

— Продолжай!

— Но ему повезло. Начался прилив, и волны перенесли его на другую сторону.

— И ты настиг его в Иноземье?

В голосе Тлена слышались теперь любопытство и нетерпение.

— Да.

— Ну и как тебе там показалось?

Тлен произнес это с таким спокойствием и невозмутимостью, словно это был не допрос с пристрастием, а дружеская беседа.

— Я почти ничего там не видел. Пытался изо всех сил изловить Хвата.

— Еще бы. Ты старался, как мог, но Хвату все же удалось уйти от тебя. Восемь голов, что ни говори, лучше, чем одна.

Численное превосходство было на его стороне, не так ли?

— Ваша правда, господин.

В сердце Мендельсона закралась надежда, что его повелитель не будет слишком жесток к нему, понимая, какие трудности ему, Остову, пришлось претерпеть, чтобы проделать долгий путь до Иноземья и обратно.

Тлен подошел к самому высокому из стульев, стоявших поблизости, опустился на него и сомкнул ладони перед грудью, как если бы собрался молиться.

— Ну и?..

— Да, господин?

— Поведай же мне, что случилось после.

— Да. Так вот. Я почти его нагнал в Аппорту.

— В Аппорту? Разве он не разрушен?

— На месте, где он был когда-то, осталось несколько ветхих построек, господин. Маяк. Причал.

— А корабли?

— Кораблей нет. Не иначе как все, что там потонули, успели рассыпаться в пыль или догнивают в земле. Я ни одного не видел.

— Продолжай. Ты добрался до порта и...

— У него был сообщник.

— Не считая его братьев?

— Да. Девица. Девчонка из Иноземья.

— Ах вот оно как! Сообщница. Да еще и девчонка. Бедняга Остов. Это лишило тебя последнего шанса на успех.

— Ваша правда, господин.

— Значит, он отдал Ключ ей?

— В самом деле? Я не знаю, господин. Да. Возможно.

— Так отдал он ей Ключ или нет?! — Тлен возвысил голос, в котором снова зазвучала угроза.

Мендельсон опустил глаза. Зубы его начали выбивать частую дробь, хоть он и поклялся себе, переступая порог библиотеки, что ни в коем случае не будет бояться.

— Смотри мне в глаза, Мендельсон!

Остов, терзаемый страхом, продолжал разглядывать пол у своих ног. Он не мог себя заставить взглянуть на хозяина, как не осмелился бы посмотреть в глаза разъяренному хищнику.

— Я сказал: смотри в глаза!!!

Голова Остова приподнялась помимо воли, будто его дернули за волосы, и он был принужден взглянуть на человека, сидевшего перед ним. Еще через мгновение какая-то неведомая сила бросила его на мозаичный пол, о который он пребольно стукнулся коленями.

Лицо Тлена, как никогда прежде, походило сейчас на голый череп, отметины вокруг губ (по слухам, оставшиеся с тех пор, как однажды его бабка, Бабуля Ветошь, наглухо зашила ему рот) обозначились так четко, что стали подобны зубам скелета, а тонкая бледная кожа над линией воды в воротнике казалась ссохшейся, как у мумии, и только в глазах светилась жизнь. Но то был свет безумия, абсолютного, высшего сумасшествия.

Мендельсон отдал бы сейчас все на свете ради возможности убраться отсюда подальше.

— Ты подвел меня! — взревел Тлен.

Его голос заполнил всю голову Остова, и тот, почти теряя сознание от ужаса, вдруг с беспощадной отчетливостью, в мельчайших деталях представил себе размер и форму черепа, который носил на своих плечах.

— Умоляю... Я сделал все, что было в моих силах. Клянусь.

— Как звали ту девчонку?

— Кэнди. Фамилии не знаю.

Верхняя губа Тлена презрительно изогнулась. Он на дух не выносил сладкого, а ведь Кэнди на языке Иноземья означало «конфетка».

— Ты смог бы ее узнать, попадись она тебе снова?

— Еще бы! Разумеется.

— В таком случае придется мне оставить тебя в живых, Мендельсон. Ты имел с ней дело и наверняка изучил ее повадки, не так ли?

— О да! Безусловно, господин мой! — выкрикнул Остов, по-прежнему стуча зубами.

Ему очень хотелось отвести взгляд от лица Тлена, но какая-то сила этому препятствовала.

— Может статься, Ключ сейчас у нее, верно?

— Но Хват...

— ...отдал его ей.

— Я не могу ручаться, что он сделал это, господин.

— Он просто не мог поступить иначе. Это было бы на него непохоже.

— Осмелюсь ли я спросить... Почему вы так в этом уверены, господин?

— Потому что он совсем как ты. Эта погоня измотала его, он устал. И хочет, чтобы кто-то другой стал объектом моего внимания, хотя бы на время.

Тлен ненадолго умолк, подняв голову кверху. Пепельно-серые твари кружились под сводами библиотеки, наслаждаясь зрелищем расправы, что происходила внизу.

В конце концов Повелитель Полуночи принял решение.

— Тебе следует вернуться и разыскать эту девчонку.

— Но, господин...

— Что?!

— Осмелюсь заметить, она явилась сюда. Тлен резко поднялся со стула.

— Ты видел ее в Абарате?

— Нет. Но волны отлива на моих глазах подхватили ее и понесли сюда.

— Так ведь она могла утонуть! Или попасть в брюхо мантизака!

Он все-таки набросился на Мендельсона с кулаками. Испытывая невероятное облегчение от того, что теперь-то он получит заслуженную трепку, Остов втянул голову в плечи и почувствовал, что приподнимается над полом, хотя Тлен к нему еще и пальцем не прикоснулся. В следующее же мгновение невидимая сила подхватила Остова и швырнула его назад. В полете Мендельсон опрокинул стол и смел все книги, которые на нем лежали, в том числе и «Песенки Кологроба». И тут же невидимая тяжесть навалилась ему на грудь, вдавила в пол. Ему стало невыносимо трудно дышать. Он отчетливо слышал, как треснула грудина.

— А теперь послушай, Остов, — обратился к нему Тлен. — Твои братья, не сумевшие выполнить мой приказ, мертвы. Ты составишь им компанию в чане с известью, если снова меня подведешь. Это ясно?

Мендельсон кивнул. Движение стоило ему немалых усилий.

— Разыщи мне эту... Кэнди. Если она мертва, доставь сюда ее тело. Когда надо, я и мертвого могу допросить, тебе это известно. Я должен узнать, что она за существо. Говоришь, волны подхватили ее?

— Именно так и было, господин мой.

— Это подозрительно. После всего, что было, старушка Изабелла скорей утопила бы любого из пришельцев, чем взялась бы доставить его сюда.

Тлен впервые за последние несколько минут отвел взгляд от лица Мендельсона, и тот почувствовал, что тяжесть, давившая ему на грудь, немного ослабла.

— Во всем этом есть что-то странное, — пробормотал Тлен, будто рассуждая сам с собой. — Что-то загадочное...

— Как же я ее разыщу, господин, ведь она может оказаться на любом из островов?

— Тебе будет оказана помощь. — Тлен произнес эти слова без прежней злости. Мендельсон готов был поклясться, что ярость его хозяина немного поутихла. — Ступай в кухню. Поешь. Когда понадобишься, я пришлю за тобой Нава. И будь наготове...

— Слушаюсь, господин мой.

— Девчонка, говоришь?

Тлен мрачно усмехнулся.

Или Остову с перепугу это почудилось?

Повелитель Полуночи зашагал прочь. Через мгновение его высокую фигуру поглотил мрак. Только после этого Остов наконец смог вздохнуть полной грудью и подняться с пола на корточки.

Под высоким сводчатым потолком все так же кружили безобразные серые херувимы. Возбужденные зрелищем расправы, они на лету шумно переговаривались между собой.

Однако Мендельсону было не до них. Он встал в полный рост, опираясь на ступню и культю, и, когда немного утихла боль в раздавленной груди, с трудом дохромал до двери.

Спускаясь по лестнице в кухню, он поклялся себе, что, как только окажется дома, немедленно сожжет свои несколько книг, чтобы те не напоминали ему об ужасах, пережитых в библиотеке.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГДЕ ЭТО КОГДА?

День — то слова и ярость.

День — то устои, земля и золото.

То философы в больших городах;

То картографы в неведомых землях.

То дороги и верстовые столбы,

То смятение, смех и трезвость;

Белизна и все, что счесть нам возможно.

То плоть; то месть; то ясность.

А Ночь — то синий и черный цвета.

Ночь — тишина, поэзия и любовь.

То тени, танцующие меж голых стволов,

То переменчивость.

То судьба, то свобода.

То маски, и серебро, и двоякость,

То кровь; то прощение;

То незримая песня инстинктов.

Фашер Демерондо. Деление времени

СОГЛЯДАТАЙ

Было ли тому причиной тепло очага, или странный, немного дурманящий запах платья Изарис, или усталость, а быть может, все вместе, — но Кэнди сама не заметила, как погрузилась в сладкую дремоту у огня под нехитрые песенки Майзы, которые та распевала, возясь со своими игрушками. Это был неглубокий, чуткий сон, скорее полузабытье, во время которого Кэнди словно издалека слышала лепет ребенка, и под эти звуки перед ней представали не сновидения, но отрывочные картины всего, что она пережила за последние несколько часов. Полуразрушенный маяк в густой траве, заброшенный и всеми забытый, но чего-то ожидающий. Бирюзово-зеленый шарик, покрытый узором, в точности повторяющим каракули, которые она безотчетно выводила на полях учебника. Море Изабеллы, явившееся из ниоткуда, пенные гребни волн...

Кэнди проснулась резко, как от толчка. Сердце тревожно колотилось. Майза уже не копошилась рядом, у очага, — она забилась в дальний угол комнаты, поближе к колыбели, где спал ее брат. Что-то перепугало малышку.

Кэнди услыхала негромкое жужжание. Звук раздавался у нее за спиной. Какой-то инстинкт подсказал ей, что двигаться надо очень медленно и осторожно. С трудом поборов в себе желание вскочить на ноги и броситься вслед за девочкой в противоположный конец комнаты, она неторопливо обернулась.

У самого потолка парило в воздухе насекомое, похожее одновременно на гигантскую саранчу и стрекозу. С ярко-зелеными крыльями, невероятно большими глазами и такой широкой прорезью рта, что казалось, существо злорадно усмехается.

Кэнди покосилась на Майзу. Похоже, ребенок знал об этом создании и о том, насколько оно может быть опасно, не больше самой Кэнди. Одной ручонкой девочка уцепилась за край колыбели — будто собиралась в случае чего забраться туда и спрятаться под одеялом вместе с братцем.

Кэнди передернуло от омерзения. Насекомых она терпеть не могла. Вернее, тех из них, которые непрошеными вторгаются в человеческие жилища. В Цыптауне всегда было полно мух — из-за близости птицефабрик. До чего же противно было, войдя в кухню, обнаружить там целый рой синих и зеленых тварей, облепивших тарелки с остатками еды, которые мать, торопясь на работу, оставила в раковине! В подобных случаях Кэнди без всякой жалости принималась гонять мух полотенцем, сбивая на лету и убивая, стоило им только свалиться на пол.

Ей было слишком хорошо известно, откуда они пожаловали: из загонов для цыплят, полакомившись пометом, или с бойни, где угостились зловонными отбросами и подгнившей кровью. Летучие разносчики всякой заразы — вот кто они такие. Хорошая муха — мертвая муха. То же самое относилось и к тараканам, которые время от времени устраивали набеги на дом Квокенбушей на Последовательной улице. Никакой жалости, никакого снисхождения.

Но это насекомое было совсем не похоже на муху или таракана, и Кэнди понятия не имела, опасно ли оно и что нужно предпринять, чтобы от него защититься. Слишком уж оно было большое — размером с воробья или синицу. Кэнди не боялась, что оно ее ужалит, — на этот риск она в случае чего могла бы пойти. Гораздо больше она опасалась, что, рассвирепев, оно нападет на детей. Рассудив, что ей вряд ли удастся прихлопнуть его как крупную осу, Кэнди решила поступить с насекомым так, как если бы это и впрямь была птица, — выгнать прочь из дому.

— Майза!

— Хочу к маме.

— Она скоро вернется. А пока не шевелись и не разговаривай. Хорошо?

— Да.

Убедившись, что ребенок в относительной безопасности, Кэнди попыталась обойти насекомое сзади. Но куда бы она ни шагнула, оно тотчас же разворачивалось в воздухе так, чтобы не отрывать от нее пристального взгляда своих огромных глаз. Ни дать ни взять приставучий фотограф, который вознамерился во что бы то ни стало запечатлеть ее на пленке. Когда же Кэнди шагнула к нему, создание не сделало попытки улететь, наоборот, оно покрутило головой и вытянуло шею, отчего глаза его, как ей показалось, стали еще больше.

Двигаясь по комнате, Кэнди внимательно разглядывала непрошеного гостя.

Ее нисколько не удивляло, что в мире, где обитают морские прыгуны, водятся и столь же необычные насекомые, но чем дольше она смотрела на этот гигантский гибрид саранчи и стрекозы, тем больше в ее душе крепло убеждение, что есть в нем какая-то неуловимая странность, нечто, чем это насекомое отличается от всех живых существ, в том числе и населяющих Абарат. Слишком уж сосредоточенным, изучающим, цепким и осмысленным был взгляд его глаз, огромных и таких глубоких, что они казались бездонными. В глубине этой угадывался разум, какому у насекомого, пусть даже и абаратского, решительно неоткуда взяться.

Кэнди буквально оторопь брала от этого пристального немигающего взгляда. Ведь известно, насколько глупы все эти жучки-паучки. Гораздо глупее млекопитающих. Почему же тогда в глазах этой твари светятся разум и воля?

Она предприняла все возможное, чтобы выгнать стрекозу из комнаты, но ничего у нее не вышло. Значит, подумала она, придется прибегнуть к Плану Номер Два. Если к ним в дом на Последовательной улице вдруг влетала птица (такое случалось редко, и всякий раз мать Кэнди пугалась до полусмерти), выставлять ее наружу выпадало на долю Кэнди. Вот и сейчас ей придется применить не раз испытанный метод.

Она подошла к тюфяку у дальней стены комнаты, который, вероятно, служил кроватью для Изарис, ее мужа и Майзы, и сдернула с него покрывало. Обернувшись, убедилась, что насекомое по-прежнему неотступно ее преследует. Но прежде чем оно успело сообразить, что она замышляет, Кэнди набросила на него покрывало и сбила тварь на пол.

Стрекоза принялась неистово бить крыльями и издавать звуки, похожие на плач младенца. Кэнди, стараясь не поранить насекомое, прижала его к полу, подвернула края покрывала, чтобы стрекоза оказалась как бы в мешке, вскочила на ноги и бросилась к двери. Но тварь во что бы то ни стало решила высвободиться и бешено затрепыхалась в своей темнице. Крылья ее были такими жесткими и прочными, что ветхая ткань не выдержала натиска и затрещала.

Кэнди была почти у двери, однако насекомое превзошло ее в проворстве. Проделав огромное отверстие в покрывале, оно вырвалось на свободу, отлетело в сторону и несколько раз обернулось в воздухе вокруг своей оси — наверняка выискивая взглядом того, кто посмел сыграть с ним такую скверную шутку. Сфокусировав взгляд на Кэнди, существо подлетело к ней еще ближе, чем прежде. И в этот миг Кэнди поняла, что такого странного было в глазах твари: зрачки стрекозы сузились не плавно, а рывками, будто диафрагма у фотоаппарата.

— Ты не настоящее! — крикнула Кэнди, испытывая одновременно изумление и злость.

В изумление ее повергло совершенство форм механического насекомого, благодаря которому она так долго принимала его за живое существо. Злилась же она главным образом на себя, за свою недогадливость, но и на игрушечную стрекозу тоже.

Эта штука за ней шпионила!

— Ах ты, мерзость этакая! — процедила она сквозь зубы, размахивая наспех скрученным в жгут покрывалом, как не раз поступала в доме на Последовательной улице при виде синебрюхой мухи.

Насекомое было таким крупным (к тому же, возможно, оно еще не вполне пришло в себя после недавнего пленения), что Кэнди с первого же взмаха удалось сбить его на пол. Удар был очень сильным.

Металлический звук, с которым саранча-стрекоза стукнулась о дощатый пол, подтвердил догадку Кэнди. Она имела дело с механическим соглядатаем.

Кэнди сдернула со своего врага покрывало. Насекомое лежало на боку, одно из его крыльев слабо шевелилось, другое было неподвижно, а все шесть ног медленно, ритмично сгибались и выпрямлялись, словно крутили педали невидимого велосипеда.

Но даже сейчас, искалеченное, распростертое на полу, оно упрямо повернуло голову к Кэнди и уставилось ей в глаза. Равномерное жужжание, которое Кэнди прежде принимала за звук находящихся в движении крыльев стрекозы, все так же наполняло воздух.

Это был шум работающего механизма, причем механизма серьезно поврежденного. Кэнди стало не по себе. В ее планы вовсе не входило ожидать, пока эта машинка сама мирно закончит свое механическое существование. Она слишком хорошо помнила, как прихлопнутые и сметенные на пол тараканы, которых она считала мертвыми, поднимались на ножки и невозмутимо удалялись прочь. Пока это создание шевелится и издает звуки, оно опасно.

Кэнди подошла к очагу и подобрала с пола металлический прут, который использовался в этой лачуге вместо кочерги. Вернувшись на прежнее место, она осторожно дотронулась концом прута до механической твари.

То, что случилось в следующее мгновение, застало Кэнди врасплох. Насекомое отреагировало молниеносно. Уцепившись передними лапами за кончик прута, оно забралось на него и промчалось к Кэнди со скоростью атакующей змеи. Из щели внизу головы, заменявшей рот, выскочило жало длиной дюймов в пять, и насекомое глубоко вонзило его в руку Кэнди между указательным и большим пальцем. Кэнди с криком уронила самодельную кочергу и поднесла раненую кисть ко рту. Она почувствовала на губах солоноватый вкус крови и еще чего-то странного — не иначе как машинного масла, которым было покрыто оружие механической твари.

А стрекоза-соглядатай тем временем рассталась с железным прутом и наконец-то решила отступить. Видно, Кэнди удалось-таки ее ранить: тварь ковыляла прочь на четырех лапах, а две задние беспомощно волоклись по полу.

Это, однако, не помешало ей на полном ходу подвергнуть себя значительной трансформации.

В спине стрекозы-саранчи вдруг появилось продолговатое отверстие, куда с легким щелчком убрались оба крыла, после чего маленькая дверца затворилась. Одновременно из задней части брюшка стал выдвигаться многоколенчатый хвост, снабженный несколькими парами дополнительных ног. Когда все эти неожиданные превращения завершились, металлическое насекомое перестало быть похожим на саранчу или стрекозу. Теперь это была гигантская многоножка. Даже цвет ее панциря незаметно переменился, из зеленого став буровато-желтым.

Механический шпион больше не пытался фотографировать Кэнди. Он явно желал только одного — убраться подальше, чтобы избежать дальнейших покушений на свою искусственную жизнь. Кэнди не собиралась ему в этом препятствовать. Риск был слишком велик.

Насекомое почти уже доползло до входной двери. Всего каких-нибудь пара футов — и оно оказалось бы на свободе. И тут в каморку вернулась Изарис. Она не смотрела под ноги. Взгляд ее, как только она переступила порог, обратился к детям, к испуганному личику Майзы.

— Осторожно! — крикнула ей Кэнди.

Но было поздно. Изарис наступила на хвост многоножки, и тот хрустнул, как ореховая скорлупа.

