/ Language: Русский / Genre:sf_horror, / Series: Мастера остросюжетной мистики

Сотканный Мир

Клайв Баркер

Давным – давно племя чародеев, спасаясь от страшного врага, перенесло себя и свою страну на волшебный ковер. В наши дни юноша и девушка, открывшие тайну ковра, становятся участниками удивительных событий и чудесных приключений.

Клайв Баркер. Сотканный мир Кэдмэн 1996 5-85743-030-5 Clive Barker Weaveworld

Клайв Баркер

Сотканный мир

Книга I

В кукушкином Королевстве

Часть первая

Прыжок в небо

«Все я, однако, всечасно крушась и печалясь, желаю дом свой увидеть и сладостный день возвращения встретить».

Гомер «Одиссея»

I

Дома

1

Ничто никогда не начинается. Нет гневного момента или гневного слова, с которых можно было бы начать историю. Ее корни всегда восходят к другой истории, более ранней, и так до тех пор, пока ее исток не затеряется в веках, хотя каждая эпоха рассказывает ее по-своему.

Так освящается языческое, страшное становится смешным, любовь превращается в сантименты, а демоны – в заводных кукол.

Ничто не застывает. Туда-сюда снует ткацкий челнок фантазии, сплетая факты и легенды, мысли и чувства в причудливый узор, в котором еще неявен будущий мир.

Поэтому нужно подумать, откуда нам начать рассказ.

Наверное, из какого-нибудь места между полузабытым прошлым и неведомым еще будущим.

* * *

Хотя бы отсюда.

Из этого сада, заброшенного после смерти хозяйки три месяца назад и теперь быстро зарастающего под жарким солнцем августа. Его плоды остались несобраны, а еще недавно заботливо прополотые грядки покрылись травой.

И с этого дома, похожего на сотни других домов, но стоящего так близко к железной дороге, что неспешный поезд, следующий из Ливерпуля в Крю, заставлял подпрыгивать фарфоровых собачек на подоконнике.

И с этого молодого человека, который сейчас выходит из дома во двор и направляется к дощатому строению, откуда раздаются воркование и хлопанье крыльев.

Его зовут Кэлхоун Муни, но все его знают как Кэла. Ему двадцать шесть лет, и он уже пять лет работает в страховой фирме. Работа ему не нравится, но он не может уехать из родного города и бросить отца – особенно теперь, после смерти матери. Все это накладывает печать заботы на его приятное, открытое лицо.

Он подходит к двери голубятни, открывает ее, и вот тут-то – хотим мы того или нет, – начинается наша история.

2

Кэл уже не раз говорил отцу, что дверь снизу совсем прогнила. Скоро гнилые доски уже не смогут помешать крысам, во множестве резвящимся вдоль железнодорожных путей, добраться до голубей. Но Брендан Муни после смерти Эйлин потерял интерес ко всему, в том числе и к голубям – несмотря на то, что при ее жизни птицы были его самой большой страстью, а, может быть, именно из-за этого. Раньше мать частенько жаловалась Кэлу, что отец больше времени проводит на голубятне, чем дома.

Теперь такого никак нельзя было сказать: отец Кэла большую часть дня проводил у заднего окна, глядя на сад и наблюдая, как запустение пожирает плоды труда его жены, словно он находил в этом соответствие печали, пожиравшей его душу. Каждый день, возвращаясь в дом на Чериот-стрит, Кэл заставал отца на том же месте и каждый раз ему казалось, что отец стал еще меньше – не сгорбился, а как-то съежился, будто пытаясь занять как можно меньше места в этом мире, ставшем вдруг чужим и враждебным.

* * *

Пробормотав что-то вроде приветствия сорока с лишним птицам, Кэл вошел внутрь и был встречен небывалым волнением. Почти все голуби метались по клеткам в состоянии, близком к истерике. Неужели крысы? Кэл оглянулся, но не заметил ничего, что могло бы вызвать такой переполох.

* * *

Некоторое время он стоял и смотрел на их панику, потом решил войти в самую большую клетку к призовым голубям, чтобы попытаться успокоить их прежде чем они повредят себе что-нибудь.

Он открыл дверцу всего на два-три дюйма, когда один из чемпионов прошлого года, хохлатый под номером 33, вдруг метнулся к выходу. Застигнутый врасплох его быстротой, Кэл не успел захлопнуть дверь, и через секунду 33 уже был на улице.

– Черт! – воскликнул Кэл, ругая как голубя, так и себя. Когда он закрыл клетку и выскочил во двор, голубь взлетел над садом, сделал три круга, будто определяя направление, и, наконец, взял курс на северо-восток.

Тут внимание Кэла привлек стук в стекло. Отец стоял у окна и что-то говорил, шевеля губами. Казалось, бегство птицы вывело его из привычного оцепенения. Потом он вышел и спросил, что случилось. Но Кэлу некогда было объяснять.

– Улетел! – шепнул он и побежал в обход дома на улицу, продолжая глядеть на небо. 33 еще был виден. Кэл знал, что попытки догнать птицу, развивающую скорость до 70 миль в час, смехотворны; но он не мог вернуться к отцу, даже не попытавшись сделать это.

В конце улицы он потерял беглеца и поднялся на эстакаду, пересекающую Вултон-роуд, перескакивая через три ступеньки. Сверху он видел весь район – ряды крыш, блестящих на солнце, шум движения, узкие улицы, уходящие к заводским окраинам.

Он увидел и своего голубя – быстро удаляющуюся черную точку. Отсюда было видно, что он не одинок. В двух милях от эстакады в воздухе вились тучи птиц, несомненно, привлеченных какой-то пищей. В городе каждый год случались вспышки численности муравьев, комаров или других насекомых, что неизменно вызывало птичий ажиотаж. Чтобы отъесться на зиму, к тем местам слетались и городские голуби, и воробьи, и чайки с глинистых берегов Мерси, и скворцы с окрестных полей.

Без сомнения, туда же поспешил и 33. Устав от зерновой диеты и тесноты клетки, он стремился на волю, к приключениям и ненормированной пище. Все это промелькнуло в голове Кэла, пока он следил за кружением птиц.

Он знал, что невозможно найти одну птицу в этом пернатом вихре, и остается надеяться, что инстинкт приведет в конце концов 33 в родную голубятню. Но волнение птиц передалось и ему, и, сойдя с моста, Кэл зашагал к эпицентру.

II

Искатели

Женщина у окна отеля «Ганновер» отдернула серую занавеску и посмотрела вниз, на улицу.

– Как это?.. – пробормотала она теням, затаившимся в углах комнаты. Ответа не было, да она его и не ждала. След явно вел сюда, в этот постылый город, раскинувшийся по берегам медленной руки, которая некогда несла корабли с хлопком и рабами, а теперь лениво тащилась к морю сама по себе. В Ливерпуль.

– В таком месте, – сказала она. Внизу легкий ветерок гнал по обочине какой-то допотопный мусор.

– Чему ты так удивлена, – спросил мужчина, полулежащий на кровати, подложив руки под голову. Лицо его было массивным, с крупными, резко выделяющимися чертами, как у актеров, натренировавшихся в дешевых эффектах. Его рот, знавший тысячу вариантов улыбок, нашел один из них, соответствующий ситуации, и проговорил:

– Мы почти на месте. Ты это чувствуешь?

Женщина оглянулась на него. Он снял пиджак – ее самый дорогой подарок – и повесил его на спинку кресла. Рубашка промокла от пота в подмышках, и его лицо в свете дня казалось восковым. Несмотря на все, что она знала о нем – а этого было достаточно, чтобы вызвать страх, – он был всего лишь человеком, и сегодня, после всей этой жары и гонки, его пятьдесят два года легли на него всей тяжестью. Все время, пока они искали Фугу, она делилась с ним своей силой, а он с ней – своей хитростью и опытом в этом мире, в зловонном человеческом обиталище, называемом Семьями Кукушкиным королевством, куда она проникла, чтобы утолить жажду мести.

Но скоро все это кончится. Этот мужчина на кровати, Шэдвелл, получит от того, что они ищут, свою прибыль, а она... она отомстит своим обидчикам и, когда они будут унижены и проданы в рабство, с радостью покинет Королевство.

Она снова поглядела на улицу. Шэдвелл был прав. Близость Фуги чувствовалась.

Шэдвелл, лежа на кровати, смотрел на силуэт Иммаколаты на фоне окна. Уже не в первый раз он думал, как бы ему продать эту женщину. Чисто теоретически, конечно, но почему бы не потренировать ум?

Ведь он был торговцем не только по профессии, но и по призванию. Он гордился тем, что не было ни одной вещи, живой или мертвой, для которой он не мог бы найти покупателя. Он торговал сахаром и оружием, куклами и собаками, святой водой и гашишем, китайскими ширмами и патентованным средством от запора. Были, конечно, у него и неудачи, но еще не было случая, чтобы он не смог продать свой товар.

И только она, Иммаколата, женщина, с которой он был рядом уже много лет, могла посрамить его талант продавца.

Во-первых, она была непредсказуема, а покупатели этого не любили. Им нужен был надежный товар. А она не была надежной: ни в своем устрашающем гневе, ни в еще более устрашающем спокойствии. Под безукоризненными чертами ее лица, под глазами, где светилась мудрость столетий, под оливковой южной кожей таились чувства, могущие в одно мгновение наполнить воздух смертельным сиянием.

Нет, ее продать невозможно – в который раз сказал он себе и решил забыть об этом. К чему терзать себя мечтами о несбыточном?

Иммаколата отвернулась от окна.

– Ты отдохнул?

– Это ты хотела уйти от солнца. Я-то готов начать в любую минуту. Только не знаю, откуда.

– Нетрудно узнать, – сказала она. – Помнишь, что говорила сестра? События близки к развязке.

Когда она сказала это, тени в углу заметались и оттуда выступили две мертвых сестры Иммаколаты. Шэдвелл всегда недолюбливал их, и они отвечали ему тем же. Но старшая из них, ведьма, несомненно, обладала даром пророчества. Да и у другой, Магдалены, были свои заслуги.

– Фуга больше не может скрываться, – сказала Иммаколата. – Едва она трогается с места, как начинает вибрировать. Там ведь столько жизни на таком маленьком пространстве.

– И ты чувствуешь эти... вибрации? – спросил Шэдвелл, поднимаясь с кровати.

– Нет еще. Но мы должны быть готовы.

Шэдвелл натянул пиджак. Подкладка заискрилась, наполняя комнату причудливыми бликами. В мгновенной вспышке он смог разглядеть сестер. Ведьма отшатнулась от света, прикрывая глаза рукой. Магдалену это мало беспокоило: она была слепой от рождения.

– Когда вибрации начнутся, его местоположение можно будет установить за час или два, – сказала Иммаколата.

– Час? – переспросил Шэдвелл. Их поиски казались ему бесконечными. – Час я могу подождать.

III

Земля вздрогнула

Пока Кэл шел, птицы не переставали кружить над городом. Их число все увеличивалось.

Это не осталось незамеченным. На мостовой стояли люди, приставив ладони к глазам, и смотрели в небо. Повсюду спорили о причинах такого явления. Кэл не вмешивался, а продолжал идти через лабиринт улиц, иногда отступая назад, но все же медленно продвигаясь к цели.

Теперь ему стало ясно, что его первое предположение неверно. Птицы не искали корм. Никто из них не нырял вниз, чтобы схватить добычу. Они просто кружили в небе – вороны, сороки, чайки, – в то время, как их меньшие собратья, воробьи и зяблики, устав от полета, усеивали крыши и ограды. Были здесь и голуби, сбившиеся в стаи птиц по пятьдесят, и домашние птицы, несомненно, сбежавшие из клеток, как 33. Для канареек и попугайчиков пребывание здесь было самоубийством. Сейчас их дикие сородичи были заняты полетом, но стоит им остановиться, и они быстро и безжалостно расправятся с канарейками, мстя им за единственное преступление – одомашненность.

Но пока среди птиц царил мир, и они кружили в небе, взлетая и спускаясь, изредка покрикивая.

Следуя за птицами, Кэл зашел в часть города, которую редко посещал. Здесь одинаковые ухоженные домики его района сменились трехэтажными обшарпанными зданиями, спасенными от бульдозера только ожиданием бума, который никогда не наступит.

Над одной из таких улиц – на табличке было написано «Рю-стрит», – и летало большинство птиц. Небо над ней было просто черным; уставшие пернатые рядами сидели на ветках, проводах и телевизионных антеннах.

Кэл вышел на Рю-стрит и сразу же – один шанс из тысячи – увидел своего голубя. Долгие годы наблюдения за птицами выработали у него орлиное зрение: он узнал 33, вылетевшего из стаи воробьев и скрывшегося за одной из крыш.

Он поспешил за ним, свернув в узкий проулок между домами. Похоже, здесь никто не жил: вдоль стен громоздилась какая-то рухлядь, засыпанная содержимым перевернутых мусорных баков.

Но в двадцати ярдах от него шла работа. Двое грузчиков вытаскивали из двери дома массивное кресло, пока третий глядел на птиц, сотнями усеявших ограды и подоконники. Кэл подошел ближе, разыскивая голубей. Он нашел больше дюжины, но 33 среди них не было.

– Что ты об этом думаешь?

Он не сразу понял, что грузчик, глядящий на птиц, обращается к нему.

– Не знаю, – честно признался он.

– Может, они мигрируют, – предположил младший из креслоносцев, опуская свой край ноши.

– Не будь идиотом, Шэн, – сказал другой, выходец из Вест-Индии. Его имя «Гидеон» красовалось на спине рабочей куртки. – Какого черта они мигрируют в разгар лета?

– Слишком жарко, – ответил Шэн. – Вот почему. Эта жара вскипятила им мозги.

Гидеон тоже опустил свой край и отошел к стене, пытаясь зажечь окурок, извлеченный из нагрудного кармана.

– А неплохо, правда? – мечтательно произнес он. – Быть птицей. Пока лето, здесь, а как яйца подморозит – смотаться куда-нибудь на юг Франции.

– Они мало живут, – заметил Кэл.

– Ну и что, – Гидеон пожал плечами. – Мало да хорошо. Меня бы устроило.

Шэн подергал себя за дюжину белых волосков над губой, которые, видимо, считал усами.

– А ты разбираешься в птицах, парень?

– Только в голубях.

– Гоняешь их?

– Так, иногда.

– Мой шурин держит легавых, – ни к селу ни к городу сказал третий грузчик и посмотрел на Кэла, словно это заявление должно было вызвать у того горячий протест. Но Кэл выдавил только:

– Это собак?

– Ага. У него было пять, одна сдохла.

– Жаль, – сказал Кэл.

– Не очень. Она все равно была слепая на один глаз.

Сказав это, грузчик счел тему исчерпанной. Кэл снова посмотрел на птиц и улыбнулся, увидев на подоконнике верхнего этажа, своего голубя.

– Вижу его, – сказал он.

– Кого? – спросил Гидеон.

– Моего голубя. Он улетел. Вон, на подоконнике. Видишь?

Туда посмотрели все трое.

– Он что, дорогой? – спросил Шэн.

– Получал призы, – ответил Кэл с некоторой гордостью.

Он с тревогой посмотрел на 33, но тот, кажется, не собирался улетать, а сидел и чистил перья.

– Сиди там, – прошептал Кэл, – не двигайся, – потом обратился к Гидеону. – Ничего, если я войду? Попытаюсь его поймать?

– Валяй. Старуху, которая тут жила, увезли в больницу. Мы выносим мебель в оплату ее счетов.

Кэл вошел во двор и двинулся к двери, лавируя среди мебели.

Внутри царила разруха. Если упомянутая старуха и имела что-нибудь ценное, то от него ничего не осталось. На стенах висело несколько дешевых картин; мебель была старой, но не старинной, а занавески и ковры по виду годились только на свалку.

Стены и потолок были покрыты многолетней копотью – от свечей, стоящих повсюду на полках и подоконниках среди сталактитов оплывшего воска.

Он прошел по темным, мрачным комнатам. Всюду были тот же разгром и те же запахи пыли и гнили. Кэл подумал, что в больнице хозяйке будет лучше: там хоть простыни чистые.

Он начал подниматься по лестнице в полутьме, слыша крики птиц и их царапанье по подоконникам. Ему казалось, что эти звуки вращаются,как будто дом был их центром. Он вспомнил фото из «Нэшнл джиогрэфик»: звезды, медленно вращающиеся вокруг Полярной звезды, Небесного гвоздя.

От царапающих звуков у него заболела голова. Он вдруг ощутил слабость и даже страх.

Он одернул себя. Некогда распускаться. Надо поймать голубя, пока он не улетел. Пробравшись среди какой-то мебели, он вошел в одну из верхних комнат. Она примыкала к той, на подоконнике которой сидел 33. Солнце било сквозь окна без занавесок, и Кэл ощутил, как со лба его стекает пот. Мебели в комнате не было, только на стене висел календарь на 1961 год с фотографией льва, лежащего под деревом, положив лохматую голову на лапы.

Кэл вышел и зашел в соседнюю комнату, где за грязным стеклом сидел голубь.

Теперь важно было не спугнуть птицу. Он осторожно подошел к окну. 33 склонил голову и посмотрел на него одним глазом, но не тронулся с места. Кэл, затаив дыхание, попытался открыть окно, но бесполезно. Оно было забито дюжиной основательных гвоздей – примитивная защита от воров.

Снизу раздался голос Гидеона. Поглядев туда, он увидел, что троица выносит во двор большой свернутый ковер.

– Заноси влево, Базо! Влево! Ты что, не знаешь, где лево?

– Я и заношу влево!

– Не твое лево, идиот! Мое!

Птицу на подоконнике эти крики ничуть не беспокоили. Она казалась вполне счастливой.

Кэл пошел вниз. Ему оставалось лишь попробовать добраться до 33 по стене. Последний шанс. Он пожалел, что не догадался захватить с собой зерна. Оставалось надеяться лишь на увещевания.

– Не вышло? – спросил Шэн, когда он вышел.

– Окно не открывается. Попробую залезть отсюда.

– Вряд ли это у тебя получится, – заметил Базо, почесывая живот, выдававший в нем любителя пива.

– Все равно попытаюсь.

– Осторожнее, – предупредил Гидеон.

– Спасибо.

– ...Ты можешь сломать себе шею.

Цепляясь за выбоины в стене, Кэл полез наверх. От подоконника его отделяло футов восемь.

Он снова испытал ощущение, пережитое на лестнице. Хотя взбираться было сравнительно легко, он всегда плохо ладил с высотой.

– Похоже на ручную работу, – сказал внизу Гидеон, и Кэл посмотрел туда. Грузчик склонился над расстеленным на земле ковром.

Рядом встал Базо. Сверху была видна его лысина, которую он старательно зализывал.

– Жаль, что он такой ветхий, – сказал Шэн.

– Придержи лошадей. Давай рассмотрим получше.

Кэл вернулся к своей задаче. По крайней мере, теперь они не глазели на него. Наверху не было ветра, и солнце жгло еще сильнее; ручейки пота стекали по его спине до самых ягодиц. Он висел на стене, словно распятый.

Снизу донесся шепоток восхищения.

– Ты погляди, какая работа! – воскликнул Гидеон.

– Знаешь, что я думаю? – понизил голос Базо.

– Не знаю, пока не скажешь.

– Можно снести его к Гилкристу. Он дает хорошие деньги.

– Шеф узнает, – возразил Шэн.

– Тише, – Базо напомнил товарищам о присутствии постороннего. На деле Кэл был слишком поглощен своим занятием, чтобы обращать внимание на это мелкое воровство. Он добрался до стены и теперь пытался встать на ней. – Разверни его, Шэн, посмотрим, какой он весь.

– Думаешь, он персидский?

– Хер его знает.

Кэл медленно выпрямился и взглянул на подоконник. Голубь все еще сидел там.

Снизу он слышал звук расстилаемого ковра и возгласы восхищения.

– Эй, – прошептал он голубю, – ты меня помнишь?

Птица не реагировала. Кэл сделал один шаг по стене, потом другой.

– Иди сюда, – простонал он, как настоящий Ромео.

Птица, казалось, узнала своего хозяина и кокетливо наклонила голову.

– Ну, иди, – Кэл, забыв об осторожности, протянул руку к окну.

Тут его нога соскользнула с крошащегося кирпича. Он вскрикнул, испугав птиц, взлетевших с подоконников вокруг, хлопая крыльями – иронические аплодисменты, – и его взгляд метнулся вниз, во двор.

Нет, не во двор: двор исчез. Его весь занимал полностью развернутый ковер.

То, что случилось потом, заняло доли секунды, но то ли ум его работал быстрее, то ли время растянулось, и он смог разглядеть зрелище во всех деталях.

Время заставило краски ковра потускнеть, превратило алый цвет в розовый, а кобальт – в чахлую голубизну, но общее впечатление было поразительным.

Каждый дюйм ковра, даже его края, покрывали причудливые изображения, совершенно непохожие друг на друга. Но их детали не терялись: изумленные глаза Кэла видели их все разом. В одном месте дюжина узоров сплеталась воедино; в другом они стояли рядом, заслоняя друг друга, как непослушные дети. Некоторые вырвались на края, а другие, напротив, тянулись к центру, чтобы присоединиться к царящей там толчее.

На самом поле ковра ленты разных цветов выписывали причудливые арабески на зелено-коричневом фоне, напоминая стилизованные изображения животных и растений. Центр ковра украшал большой медальон, горящий цветами, как осенний сад, по которому шли сотни геометрических фигур, в которых можно было найти и хаос, и строгий порядок, и цветок, и теорему.

Он охватил все это одним взглядом. Следующий взгляд уловил изменения в картине.

Краем глаза он увидел, что окружающий мир – дом, фигуры людей, стена, на которой он балансировал, – куда-то исчез. Он внезапно оказался висящим в воздухе над ковром, раскинувшимся внизу.

Но ковер уже не был ковром. Его узлы дрожали, словно пытаясь распуститься, краски и узоры волновались, перетекая друг в друга. Ковер оживал.

Из ткани возникал некий пейзаж, вернее, смешение пейзажей. Разве это не тора там, внизу, проглядывающая через облака? А это разве не река? И разве он не слышит рокот ее воды, низвергающейся с уступов искристым водопадом?

Под ним простирался мир.

И он вдруг стал птицей, бескрылой птицей, парящей в теплом, благоуханном ветерке – единственным свидетелем фантастического зрелища.

С каждым ударом сердца его глазам открывались все новые подробности.

Озеро с рассыпанными по его глади мириадами островов, похожих на спящих китов. Заплатки полей, злаки которых колыхал тот же ветер, что поддерживал его в воздухе. Бархатом леса поросший холм, увенчанный сторожевой башней, сверкающей на солнце.

Были и другие признаки людей, хотя их самих не было видно. У излучины реки стояли дома; приютились они и на гребне скалы, игнорируя силу тяготения. И город – кошмар архитектора, – половина улиц которого была безнадежно запутана, а другая половина заканчивалась тупиком.

Та же путаница наблюдалась повсюду. Равнины и возвышенности, плодоносные зоны и пустоши перемежались с нарушением всех законов природы, словно созданные каким-то выжившим из ума богом.

Он подумал, как хорошо было бы прогуляться там, среди этого бесконечного разнообразия, не зная, какой пейзаж ждет за поворотом. Жить в таком мире – это, должно быть, вечное, нескончаемое приключение.

И в центре этого удивительного пейзажа – самое странное зрелище. Громада темных облаков, пребывающих в постоянном движении, как птицы на Рю-стрит", подумал он.

При этой мысли он услышал голоса птиц – откуда-то издали, потом ближе, – и ветер подул сильнее, таща его вниз.

Он понял, что падает. Попытался крикнуть, но от скорости падения крик застрял в горле. Птицы кричали вокруг, обсуждая его странные действия. Он попытался раскинуть руки, но лишь перевернулся в воздухе, потом еще раз, так, что уже не отличал земли от неба. Ну и ладно. Так он хотя бы не узнает, когда придет смерть. Когда...

...тут все исчезло.

Он пролетел сквозь кромешную темноту и ударился о землю под несмолкающий гомон птиц.

Звуки и боль убедили его, что он еще жив.

– Скажи что-нибудь, эй, – потребовал кто-то. – Хоть попрощайся.

Следом раздался смех.

Он открыл глаза. Над ним склонился Гидеон.

Кэл открыл глаза чуть пошире.

– Скажи что-нибудь?

Он приподнял голову и осмотрелся. Он лежал посреди двора, на ковре.

– Что случилось?

– Ты упал со стены, – ответил Шэн.

– Упал, – повторил Кэл, садясь. Его подташнивало.

– Думаю, тебе повезло, – сказал Гидеон. – Отделался царапинами.

Кэл оглядел себя, проверяя это утверждение. Он содрал кожу на правой руке, и место удара о землю ныло, но острой боли нигде не было. Пострадало только его достоинство, но это не смертельно.

Он, шатаясь, поднялся на ноги и поглядел вниз. Ткань притворялась неподвижной. Горы и реки вновь спрятались под рядами узелков. Остальные, казалось, ничего не заметили. Для них этот ковер так и остался просто ковром.

Он пробормотал благодарность и пошел прочь. Базо бросил вдогонку:

– Птица-то твоя улетела.

Кэл пожал плечами.

Что это было? Галлюцинация, последствие солнечного удара? Если так, то она была потрясающе реальной. Он посмотрел на птиц, все еще кружащих сверху. Онитоже что-то чуяли; потому они здесь и собрались. Или у них тоже галлюцинация.

В чем он был уверен – так это в том, что у него все болит. И еще – хотя он находился в городе, где прожил всю жизнь, в двух милях от дома, он тосковал по дому, как потерявшийся ребенок.

IV

Контакт

Когда Иммаколата шла от дверей отеля к «Мерседесу» Шэдвелла по нагретой солнцем мостовой, она вдруг вскрикнула и закрыла лицо рукой. Темные очки, которые она всегда носила в людных местах Королевства, упали на землю.

Шэдвелл поспешно распахнул дверцу, но она покачала головой.

– Слишком ярко, – прошептала Иммаколата, отступая назад к отелю. Шэдвелл нашел ее в пустом вестибюле и, несмотря на присутствие сестер, ощущавшееся в воздухе, не упустил случая поддержать ее. Он знал, что ей это неприятно, и был рад этому.

Сестры дохнули на него холодным неодобрением, но Иммаколата и сама оправилась настолько, чтобы оградить себя. Увидев ее взгляд, он быстро отдернул руку, чувствуя покалывание в пальцах. Позже он улучит момент и поднесет их к губам.

– Извини, сказал он. – Я забыл.

Из своей комнаты уже спешил дежурный с номером «Спорта» в руках.

– Вам нужна помощь?

– Нет-нет, – быстро сказал Шэдвелл.

Дежурный, однако, смотрел не на него, а на Иммаколату.

– Солнечный удар?

– Наверное, – сказал Шэдвелл. Иммаколата двинулась лестнице, не обращая на них никакого внимания. – Спасибо за ваше участие...

Дежурный с недоуменным видом вернулся к себе, а Шэдвелл подошел к Иммаколате, которая нашла тень; вернее, тень нашла ее.

– Что случилось? Это из-за солнца?

Она не смотрела на него, но все же ответила.

– Я чувствую Фугу, – так тихо, что он скорее догадался, чем услышал. – И еще что-то.

Он подождал, но она молчала. Когда он уже собирался спросить, она продолжила:

– Там, далеко, – и сглотнула, словно избавляясь от чего-то, застрявшего в горле. – Бич...

Бич? Правильно ли он ее понял?

Видимо, Иммаколата почуяла его сомнение.

– Да, Шэдвелл. Он там.

И даже ее незаурядный самоконтроль не смог скрыть дрожь в ее голосе.

– Ты ошибаешься.

Она едва заметно покачала головой.

– Он мертв.

– Он не может умереть. Он спит. Он ждет.

– Но чего?

Может быть, пробуждения Фуги.

Ее глаза из золотых стали серебряными. Дымки менструма поплыли, курясь, из глазниц, освещая воздух призрачным сиянием. Он никогда ее такой не видел, и это возбудило его. Член до боли напрягся в брюках, но она осталась к этому безучастна. Всегда была. В отличие от ее слепой сестры Магдалены, использовавшей свою неугасимую похоть в ужасных целях. Даже сейчас Шэдвелл видел, как она насторожилась в темном углу.

– Я вижу пустыню, – сказала Иммаколата, прервав его мысли. – Яркое солнце. Беспощадное. Это самое пустое место на земле.

– И там сейчас Бич?

Она кивнула.

Он спит. По-моему... он забыл.

– Так он там и останется, разве не так? Кто его может разбудить?

Но эти слова не убеждали даже его самого.

– Послушай, – сказал он, – мы найдем Фугу и продадим прежде чем Бич повернется во сне. Незачем об этом сейчас думать.

Иммаколата молчала, по-прежнему глядя в никуда.

Шэдвелл лишь очень смутно сознавал, что она делает. В конце концов он был только Кукушонком – человеческим существом – и многого не видел, чему иногда был даже рад.

Он понимал одно: за Фугой тянулся длинный хвост легенд. За годы поисков он выслушал их немало, от колыбельных до предсмертных исповедей. Все, что он смог заключить – что многие пытались достичь этого места, не веря до конца в его реальность. И он может получить очень много, если выложит Фугу перед ними на стол. Поэтому отступать он не собирался.

– Он знает,Шэдвелл. Даже во сне он знает.

Он знал, что утешать ее бесполезно и вместо этого попытался сыграть прагматика.

– Чем скорее мы найдем ковер и распорядимся им, тем лучше для нас, – заявил он.

Эта мысль, казалось, привела ее в чувство.

– Может быть, – она, наконец, посмотрела на него. – Может и так.

Истечение менструма внезапно прекратилось. Сомнения прошли, и вернулась былая уверенность. Он знал, что она доведет дело до конца, и никакой Бич не отвлечет ее от ее мести.

– Мы потеряем след, если не поспешим.

– Нет, – сказала она. – Подождем. Пусть жара спадет.

Он понял, что это его наказание. Она имела в виду егожар, а не уличный. Ему придется обуздывать себя – не только потому, что только она знала путь к Фуге, но и затем, чтобы лишнее время провести с ней, купаясь в аромате ее дыхания.

Этого ритуала преступления-наказания ему хватило, чтобы оставаться в напряжении до конца дня.

Ее же его желание, как всегда, привело в недоумение. Все орудия, живые и неживые, без питания прекращают работать. Даже звезды гаснут через миллионы лет. Но похоть Кукушат опровергает все законы. Чем меньше ее питают, тем сильнее она разгорается.

V

До темноты

1

В общей сложности Сюзанна видела свою бабку по матери раз десять. Еще ребенком она инстинктивно чувствовала, что этой женщине нельзя доверять – похоже, так считали и ее родители. Теперь, когда ей было 24, она могла критически посмотреть на это и пришла к выводу, что причиной такой подозрительности была завеса тайны, окружавшая всегда Мими Лащенски.

Саму ее фамилию было трудно выговорить, и для детского уха она звучала скорее как сказочное заклинание, чем как имя реального человека. И не только это. Сюзанна хорошо помнила маленькую женщину с черными (похоже, крашеными) волосами, туго стянутыми вокруг никогда не улыбающегося лица. У Мими были причины горевать. Ее первый муж, который, кажется, работал в цирке, исчез перед первой мировой войной; сбежал, как шептались в семье, не выдержав странностей Мими. Второй муж, дедушка Сюзанны, умер от рака легких в начале 50-х. С тех пор она жила в изоляции, вдали от детей и внуков, в своем доме в Ливерпуле, куда теперь, по ее странной прихоти, держала путь Сюзанна.