Изарис с опаской взглянула под ноги. Пакеты с едой, которую она купила в городе, выпали у нее из рук. На лице появилась брезгливая гримаса.

Она подняла ногу, чтобы прикончить ползучую тварь.

— Мам, прогони это! — взвизгнула Майза. Личико ее было залито слезами.

— Осторожней, оно кусается! — предупредила Кэнди, которой все никак не удавалось унять сочившуюся из раны кровь. — Вон как меня ужалило!

Однако Изарис это нисколько не испугало. В ее дом вторглась мерзкая многоножка, напугавшая до слез ее дочь, и она была полна решимости покончить с насекомым. Изарис попыталась растоптать его, дважды тяжело ударив каблуком по тому месту, где только что находилось маленькое чудовище, но оно с необыкновенным проворством уворачивалось от ударов, пытаясь одновременно проскользнуть между ног Изарис. Та отступила назад, преграждая ему путь. Насекомое завертело головой. Взгляд его огромных глаз уперся в стену справа от двери. Наклонившись, Изарис вооружилась кочергой, которую обронила Кэнди, и загнала многоножку в угол.

И снова искусственное создание продемонстрировало чудеса проворства и сообразительности. Бросившись к стене, оно подпрыгнуло и, цепляясь лапками за неровности штукатурки, помчалось вверх. С невероятной скоростью оно поднималось по стене зигзагами, из-за чего Изарис, нанося по стене удар за ударом железным прутом, всякий раз промахивалась. В считанные секунды многоножка доползла до потолка, пробежала по нему почти до середины, где зияла трещина, юркнула в нее и была такова.

— Тихо! — шикнула Изарис на Назаре, который вдруг решил захныкать.

Ребенок тут же умолк. Кэнди прислушалась. Снаружи доносился легкий стук лапок насекомого по деревянной крыше. Вскоре он сделался едва различимым, и Кэнди стало казаться, что он совсем исчез и звучит теперь только в ее воображении.

Еще через несколько мгновений наступила полная тишина.

Кэнди взглянула на свою руку. Из раны продолжала сочиться кровь. Кэнди затошнило. Не столько от вида самой крови, сколько от мысли о создании, которое нанесло ей эту рану, о безупречной работе механизма, о мощном искусственном разуме, угадывавшемся в злом блеске огромных глаз.

— Откуда эта штука могла взяться? — спросила она у Изарис.

Та вытащила из сундука обрывок детской рубахи и протянула его ей.

— Возьми. Перевяжи руку, чтобы унять кровь.

— Что она тут делала?

— Понятия не имею. — Изарис упорно избегала взгляда Кэнди. — Такие твари тут повсюду ползают. Однако в мой дом они раньше не забирались.

— Но ведь это не насекомое. Оно механическое. Это машина.

Изарис пожала плечами, словно ей было совершенно безразлично происхождение многоножки, вторгшейся в ее жилище.

Кэнди разодрала остатки рубахи на несколько полосок и перебинтовала руку. Пульсирующая боль стала слабее.

Она как раз затягивала узел свободной рукой и зубами, когда Изарис, успокоив своих детей и положив им на тарелки еду, произнесла:

— Знаешь, лучше тебе уйти...

Она по-прежнему не смотрела на Кэнди. Ей было неловко выставлять за дверь чужестранку, совсем еще девочку, которая так щедро облагодетельствовала ее семью. Но безопасность собственных детей была для нее превыше всего.

— Вы боитесь, что на смену этой твари явятся другие?

— Откуда мне знать?

Изарис наконец обернулась к Кэнди. В лице у нее не было ни кровинки, глаза стали огромными. Как храбро она себя ни вела, выгоняя многоножку из комнаты, встреча с незваным пришельцем напугала ее не меньше, чем Майзу. Просто она умела держать себя в руках. Глаза женщины наполнились слезами, но она усилием воли сдержала рыдания.

— Прости, если можешь. Но будет лучше, если ты уйдешь от нас.

Кэнди кивнула:

— Разумеется. Я понимаю. Надеюсь, у вас и ваших близких все сложится хорошо.

— Спасибо тебе, — прошептала Изарис. — И всего самого хорошего. Удачи. Только будь осторожна. Времена сейчас тяжелые, опасности повсюду.

— Это я успела заметить.

Изарис, кивнув, вернулась к прерванному занятию — стала кормить детей. Кэнди перешагнула через порог и вышла на улицу.

ВСЕВИДЯЩЕЕ ОКО

Тлен не питал ни малейших симпатии к коммексовским поделкам. На острове Пайон, где время остановилось на трех часах пополуночи, Роджо Пикслер основал Коммексо, свой так называемый Город Света и Смеха. А некогда на этом же острове стояли Палаты Ночи самого Кристофера Тлена. У Повелителя Полуночи сохранились самые отрадные воспоминания о той поре, когда Пайон служил ему местом для увлекательных игр и забав — пока во дворце не случился сильный пожар. Кристофер не нуждался тогда в помощи магии. Он был наследным принцем, любимчиком отца. Этого было вполне довольно, чтобы весь мир был к его услугам, а остров Пайон стал его игровой площадкой.

Но после пожара Тлен туда уже не возвращался. Поэтому, когда человек по имени Роджо Пикслер, которого он поначалу принял за безобидного фантазера и мечтателя, захотел приобрести землю с развалинами Палат Ночи, Кристофер охотно ее продал.

И только много позднее он узнал, что представители Пикслера скупили множество земельных участков вокруг Пайона, пока этот мечтатель не сделался владельцем угодий, достаточно обширных, чтобы выстроить город своей мечты, где не останется места для ночи, вечно гонимой при помощи искусственного освещения. Что за насмешка, что за утонченное издевательство! На том самом месте, где некогда в таинственной тиши и благостном сумраке проживало семейство Тлен, вырос шумный, сияющий разноцветными огнями город. В полночь этот ненавистный свет можно было различить даже с некоторых участков Берега Костного Мозга, что обращен на северо-запад, туда, где ветры с Изабеллы немного рассеивают красные туманы.

Тлен дал себе клятву лично уничтожить все огни на Пайоне, лишь только настанет его долгожданная Ночь Всех Ночей. А Роджо Пикслера вместо его возмутительно ярких мечтаний станут одолевать кошмары. Кристофер выберет для него парочку самых мрачных из своей коллекции. Что-нибудь такое, от чего этот фантазер превратится в калеку, погрузится в бездну безумия столь глубоко, что позабудет само название своего мерзкого города.

Но это дело будущего. А пока не настанет счастливейшая Ночь, следует воспользоваться изобретениями строителя Коммексо в своих целях. Этот мечтатель оказался вовсе не беспросветным глупцом, каковым поначалу счел его Тлен. Пикслеру удалось многого добиться, сочетая некоторые приемы древней магии, применявшейся на островах с начала времен, и новейшие открытия ученых — множество работали на него в залитых светом лабораториях в высоких башнях Коммексо.

А каким образом, спрашивается, удалось этому выскочке овладеть тщательно хранимыми секретами древних магических знаний? Разумеется, он почерпнул их из книг. Из тех книг, которые профессиональные воры похищали для него за щедрую плату из различных книгохранилищ, в том числе и из собственной библиотеки Тлена. Последнему не оставалось ничего другого, кроме как уведомить заказчика, что ему известен не только сам факт кражи, но и размер вознаграждения, которое Пикслер выплатил исполнителю, Джону Хвату, за его преступные услуги.

Вскоре после этого до Тлена дошли слухи, что Пикслер, будучи человеком трусоватым и суеверным, очень встревожился из-за того, что о его тайных деяниях стало известно. Опасаясь возмездия, он словно невзначай предложил Тлену в случае надобности воспользоваться любыми из приспособлений, созданных посредством его «Высших Истин», как он именовал свой синтез науки и магии. Тлен милостиво пообещал Пикслеру, когда настанет время, прибегнуть к его помощи.

И вот наконец этот час настал.

Допросив Остова, Тлен немедленно отправил одного из своих доверенных помощников, Отто Живореза по кличке Крест-Накрест, с тайным поручением в Коммексо. Повелитель Полуночи прекрасно знал, что Пикслеру, как и любому человеку, наделенному деньгами и властью, повсюду мерещатся враги и заговоры против его особы. У выскочки Пикслера подозрительность эта приняла крайние формы и превратилась едва ли не в помешательство. И для этого у него имелось достаточно оснований. Он не зря вечно боялся за себя и свой город. На каждом из островов наверняка жило немало людей и иных существ, ненавидевших Коммексо и все, что с ним было связано.

Будучи человеком практического склада, способным решать проблемы и противостоять любым опасностям, Пикслер приказал своим ученым магам изготовить как можно больше механических соглядатаев, внешне напоминающих живые существа. Этих шпионов он разослал во все концы Абарата — собирать сведения о возможных злоумышлениях против Коммексо и его создателя.

Всего какой-нибудь месяц тому назад Живорез притащил в Двенадцатую башню не меньше дюжины этих шпионов-автоматов, чтобы позабавить своего господина. Тлен тогда отнесся к ним без должной серьезности. Он с наслаждением полюбовался, как Живорез выколол тварям глаза и как после этого иные из них бегали или летали по залу для гаданий, натыкаясь на стены, пока не рассыпались на составные части. К слову сказать, он предусмотрительно отнял у Отто несколько самых занятных экземпляров и передал их собственным ученым для исследований. А механическую ворону оставил себе, уж больно славно та каркала в клетке, и слепота ей в этом не была помехой.

Но теперь ему самому настоятельно требовались услуги механических шпионов Роджо Пикслера. Он хотел знать, не утонула ли девчонка из Иноземья, предполагаемая сообщница Джона Хвата, в море Изабеллы. И если нет, если она паче чаяния осталась в живых, то где ее искать.

Итак, Живорез был послан в город Коммексо, откуда вскоре вернулся, но не один, а в сопровождении одного из ведущих ученых Пикслера, некоего доктора Щипцоверна.

Щуплый коротышка-доктор предстал перед Тленом в ослепительно белом льняном костюме, белоснежных туфлях из мягкой кожи и с белым галстуком на тощей шее. Нос его украшали самые необычные очки, какие Тлену когда-либо доводилось видеть. Единственная линза этих очков была сконструирована так, что со стороны казалось, будто оба глаза у их обладателя сместились в середину лица и расположились, почти слившись воедино, один поверх другого. У Щипцоверна в добавление к этому глаза заметно разнились между собой. Один был существенно больше другого, но поворачивался медленнее, отчего единый циклопический глаз в центре лица то кривился в стороны, то смещался вверх или вниз. Однако самого доктора это, похоже, нисколько не смущало. Да и на остроту его зрения не влияло, если судить по тому, что, когда в галерею вошел Тлен, Щипцоверн с интересом разглядывал фрески на стенах.

Вместо приветствия он пискляво проверещал:

— Мне сообщили, будто вы кого-то разыскиваете. Это правда? Вам грозит опасность? И требуется помощь мистера Пикслера? — И, не дав Повелителю Полуночи и слова вставить, зачастил дальше. Своим назойливым голосом, который ужасно раздражал Тлена. — Мистер Пикслер уполномочил меня передать вам, что он безмерно счастлив оказать услугу доброму соседу. Не могли бы вы составить словесный портрет злоумышленника?

— Нет, — буркнул Тлен. — Это сделает кое-кто другой. — Он покосился на Живореза. — Ну, где там этот Остов?

— Я велел ему подняться сюда из кухни, господин. Он должен ждать в соседнем зале.

— Ступай приведи его.

Живорез направился вдоль галереи ко входу в смежный с ней зал, а Тлен тем временем сосредоточил все внимание на докторе Щипцоверне.

— Итак, с чем ты ко мне пожаловал?

Щипцоверн моргнул, отчего его глаз дернулся из стороны в сторону, покосился набок и замер.

— По личному распоряжению мистера Пикслера вам будет предоставлена наша последняя разработка, секретнейшее приспособление для тотального слежения. Всевидящее Око.

— Я польщен, — мрачно изрек Тлен. — Но почему, позволь узнать, мистер Пикслер удостоил меня этой чести, почему он решил доверить мне столь секретную разработку?

— В надежде на будущее, лорд Тлен. Он предвидит, что наступит время, когда вас и его свяжет нечто большее, чем добрососедские отношения.

— Ну-ну, — нахмурился Тлен. — Понятно. Так давай сюда этот хваленый прибор. Посмотрим, впрямь ли твой господин намерен водить со мной дружбу.

— Да вот же он!

Щипцоверн указал на темно-серый квадратный ящик футов трех высотой, стоявший у одной из стен галереи. Вытащив из кармана миниатюрный пульт управления, он надавил большим пальцем на какую-то кнопку.

Ящик немедленно пришел в движение. Из четырех его нижних углов выдвинулись и стали расти изящные ножки. По мере того как длина их увеличивалась, ящик поднимался над полом все выше и выше, пока не замер на уровне груди Тлена и не переместился в середину коридора. Без каких-либо дальнейших команд он начал раскрываться, подобно кубическому бутону, боковые стенки его плавно разошлись в стороны, и вот уже на каждой из четырех его сторон светилось по четыре экрана. На экранах бегали изображения. Сперва мутноватые, они быстро обрели четкость.

Тлен зловеще ухмыльнулся.

— Так-так...

Он хотел было обойти вокруг Всевидящего Ока, чтобы взглянуть на экраны на других его сторонах, но прибор услужливо повернулся вокруг своей оси. Разворот Око совершило достаточно медленно, чтобы можно было успеть окинуть взглядом все экраны. На одних изображение застыло в неподвижности, на других — двигалось. На некоторых картинка и вовсе дергалась, резко и беспорядочно, — должно быть, механические соглядатаи, которые передавали эти изображения, в данный момент преследовали свои жертвы.

Тут как раз подоспел и Живорез в компании с Остовом. Мендельсон был все в том же потрепанном плаще, только теперь его наряд украшали еще и остатки недавней трапезы. Повинуясь приказанию Тлена, Остов дохромал до волшебного ящика и уставился на него в безмолвном недоумении.

— Надеюсь, среди этих картинок нам рано или поздно попадется изображение малютки Кэнди, — сказал ему Тлен и повернулся к Щипцоверну. — А что за существа проделывают для вас эту шпионскую работу?

— Вы имели возможность детально рассмотреть некоторых из них не далее как месяц тому назад, — лукаво сощурив свой циклопический глаз, ответил доктор. — И если я не ошибаюсь, механическая ворона до сего момента украшает собой ваши личные покои.

Скрытый смысл этого замечания не ускользнул от Тлена. Щипцоверн давал ему понять, что автоматы Пикслера шпионили даже за ним, самим Повелителем Полуночи.

Но Тлен решил, что обдумает и оценит эту информацию как-нибудь погодя, а пока притворился, будто не понял намека.

— Сколько же отчетов содержится в этом ящике? — спросил он.

— Девятнадцать тысяч четыреста двенадцать. И это только за последние двое суток. Но разумеется, если вам желательно получить сведения о предшествующих днях, то...

— Нет-нет, — прервал его Тлен. — С меня вполне довольно и двух дней. Остов!

— Да, мой господин.

— Доктор Щипцоверн сейчас позабавит тебя кое-какими картинками. Если ты увидишь на экране ту девчонку, немедленно дашь мне знать. Отто, доложишь мне о результатах.

Отдав эти распоряжения, Тлен покинул галерею и вышел из Башни навстречу полуночной тьме. Высшие Истины Щипцоверна недолго занимали его мысли. Ему предстояло обдумать нечто куда более серьезное.

Предметом размышлений Кристофера Тлена были россыпи звезд, видневшихся сквозь туман над его головой.

Он знал из книг, что каждая из этих искорок — на самом деле далекое солнце. И хотя их скудный свет высоко в небе лично ему не доставлял особых неудобств, на Абарате обитали создания, для которых даже слабое мерцание звезды (не говоря уже о ярком полуденном солнце или лунном сиянии, порой разливавшемся над островами) было истинной пыткой.

Эти существа звались реквиями и обитали в самых темных и глубоких пучинах моря Изабеллы.

Их возраст и воля к злу не поддавались измерению. Ведь это и впрямь были создания настолько древние и переполненные такой лютой злобой, что многие серьезные ученые, профессионально исследовавшие разнообразие форм жизни на Абарате, отказывались верить в их существование. Ученые эти утверждали, что яростная жажда разрушений в таких масштабах, какие приписывались реквиям, — досужий вымысел. Такого просто не может быть, потому что быть такого не может. А значит, реквий не существует в природе.

Но из достоверных источников Тлену было доподлинно известно, что реквии существовали с начала времен, что живы они и поныне. Исходя из этого неоспоримого факта, он не раз задумывался, во что превратилась бы жизнь его многочисленных врагов на архипелаге, сумей он хотя бы ненадолго погасить звезды, луну и солнце.

Ведь тогда в наступившем мраке реквии поднялись бы на поверхность моря из неизмеримых глубин, покинув свои твердыни на дне Изабеллы, где им по-прежнему поклоняется и верно служит всякая мелкая глубоководная нечисть, они поднялись бы и обратили свои чудовищные лики к темному небу. И они выползли бы на сушу, туда, куда не дерзали ступать с тех пор, как над Абаратом рассеялись облака черного пепла, скрывавшие светила.

О, сколько вреда реквии принесли бы, вновь очутившись на островах!

Сколько городов они сровняли бы с землей, сколько народов стерли бы с ее поверхности!

Масштабы злодеяний, на какие были способны реквии, не умещались даже в воображении Тлена.

И лишь одно он знал наверняка: он непременно хотел бы лично присутствовать при их появлении на островах. Когда Час Тьмы минует и реквии возвратятся в свои бездонные глубины, в свои чудовищные крепости, ему надлежало быть готовым к тому, чтобы при содействии своих каменщиков и жрецов заложить основы Нового Мира. И этот Новый Мир Повелитель Полуночи построит, каким пожелает.

— Господин!

Тлен сперва решил было, что к нему обращается Живорез. Но голос, вторгшийся в его сладостные мечтания, принадлежал другому существу. Одному из заплаточников, служивших его бабке. Старуха сметывала вместе кусочки кожи, замши, всевозможные лоскутки и шила из получившихся полотнищ чехлы с руками, ногами и головой, которые затем наполняла густой одушевленной грязью. Заплаточника, который осмелился прервать размышления Тлена, звали Колтуном. Он был во всех отношениях неудавшимся экземпляром.

— В чем дело? — сквозь зубы процедил Повелитель Полуночи.

— Ваша бабушка желает видеть вас, милорд. Она хочет расспросить вас о приезжем из Коммексо.

— От ее глаз и ушей ничто не укроется, верно? — усмехнулся Тлен.

— Истинно так, милорд.

— Передай ей, что я сейчас занят. У меня накопилось множество дел, которые не терпят отлагательства.

— Она мне велела... м-м-м...

Колтун начал заметно нервничать. Поручение Бабули Ветоши явно было для него не из приятных.

— Выкладывай! — гаркнул Тлен.

— Она сказала... что запрещает принимать на Горгоссиуме посланцев Коммексо.

— Запрещает?! — взревел Повелитель Полуночи. Овеществленные кошмары, извивающиеся в жидкости, куда была погружена нижняя часть его лица, чрезвычайно оживились. — Она запрещает мне делать то, что я считаю нужным?! Эта старая карга! Эта штопальщица!

Он размахнулся затянутой в перчатку рукой и нанес заплаточнику такой мощный удар, что тот отлетел ярдов на десять.

— Отправляйся к старухе, — прорычал Тлен, — и скажи, что, если она еще раз посмеет ЧТО-ЛИБО МНЕ ЗАПРЕТИТЬ, я выпущу целое облако кошмаров на свору ее мерзких заплаточников, так что они обезумеют от ужаса и разнесут Тринадцатую башню на куски. Ничегошеньки от нее не останется, кроме груды тряпья! ТЫ ПОНЯЛ МЕНЯ?!

Выкрикивая эти угрозы, он все ближе подходил к Колтуну, словно собираясь снова наброситься на него. Заплаточник не делал попытки спастись бегством. Он сжался в комок, прикрыл голову руками и трясся от ужаса в предвидении неизбежной расправы.

Но удара, которого он ожидал, не последовало. Из галереи вышел Живорез. Он улыбался.

— Девчонка обнаружена!

Тлен махнул рукой в сторону Колтуна:

— Проваливай. Повторишь ей, что я сказал, слово в слово.

Колтун со всех ног бросился прочь, и через мгновение клубы красноватого тумана скрыли его.

— Проблемы, сэр? — участливо спросил Живорез.

— Пустое. Бабкины чудачества. Воображает о себе невесть что. Боюсь, однажды она зайдет слишком далеко, и тогда... Но довольно об этом. Так говоришь, вы ее нашли? Пойдем покажешь.

В сопровождении Живореза Тлен вернулся в галерею. На всех шестнадцати экранах Универсального Ока мелькали теперь одинаковые изображения. Циклоп-доктор в белоснежном костюме ухмылялся во весь рот.

— Обнаружена на острове Вебба Гаснущий День, в доме на улице Крукс, что в Рыбацком гетто. Должен заметить, милорд, мне невдомек, чем она могла вас привлечь. Там и смотреть-то не на что.

— Уж позволь мне самому об этом судить, — буркнул Тлен.

Он приблизился к экранам. Изображение было на редкость четким, а цвета — яркими и живыми. А вот и она, девушка. Смотрит, не мигая, в глаза шпиона, который пребывает в беспрестанном движении, чтобы она все время находилась в фокусе.

Тлен повернулся к Мендельсону Остову.

— Ты абсолютно уверен, что это та девчонка, которая помогала Хвату?

Остов кивнул.

— Вне всякого сомнения?

— Да она это, господин. Точно она. Тлен перевел взгляд на экраны.

— Так кто же ты такая? — Несколько секунд он не сводил глаз с лица девушки, словно надеялся услышать от нее ответ. После чего обратился к Щипцоверну: — Когда велась эта съемка?

— Три часа назад. От силы четыре.

— Значит, она скорей всего еще на Веббе Гаснущий День. Как думаешь, Огто?

— Там произошла катастрофа, — встрял Щипцоверн, прежде чем Живорез собрался с ответом, — обрушились набережная и причал. Полная сумятица. Так что за последние несколько часов из гавани не вышла ни одна лодка.

— Выходит, она и впрямь на Веббе, — подытожил Живорез.

— Но ведь это же не проблема, — благодушно изрек Щипцоверн. — Надо только...

Однако Тлен внезапно поднял вверх указательный палец, призывая доктора к молчанию, и напряженно уставился на экраны волшебного ящика. Незнакомка из Иноземья не на шутку рассердилась, и лицо ее, добросовестно запечатленное тем, кто как раз и явился источником ее злости, удивительно преобразилось.

От былого ребячества в нем не осталось и следа. Это было лицо молодой женщины, прекрасной в своем гневе.

Перемена в облике незнакомки необычайно взволновала Кристофера Тлена.

— Что бы это могло означать? — с несвойственной ему мягкостью проговорил он, после чего, сняв перчатку, приложил ладонь к одному из экранов, словно хотел прикоснуться к этому загадочному лицу.

— Разве мы знакомы? — томно вопросил он мерцающий экран. — Ведь такое возможно, не правда ли?

Но экран вдруг погас. Тлен испустил вздох, исполненный глубочайшей досады, как если бы принужден был расстаться с чем-то бесконечно для него дорогим.

— Пленка закончилась, — сообщил Щипцоверн. Тлен молчал.

Он продолжал смотреть на экран с выражением глубокой озадаченности на бледном лице. Щипцоверн открыл было рот, чтобы что-то добавить, но Живорез погрозил ему кулаком, веля хранить молчание.

И лишь минуты через две Тлен очнулся от своих мечтаний.

— Остов!

— Слушаю, господин.

— Отправляйся на Прощальный утес и жди меня там.

— Вы пошлете меня на поиски девчонки?

— О да. Тебе придется ее найти. Но на этот раз обойдешься без глифа. Я предоставлю тебе нечто более мощное, учитывая важность твоей миссии.

— Я вас не понимаю, господин.

— Этого от тебя и не требуется. Ступай. Тлен снова обратил взор на экран. Остов торопливо откланялся.

— Есть в этом лице нечто такое, Отто, что заставляет меня пересмотреть отношение к моим врагам. Они хитрее, чем я думал. Им, оказывается, под силу манипулировать снами.

— Снами? — недоверчиво переспросил Крест-Накрест.

— Вот именно, Отто. Лицо этой девушки я видел во сне. Сама невинность. Но кто же мо... — Он осекся на полуслове, поймав на себе внимательный взгляд Щипцоверна. — Как, доктор, ты все еще здесь? Можешь быть свободен. Поблагодари мистера Пикслера за его доброту от моего имени.

— Всевидящее Око, — настойчиво произнес Щипцоверн. — Я должен забрать его с собой в Коммексо.

— Нет, — спокойно возразил Тлен. — До поры оно останется здесь.

— Но-но-но вы-вы-вы поймите, — возвысил голос доктор, начав от волнения заикаться, — что научные изыскания на-на-нашей лаборатории...

— ...не представляют для меня ни малейшего интереса, — докончил за него Тлен, сопроводив свои слова издевательской улыбкой. — Так что не заводись понапрасну. Я не собираюсь посягать на ваши бесценные Истины. Мне нужна только она. И пока я не заполучу ее во плоти, Всевидящее Око останется здесь.

— Это не... это не...

Доктору не суждено было закончить фразу. В мгновение ока Тлен оказался рядом и схватил наглеца за горло. Щипцоверн изо всех сил пытался разжать железную хватку Повелителя Полуночи, но где ему, щуплому коротышке, было сладить с разъяренным чудовищем!

Тлен легко, словно пушинку, поднял его в воздух. Ноги доктора в белоснежных ботинках несколько раз дернулись и уныло повисли.

— Так что ты мне хотел сообщить, а, доктор? — с издевкой спросил Тлен.

Жизнь стремительно покидала хлипкое тело доктора Щипцоверна. Его двойной глаз за линзой очков начал стекленеть, лицо налилось кровью, губы стали синими.

— В дальнейшем нам еще могут понадобиться услуги мистера Пикслера, — вполголоса напомнил своему господину Живорез.

Тлен неторопливо обдумал эти слова, кивнул и словно нехотя разжал пальцы. Маленький человечек свалился к ногам Повелителя Полуночи кучкой перепуганной, истерзанной, всхлипывающей плоти.

— Вышвырни его отсюда.

Живорез подхватил доктора под мышки и поволок к выходу из галереи, задержавшись лишь на мгновение, чтобы выудить из кармана белоснежного пиджака пульт управления Всевидящим Оком.

Освободившись от своей полубесчувственной ноши у наружной двери, Крест-Накрест вернулся к Тлену за дальнейшими приказаниями. Которые, впрочем, на сей раз были довольно просты.

— Покажи-ка мне еще разок эту девчонку. И можешь быть свободен.

Разобраться в управлении прибором Щипцоверна не составило труда. Вскоре незнакомка вновь появилась на экранах. При желании запись можно было воспроизводить снова и снова.

— Сооруди мне глиф для полета на Прощальный утес, — распорядился Тлен, впиваясь взглядом в изображение Кэнди на экране. — И чтоб к моему прибытию были готовы пять трупов. В обычном месте. Вытащи их из склепа. Смотри только, чтоб были старые, высохшие. Их надо будет смолоть в пыль.

Он говорил это, не сводя глаз с экранов Всевидящего Ока.

— Трупная пыль для девушки из Иноземья. — Он усмехнулся. — Мой дар тебе, красавица.

«АЛЬМЕНАК»

Переступая порог жилища Изарис, Кэнди была уверена, что обнаружит у двери толпу обитателей соседних лачуг, привлеченных сюда шумом ее недавнего сражения с отвратительным соглядатаем. Но все, кто покинул в эту пору свои дома, спешили поглазеть на обломки причала и набережной и не отвлекались на столь незначительные происшествия, как шум в рыбачьей лачуге. Кэнди повернула в противоположную сторону и зашагала вверх по улице навстречу толпе. Зеваки с их нездоровой страстью к лицезрению несчастий и трагедий ее не интересовали. Гораздо большее беспокойство доставляла ей мысль о здешних насекомых. Любое из существ, с жужжанием летающих в воздухе и ползающих по стенам и крышам, могло оказаться очередным шпионом. Она сердито отмахивалась от всех стрекоз и бабочек, которые имели неосторожность пролететь вблизи. К огромному облегчению Кэнди, ни одна из них не вернулась и не сделала попытки ее преследовать.

Улица поднималась вверх широкими пологими уступами. Взбираться было нетяжело, но Кэнди так вымоталась, что вскоре усталость начала буквально валить ее с ног. Короткого сна в лачуге Изарис оказалось недостаточно, чтобы восстановить силы.

Но гораздо большие мучения, чем усталость, причинял ей голод. У стен некоторых из лачуг на широких ступенях улицы были сооружены прилавки со всевозможной снедью. Над одним из них была натянута бечевка, с которой свисали вяленые рыбы. В крайнем случае, подумала Кэнди, сгодились бы и они. Но куда более аппетитными показались ей пончики, которые поджаривал в масле торговец за соседним прилавком. При виде того, как он принялся посыпать их сахарной пудрой, Кэнди проглотила слюну и запустила руку в карман платья Изарис. Шесть оставшихся долларов пребывали в полной сохранности. Но разумно ли ими здесь расплачиваться, привлекая к себе ненужное внимание? Ведь любой при виде этих зеленых бумажек сразу догадается, что их обладательница — чужестранка.

Выходит, у нее оставалось только две возможности не умереть с голоду: попрошайничать или воровать. Однако, сказала она себе, принимая во внимание, что речь шла уже даже не о насыщении, а о выживании, соображения морали можно было отбросить. И Кэнди настороженно огляделась по сторонам. Владелец одного из прилавков оставил свой товар без присмотра, примкнув, по-видимому, к толпе, которая спешила на набережную.

Но не успела она сделать и шагу к столику со снедью, как позади нее послышался все нараставший шум, раздались крики. Кэнди оглянулась. Три или четыре человека, вымокших до нитки, брели вверх по улице в сопровождении нескольких полицейских и в окружении толпы зевак. Наверняка это были пострадавшие при крушении причала и набережной, из числа тех, кого удалось вытащить из воды.

— Дорогу! Дорогу! — злился полицейский. — Здесь раненые!

Выкрикивая эти фразы, ретивый служитель порядка добился эффекта, прямо противоположного желаемому. Стоило предупреждению сорваться с его губ, как из всех дверей ближайших домишек на улицу высыпали новые зеваки, чтобы насладиться зрелищем чужих увечий. Вскоре небольшая процессия принуждена была остановиться — толпа новоприбывших перекрыла ей путь. Полицейские хором и поодиночке, багровея от натуги, выкрикивали угрозы и приказания зевакам расступиться, но их истошные крики лишь привлекали новых любопытных.

Как все это знакомо, подумала Кэнди. Глядя на быстро растущую толпу, она вспомнила о случае, произошедшем четыре или пять лет тому назад дома — или в Иноземье, как она все чаще мысленно называла свой прежний мир. Случилось это в середине лета. Семья Кэнди направлялась в гости к бабуле Хэтти, бабушке Мелиссы, в Пеликан-Рэпидс. Их машина неслась по скоростному шоссе номер 94. Все было как обычно, пока впереди идущие машины вдруг не сбросили скорость почти до минимума. Следующие полтора часа Квокенбуши в своем авто ползли вперед, как улитки. Жара стояла невыносимая, а в машине как раз забарахлил кондиционер. От этого все злились и нервничали. Вскоре выяснилось, что причиной пробки стала авария где-то впереди, и отец Кэнди тотчас же принялся ругаться на чем свет стоит, утверждая, что на самом деле машины ползут так медленно из-за дурацкого любопытства водителей, которые нарочно притормаживают у места катастрофы.

— Проклятые зеваки! Каждому охота полюбоваться на чужую беду! Да мало-мальски приличного человека стошнить должно от этакой картины! Бездельники чертовы! Нет бы заняться собственными делами!

Разумеется, часом позже, обливаясь потом и все еще продолжая браниться, отец Кэнди притормозил у места аварии, в точности как и все, кого он так поносил. Более того, из-за него вся колонна автомобилей принуждена была остановиться и терпеливо ждать, пока он вдоволь насмотрится на тело одного из погибших, вытащенное на обочину, и на обломки семи пострадавших в столкновении машин — грузовиков, легковушек и восьмиколесной фуры.

Кэнди следовало бы попридержать язык, но в тот момент досада взяла верх над чувством самосохранения, и она не без ехидства спросила:

— Папа, не ты ли утверждал, что от такого зрелища любому станет тошно?

Билл Квокенбуш тотчас же обернулся и, перегнувшись через спинку своего сиденья, ударил ее по лицу.

— Посмей только еще раз мне надерзить!

— Но я просто повторила... В ответ на что он влепил ей еще одну звонкую пощечину.

— Довольно, Билл, — подала голос мать Кэнди.

— И ты тоже заткнись! — огрызнулся он. — Защитница выискалась!

И чтобы жена знала, насколько он плевать хотел на ее мнение, Билл Квокенбуш ударил Кэнди в третий раз.

Вытирая слезы, помимо воли полившиеся из глаз, Кэнди взглянула на мать, чье лицо отражалось в зеркале заднего вида. Та свирепо взирала на мужа. Но Билл Квокенбуш этого не замечал, он все еще лицезрел кровавую сцену на шоссе. Что же до Кэнди, та с мрачным удовлетворением отметила про себя, что не одна она ненавидит Билла всей душой — такой неистовой яростью пылал взор Мелиссы. Одно было скверно: этот молчаливый протест ничего в жизни не менял. Ну почему бы матери не дать ему отпор, не вступиться хоть раз по-настоящему за Кэнди или за себя? Можно ли быть такой безответной, такой слабой?

Глядя на толпу в Рыбацком гетто, Кэнди вспомнила ту давнюю сцену так отчетливо, словно это произошло вчера. Ей тогда было невыносимо жарко, время тянулось ужасающе медленно, от братьев воняло потом, к тому же они беспрестанно портили воздух. А потом пришлось поневоле увидеть чудовищные последствия катастрофы, вслед за чем у нее с языка сорвалось замечание в адрес отца, тот надавал ей пощечин, она расплакалась, а мать лишь попыталась без всякого успеха испепелить его взглядом.

Таким был мир, который она покинула. В нем царили скука, насилие и слезы.

«Что бы ни ждало меня впереди, — подумала она, — это наверняка будет лучше, чем та, оставшаяся за спиной жизнь. Иначе просто и быть не может».

Приободренная такими мыслями, Кэнди продолжила путь вверх по улице, ей хотелось уйти как можно дальше от толпы. Прилавки, покинутые владельцами, стали попадаться ей во множестве. Не иначе как лавочники примкнули к зевакам, собравшимся вокруг раненых.

Кэнди поднялась еще на несколько ступеней и осторожно приблизилась к столику с выпечкой. Изобилие пирожков и плюшек живо напомнило ей полки соответствующего отдела супермаркета в Цыптауне. Ассортимент казался очень уж схожим, разве что изделия местного пекаря были на вид свежее и пышнее. Она окинула взглядом аккуратные ряды круассанов, сдобные батоны с сухофруктами и орехами, булочки нескольких сортов, жареные пирожки.

Опасаясь, что ее заметят, она быстро сделала свой выбор: два пирожка и большущая ячменная лепешка оказались у нее в руках. Однако, уже шагнув было назад, Кэнди не смогла удержаться, чтобы не схватить со всей поспешностью, на какую была способна, еще и круассан. Обеспечив себя едой на ближайшее время, она с тревогой оглянулась по сторонам — не спешит ли владелец лотка к своему товару. К счастью, поблизости не оказалось ни единой души. Кэнди заторопилась прочь, зажав один пирожок в зубах, а все остальное рассовав по вместительным карманам платья. Остановилась она, только когда совсем выбилась из сил. Улицу на этом ее отрезке ограждала невысокая каменная стена. Кэнди уселась на бортик и принялась с жадностью уничтожать пирожок.

Плохо пропеченное тесто сильно отдавало дрожжами, зато растительная начинка оказалась сладкой и сочной. Кэнди поначалу смутил какой-то странный, необычный привкус, напомнивший ей черный перец, но, проглотив пару кусочков, она решила, что именно эта добавка придает выпечке пикантность и нежный аромат. Утоляя голод, Кэнди разглядывала большой рекламный щит на противоположной стороне улицы. На нем был изображен до безумия счастливый мультипликационный малыш в широких полосатых панталонах и с высоченным, вздыбленным, как морская волна, хохолком голубых волос посередине головы. Неоновые трубки, составлявшие это изображение, попеременно вспыхивали и гасли, придавая картинке эффект движения: мальчик вышагивал на месте, размахивая поднятой рукой.

Рядом с его фигурой на щите было написано: Прислушайтесь к совету Малыша Коммексо:

ПАНАЦЕЯ ИЗЛЕЧИТ ЛЮБУЮ

ГОЛОВНУЮ БОЛЬ — ОТ ЗАПАХА СТАРЫХ НОСКОВ

ДО НАЛОГОВИКОВ

Шутка показалась Кэнди забавной, она засмеялась, и от былой грусти, навеянной воспоминаниями о событиях на шоссе номер 94, на душе у нее и следа не осталось.

И тут краем глаза она заметила, что к ней кто-то идет. На незнакомце был синий плащ, из-под которого виднелся пятнистый комбинезон. Неторопливо подойдя к Кэнди, мужчина негромко произнес:

— А я все видел.

— Что именно?

— Как ты стащила булки.

— О, боже!

— Но я никому не скажу, — пообещал незнакомец, усаживаясь рядом с ней, — если поделишься.

Он произнес это с такой искренней и простодушной улыбкой, что Кэнди тут же поверила — ничего плохого незнакомец ей не сделает. Она вытащила из кармана лепешку, разломила на две половинки и одну из них протянула мужчине.

— Угощайтесь.

— Премного благодарен, — церемонно отозвался тот. — Позволь полюбопытствовать, кто ты такая?

— Кэнди Квокенбуш. А вы кто?

— Сэмюель Гастрим Клепп Пятый. Вот, погляди.

Он вытащил из кармана брошюру, напечатанную на скверной серо-коричневой бумаге.

— Что это?

— «Альменак» Клеппа, впервые составленный и опубликованный моим прапрапрадедом, Сэмюелем Гастримом Клеппом Первым. А это — последний, самый свежий выпуск.

Кэнди взяла брошюру и стала с любопытством ее листать. Это оказался справочник, составленный и оформленный довольно сумбурно, но содержавший в себе множество полезных сведений. Здесь были географические карты, правила всевозможных игр, астрологические таблицы, а также несколько страниц с изображениями (черно-белыми) всевозможных живых существ, которых автор отнес к числу «Ранее неизвестных видов животных». Дальше шли перечисления астрономических явлений (метеоритных дождей и затмений светил) и кулинарные рецепты. Все эти в высшей степени познавательные статьи перемежались заметками истинно абаратского содержания: «Собор Кошачьей Шерсти: миф или реальность?», «Добыча драгоценных камней в навозных кучах Ифрита: рассказ старателя». А также: «Золотой Воин: жив ли он?».