По пути на север она вспоминала Мими и ее дом. В детстве этот дом казался ей огромным, куда больше их дома в Бристоле, и всегда мрачным. Чем больше она вспоминала, тем мрачнее он представлялся ей.

В потайной книге ее воображения эта поездка к Мими была возвращением в мир детства – но не безоблачного, беззаботного детства, а тех его страхов и опасностей, от которых освободило взросление. Ливерпуль был столицей этих страхов, с его вечной промозглой сыростью и запахом холодного дыма. Сама мысль о нем нагоняла на нее тоску.

Конечно, она давно забыла эти свои страхи. Какую власть они могут иметь над ней? Она сидела за рулем своей машины – взрослая, современная женщина, воплощение энергии и независимости.

Она подумала о своей студии в Лондоне и о керамике, которую оставила сушиться и ждать своего возвращения.

Потом вспомнила Финнегана и ужин с ним два дня назад. Потом своих друзей, любому из которых могла бы доверить все или почти все. Имея все это за спиной, она легко могла встретиться с мрачными призраками детства. Она прибавила скорость и выехала на шоссе.

Но воспоминания не отпускали.

Одно из них вдруг выплыло из какой-то темной ниши в памяти, не по частям, как это обычно бывает, а сразу, с удивительной четкостью.

Ей было тогда шесть лет. Они с матерью приехали к Мими – редкий визит вежливости, от каких отец всегда уклонялся. Стоял холодный и сырой ноябрь.

Мими сидела у камина, едва обогревающего большую комнату. Лицо ее, как всегда печальное, было белым от пудры, глаза странно отсвечивали в полутьме.

Потом она заговорила, медленно и как-то механически.

– Сюзанна.

Она и теперь отчетливо слышала этот голос из прошлого.

– У меня для тебя подарок.

Сердце девочки подпрыгнуло и провалилось куда-то в желудок.

– Скажи спасибо, Сюзи, – прошептала мать.

Она сказала.

– Он наверху, —продолжала Мими, – в спальне. Иди возьми сама, ладно? Это сверток в нижнем отделении шкафа.

Иди, Сюзи.

Она почувствовала, как рука матери подталкивает ее к двери.

– Ну, давай.

Она оглянулась на мать, потом на Мими. Пощады от них ждать не приходилось. Она вышла и пошла к лестнице, которая нависала над ней темной громадой, вызывая безотчетный ужас. В любом другом доме она не боялась бы, но это был дом Мими.

Она поднялась, цепляясь за перила и каждый миг ожидая чего-нибудь страшного. Но ничего не случилось, и она уже смелее направилась к бабушкиной спальне.

Шторы там, как и в других комнатах, были закрыты; пробивающийся через них свет окрашивал все в цвет старого камня. На полке тикали часы – гораздо медленнее, чем ее пульс. На стене над кроватью висело большое овальное фото мужчины в глухом сюртуке. И слева от двери высился огромный шкаф, вдвое выше ее.

Она быстро подбежала к нему, торопясь взять подарок прежде чем ее сердце разорвется от страха. Рванула холодную ручку. Изнутри пахнуло нафталином и лавандовой водой. Не обращая внимания на насмешливый шорох теней по углам, она стала рыться в коробках и свертках, разыскивая обещанный пакет.

Чтобы было светлей, она приоткрыла дверцу пошире – и тут из темноты выскочило что-то со злобными желтыми глазами. Она закричала, и неведомая тварь закричала в ответ, передразнивая ее. Тогда она кинулась к двери, в коридор и вниз по ступенькам. Внизу ее ждала мать.

– Что с тобой, Сюзи?

Она не могла ответить, только прижалась к матери и прорыдала, что хочет домой. Ее не смогли утешить, даже когда Мими сходила наверх и, вернувшись, стала объяснять что-то о зеркале в двери шкафа.

Они вскоре уехали, и с тех пор Сюзанна ни разу не входила в спальню Мими. И о том подарке больше никто не вспоминал.

Таков был голый остов воспоминания, но его облекали плотью запахи, звуки, световые блики, и это делало его реальным и гораздо более значимым, чем казалось. Она не помнила уже лица парня, лишившего ее девственности, но запах из открытого шкафа Мими словно до сих пор стоял у нее в легких.

Странная избирательность памяти.

Еще более странным было письмо, из-за которого она и отправилась в эту поездку.

За десять лет это была первая весть от бабушки. Уже одно это могло заставить ее поехать. А содержание письма, нацарапанного большими, расползающимися буквами на листке почтовой бумаги, прибавило ей скорости.

Оно начиналось «Сюзанна». Не «дорогая», не «милая». Просто «Сюзанна».

"Сюзанна.

Прости за мои каракули. Я сейчас больна. Не думаю, что это серьезно, но кто знает, что будет завтра?

Поэтому я и пишу тебе, так как боюсь того, что может произойти.

Не могла бы ты приехать ко мне? Нам нужно о многом поговорить. Раньше я не хотела, но теперь это необходимо.

Я знаю, что объясняю непонятно, но иначе в письме не могу.

Приезжай, прошу тебя. События принимают нежелательный оборот, и я должна поговорить с тобой об этом.

С любовью,

Мими".

Письмо было похоже на тихое озеро. Поверхность его была спокойна, но что таилось в глубине? «События принимают нежелательный оборот».Что это значит? Что ее жизнь скоро закончится? Это нежелательно, но вряд ли неожиданно. Что еще?

Письмо шло целую неделю. Получив его, Сюзанна сразу позвонила Мими, но телефон не отвечал. Тогда она оставила керамику сушиться, собрала сумку и выехала на север.

2

Она проехала по Рю-стрит. Дом 18 был пуст. В шестнадцатом тоже никто не жил, но в следующем толстуха по имени Вайолет Памфри дала ей необходимую информацию. Мими несколько дней назад увезли в тяжелом состоянии в больницу в Сефтоне. Ее кредиторы – коммунальные службы и поставщики продуктов – уже начали вывозить вещи в уплату долгов.

– Как стервятники, – сказала миссис Памфри. – А ведь она еще жива. Как не стыдно! Они тащили все, что попадалось под руку. Понимаете ли, она жила очень замкнуто, никогда не выходила, а то бы они занялись этим еще раньше.

Сюзанна подумала – увезли ли они шкаф? Поблагодарив миссис Памфри, она вернулась к дому Мими, крыша которого была сплошь покрыта птичьим пометом. Не найдя там ничего особенного, она поехала в больницу.

3

У сестры на лице отражалось вежливое сочувствие.

– Боюсь, миссис Лащенски очень больна. Вы ее близкая родственница?

– Я ее внучка. Ее кто-нибудь навещал?

– Нет, насколько я знаю. У нее паралич, мисс...

– Пэрриш. Сюзанна Пэрриш.

– Видите ли, большую часть времени она находится без сознания.

– Понимаю.

– Поэтому не ожидайте от нее чересчур много.

Сестра провела ее через короткий коридор в палату, такую тихую, что там можно было бы услышать, как падают лепестки с цветов. Но цветов не было. Она не впервые была в такой обстановке; ее отец и мать умерли три года назад, с промежутком в шесть месяцев. Она сразу узнала и это зрелище, и запах.

– Сегодня она не приходила в себя, – сообщила сестра, пропуская Сюзанну к постели.

Первой ее мыслью было, что это какая-то чудовищная ошибка. Это не Мими. Слишком худая, слишком бледная. Она уже готова была это сказать, когда поняла, что ошибалась как раз она. Это была Мими, хотя волосы ее так поседели, что просвечивалась кожа, а паралич превратил лицо в неподвижную маску.

Сюзанна едва не заплакала, увидев свою бабушку спящей так беспомощно, по-детски – к тому же этот сон должен был кончиться не новым днем, а вечной ночью. Когда-то эта женщина была сильной и властной. Все это ушло навсегда и не вернется.

– Тогда я вас оставлю? – спросила сестра и вышла, не дожидаясь ответа. Сюзанна поднесла руку к лицу и стерла набежавшие слезы.

Когда она поглядела вниз, морщинистые веки старухи дрогнули и открылись.

Какой-то момент глаза Мими, казалось, смотрели на что-то позади Сюзанны. Потом она сосредоточилась, и взгляд ее сделался осмысленным.

Она пошевелила обветренными губами, но ничего не смогла выговорить. Сюзанна приблизилась к кровати.

– Здравствуй. Это я, Сюзанна.

Старуха смотрела на нее в упор. «Я знаю», —говорил этот взгляд.

– Хочешь воды?

Губы Мими опять шевельнулись.

– Воды? – повторила Сюзанна, и шевеление губ ответило ей. Они понимали друг друга.

Сюзанна налила воды из графина в стакан и поднесла его к губам Мими. Та чуть подняла голову и коснулась руки Сюзанны. Прикосновение было легким, но Сюзанна вздрогнула так, что едва не выронила стакан.

Внезапно дыхание Мими стало неровным, и ее рот дернулся в попытке что-то сказать. Результатом был лишь беспомощный хрип.

– Все в порядке, – успокоила ее Сюзанна.

Но глаза на иссохшем лице не принимали этого утешения. Нет, говорили они, не всев порядке, совсем не все. Смерть стоит за дверью, а я не могу даже высказать своих чувств.

– Что? – прошептала Сюзанна, склоняясь к подушке.

Пальцы старухи опять коснулись ее руки, и ее едва не стошнило. – Чем я могу помочь? – простейший вопрос, но и на него не приходилось ждать ответа.

И тут, с неожиданностью, заставившей Сюзанну вскрикнуть, пальцы Мими сомкнулись на ее запястье так, что стало больно. Она могла отдернуть руку, но не успела: давно забытые запахи заполнили ее голову. Пахло нафталином, старой бумагой и лавандой. Запах из шкафа. И вместе с ним осознание того, что Мими как-то проникла в ее голову и пробудила там этот запах.

Нарастающая в ней паника померкла перед видением, которое пришло вслед за звуком. Это был туманный калейдоскоп, постоянно меняющийся у нее перед глазами. Быть может, там и были какие-то цвета и фигуры, но она не могла их различить.

Это, как и запах, было делом рук Мими. Этот узор был для нее жизненно важен, потому она и тратила последние силы, пытаясь передать его Сюзанне.

Но она ничего не понимала.

– О Боже, —раздался сзади голос сестры.

Вторжение разрушило усилия Мими, и калейдоскоп исчез. Рассыпавшись вихрем разноцветных брызг. Сюзанна продолжала смотреть в лицо Мими, которая вдруг потеряла все свои силы, выпустила руку внучки и закатила глаза. Из ее рта пополз ручеек темной слюны.

– Подождите, пожалуйста, за дверью, – скомандовала сестра, нажимая кнопку вызова над кроватью.

Сюзанна отошла к двери, шокированная звуками, которые издавала Мими. Вошла вторая сестра.

– Вызовите доктора Чая, – сказала ей первая. Потом обратилась к Сюзанне. – Пожалуйста, подождите снаружи.

Она послушалась; пора было уступить место специалистам. В коридоре было полно народу, и она нашла место присесть только в двадцати ярдах от палаты.

Ее мысли, как слепые бегуны, в беспорядке метались туда-сюда. Она снова и снова вспоминала спальню Мими на Рю-стрит; шкаф вставал над ней, как некий грозный и мстительный дух. Что бабушка хотела напомнить ей этим запахом лаванды и странным калейдоскопом? Что она еще может сделать?

– Вы Сюзанна Пэрриш?

На этот вопрос она могла ответить.

– Да.

– Я доктор Чай.

Лицо доктора было круглым, как торт, и таким же невыразительным.

– Ваша бабушка, миссис Лащенски...

– Что?

– ...она в очень плохом состоянии. Вы ее единственная родственница?

– В этой стране единственная. Мои отец и мать умерли. У нее есть еще сын в Канаде.

– Вы знаете его координаты?

– У меня нет с собой его телефона... но я могу узнать.

– Думаю, ему нужно сообщить.

– Да, конечно. Но что... в смысле, вы можете мне сказать, сколько она еще проживет?

Доктор вздохнул.

– Кто знает? Когда ее привезли, я думал, что она не доживет до утра. Но она дожила. И так уже три дня. Удивительная стойкость, – он прервался, глядя на Сюзанну. – Знаете, по-моему, она дожидалась вас.

– Меня?

– Да. Из всего, что она говорила здесь, можно было разобрать одно – ваше имя. Думаю, она не хотела отходить, не поговорив с вами.

– Понимаю.

– Должно быть, вы очень важны для нее. Хорошо, что вы приехали. Знаете, многие старики умирают здесь совсем одни. Вы где остановились?

– Пока нигде. Поеду в отель.

– Тогда сообщите ваш телефон, чтобы мы могли позвонить в случае чего.

– Конечно.

Он кивнул и оставил ее среди снующих посетителей.

Мими Лащенски не любила ее. Как такое могло быть. Они были закрыты друг для друга. Мими ни разу не видела ее взрослой. И все же доктор Чай был прав. Бабушка зачем-то ждала ее.

Но зачем? Взять ее за руку и из последних сил передать ей порцию какой-то непонятной энергии? Странный дар. То ли слишком большой, то ли слишком маленький.

Сюзанна вернулась в палату. Старуха лежала неподвижно, закрыв глаза. Она уже ничего не могла сказать. Лучше было вернуться на Рю-стрит и посмотреть, что из вещей там осталось.

Она так долго боролась со своим детством и вот, вернувшись, обнаружила, что та же самая загадка терпеливо ждет ее.

Существо в шкафу – ее отражение в зеркале, заставившее ее с плачем сбежать по лестнице.

Там ли оно еще? И ее ли это отражение?

VI

Чокнутый Муни

1

Кэл был испуган, как никогда раньше. Он сидел у себя в комнате, заперев дверь, и дрожал.

Эта дрожь началась сразу после событий на Рю-стрит, почти сутки назад, и с тех пор не прекращалась. Иногда руки у него так тряслись, что он едва мог удержать стакан виски, которое пил всю ночь, не в силах заснуть. Иногда он стучал зубами. Но в основном дрожь была внутри, как будто голуби забрались к нему в живот и били там крыльями, пытаясь выбраться.

И все потому, что он увидел нечто чудесное и знал в глубине души, что его жизнь непоправимым образом изменилась. Ведь он прыгнул в небо и увидел те волшебные края, куда мечтал попасть в раннем детстве.

Он всегда был замкнутым ребенком, находившим развлечения в собственных фантазиях. Половину школьных лет он провел, глядя в окно и думая о какой-нибудь строчке в стихах, которой он не мог понять, или о чьем-то голосе, поющем песню в соседнем классе. Это напоминало ему о далеком неведомом мире. Этот мир ударял ему в лицо теплым ветром в хмурый декабрьский день, а во сне он беседовал, дружил и враждовал с его удивительными жителями.

Но хотя это место и было ему знакомо, он никогда не мог отыскать туда пути. Он читал все книги, которые могли навести на след, – бесполезно. Королевство его снов было слишком прекрасным, чтобы существовать в действительности.

Он знал, что истинная Страна чудес не такая. В ней столько же тени, сколько и света, и попасть в нее можно только великим напряжением ума и чувства.

Потому он и дрожал теперь, чувствуя, что его голова вот-вот расколется.

2

Он встал рано, спустился на кухню и поджарил себе яичницу с беконом. Потом сидел, уставясь в тарелку, пока наверху не послышались шаги проснувшегося отца.

Он позвонил на работу и сказал Уилкоксу, что заболел; потом сообщил то же Брендану, который воспринял это так же равнодушно, как и все остальное.

Сделав это, он опять поднялся к себе, сел на кровать и в который раз стал вспоминать случившееся на Рю-стрит, надеясь как-то прояснить суть таинственного происшествия.

Но это не получалось. Как он ни поворачивал вчерашние события, они не поддавались разумному объяснению, и у него оставалось лишь всё то же мгновенное воспоминание и долгая боль потом.

Там, в той стране было все, к чему он стремился: он это знал. Все, во что его отучали верить в школе – чудеса, тайны, причудливые тени и сладкоголосые духи. Все, что знали голуби, знал ветер, знали когда-то и люди, но забыли – все это ждало его там. Он видел это собственными глазами.

И это, быть может, значило, что он нездоров.

Как еще можно объяснить такую красочную галлюцинацию? Конечно, он не в своем уме. У него ведь это в крови. Его дед, Чокнутый Муни, кончил дни в желтом доме. Похоже, он был поэтом, хотя в семье об этом не говорили. Едва Брендан упоминал о нем, Эйлин говорила: «Хватит болтать», – но в отсутствие жены он кое-что рассказывал сыну о странном предке и даже читал его стихи. Кэл запомнил кое-что наизусть. И вот результат: в лучших традициях рода он видит галлюцинации и льет слезы в виски.

Вопрос стоял: сказать или не сказать. Рассказать о том, что видел, вызывая смешки и косые взгляды, или сохранить все в тайне. Какая-то часть его хотела все открыть кому-нибудь (может, даже Брендану), но другая часть говорила:

«Страна чудес не любит, когда о ней болтают, она открывается лишь тем, кто молчит и ждет».

Так он и сделал. Сидел, дрожал и ждал.

3

Вместо Страны чудес пришла Джеральдина, и ей не было дела до его галлюцинаций. Он услышал ее голос внизу, услышал, как Брендан говорит ей, что он заболел, и услышал, как она заявляет, что ей нужно повидать его, больного или здорового. Вот она уже у двери.

– Кэл?

Она подергала запертую дверь и постучала.

– Кэл, это я! Проснись. Он потряс головой.

– Кто это?

– Почему ты заперся? Это я, Джеральдина!

– Я плохо себя чувствую.

– Пусти меня.

Он не мог найти аргументов против этого и поплелся к двери.

– Выглядишь ужасно, – сказала она, смягчив голос. – Что с тобой?

– Все в порядке. Я просто упал.

– Почему ты не позвонил? Я же должна была вчера вечером пригласить тебя на свадьбу. Забыл?

В субботу старшая сестра Джеральдины Тереза выходила замуж за своего давнего воздыхателя, доброго католика, чью способность к продолжению рода трудно было отрицать: невеста уже была на четвертом месяце. Но ее выпирающий живот не мог омрачить долгожданной церемонии. Кэл, который уже два года встречался с Джеральдиной, был на свадьбе желанным гостем: его явно намечали на роль следующего зятя Норманна Келлуэя. Естественно, что его отказ от участия в торжестве будет воспринят как измена.

– Вот я тебе и напоминаю, Кэл. Ты знаешь, как это для меня важно.

– Я упал со стены.

Она недоверчиво поглядела на него, словно в его возрасте это было непростительным ребячеством.

– А зачем ты туда полез?

Он вкратце рассказал ей о бегстве 33 и о своем визите на Рю-стрит – выборочно, не упоминая ковра и всего связанного с ним.

– А птица нашлась? – спросила она, когда он закончил.

– В общем да, – когда он вернулся домой, Брендан сообщил, что 33 опередил его и воссоединился с семьей.

Об этом он тоже поведал Джеральдине.

– Так ты не позвонил из-за этого голубя?

Он кивнул.

– Ты же знаешь, как отец их любит.

Упоминание Брендана еще больше смягчило Джеральдину; они с отцом Кэла очень привязались друг к другу. «Она прелесть, – говорил отец, – держись за нее, а то кто-нибудь другой схватит». Эйлин так не думала и держалась с Джеральдиной прохладно, что заставляло ту еще больше ценить расположение Брендана.

Она одарила Кэла прощающей улыбкой. Хотя ему не хотелось, чтобы она мешала его мыслям, он внезапно ощутил радость от ее прихода. Даже дрожь немного прошла.

– Здесь душно, – сказала она. – Тебе нужно подышать воздухом. Открой-ка окно.

Он подчинился. Когда он повернулся, она уже сидела, скрестив ноги, на его кровати, прислонившись к картинкам, наклеенным им на стену еще в детстве. Она называла эту раздражающую ее коллекцию звезд эстрады, политиков и животных «Стеной Плача».

– Платье чудесное.

Он какое-то время не мог понять.

– У Терезы, – терпеливо объяснила она.

– А-а.

– Садись, Кэл.

Он встал у окна. Воздух был чистым и сладким, напоминающим...

– Да что с тобой?

Он уже хотел сказать: «Я видел Страну чудес».Иными словами это нельзя было описать. Все прочее – обстоятельства, детали – было вторично. Достаточно четырех слов. Я видел Страну чудес.И если он и мог кому-то об этом сказать, то именно ей.

– Скажи мне, Кэл. Ты болен?

Он покачал головой.

– Я видел... – начал он.

– Что? Что ты видел?

– Я видел... – снова начал он и опять сорвался. Он просто не мог этого выговорить. – Эти картинки... ты права... они дурацкие...

Он продолжал бороться с собой, но часть его, призывавшая хранить тайну, уже победила. Он не мог ей сказать. Не сейчас.

«Я Чокнутый Муни», —подумал он, и на этот раз не нашел в этой мысли ничего неприятного.

– Ты выглядишь лучше, – отметила она. – Вот что значит воздух.

4

И чему он мог научиться у сумасшедшего поэта, раз они теперь товарищи? Что бы сделал Чокнутый Муни на его месте?

Он бы играл в эту игру, ответил он сам себе, а сам бы искал, искал это место, свою мечту, и нашел бы его, и не отпустил, даже если бы это действительно сделало его сумасшедшим.

* * *

Они поговорили еще немного, и Джеральдина засобиралась домой. Нужно было готовиться к свадьбе.

– Хватит гоняться за голубями. Я жду тебя в субботу.

Он обнял ее.

– Какой ты худой! Надо кормить тебя получше.

«Она ждет, чтобы ты ее поцеловал, – прошептал ему сумасшедший поэт. – Уважь леди. Пусть не думает, что ты потерял интерес к сексу только оттого, что одним глазком увидел небеса. Поцелуй ее».

Он послушался, боясь, что она заметит его отстраненность. Но ей хватало собственного пыла, и она ответила на поцелуй, закрыв глаза и прижавшись к нему крепкой теплой грудью.

«Теперь скажи ей что-нибудь ласковое и отошли». Но Кэлу решительно не хотелось разговаривать, потому он просто сказал: «Ну, до субботы». Она ушла довольная, поцеловав его еще раз.

Он посмотрел на нее в окно, потом вернулся к своим раздумьям.

Часть вторая

Рождения, смерти и браки

"А! Полночь языком своим железным

Двенадцать отсчитала!

Спать скорее!

Влюбленные, настал волшебный час!"

У. Шекспир «Сон в летнюю ночь»

I

Встреча

1

Когда Кэл вышел из дома, было жарко. Даже ветер дул будто не с реки, а из пустыни. Когда он дошел до Рю-стрит, ему казалось, что мозг в его черепе медленно закипает.

К тому же он не мог найти эту чертову улицу. В прошлый раз он не запоминал дорогу, а глядел на птиц. Пришлось спросить дорогу у мальчишек, играющих в войну, но они, то ли из вредности, то ли по незнанию, послали его не в ту сторону. Он долго блуждал, все более выходя из себя. Шестое чувство, казалось бы, должное помогать ему найти страну его мечты, безмолвствовало.

По чистому везению он в конце концов вышел прямо к дому, где прежде жила Мими Лащенски.

2

Сюзанна все это утро пыталась выполнить то, что обещала доктору Чаю: известить дядю Чарли в Торонто. Но это оказалось совсем непросто. Маленький отель, где она остановилась, имел лишь один телефон, и к нему постоянно стояла очередь. К тому же ей пришлось звонить нескольким родственникам, прежде чем она узнала телефон дяди Чарли. Когда она около часа наконец дозвонилась до единственного сына Мими, он воспринял новость без особого удивления. Не было никаких обещаний бросить все и примчаться к смертному одру матери; только вежливая просьба к Сюзанне – позвонить, когда «все уладится». Видимо, это подразумевало похороны.

Потом она позвонила в больницу. В состоянии пациентки изменений не произошло. Дежурная фраза: «она держится», – что вызывало в уме курьезный образ Мими, цепляющейся за край скалы. Она спросила об имуществе бабушки, и ей ответили, что такового не имеется. Вероятно, стервятники, о которых упоминала миссис Памфри, уже растащили из дома все, включая шкаф, но проверить не мешало.

Она перекусила в итальянском ресторанчике рядом с отелем и поехала на Рю-стрит.

3

Грузчики прикрыли ворота на заднем дворе, но не заперли, и Кэл смог беспрепятственно войти.

Если он и ожидал каких-либо открытий, то зря. Там не было ничего примечательного. Только чахлая травка, проросшая сквозь бетон, и всякий хлам, брошенный за бесполезностью. Даже тени, в которых могла скрываться тайна, были легкими и нетаинственными.

Стоя в середине двора, где все случилось, он впервые серьезно усомнился.

Но, быть может, внутри что-нибудь есть, что-то, что может спасти его от этой бездны сомнений. Он прошел через место, где лежал тогда ковер, и вошел в дом. Грузчики не заперли и эту дверь, или кто-то уже сломал замок. Во всяком случае, она была приоткрыта.

Внутри, по крайней мере, тени были гуще; оставалось место для тайн. Он подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Неужели он был здесь всего лишь двадцать четыре часа назад? Неужели он входил в этот самый дом, думая лишь о пропавшей птице? Теперь ему предстояло найти гораздо большее.

Он прошел через холл, прислушиваясь к звукам, как накануне. С каждым шагом его надежды таяли. Здесь были тени, но пустые. Волшебство ушло отсюда вместе с ковром.

На полпути вверх он остановился. Что толку идти дальше? Ясно, что он упустил свой шанс. Если он хочет найти что-то, то нужно искать в другом месте. Только упорство – наследство Эйлин – заставляло его карабкаться дальше.

Воздух наверху был таким тяжелым, что трудно было дышать. Когда он подошел к двери в спальню, за его спиной раздался какой-то шум. Грузчики вытащили на площадку несколько шкафов, потом решили, что они не представляют ценности, и оставили там. Шум доносился оттуда.

Он подумал, что это крысы. Похоже на царапанье маленьких лапок. Живи и давай жить другим, подумал он. У него не больше прав быть здесь, чем у них. А может, и меньше. Они, должно быть, живут тут многие поколения.

Он открыл дверь и вошел в спальню. Задернутые шторы еле пропускали свет. Посреди комнаты валялся опрокинутый стул, а на каминной полке стояли зачем-то три ботинка. Больше в спальне ничего не было.

Он постоял там немного и, услышав на улице смех, подошел к окну. Прежде чем он обнаружил источник смеха, он шестым чувством почувствовал, что кто-то вошел в комнату за его спиной. Отпустив штору, он повернулся и увидел крупного мужчину среднего возраста, одетого чересчур хорошо для этого запустения. Подкладка его расстегнутого пиджака переливалась. Но в первую очередь привлекала внимание его улыбка. Профессиональная, как у актера или священника.

– Могу я вам помочь? – осведомился он. Его голос был дружелюбным, но не мог прогнать шок, охвативший Кэла от его внезапного появления.

– Помочь?

– Может, вы желаете приобрести этот дом?

– Приобрести? Да нет... Я это... просто смотрю.

– Прекрасный дом, – сообщил незнакомец с улыбкой, твердой, как рукопожатие хирурга, и такой же стерильной. – Вы разбираетесь в домах? Я торговец. Моя фамилия Шэдвелл. А вы?

– Кэл Муни. Кэлхоун.

К нему потянулась рука. Кэл шагнул вперед – он был дюйма на четыре ниже мужчины, – и пожал ее. Только прикоснувшись к его холодной ладони, Кэл почувствовал, что вспотел, как свинья.

Руки разжались, и дружелюбный Шэдвелл извлек из внутреннего кармана пиджака ручку. При этом открывшаяся подкладка засверкала, словно была сшита из крохотных зеркал.

Шэдвелл посмотрел ему в глаза. Его голос был легче перышка.

– Вы видите что-нибудь, что вам нужно?

Кэл не доверял ему. Из-за этой улыбки или из-за кожаных перчаток – он не мог понять. Но он хотел как можно быстрее уйти отсюда.

Но в пиджаке что-то было. Что-то, что заставило сердце Кэла забиться сильней.

– Пожалуйста, посмотрите.

Рука Шэдвелла потянулась к пиджаку и приоткрыла его.

– Скажите мне, – промурлыкал он. – Есть ли здесь что-нибудь, что нужно вам?

На этот раз он полностью раскрыл пиджак, и Кэл увидел, что подкладка действительно светится.

– Я торговец, как уже было сказано, – объяснил Шэдвелл, – и всегда ношу с собой образцы товаров.

Что это там, драгоценности? Большие, блестящие и, наверняка, поддельные. Он попытался разглядеть получше, а торговец продолжал говорить:

– Ну, скажите мне, что вы хотите, и оно ваше. Заманчиво, не правда ли? Такой блестящий молодой человек должен уметь выбирать. Выбирайте и берите! Свободно и бесплатно. Не упустите свой шанс.

"Отвернись, —сказала часть Кэла. – Ничто не дается бесплатно. За все придется платить".

Но он не мог оторвать глаз от таинственных вещей, запрятанных в недрах пиджака.

– Смелее... скажите... что вам нужно...

Да, вот это вопрос.

– ...и оно ваше...

Он видел давно забытые сокровища, вещи, от сладкого желания обладать которыми когда-то сжималось его сердце. Большинство их было бесполезно, но все они будили старые мечты. Очки с рентгеновскими лучами (Смотрите сквозь стены! Удивите друзей!), которые он видел в рекламе, но никогда не мог купить. Теперь они были здесь, сверкая пластиковой оправой, а он вспоминал октябрьские ночи, когда не мог уснуть, думая, как они работают.

А кроме них? Еще один фетиш его детства – фотография дамы, одетой только в поясок и ножные браслеты, зазывно приподнимающей руками свои пышные груди. Кэл видел ее у приятеля, который стащил ее из бумажника своего дяди, и так хотел, что ему казалось, что он умрет, если ее не получит. И вот она глядит на него из подкладки пиджака Шэдвелла.

Но она уже меркла, и на ее месте возникали новые сокровища.

– И что же вы видите, мой друг?

Ключи от машины, которую он хотел иметь. Призовой голубь, чемпион бесчисленных гонок, владельцу которого он так завидовал...

– Скажите, и это ваше!

Казалось, он может смотреть час, два, целый день, пока весь желанный и недостижимый мир не спрячется в пиджаке торговца.

Но все это была иллюзия. Что-то за этим скрывалось, что-то, ради чего Шэдвелл затеял все это. Пока он не мог этого понять.

Он не сразу услышал, что торговец опять обращается к нему. Теперь в его тоне было заметно удивление.

– Как, мой друг... почему вы ничего не хотите?

– Я... не могу... разглядеть...

– Смотрите лучше! Сосредоточьтесь!

Кэл сосредоточился. Перед ним проплывали и гасли бесчисленные образы.

– Вы не пытаетесь, – укорил его Шэдвелл. – Вам нужно очистить восприятие.

Попытка сделать это привела к неожиданному результату. В груди и в горле встал какой-то ком; часть его словно пыталась вырваться наружу и слиться с блестящей подкладкой пиджака.