— Так вы, значит, составляете и издаете этот сборник? — спросила Кэнди.

— О да. И продаю его здесь, в Гигантской Голове, и в Тацмагоре, и в Фатонмасе, и в Пинкадоре. Но в последнее время он раскупается куда хуже, чем прежде. Каждый ведь может выяснить все, что угодно, у него.

И Клепп сердито ткнул пальцем в направлении Малыша Коммексо.

— Но в реальности его ведь не существует, правда? Я имею в виду этого мальчишку.

— Пока нет. Но уверяю тебя, это всего лишь вопрос времени.

— Вы шутите.

— Ничего подобного, — засопел Клепп. — У этих деляг из Коммексо, у Роджо Пикслера и его банды, свои планы относительно всех нас. И я уверен, что никому из нас эти их затеи не придутся по душе.

Кэнди, виновато улыбнувшись, пожала плечами.

— Ты не поняла, о чем я, верно?

— Боюсь, что нет.

— В таком случае откуда ты?

— О... Как вам сказать... Вообще-то издалека... Сэмюель легонько сжал ее руку у локтя.

— Доверься мне. Я умею хранить секреты.

— Ладно. Не вижу причин скрывать это от вас, — сказала Кэнди. — Я попала сюда из другого мира. Здесь его называют Иноземьем.

Лицо Сэмюеля Клеппа расплылось в широчайшей улыбке.

— Неужто правда? — воскликнул он. — Вот так штука! То-то я еще подумал, когда впервые тебя заприметил, — ты как раз воровала булки с прилавка, — мол, есть в ней нечто необычное, в этой девчушке... — Он зажмурил глаза от восторга и помотал головой. — Видишь ли, многие считают Иноземье вымышленным миром, мифом, а вот я всегда верил, что оно существует. И мой отец в него верил, и отец отца, и все мои предки включая Сэмюеля Гастрима Клеппа Первого. Ну, рассказывай же, что помнишь. Я хочу знать все об Иноземье.

— В самом деле? — усмехнулась Кэнди. — Рассказывать пришлось бы слишком долго. А к тому же там совсем неинтересно.

— Это тебе так кажется, потому что ты там родилась. Но моим читателям необходимо получить как можно больше сведений о твоем мире. Должны же они наконец узнать правду!

— Но если они считают Иноземье мифическим миром, как вы заставите их поверить в его существование?

— Я тебе на это вот что скажу: гораздо лучше попытаться убедить их в реальности того, что и в самом деле реально, чем допустить, чтобы Коммексо руководил их жизнями и снабжал их знаниями. «Излечим любую головную боль — от запаха старых носков до налоговиков». Слыхала?! Вот ведь до чего можно дойти!

Шум и крики далеко внизу усилились. Вероятно, с берега привели еще нескольких спасенных из воды людей. Клепп скорчил гримасу.

— Так вопят, что я ни слова не смогу расслышать из того, что ты мне будешь рассказывать. Пойдем-ка лучше в мою типографию.

— В типографию?

— Ну да. Там я печатаю свой «Альменак». Я многое тебе расскажу о моем мире, а ты мне — о своем. Годится?

— Еще как! — улыбнулась Кэнди.

Она была рада убраться подальше от шума толпы, ей было необходимо побыть в тишине, чтобы привести мысли в порядок.

— Не будем мешкать, не ровен час, булочница вернется к своему столику и начнет пересчитывать плюшки, — не без ехидства произнес Сэмюель и потащил Кэнди вверх по длинной лестнице, которая вела в центр города.

РАССКАЗ О ГАВАНИ АППОРТ

По пути к типографии Клеппа им время от времени встречались изображения Малыша Коммексо. На плакате, приклеенном к стене одного из домов, Малыш собственной персоной рекламировал свои кинематографические приключения: «Малыш Коммексо и Псы Войны», а кроме того, на глаза Кэнди не раз попадалась уже знакомая реклама Панацеи. Портрет Малыша Коммексо был оттиснут на футболках детишек, пробегавших мимо Кэнди и Клеппа, в руках многие из них держали игрушечных Малышей из резины или пластика.

— У вас в Иноземье есть что-либо подобное? — мрачно поинтересовался Клепп.

— Вроде этого Малыша?

— Да. Тут от него, как видишь, деваться некуда. Кэнди на мгновение задумалась.

— Похожего много. У нас повсюду рекламируются разные товары и услуги многих фирм. Но такого однообразия, как у вас, конечно же, нет и быть не может. От этого Малыша просто спасения нет!

— Именно! — проворчал Клепп. — Видишь ли, «Компания Коммексо» как-то пообещала, что будет заботиться о каждом из нас буквально с колыбели и до гробовой доски. А вслед за этим везде пооткрывались родильные дома Малыша Коммексо и его же похоронные конторы. А в промежутке между рождением и смертью, пока здешние обитатели проживают свои жизни, Коммексо берется снабдить их всем, что только может для этого понадобиться. Продукты к вашему столу. Одежда для прикрытия вашей наготы. Игрушки для ваших ребятишек...

— И чего он этим добивается, этот Коммексо?

— Не Коммексо, а человек, который владеет этой фирмой, Роджо Пикслер. Речь идет о его желаниях и планах.

— Ну и в чем же они состоят?

— Ему необходим контроль. Над всеми нами. Над всеми островами. Он хочет быть королем всего мира. Нет, конечно, «королем» он себя называть не станет, слишком словечко старомодное, на его вкус. Но суть его планов от этого не меняется.

— И вы думаете, он их осуществит? Клепп пожал плечами.

— Вполне возможно.

К этому моменту они почти уже взобрались на вершину холма, и Сэмюель остановился, глядя на скульптурную версию Малыша Коммексо, установленную на крыше здания, к которому, судя по всему, и лежал их путь. Малыш был устрашающе огромен.

— За этой простодушной улыбкой, — сказал Клепп, — скрывается холодный ум. Холодный и очень изощренный. Потому-то Пикслер и сумел стать самым богатым человеком на островах, а нам только и остается что обогащать его и дальше, покупая Панацею.

— Неужто и вы тоже ею пользуетесь?

— А как же! — Клепп выглядел смущенным. — Стоит мне заболеть, и я сразу принимаю Панацею, как и любой другой житель Абарата.

— Помогает?

— В том-то и беда, — вздохнул Сэмюель. — Не успеешь ее принять, и сразу делается лучше, идет ли речь о несварении желудка, простуде или болях в спине.

Хмурясь и покачивая головой, он выудил из кармана связку ключей, отделил один от остальных и подвел Кэнди к маленькой дверце в стене здания, которая настолько терялась на фоне огромного Малыша, что Кэнди, окажись она здесь без провожатого, попросту не заметила бы ее.

Клепп сунул ключ в замочную скважину и шепотом спросил:

— Представляешь, что мне удалось узнать?

— Нет. Расскажите.

— Вообще-то это всего лишь слухи. Может, и вздорные. Хотелось бы на это надеяться. Но говорят, Роджо Пикслер обратился в Совет Чародеев. Хочет купить Секрет Оживления.

— А что это такое?

— Угадай. Подумай хорошенько. Кэнди нахмурилась.

— Секрет Оживления, говорите? Может, это что-то вроде техники возвращения к жизни мертвых?

— Совершенно верно. Молодец. В прошлом он именно для этой цели и применялся. Хотя результаты всякий раз непредсказуемы. Дело может обернуться ужасным конфузом, а порой случались и трагедии. Но Пикслеру он не для этого нужен.

— А для чего же тогда? — Кэнди снова задумалась. Неожиданно брови ее поползли вверх. — Нет! — воскликнула она. — Неужто он решил оживить Малыша?!

— Вот именно. Хочет при помощи древней техники оживления превратить его в существо из плоти и крови. Насколько мне известно, он получил отказ. И это очень хорошо, если опять-таки вся история — правда.

— А что он им на это ответил?

— Пикслер так рассвирепел, что его чуть удар не хватил. Рычал и брызгал слюной: «Малыш — источник радости для всех без исключения! Вы не должны отказывать ему в праве на жизнь! Он стольких осчастливит!»

— Но вы в это не верите? В то, что он — источник радости?

— Я верю в то, — засопел Клепп, — что, если паче чаяния этот Пикслер завладеет Секретом Оживления, на островах появится не один живой и здравствующий Малыш, а целые полчища этих уродцев с идиотскими улыбками. — Он передернул плечами от омерзения. — Жуткая картина!

Повернув ключ в замке, Клепп толчком приоткрыл дверь. В носу у Кэнди защипало от едкого запаха типографской краски.

— Прежде чем ты войдешь, я должен извиниться, — предупредил Клепп. — За беспорядок.

И распахнул дверь своей типографии во всю ширину. Внутри повсюду, от пола до потолка, царил настоящий хаос. В центре помещения стоял небольшой печатный станок, по обе стороны от него высились стопки «Альменака». Должно быть, Сэмюелю частенько случалось, заработавшись допоздна, ночевать прямо в типографии, поскольку у дальней стены стояла старенькая кушетка с парой подушек и скомканным одеялом.

Окинув взглядом всю нехитрую обстановку, Кэнди застыла от изумления: одна из стен была украшена несколькими старинными фотографиями в рамках, и на ближайшей из них она узнала тот самый маяк, с которого началось ее путешествие.

— О, боже... — выдохнула она.

Клепп подошел и встал к ней вплотную, следя за ее взглядом.

— Знаешь это место?

— Еще бы. Я жила неподалеку, в Цыптауне.

Она принялась разглядывать следующее фото. На нем был изображен причал, появившийся невесть откуда, когда ей удалось вызвать море Изабеллы. Фотография была сделана в прежние, исполненные суеты и, возможно, счастливые времена. На причале во множестве собрались самые разные люди: дамы в пышных длинных платьях, господа в цилиндрах и темных костюмах, с тросточками в руках, а также одетые попроще портовые рабочие и матросы в форменных блузах. У края причала стояло на якоре трехмачтовое судно.

Корабль! Посреди Миннесоты! Даже теперь, после того как Кэнди самой случилось пройти по этому причалу и спрыгнуть с него в море, сама мысль о подобном казалась ей невероятной.

— Вы не знаете, когда был сделан этот снимок? — спросила она у Клеппа.

— По вашему летосчислению, это был год тысяча восемьсот восемьдесят второй, если не ошибаюсь.

Сэмюель приблизился к третьему из снимков, где были видны противоположный край причала и участок набережной с несколькими двухэтажными зданиями — лавками, в которых, судя по вывескам, продавались канаты и сети, и таверной.

— Вот это мой прапрадед, — сказал Клепп, указывая пальцем на одного из запечатленных на фотографии мужчин.

Сходство его с Клеппом сразу бросалось в глаза.

— А леди рядом с ним?

— Его жена, Вида Клепп.

— Какая красавица!

— Она оставила его на следующий день после того, как была сделана эта фотография.

— Правда?

Кэнди вдруг подумала о Генри Мракитте, которого тоже бросила жена, после чего мысли его устремились к Абарату.

— И где она потом жила? — спросила Кэнди.

— Вида Клепп? Никто этого не знает. Сбежала с каким-то закраинским молодчиком, и поминай как звали. Этим она разбила сердце моему прапрадеду. Он с тех пор только однажды вернулся в Аппорт...

— Аппорт? Так называлось это место?

— Верно. Это был самый крупный из портов, где швартовались самые большие корабли из Абарата. Клиперы и шхуны.

Кэнди невольно вспомнилась мисс Шварц, требовавшая, чтобы каждый ученик собрал по десять интересных фактов о Цыптауне. «Ну а как вам такие факты, мисс?» — подумала Кэнди. Она дорого дала бы за возможность показать эти снимки злюке учительнице и полюбоваться на ее физиономию.

— Всего этого, разумеется, уже нет, — сказал Сэмюель.

— Кое-что осталось, — возразила Кэнди. — Этот причал я видела своими глазами и даже прошла по нему. — И она постучала кончиками ногтей по стеклу, за которым помещался снимок. — Маяк тоже пока существует. А все остальное — лавки и таверна — скорее всего рассыпалось от старости в труху.

— Какая там труха! — помотал головой Клепп. — Как я уже говорил, мой прапрадед побывал там еще один раз.

— Помню, говорили.

— И стал свидетелем сожжения Аппорта.

— Сожжения?!

— Вот посмотри.

Сэмюель подвел Кэнди к предпоследнему из снимков на стене. На переднем плане фотографии угадывалось какое-то судорожное движение, запечатленное далеким от совершенства старинным аппаратом, отчего все фигуры и лица выглядели смазанными. А дальше... Дальше были отчетливо видны горящие здания у причала. Снопы огня вырывались из дверей и окон, и несколько человек на краю причала грустно смотрели на буйство огня, которое невозможно было укротить. Но неужели никто даже не пытался остановить пожар?

— Так это был поджог?

— Не совсем. И не несчастный случай. Это было умышленное уничтожение порта.

— Не понимаю, кто и зачем мог это сделать.

— Ну так слушай. Как я тебе уже говорил, Аппорт служил для торговцев с наших островов своего рода вратами в Иноземье. Корабли прибывали туда один за другим, порой у причала стояло под разгрузкой больше десятка парусников разом. Они доставляли из Абарата вина и специи. Ну и рабов, конечно.

— А жители порта знали, откуда к ним привозят рабов? — недоверчиво спросила Кэнди. — Известно им было про Абарат?

— А как же! Во всяком случае, тем из них, кто имел отношение к торговым сделкам. В вашем мире существовал избранный круг коммерсантов, которые с необыкновенной выгодой вели дела с купцами из Абарата. Они хранили это в секрете, иначе им житья не стало бы от конкурентов. А из Иноземья в Абарат импортировали произведения искусства, некоторые растения и животных. Это тоже было чрезвычайно выгодно.

— Зачем же тогда было уничтожать порт?

— Причиной всему стала человеческая жадность, — вздохнул Сэмюель. — Всем хотелось заграбастать как можно больше денег. И абаратские купцы в нарушение всех запретов стали ввозить к вам предметы, которые не должны были покидать пределы островов. Из монастырей и даже из склепов стали похищать магическую утварь и продавать ее по немыслимым ценам у вас в Иноземье. Этому надо было положить предел. Наш народ перенимал все дурное из вашего мира, и, по-видимому, наоборот. Из-за этого было много прений и разногласий. Дело дошло и до убийств. Думаю, виноваты были обе стороны, но мой прапрадед считал, что всю ответственность за это положение дел следовало возложить на Иноземье, мир, где царили коррупция и падение нравов. Он утверждал на страницах «Альменака», что даже святые, окажись они там, свернули бы с пути истинного. Однако у него, что и говорить, были причины так люто ненавидеть ваш мир, лишивший его жены. Хотя старик был во многом прав: торговля между Абаратом и Иноземьем дурно влияла на всех, кто был к ней так или иначе причастен. На купцов, на мореходов, а может, даже и на тех, кто покупал заморские диковины.

— До чего жаль, что так вышло! Клепп согласно кивнул:

— Еще бы не жаль! Однако было принято решение положить конец всем торговым связям. Чтобы ни рабы, ни магические предметы из Абарата не попадали больше в Иноземье.

— Тогда-то и сожгли порт.

— До основания.

Клепп, а за ним и Кэнди придвинулись к последней из фотографий на стене. Перед ними предстала картина окончательной гибели Аппорта. Над угольно-черными остатками портовых строений вился дымок. А по уцелевшему причалу спешили люди, которые торопились подняться на борт клипера.

— Последний из абаратских кораблей, отплывающий из Иноземья, — сказал Сэмюель. — Среди пассажиров был и мой прапрадед. Это последний снимок, который он сделал в вашем мире.

— Ну и чудеса! — Кэнди развела руками. — Кто бы мог подумать! Но смотрите, — она указала на маяк, видневшийся на заднем плане снимка. — Почему же пощадили маяк? Он ведь целехонек!

Клепп пожал плечами.

— Кто его знает? Может, кто-то из твоих соотечественников заплатил, чтобы его не поджигали, в надежде, что рано или поздно торговые отношения возобновятся. Или те, кто уничтожал порт, решили, что маяк и сам рано или поздно развалится, ни к чему попусту тратить на него время и силы.

— Однако он до сих пор еще стоит. Хотя и сильно обветшал.

— Вот бы на него взглянуть! — мечтательно произнес Клепп. — И сфотографировать для «Альменака». Ради сравнения. Тогда и теперь, понимаешь? Да благодаря одной этой фотографии мне удалось бы продать пару десятков лишних экземпляров! Ну и разумеется, некоторые умники сразу же обвинят меня в подлоге...

— Здешние жители и в самом деле не верят в существование моего мира?

— А это смотря кто они такие. Если ты спросишь первого попавшегося прохожего на улице, скорей всего он тебе скажет, что Иноземье — это выдуманная страна, о которой он рассказывает своим ребятишкам на ночь.

Кэнди улыбнулась.

— Что я такого смешного сказал?

— Мне показалась забавным, что мир, в котором я родилась и прожила всю жизнь, считают вымышленным. И что же рассказывают о нем детям?

— Ну, например, что там время безостановочно движется вперед и низвергается в вечность. Что многие тамошние города превосходят размерами любой из наших островов. И что ваш мир вообще полон всяческих чудес.

— В таком случае правда бы их разочаровала, доведись им ее узнать.

— А вот в это я никогда не поверю.

— Может быть, настанет день, когда я смогу показать вам мой мир.

— От души на это надеюсь. А пока не хочешь ли взглянуть на мой с высоты птичьего полета?

— С огромным удовольствием!

— Тогда пошли.

Клепп подвел Кэнди к маленькой дверце в дальнем углу типографии. Перед дверью была установлена раздвижная металлическая решетка.

— Мой личный подъемник, — похвастался Клепп. — Довезет нас почти до самой крыши.

Кэнди вошла в тесную кабину, Клепп последовал за ней, захлопнув за собой дверцу.

— Держись крепче! — весело крикнул он, поворачивая рычаг наподобие тех, какие бывают в старинных лифтах.

У рычага было только два положения: «Вверх» и «Вниз».

Лифт с жалобным скрипом и скрежетом стал подниматься. Он двигался толчками, и Кэнди, чтобы не потерять равновесия, уперлась ладонями в одну из стенок. Сердце ее учащенно билось от волнения. Еще несколько секунд, и она окажется на вершине одной из башен, увенчивавших макушку Гигантской Головы. Чем выше поднимался лифт, тем медленнее становилось его движение, пока, наконец, он не замер, напоследок оглушительно загрохотав и содрогнувшись.

Кэнди уловила едва ощутимый аромат моря. После духоты внутренней части острова и запаха краски в типографии Клеппа так приятно было вдохнуть полной грудью...

— А теперь, — строго произнес Сэмюель, — хочу тебя предупредить, чтобы ты соблюдала осторожность. Вид отсюда потрясающий, что и говорить, но уж очень здесь высоко. Думаю, вряд ли еще кто-то, кроме меня, тут бывает. Слишком опасно. Но с тобой ничего худого не случится, если не будешь подходить к краю крыши.

Кэнди кивком выразила свое согласие, и Клепп открыл дверь, за которой скрывалась узкая и крутая лестница. У верхнего ее края виднелась еще одна решетка. Сэмюель, первым взошедший по ступеням, приподнял решетку и отвел ее назад. Послышался щелчок. Путь наверх был свободен.

— После тебя, — галантно поклонился Клепп и отступил в сторону.

Кэнди выглянула наружу. Над головой ее сияли вечерние звезды.