Опять заговорил предостерегающий голос, но он уже не мог сопротивляться. Что бы там ни было в пиджаке, оно притягивало его, и он смотрел и смотрел, пока на висках не выступил пот.

Непрекращающийся монолог Шэдвелла изменил тон. Сахарная оболочка треснула и ссыпалась, обнажив горькую и жестокую начинку.

– Ну же. Не мямли. Есть здесь что-нибудь, что тебе нужно? Плохо. Скажи скорее. Ждать нечего. Если будешь ждать, твой шанс ускользнет.

Один из образов становился ярче, четче...

– Скажи мне, и оно твое.

Кэл почувствовал дуновение ветра, и внезапно он снова парил над раскинувшейся внизу Страной чудес. Ее горы и долины, реки, башни – все уместилось на подкладке пиджака.

Он судорожно вздохнул.

– Что там? – забеспокоился Шэдвелл.

Кэл только смотрел, не в силах ответить.

– Что ты видел?

Чувства Кэла пришли в смятение. Он был снова заворожен видом волшебной страны, но боялся цены, которую он должен заплатить (или уже платит) за это зрелище. Шэдвелл явно был опасен, несмотря на все его улыбки.

– Скажи мне.

Кэл не хотел говорить, не хотел открывать секрет.

– Что ты видел?

Голос был слишком требователен, чтобы сопротивляться.

Ответ выходил сам собой.

– Я... («Молчи!» – цыкнул поэт)... Я видел... видел...

– Он видел Фугу.

Голос, закончивший фразу, принадлежал женщине.

– Ты уверена? – спросил Шэдвелл.

– Посмотри на него.

Кэл почувствовал себя глупо – он был так зачарован зрелищем, что не мог заставить себя отвести глаза и посмотреть на женщину.

– Он знает, —сказала она. В ее голосе не было никакого тепла. Никакой человечности.

– Ты была права. Оно было здесь.

– Конечно.

– И то хорошо, – Шэдвелл, наконец, запахнул пиджак.

На Кэла это произвело катастрофическое воздействие. Лишившись того мира – Фуги,как она назвала его, – он ощутил себя слабым, как ребенок. Все, что он мог – это держаться прямо. Наконец его глаза нащупали женщину.

Она была прекрасна: это он подумал в первую очередь. В пурпурном, почти черном платье, плотно обтягивающем ее тело, она казалась запутанной от горла до ног, но одновременно и раздетой. Тот же парадокс прослеживался во всех ее чертах. Волосы ее были острижены до длины двух дюймов, брови выщипаны, что придавало ее лицу невинное, почти детское выражение. Кожа лоснилась, как намазанная маслом, но никаких следов косметики не было видно. Несмотря на внешнее спокойствие, за ее сжатым ртом и горящими глазами, то янтарными, то золотыми, скрывались чувства, о сути которых Кэл мог только гадать. Быть может, отвращение к этой обстановке, способное в любую минуту вызвать гнев, который Кэл никак не хотел испытать. И еще легкое презрение – по всей видимости, к нему, – и холодное, сосредоточенное любопытство, словно она собиралась тут же, на месте, его вскрыть.

Но ее голос не отражал никаких чувств.

– Когда ты видел Фугу?

Он не мог долго выдерживать ее взгляд и уставился на трехногую обувь на каминной полке.

– Не понимаю, о чем вы, – сказал он.

– Ты видел. Ты увидел ее снова в пиджаке. Не пытайся это скрывать.

– Лучше отвечай, – предупредил Шэдвелл.

Кэл перевел взгляд на дверь. Они не закрыли ее.

– Идите вы к черту, – сказал он тихо.

Шэдвелл, похоже, улыбнулся.

– Нам нужен ковер, – сказала женщина.

– Он принадлежит нам, понимаешь? – пояснил Шэдвелл. – Мы его владельцы.

– Поэтому, будь добр, – губы женщины скривились от такой вежливости, – скажи нам, где ковер, и мы пойдем туда.

– Так просто, – поспешил разъяснить торговец. – Скажи нам, и мы уйдем.

Играть в невинность было бессмысленно. Онизнали, что онзнал. Они знали и о существовании его волшебного мира, Фуги. Желание как можно скорее уйти отсюда сменилось желанием узнать от них что-нибудь новое об этом мире.

– Может, я его и видел, – начал он.

– Никаких «может», – отрезала женщина.

– Было жарко... Я что-то помню, но не уверен...

– Ты не знал, что Фуга здесь? – спросил Шэдвелл.

– Откуда ему знать? Это случайность.

– Но он видел.

– Многие Кукушата это видели. Но не понимали. Чем он лучше других?

Кэл не все понял, но в целом согласился с ней. Это была случайность.

– То, что ты видел, это твое дело, – вновь обратилась она к нему. – А сейчас скажи нам, где ковер, и забудь обо всем.

– У меня нет ковра.

Лицо женщины как будто потемнело, зрачки, как черные луны, налились апокалиптическим светом.

Снаружи снова послышалось шуршание. Теперь Кэл не был уверен, что это крысы.

– Слушай, мне надоело церемониться с тобой. Ты вор.

– Я не...

– Да. Ты влез в дом к старой женщине и увидел то, что не должен был видеть.

– Мы теряем время, – напомнил Шэдвелл.

Кэл пожалел, что остался. Нужно было сразу же убегать. Шум за дверью становился все громче.

– Слышишь? – спросила женщина. – Это ублюдки моей сестры. Ее отродья.

– Они отвратительны, – сообщил Шэдвелл.

Он мог в это поверить.

– Ну? Где ковер?

– Не знаю, – снова сказал он, теперь уже жалобно.

– Тогда мы заставим тебя сказать.

– Осторожнее, Иммаколата, – предупредил Шэдвелл.

Если женщина и слышала его, то не обратила внимания. Она потерла средним и безымянным пальцами правой руки о ладонь левой, и этот молчаливый знак повел детей ее сестры в атаку.

II

Избавление

1

Сюзанна приехала на Рю-стрит около трех и прежде всего зашла к миссис Памфри, чтобы рассказать о состоянии бабушки. Та зазвала ее в дом и напоила чаем. Они говорили минут десять – главным образом, о Мими. Вайолет Памфри говорила о старухе без осуждения, но портрет получился довольно неприглядный.

– Ей отключили газ и электричество уже давно, – сказала она. – Она не оплачивала счета. Жила очень бедно, мы, как соседи, не могли этого не видеть. Помочь ей не было никакой возможности – она держалась замкнуто и даже грубо, – она немного понизила голос. – Извините, что я так говорю, но, по-моему, она была не вполне нормальной.

Сюзанна пробормотала что-то невнятное.

– Все, что у нее было – это свечи. Ни телевизора, ни холодильника. Бог знает, чем она питалась.

– Вы не знаете, есть ли у кого-нибудь ключ?

– Что вы, она никому не доверяла. У нее там больше замков, чем у вас было горячих обедов.

– Я просто хотела туда заглянуть.

– Но там же были грузчики. Наверное, там открыто. Я могла бы заглянуть, но мне не хотелось. Знаете, некоторые дома... выглядят неестественно. Понимаете, что я имею в виду?

Она понимала. Оказавшись в конце концов у порога дома 18, Сюзанна снова вспомнила свои старые страхи. Эпизод в больнице только подтвердил отношение к Мими, сложившееся в их семье. Она была другой.Она могла вызвать галлюцинации простым касанием руки. И наверняка сила, которой она обладала, распространялась и на этот старый дом.

Сюзанна почувствовала, как прошлое вновь окутывает ее, и теперь это были не просто детские страхи. Она смутно предвидела, что что-то должно случиться, и Мими приготовила ей в этой драме главную роль.

Она взялась за ручку двери. Слова Вайолет не подтвердились – заперто. Она заглянула в окно и увидела кучу пыльного хлама. Зрелище неожиданно показалось ей уютным, успокаивающим. Может, все ее страхи беспочвенны? Она обошла дом сзади, и здесь ей повезло больше. Задняя дверь оказалась открытой.

Она вошла. Та же обстановка, что и спереди. Фактически, все следы пребывания Мими Лащенски, кроме свечей и бесполезного хлама, исчезли. Ее чувства были смешанными: она жалела, что ничего не осталось, но и испытывала облегчение. Конечно, она еще помнила прежний вид этих комнат, но это было в памяти, а сейчас ничто здесь не могло нарушить ее спокойствия.

Она прошла через холл и приблизилась к лестнице. Теперь та была не такой высокой, не такой темной, но прежде чем она начала подъем, наверху раздался какой-то шум.

– Кто здесь? – громко спросила она.

2

Эти слова помешали Иммаколате сконцентрироваться. Отродья ее сестры в нерешительности застыли, ожидая дальнейших инструкций.

Кэл не упустил момента и бросился к двери, пнув ногой ближайшую из тварей.

Она представляла собой голову-обрубок, из которой росли четыре мохнатых конечности и свешивались какие-то пузыри, похожие на мокрые и светящиеся кишки. От удара один из пузырей лопнул, взорвавшись вонючей жидкостью. Раненая тварь кинулась наперерез Кэлу, брызгая слюной. Один плевок угодил в стену рядом с головой Кэла; обои задымились. Омерзение прибавило ему скорости, и через секунду он уже был в двери.

Шэдвелл побежал следом, но одна из отродий вцепилась ему в ногу, как рассерженный пес, и прежде чем он смог стряхнуть ее, Кэл выскочил на лестницу.

Женщина, кричавшая снизу, подняла к нему лицо. Она показалась ему ярким днем по сравнению с ночью, оставленной позади. Большие серо-голубые глаза, каштановые кудри, обрамляющие лицо, рот, готовый раскрыться в недоуменном вопросе.

– Бегите! – крикнул он ей, скатываясь по ступенькам. Она стояла на месте.

– Дверь! Откройте дверь!

Он не слышал, гонятся ли за ним, но сверху раздался крик Шэдвелла:

– А ну стой, вор!

Женщина поглядела на торговца, потом на Кэла, потом на переднюю дверь.

– Откройте! – крикнул Кэл снова.

На этот раз она послушалась – то ли из жалости к ворам, то ли из-за антипатии к Шэдвеллу. Дверь распахнулась, осветив холл солнечными лучами, в которых танцевала потревоженная пыль.

– Бегите! – еще раз крикнул он ей и выскочил на улицу.

Отбежав немного, он обернулся, чтобы поглядеть, последовала ли за ним эта девушка с серыми глазами, но она все еще стояла в холле.

– Вы идете? – прокричал он.

Она открыла рот, чтобы что-то ответить, но тут спустившийся Шэдвелл оттолкнул ее в сторону. Между ними было всего несколько шагов, и Кэл побежал.

Мужчина с зализанными волосами не пытался всерьез преследовать беглеца. Он явно уступал молодому человеку в скорости. Сюзанна невзлюбила его с первого взгляда, поэтому, когда он спросил: «А тебе что здесь надо?» – она не удостоила его ответом. Ее внимание было приковано к той, что спускалась сейчас по лестнице – к сообщнице или хозяйке мужчины.

Ее черты были безмятежными, как у мертвого ребенка, но Сюзанна никогда не видела лица страшнее, чем у нее.

– Убирайся с дороги, – скомандовала она, спускаясь. Сюзанна уже шагнула было назад, но потом возмутилась такой наглостью и вместо того, чтобы отступить, сделала шаг вперед, преградив женщине дорогу. При этом по жилам ее пробежал адреналин, словно она стояла перед мчащимся поездом.

Женщина остановилась и силой своего взгляда подняла голову Сюзанны и заглянула ей в глаза. Сюзанна поняла, что приток адреналина вполне оправдан – этот взгляд мог убить, сжечь дотла. Но не сейчас. Сейчас она разглядывала Сюзанну с любопытством.

– Он твой друг? – спросила она.

Сюзанна слышала слова, но не видела, чтобы губы женщины шевелились, произнося их.

Мужчина сзади проворчал:

– Проклятый вор.

Потом он больно схватил Сюзанну за плечо.

– Слышишь, что я говорю?

Сюзанна пыталась повернуться к нему и потребовать, чтобы он убрал руки, но женщина продолжала держать ее своим взглядом.

– Она слышит, – ответила за нее женщина. На этот раз ее губы двигались, и Сюзанна почувствовала, что хватка ослабевает. Она вся дрожала, шея и грудь покрылись гусиной кожей.

– Кто ты – спросила женщина.

– Пусти ее, – вмешался мужчина.

– Я хочу знать, кто она. Зачем она здесь, – ее взгляд с мужчины вновь переместился на Сюзанну, и теперь он был угрожающим.

– Она нам ни к чему.

Женщина игнорировала эту реплику.

– Послушай, отпусти ее...

В его голосе слышался испуг, и Сюзанна порадовалась этому вмешательству.

– Здесь слишком много людей...

После бесконечно долгой паузы женщина еле заметно кивнула, соглашаясь с ним. Внезапно она, казалось, потеряла к Сюзанне всякий интерес и повернулась к лестнице. На верхней площадке, где Сюзанну когда-то поджидали неведомые страхи, что-то шевелилось. Туманные формы, такие неясные, что Сюзанна не могла сказать, видит ли она их или просто чувствует их присутствие, стлались вниз по ступенькам, как ядовитый туман. К моменту, когда они достигли женщины, ждущей их снизу, они потеряли всякие очертания.

Она повернулась и пошла к двери мимо Сюзанны. Пятна тумана ползли за нею, как будто призрачные создания теперь цеплялись за ее платье, чтобы незаметно войти в залитый солнцем человеческий мир.

Мужчина уже вышел, но его спутница прежде чем оставить дом опять повернулась к Сюзанне Она ничего не сказала, только посмотрела, и взгляд ее не сулил ничего хорошего.

Сюзанна отвернулась. Когда она смогла вновь посмотреть на дверь, пары уже не было. Она вышла, глубоко вдохнув свежий воздух. Вечерело, но солнце еще было ярким и теплым.

Ее не удивило, что мужчина и женщина, как по команде, перешли улицу и пошли по теневой стороне.

3

В двадцать четыре года люди обычно уже имеют сформировавшиеся представления о жизни. Еще недавно и у Сюзанны они были вполне определенными.

Конечно, присутствовали в них и пробелы, и тайны, как во внешнем мире, так и во внутреннем. Но это только подкрепляло ее решимость не позволять этим тайнам властвовать над ней и мешать ее личной жизни и работе. В любви она всегда старалась сочетать страсть с практичностью, избегая сумятицы чувств, горькие плоды которой она так часто видела. И в дружбе она соблюдала тот же баланс: ни холодности, ни излишней привязанности. И в ее работе, В изготовлении горшков и ваз тоже сказывался ее прагматизм; искусство должно быть практически полезным.

Глядя на самую роскошную вазу, она могла задать вопрос: не протекает ли она? И так она относилась ко всему.

Но эта проблема отвергала все простые решения, выводила ее из равновесия, лишала покоя.

Сперва воспоминания. Потом Мими, полуживая, но все еще способная передавать мысли на расстоянии.

И теперь эта женщина, чей взгляд таил в себе смерть, но заставил ее сильнее чувствовать жизнь, чем когда-либо.

После этого она покинула дом, не завершив своих поисков, вышла к реке и, сидя на солнце, стала обдумывать происшедшее.

На Мерси не было судов, и воздух был таким чистым, что она видела облака над холмами Клайда. Но в душе ее не было такой ясности. Только хаос чувств, кажущихся знакомыми, будто они таились в ней все эти годы, пока она пряталась от них за завесой прагматизма. Как эхо, ждущее в глубине гор крика, чтобы появиться на свет.

Сегодня она услышала этот крик. Встретилась с ним лицом к лицу там, где шестилетней девочкой стояла и дрожала, боясь темноты. Эти два события были как-то связаны, хотя она и не знала как. Она знала лишь, что внезапно вновь очутилась в мире детства, где все ее взрослые привычки и установления теряли силу.

Она лишь мимолетно ощущала бродящие в этом мире страхи и надежды, как пальцы ощущают туман. Но со временем она узнает их лучше: она была уверена в этом. Узнает и – да поможет ей Бог – примет, как свою собственность.

III

Проданный рай

– Мистер Брендан Муни?

– Да, это я.

– У вас есть сын по имени Кэлхоун?

– А вам какое дело? – и прежде чем незнакомец успел ответить Брендан спросил. – С ним ничего не случилось?

Тот покачал головой, энергично пожимая его руку.

– Вы просто счастливчик, мистер Муни, смею вам сказать.

Брендан знал, что это ложь.

– Что вам надо? – спросил он. – Вы что-то продаете? Чтобы это ни было, я в нем не нуждаюсь.

– Продаю? – переспросил Шэдвелл. – Что вы! Я даю, мистер Муни. Ваш сын – смышленый парень. Он назвал ваше имя, и компьютер выбрал...

– Повторяю, мне ничего не надо, – Брендан стряхнул руку Шэдвелла и попытался закрыть дверь, но торговец успел сунуть туда ногу.

– Прошу вас, оставьте меня. Мне не нужны ваши призы. Ничего не нужно.

– Что ж, тогда вы редкий человек, – Шэдвелл раскрыл дверь шире. – Можно сказать, уникальный. Неужели вы не хотите совсем ничего в этом мире? Удивительно!

Из комнаты раздавалась музыка – пластинка Пуччини, которую Эйлин купила несколько лет назад. С, тех пор, как она умерла, Брендан, который ни разу не переступал порога оперы и гордился этим, постоянно слушал дуэт из «Мадам Баттерфляй» и каждый раз плакал. Сейчас он больше всего хотел вернуться назад, пока музыка не кончилась. Но торговец был настойчив.

– Брендан. Могу я вас так называть?

– Не называйте меня никак.

– Послушайте, нам с вами есть о чем поговорить. Прежде всего о вашем выигрыше.

Подкладка его пиджака переливалась. Брендан никогда не видел такой блестящей материи.

– Вы уверены, что ничего не хотите? Абсолютно уверены?

Дуэт достиг кульминации; голоса Баттерфляй и Пинкертона сливались в страстной мольбе. Брендан слушал, но его внимание все больше привлекал пиджак. Да, там действительно былонечто, что он хотел.

Шэдвелл заметил в глазах этого человека вспыхнувшее пламя желания. Трюк сработал, как всегда.

– Так вы что-то видите, мистер Муни?

– Да, – тихо сказал Брендан. Да, он видел, и его сердце едва не выпрыгнуло из груди от радости.

Эйлин когда-то сказала ему (тогда они были молоды, и мысль о смерти была для них всего-навсего еще одним поводом высказать любовь друг к другу): «Если я умру первой, я найду способ рассказать тебе, на что похож рай. Обещаю, что найду». Тогда он прервал ее поцелуем и сказал, что, если она умрет, он умрет тоже.

Но он не умер. Он прожил уже три долгих, пустых месяца и много раз за это время вспоминал о ее легкомысленном обещании. И теперь, когда он совсем уже было отчаялся, в дверях возник этот посланец небес. Странный выбор – появиться в обличье торговца, но у ангелов свои резоны.

– Так вы хотитеэто, Брендан?

– Кто вы? – выдохнул Брендан.

– Моя фамилия Шэдвелл.

– И вы принесли это мне?

– Конечно. Но вы должны отплатить мне одной небольшой любезностью.

Брендан не мог оторвать глаз от того, что скрывалось в недрах пиджака.

– Все, что хотите.

– Нам нужна ваша помощь.

– Разве ангелу может понадобиться помощь?

– Иногда может.

– Тогда конечно. Почту за честь.

– Ну что ж, – торговец улыбнулся. – Тогда берите.

Брендан знал, как должно выглядеть и даже пахнуть письмо от Эйлин задолго до того, как взял его в руки. Все было, как он ожидал. Письмо было теплым, пропитанным ароматом цветов. Без сомнения, она писала его в саду. В райском саду.

– Так мы договорились, мистер Муни?

Дуэт закончился; в доме за спиной Брендана было тихо. Он прижал письмо к груди все еще боясь, что это сон, что сейчас все исчезнет.

– Все, что хотите.

– Замечательно, – улыбнулся посланец небес. – Я хочу знать о Кэле.

– Что?

– Можете сказать мне, где он сейчас?

– Он на свадьбе.

– Прекрасно. А адрес не можете дать?

– Да. Конечно.

– У нас есть кое-что и для Кэла. Счастливчик!

IV

Свадьба

1

Джеральдина в течение многих часов знакомила Кэла со своим генеалогическим древом, чтобы на свадьбе Терезы он знал кто есть кто. Разобраться было довольно сложно: семья Келлуэев отличалась редкой плодовитостью, а Кэл имел плохую память на имена. Поэтому неудивительно, что о большинстве из ста тридцати гостей, собравшихся в этот теплый субботний вечер на торжество, он не имел ни малейшего представления. Но это его мало беспокоило. Среди стольких людей он чувствовал себя в безопасности, а льющееся рекой спиртное еще более заглушило его тревогу. Поэтому он не возражал, когда Джеральдина провела его перед шеренгой дядей и теть, каждый из которых осведомился, когда он собирается провозгласить их чадо своей законной супругой. Он играл в игру: улыбался, шутил и вообще всячески притворялся нормальным.

В такой атмосфере его маленькие странности некому было заметить. Грандиозные планы Норманна Келлуэя по устройству свадьбы дочери росли вместе с ее животом, поэтому вся церемония представляла собой торжество излишеств над здравым смыслом. Зал от пола до потолка был изукрашен гирляндами и бумажными фонариками. Разноцветными лампочками завесили не только стены, но и деревья во дворе. В баре хватало пива и спиртного, чтобы споить целый полк, а еда заваливала длиннейшие столы, вокруг которых сновала дюжина официантов.

Даже при открытых дверях и окнах в зале скоро стало жарко, как в пекле, чему немало способствовали те из гостей, кто выделывал посреди зала па под сложный аккомпанемент рока, кантри и буги-вуги, вызывая иронические овации старшего поколения.

Сзади толпы, у самой двери, стоял младший брат жениха в компании двух былых поклонников Терезы и еще одного парня, присутствие которого здесь оправдывалось лишь тем, что все стреляли у него закурить. Им было нечем поживиться; немногие девицы постельного возраста либо конвоировались поклонниками, либо были так страшны, что пристать к ним можно было лишь с отчаяния.

Повезло только Элрою, бывшему ухажеру Терезы; он сразу положил глаз на одну из подруг невесты, и она уже дважды оказалась рядом с ним у стойки бара – многообещающая статистика. Теперь он ждал у двери, пока объект его желаний не выйдет в холл.

Свет в зале померк, и быстрые танцы сменились медленными, с объятиями.

Элрой счел момент подходящим и решил пригласить девушку танцевать. После пары танцев он, оценив попутно ее достоинства, предложит ей подышать воздухом. Несколько парочек уже перекочевала под сень кустов, где занимались тем самым, что освящается браком.

Раньше он видел, как с ней разговаривал Кэл, и решил попросить его представить их друг другу. Он протолкался к Кэлу через толпу танцующих.

– Как дела, приятель?

Кэл посмотрел на Элроя, лицо которого расплывалось в парах алкоголя.

– Нормально.

– Терпеть не могу все эти церемонии. Слушай, можешь оказать мне услугу?

– Что такое?

– Хочу тут одну.

– Кого?

– Вон ту, у стойки. Видишь, блондинка?

– Лоретта? Она кузина Джеральдины.

Странно, но в состоянии опьянения он стал лучше разбираться в генеалогии семьи Келлуэев.

– Она пялится на меня весь вечер.

– Правда?

– Я имею в виду... можешь нас познакомить?

Кэл рассеянно взглянул на Элроя.

– По-моему, уже поздно.

– Почему?

– А она ушла.

Прежде чем Элрой успел выругаться, кто-то опустил руку на плечо Кэла. Это оказался Норманн, отец новобрачной.

– На пару слов, Кэл.

Элрой ретировался, боясь, как бы и его не прихватили.

– Как тебе, нравится?

– Конечно, мистер Келлуэй.

– Слушай, брось. Зови меня «Норм».

Он плеснул из припасенной бутылки солидную порцию в бокал Кэла.

– Так скажи мне, когда я спущу с рук свою следующую дочку? Не думай, что я тороплю тебя, сынок. Но пора тебя пристраивать к делу.

Кэл отхлебнул виски, ожидая помощи от поэта, но тот молчал.

– У меня тут есть работа, – молчание Кэла отнюдь не смутило Норманна. – Хочу, чтобы мой ребенок имел свой дом. Вот я и хотел тебе предложить... Ты хороший парень, Кэл, и жена говорит то же...

Он взял бутылку в другую руку и полез во внутренний карман пиджака. Этот невинный жест бросил Кэла в дрожь, напомнив ему Рю-стрит и Шэдвелла. Но дар Норманна был куда проще.

– Возьми сигару, – сказал он и вернулся к гостям.

2

Элрой подхватил со стойки банку пива и пустился в сад на поиски Лоретты. Воздух снаружи был холодным, и его сразу повело. Сунув пиво в карман, он отошел в глубь сада, рассчитывая без помех поблевать.

Огни кончались в нескольких футах от дома, куда доставал кабель, и дальше была влекущая темнота. Он выплеснул содержимое желудка под куст рододендрона, утерся и вернулся мыслями к прелестной Лоретте.

Невдалеке от него что-то зашевелилось. Он пригляделся, но было темно. Послышался женский вздох.

Трахаются, решил он. Может, это Лоретта, с задранной юбкой и спущенными трусами. Это зрелище разорвет ему сердце, но он должен взглянуть.

На втором шаге что-то дотронулось до его лица, и он отпрянул. Это походило на холодные, мокрые сопли, но они двигались и явно были частью чего-то большего.

В следующий миг липкая влажность окутала его грудь и ноги, потянув его вниз. Он попытался закричать, но вещество уже залепило его губы. Потом он почувствовал холод в промежности. Его штаны разорвались. Он отбивался, но безуспешно. Липкое обхватило его ноги, и его член провалился в какую-то дыру, которая могла бы быть плотью, если бы не ее могильный холод.

Слезы бессилия и ужаса застлали ему глаза, но он увидел, что существо под ним похоже на человека – без лица, но с тяжелыми грудями (именно такие ему нравились). Хотя это была далеко не Лоретта, его похоть все же воспламенилась, и он толчками задвигался в распростертом под ним вязком теле.

Он поднял голову, желая получше рассмотреть обладательницу грудей, и тут перед ним предстала другая тень – противоположность его мерцающей любовницы. Высокая, худая фигура с дырами на месте рта, пупка и промежности, такими большими, что сквозь них просвечивались звезды.

Он снова начал сопротивляться, но это не замедлило ритма его партнерши. Несмотря на панику, он снова начал чувствовать знакомое сладкое напряжение.

В полузабытьи ему представлялись смутные картины; тощая ведьма, присевшая перед ним, вдруг показалась ему Лореттой с соблазнительно обнаженной грудью и высунутым языком. Не в силах сопротивляться такой порнографии, он выбросил содержимое своего члена в холодную дыру. Сразу после этого печать спала с его рта. За коротким удовольствием пришла долгая, незатухающая боль.

– В чем дело? – спросил кто-то из темноты. Он не сразу понял, что лежит на земле и кричит. Открыв глаза, он увидел над собой силуэты деревьев... и все.

Он снова закричал, мало заботясь о том, что штаны его спущены до колен. Ему хотелось только убедиться, что он еще жив.

3

Первый тревожный знак Кэл разглядел через дно стакана, выпивая последний глоток налитого Норманном виски. Он увидел, что двое служащих с фабрики Келлуэя, исполняющих на свадьбе роль вышибал, беседуют у дверей с крупным мужчиной в безупречно сшитом костюме. Смеясь, мужчина в то же время внимательно оглядывал зал. Это был Шэдвелл.

Пиджак застегнут на все пуговицы: чтобы пройти сюда, торговцу вполне хватило одного обаяния. На глазах Кэла он потрепал одного из парней по плечу, словно они были приятелями с детских лет, и проскользнул внутрь.

Кэл не знал, оставаться ли ему на месте, надеясь затеряться в густой толпе, или попытаться уйти, рискуя привлечь внимание преследователя. Но выбора его лишила одна из тетушек Джеральдины, которой его недавно представили.

– Скажите, – проговорила она, взяв его под руку, – вы были в Америке?

– Нет, – отрезал он, отворачиваясь от ее напудренной физиономии в поисках торговца. Тот быстро продвигался через толпу, расточая улыбки направо и налево. Его приняли, как своего: кто-то протягивал руку, еще кто-то спрашивал, что он будет пить. Он отвечал всем с любезной улыбкой, рыская глазами по сторонам.

Скоро Кэл понял, что его шансы скрыться стремительно уменьшаются. Вырвав у тетушки свою руку, он поспешил спрятаться в гуще танцующих. На дальнем конце зала что-то случилось – кого-то, кажется Элроя, притащили из сада в разорванной одежде. Это не привлекло особого внимания собравшихся, спешащих насладиться дарами Бахуса.

Кэл оглянулся через плечо. Танцы и веселый шум продолжались, но теперь все это казалось ему вымученным совершающимся просто по обязанности. Конечно, Шэдвелл знает это и сумеет этим воспользоваться.

Ему захотелось подбежать к эстраде, остановить музыку, рассказать всем, как опасна акула, которую они беспечно впустили в свою гущу. Но что они ответят? Рассмеются и тихо напомнят друг другу, что он – потомок сумасшедшего?

У него здесь не было союзников. Безопаснее просто пробраться к выходу, а потом бежать как можно быстрее и дальше.

Он начал свой путь, благодаря провидение за то, что в зале мало света. Сзади послышались крики. Оглянувшись, он увидел Элроя, бьющегося в припадке посередине толпы. Лицо его было перекошено. Кто-то громко звал доктора.

Кэл вновь повернулся к выходу, и тут акула оказалась рядом с ним.

– Кэлхоун, —тихо проговорил Шэдвелл. – Твой отец сказал мне, где ты.

Кэл не ответил, притворившись, что не слышит. Торговец не посмеет что-нибудь сделать ему среди стольких людей, а на его пиджак он может не смотреть. Да-да, главное – не смотреть на пиджак.

– Куда ты? – спросил Шэдвелл, когда Кэл повернулся к двери. – Мне надо поговорить с тобой.

Кэл не отреагировал.

– Мы можем помочь друг другу...

Кто-то окликнул Кэла, спрашивая, что случилось с Элроем. Он покачал головой и продолжал раздвигать толпу. Его план был прост: разыскать отца Джеральдины, чтобы тот велел вышибалам выставить Шэдвелла вон.

– ...скажи, где ковер, – продолжал говорить торговец, – И я не дам ее сестрам разделаться с тобой. Я не прошу. Просто сообщаю информацию.

– Я же сказал, – пробормотал Кэл, зная, что это бесполезно. – Не знаю я, где ваш ковер.

Они были уже в дюжине ярдов от вестибюля, и с каждым шагом вежливость Шэдвелла сходила на нет.

– Они высосут тебя досуха. Ее сестрицы. И я не смогу удержать их. Они мертвы, а мертвые не слушаются никаких доводов.

– Мертвы?

– Именно. Она сама их убила, еще в утробе. Задушила их же кишками.

Образ этот был тошнотворным. Еще более тошнотворной казалась мысль о прикосновении одной из сестер. Кэл попытался отогнать эти мысли, но Шэдвелл не замолкал.