НА ПРОЩАЛЬНОМ УТЕСЕ

Мендельсон Остов несколько раз бывал на Прощальном утесе, где оказывал посильную помощь Тлену в его очередных злодействах. Название этого места было во всех смыслах обманчивым. Во-первых, никакой это был не утес, а небольшой остров, состоявший из огромных валунов, громоздившихся друг на друга. Всего их насчитывалось около полутора десятков, но самые мелкие превосходили размером средней величины дом с пристройками. Это нагромождение валунов окружала широкая прибрежная полоса. Весь пологий берег был покрыт булыжниками помельче, разнокалиберной галькой и каменным крошевом. Трудно было даже представить более неуютное, не располагающее к посещениям место. Правда, Остов однажды слыхал от кого-то, что порой на этом островке можно услышать звуки колыбельных, которые распевают обитающие неподалеку призраки и духи. Но самому ему еще ни разу не доводилось насладиться этими чарующими звуками. Какие там колыбельные! Ведь на Утесе во множестве гнездились свирепые ночные хищники — птицы под названием кват, и воздух над этим негостеприимным клочком суши обычно заполняли их несмолкаемые крики, походившие на скрип несмазанных дверных петель.

Нынче же на Утесе царила зловещая тишина. Молчали не только привидения и духи, но даже и кваты. В присутствии Кристофера Тлена, Повелителя Полуночи, всяк старался спрятаться понадежней или стать как можно менее заметным.

Тлен трудился над чем-то в одной из пещер между валунами, он давно облюбовал себе это потаенное местечко для занятий магией. Пещера эта служила для него надежным укрытием от всевидящего ока Бабули Ветоши. Слишком много было у нее шпионов на Острове Полуночи, благодаря чему любой шаг внука становился ей известен. Прощальный утес стал идеальным местом для тайных экспериментов Тлена. Он располагался в удобной близости от Полуночи и был так мал, что Тлену не стоило больших трудов защитить его от постороннего вторжения при помощи магических талисманов.

И вот теперь в своей мрачной пещере Тлен с одобрением наблюдал, как один из заплаточников его бабки старательно измельчал пять мумифицированных человеческих трупов, чтобы превратить их в пыль. Этот усердный трудяга звался Игнасио и был одним из самых уродливых творений Бабули Ветоши, о чем никогда не забывал, затаив злобу на «старую ведьму», как он мысленно ее величал. Старуха считала его толковым слугой и потому неизменно нагружала работой, но все же Игнасио нередко удавалось удрать из Тринадцатой башни, чтобы оказать посильную помощь Повелителю Полуночи, перед которым он благоговел.

— Ну, скоро ты там? — нетерпеливо спросил Тлен.

— Уже почти закончил, господин.

— Давай поторапливайся. К твоему сведению, в моем распоряжении далеко не вся ночь. — Тут Тлен позволил себе улыбнуться. — Хотя настанет время, когда я буду владеть ею безраздельно.

— Чем это, милорд?

— Всей ночью.

Игнасио подобострастно кивнул, хотя и не понял, что имел в виду его собеседник, и продолжал дробить кости мертвецов. При очередном сильном ударе в воздух поднялось облако костной пыли. Игнасио чихнул и сплюнул. У ног его шлепнулся плевок, в котором слюна смешалась с измельченным в пудру крохотным фрагментом человеческих останков. Затем Игнасио на всякий случай ударил молотом по горстке пыли еще пару раз. Тлен всегда добивался совершенства во всем, и заплаточник, выполняя его поручения, старался изо всех сил, чтобы угодить Создателю Кошмаров, как он втайне именовал про себя Повелителя Полуночи.

Лишь после этого Игнасио позволил себе подняться. Не выпуская из рук молота, он склонил голову и стал любоваться делом своих рук.

— Мне всегда казалось, что так они смотрятся лучше, — не без самодовольства изрек он.

— Любой в таком виде смотрится лучше, — ухмыльнулся Тлен и оттеснил Игнасио в сторону. — Теперь ступай к Остову. Он где-то на пляже, закусывает.

— Привести его сюда, к вам?

Игнасио знал, что Тлен в самое ближайшее время собирается проделать какие-то сложные магические манипуляции, и ему безумно хотелось при этом присутствовать.

— Нет, — буркнул Тлен, положив конец надеждам заплаточника. — Когда все будет закончено, ты можешь понадобиться, а пока выметайся отсюда.

Игнасио побрел прочь. На ходу он обернулся и украдкой взглянул на своего обожаемого господина. Тот присел на корточки перед горсткой измельченных в пыль человеческих костей и принялся оглаживать пальцами прах, словно ребенок, собирающийся лепить куличики из песка.

Затем, помедлив мгновение, Создатель Кошмаров вдруг наклонил голову и втянул ртом и ноздрями изрядную порцию жидкости из воротника. Подбодрив себя чудовищными видениями из своих былых снов, он разровнял костный прах и принялся уверенными движениями рисовать контуры того существа, которое в самом скором времени должно было восстать из мертвых. Игнасио немного знал Мендельсона Остова — они познакомились, выполняя кое-какие из прежних поручений Тлена. Теперь заплаточник без труда отыскал его на берегу, освещенном вечерними звездами, возле небольшой горки камешков. Остов укладывал на ее вершину гладкие голыши и забавлялся, глядя, как они скатываются вниз.

— Ну, наелся ты? — спросил его Игнасио.

— Кого-то прикончил, а съесть не смог, — пожаловался Остов. — Аппетит пропал.

И он кивком указал на огромного краба, лежавшего неподалеку кверху брюхом, в котором зияла огромная дыра. Лапы краба, раскинутые в стороны, достигали в длину футов шести. Мендельсон выел только часть внутренностей, а остальное брезгливо отбросил.

— Можно мне доесть? — облизнулся Игнасио.

— Валяй на здоровье.

— Жаль оставлять столько добра.

С этими словами Игнасио подбежал к крабу и с наслаждением погрузил ладони в его развороченный живот. Вырвав остатки сине-зеленых, горьких на вкус кишок, он принялся запихивать их полными пригоршнями себе в рот. Как и Мендельсону, ему больше всего нравились именно потроха убитых живых существ, отчасти, наверное, потому, что многие считали их мерзостью и выбрасывали. Игнасио был одним из немногих особо отмеченных судьбой заплаточников, которые могли принимать пищу. Большинство его собратьев были начисто лишены системы пищеварения. Игнасио же повезло. Две трети его организма функционировали, как у обычного человека. И хотя его мучили запоры и, как следствие этого, то и дело возникала необходимость принимать слабительные порошки, он считал это неудобство ничтожным в сравнении с удовольствием поглощать крабьи кишки, в которых еще пульсировала жизнь. Он обернулся, поймав на себе взгляд Мендельсона.

— А ты зачем здесь? — полюбопытствовал Игнасио.

— Я здесь для того, чтобы подняться в воздух на летательном аппарате, который он там мастерит, — недовольным тоном ответствовал Мендельсон. — Мне надо будет отыскать и притащить к нему одну девчонку.

— Он что же, собирается жениться?

— Не знаю. Уж во всяком случае, не на ней.

— Так ты ее знаешь?

— Мы встречались. Она из Иноземья.

— Что?!

Игнасио поднял краба за одну из гигантских лап и, размахнувшись, хватил панцирем о камни.

— Так ты, получается, побывал в Иноземье? Остов пожал плечами.

— Ага.

— Ну и как там? На что оно похоже?

— Что ты имеешь в виду? На что оно, по-твоему, должно быть похоже, это Иноземье? Ты, поди, хотел спросить, не рай ли там в самом деле?!

И он впился своими маленькими пронзительными глазками в лицо заплаточника.

— Ты ведь и впрямь так думаешь? Признавайся!

— Да нет же, — виновато промычал Игнасио. — Ничего подобного.

— Ангелы, сопровождающие души умерших в сияющие чертоги? Вот что у тебя на уме?! Вся эта белиберда, которую в прежние времена повторяли друг за другом выжившие из ума проповедники?

— Да я никогда и в грош не ставил эту чепуху, — защищался Игнасио, отчаянно кривя душой, поскольку давно уже лелеял весьма оптимистические надежды, связанные как раз с Иноземьем.

Ему так хотелось надеяться, что за морем Изабеллы есть мир, где неказистого заплаточника вроде него могут избавить от уродств и исцелить от всех недугов. Но как бы отчаянно ни хотелось ему верить словам проповедников, Остову он доверял гораздо больше.

— Значит, эта девчонка... — деланно безразличным тоном произнес он, отламывая одну из мощных клешней краба.

— Кэнди Квокенбуш?

— Так ее зовут?

— Так ее зовут.

— Значит, она заявилась сюда вслед за тобой и тебе теперь придется ее убить?

— Не уверен, что он этого хочет.

— Ну а если все же он так решит?

— Тогда я убью ее.

— И как же?

— Не знаю, Игнасио, еще не решил. Что за глупые вопросы ты задаешь, в самом деле!

— А вдруг я когда-нибудь тоже стану помощником Повелителя Полуночи?

— Если, по-твоему, это такая уж большая честь, тут ты ошибаешься.

— Не скажи. Уж куда лучше, чем выкапывать высохших, как мумии, покойников. Ты вот аж в самом Иноземье побывал.

— Да глаза б мои его не видели, это Иноземье! — прошипел Остов. — Хватит болтать, лучше помоги мне подняться.

Он вытянул свою длинную костлявую руку и, вцепившись в запястье подошедшего к нему Игнасио, выпрямился на своих ступне и обрубке.

— Стар я становлюсь, Игнасио, — пожаловался Остов. — Стар и немощен.

— Тебе нужна подмога! — с готовностью подхватил заплаточник. — Я мог бы быть полезен. Правда, почему бы тебе не взять меня в помощники?

Остов, сердито покосившись на него, качнул головой.

— Я работаю один.

— Почему?

— Потому что меня устраивает только один компаньон.

— И кто же он?

— Я сам, идиот ты этакий!

— Вот оно как... — вздохнул заплаточник.

Остов внимательно посмотрел в ту сторону, где в пещере среди нагромождения камней трудился Тлен. Он успел заметить то, что проглядел Игнасио, увлеченный своей завистливой болтовней.

— Птицы, — сквозь зубы процедил Остов.

Хищные кваты, умолкнувшие и попрятавшиеся по своим гнездам, стоило только Тлену ступить на Утес, теперь безмолвно поднялись в воздух. Собравшись в стаю, крыло к крылу, они парили над островом подобно большому грозовому облаку.

— Такое нечасто увидишь, — пробормотал Игнасио.

На его уродливом, штопаном — перештопаном лице отобразилось изумление.

Стоило ему поднять глаза к небу, как из расщелины между валунами, под которыми располагалась пещера Тлена, вырвался сноп яркого сине-лилового света. За ним последовала другая вспышка, и в воздухе заплясали красно-оранжевые лучи, вскоре сменившиеся палево-желтыми. Искры света поднимались над валунами, и стая кватов спасалась от них, все так же безмолвно уходя ввысь, а световые блики плясали в воздухе, то набегая один на другой и сливаясь воедино, то распадаясь на мелкие штрихи и точки.

Тут из пещеры появился и сам создатель этого чуда. Он вытянул вперед приподнятые руки, словно собирался дирижировать симфонией. В некотором смысле так оно и было. Разноцветные искры повиновались малейшим движениям его пальцев. По мере того как он притягивал их вниз и соединял друг с другом, они становились все плотнее и шире.

И вот со всей возможной осторожностью он извлек их из воздуха. Повинуясь его приказу, цветные лучи, пятна и нити расположились в определенном порядке на широком и плоском валуне, который являлся самой высокой точкой Прощального утеса. Очертания поверхности, на которой сгруппировались краски, приняли вполне узнаваемые формы.

— Так ты на этом полетишь, да? — спросил Игнасио, почтительно понизив голос до едва различимого шепота.

— Похоже.

— Желаю удачи.

Перед ними на вершине Утеса восседал гигантский мотылек с туловищем футов двенадцати длиной и толще Остова раза в четыре. С колеблемых ветром волосков на мохнатом брюшке насекомого то и дело осыпались, тая в воздухе, крохотные разноцветные искорки.

Сотворенный Тленом мотылек ничем, кроме гротескных размеров, не отличался от своих собратьев. Сложенные крылья, похожие на парус. Длинные, как антенны, усы. Шесть тонких лапок.

И только когда, повинуясь возгласу Тлена: «Лети! Я хочу видеть, как ты взлетишь!», насекомое поднялось в воздух, обнаружилось, что уникальны не только его габариты.

Стоило мотыльку подняться над островом и расправить крылья, как рисунок на них сложился в огромное человеческое лицо, искаженное ужасом, с разверстым в предсмертном крике ртом. При каждом взмахе крыльев гигантской бабочки лицо то вытягивалось, то сжималось, и всякому, кто наблюдал за снижающейся бабочкой, казалось: не иначе как само небо дало такой устрашающий выход тоске и мукам, которые его снедают.

— Остов! — гаркнул Тлен.

— Здесь, повелитель! Сию минуту иду!

Тлен жестом приказал мотыльку снизиться и приземлиться на валун. Запыхавшийся Остов встал по правую руку от своего господина.

— Милорд?

— Эта мошка будет получше любого глифа, не так ли? — усмехнулся Тлен, не сводя глаз со своего творения.

— Согласен с вами, милорд.

— Так оседлай ее и отыщи мне девчонку.

— А она, эта бабочка, знает, где искать?

— Она полетит туда, куда ты прикажешь. Советую тебе начать поиски с Веббы Гаснущий День. Именно там девчонку видели» последний раз. И не пытайся перехитрить эту малютку-моль. Может, она и не слишком умна, но, имей в виду, я буду видеть все, что видит она, и чувствовать все, что она чувствует. Потому-то я и сотворил ее, а не какой-то там глиф. И попробуй только меня ослушаться, попытайся только меня надуть...

— Вас? Надуть? — запротестовал Остов. — Милорд, да разве я посмею?..

— Девчонка моя, Остов. Не надейся, что сможешь удрать с ней. Ты меня понял? Доставишь ее прямиком в Двенадцатую башню.

— Слушаю, милорд.

— Есть в ней что-то такое, что меня волнует и настораживает. Я хочу знать, для чего ее сюда прислали.

— Я ведь уже говорил вам, милорд. Это вышло случайно. Я все видел собственными глазами.

— Не верю я в случайности, Остов. Все происходящее следует заранее составленному грандиозному плану.

— Неужели?

— Мне ли этого не знать?

— А для меня нет ли местечка в этом плане? Тлен окинул его свирепым взглядом.

— Думаю, есть. Каким бы странным это ни показалось, полагаю, даже твое ничтожное существование имеет смысл и цель. А теперь проваливай! Чем дольше ты здесь прохлаждаешься, тем больше шансов, что она успела удрать с Веббы.

— Я найду ее для вас, где бы она ни оказалась, — заверил его Остов.

— И...

Да-да, милорд. Без промедления доставлю ее на Остров Полуночи. Непосредственно к вам. Лично в руки.

МИР ЧУЖИМИ ГЛАЗАМИ

Кэнди готова была поклясться чем угодно: ни одна панорама в мире не сравнилась бы с той, которая открылась ей с вершины башни, вздымавшейся над макушкой колоссальной головы Веббы Гаснущий День. Куда бы она ни взглянула с этой продуваемой всеми ветрами площадки, повсюду обнаруживались чудеса.

Сэмюель Клепп Пятый, разумеется, как мог старался быть полезен. Он не только указывал на самые известные из достопримечательностей и делал все необходимые пояснения, не только удерживал Кэнди за руку при особенно сильных порывах ветра, грозивших смести ее с платформы, но и предоставил в полное ее распоряжение одного из двух своих ручных спрутов. Моллюски взобрались на головы Клеппа и Кэнди и расположили свои бескостные тельца таким образом, что хозяин и его гостья могли смотреть на мир сквозь их огромные выпуклые глаза, как сквозь бинокли.

Спруты были домашними любимцами Клеппа. Одного он звал Спуфик, другого — Спухлик. Кэнди поначалу показалось странным, что живое существо можно надевать на себя, подобно головному убору, но потом она припомнила, сколько животных беззаветно служат человеку каждое на свой лад — лошади, собаки, дельфины. А что тут, в Абарате, люди научились использовать спрутов, так на то он и Абарат, а не Цыптаун.

— Если хочешь рассмотреть что-то с более близкого расстояния, — инструктировал ее Клепп, — просто скажи: «Спухлик, будь любезен, покажи мне это поближе». А захочется полюбоваться на какой-нибудь остров или горную цепь целиком, попроси: «Пожалуйста, Спухлик, сделай вид чуть крупнее». Разговаривать с ними надо предельно вежливо и выражать свои желания ясно и точно. Они очень щепетильно относятся к таким вещам.

Кэнди без труда усвоила эти правила и через пару минут даже привыкла к спруту на своей голове, как если бы это был всего лишь головной убор, хотя и пролежавший несколько дней в ящике с рыбой.

Спухлик, судя по всему, был счастлив продемонстрировать Кэнди Абарат во всем его великолепии. Часто Кэнди и рта не успевала раскрыть, чтобы обратиться к нему с очередной вежливой просьбой, — он умел предвосхищать ее желания, как будто читал мысли. И возможно, так оно в действительности и было. Еще дома она прочла в одном журнале, что спруты каким-то непостижимым образом обмениваются мыслями друг с другом. Разве удивительно было бы, если бы здесь эти их способности развились до уровня межвидовой телепатии? Здесь, где присутствие магии ощущается повсюду, похоже, вообще нет ничего невозможного. Во всяком случае, именно к такому выводу она пришла после того, как Клепп показал ей один за другим все острова Абарата и вкратце перечислил представленные на них чудеса.

— Каждый остров олицетворяет собой один из часов суточного цикла, — так начал он свои пояснения. — Следственно, на каждом из островов ты обнаружишь все, что связываем мы с данным часом в своих мыслях и чувствах, в своем воображении.

После краткого рассказа о каждом из Часов Абарата Клепп указал на едва заметное светлое пятно неподалеку от Сумеречного пролива.

— Видишь вон тот остров в пене светлых облаков и дымке тумана?

Кэнди при помощи Спухлика как следует пригляделась. Облачная спираль взбегала круто вверх по гигантской скале. Или то была башня невероятной высоты?

— Что это? — с любопытством спросила она.

— Двадцать Пятый Час, — последовал ответ. — Иногда его еще называют Пик Одома. Это прибежище тайн, снов, мечтаний и чудес.

— Там кто-нибудь живет?

— Не знаю. Это одна из тайн острова. Мне доводилось слыхать, как в связи с этим местом упоминали имяФантомайя, но я понятия не имею, что оно означает.

Спухлик, новообретенный маленький друг Кэнди, изо всех сил старался сфокусировать ее взгляд на Пике Одома, но даже при максимальном увеличении она не могла рассмотреть ничего, кроме клубящихся облаков и дымки тумана.

— Если ты решила что-то разглядеть за облаками, — усмехнулся Клепп, — не трать понапрасну сил. Свет над этим островом преломляется каким-то удивительным образом, и перед всеми, кто смотрит на Пик, предстает один лишь туман. А иногда бывает, что облака вдруг разойдутся в стороны и тебе начинает чудиться, что ты вот-вот что-то увидишь...

— Но это только кажется?

— Именно!

— А разве нельзя добраться туда по морю? Проплыть сквозь облака, которые окружают остров, на лодке?

— Немало смельчаков пытались это сделать, — кивнул Клепп. — Некоторые вернулись живыми, но с помраченным рассудком. Разумеется, они не в состоянии были рассказать, что видели. Ну а остальные...

— ...так и не возвратились?

— Совершенно верно. Между прочим, одним из них был мой отец... — Клепп умолк было, заново переживая свое горе, но вдруг всплеснул руками. — Ты совсем продрогла, дитя мое!

— Нет-нет, это просто ветер...

— Не спорь. Сейчас я тебе принесу теплый жакет.

— Спасибо, не стоит беспокоиться.

— Слышать ничего не желаю! Не хватало еще тебе заработать воспаление легких. Я мигом вернусь.

И он устремился к лифту. Кэнди не стала больше возражать. Ветер и вправду был холодным, и она порядком продрогла.

— Только, пожалуйста, не подходи близко к краю площадки! — крикнул напоследок Сэмюель, захлопывая за собой дверцу лифта.

Допотопный механизм загудел, увозя Клеппа вниз. Кэнди при помощи Спухлика продолжала разглядывать Абарат. Сэмюель несколько раз повторил ей названия островов, и сейчас она старалась припомнить их все, переводя взгляд с одного клочка суши на другой. Некоторые возникали в памяти без каких-либо усилий, с одним-двумя дело обстояло не так легко. Но в целом она справилась.

Остров к западу от Веббы Гаснущий День назывался Смех-До-Упаду, а раскинувшийся на нем город с домами, крытыми красной черепицей, носил название... название... Тацмагор. Точно, Тацмагор. Немного поодаль от Смеха-До-Упаду, на юго-востоке, лежал гористый Баюн, остров Десятого Часа Утра. На соседнем с ним Нулли неизменно было одиннадцать, а на Изиле, купавшемся в неправдоподобно ярких солнечных лучах, — полдень.

Остров Часа Дня носил название Шлем Орландо. Или нет, Шлем Орландо — это следующий, на котором всегда два часа пополудни, а Первый Час — Хлюстмазурик. Или наоборот. Кэнди немного запуталась.

В некотором отдалении от остальных на юго-юго-западе виднелся еще один залитый щедрым светом участок суши. Именно на нем, как говорил ей Сэмюель, впервые возникла жизнь. Это был остров Трех Часов Дня, а назывался он несколько странно — Остров Частного Случая.

Названия следующих островов Кэнди вспомнила безо всякого труда: Четыре Часа — остров Гномон, Пять — Утеха Плоти, посреди которого возвышалась огромная ступенчатая пирамида — зиккурат. Шестичасовой остров Балаганиум отстоял довольно далеко от Веббы Гаснущий День, хотя по абаратскому временному счету их разделяло всего-то два часа. Кэнди с любопытством разглядывала его поверхность, где жизнь, казалось, била ключом. Там было установлено несколько цирковых шатров, откуда вырывались снопы разноцветных огней, отблески которых плясали на листьях окружающих деревьев. «Я непременно должна там побывать», — сказала себе Кэнди.

Севернее Балаганиума находился остров, название которого Кэнди успела забыть, зато ей удалось вспомнить, как назывался расположенный на нем действующий вулкан — Галигали. Следующим по счету из вечерних островов оказался как раз тот, на вершине которого она стояла, глядя на Сумеречный пролив, — Вебба Гаснущий День, где часы навек остановились на восьми.

По соседству с Веббой лежала еще одна группа островов. Ближайший из них, находившийся на долготе Девяти Вечера, назывался Закрома Гапа. (Кэнди пыталась выведать у Клеппа, кем был этот Гап, но Сэмюель и сам этого не знал.) На Десятичасовом Острове Простофиль в городе Верхний Стремень обитали, по словам Клеппа, некие таинственные создания — кошки тарри.

Название Одиннадцатичасового острова вылетело у Кэнди из головы, но она хорошо запомнила, как назывался Полуночный — Горгоссиум. «Это самое гиблое место на архипелаге, — предупредил ее Сэмюель. — Держись от него подальше».

На Ксуксуксе, острове Часа Ночи, и на соседнем, Двухчасовом (Кэнди не могла припомнить, как поименовал его Клепп), возвышались семь пирамид, больших и малых, очертания которых смутно угадывались в окутывавшей их тьме. Рядом с ними лежал участок суши, от которого она долго не могла отвести глаз, хотя Сэмюель и раскритиковал, причем довольно резко, того, кто создал это великолепие.

Остров носил название Пайон. Все его пространство занимал город Коммексо, залитый ярчайшим светом, хотя время здесь застыло на Трех Часах Ночи. Башни и дворцы Коммексо были совершенно не похожи на строения, которые Кэнди приходилось видеть до сих пор: казалось, их невероятные, причудливые формы были созданы на основе геометрии, которой не существовало в ее привычном мире; более того, устойчивость этих башен и дворцов явно противоречила законам физики.

В отличие от своего великолепного соседа близлежащий остров выглядел мрачно и зловеще — горная цепь у самого берега, над которой сгущалась тьма. Да и название у него было под стать производимому впечатлению — Остров Черного Яйца. С него-то и начиналась цепь Внешних островов, припомнила Кэнди. Дальше следовал Пятнистый Фрю, лежавший на долготе Пяти Утра, а за ним — острова, соединенные мостом Золотого Остролиста — Шести— и Семичасовой. Взглянув на последний островок — Обадайя, расположенный на Восьми Утра, она повернулась к Смеху-до-Упаду, с которого начала свое мысленное путешествие, к залитому утренним солнцем городу Тацмагору, который занимал всю восточную часть острова.

— Ты, похоже, весьма довольна собой, — улыбнулся Клепп, выходя из лифта.

Через руку у него был переброшен светло-зеленый жакет с мелким красным рисунком. Кэнди с благодарностью приняла одежду.

— Я пыталась вспомнить названия всех островов, — говорила она, продевая руки в рукава. — Некоторые, конечно, позабыла, но в целом, по-моему...

Она замолчала, не закончив фразы.

При виде того, какое смятение отобразилось вдруг на лице Клеппа, кровь застыла у нее в жилах. Глаза Сэмюеля едва не вылезли из орбит. Оцепенев, он смотрел куда-то мимо Кэнди. Судя по направлению его взгляда, его ужасно напугало что-то находившееся в воздухе позади и чуть слева от Кэнди.

— Что... там... такое? — едва шевеля помертвевшими губами, произнесла она, боясь обернуться и все же оборачиваясь.

— Беги! — крикнул Клепп.

Она и рада была бы его послушаться, но ноги в эту самую минуту отказались ей служить. Казалось, они намертво приросли к поверхности площадки. Зрелище, открывшееся ей, повергло Кэнди в такой ужас, что она и шевельнуться не могла.

Стремительный, будто хищная птица, с неба на нее пикировал мотылек с размахом крыльев, как у небольшого самолета. А на спине этой чудовищной букашки сидел ее старый знакомый — Мендельсон Остов.

— Вот! Ты! Где! — прокаркал он с высоты.

Тут ноги Кэнди все-таки согласились нести ее.

Она бросилась к лифту, у входа в который уже стоял Сэмюель Клепп, готовый втащить ее в кабину, где она очутилась бы в безопасности, и захлопнуть дверь.

Ринувшись к Сэмюелю, Кэнди понимала, что не успеет. Что мотылек летит слишком быстро и перехватит ее на полпути к спасительному лифту. Кэнди чувствовала колебание ветра — это крылья бабочки рассекали воздух при каждом взмахе. Очередное движение насекомого едва не стоило Кэнди жизни: порыв ветра оказался так силен, что чуть не сбросил ее с площадки башни. Она споткнулась, но цепкие лапы не дали ей упасть, сомкнувшись вокруг ее тела. Еще мгновение, и бабочка порхнула в сторону, унося с собой свою добычу — Кэнди.

— Попалась! — дико взвыл Остов.

А потом из горла его стали вылетать какие-то непонятные звуки, услышав которые бабочка развернулась в воздухе и стала набирать высоту.

Перед Кэнди мелькнуло искаженное отчаянием и ужасом лицо Клеппа. Он бросился по крыше вслед за гигантским насекомым, но не смог дотянуться до Кэнди и застыл на краю площадки, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие.

Кэнди смотрела вниз, на проносящиеся под нею вершины башен Веббы Гаснущий День. Ей было жутко. Сердцу ее, казалось, стало тесно в грудной клетке, кровь пульсировала в голове, ушах, кончиках пальцев. Она почувствовала, как по затылку и спине потекла струйка пота.

Бедняга Спухлик по-прежнему сидел у нее на голове. От ужаса он еще крепче обхватил ее лоб и макушку своими щупальцами, но Кэнди была только рада его присутствию. Ведь он оставался единственным дружелюбно настроенным к ней существом из всех, кто сейчас ее окружал. Разумеется, помочь ей он ничем не мог. Разве что стал бы своего рода талисманом. На счастье. Кэнди убедила себя, что смерть не грозит ей до тех пор, пока Спухлик останется рядом. Медленно и осторожно, чтобы не напугать и не поранить мотылька, который летел на головокружительной высоте над поверхностью моря Изабеллы (падение с такой

высоты стало бы немедленным и бесславным завершением ее путешествия в Абарат), Кэнди высвободила руку и погладила спрута.

— Все будет хорошо, — сказала она трепещущему от ужаса Спухлику. — Обещаю, что не дам тебя в обиду.

Она была в ответе за этого безобидного малыша, и мысль об этом неожиданно придала ей сил. Ей предстояло выполнить данное ему обещание. Они оба должны выйти живыми из этого ужасного испытания, каким бы опасным ни был их путь и в каком бы жутком месте он ни завершился.

ОХОТА

При иных обстоятельствах Кэнди наверняка пришелся бы по душе этот полет, когда удивительное создание уносило ее все дальше и дальше от башен Веббы Гаснущий День. Она никогда не боялась высоты, а вид открывался изумительный: вокруг дневных островов море искрилось и переливалось на солнце, а там, где правили вечер и ночь, воды были сумрачными и темными.

Однако в нынешнем своем опасном положении Кэнди едва обращала внимание на окружающие красоты. Хотя гигантская бабочка и сомкнула все свои шесть лап вокруг ее тела, Кэнди все же не могла не чувствовать, что ее вес — слишком большая нагрузка для насекомого, которое принуждено было напрягать все силы, чтобы тащить на себе двоих — ее и Остова. Малютка Спухлик, легкий как пушинка, был не в счет. Бабочка то выпрямляла, то вновь сгибала одну из лап, стремясь покрепче прижать к туловищу свою пленницу, и у Кэнди при этом всякий раз душа уходила в пятки от страха. Что же до Спухлика, бедняга все плотнее обхватывал голову Кэнди своими щупальцами, как скалолаз, пытающийся удержаться от падения с гладкого уступа.

Впрочем, причиной страха, терзавшего Кэнди и заставлявшего мучительно сжиматься ее сердце, была не только угроза падения. Едва ли не более пугающей оказалась для нее несмолкаемая болтовня Остова.

— Ты, поди, была уверена, что никогда больше меня не увидишь? — начал он.

Кэнди промолчала.

— Так знай наперед, — Остов повысил голос, — я не из тех, кто легко сдается. Если лорд Тлен желает тебя заполучить, я тебя к нему доставлю. Он мой властитель. Его слово для меня закон.

Он сделал эффектную паузу в надежде, что Кэнди, поверженная в ужас его словами, станет молить о пощаде. Но она и на этот раз не произнесла ни звука, и он продолжил самовосхваления:

— Лорд Тлен щедро меня наградит за верную службу. Пожалует землями на Абарате, как только наступит его Триумфальная Ночь и Тьма накроет своими огромными крыльями все вокруг. Ты хоть понимаешь, что это неизбежно произойдет? Что скоро наступит Абсолютная Полночь? И все, кто внесен в «Каталог Грешников», в эту ночь восстанут из мертвых, вот увидишь!

Кэнди решила не отвечать Остову, что бы он там ни бормотал, но любопытство взяло верх над благоразумием и даже над страхом, и она впервые с момента своего похищения подала голос:

— Господи, что это еще за «Каталог Грешников»?

— Вот как раз Господь там и не значится, — ухмыльнулся Остов в восторге от своего остроумия. — Это, к твоему сведению, книга, которую составила бабка моего господина Тлена, Бабуля Ветошь. Там перечислены семь тысяч величайших грешников Абарата.

— Семь тысяч грешников! И вы тоже из их числа?

— А как же!

— По-моему, гордиться тут особенно нечем.

— Много ты понимаешь! — засопел Остов. — Сумела однажды от меня удрать и теперь, поди, возомнила о себе невесть что? Не больно-то задирай нос, барышня! Стоит мне сказать слово, полетишь кубарем вниз! — На сей раз Остову показалось мало словесных угроз. Он наклонился вперед и резко выкрикнул: — Кэфайр!

В ответ на это приказание бабочка послушно разжала лапы, и Кэнди стремглав полетела вниз!

Она пронзительно взвизгнула, зажмурилась, но тотчас же опять широко раскрыла глаза, от ужаса ничего не видя перед собой. В ушах у нее свистел ветер...

— Джазах! — рявкнул Остов где-то высоко-высоко над ней. — Джазах!

Бабочка тотчас же нырнула следом за Кэнди и вновь подхватила ее лапами, однако теперь она удерживала девушку самыми их кончиками, ежеминутно рискуя уронить. Кэнди конвульсивно сглотнула. У нее начала кружиться голова. Остов перегнулся вниз, с одного взгляда оценил, какая опасность нависла над пленницей, которую ему стоило таких трудов захватить, и отрывисто пролаял третий приказ, немедленно выполненный бабочкой. Та подтянула Кэнди к самому своему брюшку и сдавила лапами так крепко, что толстые и жесткие волоски, которые покрывали все брюшко насекомого, стали немилосердно колоть шею и затылок Кэнди. Она чувствовала их даже спиной, сквозь плотный жакет Клеппа.

Вдобавок по щеке ее потекла струйка теплой жидкости. Бедняга Спухлик во время их короткого падения, видимо, решил, что они неминуемо разобьются насмерть, и в панике потерял контроль над своим мочевым пузырем. Кэнди подняла руку и потрепала его по гладкой коже, шепча:

— Все в порядке, малыш. Ничего не бойся.

Голос ее предательски дрожал. Во рту чувствовался привкус горечи, сердце колотилось как сумасшедшее, голова сделалась тяжелой. Она изогнула шею, чтобы взглянуть на Остова. Следовало принять решение, стоит ли попытаться установить с этим спятившим чудовищем какое-то подобие перемирия, чтобы он не проделывал больше таких рискованных трюков. Ведь в следующий раз бабочка может оказаться чуть менее расторопной, и тогда их со Спухликом ждет неминуемая гибель.

Но Остов, казалось, потерял всякий интерес к своей пленнице. Он напряженно всматривался вперед. Что могло так привлечь его внимание? Кэнди проследила за его взглядом и только теперь заметила на расстоянии примерно в четверть мили от их с Мендельсоном летательного средства целую флотилию воздушных шаров, выплывавших из-за огромного облака, которое освещали тусклые лунные лучи.

— Какого Нефернау они здесь болтаются? — злобно пробормотал Остов.

«Должно быть, это ругательство такое, „Нефернау“, — подумала Кэнди. — Вот я и узнала первое из здешних крепких словечек».

На воздушных шарах, похоже, заметили гигантскую бабочку — тот аэростат, что шел первым, изменил направление и двинулся навстречу Остову и Кэнди.

— Скрилл! Скрилл! — завизжал Мендельсон.

Бабочка, как и прежде, немедленно подчинилась приказу — стремительно спикировала вниз. Они спускались почти вертикально, и Кэнди, опасаясь, как бы им со Спухликом не выскользнуть из объятий бабочки, забросила руки за голову и что было сил вцепилась в брюшко насекомого, в жесткую щетину, которая больно оцарапала ей пальцы.

Внизу под ними показался остров. Если они сейчас упадут, то неминуемо расшибутся насмерть. Кэнди еще крепче сжала пальцы. Похитительница-бабочка была сейчас ее единственной надеждой остаться в живых. Бе и Спухлика.

Кэнди перевела взгляд на флотилию воздушных шаров. Аэростаты приближались, подгоняемые наверняка не одним лишь ветром, ведь всего за десять-пятнадцать секунд воздухоплаватели ухитрились вдвое сократить расстояние между шарами и мотыльком.

До слуха Кэнди донесся резкий свист, и что-то пролетело на большой скорости у самого ее лица. Через мгновение свистящий звук повторился, на этот раз его сопроводил поток абаратских ругательств. Кэнди задрала голову и взглянула на Мендельсона. Тот распластался поверх бабочки, прижавшись всем своим тощим телом к ее туловищу и голове. Кэнди хватило нескольких мгновений, чтобы понять, для чего он это сделал. По ним стреляли. На воздушных шарах летели охотники, которые, судя по всему, устремились в погоню за бабочкой, чтобы ее сбить. Быть может, они не видели наездника на спине у насекомого и пленницы в ее лапах. Или же им было все равно, что станется с этими двумя, когда снаряды достигнут цели. Вряд ли это имело такое уж большое значение для Остова и Кэнди, ведь в обоих случаях финал охоты был бы для них одинаково плачевен. Кэнди услыхала звук третьего выстрела, и почти одновременно раздалось что-то вроде шлепка. По всему гигантскому телу бабочки прошла болезненная дрожь.

— О Господи... — прошептала Кэнди, замирая от ужаса, — прошу тебя, не дай этому свершиться.

Но с молитвой она явно опоздала.

Чтобы увериться в этом, ей хватило одного взгляда на голову бабочки. Между огромными фасеточными глазами насекомого торчала арбалетная стрела, выпущенная охотником, одним из тех, кто размахивал руками и испускал победные крики в гондоле ближайшего из воздушных шаров.

Кэнди показалось странным, что из раны в голове насекомого не пролилось ни капли крови. Зато из отверстия сочилась струйка мельчайших, как пыль, разноцветных искр. Закручиваясь тугой спиралью, искорки поднимались вверх и таяли во мгле. Значит, это было не простое насекомое, а волшебное. Наверное, поэтому бабочка и не погибла мгновенно, как только стрела достигла цели, и не полетела камнем вниз, но продолжала, несмотря на свое явно смертельное ранение, парить в вышине. Более того, она даже попыталась набрать высоту, медленно, но мощно взмахивая гигантскими крыльями.

Но как ни старался волшебный мотылек, ему не удалось уйти от преследования. Охотники продолжали стрелять, стрелы одна за другой пробивали бреши в хрупких крыльях насекомого. Из ран вырывались снопы разноцветных искр, взмахи крыльев делались все медленнее, пока наконец не прекратились вовсе.

И те, кого нес мотылек, вновь полетели вниз.

Кэнди опять оглянулась на Остова. Тот обхватил своими руками-палками шею бабочки и что-то шептал ей в последней панической попытке вернуть ее к жизни. Но он только понапрасну тратил силы. Кэнди поняла это с первого взгляда.

Расстрелянная охотниками, бабочка продолжала падать, падать, падать.

Все, что оставалось Кэнди и ее похитителю, — это держаться за насекомое как можно крепче, чтобы их не сорвало силой встречного ветра. И смотреть, как неумолимо и безжалостно мчится навстречу земля.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

НЕГОСТЕПРИИМСТВО

Душа как волна,

Душа как камень,

И названа,

И безымянна.

Жизнь мчится, круша

Плоть нашу беспечно,

Но вечна душа

В одиночестве вечном.

Стихотворение, которое чья-то рука высекла на одной из валунов Прощального утеса

В ВИСЕЛЬНОМ ЛЕСУ

Всех бесчисленных тайн Острова Полуночи не знал никто. Даже сам Кристофер Тлен. Место это представляло собой настоящий запутанный лабиринт с неправдоподобно высокими черными колоннами скал, бездонными озерами, таинственными пещерами, дремучими лесами, крутыми обрывами и болотистыми равнинами. Остров служил прибежищем множества древних загадочных созданий. Тлен слыхал от кого-то, что любой из страхов, когда-либо сжимавших человеческое сердце, навек обосновался здесь, на Горгоссиуме. Да и куда еще им было податься, как не на этот жуткий Час, когда прошлое от нас ускользает и мы остаемся один на один с непроницаемой тьмой, не зная, что случится в следующие мгновения! Если нам суждено будет их пережить.