– Если ты не согласишься помочь мне, ты покойник. Я и пальцем не шевельну, чтобы спасти тебя.

Кэл увидел вышибал и окликнул их. Они нехотя оторвались от своих бокалов.

– В чем дело?

– Этот тип... – начал Кэл, кивнув на Шэдвелла.

Но тот исчез. В считанные секунды он покинул Кэла и затерялся в толпе.

– Что-нибудь не так? – осведомился один из парней.

Кэл в отчаянии поглядел на него. Пытаться что-либо объяснять было бесполезно.

– Нет... Все нормально. Я просто хотел подышать воздухом.

– Перепил? – участливо спросил другой, выпуская Кэла на улицу.

Прохлада немного отрезвила его. Он глубоко вдохнул чистый воздух ночи, и тут из темноты раздался знакомый голос:

– Хочешь домой?

Джеральдина стояла невдалеке, накинув на плечи пальто.

– Я в порядке, – сообщил он ей. – Где твой отец?

– Не знаю. А зачем он тебе?

– Здесь есть кое-кто, кого не должно быть, – сказал Кэл, подходя к ней. Спьяну она казалась ему гораздо красивее; глаза ее сверкали, как темные самоцветы.

– Может, прогуляемся немного? – предложила она.

– Мне нужно поговорить с твоим отцом, – пытался настаивать он, но она уже повернулась и пошла, улыбаясь, куда-то в темноту. Он последовал за ней. Ее силуэт был виден впереди неотчетливо, но он слышал ее смех и шел за ним.

– Куда ты?

Она в ответ только рассмеялась.

Над их головами быстро неслись облака, сквозь которые просвечивали звезды, слишком тусклые, чтобы осветить что-либо внизу. Кэл, посмотрев на них, опустил глаза и увидел, что Джеральдина повернулась к нему.

Но в призрачном свете, внезапно выхватившем из темноты ее лицо, он увидел такое, от чего у него перехватило дыхание. Лицо Джеральдины оплыло, как растаявший воск, и под этим осыпавшимся фасадом оказалась другая женщина. Выщипанные брови, узкие, неулыбающиеся губы – это была Иммаколата.

Он хотел бежать, но тут в висок ему уперлось холодное дуло, и голос торговца сказал:

– Пикнешь – будет очень больно.

Он молчал.

Шэдвелл ткнул пальцем в сторону стоящего невдалеке черного «Мерседеса».

– Вперед.

Кэл повиновался, все еще не веря до конца, что это происходит на той самой улице, где он с детства знал каждую выбоину на мостовой.

Его впихнули на заднее сиденье машины, отделенное от его похитителей толстым стеклом. Все, что он мог – беспомощно смотреть, как они садятся в машину.

Он знал, что никто его не заметил. Все просто решат, что он устал и ушел домой. Он в руках врагов, помощи ждать неоткуда.

Что бы сделал на его месте Чокнутый Муни?

Ответ пришел в следующее мгновение. Он достал из кармана сигару, которую вручил ему Норманн, откинулся на сиденье и закурил.

«Молодец», – сказал поэт; пользуйся тем, что имеешь, пока есть, чем пользоваться. И получай удовольствие.

V

В лапах Мамаши

В облаке страха и сигарного дыма он скоро потерял направление, в котором они двигались. Когда они наконец остановились, единственным ориентиром был явственный запах реки. Ее близость подтверждала и липкая черная грязь од ногами – здесь она тянулась на акры и пугала его еще Детстве. Он никогда не ходил сюда один, без взрослых.

Торговец велел ему выходить. Он послушно вылез из машины – трудно не быть послушным перед дулом пистолета. Шэдвелл вырвал у него изо рта сигару, растоптал ее ногой и провел его в какие-то низкие ворота. Только теперь Кэл понял, где они находятся. Городская свалка. Раньше заброшенные свалки в городе расчищались и засаживались растительностью, но сейчас у муниципалитета не было средств, и эта свалка так и осталась свалкой. Ее запах – ветошь и гниющие овощи – забивал даже запах реки.

– Стоп, – скомандовал Шэдвелл.

Кэл оглянулся на его голос. В полутьме он заметил, что торговец спрятал пистолет, и это побудило его бежать. Он пробежал, быть может, шага четыре, когда его ноги в чем-то запутались, и он упал. В следующий момент его опутали какие-то беспорядочные переплетения скользких конечностей. Без сомнения, отродья сестры. Он был рад, что в темноте их не видно, но он ощущал их прикосновения и слышал, как щелкают их зубы.

Но им не велели причинять ему вред – он понял это довольно скоро. Они просто держали его так крепко, что хрустели суставы, пока перед ним вырисовывалась в воздухе женская фигура.

Это была одна из сестер Иммаколаты: обнаженная женщина, чья плоть мерцала и дымилась, как сгусток тумана, пронизанный красноватыми жилками, в котором то тут, то там вырисовывались отдельные, чудовищно деформированные части тела. Отвисшие груди; раздутый живот, как на последнем месяце беременности; опухшее лицо, в складках которого прятались невидящие бельма глаз. Это объясняло нерешительность ее продвижения – прежде чем сделать шаг она ощупывала землю своими туманными конечностями.

При свете, исходящем от омерзительной Мамаши, Кэл смог яснее разглядеть ее детей. Среди них были богато представлены все уродства: тела, вывернутые наружу, демонстрируя желудок и легкие; отвисшие ряды грудей; петушиные гребни на головах. Но они были послушными и любящими чадами: их глаза внимательно следили за каждым движением Мамаши.

Внезапно она завопила. Поглядев на нее, Кэл увидел, что она стоит, широко расставив ноги, запрокинув голову, откуда исходил истошный крик.

Рядом с ней появилась другая фигура, тоже обнаженная, но мало напоминающая женскую. На иссохшем до состояния черепа лице выделялись лишь спутанные волосы и зубы. Она бережно держала сестру, вопль которой тем временем стал просто невыносимым. Из раздувшегося живота вырвался на землю сморщенный сгусток светящегося вещества. Увидев его, отродья разразились приветственными криками.

Мамаша родила.

Вопль ее перешел в серию кратких выкриков, когда дитя, размером с кошку, поползло по земле, шевеля конечностями. Повитуха, быстро нагнувшись, оборвала светящиеся нити, тянущиеся от него к материнскому лону. Мамаша, окончив свои труды, встала и замерла, предоставив новорожденного заботам сестры.

Из темноты выступил Шэдвелл.

– Видишь? – спросил он Кэла. – Я предупреждал. Скажи, где ковер, и я попробую не дать этим тварям разделаться с тобой.

– Я не знаю. Клянусь, что не знаю.

Повитуха отошла в сторону. Шэдвелл, с притворной жалостью в лице, последовал за ней.

В грязи перед Кэлом детеныш встал во весь рост. Расправив члены, он достиг размеров шимпанзе. Сквозь его кожу в отдельных местах торчали внутренности... С живота свисали несколько пар карликовых ручек, а между ног болтался внушительный кожаный мешок, дымящийся, как курильница.

С первого вздоха это создание знало свое дело – устрашать. Его лицо, еще выпачканное слизью последа, повернулось к Кэлу.

– О Боже...

Кэл повернулся к торговцу, но тот скрылся из виду.

– Я же говорю! Я не знаю, где этот чертов ковер!

Шэдвелл не отвечал. Ублюдок Мамаши был уже совсем рядом.

– Боже, Шэдвелл, вы слышите меня?

– Кэл, —раздался чей-то голос.

Он замолчал и, не веря своим ушам, уставился на отродье.

– Кэл, —опять сказало оно.

Оно подняло голову, и его лицо, хоть и лишенное черепа, было узнаваемым. Фамильное сходство с Элроем окончательно доконало Кэла, и он начал вопить, как безумный, умоляя Шэдвелла забрать от него это существо.

Единственным ответом было эхо его собственного голоса. Детеныш вдруг рванулся и вцепился длинными пальцами в лицо Кэла, прильнув к нему скользким, вонючим телом. Чем сильнее Кэл сопротивлялся, тем крепче становилась хватка.

Остальные отродья окружили его, оставив своему младшему. Нескольких минут от роду, он уже обладал поразительной силой, стиснув Кэла так, что трудно было дышать.

Приблизив лицо к Кэлу, он вновь заговорил, но на этот раз из гниющего рта исходил голос не его отца, а Иммаколаты.

– Скажи! Скажи, что ты видел!

Я только видел место... – пробормотал он, пытаясь увернуться от ручейка слюны, стекающего с подбородка твари. Слюна все же попала ему на кожу, обжигая, как кипящий жир.

– Ты знаешь, чтоэто за место?

– Нет... Не знаю...

– Но ты мечтал о нем? Искал его?

– Конечно. Кто же не мечтал о рае?

Мгновенно он перенесся мыслью от теперешнего кошмара к тогдашней радости. К его полету над Фугой. Воспоминание придало ему силы. В этот момент он готов был скорее погибнуть, чем позволить Шэдвеллу наложить лапы на эту красоту.

Казалось, сын Элроя почуял это. Его хватка сделалась еще крепче.

– Я скажу! – крикнул Кэл. – Скажу все!

И внезапно он начал говорить. Но это было совсем не то, что они хотели слышать. Он повторял расписание электричек от Лайм-стрит, которое помнил наизусть. Это началось в одиннадцать лет, когда он увидел по телешоу человека с феноменальной памятью, помнящего все футбольные матчи – состав команд, голы, подачи – с 1930-х годов. В высшей степени бесполезное свойство, но Кэла оно впечатлило, и он стал тренировать память. Он целыми днями заучивал, расписание местных линий и запомнил его надолго, хотя с трудом мог вспомнить имена некоторых знакомых.

Конечно, эти сведения устарели, но откуда Шэдвеллу и его шайке знать об этом?

Поэтому он снабдил их информацией в избытке. Поезда на Манчестер, Крю, Стаффорд, Бирмингем, Ковентри, Челтенэм-Спа, Ридинг, Бристоль, Эксетер, Солсбери, Лондон, Колчестер; время прибытия и отправления; какие из них ходят в будни, а какие – по выходным.

«Я – Чокнутый Муни», – подумал он опять, читая воображаемое расписание чистым, радостным голосом дебила. Эта шутка совершенно обескуражила монстра, который смотрел на Кэла непонимающими глазами.

Иммаколата опять что-то угрожала, но он ее едва слышал. Ритм расписания захватил его. Объятия детеныша становились все крепче; скоро кости Кэла должны были хрустнуть. Но он продолжал говорить, уже не слыша своего голоса.

«Это как поэзия, сынок, – сказа Чокнутый Муни – Ты не слышишь своих стихов сам. Только читаешь их».

Может, так оно и было. Строфы дней и строки часов становились стихами перед лицом смерти.

Он знал, что они убьют его, когда окончательно поймут, что он их дурачит. Но он надеялся, что его дух впустят в Страну чудес.

Он уже перешел к шотландскому направлению – поезда на Эдинборг, Глазго, Перт, Инвернесс, Абердин, – когда появился Шэдвелл. Торговец покачал головой и что-то сказал Иммаколате – вроде того, что нужно спросить старуху, – потом повернулся и пошел в темноту.

Похоже, скоро развязка.

Хватка вдруг ослабла. Он напрягся в ожидании последнего удара, но его не было. Вместо этого тварь отпустила его и засеменила за Шэдвеллом, оставив Кэла лежать на земле. Он едва мог двигаться от боли во всем теле.

Он понял, что неприятности еще не кончились, когда пот на его лице похолодел. Мамаша ужасных детей нависла над ним, потом навалилась всей бесплотной тяжестью, похоронив его лицо меж своих массивных грудей. Он содрогнулся от отвращения, но оно сменилось другим чувством, когда она втиснула ему в рот сосок. Он начал сосать, чувствуя во рту горький привкус. Этого его сознание уже не выдержало, и ужас сменился сном.

Ему снилось, что он лежит в темноте, на мягкой постели а женский голос поет ему тягучую бессловесную колыбельную. Легкие пальцы пробегали по его животу и промежности. Они были холодными, но знали больше любой шлюхи. Его судорожное дыхание готово было прорваться криком, и пальцы успокаивали его, продолжая свою игру, пока его мужское естество не напряглось. Несмотря на эрекцию, он был беспомощен, как дитя, и она склонилась над ним, как мать, укачивая в объятиях.

Волны наслаждения уносили его в темноту, где звучала только песня без слов. Наконец, и она смолкла.

Он проснулся в слезах. Кое-как умудрился встать. На его часах было без девяти два. Последняя электричка давно ушла, а до рассвета оставалось еще много часов.

VI

Больные души

1

Иногда Мими спала, иногда просыпалась. Но полный беспокойства сон мало отличался от бодрствования, пронизанного обрывками мыслей, бессвязных, как сны. Однажды ей показалось, что в углу комнаты плачет маленький ребенок, который умолк только когда вошла сестра. В другой раз ей неясно, как через матовое стекло, привиделось какое-то место, которое она знала, но забыла, и ее старые кости заныли от желания попасть туда.

А потом пришло еще одно видение, которое ей больше всего хотелось прогнать. Но оно не уходило.

– Мими? – сказала черная фигура.

Болезнь затуманила зрение Мими, но она узнала незваную гостью. После долгих лет наедине с ее тайной кто-то из Фуги, наконец, нашел ее. Но с этой женщиной у нее не могло быть радостной встречи. Колдунья Иммаколата явилась исполнить свое обещание, данное еще до того, как Фуга была спрятана – что, если ей не суждено править Чародеями, она уничтожит их. Она утверждала, что происходит по прямой линии от Лилит, и ее уважали, но ее притязания власть могли вызвать только смех. Чародеи не привыкли кому-либо подчиняться и обращали мало внимания на генеалогию. Насмешки и бессильная злоба сделали эту женщину тем, чем она была сейчас, – одержимой. Теперь она стояла перед последней Хранительницей ковра и была готова ко всему.

Когда-то Совет преподал Мими кое-что из Древней Науки чтобы она могла защитить себя в таких ситуациях. Конечно, это были слабые чары, способные только заставить врага растеряться. Но они очень помогли ей, когда она осталась жить в Королевстве одна, без любимого Ромо. За эти долгие годы к ней не приходил никто – ни чтобы отобрать ковер, ни чтобы сказать, что ожидание окончено. Напряжение первых лет спало, она сделалась ленивой и многое забыла. Так было со всеми ими.

Только в конце, когда она осталась одна и осознала, как хрупко ее существование, она стряхнула с себя оцепенение и попыталась послать мысленный сигнал, но безуспешно. Потом удар. У нее ушло полтора дня на то, чтобы написать письмо Сюзанне – письмо, где она вынуждена была приоткрыть краешек тайны. Приходилось спешить – времени оставалось мало, и она чувствовала приближение опасности.

Видимо, Иммаколата услышала ее зов, обращенный ко всем Чародеям, живущим в Королевстве. Это была ошибка. Как она могла забыть о Колдунье?

И вот она явилась к ее смертному одру.

– Я сказала сестре, что я твоя дочь, – сказала она, – и что мне необходимо побыть с тобой наедине.

Если бы у Мими были силы, она бы сплюнула от отвращения.

– Я узнала, что ты умираешь, и вот зашла попрощаться. Мне сказали, что ты лишилась дара речи, поэтому я не жду от тебя признаний. Мы же обе знаем, что можно говорить и без слов, правда?

Она подошла чуть ближе.

Мими знала, что Колдунья права: были способы заставить тело – даже столь близкое к смерти, как ее, – выдать свои секреты. Иммаколата это умела. Убийца собственных сестер, вечная девственница, она знала все секреты. Нужно попытаться обезоружить ее, иначе будет поздно.

Краем глаза Мими увидела в углу ведьму, сестру Колдуньи, с приоткрытой беззубой пастью. Другая сестра, Магдалена, заняла стул для посетителей. Они ждали, когда начнется потеха.

Мими открыла рот.

– Хочешь что-то сказать? – осведомилась Иммаколата.

Мими использовала свои последние силы, чтобы поднять левую руку. Там, на ладони, красной хной был нанесен знак, так часто подрисованный, что стерлась кожа – знак, пользоваться которым ее учил перед Великой Работой Бабу из Совета.

Она давно забыла его смысл, но помнила, что это одно из немногих оставшихся у нее средств зашиты.

Чары Ло были физическими, и сейчас она не могла их использовать, как и музыкальные чары Айя, которые она забыла одними из первых из-за их сложности. Йеми, Ткачи, не обучили ее ничему – в те последние дни они были чересчур заняты, создавая ковер, скрывающий Фугу от врагов.

Но и то, чему ее научил Бабу, было трудно применить – ведь она не могла произнести нужные заклинания. У нее остался только этот еле заметный знак на ладони.

И он не действовал. Она попыталась вспомнить какие-либо дополнительные инструкции Бабу, но вспомнила лишь его лицо, улыбку и солнечный свет, падавший сверху сквозь ветви деревьев. Она тогда была молода и, несмотря на тревогу, счастлива. Все это казалось ей приключением.

Теперь приключения кончились. Осталась смерть.

Вдруг раздался свист, и из ее ладони освобожденный, может быть, воспоминаниями вырвался сгусток энергии. Иммаколата отшатнулась, увидев летящий к ней светящийся шар.

Колдунья не замедлила с ответом. Менструм, струя ослепительной тьмы, кровь ее эфирного тела, излился из ее ноздрей и поплыл по воздуху. Мими не более десятка раз видела в действии эту иглу, всегда исходящую от женщин, сублимирующую их желание и сметающую на своем пути все преграды. Когда Древняя Наука была доступна всем Чародеям, менструм сам выбирал себе хозяев. Некоторые, не выдержав его силы, покончили с собой, но сумевшие его обуздать овладели невиданной мощью.

Несколько струй вещества устремились к созданию чар Пабу и в момент погасили его, лишив Мими последней защиты.

Иммаколата смотрела на нее, ожидая, что будет дальше. Она подозревала, что Совет снабдил старуху средствами обороны, и пыталась избежать прямого столкновения. Они с Шэдвеллом долго прорабатывали разные варианты действий, но все они вели в тупик. Сокровище куда-то исчезло, единственный свидетель, Муни, лишился рассудка, и ей пришлось рискнуть и явиться сюда, не зная, чем ее может встретить Мими.

– Ну, давай, – сказала она.

Но старуха лежала неподвижно.

– Некогда ждать. Если у тебя остались чары, действуй.

Никакой реакции.

Иммаколата не могла ждать дальше. Она шагнула к кровати: пусть эта стерва покажет, что у нее в запасе. А может, она ошиблась, и никаких чар нет? Может ли быть, что последняя Хранительница беззащитна?

Она коснулась стертого знака на ладони Мими и ощутила только слабое покалывание. Энергия ушла.

Если Иммаколата могла чувствовать радость, то она почувствовала ее в этот момент. Хранительница лежала перед ней безоружная. Если у нее и были чары, возраст и болезнь уничтожили их.

– Пора тебе исповедаться, – сказала она, простирая руки над трясущейся головой Мими.

2

Дежурная сестра поглядела на часы. Прошло уже полчаса, как она оставила плачущую дочь наедине с миссис Лащенски. По правилам та должна была дожидаться утренних приемных часов, но она приехала на ночь глядя, видимо взволнованная; к тому же, пациентка могла и не дожить до утра. Но гуманность гуманностью, а полчаса вполне достаточно.

Выйдя в коридор, она услышала крик из старухиной палаты, сопровождаемый шумом падающей мебели. В две секунды она оказалась возле двери. Закрыто. Она постучал в дверь.

– В чем дело?

Внутри Колдунья смотрела на груду костей на кровати. Откуда эта женщина брала силы, чтобы сопротивляться ей, сопротивляться менструму, тысячью игл вонзающемуся в ее мозг?

Совет не зря выбрал ее одной из трех Хранителей Сотканного мира. Даже сейчас, когда менструм разрушал ее сознание, она не сдавалась. Иммаколата видела, что она пытается заставить себя умереть прежде чем невыносимая боль вынудит ее выдать тайну.

Сестра за дверью подала голос:

– Откройте! Пожалуйста, откройте дверь!

Пора кончать. Не обращая внимания на сестру, Иммаколата закрыла глаза и принялась рыться в мыслях Мими, ища разгадку. Значительная часть сознания старухи уже была закрыта смертью, а встающие в оставшейся части мысли и образы оказались слишком туманны. Прежде чем Колдунья смогла разглядеть одно лицо, показавшееся ей знакомым, Мими чудовищным усилием приподнялась и упала с кровати на пол – мертвая.

Иммаколата вскрикнула в бессильной ярости, и тут дверь распахнулась.

Сестра никогда не забыла того, что увидела в палате Мими. И никому об этом не сказала, чтобы ее не посчитали сумасшедшей. К тому же сказать об этом – значило признать, что такое возможно, а для этого у нее не хватало ни сил, ни ума.

Кроме того, они сразу же исчезли – две обнаженные, светящиеся женские фигуры у кровати, – и остались только всхлипывающая дочь и ее мертвая мать на полу.

– Я вызову доктора, – сказала сестра. – Пожалуйста, оставайтесь здесь.

Но когда она вернулась, женщины уже не было.

3

– Что случилось? – спросил Шэдвелл в машине.

– Она умерла, – сказала Иммаколата и замолчала, пока они не отъехали мили за две от больницы.

Шэдвелл не торопил ее. Она все скажет лишь тогда, когда захочет сама.

И она сказала.

– У нее не было чар, кроме одной дурацкой штуки.

– Как такое могло быть?

– Может, она выжила из ума.

– А остальные Хранители?

– Кто их знает? Наверное, умерли. Во всяком случае, она осталась одна, – Колдунья как-то странно улыбнулась, почти радостно: раньше он за ней такого не замечал. – Я боялась, что у нее чары, но у нее не было ничего. Ничего.Обычная старуха, умирающая в грязной постели.

– Если она последняя, значит, между нами и Фугой больше никого нет?

– Похоже, что так, – и Иммаколата замолчала снова, глядя на спящее Королевство, проплывающее за окном.

Это место ей все-таки нравилось. Не своим убогим внешним обликом, но своей непредсказуемостью.

Они состарились здесь, Хранители ковра. Они – которые любили Фугу достаточно, чтобы отдать ради нее всю жизнь, – устали на своих постах и впали в забывчивость.

Но ненависть помнится куда дольше любви. Она и жила этим, мечтая о том, чтобы отыскать Фугу и разбить ее сверкающее сердце.

И теперь поиски близились к концу. Фугу выставят на аукцион, ее обитатели – четыре великих Семейства – попадут в рабство к Кукушатам и навсегда останутся в этом безрадостном месте. Она поглядела в окно. Холодный электрический свет, бетон и кирпич лишали ночь остатков очарования.

В таком мире магия Чародеев не могла долго жить. А без чар что они значат? Затерянное племя, вечно одолеваемое мечтами и не способное воплотить их в жизнь.

Тогда им найдется о чем потолковать с этим проклятым городом.

VII

Шкаф

За восемь часов до смерти Мими в больнице Сюзанна вернулась в дом на Рю-стрит. Вечерело, и здание, пронизанное лучами янтарного света, выглядело изящно и таинственно. Но скоро солнце переместилось в другое полушарие, дом погрузился в привычную темноту, и она была вынуждена зажечь свечи, оставшиеся на полках и подоконниках. Их свет был ярче, чем она ожидала, и придавал обстановке таинственность. Она ходила из одной простой комнаты в другую в их желтоватом мерцании и впервые думала, что Мими могла быть счастлива здесь.

Она удивилась, отыскав в нагромождении мебели на верху лестницы знакомый старый шкаф. Когда она разгребла окружающий хлам и заглянула со свечой в нижнее отделение, ее ждало еще большее удивление.

Стервятники, вычистившие дом, забыли заглянуть в шкаф. На вешалках все еще висели платья и пальто Мими, пропахшие нафталином. Похоже, их никто не надевал с тех пор, как Сюзанна последний раз заглядывала в эту сокровищницу. При этой мысли она кое-что вспомнила и наклонилась, говоря себе, что глупо искать здесь ее подарок – и зная,что он тут.

Ее странное предчувствие оправдалось. Там, среди свертков и старых туфель лежало что-то, завернутое в коричневую бумагу и помеченное ее именем. Подарок нашел ее, пусть и через много лет.

Ее руки начали дрожать. Узел на ленте, которой был завязан предмет, задержал ее на целую минуту. Наконец она развернула бумагу.

Это оказалась книга. Не новая, судя по пожелтевшей бумаге, но в красивом кожаном переплете. К ее удивлению, книга была на немецком. На титуле значилось «Geschichten der Geheimen Qrte», что она приблизительно перевела как «Истории о потаенных краях». Но даже если бы она не знала этого, по иллюстрациям можно было понять, что это книга сказок.

Она уселась на ступеньку и стала изучать фолиант более внимательно. Все истории были знакомыми; она сотни раз встречала их в том или ином виде – как мультфильмы, как ученые исследования, как материал психоанализа. Но их очарование не могли разрушить ни наука, ни коммерция. Ребенок в ней жаждал услышать эти сказки снова, хотя она знала в них каждый сюжетный извив и вспоминала конец еще до того, как прочитана первая строчка. Но разве это плохо?

Жизнь преподавала ей немало уроков, и большинство их были суровыми. А эти сказки учили другому. Вовсе не казалось странным, что смерть похожа на сон, но что от этого сна можно пробудить простым поцелуем – это было знание другого порядка. Она говорила себе, что это просто выдача желаемого за действительное. Ни один волк, если ему разрезать брюхо, не отпускал своих жертв живыми и невредимыми. Золушки не превращаются в принцесс, а зло не развеивается от одних лишь доброты и благородства. Конечно же, это выдумка, над которой посмеется любой прагматик.

Но эти сказки увлекли ее, как могут увлекать реальныевещи. Она не проливала над ними слез умиления – они были грубы, даже жестоки. Если и было о чем плакать, так это о детской вере в чудеса, от которой она избавилась вместе с детскими страхами и разочарованиями; о мире, полном тайн, который она покинула и никогда уже туда не вернется.

Кроме того, в сказках она нашла образы, помогающие ей преодолеть охватившее ее смятение. Вернувшись в Ливерпуль, она испытала настоящий шок, все ее представления о мире пришли в беспорядок. Но на страницах книги она нашла мир, где не было ничего устойчивого, где властвовала магия. И этот мир не показался ей неуютным; она могла даже представить себя его обитательницей.

Раньше ей мешал думать об этом ее прагматизм. Перед лицом жизненных испытаний лучшим выходом было сохранять спокойствие. Она оставалась спокойной даже после смерти родителей, сумев погрузиться в какие-то мелкие бытовые заботы.

Но теперь, перед этой книгой, полной неясностей и двусмысленностей, ее прагматизм не стоил и ломаного гроша. Из мира, учившего ее спокойствию и компромиссу, книга вновь звала ее в волшебный лес, где девушки укрощают драконов, и у одной из этих девушек по-прежнему было ее лицо.

Пролистав три-четыре сказки, она вернулась к титулу, разыскивая надпись.

Краткое посвящение «Сюзанне с любовью от М.Л.» соседствовало со странной эпиграммой:

«Das, was man sich vorstellt, braucht man nie zu verlieren».

Она, с ее порядком заржавевшим немецким, с трудом смогла перевести это как:

«То, что можно вообразить, неистребимо».

Думая об этом странном изречении, она вернулась к сказкам, разглядывая иллюстрации, которые сначала показались ей безыскусными, но при ближайшем рассмотрении выявили множество скрытых деталей. Рыбы с человеческими лицами таились под зеркальной гладью озера; двое гостей на пиру обменивались репликами, сгущавшимися в воздухе над их головами; из листвы деревьев выглядывали выжидающие лица.

Время шло незаметно и, пролистав книгу от корки до корки, она склонилась над ней и задремала. Проснувшись, она обнаружила, что ее часы остановились на двух. Огарок свечи рядом с ней давно погас. Она встала, энергично походила по площадке, пока не отошли затекшие конечности, а потом вернулась в спальню за новой свечой.

Отдирая ее от подоконника, она заметила во дворе внизу какое-то движение. Сердце ее так и подпрыгнуло, но она стояла спокойно, чтобы не привлечь к себе внимания, и наблюдала. Когда фигура вышла из тени на освещенный луной участок, она узнала молодого человека, которого видела здесь накануне.

Она пошла вниз, захватив свечу. Ей хотелось поговорить с ним и узнать, почему и от кого он убегал вчера днем.

Когда она вышла во двор, он уже выходил из ворот.

– Подождите, – окликнула она его. – Это я, Сюзанна. Это имя ничего для него не значило, но он остановился.

– Кто?

– Я видела вас вчера. Вы убегали...

Девушка в холле, вспомнил Кэл. Которая заслонила его от Шэдвелла.

– Что с вами? – спросила она.

Вид у него был ужасный: одежда изорвана, лицо в грязи и насколько она могла видеть, в крови.

– Не знаю, – сказал он хрипло. – Я уже ничего не знаю.

– Почему вы не войдете внутрь?

Он продолжал стоять.

– Давно вы здесь? – спросил он.

– Несколько часов.

– И в доме никого нет?

– Кроме меня, никого.

Услышав это, он вошел в дом следом за ней. Она зажгла свечи, и свет подтвердил ее опасения. На лице у него была кровь; и от него пахло чем-то странным и неприятным.

– Здесь есть вода? – спросил он.

– Не знаю. Можно поискать.

Им повезло; водопровод еще не отключили. Кран на кухне гудел и плевался, но в конце концов из него хлынула струя ледяной воды. Кэл стащил куртку и вымыл лицо и руки.

– Я поищу полотенце, – сказала Сюзанна. – Как вас зовут?

– Кэл.

Когда она ушла, он снял рубашку и протер холодной водой грудь и спину. Не успел он закончить, как она вернулась со старой наволочкой.

– Из того, что я нашла, это больше всего похоже на полотенце.

Она поставила в нижней гостиной два уцелевших стула и зажгла свечи. Они сели.

– А почему вы вернулись? – спросила она. – После вчерашнего?

– Я видел здесь кое-что, – неопределенно ответил он. – А вы? Почему вы здесь?

– Это дом моей бабушки. Она в больнице, умирает. Я зашла просто посмотреть.

– А эти двое, которых я видел вчера, – они что, друзья вашей бабушки?

– Очень сомневаюсь. Что они от вас хотели?

Кэл понял, что вступает на зыбкую почву. Как пересказать ей все, что случилось в последние дни?

Трудно объяснить. В смысле, я не уверен, что вы меня правильно поймете.

– Постараюсь.

Он смотрел на свои ладони, как хиромант в поисках будущего. Она разглядывала его: его грудь была исцарапана, как будто он дрался с волками.

Он поднял, наконец, свои голубые глаза, встретился с ее черными и покраснел.

– Вы сказали, что кое-что видели здесь. Можете сказать что?

Это был простой вопрос, и он решил ответить на него. Если она не поверит – это ее проблемы. Но она поверила. Когда он начал описывать ковер, ее глаза расширились.

– Конечно! – воскликнула она. – Ковер!

– Вы знали о нем?

Она рассказала ему про то, что случилось в больнице, и про видение, которое Мими пыталась передать ей.