Нынешней ночью Тлен неторопливо шагал по своему таинственному и жуткому острову, размышляя о том немногом, что ему удалось увидеть сквозь глаза мотылька, которого он создал из человеческих останков на Прощальном утесе.

Он был свидетелем полета на Веббу Гаснущий День и, разумеется, видел девчонку, как она стояла у края самой высокой башни на Гигантской Голове и разглядывала острова. Он с удовольствием полюбовался гримасой ужаса, которая вдруг исказила прежде безмятежное лицо девицы, когда его творение, направляемое Остовом, приблизилось к ней, чтобы схватить своими цепкими лапами и утащить прочь. После чего начался полет на Остров Полуночи. Все шло как нельзя лучше.

Но тут откуда ни возьмись в небе появились воздушные шары и началась охота на мотылька. Тлен с бессильной яростью наблюдал за приближением этих проклятых летательных аппаратов к его бабочке и вслушивался в свист арбалетных стрел. До него донеслись отчаянные вопли Остова, когда тот приказал бабочке снизиться в надежде уйти от преследования. Но все было напрасно. Одна из стрел попала насекомому в голову, вместилище ее волшебных телепатических способностей. И тотчас же все образы, возникавшие перед мысленным взором Тлена, исчезли без следа.

Судьба мотылька заботила Повелителя Полуночи меньше всего — тот был создан из праха и света и нынче в прах и свет обратился. На Мендельсона он в конечном счете тоже плевать хотел. Единственной, к чьей участи Кристофер Тлен не мог остаться равнодушен, являлась пленница этих двоих, девчонка, похищенная с башни Веббы Гаснущий День.

И хотя в этот раз он увидал ее лишь мельком, к тому же верхняя часть ее лица оказалась закрыта непонятным устройством наподобие живых очков, за эти короткие мгновения он вдруг понял, что каким-то непостижимым образом узнает ее, вспоминает. Она, несомненно, была особым существом, чрезвычайно значительным. Возможно, настолько, что он мог бы даже полюбить ее.

Когда при виде ее у Тлена учащенно забилось сердце, разум напомнил ему об осторожности. Очень уж тяжелые воспоминания оставила однажды пережитая им любовь. Она, того и гляди, сердце разобьет, стоит только отдаться в ее власть, утратив осторожность. Из-за нее можно ощутить такую пустоту, такую безнадежность, что жизни будешь не рад. Все это он вынес не из одних только прочитанных книг, а пережил на собственном опыте.

Тлену хотелось как следует поразмыслить на эту тему, и, вместо того чтобы вернуться к себе в Двенадцатую башню, он решил пройтись по своей любимой тропке Висельного леса. Но не успел он углубиться в чащобу, как образ девчонки из Иноземья, которую он увидел сквозь глаза мотылька на башне Веббы Гаснущий День, оказался вытеснен из его мыслей горькими воспоминаниями о другом необыкновенном создании. И Тлен задумался о той, которая причинила ему столько горя, — о принцессе Боа.

Много лет миновало с тех пор, как она разбила его сердце, но боль и страдания не оставляли его и по сей день. И пусть со временем раны затянулись, от них остались шрамы, которые продолжали его тревожить.

Любые слова казались ему бессильными, чтобы выразить всю прелесть принцессы. Она была исполнена бесконечного очарования, в ней все казалось совершенным — лицо, душа и тело. К тому же она была дочерью короля Клауса, правившего в те времена островами Дня, и в качестве таковой являлась самой подходящей партией для Повелителя Полуночи. Он доходчиво ей это объяснил в своих письмах.

«Если только Вы согласитесь выйти за меня, — писал он, — какое замечательное время, время возрождения, настанет для нашего государства! Вы, любящая Дневные Часы, и я, предпочитающий Ночь, — мы могли бы стать совершенной парой, ведь мы так друг другу подходим. Долгими веками острова вели между собой войны, уносившие множество жизней и перемежавшиеся краткими периодами недоброжелательного перемирия и зловещего затишья, снова неизбежно выливавшихся в открытые сражения, за которыми следовали переговоры, неизменно заходившие в тупик и являвшиеся поводами для новых войн.

Пора положить всему этому конец. Конец войнам, да будет мир! Если бы только Вы соблаговолили выйти за меня, мы провозгласили бы в день нашей свадьбы, что отныне больше не будет вражды между островами Дня и Ночи, что все старые раны будут залечены и наша взаимная любовь станет тому залогом и знаменует собой начало новой эры — Эры Вечной Любви. Те, кто воспротивится примирению, будут разоружены, им волей-неволей придется направить свои усилия в русло созидания. В этот великий день я подарю свободу армии моих многочисленных заплаточников, созданных для защиты Полуночи от врагов. Это станет жестом доброй воли с моей стороны. Осуществив его, я продемонстрирую всему миру, что скорей погибну безоружным, но с любовью в сердце, чем снова возьму в руки меч.

И как только все это свершилось бы, я объявил бы всем, что Вы, одна лишь Вы, — моя вдохновительница на эти добрые деяния. Пресветлая моя принцесса, Вы стали бы той животворящей силой, той любящей душой, которую благословлял бы весь Абарат за то, что Вам удалось усмирить силы зла в самом сердце Полуночи».

Он отправил принцессе Боа много подобных писем, и всякий раз она вежливо на них отвечала, выражая восхищение благородством его чувств и надежду, что «Эра Вечной Любви», о которой он упоминал, когда-нибудь и в самом деле наступит.

«Отец мой, король Клаус, как и мой брат Квиффин советуют мне принять Ваше лестное предложение, — писала принцесса, — но простите меня, милорд, я не уверена, что смогу поступить так, как было бы желательно для всех вас. Если мне не удастся обнаружить в своем сердце той глубины чувства, которой, безусловно, потребовал бы наш с Вами союз, то я вряд ли стану Вам достойной парой. Пожалуйста, не поймите мои слова превратно и не сочтите их невежливой отговоркой. Я всего лишь стараюсь быть искренней во избежание возможного непонимания между Вами и мной».

Это письмо, полное сомнений (оно ведь не содержало в себе безусловного отказа, по крайней мере в самом начале), ввергло его в глубокое горе. Не одну ночь после его прочтения Кристофер Тлен отказывался принимать пищу и никого не желал видеть.

В конце концов он отправил ответ, умоляя принцессу еще раз обдумать его предложение.

«Если Вас смущает мой внешний облик, миледи, — так начал он свое письмо, — да будет он изменен: Бабуля Ветошь обещала, что при помощи всех своих магических знаний и опыта уничтожит те следы горечи и одиночества, каковые оставила на моем лице безжалостная и безрадостная жизнь. Если бы только Вы согласились стать моей — ведь, хотя Вы известили меня, что не питаете ко мне любви, я смею надеяться, что еще смогу заслужить Вашу приязнь, — то Ваш полуночный принц стал бы совсем иным: помолодевшим, обновленным, как бывает со всяким, кто попал во власть любви. Иным я стал бы и в Ваших глазах, и в своих собственных, и, наконец, в глазах всего мира».

Однако никакие его заверения не смогли повлиять на решение принцессы. Он получал от нее исполненные нежности ответы на свои страстные письма, но согласия на брак с ним она не давала. В то же время принцесса воздерживалась и от прямого отказа на его предложение. Возможно, потому лишь, что ее отец был согласен с мнением Тлена о возможности установления мира между островами Дня и Ночи в случае, если этот брак будет заключен. Тем не менее принцесса все упрямилась и заявляла, что не может сказать «да», пока не разрешатся все сомнения, которые ее одолевают.

Она писала Тлену, что ей снятся тревожные сны, которые заставляют ее усомниться в возможности их будущего союза.

Он тотчас же ей ответил, попросив передать ему содержание этих снов.

Принцесса Боа в ответном письме ограничилась общими фразами, заверяя, что сны эти ее пугают и что, хотя она нисколько не сомневается в чистоте помыслов Тлена и благородстве его намерений, ей не под силу изгнать из своего сознания мрачные образы преследующих ее ночных видений.

Тлен продолжал брести по Висельному лесу. Его сопровождали вороны и грифы. Вороны перелетали с дерева на дерево над его головой, грифы передвигались по земле с ним рядом, и между ними то и дело происходили стычки: каждому хотелось притиснуться поближе к Тлену. Он не обращал на птиц никакого внимания, поглощенный своими думами. Тлен вспоминал, скольких трудов стоило ему составление каждого письма к принцессе, как тщательно он подбирал слова, чтобы убедить ее отбросить все страхи, ведь именно рядом с ним она окажется в полной безопасности, порукой чему послужит его бесконечная преданность ей.

«Я сумею Вас защитить, — убеждал он принцессу Боа, — от любой угрозы, истинной или мнимой. Я заслоню Вас, если потребуется, и от самой смерти. А потому можете быть уверены, леди: нет такого демона, на земле ли, в воздухе или в пучине морской, которого Вам надлежит опасаться».

Стоило Тлену отправить принцессе очередное письмо, как начиналось время жесточайшей из пыток — пытки надеждой. А потом неизбежно наступал момент, когда, получив долгожданный ответ, он с замиранием сердца вскрывал конверт дрожащими, непослушными пальцами.

И ответ всегда оказывался не тем, на какой он надеялся.

Он вновь и вновь умолял ее покончить с неопределенностью, положить конец его терзаниям. И однажды, вняв его жалобам, принцесса ясно и недвусмысленно ответила на его предложение. Трудно было бы выразиться точнее.

Она его не любила, не любит и никогда не сможет полюбить.

Едва Тлен прочитал эти строки, как волна ненависти к самому себе захлестнула его с головой. Он чуть не потонул в ней. Уж кому, как не ему, было знать, по какой причине принцесса его отвергла! Ночные кошмары были тут совершенно ни при чем. Все объяснялось гораздо проще.

Она его на дух не выносила.

Именно такова была жестокая, неприглядная правда. Истина без всяких прикрас. Сколь бы изящно ни выразила ее высочество свой отказ, Тлен без труда прочел между строк все то, о чем она умолчала. Для нее он был не более чем гротескной фигурой — урод, чудовище, весь в шрамах, погрязший в мерзости, издерганный ночными кошмарами, смешной и нелепый злодей. И она ненавидела его до глубины души.

Таковы были начало, середина и конец этого неудавшегося сватовства.

Весь во власти тяжелых раздумий, Тлен не заметил, как тропинка привела его в Самую гущу леса, где росли виселицы, посаженные в незапамятные времена чьими-то трудолюбивыми руками. На некоторых еще болтались полусгнившие веревки, а в иных из петель до сих пор каким-то чудом удерживались останки казненных некогда мужчин и женщин. Тела их высохли, как мумии, сохранив предсмертные страдания, рты были широко раскрыты в последнем крике. Вороны и другие падальщики давно уже вырвали и съели их языки и благодаря этому неожиданно получили возможность говорить голосами повешенных. Вот почему поблизости от этого участка леса нередко можно было услышать человеческие речи, вылетавшие из птичьих клювов. Так и теперь падальщики беззаботно переговаривались между собой, покачиваясь на кроваво-алых ветвях, которыми за долгие годы густо обросли все виселицы.

— Ночка в самый раз для повешения, верно я говорю?

— Вот как раз в такую меня и вздернули. Помню, как убивалась бедная моя жена!

— А вот моя нисколько.

— Да ну?

— Так ведь это же из-за нее меня и казнили!

— Ты ее что, прикончил?

— А то! Хлебный пудинг стряпала хуже всех в Тацмагоре!

Повелитель Полуночи рассеянно вслушивался в эту абсурдную и зловещую болтовню, думая о своем. Мысли его вновь обратились к той девушке, которую он мельком увидел глазами мотылька на башне Веббы Гаснущий День. Он почему-то был совершенно уверен, что падение насекомого, несшего ее в лапах и убитого стрелой из арбалета, не причинило ей вреда, что она осталась жива и здорова. А значит, рано или поздно он ее отыщет, встретится с ней.

Смел ли он верить, что судьба забросила в Абарат эту девушку из Иноземья как плату за все страдания, которые он пережил по вине принцессы Боа? Скорее всего, да. Возможно, именно поэтому ему почудилось в ней что-то знакомое: он готов был счесть ее искупительным даром судьбы.

От этой мысли на душе у Тлена стало легче. Он ускорил шаг, чтобы миновать наконец густой лес и выйти к гряде береговых утесов, откуда открывался замечательный вид на острова, лежавшие к западу от Горгоссиума. В том числе и на Веббу Гаснущий День.

Собираясь пересечь одну из мрачных тенистых полян, он едва успел остановиться, чтобы не попасть в поле зрения тюремщиков, двух братьев, Вендиго и Чилека, которые верой и правдой служили ему в одном из его застенков и с некоторых пор враждовали между собой. Они забрели в эту чащу не иначе как для выяснения отношений. Оба были в металлических масках и размахивали тяжелыми шипастыми булавами.

Тлен с усмешкой припомнил, что вражду между братьями, прежде очень друг друга любившими, посеял он сам. Шутки ради, только и всего! Ему было любопытно, сколько времени потребуется семенам ненависти и зависти, чтобы дать в душах этих двоих обильные всходы. Оказалось, совсем немного. Он лишь недавно распустил среди челяди Двенадцатой башни слух о том, что один из братьев стремится выбиться в старшие тюремщики в обход другого. И вот результат: из-за нелепой выдумки эти глупцы готовы поубивать друг друга.

Хоронясь за стволами виселиц, Тлен наслаждался зрелищем сражения, которое вскоре завершилось кровопролитием. Один из братьев, ступив на кучу гнилых листьев, поскользнулся и рухнул на землю. Другой не дал ему взмолиться о пощаде. Он воздел свою булаву и с радостным воплем обрушил ее на противника.

Но победитель недолго радовался своему успеху. Стоило звукам его победного клича стихнуть в неподвижном воздухе, как он, казалось, очнулся от наваждения, вмиг лишившись былой зависти и жажды крови. Он потряс головой и стянул с лица ставшую ненужной маску. И уронил маску и булаву, и рухнул на колени рядом с недвижимым телом брата. Гримаса горя и отчаяния исказила его черты.

Тлен счастливо рассмеялся. Вендиго вскинул голову и стал растерянно всматриваться в окружающий сумрак.

— Кто здесь? — хрипло выкрикнул он.

Этот тоскливый вопль потревожил стаю ворон, которые гнездились у вершин висельных деревьев. Птицы, судя по всему, тоже наблюдали за ходом поединка. Теперь же они принялись летать вокруг несчастного Вендиго, окликая его:

— Убийца! Убийца! Убийца!

Он стал отмахиваться от них, но вороны не желали улетать.

Они продолжали сновать у его лица, а некоторые, самые дерзкие, даже запрыгивали ему на голову и злорадно хихикали в самое ухо. Он пытался их ловить, но птицы были проворнее и успевали подняться в воздух прежде, чем ему удавалось дотянуться до их черных жилистых лап. Терзаемый раскаянием, оставшийся один на один со своей безмолвной жертвой, Вендиго бросился ничком на палые листья и горько зарыдал.

Тлен скорым шагом пересек поляну, на которой остались Вендиго с его горем и вороны, которых оно забавляло. Настроение Повелителя Полуночи заметно улучшилось.

С запада подул ветер. Он несся сквозь лес и наигрывал веселые мелодии на полусгнивших зубах висельников, посвистывая, проскальзывал в их пустые глазницы. Старые веревки, на которых болтались повешенные, угрюмо скрипели в такт.

Тлен стянул с руки перчатку и подставил ладонь ветру, по привычке втянув губы. Они у него были сплошь покрыты вертикальными белыми рубцами и оттого походили на обнаженные зубы черепа. Много лет тому назад Бабуля Ветошь, услышав произнесенное им слово «любовь», крепко-накрепко заштопала ему рот и оставила его на несколько дней безмолвным и терзаемым голодом.

— Где ты, дитя из Иноземья? — вслух произнес Тлен. Ветер подхватил его слова и унес прочь.

— Приди ко мне, — бормотал он, шагая к берегу меж раскачивавшимися мумиями. — Не бойся, я не причиню тебе зла, дитя. Клянусь в этом могилой моей любимой.

И снова ветер завладел его словами. Тлену это и было нужно. Од! надеялся, что они достигнут слуха той, что прислана из Иноземья в дар ему, и она им поверит и выполнит его просьбу.

— Приди ко мне, — повторил он, понизив голос до шепота и воображая, как чужеземка внемлет его призывам. Быть может, во сне или в минуту раздумий у берега моря. Того самого, на которое, не мигая, смотрит сейчас он сам.

— Ты меня слышишь? Я жду тебя. Приди ко мне. Приди. Приди...

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СОЗДАЛ МАЛЫША

Гигантская бабочка, хотя и была мертва, не упала камнем с неба на землю, но продолжала снижаться на своих раскинутых крыльях кругами, как воздушный змей, выскользнувший из воздушного потока. Кэнди что было сил вцепилась в грудь насекомого и повторяла вслух:

— Господи, молю тебя, помоги мне!

Но ее слова уносила ввысь воздушная струя, которая становилась тем сильнее, чем стремительнее делался спуск.

Кэнди мельком взглянула на приближавшуюся землю. К счастью, там, куда им предстояло упасть, не было видно ни каменных насыпей, ни остроконечных горных вершин. Но и мягкой перины, к сожалению, тоже. Под ними простиралась вересковая пустошь, поросшая редкими деревьями.

И тут в довершение ко всему Мендельсон Остов перегнулся через голову и шею мертвой бабочки и принялся что было сил дергать ее сцепленные лапы, чтобы вытряхнуть из них Кэнди. Наверняка он хотел избавить насекомое от лишнего груза. Так у него было бы больше шансов уцелеть. А быть может, чудовище от ужаса просто обезумело и перестало соображать, что творит. Рассуждая здраво, Остов должен был бы беречь Кэнди как зеницу ока. Ведь сам же еще несколько минут назад хвастался, что доставит свою пленницу лорду Тлену любой ценой, а теперь готов ее умертвить, только бы выжить самому.

Мысли эти вихрем пронеслись в голове у Кэнди, с замиранием сердца наблюдавшей за его попытками, которые, однако, оказались для него самого не спасительными, но гибельными: пытаясь высвободить Кэнди из лап мертвой бабочки, Остов не удержался на спине у насекомого и перекувырнулся через огромную голову с застрявшей в ней стрелой. Монстр взвыл от ужаса и, чтобы не свалиться в бездну, едва изловчившись, ухватился за один из бабочкиных усов, за самый его кончик. И тогда под тяжестью его веса брюхом кверху перевернулась сама бабочка. Кэнди по-прежнему находилась в объятиях ее цепких лап, Остов же очутился внизу и, глядя вытаращенными от страха глазами на стремительно несущуюся навстречу землю, громко воззвал о помощи к неведомым богам на языке, которого Кэнди не понимала.

Впрочем, его мольбы возымели не больше эффекта, чем до этого отчаянные призывы Кэнди к Божьему заступничеству. Она слышала, как скребут когти Остова о твердый ус бабочки: он пытался подтянуться повыше, ухватиться за голову насекомого понадежнее, но все было тщетно. Остов громко рыдал от отчаяния и ужаса. Его гибель была делом считанных секунд, и он понимал это не хуже Кэнди. При очередном витке мертвой бабочки сильный порыв ветра швырнул его в сторону, и Остов с громким воплем исчез во тьме, а Кэнди продолжала лежать лицом вверх на брюхе насекомого, по-прежнему стремительно снижавшегося.