Его нерешительность окончательно исчезла. Он поведал ей все, с момента бегства голубя. Ковер; Шэдвелл и его пиджак; Иммаколата; ее сестры и их отродья; события на свадьбе и после. Она дополняла его сведения тем, что было известно ей о жизни Мими в этом доме за запертыми дверями, как в осажденной крепости.

– Она, похоже, знала, что рано или поздно за этим ковром кто-то должен прийти.

– Не за ковром, – уточнил Кэл. – За Фугой.

Она увидела, как блеснули его глаза при этом слове, и представила то, о чем он рассказывал: холмы, озера, леса. Ей хотелось спросить: были ли там, среди леса, девушки, укрощавшие драконов песней? Но вместо этого она спросила:

– Значит, ковер – это дверь в этот мир?

– Не знаю.

– Нужно спросить Мими. Может, она...

Прежде, чем она закончила. Кэл вскочил.

– О Боже, —только сейчас он вспомнил слова Шэдвелла о старухе.

Он имел в виду Мими, разве не так? Натягивая рубашку, Кэл сказал об этом Сюзанне.

– Нужно ехать к ней. Господи! Но как я мог забыть?

Его возбуждение передалось Сюзанне, которая потушила свечи и вместе с ним направилась к выходу.

– Мими в больнице. Она в безопасности.

– Никто из нас не в безопасности, – сказал он, и она знала, что так и есть.

У двери она повернулась, снова зашла в дом и появилась с большой книгой в кожаном переплете.

– Дневник? – спросил он.

– Нет. Карта.

VIII

За путеводной нитью

1

Мими была мертва. Ее убийцы исчезли в ночи, не оставив никаких следов преступления.

– В смерти вашей бабушки нет ничего таинственного, – сказал доктор Чай. – Все к этому шло.

– Здесь кто-то был ночью.

– Да. Ее дочь.

– У нее была только одна дочь: моя мама. А она умерла два с половиной года назад.

– Кто бы это ни был, он тут ни при чем. Миссис Лащенски умерла от естественных причин.

Сюзанна поняла, что спорить бесполезно. Иначе ее просто высмеют. К тому же, смерть Мими открыла новую серию загадок. Главная из них: что знала старая женщина или кем она была, и как это все отразится теперь на ней, Сюзанне? Один вопрос тянул за собой другой, и оба, за отсутствием Мими, оставались без ответа. Единственным возможным источником информации была та, кто беспощадно добила умирающую старуху: Иммаколата. А к противостоянию ей Сюзанна отнюдь не была готова.

Они вышли из больницы. Ее била дрожь.

– Может, поедим? – предложил Кэл.

Было только семь утра, но они отыскали кафе и заказали завтрак. Яичница с беконом и кофе с тостами подкрепили их силы, хотя бессонная ночь давала о себе знать.

– Можно позвонить моему дяде в Канаду, – сказала Сюзанна. – Сказать, что случилось.

– Все?

– Нет, конечно. Это наша тайна.

Он был рад такому ответу. Не потому, что боялся распространения информации, а потому, что хотел делить тайну именно с ней. Эта Сюзанна не походила на женщин, которых он встречал раньше. Она не играла. А эта ночь и печальное утро внезапно сделали их совладельцами тайны, которая, хоть он едва не погиб из-за нее, наполняла его радостным трепетом.

– О Мими никто не будет особенно плакать, – сказала Сюзанна. – Ее не любили.

– Ты тоже?

– Я ее и не знала толком, – и она вкратце рассказала Кэлу о жизни Мими. – Она всегда держалась замкнуто. И теперь понятно, почему.

– Это возвращает нас к ковру. Нужно найти тех грузчиков.

– Сперва нужно выспаться.

– Нет. Ко мне пришло второе дыхание. Только зайду сперва домой, покормлю голубей.

– Они не потерпят несколько часов?

Кэл пожал плечами.

– Если бы не они, я ничего бы не узнал.

– Извини. А что если я пойду с тобой?

– Конечно. Может, отец обрадуется.

2

Но Брендан был уже рад; Кэл не видел его таким счастливым со дня смерти матери. Он радушно пригласил их в дом, все время улыбаясь.

– Хотите кофе? – и он скрылся на кухне. – Кстати, Кэл, тут Джеральдина заходила.

– Что она хотела?

– Принесла какие-то книги, которые ты ей давал; сказала, что они ей больше не нужны. Она говорит, что ты вел себя очень странно.

– Похоже, это наследственное, – сказал Кэл, и Брендан ухмыльнулся. – Пойду посмотрю птиц.

– Я их уже покормил. И почистил клетки.

– Тебе и вправду лучше.

– Конечно. У меня тут были люди.

Кэл кивнул, не вполне понимая. Потом повернулся к Сюзанне.

– Хочешь посмотреть на чемпионов?

Они вышли из дома. Уже было тепло.

– С отцом что-то странное. Два дня назад он был на грани самоубийства.

Может, просто кризис прошел.

– Может быть, – согласился он, отпирая дверь голубятни. В этот момент где-то рядом прогрохотал поезд, так, что вздрогнула земля.

– Девять двадцать пять до Пензанса, – заметил Кэл.

– А птиц это не беспокоит? Все эти поезда?

– Они привыкли к ним еще в скорлупе.

Она смотрела, как он разговаривает с птицами, просовывая пальцы сквозь проволочную сетку. Странный парень, конечно, но не более странный, чем она. Она подумала, что в том мире, на краю которого они стояли, небольшая странность была совершенно необходимой вещью.

Кэл резко повернулся.

– Гилкрист! – воскликнул он. – Я вспомнил! Они говорили о человеке по фамилии Гилкрист.

– Значит, нашли.

– Что за паника? – крикнул Брендан из кухни, пока Кэл отчаянно названивал по телефону.

– Ничего, ничего, – успокоила его Сюзанна.

Брендан налил ей кофе.

– Вы не местная?

– Я живу в Лондоне.

– Никогда не любил Лондон. Бездушное место.

– У меня студия на Максвелл-хилл. Вам бы она понравилась, – когда Брендан изумленно взглянул на нее, она пояснила. – Я занимаюсь керамикой.

– Нашел, – сказал Кэл. – "К.В.Гилкрист. Торговец старыми вещами".

– Что все это значит? – спросил Брендан.

– Я туда позвоню.

– Сегодня же воскресенье, – напомнила Сюзанна.

– Такие заведения часто работают по воскресеньям, – возразил Кэл, опять направляясь в холл.

– Покупаете что-нибудь? – осведомился Брендан.

– Можно так сказать.

Кэл набрал номер. На другом конце ответил женский голос:

– Гилкрист.

– Добрый день. Я хотел бы поговорить с мистером Гилкристом.

Воцарилось молчание, потом женщина сказала:

– Мистер Гилкрист умер.

Господи, подумал Кэл, Шэдвелл не медлит.

– Он умер восемь лет назад, – продолжала она. – А что вы хотели?

– Ковер.

– Вы хотели приобрести ковер?

– Нет. Не совсем. Я хотел узнать насчет ковра, который попал к вам по ошибке.

– По ошибке?

– Именно. И я хочу забрать его назад.

– Думаю, вам нужно поговорить с мистером Уайльдом.

– Тогда дайте мне его телефон.

– Он сейчас на острове Уайт.

– А когда он вернется?

– В среду утром. Позвоните тогда.

– Но это... – он прервался, услышав гудки.

– Черт! – воскликнул он. У двери кухни стояла Сюзанна. – Не с кем говорить. Что нам делать?

– Забраться туда самим, – тихо сказала она.

3

Когда Кэл с девушкой ушли, Брендан сел у окна, по своей привычке глядя на сад. Скоро он им займется: письмо Эйлин вывело его из оцепенения.

При мысли о письме он вспомнил небесного посланца, мистера Шэдвелла.

Повинуясь внезапному порыву, он встал, отыскал визитку, которую ангел вручил ему на прощанье, и набрал указанный там номер. Радость от письма заставила его забыть, о чем они говорили, но он помнил, что это как-то касалось Кэла... и еще какой-то услуги.

– Это мистер Шэдвелл?

– Кто это?

– Брендан Муни.

– О, Брендан. Рад вас слышать. У вас какие-то новости для меня? Что-нибудь о Кэле?

– Он пошел в магазин. Мебельный.

– Значит, там мы его найдем и осчастливим. А он был один?

– Нет. С женщиной.

– Ее имя?

– Сюзанна Пэрриш.

– А что за магазин?

Брендана вдруг охватило сомнение.

– А зачем вам Кэл?

– Я же говорил. Выигрыш.

– А-а, да.

– Магазин... Чудесно. Значит, мы договорились, Брендан.

Брендан потрогал письмо – оно еще было теплым. Что он волнуется? Какой может быть вред от сделки с ангелом?

Он назвал магазин.

– Они говорили о каком-то ковре, – добавил он.

В трубке что-то звякнуло.

– Вы здесь?

Но небесный посланец уже улетел.

IX

Находка и потеря

1

Магазин подержанной мебели Гилкриста когда-то был кинотеатром. Тогда кинотеатры походили на дворцы, и с тех времен остался нелепый фасад под рококо, но в обстановке ничего дворцового уже не сохранилось. Магазин стоял на Док-роуд среди всеобщего запустения – все прочие дома вокруг сгорели или стояли заколоченными.

Кэл, стоя на углу Джамайка-стрит и глядя на эту картину, удивлялся: зачем покойный мистер Гилкрист завел магазин в столь жалком месте? Бизнес здесь явно не процветал.

Часы работы магазина красовались на облезлой доске, где когда-то висели афиши. Воскресенье: с 9.30 до 12. Сейчас был уже второй час. На дверях висели устрашающего вида замки плюс железная решетка.

– У тебя есть навыки взлома? – спросил Кэл Сюзанну.

– Теоретические. Но я быстро учусь.

Они подошли ближе. Скрываться было незачем: на улице не было ни машин, ни пешеходов.

– Должен быть какой-то ход, – сказала Сюзанна. – Ты осмотри с этой стороны, а я с той.

– Правильно. Встретимся сзади.

Они разделились. Путь Кэла увел его в тень, Сюзанна вышла на солнце. Жара заставила ее кровь петь, как будто у нее в голове звучали позывные какой-то далекой радиостанции.

Пока она прислушивалась к ним, из-за угла появился Кэл.

– Я нашел, – и он повел ее к тому, что было когда-то аварийным выходом кинотеатра. Там тоже висел замок, но куда более скромный. После нескольких ударов кирпичом Кэл уперся плечом в дверь и надавил. Внутри что-то зазвенело – разбилось зеркало, но образовалась щель, достаточная, чтобы они смогли проскользнуть в нее.

2

Внутри они нашли некое подобие Чистилища, где тысячи вещей – кресла, гардеробы, большие и маленькие лампы, занавески, ковры – ждали Судного дня, сваленные в пыльные штабеля. Пахло старым деревом и ветошью – большей части вещей явно предстояло сгнить здесь в ожидании покупателей.

И за запахом вещей – другой запах, более горький, более человеческий. Пот больных, въевшийся в кровать или в ткань абажура лампы, горевшей всю ночь до рассвета, который ее владелец так и не увидел. Сколько подобных историй могли рассказать все эти предметы!

Они разделились и начали искать.

– Увидишь что-нибудь похожее – зови, – сказал Кэл, оглядывая штабеля мебели.

Свист в голове Сюзанны в тени не унялся, а стал еще сильнее. Может быть, это было следствием непосильности задачи, которую она взвалила на себя, как вопрос в сказке, на который не ответить без помощи магии.

Та же мысль, только выраженная по-другому, вертелась голове Кэла. Чем дольше он искал, тем больше сомневался. Может, они сказали не «Гилкрист», а другое имя; а может, грузчики решили поживиться сами.

Тут из груды мебели послышался какой-то шорох.

– Сюзанна? – окликнул он. Ответа не было. С бьющимся сердцем он сделал еще несколько шагов... и увидел свернутый ковер среди дюжины стульев, рядом с ветхим гардеробом. На всех этих вещах не было ценников, что означало, что их доставили совсем недавно.

Он наклонился и потянул за край ковра, пытаясь разглядеть узор. Край разлохматился, ткань была слабой, но он увидел именно то, что хотел. Это был ковер с Рю-стрит; ковер, за который отдала жизнь Мими Лащенски; ковер Фуги.

Он встал и принялся оттаскивать в сторону стулья, не слыша приближающихся шагов.

3

Сюзанна сначала увидела тень на полу. Потом она подняла глаза.

Между двух шкафов появилось лицо и исчезло прежде чем она успела окликнуть его по имени.

Мими! Это была Мими!

Она подошла к шкафам. Никого. Может, она сходит с ума? Еще этот свист в голове...

Но если они не верят в чудеса и видения, тогда зачем они здесь? Сомнение внезапно переросло в надежду – вдруг мертвые могут, сломав печать своего безмолвного мира, явиться обратно, к живым?

Она тихо позвала свою бабушку. И та ответила – не словами, а запахом лаванды. Слева, у пирамиды чайных столиков взметнулась пыль, и она пошла туда, навстречу ветру и запаху, который становился все сильнее и сильнее.

4

– По-моему, это мое, – раздался голос за спиной. Кэл обернулся. Шэдвелл стоял в нескольких футах от него, и его пиджак был расстегнут.

– Отойди, Муни, и дай мне забрать мою собственность.

Кэл пожалел, что у него не хватило ума захватить с собой оружие. В этот момент он бы, не колеблясь, прострелил Шэдвеллу голову. Но он пришел с голыми руками.

Он шагнул к торговцу, и тот отошел в сторону. За ним кто-то стоял; без сомнения, одна из сестер или их ублюдки.

Кэл не стал ждать. Он выхватил стул, стоящий в основании пирамиды, и вся дюжина посыпалась вниз, отделяя его от врагов. Один из стульев он швырнул в туманную фигуру, стоящую рядом с Шэдвеллом, потом поднял второй, но его мишень уже скрылась в лабиринте мебели. То же сделал и торговец.

Кэл изо всех сил налег на рядом стоящий шкаф, и тот рухнул, разбрасывая куски дерева. Он был рад грохоту; это привлечет внимание Сюзанны. Его руки уже ухватились за ковер, но тут кто-то невидимый мягко дернул его с другой стороны, и Кэл упал, сжимая в пальцах оторвавшийся кусок ткани.

Он лежал среди обломков и осколков стекла, тяжело дыша, когда перед ним из темноты появился еще кто-то. Одно из отродий Мамаши.

– Вставай, – сказало оно.

Он не слышал, поглощенный созерцанием лица твари. На этот раз это был не потомок Элроя. Нет, это был егосын.

Ужас сковал его. Он сразу вспомнил страшную и позорную сцену на свалке. Так вот, значит, каковы ее последствия!

Его сына нельзя было назвать красавцем. Нагое безволосое тело было уродливо перекручено, как у всех его сородичей. Пальцы одной руки вдвое длиннее, чем нужно, на другой – бесформенные обрубки. Из плеч торчали подобия крыльев – быть может, пародия на существ из его снов.

Но лицом он больше походил на отца, чем другие твари, и Кэл никак не мог оторвать от него взгляд. Сын, воспользовавшись этим, в два скачка оказался рядом и схватил его за горло своими длинными холодными пальцами. Он явно замышлял отцеубийство. Кэл попытался вырваться, но ноги его были как ватные.

Как в тумане, он слышал издевательский смех Шэдвелла, потом перед ним снова предстало его собственное лицо, как в кривом зеркале. Его глаза, которые нравились ему за их прозрачную бледность; его губы, по его мнению, слишком нежные (из-за чего он долго вырабатывал суровое, мужское выражение лица), теперь искривленные в победной ухмылке. Уши, большие и пылающие, почти клоунские...

Может быть, все люди, умирая, думают о таких тривиальных вещах? Кэл этого не знал. Думая о своих ушах, он погрузился в забытье.

Х

Менструм

Сюзанна поняла, что это не ошибка, когда вышла в бывшее фойе кинотеатра. Там было темнее, чем в самом магазине, и она лишь смутно могла видеть свою бабушку, стоявшую возле кассы.

– Мими? – окликнула она в смятении.

– Это я, – и старуха протянула к ней руки.

Сюзанна насторожилась. Такие жесты никогда не были в обычае ее родственницы, и вряд ли ее привычки изменились после... после смерти.

– Вы не Мими.

– Я знаю, ты удивлена, – сказало привидение голосом легким, как перышко. – Но не бойся.

– Кто вы?

– Ты знаешь,кто я.

Не ожидая дальнейших объяснений, Сюзанна бросилась к выходу. От двери ее отделяло ярда три, но сейчас они казались милями. Едва она сделала шаг, как хаос в ее голове взорвался с новой силой.

Существо за ее спиной явно не собиралось выпускать ее отсюда, поэтому она остановилась и повернулась к нему.

Маска таяла и оплывала, сквозь облик Мими проступали другие черты, и Сюзанна была странно рада, увидев их, хотя и не чувствовала себя готовой к борьбе с этой женщиной Иммаколата.

– Моя сестра, – сказала она, и воздух вокруг заплясал откликаясь на ее слова, – моя сестра, Ведьма, отыграла свою роль. Она ведь не ошиблась? Ты – дитя Мими.

– Внучка.

– Дитя, —последовала категоричная реплика.

Сюзанна смотрела ей в лицо, завороженная бездонным горем, застывшим в ее чертах.

– Как смеешь ты жалеть меня? – воскликнула Колдунья, словно прочитав ее мысли, и тут что-то заклубилось в воздухе вокруг ее лица. Что-то яркое.

Сюзанна не успела разглядеть, что это; у нее хватило времени только уклониться от непонятного вещества. Стена за ней содрогнулась, будто от удара. К ней устремилась следующая вспышка света.

На этот раз она не испугалась. Потеряв грань между реальностью и воображением, она протянула руки к веществу, пытаясь поймать свет.

Ее ладони обожгло словно струёй ледяной воды. Струёй, в которой кишели бесчисленные рыбы, туда-сюда, быстрее и быстрее. Она сжала кулаки, чтобы схватить этих рыб, и потянула.

Это вызвало три следствия. Дико закричала Иммаколата. Звон в голове у Сюзанны неожиданно прекратился. И, наконец, все, что чувствовали ее руки – холод воды и кишение мелких существ в ней, – все это неожиданно оказалось внутри.Ее тело превратилось в поток, во что-то, состоящее скорее из мысли, чем из плоти, и невероятно древнее. Иммаколата словно разбудила в ней долго, всю жизнь дремавшие силы.

Никогда еще она не ощущала такой полноты бытия. В сравнении с ней все желания – счастья, удовольствий, власти – казались мелкими и ничего не значащими.

Она поглядела на Иммаколату и в своем новом состоянии увидела в ней не врага, а женщину, в которой бушует тот же поток, что и в ней. Да, испорченную и полную зла, но не чужую ей.

– Делаешь глупость, – сказала Иммаколата.

– Разве? – Сюзанна так не думала.

– Тебе было бы лучше, если бы тебя не нашли. Если бы ты никогда не попробовала менструма.

– Менструма?

– Теперь ты знаешь больше, чем тебе бы хотелось знать, и чувствуешь больше, чем хотелось бы чувствовать, – в голосе Иммаколаты, как ни трудно было в это поверить, появилась жалость. – И это никогда не кончится, поверь мне. Лучше, если бы ты жила и умерла Кукушонком.

– А как умерла Мими?

Ледяные глаза вспыхнули.

– Она знала, на что шла. В ней текла кровь Чародеев. Ты тоже из их породы, через эту старую дуру.

– Чародеи? —столько новых слов сразу. – Так это они живут в Фуге?

– Они уже мертвецы. Не советую искать у них ответов. Скоро они превратятся в пыль, как все в этом вонючем Королевстве. Мы это устроим. А ты одна, как она.

Это «мы» напомнило Сюзанне о торговце.

– А Шэдвелл тоже из Чародеев?

– Что? —это ее словно развеселило. – Нет, конечно. Просто я дала ему кое-какую власть.

– Зачем? – Сюзанна мало что понимала, но догадалась, что отношения между компаньонами отнюдь не безоблачны.

– Он научил меня, – рука Иммаколаты потянулась к лицу, и, когда она ее отняла, на лице сияла приветливая, хотя все равно холодная, улыбка. – Он научил меня притворяться.

– И за это ты стала его любовницей?

Колдунья издала звук, отдаленно напоминающий смех.

– Любовь я оставила Магдалене, своей сестрице. Ей это нравится. Можешь спросить у Муни...

Кэл.Она забыла про Кэла.

– ...если он захочет тебе рассказать.

Сюзанна оглянулась на дверь.

– Да-да, иди. Иди к нему. Я не стану тебя задерживать.

Свет в ней, менструм, знал, что Колдунья не лжет. Этот поток связывал их, но как и чем – Сюзанна пока не понимала.

– Битва уже проиграна, сестренка, – промурлыкала Иммаколата ей вслед. – Как только ты удовлетворишь свое любопытство, Фуга будет наша.

Сюзанна поспешила в магазин, начиная испытывать страх – не за себя, за Кэла. Она прокричала в темноту его имя.

– Поздно, – сказала Колдунья за ее спиной.

– Кэл!

Ответа не было. Она начала искать его, в промежутках выкрикивая его имя со все нарастающим беспокойством. Это место было настоящим лабиринтом; она то и дело попадала в тупик.

Сперва она заметила осколки стекла на полу, потом – распростертого рядом Кэла. Он не шевелился.

«Он был слишком хрупким, – сказал голос в ее голове, – как все эти Кукушата».

Она подавила эту чужую мысль.

– Не умирай.

Эта мысль была ее; она вырвалась из ее губ, когда она опустилась рядом с ним на колени.

– Пожалуйста, не умирай.

Она боялась дотронуться до него, боялась самого худшего, но знала, что помочь ему, кроме нее, некому. Его голова повернулась к ней. Глаза оставались закрыты, изо рта стекала струйка кровавой слюны, Она протянула руку, как бы желая погладить его волосы, но прагматизм еще не совсем покинул ее, и вместо этого она пощупала пульс у него на шее. Он бился, но слабо.

«Знаешь больше, чем тебе бы хотелось», – сказала ей Иммаколата. А знала ли она сама, что Кэл умирает?

Конечно, знала. Знала и с радостью отравила Сюзанне миг обострения менструма. Она хотела сделать ее своей сестрой по вечной скорби.

Думая об этом, она машинально отняла руку от шеи Кэла и все же погладила его по волосам. Зачем? Он же не спящий ребенок. Ему больно, ему нужна какая-то помощь. Пока она укоряла себя, менструм вскипел где-то в ее животе и начал подниматься, омывая ее сердце, печень, легкие – подниматься к ее руке навстречу Кэлу. Ему не было дела до его боли – это он сказал ей про хрупкость Кукушат, – но ее боль не оставила его равнодушным, и теперь она чувствовала, как он рвался по ее руке к нему, чтобы исцелить его.

Все оказалось необычно просто. Когда в последний момент он вдруг не захотел выходить, она прижала руку ко лбу Кэла, и менструм послушно заструился в него. Она поняла, что распоряжается теперь этим чудом, и сердце ее забилось сильнее.

Она попыталась отнять руку от его лба, но мышцы не подчинились. Казалось, менструм мстит ей за настойчивость и забирает власть над ее телом.

Но тут он решил, что хватит, и отпустил ее. Она поднесла дрожашие руки к лицу. Пальцы пахли Кэлом. Понемногу дрожь начала проходить.

– Ты в порядке? – спросил Кэл. Она отняла руки от лица и взглянула на rtero. Он привстал с земли, ощупывая свои ушибы.

– Думаю, да, – ответила она. – А ты?

– Вроде бы. Не знаю, что случилось... – тут память вернулась к нему, и в лице проступила тревога.

– Ковер...

Он принялся осматривать пол.

– Я же держал его. Господи, я держал его!

– Они его забрали, – сказала она.

Ей казалось, что он сейчас заплачет, но его лицо исказил гнев.

– Проклятый Шэдвелл! – крикнул он, пнув стоящий рядом шкаф. – Я убью его!

Она тоже встала, чувствуя себя слабой и опустошенной. Поглядела вниз, и тут глаза ее наткнулись на что-то среди осколков стекла. Знакомый узор. Да, это был кусок ковра. Она подняла его.

– Они забрали не все.

Он схватил клочок и стал его внимательно разглядывать. Даже на таком маленьком кусочке переплеталось с десяток линий, но он не видел никаких фигур.

Сюзанна смотрела на него. Он держал ткань так осторожно, будто боялся ушибить. Потом он высморкался и вытер нос ладонью.

– Проклятый Шэдвелл, – повторил он, но уже спокойнее.

– Ну и что теперь делать?

Он взглянул на нее, и теперь на глазах его были слезы.

– Пошли отсюда, – сказал он. – Послушаем, что скажет небо.

– Что?

– Извини. Так сказал бы Чокнутый Муни.

Часть третья

Беглецы

«Блуждать меж двух миров, из коих мертв один, другой же неспособен в свет родиться».

Мэтью Арнольд «Монастырь»

I

Река

Они потерпели сокрушительное поражение. Торговец вырвал ковер у Кэла прямо из рук. Но, по крайней мере, они остались живы. Не поэтому ли его настроение улучшилось, когда они вышли из магазина на прогретую солнцем улицу?

Пахло рекой – солью и гнилью. И они пошли туда, не сговариваясь; спустились по Джамайка-стрит и Док-роуд, потом прошли вдоль высокого черного забора, ограждающего доки, пока не нашли в нем калитку. Внутри было пусто. Уже много лет здесь не разгружались большие океанские корабли. Они спустились к самой реке, мимо заброшенных складских помещений. Кал то и дело поглядывал на лицо девушки, шагающей рядом с ним. В ней явно что-то изменилось; появилось какое-то скрытое свойство, которого он не мог понять.

У поэта было свое мнение по этому поводу.

«Правда, она странная, парень? – прошептал он Кэлу в ухо. – Что ты об этом думаешь?»

Конечно. Еще когда он увидел ее на лестнице, она показалась ему странной. А с тех пор их накрепко связали общий страх и общая надежда. Или он просто проецирует на нее свое состояние, боясь остаться один перед лицом тайны?

Она смотрела на воду, и солнечные блики плясали на ее лице. Он знал ее всего сутки, но она пробудила в нем те же противоречивые чувства, что и первый взгляд на Фугу – радость и тоску, воодушевление и тревогу.

Он обязательно сказал бы ей об этом, если бы мог подобрать слова.

Но первой заговорила она.

– Когда ты дрался с Шэдвеллом, я видела Иммаколату.

– Да?

– Не знаю, как объяснить то, что случилось.

Она попыталась рассказать ему, не отрывая взгляда от реки, словно завороженная ее течением. Он понял из ее слов, что Мими принадлежала к народу Чародеев, жителей Фуги, и Сюзанна, ее внучка, тоже имела к ним отношение. Но когда она заговорила о менструме, чудесной силе, которой она каким-то образом овладела, он перестал ее понимать – отчасти и потому, что ее речь стала сбивчивой; она явно не находила слов.

– Я люблю тебя, – вдруг сказал он. Она прервала рассказ, продолжая молча смотреть на текущую воду.

Он подумал, что она не расслышала.

Наконец, она просто произнесла его имя.

Он почувствовал себя обманутым. Ее мысли витали где-то далеко, быть может, в Фуге, на которую – после сегодняшнего открытия – она имела больше прав, чем он.

– Извини, – пробормотал он. – Не знаю, зачем я это сказал. Забудь об этом.

Его извинения вывели ее из транса; она отвернулась от реки и поглядела на него с выражением боли в глазах, будто ей было тяжело оторвать взгляд от блеска воды.

– Не говори так, – сказала она. – Никогда.

Она шагнула к нему и крепко обняла. Он обнял ее в ответ. Ее лицо, уткнувшись в его шею, было влажным от слез. Они стояли так, молча, несколько минут, а река продолжала равнодушно течь мимо. Наконец он спросил:

– Пойдем домой?

Она отпустила его и поглядела в его лицо, словно изучая.

– Все кончилось или только начинается?

Он только покачал головой.

Она еще раз, мельком, оглянулась на реку. Но прежде, чем текущая в ней стихия вновь устремилась к текущей воде, он взял ее за руку и повлек назад к бетону и кирпичу.

II

Пробуждение в темноте

Они вернулись на Чериот-стрит в тусклом предзакатном свете, скрывающем в себе осень. Поискали на кухне чего-нибудь съестного, потом поднялись в комнату. Кэл с бутылкой виски, которую купили на обратном пути. Разговора о том, что делать дальше, не получилось. Усталость и напряжение между ними, возникшие после разговора у реки, заставили их ограничиваться краткими, обрывочными фразами – в основном по поводу отвоеванного ими обрывка ковра, на котором трудно было что-то разглядеть.

Брендан вернулся домой около одиннадцати, покричал на Кэла, потом пошел спать. От его крика Сюзанна словно очнулась.

– Я пойду. Уже поздно.

Но Кэлу очень не хотелось оставаться одному.

– Останься, – попросил он.

– Кровать маленькая.

– Зато удобная.

Она протянула руку к его лицу и осторожно погладила синяки на скуле.

– Нам не нужно спать вместе, – сказала она тихо. – У нас слишком много общего.

Как ни странно, он испытал не разочарование, а какую-то более глубокую надежду. Фуга связало их воедино – ее, свое дитя, и его, случайного пришельца, и незачем подменять эту связь банальным сексом.

– Тогда мы будем просто спать, если ты останешься. Она улыбнулась.

– Я останусь.

Они стянули с себя грязную одежду и нырнули под одеяло. Сон пришел к ним еще до того, как остыла лампочка.

* * *

Сон их не был пустым: он нес с собой сны. Вернее, один сон который снился им обоим.

Им снился звук. Жужжание целого роя пчел, спешащих за медом; привычная музыка лета.

Им снился запах. Запах тротуара после дождя, и слабый запах духов, и запах ветра из теплых краев.

Но прежде всего им снилось то, что они видели.

Сперва ткань: бесчисленные нити, перевитые сотней узоров, окрашенные в сотню блеклых цветов, излучающие такую энергию, что им даже во сне пришлось закрыть глаза.

И потом, словно не выдержав собственного напряжения, узлы начали распускаться. Краска с них взмывала в воздух, застилая его цветными пятнами, за которыми нити ткани каллиграфически выписывали свое освобождение. Сперва их переплетение казалось беспорядочным, потом, по мере того, как пляшущие нити соединялись, наслаиваясь друг на друга, стали вырисовываться определенные формы.

Это были люди. Пять человеческих фигур, возникших там, где минуту назад была ткань.

Жужжание пчел в голове у спящих превратилось в голос, выкликающий имена этих пятерых.

Первая – молодая женщина в длинном темном платье, с бледным лицом и закрытыми глазами. «Лилия Пеллиция», – сказали пчелы.

Словно разбуженная своим именем, Лилия открыла глаза.

Тут вперед выступил бородатый мужчина лет пятидесяти в старинном плаще и широкополой шляпе. «Фредерик Кэммел», – глаза за стеклами маленьких круглых очков дрогнули и открылись. Его рука немедленно сдернула шляпу, под которой обнаружилась тщательно завитая и напомаженная шевелюра.

– Вот, – проговорил он, улыбаясь.

Еще двое. Женщина в такой же старомодной одежде (сколько же лет они спали?), кажется, не была особенно довольна пробуждением, но при звуках ее имени – «Аполлина Дюбуа», – открыла глаза и улыбнулась, показав зубы цвета слоновой кости.

Последние из пробужденных вышли вперед парой. Высокий красивый негр с грустным лицом. И голый младенец у него на руках.

«Джерихо Сент-Луис», – сказали пчелы, и негр открыл глаза. Он немедленно взглянул на ребенка, начавшего хныкать еще до того, как назвали его имя.

«Нимрод», – провозгласили пчелы, и хотя младенцу не было еще и года, он ясно знал два слога своего имени. Он открыл глаза, в которых мерцали золотистые искорки.

С его пробуждением игра цветов улеглась, замолкли и пчелы, оставив пятерых пришельцев в темной комнате Кэла.

Первой заговорила та, кого назвали Аполлиной Дюбуа.

– Это какая-то ошибка, – она подошла к окну и выглянула на улицу. – Какого черта мы здесь?

– И где остальные? – продолжил Фредерик Кэммел. Он отыскал зеркало на стене и начал подстригать ножницами, извлеченными из кармана, какие-то лишние волоски у себя на щеках.

– Да, это вопрос, – задумчиво сказал Джерихо. Потом обратился к Аполлине. – Ну, что там видно?

– Ничего. Там ночь. И...

– Что?

– Погляди сам, – она сплюнула сквозь зубы. – Что-то изменилось.

Лилия Пеллиция тоже подошла к окну.

– Она права. Все какое-то другое.

– И почему здесь только мы? —снова спросил Фредерик. – Вот это действительно вопрос.

– Что-то случилось, – тихо сказала Лилия. – Что-то ужасное.

– Ты, конечно, чувствуешь это своей задницей. Как обычно, – фыркнула Аполлина.

– Нельзя ли повежливей, мисс Дюбуа? – заметил Фредерик с выражением возмущенного педагога.

– Не зови меня «мисс». Я же замужем.

Во сне Кэл и Сюзанна, не веря своим ушам, слушали чепуху, которую несли эти видения. При всей их странности они были неподражаемо реальны. Как бы для того, чтобы еще больше смутить спящих, негр Джерихо подошел к кровати и сказал:

– Может, онинам что-нибудь объяснят.

Лилия повернулась к ним своим бледным лицом.

– Нужно их разбудить, – и она потянулась к плечу Сюзанны.

«Это не сон», —поняла Сюзанна, открывая глаза в ту самую минуту, когда холодные пальцы женщины коснулись ее.

Ничего не изменилось. Те же приоткрытые занавески, пропускающие в комнату тоскливый свет фонарей. И те же пятеро у кровати, ее оживший сон. Она села, и взгляды обоих – Джерихо и младенца Нимрода – тут же устремились на ее грудь. Она поспешила завернуться в простыню и разбудила этим Кэла. Он с трудом разлепил сонные глаза.

– Что случилось?

– Вставай, – прошептала она. – У нас гости.

– Мне снилось... гости? —он, наконец, увидел, что делается в комнате. – О Господи!

Младенец на руках Джерихо весело захихикал, указывая пальцем на восставший во сне мужской орган Кэла.

– Что, опять штучки Шэдвелла? – спросил он, прикрываясь подушкой.

– Не думаю, – ответила Сюзанна.

– Кто такой Шэдвелл? – сразу заинтересовалась Аполлина.

– Какой-нибудь Кукушонок, – предположил Фредерик, держа ножницы наготове.

Услышав это, Сюзанна начала кое-что понимать. Иммаколата называла «Кукушатами» людей.

– Фуга... – сказала она.

Тут все взгляды сошлись на ней.

– Что ты знаешь о Фуге? – это спросил Джерихо.

– Не так много.

– Ты знаешь, где остальные? – спросил Фредерик.

– Какие остальные?

– И страна? Где страна?

Кэл посмотрел на стол, где он оставил кусок ковра. Там ничего не было.

Они сошли с того обрывка, – прошептал он, не вполне веря в то, что говорит.

– Да, мне это снилось.

– Мне тоже.

– С обрывка? – вмешался Фредерик. – Значит, нас разделили?

– Похоже, что так, – ответил Кэл.

– А где все остальное? Отведите нас туда.

– Мы не знаем, где. Шэдвелл забрал его.

– Проклятые Кукушата! – воскликнула Аполлина. – Никому из них нельзя верить! Все лжецы, как один.

– Но с ним одна из вас, – сказала Сюзанна.

– Не может быть.

– Это Иммаколата.

При звуке этого имени Фредерик и Джерихо одновременно издали возгласы ужаса. Аполлина же только плюнула на пол.

– Как, эту тварь еще не вздернули? – воскликнула она.

– Насколько я знаю, это случалось дважды, – заметил Джерихо.

– А ей хоть бы что!

Кэлу было холодно. Ему хотелось других снов – о залитых солнцем лугах и искрящихся реках. А тут эти люди, озабоченные и злые. Игнорируя их, он встал и принялся одеваться.

– А где же Хранители? – спросил Фредерик, обращаясь ко всем сразу. – Может, они что-нибудь знают?

– Моя бабушка... Мими...

– Ну и где же она?

– Боюсь, что она умерла.

– Но были и другие Хранители, – сказала Лилия. – Куда они делись?

– Не знаю.

– Ты была права, – Джерихо делался все более печальным. – Действительно случилось что-то ужасное.

Лилия открыла окно.

– Ты чувствуешь его? – спросил Фредерик. – Где он?

Лилия покачала головой.

– Это не прежнее Королевство. Воздух грязный. И холодный.

Кэл, уже одетый, прошел мимо Фредерика и Аполлины к своей бутылке виски.

– Хочешь выпить? – обратился он к Сюзанне.

Она покачала головой. Он налил себе приличную порцию и залпом выпил.

– Нужно найти этого вашего Шэдвелла, – сказал Джерихо, – и забрать у него ковер.

– Куда спешить? – осведомилась Аполлина. Она подошла к Кэлу. – Могу я поучаствовать? – Он нерешительно протянул ей бутылку.

– Что значит «куда спешить»! – возмутился Фредерик. – Мы проснулись неизвестно где, одни...

– Мы не одни, – Аполлина отхлебнула виски прямо из горлышка. – У нас есть друзья. Как твое имя, красавчик?

– Кэлхоун.

– А ее?

– Сюзанна.

– Я Аполлина. А это Фредди.

Кэммел слегка наклонил голову.

– Вон то Лилия Пеллиция, а малыш – ее брат, Нимрод.

А я – Джерихо.

– Вот, – подытожила Аполлина. – Теперь мы друзья, правда? И черт с ними, с остальными. Пускай гниют.

– Они наши родичи, – напомнил Джерихо. – И им нужна наша помощь.

– И поэтому они бросили нас на Рубеже? Брось. Мы для них – отребье, бандиты и Бог знает кто еще, – она взглянула на Кэла. – Да, парень, ты среди отребья. Мы – их стыд и позор. Так что лучше нам остаться здесь. Перед нами целый мир.

– Мы и здесь будем изгоями, – напомнил Джерихо.

Ответом был новый плевок.

– Он прав, – сказал Фредди, – без ковра мы – ничто. Вы знаете, как Кукушата нас ненавидят. Это никогда не кончится.

– Вы все идиоты, – заявила Аполлина и вернулась к окну, забрав с собой бутылку.

– Мы долго отсутствовали, – обратился Фредди к Кэлу. – Можешь сказать, какой сейчас год? 1910? 1911?

Кэл усмехнулся.

– Плюс – минус восемьдесят лет.

Фредерик побледнел. Лилия с тихим стоном опустилась на кровать.

– Восемьдесят лет, – прошептал Джерихо.

– Почему они столько ждут? – спросил Фредди неизвестно кого. – Что могло случиться?

– Вы можете мне кое-что объяснить? – спросила Сюзанна.

– Не можем. Вы не Чародеи.

– Хватит нести чепуху, – вмешалась Аполлина. – Чему это может повредить, после всего?

– Ладно, Лилия, расскажи им, – сказал Джерихо.

– Я против, – буркнул Фредди.

– Расскажи, расскажи, – настаивала Аполлина. – Все, что им хочется знать.

– Почему я? – Лилия все еще дрожала.

– Потому что ты врешь лучше нас всех, – сказал Джерихо, слегка улыбаясь.

– Ладно, – и она начала говорить.

III

Новые открытия

– Мы не всегда были изгоями. Когда-то мы жили в саду.

После этих двух фраз Аполлина прервала ее.

– Имейте в виду, это просто сказка, – сообщила она Кэлу и Сюзанне.

– Ты дашь ей говорить, черт побери? – вспылил Джерихо.

– Ничему не верьте. Эта особа вообще не знает, что такое говорить правду.

Лилия предпочла не обращать внимания на эту реплику.

– Мы жили в саду, – продолжала она. – Там, где и все Семейства.

– Какие Семейства? – спросил Кэл.

– Четыре Корня Чародеев. Ло, Йеми, Айя и Бабу. Семейства, к которым мы все принадлежим. Конечно, некоторых трудно определить, – она со значением взглянула на Аполлину, – но, так или иначе, все мы произошли от них. Вот мы с Нимродом – Йеми. Наше Семейство выткало Ковер.

– И вы видите, к чему это привело, – вздохнул Кэммел. – Никогда не умели предвидеть. Тупицы с ловкими пальцами. Вот у нас, Айя, мастерство всегда сочеталось с умом.

– А ты? – спросил Кэл у Аполлины, забирая у нее бутылку, где виски оставалось всего на пару глотков.

– Со стороны матери я Айя. Это дало мне хороший голос. А отец... никто не знает. Он всегда кем-то притворялся.

– Когда был трезвым, – дополнил Фредди.

– Откуда ты знаешь? Можно подумать, ты видел моего отца.

– Слава Богу, – парировал он. – Твоя мать встретила его только раз, и этого оказалось достаточно.

Младенец залился смехом, словно понимая смысл остроты.

– Во всяком случае, – продолжала Аполлина, – он здорово танцевал. Значит, в нем была кровь Ло.

– И Бабу, – сказала Лилия, – судя по тому, как ты треплешь языком.

– ЯБабу, – вмешался Джерихо. – Только не хочу тратить красноречие на дурацкие перебранки.

Красноречие. Танцы. Пение. Ковры. Кэл попытался запомнить эти признаки семейств, но это было не легче родственных связей семьи Келлуэй.

– То есть, – подытожила Лилия, – все Семейства обладают способностями, которых нет у людей. Вас они удивляют, а для нас так же естественны, как то, что хлеб вырастает в поле.

– Чары? – спросил Кэл. – Так вы их зовете?

– Да. Мы владеем ими с самого начала и не думали об этом, пока не пришли в Королевство. Только тут мы поняли, что ваш род обожает раскладывать все по полочкам с наклеенными этикетками. Непонятное вас раздражает. Вы ведете себя так, будто придуманные вами правила вечны.

– Ну, это спорно, – заметил Фредди.

– Законы Королевства – это законы Кукушат. Так гласит один из Догматов Капры.

– Капра мог и ошибаться.

– Вряд ли. Мир становится таким, каким Кукушата хотят его видеть. Пока кто-нибудь не предложит лучшею идею...

– Погодите, – вмешалась Сюзанна. – Так, по-вашему, мир таков, каким мы представляем его себе?

– Так считал Капра.

– А кто это?

– Великий муж...

– Или женщина, – вставила Аполлина.

– ...который жил или не жил.

– Но даже если онаи не жила, – продолжила Аполлина, – то оставила много изречений.

– Которые ничего не объясняют, – сказала Сюзанна.

– Это для тебя.

– Ну, Лилия, – напомнил Кэл. – Рассказывай дальше.

Она начала снова.

– И вот, с одной стороны, вы, Люди, с вашим глупым самомнением и бездонной завистью, а с другой – мы, Чародеи, отличные от вас, как день от ночи.

– Ну, не так уж сильно, – заметил Джерихо. – Мы ведь когда-то жили среди них.

– И они обращались с нами, как с подонками.

Да, это верно.

– Наши способности, – продолжала Лилия, – Кукушата назвали «волшебством». Некоторые хотели овладеть им. Некоторые просто боялись. Но никто нас не любил. Вспомните, что города тогда были маленькими, в них было трудно укрыться. Поэтому мы бежали в леса и горы, где мы были в безопасности.

– Многие и не пытались жить среди Кукушат, – сказал Фредди. – Особенно Айя. Им было нечего продать, а среди Кукушат не проживешь, если тебе нечем торговать. Куда лучше жить на природе.

– Ладно, – бросил Джерихо. – Вы так же любите города.

– Верно, я люблю камни и кирпичи. Но иногда завидую пастухам.

– Их одиночеству или их овцам?

– Их спокойной жизни, кретин! – воскликнул Фредди. Потом обратился к Сюзанне. – Мадам, видите ли, я не имею с этими людьми ничего общего. В самом деле. Он (ткнув пальцем в направление Джерихо) осужден за воровство. Она (в Аполлину) держала бордель. А она (теперь в Лилию) со своим братцем натворила столько бед...

– Как ты смеешь обвинять невинного... – начала Лилия.

– Хватит паясничать! Твой брат может сколько угодно притворяться младенцем. Из-за ваших штучек вы и оказались на Рубеже.

– Ага, как и ты.

– Меня оболгали, – запротестовал Фредди. – Мои руки чисты.

– Никогда не доверяла людям с чистыми руками, – пробормотала Аполлина.

– Шлюха, —бросил Фредди.

– Жалкий брадобрей, —отпарировала она.

Кэл обменялся с Сюзанной недоуменными взглядами. Согласия и мира среди Чародеев явно не наблюдалось.

– Так вы говорили, – напомнила Сюзанна, – что вы прятались в лесах.

– Не прятались, – раздраженно поправила Лилия, – а просто были невидимы.

– А в чем разница?

– Наши чары позволяли нам скрываться, как только Кукушата подходили слишком близко.

– А это происходило чаще и чаще, – добавил Джерихо.

– Любопытные стали шляться по лесам и искать наши следы.

– Так они знали о вас?

– Нет, – сказала Аполлина, сбрасывая с одного из стульев одежду и усаживаясь. – Только слухи и сказки. Всякую чушь. Боже, какими только именами они нас не называли! Только некоторые кое-что узнали, и то только потому, что мы им позволили.

– Кроме того, нас всегда было мало, – сказала Лилия. – Мы никогда не испытывали особой любви к сексу.

– Говори о себе, – заметила Аполлина, подмигнув Кэлу.

– Поэтому мы могли успешно скрываться и шли на контакт, как сказала Аполлина, только когда нам этого хотелось. У вас было кое-что, что мы позаимствовали. Кони, вино, оружие. Но вы от нас почти ничему не научились.

Продолжали купаться в ваших кровавых банях и в вашей зависти...

– Что это вы заладили про зависть? – не выдержал Кэл.

– Это основное свойство людей, – ответил Фредди. – Завидовать всему чужому и пытаться отнять.

– А вы, конечно, совершенные создания? – с иронией заметил Кэл, уставший от обвинений в адрес Кукушат.

– Будь мы совершенными, ты бы нас не видел, – сказал Джерихо. – Нет. Мы такие же существа из плоти и крови и так же несовершенны. Но мы никогда не делали из этого трагедии. Вы же, люди, вечно жалуетесь на жизнь. Вам кажется, что вы живете не в полную силу.

– Тогда почему же моя бабушка охраняла ковер? – спросила Сюзанна. – Она ведь была Кукушонком.

– Не говори этого слова, – буркнул Кэл. – Она была человеком.

Но в ней текла и наша кровь, – поправила Аполлина. – По матери она была из Чародеев. Я говорила с ней пару раз и нашла много общего. Ее первый муж был Чародеем, а мои... мужья все были Кукушатами.

– Но она ведь была лишь одной из Хранителей. Единственной женщиной и единственный, ведущей род от людей, если я не ошибаюсь.

– Мы решили, что Хранители должны хорошо знать Королевство и его жителей. Только так можно было надеяться, что про нас забудут.

– Неужели люди так вам досаждали?

– Нет. Мы могли еще долго скрываться в глухих местах, но случились страшные вещи.

– Не помню, когда это началось, – сказала Аполлина. – В 1896-м. Тогда он появился.

– Кто? – спросил Кэл.

– Неизвестно. Какое-то существо, поставившее целью стереть нас с лица земли.

– Но что это за существо?

Лилия пожала плечами.

– Никто из видевших его не спасся.

– Это был человек?

– Нет. Мы не могли укрыться от него, как от Кукушат. Он чуял нас по запаху. Никакие чары не помогали.

– Нас загнали в ловушку, – сказал Джерихо. – С одной стороны, люди, которые занимали одно наше открытие за другим, а с другой – БИЧ, как мы его назвали, который стремился просто истребить нас. Еще немного – и нам бы пришел конец.

– А нам этого не хотелось, – пояснил Фредди.

– Мрачные это были годы, – задумчиво проговорила Аполлина. – И все же я чувствовала себя счастливой. Отчаяние – лучший возбудитель, вам не кажется? – она усмехнулась. – К тому же, у нас оставались укрытия, где Бич не мог нас унюхать.

– Я не помню особого счастья, – сказала Лилия. – Только кошмары.

– Кстати, как назывался тот холм, где мы жили последнее лето? – спросила Аполлина. – Помню, как будто это было вчера, а название забыла.

– Холм Сияния.

– Да, верно. Холм Сияния. Там я была счастлива.

– Но долго это не могло продолжаться, – напомнил Джерихо. – Рано или поздно Бич нашел бы нас.

– Может быть.

– У нас не было выбора, – продолжала Лилия. – Нужно было найти место, где Бич не смог бы до нас добраться. Где мы могли бы затаиться, пока он про нас не забудет.

– Вовсе.

– Да, такое убежище придумал Совет.

– После бесконечных дебатов, – добавил Фредди. – За это время погибли сотни наших. Каждую неделю нас вырезали целыми селениями. Страшное время.

– И отовсюду сходились беженцы. Некоторые приносили с собой любимые вещи и места... то, что уцелело... чтобы отыскать всему этому место на ковре.

– А что это было?

– Дома. Пейзажи. Это делали Бабу – заключали поле или дом в слова так, чтобы можно было их унести.

– Вы понимаете?

– Нет. Не понимаем. Объясни.

– Ты Бабу, – обратилась Лилия к Джерихо. – Объясни им.

– У нас, Бабу, есть способы материализации слов. Мой учитель, Квикетт, мог обратить в слова целый город и снова воплотить его на другом месте, – его лицо сделалось еще грустнее. – Бич настиг его в Нижних землях. И все, – он прищелкнул пальцами.

– А почему вы все собрались в Англии?

– Это самая безопасная для нас страна. И Кукушата здесь были заняты своей Империей. Мы могли затеряться в толпе, пока Фуга не была выткана.

– Что такое Фуга?

– Это все, что нам удалось спасти от разрушения. Фрагменты Королевства, которые Кукушата не могли видеть в их истинном виде и потому даже не замечали, что они исчезли, лес, пара озер, течение одной реки, устье другой... Некоторые дома, где мы жили, даже пара улиц. Мы собрали их воедино в что-то вроде города.

– Они назвали его Невидаль, – сообщила Аполлина. – На редкость дурацкое имя.

– Сперва пытались разместить все в каком-либо порядке, – сказал Фредди. – Но изгнанники прибывали с каждым днем. Возле Дома Капры день и ночь стояли те, кто надеялся скрыться от Бича.

– Поэтому все продолжалось так долго, – сказала Лилия.

– Но никому не было отказано, – заметил Джерихо.

– Всякий, кто искал места на ковре, получил его.

– Даже мы, недостойные, – вставила Аполлина. – Даже мы получили там места.

– Но почему ковер? —спросила Сюзанна.

– Потому что легче всего укрыться на вещи, которую топчут ногами, – ответила Лилия. – Кроме того, это искусство нам знакомо.

– Все имеет свой план, – сказал Фредди. – Отыскав его, можно с легкостью уместить малое в большом.

– Но не все хотели на ковер, – продолжала Лилия. – Кое-кто решил остаться среди Кукушат. Большинство из них погибли.

– А как это было... на ковре?

– Как сон. Сон без сновидений. Мы не старели. Не испытывали голода и жажды. Только ждали, когда Хранители разбудят нас и скажут, что мы в безопасности.

– А птицы? – спросил Кэл.

– О, в ткань было вплетено столько...

– Я не о ткани. Я о моих голубях.

– А причем тут твои голуби?

Кэл вкратце рассказал им о том, как он обнаружил ковер.

– Это из-за Круговерти, – сказал Джерихо.

– Круговерти?

– Когда ты видел Фугу, ты, наверное, разглядел в ее центре вращающиеся облака? Это Круговерть, где находился Станок.

– Как же на ковре может находится станок, на котором его соткали?

– Это не простой станок, – пояснил Джерихо. – Это, скорее, волшебство, превратившее Фугу в подобие облачного ковра. Там много странных вещей, чем ближе к центру Круговерти, тем страннее. Есть места, где встречаются прошлое и будущее.

– Не надо об этом, – предостерегла Лилия. – "Эти разговоры не к добру.

– А что нам сейчас к добру? – осведомился Фредди. – Нас так мало...

– Как только мы найдем ковер, мы разбудим остальных, – сказал Джерихо. – Если он видел Фугу, значит, Круговерть продолжает действовать.

– Он прав, – согласилась Аполлина. – Нужно что-то делать.

– Но это небезопасно, – сказала Сюзанна.

– Для кого?

– Прежде всего, для вас.

– Бич наверняка исчез после стольких лет.

– Тогда почему Мими не разбудила вас?

– Может, она просто забыла, – предположил Фредди.

– Забыла?Быть этого не может.

– Все не так просто, – сказала Аполлина. – Королевство держит цепко. Шагни чуть глубже – и забудешь даже собственное имя.

– Не могу поверить, – сказал Кэл.

– Сначала, – продолжал Джерихо, игнорируя протест Кэла, – нам нужно отыскать ковер. Потом мы уедем из этого города туда, где Иммаколата нас не достанет.

– А мы? – спросил Кэл.

– Что вы?

– Разве мы не увидим?

– Что?

– Фугу, черт возьми! – Кэла бесило полное отсутствие у этих людей или Чародеев обычной вежливости.

– Вас это не должно касаться, – напомнил Фредди.

– Еще как должно! Я ведь ее уже видел. И чуть не умер из-за нее.

– Если не хочешь умереть совсем, держись от всего этого подальше, – предупредил Джерихо.

– Я не боюсь.

– Кэл, – Сюзанна потянула его за руку. Но эта попытка успокоить только усилила его гнев.

– Ты на их стороне!

– Дело не в сторонах, – начала она, но он не собирался слушать увещеваний.

– Тебе легко говорить. Ты с этим связана...

– Не так-то это легко.

– ...и твой менструм...

– Что? —голос Аполлины заставил Кэла замолчать.

– Да, – сказала Сюзанна.

– И ты не рассыпалась?

– А почему я должна рассыпаться?

– Не здесь, – прервала их Лилия, в упор глядя на Кэла.

Это было последней каплей.

– Ладно, – сказал он. – Не хотите говорить при мне, и черт с вами. Я ухожу.

Он пошел к двери, игнорируя Сюзанну, которая звала его по имени. Нимрод за его спиной опять захихикал.

– Заткни пасть! – крикнул он младенцу и оставил комнату непрошеным гостям.

IV

Ночные страхи

1

Шэдвелла разбудил знакомый сон, в котором он владел магазином, таким огромным, что трудно было разглядеть его дальний конец. И он торговал, торговал всем – китайскими вазами, игрушечными обезьянами, говяжьими тушами, всем, – а толпы покупателей ломились в двери, чтобы присоединиться к тем, кто уже заполнял магазин.

Как ни странно, деньги ему не снились. Они перестали что-либо значить с тех пор, как он познакомился с Иммаколатой, которая умела извлекать все, что им было нужно, прямо из воздуха. Нет, ему снилась власть —власть над людьми, которые жаждали приобрести его товары.

Внезапно он проснулся в темной комнате. Рядом слышалось чье-то дыхание.

– Иммаколата?

Она стояла у дальней стены, прижавшись к ней и вонзив ногти в штукатурку. Глаза ее были расширены, но она ничего не говорила – во всяком случае, Шэдвелл ничего не слышал. Он уже видел ее такой – два дня назад, в фойе отеля.

Он встал с постели и накинул халат. Она прошептала его имя.

– Я здесь, здесь.

– Опять. Я опять его чувствую.

– Бич?

– Да. Нужно поскорее сбыть этот ковер.

– Мы это сделаем, – сказал он, медленно приближаясь к ней. – Ты же знаешь, я уже готовлюсь.

Он говорил как можно спокойнее. Иммаколата была опасна и в хорошем настроении, а в такие моменты он боялся ее еще сильней.

– Покупатели скоро явятся. Они давно этого ждали. Они приедут, мы заключим сделку, и все кончится.

– Я вижу это место, – проговорила она. – Стены, громадные стены. И песок. Похоже на край света.

Теперь она смотрела на него, и видение, кажется, начало угасать в ее глазах.

– Когда,Шэдвелл?

– Что когда?

– Аукцион.

– Послезавтра. Так я им сообщил.

Она кивнула.

– Странно. Так ждала этого, и вот теперь – все эти кошмары.

– Ты просто увидела ковер, – заметил Шэдвелл.

– Не только.

Он подошла к двери, ведущей во вторую комнату, и открыла ее. Вещи были сдвинуты к углам, и в центре привольно расположился их трофей – Сотканный мир. Она стояла у входа и смотрела на него.

Не смея ступать на него ногами, она прошла по краю изучая каждый дюйм.

У дальнего конца она остановилась.

– Здесь, – она указала на что-то.

Шэдвелл подошел ближе.

– Что?

– Кусок оторвался.

Она была права. Маленького куска ковра недоставало; остался в магазине, скорее всего.

– Ничего. Покупателей это не отпугнет.

– Я не об этом беспокоюсь.

– А о чем?

– Посмотри сам. Любой узор здесь – это один из Чародеев.

Он присел на корточки, изучая ткань. Узоры совсем не напоминали людей – скорее, какие-то закорючки разных цветов.

– Так это они?

Конечно. Всякие подонки, преступники. Вот почему они на краю. Они несут там свое наказание.

– Какое?

– Первый рубеж обороны, – Иммаколата продолжала смотреть на место, где не хватало куска. – Первыми гибнут, первыми...

– Первыми просыпаются, – закончил Шэдвелл.

– Именно.

– Думаешь, кто-нибудь из них проснулся? – Он посмотрел на окна. Они плотно закрыты шторами, но он мог представить спящий город за окнами.

Мысль, что там таятся разбуженные Чародеи, не особенно нравилась ему.

– Да. Я думаю, это случилось. И Бич чует их во сне.

– Так что нам делать?

– Нужно найти их, пока они не разбудили его. Может, он все забыл. Но если он вспомнит... – она осеклась, будто слова не могли передать ее ужаса. – Если он проснется, наступит конец всем Чародеям.

– Даже тебе?

– Даже мне.

– Так нужно их найти.

– Этим займемся не мы. Нам ни к чему пачкать руки, – она направилась в спальню. – Они не могли уйти далеко.

У двери она остановилась и повернулась к нему.

– Ни в коем случае не выходи, пока я не позову, я должна вызвать того, кто ими займется.

– Кто это?

– Ты его не знаешь. Он умер лет за сто до твоего рождения. Но у вас есть нечто общее.

– И где же он сейчас?

– В могиле, где же еще? Он пытался тягаться со мной. Удивительно нахальный тип. В конце концов он пожелал стать некромантом и вызвал из какого-то мира, уж не знаю откуда, Хирургов. А с ними шутки плохи. Они гонялись за ним по всему Лондону. В конце концов он прибежал ко мне, – голос ее понизился до шепота. – Умолял спасти. Но причем тут я? Он сделал свой выбор. Хирурги взялись за него, и когда от него уже почти ничего не осталось, он сказал мне: «Возьми мою душу».

Она прервалась. Потом закончила:

– И я это сделала. Теперь он в Капище.

Шэдвелл молчал.

– Оставайся здесь, – еще раз предупредила она и вышла.

Капище. Еще одна из загадок Колдуньи. Когда-то это был центр ее культа, где ей поклонялись, как богине. Но жажда обладания Фугой сослужила ей плохую службу. Враги обвинили ее в измене и в бесчисленных преступлениях, начавшихся с материнской утробы. Произошла кровавая распря, о которой Шэдвелл мало что знал, и Иммаколата была изгнана из Фуги – задолго до появления ковра.

Изгнание не смягчило ее нрава, и ее пребывание среди Кукушат превратилось в цепь бесконечных кровопролитий. Ей еще поклонялись кое-где под дюжиной странных имен – Черная Мадонна, Владычица Скорбей, Мать Зла, – но она сама стала жертвой своих привычек и постепенно впадала в безумие, находя в нем убежище от суетной жизни Королевства.

В таком состоянии ее и нашел Шэдвелл. Ее странное поведение и разговоры, а потом и другое, убедили его в том, что именно она может дать ему желанное могущество.

И вот они здесь. У ковра, где заключены все чудеса, оставшиеся в мире.

Он дошел до середины, разглядывая стилизованные облака Круговерти. Сколько ночей он лежал без сна, думая, как должен чувствовать себя человек, оказавшийся там. Как Бог, может быть? Или как дьявол?

От этих мыслей его отвлек дикий вой из соседней комнаты. Лампа внезапно мигнула и погасла, будто темнота всосала ее в себя.

Он отошел к стене и сел. Сколько еще ждать?

2

Было еще темно, когда – через несколько часов, как ему показалось, – дверь отворилась.

За ней зияла тьма. Оттуда раздался голос Иммаколаты:

– Входи.

Он встал и заглянул в дверь. В лицо ему ударило жаром, как из печи, где жарилась человеческая плоть.

Невдалеке от себя он мог разглядеть Иммаколату, стоящую или парящую в воздухе.

– Смотри. Вот наш Палач.

Шэдвелл сперва ничего не видел. Потом что-то отделилось от стены и поплыло, не касаясь пола, к нему, подсвеченное гнойным желтым мерцанием.

Теперь он разглядел Палача.

Трудно было поверить, что он когда-то был человеком. Хирурги, о которых говорила Иммаколата, изменили его анатомию, и он висел в воздухе, как пальто на вешалке. Его верхние конечности, цепь хрящей, опутанных блестящими сухожилиями, были раскинуты в стороны. Шэдвелл едва не закричал, когда увидел голову Палача и понял, что с ним сделали Хирурги.

Они выпотрошили его. Вынули из тела все кости, оставив нечто, более подходящее для моря, чем для суши, пародию на человека, вызванную из своего мрачного обиталища зловещим колдовством сестер. Его лишенная черепа голова раздувалась, постоянно меняя форму – то это были сплошь блестящие, безумные глаза, то челюсти, распахнутые в жалобном вопле.

– Tсc, – сказала ему Иммаколата.

Палач вздрогнул и вытянул вперед руки, будто желая задушить свою мучительницу. Но он замолчал.

– Домвилл, ты ведь когда-то утверждал, что любишь меня?

Он замотал головой, как бы в ужасе от того, к чему привело его это чувство.

– Я решила дать тебе немного жизни. И достаточно сил, чтобы смести с лица земли этот поганый город. Так докажи свою любовь ко мне.

Шэдвелл забеспокоился.

– А он себя контролирует? Он может натворить бед.