Теперь, когда не стало Остова, мертвая бабочка, лишившись части груза, падала медленнее, и в сердце Кэнди затеплилась надежда, что, быть может, им со Спухликом удастся остаться в живых. Она все так же крепко держалась за щетину на груди бабочки. Еще немного, и они со страшной силой ударятся о землю.

Ей очень повезло. Ветер отнес мертвого мотылька прочь от того каменистого участка на острове, над которым свалился Мендельсон, и опустил на кроны деревьев. Тело насекомого спружинило при падении, как если бы угодило в гамак. Послышались протестующий скрип веток и треск сучков, но молодые деревца все же выдержали вес бабочки.

В воздух взметнулась туча оторванных листьев. Кружась, они опускались на лицо и грудь Кэнди. Она лежала, боясь шелохнуться, в ожидании, пока не замрет последнее движение мощного тела под ее спиной, после чего медленно, с величайшей осторожностью перевернулась на живот и взглянула вниз сквозь поскрипывающие ветки.

Поверхность земли оказалась устрашающе далеко — футах в двадцати, не меньше. Чтобы целой и невредимой спуститься на землю, ей придется быть предельно осторожной. Но спуск оказался куда проще, чем поначалу представилось Кэнди. Ветки на деревьях росли так густо, что ей ни разу не пришлось повисать в воздухе, отчаянно выискивая опору для ног. И хотя Кэнди все еще продолжала дрожать от пережитого потрясения, ей удалось благополучно и вдобавок довольно быстро спуститься вниз.

Теперь следовало позаботиться о Спухлике. Кэнди осторожно сняла спрута со своей головы. Бедняжка трепетал всем своим маленьким тельцем. Она как могла попыталась его успокоить:

— Все в порядке. Нам теперь никто и ничто не угрожает.

Но Спухлику, чтобы прийти в себя, было мало ласковых слов. Его следовало как можно скорее поместить в воду. Он провел на голове у Кэнди не меньше часа, и она удивилась про себя тому, что бедняга до сих пор жив.

Кроме того, требовалось разобраться, куда же их занесло. Да, они наконец-то очутились на твердой земле. Но где именно? На каком из островов? Вернее, если подходить к вопросу по-абаратски, на котором из Часов?

Здесь было темно. Темнее, чем на Веббе Гаснущий День, но не намного — так бывает примерно в десять. Десять Вечера, подумала Кэнди. «Выходит, — тут она вспомнила рассказы об островах Сэмюеля Клеппа, — выходит, это не иначе как Остров Простофиль».

В воздухе повеяло прохладой, и легкий бриз донес до слуха Кэнди звуки печальной мелодии. Стараясь не шуметь, она пошла на звук. Вскоре впереди показалась широкая поляна. Музыка лилась из гондол. Как раз в тот момент, когда Кэнди приблизилась к краю спасительной рощицы, два аэростата плавно приземлились не далее чем в пятидесяти футах от опушки. Воздушные шары благополучно доставили охотников на землю. На бортах гондол были укреплены прожекторы, которые тотчас же осветили округу во всех направлениях. Чтобы снова не стать мишенью для этой вооруженной компании, Кэнди сочла за благо отступить немного дальше под прикрытие деревьев и уже оттуда понаблюдать за действиями охотников.

Двери гондол с громким щелчком разъехались в стороны, изнутри выскользнули изящные лестницы, чтобы хозяевам шаров не пришлось прыгать на землю.

Все трое мужчин, очутившиеся вслед за тем на поляне, были одеты одинаково: серые костюмы, белоснежные рубашки, темно-серые лаковые ботинки. Если судить по раболепию, с которым двое охотников пресмыкались перед третьим, этот последний предводительствовал ими, хотя и был не старше своих спутников. Тщедушный коротышка с длинной ярко-рыжей челкой, взирающий на мир недоверчиво сощуренными глазами.

Остальные двое — не иначе как его телохранители — были великанами, ростом раза в полтора выше своего хозяина. Едва ступив на землю, они стали внимательно оглядывать территорию, на которой предстояло находиться их повелителю. Оба были вооружены.

Замыкал эту группу чернокожий человек такого высокого роста, что ему единственному пришлось пригнуться, чтобы выйти из гондолы. На носу у него красовались очки в серебряной оправе, в руках он держал небольшой электронный блокнот, экран которого озарял лоснившуюся кожу его лица пульсирующим светом — то мертвенно-голубым, то бирюзовым, то оранжевым. Чернокожий с напряженным вниманием выслушивал все, что изрекал рыжий коротышка, почтительно кивал и тут же принимался колдовать длинными сноровистыми пальцами над электронным блокнотом.

Человечек с прищуренными глазами успел между тем заметить мотылька в ветвях деревьев и не раздумывая направился в ту сторону. На ходу он громко разглагольствовал.

— Вы когда-нибудь прежде видели живое существо, подобное этому, мистер Берч? — обратился он к чернокожему и, не дожидаясь ответа, повелительно рявкнул одному из телохранителей: — Доггет! Потрудитесь раздобыть надежные крючья и веревки, надо снять оттуда эту тварь. Она украсит собой нашу коллекцию.

— Сию минуту будет исполнено, мистер Пикслер, — рявкнул Доггет и со всех ног бросился выполнять приказание.

«Пикслер? — изумилась Кэнди. — Он назвал этого жалкого коротышку Пикслером? Возможно ли, что такой невзрачный человечек — творец и создатель волшебного города Коммексо?»

— Так что вы на это скажете, Берч? — продолжал допытываться Пикслер у своего чернокожего спутника.

Тот с достоинством приблизился к боссу, который был фута на два ниже его. При этом фигура чернокожего была до того ладной и подтянутой, что даже невыразительный светло-серый костюм сидел на нем элегантно.

— Я тут просмотрел пару глав из «Флоры и фауны островов» Уиллсбергера, но...

— ...не обнаружили там ни словечка о гигантском мотыльке? — полуутвердительно изрек Пикслер, поглаживая чуб, чтобы удостовериться, что тот не потерял форму.

— Именно.

— Меня это нисколько не удивляет. По моему мнению, подобный экземпляр мог быть создан только посредством магии. Да вы взгляните, как быстро она теряет цвет, как он снопами искр вырывается из повреждений на ее теле! Ее сотворили с помощью заклинания, Берч. И очень могущественного. — Пикслер криво улыбнулся. — Потребуется немало времени, чтобы покончить с магической практикой на островах. А заодно и с теорией. Сколько книг нам предстоит сжечь, сколько сверхъестественных существ извести...

Кэнди не сводила глаз с лица маленького человечка. При упоминании о грядущем сожжении книг и расправе с порождениями магии он сладко улыбался, и при виде этой улыбки ее пробрала дрожь. Так вот каковы планы этого Роджо Пикслера, великого архитектора Коммексо! Подумать только!

— Я не желаю, чтобы они и впредь обращались за исцелением своих хворей и наставлением на путь истинный к местным шаманам и ведьмам. Пусть приходят к нам. Ко мне! Если они жить не могут без магии, пусть это будет наша магия. Высшей степени очистки. Систематизированная и каталогизированная.

— Аллилуйя, — буркнул негр.

— Вы, часом, не смеяться ли надо мной вздумали, Берч? — засопел Пикслер, круто поворачиваясь лицом к своему подчиненному и окидывая его подозрительным взглядом, для чего ему пришлось высоко задрать голову.

Берч примирительно поднял вверх ладони. Блокнот, зажатый под мышкой, шлепнулся оземь.

— Боже праведный, нет! Нет, сэр, нисколько! Пикслер расхохотался.

— Я пошутил, Берч. Да ну же, улыбнитесь. Или вы шуток не понимаете?

— Виноват?

Лицо чернокожего было непроницаемо.

— Куда это вдруг подевалось ваше чувство юмора? — с некоторым раздражением бросил ему Пикслер.

— Ах, шутка, — промямлил негр. — Да, сэр. Очень смешно, сэр.

— Хватит дуться, Берч, в самом деле. Я верю вам, верю! Берч нагнулся за блокнотом. Когда он выпрямлялся, лицо его попало в поле зрения Кэнди. Но не Пикслера. О том, что выражало это лицо, можно было бы написать не одну книгу. Под маской преданности у чернокожего великана скрывалась глубочайшая неприязнь к своему работодателю. Если не сказать больше.

— Мне в голову только что пришла гениальная мысль, Берч. Запишите ее для дальнейшей публикации, — скомандовал Пикслер. — Я желаю объявить амнистию всем, кто владеет книгами магического содержания. Если упомянутые книги будут доставлены в Коммексо в течение ближайшего месяца для предания огню, я лично обещаю их владельцам свободу от любого преследования.

— Почтительно напоминаю вам, сэр, — возразил Берч, — что законов, воспрещающих занятия магией, вне пределов города Коммексо не существует. Также с не меньшим почтением смею вас заверить, что нам вряд ли удастся добиться введения подобных законов от любого из Островных советов.

— А если пригрозить этим продажным советникам, что мы их и близко к Коммексо не подпустим, пока они не примут такой закон?

— Это может возыметь действие, — задумчиво проговорил Берч. — Но как быть с власть имущими? Взять, к примеру, семью Тленов. У них ведь, насколько я знаю, богатейшее собрание магической литературы. Возможно, самое обширное на островах. Как заставить Тленов расстаться с этими книгами?

— Уж я найду способ, — самоуверенно заявил Пикслер. — Вы меня знаете, я слов на ветер не бросаю.

— Постойте-ка, — вполголоса проговорил Берч.

— Что такое?

— Одну минуту, сэр. С вашего позволения.

И он протянул Пикслеру электронный блокнот.

— Да что с вами, в самом деле, Берч? Какая муха вас укусила?

Сердито сдвинув брови, Пикслер с неохотой взял табло.

— Ничего особенного, сэр.

Берч шагнул в сторону от своего босса. Сделал еще один осторожный шажок. Потом еще.

— Берч! Куда это вы?

Но тут негр гигантскими прыжками помчался в заросли.

Кэнди слишком поздно догадалась, кто именно стал объектом его внимания. Она бросилась было бежать, но не успела сделать и пары шагов, как чернокожий ее настиг.

— Шпионы? — взвизгнул Пикслер.

— Всего лишь девчушка, — успокоил его Берч, вытаскивая Кэнди из зарослей на поляну, залитую светом прожекторов.

Девушка пыталась вывернуться из его цепких рук, упиралась в землю ногами, но чернокожий был куда сильнее ее. Сопротивляться не имело смысла. К тому же его нисколько не заботило, что, сдавив столь немилосердно руки и плечи своей жертвы, он причиняет ей боль.

— Не ты ли сотворила нашего малютку мотылька? — обратился к ней Пикслер. Поскольку Кэнди упорно молчала, он ткнул пальцем в сторону бабочки, все еще висевшей на деревьях, несмотря на попытки Доггета сбросить ее оттуда, и повторил свой вопрос, произнося слова более раздельно и внятно, как если бы говорил со слабоумной: — Ты... сделала... вот это?.. Вот это твоих... рук... дело?

— Да она, поди, из аборигенов, — предположил Берч. Он все еще крепко держал Кэнди за плечи. — Говорят, среди них частенько встречаются глухонемые.

— Ты глухонемая? — полюбопытствовал Пикслер.

— Нет.

— Ага. По крайней мере одна из теорий опровергнута практикой, — осклабился Пикслер.

— Тогда отвечай, кто ты и откуда, — потребовал Берч.

— Меня зовут Кэнди Квокенбуш, и, к вашему сведению, я была похищена той тварью, что висит сейчас на деревьях. Она там очутилась только потому, что вы, достойные и бесстрашные джентльмены, подстрелили ее на лету. Между прочим, вы могли и в меня попасть.

Пикслер с благодушным изумлением выслушал эту короткую отповедь. Когда Кэнди умолкла, он, улыбаясь, кивнул Берчу.

— Полагаю, вам больше нет нужды насильственно стеснять свободу юной леди.

— Но она может быть вооружена, — буркнул негр.

— Что это там у тебя в руках? — рявкнул издалека Доггет.

— Это Спухлик, — вздохнула Кэнди, опуская взгляд.

И, к огромному своему огорчению, убедилась, что за последние несколько минут — пока она прислушивалась к дурацким разглагольствованиям Роджо Пикслера о необходимости сожжения книг и истребления магии — жизнь покинула малютку спрута. Вероятнее всего, ему нельзя было так долго оставаться вне родной среды.

— Отпустите меня! — сердито крикнула она и стала отбиваться от гиганта Берча локтями.

— Вы слышали, о чем вас просила девушка? — сдвинул брови Пикслер. — Извольте подчиниться.

Берч нехотя разжал руки, но остался стоять почти вплотную к Кэнди с согнутыми руками, чтобы в случае необходимости пресечь любое ее посягательство на особу Пикслера.

— Позволь мне освободить тебя от этой никчемной обузы, — мягко проговорил Роджо и протянул руку, чтобы ухватить мертвого спрута за одно из обвисших щупалец.

— Не позволю. — Кэнди отпрянула назад. — Я сама его похороню. Хочу прочитать над ним заупокойную молитву.

— Это над спрутом-то? Бог мой! — высокомерно усмехнулся Берн. — Ну и примитивный же народ!

— Не будьте так категоричны, — мягко осадил его Пикслер. — Когда мы с сестрой Филоменой были детьми, она хоронила всех своих почивших любимцев в садике у заднего двора. А я ей помогал. У нас там получилось что-то вроде маленького кладбища. Я выкапывал ямку, а Филомена красивым почерком писала молитву на листке бумаги. Эти невинные ритуалы так забавляют детишек! А откуда ты родом, девочка?

— Издалека, — буркнула Кэнди.

Она внезапно ощутила прилив небывалой доселе грусти. Вот бы ей сейчас обрести какие-нибудь магические способности! Как хорошо было бы, щелкнув пальцами и произнеся нужное заклинание, перенестись в свой родной задний двор на Последовательной улице, где можно было бы похоронить Спухлика рядом с канарейкой Монти и несколькими золотыми рыбками — ее умершими любимцами. Она чувствовала, что того и гляди расплачется. Ну вот, не хватало еще зареветь в присутствии этих чужаков! Набрав полную грудь воздуха, Кэнди решительно сказала:

— Прошу простить меня за то, что я вынуждена вас покинуть. Мне хочется похоронить Спухлика в лесу. Рада была с вами познакомиться, мистер Пикслер. А с вами, — она метнула на Берча сердитый взгляд, — не очень.

— Похвальная прямота, — хмыкнул Роджо.

— У нас в Миннесоте так принято.

— Миннесота? — Берч пожал плечами. — Впервые слышу о таком острове.

— Миннесота находится вне Абарата, Берч, — уверенно заявил Пикслер.

— Вы хотите сказать?..

— Вот именно. Миннесота расположена в Иноземье. Оставив их продолжать дискуссию, Кэнди побрела в лес.

Она уходила все дальше и от Пикслера с Берчем, и от Доггета и остальных, все еще пытавшихся сбросить мотылька с ветвей деревьев.

В гуще леса она отыскала участок мягкой земли и принялась выкапывать руками могилку для спрута. Когда ямка достигла примерно фута в глубину, Кэнди отряхнула руки, подняла Спухлика и поместила его на дно. Потом бросила поверх его тельца горсть земли и пробормотала:

— Ибо прах ты и в прах возвратишься, — после чего добавила уже от себя: — Спасибо за компанию, Спухлик. Прости меня, ведь это и по моей вине ты погиб. Я буду по тебе скучать.

Она начала сбрасывать в маленькую могилу землю, оставленную у краев, пока не засыпала спрута полностью.

— Надеюсь, тебе хорошо там, где ты теперь очутился. Кэнди часто и тяжело задышала, пытаясь справиться с подступавшими рыданиями. Не одна только жалость к спруту вызвала эти слезы. Кэнди вспомнила о Цыптауне, его улицах, о своем доме, представила себе огромное расстояние между ним и тем местом, где она сейчас находилась, и печально произнесла:

— Теперь я совсем одна.

— Да нет же, нет!

Она оглянулась через плечо. Позади нее стоял Роджо Пикслер.

— Посторонние на церемонию не допускаются.

— Ну извини. — Похоже, он и вправду почувствовал неловкость. Или неплохо изобразил смущение. — Я не хотел мешать тебе предаваться горю, но не мог дождаться окончания похорон. Мне не терпится расспросить тебя кое о чем. Ты сказала нечто очень важное.

— Что именно?

— Ты ведь упомянула Миннесоту, не так ли?

— Ах, это.

— Ну да, это! Скажи, ты мне не солгала?

— Да какая вам разница?

— Огромная. Если ты и правда из Иноземья, я просил бы тебя помочь мне туда пробраться. Ты об этом не пожалеешь, обещаю.

— Вы хотели бы попасть в Миннесоту?

— Да-да, в Миннесоту.

Кэнди даже не пыталась скрыть свое удивление.

— Но вам там совсем не понравится.

— О, вот тут ты ошибаешься! Я постоянно занят поисками новых рынков сбыта для всего, что связано с Малышом Коммексо. А в частности, для его Панацеи.

Кэнди промолчала. Она разровняла землю над могилой и стала легонько утрамбовывать ее ладонью. Пикслер тем временем подошел к ней вплотную и опустился на корточки.

— Держи, — сказал он, протягивая ей самодельный крест из двух прутиков, скрепленных стеблями травы.

Кэнди сперва немного опешила от столь явного проявления понимания и сочувствия ее горю со стороны этого малознакомого циничного взрослого человека, но потом сказала себе: «Пусть он всего лишь старается меня задобрить, и все же это очень мило с его стороны и ни к чему меня не обязывает», взяла крест из рук Пикслера и укрепила его в голове могилы.

— Благодарю вас.

— Рад быть тебе полезен. Я искренне хотел бы стать твоим другом. Кстати, как тебя зовут?

— Кэнди Квокенбуш.

— Кэнди. Очень приятно. А я Роджо. Значит, так, давай без обиняков, как принято у вас в Миннесоте. Тот факт, что ты из Иноземья, представляет для меня огромную важность.

— Не понимаю, что в этом такого уж важного. — Кэнди пожала плечами. — Поверьте, здесь гораздо интересней.

Пикслер с улыбкой кивнул.

— Возможно, так оно и есть. В твоем представлении. Но ведь тебе тот мир хорошо знаком, ты к нему привыкла. А привычка, как известно, порождает скуку. Для меня же Иноземье — новые горизонты. Новые неизведанные просторы. Здесь я уже осуществил почти все, что задумал. Мне необходимы дополнительные территории для...

— ...захвата?

Кэнди поднялась с колен и смотрела теперь на Пикслера сверху вниз.

— Ну что ты! — мягко запротестовал он. — Разве я похож на захватчика? Человек я цивилизованный, Кэнди. Строю города...

— Вот-вот. И сжигаете книги, — подсказала Кэнди. Пикслер скорчил недовольную гримасу. Он не ожидал, что будет пойман на лжи. Слова Кэнди застали его врасплох. И прежде, чем он собрался с ответом, она мстительно добавила:

— И стреляете из арбалета по беззащитным тварям.

— Ну не видел я, что эта моль тебя тащила, клянусь! Иначе, разумеется, не стал бы по ней палить.

— Меня она несла в лапах. А еще кое-кто сидел на ней верхом. Его вы тоже не заметили?

— Уверяю тебя, что нет. Но бога ради, кто это был? Ты знаешь его имя?

— Да. Его звали Мендельсон Остов. Он разбился насмерть.

Это известие, казалось, повергло Пикслера в уныние.

— Какая трагедия! И всецело по моей вине. В пылу погони я утратил контрол