– Пусть, – последовал ответ. – Я ненавижу этот город. Он должен убить Чародеев, а потом пусть делает, что хочет. Он знает, что он должен сделать. Думаю, потом он постарается умереть. Правда, мой Палач?

Глаза твари – раздутые кровавые сгустки – мигнули в знак согласия.

Шэдвелл повернулся и пошел к выходу. Пускай сестрицы забавляются дальше. Ему на сегодня магии хватило.

V

Устами младенца

1

Рассвет входил в Ливерпуль с опаской, словно боясь того, что он может обнаружить. Кэл смотрел, как свет проникает в его город, от серых труб до серых тротуаров.

Он прожил здесь всю жизнь, и это был его мир. Телевизор и книги показывали ему другие миры, но в глубине души он никогда не верил в их реальность. Они были так же далеки от того, что он видел вокруг, как звезды, горящие над головой.

Но Фуга – это другое. Она казалась ему настоящей и мало того – ждущей его. Но иллюзии быстро рассеялись. Если эта страна и звала его, для ее обитателей он явно был незваным гостем.

Он бесцельно бродил по улицам около часа, наблюдая, как пробуждается город.

Так ли они плохи, эти Кукушата, к роду которых он имеет несчастье принадлежать? Они улыбались, встречая своих котов после ночных прогулок; обнимали детей, отправляя их в школу; слушали за завтраком песенки про любовь по радио. Глядя на них, он разозлился. Какое право имеют эти пришельцы их третировать? Сейчас он пойдет и скажет это им в глаза.

Подойдя к дому, он увидел, что дверь открыта, и возле нее стоит молодая женщина – соседка, имени которой он не знал. Потом он заметил на крыльце младенца Нимрода, одетого в тогу, сделанную из рубашки Кэла, и солнечные очки.

– Это ваш малыш? – спросила женщина, увидев Кэла.

– Можно сказать и так.

– Он барабанил в окно, когда я проходила. У вас есть кому за ним приглядеть?

– Теперь есть.

Кэл посмотрел на младенца, вспоминая слова Фредди, что Нимрод только притворяетсяребенком. Тут малыш сдвинул очки на лоб и бросил на него взгляд, полностью подтверждающий мнение брадобрея. Но выбора не было – приходилось играть роль отца. Кэл подхватил младенца на руки.

– Что ты тут делаешь? – прошептал он.

– Сёска! Зя потога! – Нимрод явно не справлялся с младенческим произношением.

– Что?

– Какой милый, – проворковала женщина, и прежде чем Кэл успел закрыть дверь малыш потянулся к ней, бормоча что-то ласковое.

– Ах ты, моя крошка...

Она выхватила Нимрода из рук самозваного отца.

– А где его мать?

– Скоро придет, – пробормотал Кэл, пытаясь оторвать младенца от груди женщины.

Младенец недовольно захныкал. Женщина прижала его к себе, успокаивая, и он тут же принялся теребить ее соски через тонкую ткань блузки.

– Извините, – Кэл, наконец, разжал его ручонки и забрал к себе.

– Не оставляйте его одного, – посоветовала женщина, рассеянно трогая грудь там, где ее касался Нимрод.

Кэл поблагодарил ее за участие.

– Счастливо, малыш, – сказала она.

Нимрод послал ей воздушный поцелуй. Она, покраснев, быстро пошла прочь, уже не улыбаясь.

2

– Что за глупость?

Нимрод быстро обучался нормальной речи. Сейчас он стоял посреди холла и глядел на Кэла снизу вверх.

– Где остальные? – спросил Кэл.

– Ушли. Мы тоже уходим.

Движения он тоже контролировал уже лучше. Он потянулся к дверной ручке, но не достал. После нескольких неудачных попыток он начал колотить в дверь.

– Пусти!

– Ладно. Только не ори так.

– Выпусти меня!

Что ж, ничего плохого не будет, если он выйдет с ребенком погулять. Кэл испытывал странное удовлетворение от того, что это волшебное существо теперь зависит от него.

Полностью овладев своим языком, Нимрод быстро успокоился, хотя все еще злился на товарищей.

– Они бросили меня здесь и велели самому заботиться о себе. Но как? Как, я тебя спрашиваю?

– А почему ты в таком обличье? – спросил Кэл.

– О, в свое время это показалось мне хорошей идеей. Меня застал разгневанный муж, и я принял самый невинный облик. Только упустил из виду, что такие чары быстро не рассеиваются. А потом началась вся эта суматоха, и я попал на ковер в таком виде.

– А можешь снова стать нормальным?

– Только когда опять окажусь в Фуге.

Он уставился в окно на проходящую девицу.

– Ух ты, какие ляжки!

– Не пошли.

– Дети часто пошлят.

– Не так, как ты.

Нимрод хмыкнул.

– Шумно тут, в вашем мире. И грязно.

– Хуже, чем в 1896-м?

– Гораздо. Но все равно мне тут нравится. Слушай, расскажи мне о нем?

– О Господи! А откуда начать?

– Откуда хочешь. Я быстро обучаюсь, вот увидишь.

Это оказалось правдой. За полчаса их прогулки по Чериот-стрит он задал Кэлу массу вопросов, частью о том, что они видели, частью на более абстрактные темы. Сперва они говорили о Ливерпуле, потом о городах вообще, потом о Нью-Йорке и Голливуде. Разговор об Америке навел их на тему отношений Востока и Запада, в связи с чем Кэл рассказал о всех войнах и революциях, какие помнил с 1900 года. Они поговорили немного об Ирландии, потом о Мексике, куда оба мечтали попасть, потом об аэродинамике, потом о ядерном оружии и о загрязнении окружающей среды и, наконец, вернулись к любимой теме Нимрода – женщинам.

В обмен Нимрод вкратце поведал Кэлу о Фуге: О Доме Капры, где заседает Совет Семейств; о Мантии, скрывающей в себе Круговерть, и о ведущем туда Луче; об Основании и Памятных Уступах. Сами эти названия наполняли сердце Кэла трепетом.

Они обсудили все, в том числе и факт, что со временем они могут стать друзьями.

– Теперь не болтай, – предупредил Кэл, когда они вернулись к дому Муни. – Помни, что ты еще маленький.

– Как я могу об этом забыть? – со страдальческим видом воскликнул Нимрод.

Кэл позвал отца, но в доме было тихо.

– Его нет, – сказал Нимрод. – Ради Бога, пусти меня.

Кэл опустил малыша на пол, и тот немедленно устремился на кухню.

– Мне надо выпить. И не молока.

Кэл засмеялся.

– Пойду поищу чего-нибудь.

Войдя в комнату отца и увидев его сидящим в кресле, он сперва подумал, что Брендан мертв. Он едва не закричал. Но тут отец открыл глаза.

– Папа, что с тобой?

Слезы потекли по серым щекам Брендана. Он даже не пытался их вытереть.

– Папа...

Кэл подошел и опустился на колени рядом с креслом.

– Все хорошо, – он взял отца за руку. – Ты что, думал о маме?

Брендан покачал головой. Он не мог говорить, и Кэл больше ничего не спрашивал, только держал его руку. А ему казалось, что горе отца поутихло. Нет, совсем нет.

Наконец Брендан выдавил:

– Я... я получил письмо.

– Письмо?

– От твоей мамы. Неужели я спятил, сынок?

– Нет, папа. Конечно, нет.

– Ну ладно, – он пошарил по столу, нашел грязный носовой платок и вытер слезы. – Вон там. Посмотри. Кэл оглядел стол.

– Ее почерк.

Там и правда лежал листок бумаги, смятый и смоченный слезами.

– Она писала, что она счастлива, и чтобы я не переживал. Писала, что...

Новые рыдания помешали ему закончить, Кэл поднял листок. Он был чист с обеих сторон.

– Писала, что... что ждет меня, но ждать там тоже в радость, поэтому я не должен торопиться, пока меня не позовут.

Кэл увидел, что бумага не просто тонкая; она, казалось, тает у него на глазах. Он положил листок на стол, чувствуя озноб.

– Я был так счастлив, Кэл. Я ведь только и хотел услышать, что ей там хорошо и что когда-нибудь мы снова встретимся.

– Тут ничего нет, папа, – тихо сказал Кэл. – Чистый лист.

– Оно было,сынок. Клянусь тебе. Ее почерк. Я узнал его. А потом все пропало.

Брендан согнулся в кресле, опять начав плакать. Кэл снова взял его за руку.

– Держись, папа.

– Это ужасно, сынок. Я будто потерял ее во второй раз. Почему оно исчезло?

– Не знаю, папа, – он оглянулся на письмо. Листок уже почти исчез.

– Откуда у тебя это письмо?

Отец всхлипнул.

– Ты можешь сказать?

– Я... плохо помню. Кто-то принес его. Да. Кто-то пришел и сказал, что принес мне что-то... достал из пиджака. Скажи мне, что ты хочешь, и оно твое.Слова Шэдвелла эхом отозвались в голове Кэла. Вы видите что-нибудь, что вам нужно?

А что он хотел от тебя, папа? В обмен? Попытайся вспомнить.

Брендан покачал головой, потом задумался.

– Что-то... насчет тебя. Он сказал, что он тебя знает. Да-да. Теперь припоминаю. Сказал, что у него есть кое-что и для тебя.

– Это трюк, папа. Гнусный трюк.

Брендан смотрел на него, будто пытаясь осмыслить сказанное. Потом неожиданно сказал:

– Я хочу умереть, Кэл.

– Нет, папа.

– Да. Хочу. Не могу больше терпеть.

– Ты просто расстроен. Это пройдет.

– Не хочу, чтобы это проходило. Хочу просто уснуть и забыть, что когда-то жил.

Кэл обнял отца за шею. Тот сначала сопротивлялся, но потом нахлынули новые рыдания, его руки потянулись к сыну, и скоро они сжимали друг друга в объятиях.

– Прости меня, сынок. Можешь?

– Тес, папа. Успокойся, прошу тебя.

– Я никогда не говорил тебе, что... что я чувствую. Ни тебе, ни маме. Так ни разу и не сказал... как я... как я ее люблю...

– Она знала это, папа, – Кэл теперь сам плакал. – Говорю тебе, она знала.

Они посидели, обнявшись, еще немного. Слезы Кэла скоро высохли от гнева. Шэдвелл побывал здесь и разбил сердце его отца. Тот решил, что получил письмо из рая, но, как только нужда в нем исчезла, письмо растаяло, как все посулы и подарки этого негодяя.

– Я поставлю чайник, папа.

Это делала в подобных обстоятельствах мать. Согреть воду, всыпать заварки, внести домашний порядок в хаос, со свистом всасывающийся в дом из запредельной черноты.

VI

Нападение

1

Только выйдя в холл, Кэл вспомнил о Нимроде.

Задняя дверь была открыта, и малыш блуждал по саду, продираясь сквозь заросли сорняков. Кэл позвал его, но Нимрод как раз в этот момент орошал куст ежевики, и лучше было его не трогать. В его нынешнем положении хорошенько пописать – одно из немногих оставшихся ему удовольствий.

Когда он ставил чайник, мимо прогромыхал поезд на Борнемут (через Оксфорд, Рэдинг, Саузхэмптон). Через минуту Нимрод был на кухне.

– Господи! Как вы тут спите?

– Хватит орать, а то отец услышит.

– А что с моим питьем?

– Придется подождать.

– Буду плакать, – предупредил Нимрод.

– Ну и плачь.

Нимрод пожал плечами и вернулся к обследованию сада.

Кэл помыл одну из грязных чашек, стоящих в раковине. Потом заглянул в холодильник в поисках молока. Тут снаружи раздался какой-то шум. Кэл выглянул в окно:

Нимрод, открыв рот, уставился на него.

Наверное, увидел самолет. Кэл вернулся к холодильнику, достал бутылку молока и услышал, что кто-то стучит в дверь. Он снова выглянул, заметив одновременно несколько вещей.

Во-первых, откуда-то неожиданно подул ветер. Во-вторых, Нимрод заметался среди кустов, пытаясь укрыться. И, в-третьих, на лице у него было не удивление, а страх.

Стук в дверь превратился в удары кулаками.

Выйдя в холл, Кэл услышал голос отца:

– Кэл! Там, в саду, ребенок!

И крик из сада.

– Кэл! Ребенок...

Краем глаза он увидел отца, идущего к двери.

– Папа, подожди, – и он открыл переднюю дверь.

Там стоял Фредди, за широкими плечами которого он не сразу разглядел Лилию. Но она заговорила первой:

– Где мой брат?

– Он в...

Саду,хотел он закончить, но не успел. Ветер, дующий снаружи, превратился в настоящий ураган. Он взметал в воздух землю, листья, вырванные с корнем цветы. Несколько прохожих, застигнутых врасплох, цеплялись за ограды и фонари; другие попадали на землю, закрывая руками голову.

Лилия и Фредди вбежали в дом, и ветер последовал за ними, едва не сбив Кэла с ног.

– Закрой дверь! —крикнул Фредди.

Кэл с трудом прикрыл дверь и запер на засов. Ветер колотился о дерево с другой стороны.

– Боже, – сказал Кэл. – Что случилось?

– Кто-то гонится за нами.

– Кто?

Не знаю.

Лилия уже шла к задней двери, воздух за которой казался черным от пыли. Брендан выскочил в сад и что-то кричал, пытаясь прогнать Баньши, завывающую в этом диком ветре. За ним виднелся Нимрод, цепляющийся за куст, от которого ветер пытался его оторвать.

Кэл догнал Лилию у дверей на кухню. На крыше гремело – срывалась черепица.

– Папа, подожди! —крикнул Кэл изо всех сил.

На кухне он увидел закипающий чайник и чашку рядом с ним, и абсурдность этих обыденных предметов поразила его, как удар грома.

Я сплю, подумал он. Я упал со стены, и мне все это привиделось. Такого просто не может быть. Мир – это чайник и чашка, а не чары и внезапные ураганы.

Тут видение превратилось в кошмар. Сквозь завесу ветра он увидел Палача. Тот на мгновение завис в воздухе, высвеченный солнцем.

– Давай же, – простонал Фредди.

Выведенный из оцепенения, Кэл выбежал в сад, прежде чем монстр успел упасть на свои жертвы. Он увидел раздутое тело Палача, его налитые кровью шары-глаза, и услышал его рев, казавшийся до того воем ветра.

Сверху продолжали сыпаться камни и растения. Закрыв лицо, Кэл метнулся туда, где в последний раз видел отца.

Брендан лежал ничком, уткнувшись лицом в землю. Нимрода с ним не было.

Кэл знал сад, как свои пять пальцев. Отплевываясь от попавшей в рот грязи, он побежал по тропе, ведущей прочь от дома.

Где-то наверху опять взревел Палач, и следом раздался крик Лилии. Он не оглянулся, так как увидел Нимрода, пытающегося пробиться через трухлявые доски ограды. Кэл увернулся от очередного земляного града и побежал к нему, минуя голубятню, где хлопали крыльями испуганные птицы.

Вой замолк, но ветер и не думал успокаиваться. Кэл оглянулся и увидел небо сквозь черную пелену; потом все заслонил летящий к нему силуэт, и он начал отчаянно колотиться в ограду, уверенный, что сейчас Палач вцепится ему в шею. Видимо, Чокнутый Муни подтолкнул его – ограда треснула, и он вылетел с другой стороны, целый и невредимый.

Поднявшись, он увидел, что Палач задержался возле голубятни, принюхиваясь к запаху птиц и мотая своей раздутой головой. Кэл нагнулся и выхватил из-за забора Нимрода, потом, подхватив его на руки, побежал по насыпи к железнодорожным путям. В детстве ему запрещали выходить на дорогу, но теперь ему грозила опасность куда страшнее.

– Беги! – крикнул Нимрод. – Он догоняет нас! Беги! Кэл поглядел на север, потом на юг. Пыль мешала обзору. Перед ними лежали четыре колеи, по две в каждом направлении. Пахло машинным маслом и гарью – к этому запаху он привык с детства. Они дошли до второй колеи, когда он услышал голос Нимрода:

– Черт!

Кэл повернулся. Их преследователь, забыв про птиц, пролезал сквозь дыру в ограде.

Сзади он разглядел Лилию Пеллицию, которая что-то беззвучно кричала, стоя на развалинах сада Муни. Тварь, в отличие от Кэла, услышала ее и повернула в ее направлении.

Кэл плохо видел, что случилось после – и из-за ветра, и из-за Нимрода, который, видя гибель сестры, начал биться у него на руках. Он заметил лишь, как силуэт их преследователя вдруг ярко вспыхнул, и в следующую секунду крик Лилии наконец стал слышен. Это был крик страшной, невыносимой боли. Потом он оборвался, и Кэл разглядел фигуру Лилии, охваченную белым огнем.

В этот момент шпалы под его ногами завибрировали, сигнализируя о приближении поезда. Куда он идет? Убийца Лилии был менее чем в десяти ярдах от них.

Думай.Через миг будет поздно.

Прижав к себе Нимрода, он поглядел на часы. Двенадцать тридцать восемь. Какой же поезд идет в это время. К Лайм-стрит... или оттуда?

Думай.

Нимрод начал плакать. Это было не детское хныканье, а глубокие мужские рыдания.

Кэл оглянулся. Сквозь пыль был виден сад – вернее, то, что от него осталось. Тело Лилии исчезло, и в саду остались только неподвижно стоящий Брендан... и Палач, надвигающийся на него. Брендан, казалось, не сознавал грозящей ему опасности.

– Кричи! – Кэл встряхнул Нимрода. – Кричи как можно громче!

Тот только плакал.

– Слышишь?

Зверь вплотную приблизился к Брендану.

– Слышишь, что я говорю? – Кэл бешено затряс младенца. – Кричи, или я убью тебя!

Нимрод, кажется, поверил в это.

– Ну! —Нимрод начал кричать.

Зверь услышал. Он повернул свою раздутую голову и снова двинулся к ним.

Как далеко еще поезд? Миля? Четверть мили?

Нимрод перестал кричать и попытался вырваться из рук Кэла.

– Черт! Он убьет нас, что же ты стоишь?

Кэл, чтобы не слушать крики Нимрода, углубился в прохладную область памяти, где хранилось расписание электричек. Пробегая воображаемые строчки, он искал поезд, проходящий через Лайм-стрит с интервалом шесть-семь минут.

Тварь карабкалась по насыпи. Ветер завывал вокруг нее, разбрасывая гравий во все стороны.

Поезд приближался, а Кэл все еще не мог вспомнить.

Куда? Откуда? Скорый или пассажирский?

Думай.

Тварь была уже совсем близко.

Думай.

Он стал отступать, рельсы под ним загудели. И тут пришел ответ. Стаффордский поезд, через Ранкорн. Его ритм сотрясал все тело Кэла и отдавался эхом в голове.

– Двенадцать сорок шесть из Стаффорда, – сказал он, ступая на рельсы.

– Что ты делаешь? – забеспокоился Нимрод.

– Двенадцать сорок шесть, – он повторял это, как молитву.

Тварь пересекала первую линию. Она несла смерть. Не злобу, не гнев – просто смерть, холодную и безжалостную.

– Ну, иди сюда! – прокричал Кэл.

– Ты что, спятил?

Вместо ответа Кэл поднял его выше. Нимрод захныкал. В выкаченных глазах твари вспыхнул голод.

– Иди сюда!

Палач шагнул на содрогающиеся рельсы. Кэл неуклюже отпрыгнул назад. Вой твари и грохот поезда, смешавшись, заполнили всю его голову.

Последним, что он услышал, было бормотание Нимрода, перебирающего весь реестр святых в поисках Спасителя.

Как ответ на эту молитву, налетел поезд. Кэл отчаянным усилием успея отскочить от рельсов.

В следующий миг твари, уже разинувшей пасть в предвкушении кровавого пира, не было на рельсах. Только резкое зловоние – как от давным-давно умершего и разложившегося человека, – потом и его не стало. Поезд пронес мимо них улыбающиеся лица пассажиров и исчез так же быстро, как и появился. Скоро утихло и гудение рельсов.

Кэл тряхнул Нимрода, который продолжал бормотать.

– Все, – сказал он.

Нимрод вздрогнул и вперился глазами в пыль, словно ожидая нового явления Палача.

– Его нет. Я убил его.

– Не ты, а поезд, – заметил Нимрод. – Пусти меня.

Кэл поставил его на землю, и малыш, не глядя по сторонам, устремился в сад, где погибла его сестра.

Кэл последовал за ним.

Ветер, принесший убийцу или принесенный им, стих. С неба теперь падало все, унесенное туда – камни, куски дерева и даже некоторые домашние животные, не успевшие вовремя спрятаться. Такого дождя из крови и грязи добропорядочные обыватели Чериот-стрит не ожидали раньше Судного дня.

VII

Последствия

1

Когда осела пыль, стало возможно оценить масштабы разрушений. Сад был полностью разгромлен, как и другие сады по соседству; с крыши сдуло часть черепицы и перекосило каминную трубу. Погулял ветер и на улице: поваленные фонарные столбы, оборванные провода, стекла автомобилей, разбитые летящими камнями. К счастью, никто серьезно не пострадал. Единственной жертвой была Лилия, от которой не осталось никаких следов.

– Это была тварь Иммаколаты, – сказал Нимрод. – Я убью ее за это, клянусь.

Из его младенческих уст такая угроза звучала вдвойне сомнительно.

– Что толку? – мрачно осведомился Кэл, глядя в окно на жителей Чериот-стрит, которые осматривали разрушения или смотрели на него, будто желая найти там объяснение происшедшего.

– Мы одержали важную победу, мистер Муни, – сказал Фредерик. – Как вы не понимаете? И все благодаря вам.

– Победу? Мой отец сидит у себя и молчит, Лилия мертва, пол-улицы разнесено на куски...

– Мы будем бороться, пока не отыщем Фугу.

– И где это вы боролись, когда налетела эта дрянь? – ядовито осведомился Нимрод.

Кэммел хотел что-то ответить, потом, подумав, решил промолчать.

На улицу въехали две «скорых помощи» и несколько полицейских машин. Услышав сирены, Нимрод выглянул окно.

– Люди в форме. От них одни неприятности.

Едва он сказал это, как из передней машины вылез человек в строгом костюме, приглаживающий ладонью редкие волосы. Кэл знал его в лицо, но, как всегда, не мог вспомнить имени.

– Надо уходить, – сказал Нимрод. – Они наверняка захотят пообщаться с нами.

Уже около дюжины полицейских сновали по улице исследуя ущерб. Кэл подумал: интересно, что им расскажут очевидцы? Видел ли кто-нибудь из них чудовище, убившее Лилию?

– Я не пойду, – сказал он. – Не могу оставить отца.

– Думаешь, они не поймут, что ты что-то знаешь? – спросил Нимрод. – Не будь дебилом. Пусть твой отец говорит им все, что угодно. Ему-то они не поверят.

Кэл подумал, что это так, но все еще колебался.

– А что с Сюзанной и прочими? – спросил Кэл, чтобы переменить тему.

– Они пошли в магазин, чтобы попытаться напасть на след Шэдвелла, – сказал Фредерик.

– А вы?

– У Лилии это получилось.

– То есть, вы знаете, где ковер?

– Мы с ней вернулись в дом Мими, и она сказала, что эхо там очень сильное.

– Эхо?

– Ну да, эхо от того места, где ковер сейчас, туда, где он был перед этим.

Фредди порылся в карманах и выудил три брошюрки. Одна из них оказалась атласом Ливерпуля и окрестностей, две других – дешевые детективы.

– Я купил это, и мы начали искать.

– Но не успели.

– Да. Мы прервались, когда Лилия почуяла эту тварь.

– Она всегда была проницательна, – заметил Нимрод.

– Это точно. Как только она почувствовала его приближение, мы помчались сюда предупредить вас. Зря. Нужно было продолжать поиски.

– И он переловил бы нас поодиночке, – сказал Нимрод.

– Надеюсь, он не сделал этого с остальными, – заметил Кэл.

– Нет. Они живы. Я это чувствую, – сказал Фредди.

– Он прав. Мы легко их найдем. Но нужно идти сейчас же. Пока эти, в форме, нас не выловили.

– Ладно, – согласился Кэл. – Я только пойду попрощаюсь с отцом.

Он зашел в соседнюю комнату. Брендан не двигался с тех пор, как Кэл усадил его к кресло.

– Папа... ты меня слышишь?

Брендан взглянул на него.

– Не видел такого ветра со времен войны, – медленно сказал он. – В Малайе. Он сдувал целые дома. Не думал, что увижу его здесь.

– Здесь полиция.

– Хорошо хоть голубятня уцелела. Такой ветер... – тут он понял, что сказал сын. – Полиция? А сюда они придут?

– Думаю, да. Ты поговоришь с ними? А то мне нужно идти.

– Конечно. Иди.

– Я возьму машину?

– Бери. Я им скажу...

Он снова углубился в свои мысли.

– Не видел такого ветра... да, с войны.

2

Троица вышла через заднюю дверь, перелезла через ограду и задами пробралась к мосту в конце Чериот-стрит.

Оттуда можно было видеть толпу, собравшуюся с соседних улиц.

Часть Кэла хотела спуститься и все рассказать этим людям. Сказать им: мир не только чайник и чашка! Я это знаю. Я видел. Но он знал и то, что они о нем подумают после этого.

Может, и придет еще время поведать соплеменникам об ужасах и чудесах их собственного мира. Но оно еще не пришло.

VIII

Неизбежное зло

Человека, вышедшего из полицейской машины, звала инспектор Хобарт. Он служил в полиции восемнадцать лет из своих сорока шести, но лишь недавно – после бунтов сотрясавших город весной и летом прошлого года, – его звезда стала быстро разгораться.

О причинах этих бунтов еще спорили, но Хобарту все было ясно с самого начала. Он знал, что есть Закон и есть его нарушения, и эта твердость сыграла хорошую службу в нужный момент.

Он отвергал сюсюканья социологов и прессы; его задачей было поддерживать порядок, хотя даже доброжелатели именовали его методы «жестокими». В верхах, за закрытыми дверями, его одобрили и выдали карт-бланш на борьбу с беспорядками, уже стоившими городу миллионов.

Он понимал цель этого маневра. В случае неудачи его первого принесли бы в жертву возмущенной общественности. Но случилось наоборот. Созданное им из отобранных людей подразделение показало себя блестяще. Всякие попытки нарушения порядка наталкивались на синие цепи его «специальных сил» – уже тогда их стали называть Пожарной бригадой, – готовых действовать как убеждением, так и силой. За неделю беспорядки были прекращены, и Джеймс Хобарт сделался героем дня.

Потом потянулись месяцы бездействия, и бригада заскучала. Хобарт понимал, что таким, как он, нужно постоянно подтверждать свою полезность обществу, иначе про них забудут. Теперь случай, кажется, представился.

– В чем дело? – спросил он своего ближайшего помощника Ричардсона. Тот покачал головой.

– Говорят, это был ураган.

– Ураган? – Хобарт даже улыбнулся абсурдности этого предположения. Потом улыбка исчезла. – А преступники?

– Нам о них не сообщали. Только ветер...

Хобарт посмотрел на искореженную улицу.

– Мы в Англии. Откуда здесь ураганы?

– Но что-то это было...

– Не что-то, а кто-то,Брин. Анархисты. Они как крысы – травишь их порошком, а они от него только жиреют. По-моему, это все опять начинается.

Пока он говорил, подошел другой его помощник – ветеран прошлогодних боев по фамилии Фрайер.

– Сэр, нам доложили, что видели подозрительных лиц, проходящих по мосту.

– Разыщите их, – распорядился Хобарт. – Необходимо кого-нибудь задержать. И расспросите людей, Брин. Мне нужны показания всех, кто здесь живет.

Двое помощников отошли, оставив Хобарта наедине с его мыслями. Он не сомневался, что происшедшее – дело человеческих рук. Может, не тех, кому он порасшибал головы в прошлом году, но других таких же. За годы службы он сталкивался с этим зверем во многих обличьях, и с каждым разом тот становился все хитрее и яростнее.

Это один и тот же враг, притворяется ли он огнем, водой или ветром. Поля битвы могут меняться, но война прежняя – между Законом, который он представлял, и Хаосом, червоточиной разъедающим человеческие души. Никакой ураган не скроет от него это.

Конечно, порой в этой войне приходится быть жестоким, но таковы свойства любой войны. Он никогда не уходил от ответственности, не уйдет и сейчас.

Пускай зверь приходит в любой, самой причудливой одежде. Он готов его встретить.

IX

О могуществе

Колдунья даже не посмотрела в сторону Шэдвелла, когда он вошел. Комната отеля пропиталась запахом ее пота и дыхания. Шэдвелл глубоко вздохнул.

– Мой бедный возлюбленный, – прошептала она. – Его больше нет.

– Как это? – ошеломленно спросил Шэдвелл. Палач все еще стоял у него перед глазами. Как можно убить такое создание, особенно если он уже мертв?

– Кукушата, – сказала она.

– Муни или девчонка?

– Муни.

– А беглецы с ковра?

– Все живы, кроме одной. Так, сестра?

Ведьма заколыхалась в углу, как огромный плевок. Ее ответ был так тих, что Шэдвелл его не разобрал.

– Да, – перевела Колдунья. – Она видела, как одну из них убили. Остальные живы.

– А Бич?

– Я его не слышу.

– Ладно. Вечером нужно перенести ковер.

– Куда?

– Через реку, в дом моего знакомого, Шермэна. Там состоится аукцион. Здесь для наших клиентов чересчур людно.

– А они приедут?

Шэдвелл ухмыльнулся.

– Еще бы! Они ждали этого долгие годы. Будут рады выложить деньги, и я им эту возможность предоставлю.

Ему льстило то, как быстро эти семеро воротил откликнулись на его зов. Согласились прибыть все, кого он пригласил на этот Аукцион аукционов.

Никто из семерых не был известен толпе – как всякие истинные владыки, они не любили привлекать внимания. Но Шэдвелл поработал на славу. Он узнал, что всех их объединяет еще кое-что, помимо их не поддающегося исчислению богатства. Все они интересовались сверхъестественным. Именно это заставило их теперь покинуть свои шато и пентхаузы и поспешить в этот унылый город с ладонями, мокрыми от нетерпения.

У него было то, что нужно им не меньше, чем жизнь, и даже чем богатство. Конечно, они могущественны, но разве сейчас он не стал вдруг могущественнее их?

Х

Человеческое

– Сколько желания, —сказала Аполлина Сюзанне, когда они шли по улицам Ливерпуля.

В магазине Гилкриста они не нашли ничего, кроме подозрительных взглядов зевак, и поспешили уйти. После этого Аполлина пожелала пройтись по городу и направилась в самую оживленную его часть, заполненную покупателями, детьми и праздношатающейся молодежью.

– Желания? – удивилась Сюзанна. На этой грязной улице не было ничего, ассоциирующегося у нее с этим словом.

– Везде. Разве ты не видишь?

Она показала на рекламу постельного белья. Двое любовников, раскинувшихся на кровати, в истоме после соития. Рядом – автомобильная реклама «Само совершенство»; стальные выпуклости машины блестели, как обнаженное тело.

– И там, – Аполлина ткнула пальцем в витрину парфюмерного магазина, где змея обвивала кольцами нагих Адама и Еву, соблазняя их запахами дезодорантов.

– Настоящий бордель, – подытожила она.

Сюзанна только что заметила, что они потеряли Джерихо. Он шел сзади, оглядывая своими печальными глазами толпы человеческих существ. Теперь он исчез.

Они вернулись и нашли его перед витриной магазина видеотехники.

– Они что, пленники? – спросил он, глядя на людей в экранах телевизоров.

– Нет, – сказала Сюзанна. – Это просто зрелище. Вроде театра. Пошли, – она потянула его за рукав.

Он взглянул на нее странно блестящими глазами. Она удивилась, что дюжина телеэкранов исторгла у него слезы. Как эти Чародеи чувствительны!

– Пошли, – повторила она, оттаскивая его от витрины.

– Все в порядке. Им хорошо.

Она взяла его руку в свою, и они двинулись дальше, чувствуя дрожь его теплой ладони, она смогла, наконец, проникнуться его чувствами. Она выросла в этом суматошном столетии и привыкла к нему. Теперь егоглазами она увидела, как оно безрадостно, как грубо, несмотря на всю свою изощренность, и как устрашающе обыденно.

Но Аполлина радовалась всему этому, пробиваясь через толпу в своих длинных черных юбках, как вдова на веселых поминках.

– По-моему, нужно свернуть с главной улицы, – сказала ей Сюзанна. – Джерихо не нравится толпа.

– Ничего, пусть привыкает. Скоро это будет нашмир.

С этими словами она снова куда-то помчалась.

– Подожди! – Сюзанна еле успела поймать ее. – Нам нужно найти остальных.

– Погоди, дай повеселиться. Я слишком долго спала.

– Потом. Когда мы найдем ковер.

– Хрен с ним, – отреагировала Аполлина.

Так они препирались среди толпы прохожих, вызывая косые взгляды и ругательства. Какой-то парень плюнул на Аполлину, и она плюнула в ответ – куда точнее. Парень ретировался.

– Мне эти люди нравятся. Никаких предрассудков.

– Джерихо опять потерялся, – заметила Сюзанна. – Господи, прямо как ребенок.

– Я его вижу.

Аполлина кивнула назад, где Джерихо задирал голову над толпой, словно боялся утонуть в этом человеческом море.

Сюзанна устремилась к нему, но пробиться сквозь массу людей было не так-то просто. Джерихо не двигался, устремив испуганный взгляд в пространство над головами людей. Его толкали и пихали, но он продолжал стоять и смотреть.

– Мы чуть тебя не потеряли, – укорила его Сюзанна, наконец приблизившись.

– Смотри, – только и ответил он.

Хотя она была на несколько дюймов ниже его, она послушно вытянула шею.

– Ничего не вижу.

– Ну, что там? – заинтересовалась подошедшая Аполлина.

– Они все такие грустные, – сказал Джерихо.

Сюзанна посмотрела на окружающие их лица. Были среди них сердитые, были натужно-веселые; были и действительно грустные.

– Она не видит, – напомнила ему Аполлина. – Она же Кукушонок, хоть и получила менструм. Пошли.

Джерихо взглянул на Сюзанну. Теперь он и в самом деле чуть не плакал.

– Ты должнаувидеть. Я хочу, чтобы ты увидела.

– Не делай этого, – предупредила Аполлина.

– У них у всех есть свой цвет.

– Помни Правило!

– Цвет? – спросила Сюзанна.

– Как дым... у них над головой.

Джерихо взял ее за руку.

– Ты что, не слышишь? – прошипела Аполлина. – Третье Правило Капры гласит...

Сюзанна ее не слышала. Она глядела на толпу, сжимая руку Джерихо.

Теперь она прониклась не только его чувствами, но и его паникой перед этой жарко дышащей толпой. Волна клаустрофобии нахлынула на нее с такой силой, что она зажмурилась.

В темноте она слышала голос Аполлины, опять говорящей про какое-то Правило. Потом она открыла глаза.

То, что она увидела, едва не заставило ее закричать. Небо, казалось, изменило цвет. В нем курилось какое-то разноцветное марево, но никто из толпы, казалось, этого не замечал.

Она повернулась к Джерихо, ожидая от него объяснений. На этот раз она не смогла сдержать крик. Над его головой вздымался столб дыма, по которому пробегали искры.

– О Господи! Что с тобой?

Аполлина схватила ее за плечо.

– Уходим! – крикнула она. – Начинается! "После трех– сразу множество".

Что это?

– Правило!

Но Сюзанна, как завороженная, продолжала смотреть на толпу. Джерихо был прав. От каждого из людей в толпе исходили волны света разных цветов. Серый; нежно-пастельный; оранжевый всплеск вокруг головы ребенка, сидящего на плечах отца; радуга от девушки, улыбающейся своему любимому.

Аполлина опять потянула ее, и на этот раз она подчинилась но не успели они сделать и двух шагов, как в толпе раздался крик, потом еще и еще. Внезапно справа и слева от них люди стали останавливаться и закрывать лица руками. Кто-то упал на колени, бормоча молитву; кого-то начало рвать, другие ухватились за соседей, ища у них защиты.

– Черт! Гляди, что ты наделала!

Сюзанна увидела, что цвета меняются по мере распространения паники. Преобладающий серый фон прорезали вспышки зелени и пурпура. Воздух взорвался криками и мольбами.

– Почему? —спросила Сюзанна.

– Правило Капры! – крикнула в ответ Аполлина. – После трех – сразу множество!

Теперь Сюзанна поняла. Знание, разделенное двоими, становится общим достоянием, если к ним подключается кто-то третий. Как только она узнала то, что Аполлина и Джерихо знали с детства, улица превратилась в бедлам.

Страх почти мгновенно перерос в насилие, словно люди обвиняли друг друга в своих видениях. Продавцы, забыв о покупателях, вцеплялись друг другу в глотки. Секретарши полосовали ногтями щеки клерков. Главы семейств колотили жен и детей.

Те, кто мог сделаться высшей расой, вдруг превратились в свору бешеных собак. Свет над их головой опять сделался серым и грязно-желтым, как дерьмо больного старика.

Но было и нечто худшее. Какая-то женщина с размазанной по лицу косметикой указывала пальцем на Джерихо.

– Это он! Он!

Потом она бросилась на него, готовая выцарапать ему глаза. Он отскочил на дорогу.

– Держите его!

Услышав ее, кое-кто из толпы оставил свои частные распри и устремился за новой целью.

Кто-то слева от Сюзанны прокричал: «Убейте его!» Тут же полетели камни, один из которых попал в плечо Джерихо. Движение почти замерло, когда водители увидели то же, что остальные. Джерихо петлял между застывших машин, убегая от толпы. Сюзанна вдруг поняла, что речь идет о его жизни. Толпа была готова растерзать и его, и тех, кто придет ему на помощь.

Еще один камень до крови оцарапал щеку Джерихо. Сюзанна побежала к нему, крича, чтобы он спасался. Вожаки толпы – женщина с перемазанным лицом и двое других, – уже настигали его.

– Оставьте его! —крикнула она. Никто не обратил на нее внимания. Они гнали жертву с давно забытым азартом, засевшим в их генах с незапамятных времен.

Тут завыли полицейские сирены. Впервые в жизни Сюзанна обрадовалась этому звуку.

Эффект был неожиданным. Те, кто гнался за Джерихо, начали выть, как бы подражая сиренам. Другие застыли на месте, с недоумением разглядывая свои окровавленные кулаки. Один или двое упали без чувств; кое-кто опять начал плакать. Потом толпа, вернувшись к блаженной слепоте Кукушат, устремилась в разные стороны, спеша изгнать из своих голов последние следы видения.

За спиной Джерихо откуда-то вынырнула Аполлина. Она потащила его прочь, но это явно не устраивало линчевателей, около десятка которых не отказалось от своих намерений. Они не желали уступать свою добычу закону.

Сюзанна осмотрелась в поисках спасения. Невдалеке от улицы отходил узенький переулок, куда она жестами позвала Аполлину и Джерихо. Уже на повороте перемазанная женщина настигла Аполлину и вцепилась ей в платье, но та, обернувшись, повергла ее на мостовую ударом в челюсть.

Пара полицейских уже бежали к ним. Джерихо споткнулся, и преследователи настигли его. Сюзанна кинулась к нему. В это время рядом затормозила машина, и оттуда раздался крик Кэла:

– Влезай! Скорее!

– Подожди! – крикнула она в ответ. Аполлина, уложив еще одного из толпы, уже была возле машины, но Сюзанна не могла бросить Джерихо, которого прижали к стене.

Когда она пробилась к нему, он уже не сопротивлялся, Бессильно подставляя лицо под град плевков и ударов. Она еще что-то кричала, но тут сильные руки схватили ее с обеих сторон.

Кэл продолжал звать ее, но теперь она не могла пойти к нему, даже если бы захотела.

– Уезжай! —крикнула она, моля Бога, чтобы он ее услышал. Закрываясь руками от ударов, она тянулась к Джерихо, но ее держали крепко.

Внезапно все прекратилось. В кольцо линчевателей врезались полицейские. Кое-кто убежал, но большинство явно не чувствовали никакой вины и, перекрикивая друг друга, принялись объяснять, что случилось.

– Это они! – обвиняюще возгласил один из них, лысоватый субъект, которого можно было бы принять за кассира банка, если бы не кровь на его руках и рубашке.

– Точно? – спросил офицер, огладываясь на негра и его взъерошенную подружку. – Вы двое, поедете с нами. Нужно ответить на кое-какие вопросы.

XI

Три зарисовки

1

– Нельзя было отпускать их, – сказал Кэл, когда они объехали всю Лорд-стрит и не нашли ни Джерихо, ни Сюзанны. – Их наверняка забрали. Черт, и зачем мы...

– Соображай лучше, – заметил Нимрод. – У нас не было выбора.

– Они нас чуть не убили, – все еще дрожа, сказала Аполлина.

– Сейчас для нас главное – ковер, – напомнил Нимрод. – Думаю, все с этим согласны.

– Лилия видела ковер, – объяснил Фредди Аполлине. – Из дома Мими.

– А где она сейчас?

Некоторое время все молчали. Потом Нимрод заговорил.

– Она умерла.

– Умерла? Как? – воскликнула Аполлина. – Неужели Кукушата?

– Нет, – сказал Фредди. – Это была какая-то мразь, которую послала Иммаколата. Муни уничтожил ее.

– Значит, она знает, что мы проснулись.

Кэл поглядел на Аполлину в зеркало. Ее глаза, как черные хрусталики, блестели на мертвенно-бледном лице.

– Ничего не изменилось, – сказала она устало. – С одной стороны люди, – с другой – злые чары.

Бич пострашней любых чар, – сказал Фредди.

– Будить остальных еще небезопасно. Кукушата стали агрессивнее.

– А если мы их не разбудим, что станет с нами? – спросил Нимрод.

– Будем Хранителями, – ответила Аполлина. – Стережем ковер до лучших времен.

– Если они наступят, – буркнул Фредди.

Эта фраза надолго прервала разговор.

2

Хобарт смотрел на кровь, еще не высохшую на мостовой, и думал о том, что погром на Чериот-стрит был только началом. А вот и продолжение: внезапное буйство обычной уличной толпы и попытка растерзать двоих, которые теперь ждут его в участке.

В прошлом году их оружием были кирпичи и самодельные бомбы. Теперь они обратились к более изощренным методам. Массовая галлюцинация. Некоторые из допрошенных уверяли, что небо изменило цвет. Против этого нового оружия придется бороться старым, проверенным, и со всей жестокостью. Пусть в городском совете протестуют: кровь же пролилась, и он намерен сделать все, чтобы не допустить этого снова.

– Эй, вы, – обратился он к одному из репортеров, указывая ему на пятна крови на мостовой. – Покажите-ка вот этовашим читателям.

Фотограф послушно щелкнул, но, едва он повернул аппарат на Хобарта, подоспевший Фрайер вырвал его у него из рук.

– Никаких фото.

– Что-то скрываете?

– Отдай ему его собственность, – сказал Хобарт, натужно улыбаясь. – Это его работа.

Журналист взял аппарат и испарился.

– Сволочь, – пробормотал Хобарт ему вслед. – Есть новости с Чериот-стрит?

– Кое-какие интересные показания.

– Что?

– Никто ничего особенного не видел, но во время этого урагана происходили странные вещи. Собаки выли, радио перестало работать. Там произошло что-то непонятное.

– Здесь тоже, – заметил Хобарт. – Пора нам поговорить об этом с задержанными.

3

Свет окончательно померк, когда полицейские высадили Джерихо и Сюзанну из «Черной Марии» во дворе штаб-квартиры Хобарта. От видения остались только боль в голове и легкая тошнота.

Их завели в серое бетонное здание и разделили. Потом обыскали. У Сюзанны отняли самое ценное: книгу сказок Мими.

Потом ее отвели в тесную, совершенно пустую камеру, и дежурный заполнил на нее анкету. Она отвечала на вопросы, но мысли ее неизменно возвращались к Калу, к Джерихо, к ковру. Все стало еще хуже, чем было, но она попыталась собраться с мыслями и выработать план действий. Прежде всего нужно вызволить из тюрьмы себя и Джерихо. Он испуган и может во время допроса наговорить лишнее.

Ее мысли прервал звук открываемой двери. На пороге стоял хмурый мужчина в сером костюме. Было похоже, что он не спал уже несколько ночей.

– Благодарю вас, Стиллмэн, – дежурный поспешно встал. – Подождите за дверью, хорошо? – Когда тот вышел, он обратился к Сюзанне. – Я инспектор Хобарт. Хочу с вами побеседовать.

Она уже не видела разноцветных пятен, но цвет души этого человека распознала сразу. И легче ей от этого не стало.

Часть четвертая

Сколько стоит страна чудес?

Caveat emptor (Покупающий, будь осторожен.)

Латинская поговорка

I

Продавать – значит обладать.

1

Этот важный урок Шэдвелл извлек из многих лет своей работы. Если вы обладаете чем-то, чего страстно желает какой-либо человек, то вы в какой-то степени обладаете и этим человеком.

Даже королями можно обладать. И вот они здесь, вернее, их современные эквиваленты, аристократы и нувориши, с подозрением глядящие друг на друга и нетерпеливо ожидающие появления сокровища, за которое они приехали бороться.

Пауль ван Нейкирк, обладатель лучшей в мире коллекции эротики за пределами Ватикана; Маргарита Пирс, в девятнадцать лет, после смерти родителей, ставшая обладательницей одного из крупнейших состояний Европы; Боклерк Норрис, король гамбургеров, чья компания вполне могла приобрести небольшое государство; старый миллиардер Александр А., который, находясь на пороге смерти, все же прислал свое доверенное лицо, женщину, откликающуюся только на «миссис А.»; Мишель Рахимзаде, неведомым путем получивший огромное состояние, предыдущие владельцы которого внезапно исчезли; Леон Девере, примчавшийся из Йоханнесбурга с карманами, полными золотого песка, и, наконец, безымянная личность, над лицом которого поработал не один хирург.

Итак, их было семеро.

2

Они начали подъезжать к дому Шермэна, уединенно стоящему на краю Торстэстан-Каммон, еще днем. К полседьмого собрались все. Шэдвелл, как радушный хозяин, раздал им улыбки и напитки, но ни словом не обмолвился о том, что будет дальше.

Не один год он искал ходы к этим людям и узнавал, что они интересуются волшебством. Когда нужно, он использовал пиджак, и зачарованные служители сообщали ему тайны своих хозяев. Выяснилось, что многим из хозяев этого мира недостаточно богатства и власти, что они так и не смогли расстаться с детской жаждой чуда.

Из этого числа Шэдвелл отобрал лишь тех, чье богатство фактически не имело границ. Оставалось их пригласить.

Это оказалось легче, чем он ожидал. Похоже, слухи о существовании Фуги давно бродили среди определенного круга людей, и пары брошенных им намеков хватило, чтобы они узнали.Только один из его списка отказался приехать, пробормотав, что такие вещи нельзя ни продать, ни купить, Другой скоропостижно скончался месяц назад. Остальные явились.

– Леди и джентльмены, – обратился он к ним. – Я думаю, настал момент показать вам упомянутый предмет.

Он, как послушных отцов, провел их в комнату на первом этаже, где лежал ковер. Занавески были закрыты; единственным источником света был сам ковер, раскинувшийся на полу.

Сердце Шэдвелла забилось сильнее, когда они стали рассматривать Сотканный мир. Важнейший момент продажи – первый взгляд покупателя на товар. Именно в этот момент заключается любая сделка. Торг может изменить цену, но не сам факт. Этот ковер, чем бы он ни был, выглядел, как обычный ковер не в лучшем состоянии, и от воображения клиентов зависело, что они сумеют там разглядеть.

Теперь, изучая лица семерых, он почуял, что нажива проглочена. Хотя большинство умели скрывать свои чувства, все они были очарованы.

– Это же... – пробормотал Девере, изменив своей обычной сдержанности. – Я даже не думал...

– Что он существует? – закончил за него Рахимзаде.

– Существует, – подтвердил Норрис, который уже присел, чтобы пощупать товар.

– Осторожно, – предупредил Шэдвелл. – Он ветхий.

– Да, – обронила миссис А., явно не очень удивленная. – Александр говорил, что он выглядит, как обычный ковер. Но... я не знаю... с ним что-то странное.

– Оно шевелится, – сказал анонимный пациент хирургов.

Норрис встал.

– Где?

– В середине.

Все глаза устремились на Круговерть, где действительно наблюдалось легкое, еле заметное движение. Шэдвелл раньше не замечал этого, и ему еще сильнее захотелось быстрее сбыть ковер с рук.

– Есть у кого-нибудь вопросы?

– Как мы можем удостовериться? – спросила Маргарита Пирс. – Что это тотковер.

– Никак. Или вы это знаете или уходите. Дверь не заперта. Так что решайте.

Женщина молчала несколько секунд.

– Я остаюсь, – сказала она наконец.

– Конечно. Тогда начнем?

II

Не лгите мне

Комната, куда привели Сюзанну, и без того была холодной и безрадостной, а с приходом этого человека холод еще усилился. Он разговаривал с ней с иронической вежливостью, не скрывая неприязни. Ни разу за час он не повысил на нее голоса.

– Как называется ваша организация?

– Я не знаю, о чем вы говорите, – повторила она в сотый раз.

– Вы здорово влипли. Вы это понимаете?

– Я требую адвоката.

– Здесь нет адвоката.

– Но у меня есть права...

– Вы утратили ваши права на Лорд-стрит. Итак, кто ваши сообщники?

– Нет у меня никаких сообщников, черт бы вас побрал!

Она велела себе успокоиться, но терпение ее было на пределе. Он знал это и не отводил от нее своих ящеричьих глаз, задавая одни и те же вопросы. Она уже готова была закричать.

– А негр? Он из той же организации?

– Нет. Он ничего не знает.

– Так значит, организация существует?

– Я этого не сказала.

– Сказали.

– Вы приписываете мне собственные слова.

– Тогда скажите это сами.

– Мне нечего говорить.

– Есть свидетели, что вы и этот черномазый...

– Не зовите его так.

– Что вы с черномазым находились в центре событий. Кто дал вам химическое оружие?

– Не порите чушь, – сказала она, чуть не плача. Черт, нельзя доставить ему удовольствие видеть ее слезы.

Он, видимо, понял ее решение и перешел к следующей серии вопросов.

– Скажите мне код.

– Какой код?

Он достал из кармана книгу Мими и положил на стол, властно придавив ее широкой бледной ладонью.

– Что это значит?

– Это книга...

– Только не считайте меня дураком.

«Я не считаю, – подумала она. – Потому и боюсь». Но вслух она сказала:

– Это просто сказки.

Он полистал книгу.

– Вы знаете немецкий?

– Немного. Это подарок моей бабушки.

Он просмотрел иллюстрации, чуть дольше задержавшись на одной – дракон, сверкающий чешуей в ночном лесу.

– Вы ведь понимаете, что чем больше вы мне лжете, тем хуже для вас?

Она не удостоила его ответом.

– Я разорву вашу книжонку лист за листом...

– Прошу вас, не надо.

Она знала, что это звучит, как признание вины, но не могла сдержаться.

– Лист за листом, – повторил он. – А если понадобится, то и слово за словом.

– Там ничего нет. Это просто книга.

– Это код, – поправил он. – Он что-то обозначает.

– ...сказки...

– Я хочу знать, что.

Она опустила голову.

– Вы меня подождете? – спросил он, вставая, как будто у нее был выбор. – Мне нужно кое о чем спросить вашего черномазого друга. Сейчас с ним двое лучших людей нашего города, – он помолчал, чтобы она успела осознать зловещую иронию этих слов. – Мне нужно удостовериться, что он уже готов выложить мне все обо всем. Я скоро вернусь.

Он вышел. Лязгнула дверь.

Она сидела за столом, пытаясь совладать с ощущением, что ее горло сжимается и не дает ей дышать. Никогда в жизни она не испытывала подобного чувства.

Лишь немного спустя она поняла, что это ненависть.

III

Так близко, так далеко

1

Эхо, о котором говорил Кэммел, было еще громким, когда Кэл и его спутники под вечер приехали на Рю-стрит. Аполлина, разбросав на полу верхней комнаты вырванные из атласа листки, принялась определять местоположение ковра.

Непривычному глазу Кэла это представлялось похожим на то, как его мать выбирала, на кого поставить на ежегодном дерби – закрыв глаза, с булавкой над списком лошадей. Оставалось надеяться, что метод Аполлины более действенен: Эйлин Муни не выиграла ни разу.

Когда у Аполлины, которая впала в состояние, похожее на транс, потекли изо рта слюни, Фредди отпустил язвительное замечание.

– Можешь заткнуться? – огрызнулась она, открыв глаза. – Или попробуешь сам?

– Ты знаешь, что у меня нет навыков.

– Тогда прикуси язык. И вообще, катитесь все отсюда!

Они сошли вниз, где Фредди продолжал ворчать.

– Она просто ленится. У Лилии получилось бы лучше.

– У Лилии был дар, – заметил Нимрод, все еще завернутый в рубашку Кэла, – оставь ее в покое. Пусть делает что может.

Фредди повернулся к Кэлу.

– Я не принадлежу к этой компании. Я не вор.

– А кто же?

– Я брадобрей. А вы?

– Я работаю в страховой компании, – он уже сам верил в это с трудом. Все это – его стол, бланки, рисунки на полях ведомости, – казалось далеким сном.

Дверь спальни открылась. Аполлина держала в руках одну из вырванных страниц.

– Ну? – спросил Фредди.

– Я нашла его.

2

Эхо перевело их через Мерси, в Бирменхед и дальше, к Торстэстон-Каммон. Кэл совсем не знал этот район и удивился, найдя прямо в городе такой сельский уголок.

Они кружили по нему, пока Аполлина, сидящая сзади с закрытыми глазами, не пробормотала.

– Стоп. Он здесь.

Кэл затормозил. Большой дом, перед которым они находились, тонул в темноте, но у подъезда стояли несколько впечатляющего вида машин.

– Я его чую, – сказала Аполлина.

Кэл с Фредди вышли и обошли здание, разыскивая какой-нибудь вход. На второй раз им встретилось окошко, куда вполне мог пролезть Нимрод.

– Тише, тише, – напутствовал его Кэл. – Мы будем ждать у парадной двери.

– И что мы будем делать? – осведомился Кэммел.

– Войдем. Возьмем ковер и опять выйдем.

Раздался глухой шум, когда Нимрод спрыгнул или свалился с подоконника. Они чуть подождали, потом вернулись к входу. Прошла минута, другая, третья; наконец, дверь открылась, и появился Нимрод.

– Я заблудился, – прошептал он.

Они вошли. Света в доме не было, но чувствовалось какое-то колебание воздуха, словно пыль не могла найти себе места.

– Похоже, здесь никого нет, – сказал Фредди у подножия лестницы.

– Есть, – прошептал Кэл. Он уже видел эту дрожь в воздухе – в магазине Гилкриста.

Фредди, не обращая внимания, начал подниматься. До Кэла вдруг дошло, что его показная храбрость, подстегнутая событиями на Чериот-стрит, может плохо кончиться. Но Аполлина уже двинулась за Кэммелом, оставив их с Нимродом внизу.

Они осмотрели нижние комнаты, спотыкаясь в полной темноте.

– Полл права, – сказал Нимрод. – Ковер где-то здесь. Я это чувствую.

Кэл чувствовал то же самое, и это придавало ему духу, На этот раз он не один. С ним союзники, у которых есть кое-что в запасе, и на их стороне внезапность. Если им только повезет...

Тут сверху раздался крик Фредди. Потом, сразу же, стук его тела, падающего по ступенькам. Игра закончилась быстро.

Нимрод кинулся к лестнице. Кэл побежал за ним, но упал, больно ударившись о какой-то стол.

Поднимаясь, он услышал голос Иммаколаты, исходящий отовсюду, как будто из стен.

– Чародеи, —сказала она.

В следующий миг он ощутил движение ледяного воздуха, пахнущего мертвечиной. Он помнил этот запах – запах сестер – по той ночи на свалке. Вместе с запахом пришел призрачный свет, и он смог рассмотреть комнату, где находился. Нимрода не было; он уже убежал в холл, и оттуда теперь доносились его крики. Ветер стал холоднее: сестры явно искали новых жертв. Нужно куда-то спрятаться. Осмотревшись, он нырнул в единственную в комнате дверь.

Она вела на кухню, и спрятаться там было решительно негде. Он побежал к выходу. Заперто. Чувствуя все больший страх, он оглянулся.

По комнате, где он только что был, плыла Магдалена, вращая слепой головой в поисках человеческого запаха. Он уже ощущал ее холодные пальцы на своем горле и ее губы – у себя на лице.

Его взгляд метнулся к холодильнику. Когда Магдалена достигла кухни, он открыл его дверцу и подставил себя под струю арктического воздуха.

Магдалена замешкалась. Из ее отвисших грудей тянулись по воздуху струйки ядовитого молока.

Кэл стоял, не шевелясь, и молился, чтобы холод не дал ей учуять его. Его мускулы начали ныть. Нестерпимо хотелось помочиться. Она все не двигалась, нюхая воздух в двух шагах от него.

Затем из соседней комнаты послышался надтреснутый голос Ведьмы.

– Сестра...

Если она явится сюда, ему конец. Она не слепая.

Магдалена прошла чуть вперед и посмотрела прямо на него. Сквозь него. Кэл затаил дыхание.

Капли ее молока плыли к нему, стекая по лицу. Она что-то чувствовала, но холодный воздух смущал ее. Он изо всех сил пытался не стучать зубами.

Тень Ведьмы показалась в двери.

– Сестра? Здесь никого нет?

Голова Магдалены все вытягивалась, пока ее слепое лицо не оказалось в футе от Кэла. Еще немного – и он не выдержит и бросится бежать.

Наконец она повернулась к двери.

– Никого.

Сестры выплыли в дверной проем и исчезли. Кэл какое-то время не мог двигаться. Ему казалось, что они вот-вот вернуться. Лишь когда погас последний след их призрачного свечения, он отошел от холодильника.

Сверху доносились голоса. Он вздрогнул, представив себе, что там происходит. Тем более теперь он был один.

IV

Поражение закона

1

Без сомнения, это был крик Джерихо. Он вывел Сюзанну из оцепенения, в котором она пребывала с момента ухода Хобарта. Она подскочила к двери и забарабанила в нее кулаками.

– В чем дело?

Никакого ответа, только еще один душераздирающий крик Джерихо. Что они с ним делают?

Она прожила жизнь в Англии и всегда думала, что это здоровый, прекрасно отлаженный организм. Лишь теперь, оказавшись в ее утробе, она поняла, что организм болен, и болен тяжело.

Она снова пробарабанила сигнал и снова не получила ответа. К глазам подступили слезы бессилия. Чтобы эти свиньи не услышали ее рыданий, она отошла в глубь камеры, но вдруг остановилась.

Сквозь мутную пелену, застилающую глаза, она увидела что слезы, которые она стирала рукой, вовсе не напоминают слезы. Они были серебряными и испускали слабое сияние. Это походило на историю из книги Мими: женщина, плачущая живыми слезами. Но это не сказка, это так же реально как бетонные стены кругом, и, быть может, более реально чем боль, вызвавшая эти ее слезы.

Это был менструм. Она совсем забыла о нем с тех пор, как излечила с его помощью Кэла в магазине Гилкриста. Теперь он снова пришел ей на помощь.

Где-то недалеко опять закричал Джерихо, и менструм в ответ вскипел в ней с такой силой, что она едва не ослепла.

Не в силах держаться, она закричала, и струйка света сделалась потоком, хлынувшим из ее глазниц и ноздрей, а потом и из промежностей. Ее взгляд упал на стол, где перед этим сидел Хобарт, и он, словно испугавшись ее, отлетел к стене и разлетелся в щепки. За ним последовал и стул.

Снаружи она слышала приближающиеся голоса, но ее это не беспокоило. Она видела себя глазами менструма со всех сторон – даже с потолка, где каплями оседало ее новое могущество.

Сзади открылась дверь. Они явились с оружием. Они боялись ее, и правильно. Они – враги.

Она повернулась, и стоящий впереди офицер отшатнулся, увидев ее глаза, и разбитую мебель, и сияние в воздухе. Потом менструм настиг его.

Часть ее сознания устремилась за ним, когда он вылетел к коридор, молотя его его же дубинкой; другие части устремились за ее физическим телом, выкрикивая имя Джерихо.

2

Неподатливость подозреваемого вывела Хобарта из себя. Негр был или дебилом или чертовски хорошим актером. Он то отвечал на его вопросы, своими, то начинал пороть всякую чушь. Отчаявшись, Хобарт оставил его на попечение Лэверика и Бойса, двух своих лучших бойцов. Они выбьют из него правду вместе с зубами.

Он только начал изучать зашифрованную книгу у себя в кабинете, когда снизу раздался шум. Потом закричал Паттерсон, которого он оставил охранять девчонку.

Он поспешил вниз, но на середине лестницы его живот так схватило, что к нижнему этажу он не добрался, согнувшись пополам.

Паттерсон сидел в коридоре, закрыв лицо руками. Дверь камеры была открыта.

– А ну, вставай! – скомандовал Хобарт, но полицейский только хныкал, как младенец.

3

Бойс увидел улыбку на губах подозреваемого за секунду до того, как дверь камеры слетела с петель. Он уже был готов вбить эту улыбку негру в глотку, но тут Лэверик, стоящий ближе к двери, вдруг произнес: «Боже мой», – а в следующий миг...

Что случилось в следующий миг?

Во-первых, дверь вышиб непонятно откуда взявшийся вихрь. Потом Лэверик уронил сигарету и вскочил. Потом в дверь ворвался поток света, и Бойс почувствовал страшную боль. Потом что-то схватило его и несколько раз крутило в воздухе, швырнув в конце концов на бетонный пол. Как раз в этот момент в дверь вошла женщина, которая показалась ему одновременно и одетой, и обнаженной. Лэверик тоже увидел ее, потому что он закричал тонко, как заяц. Женщина пугала, как страшный сон. Он попытался как-то защититься от нее, какими-то словами, которые знал в детстве, но потом забыл...

Сюзанна лишь мельком взглянула на мучителей. Ей был важен Джерихо. Его лицо распухло от ударов, но он улыбался ей.

– Быстрее, – сказала он, протягивая ему руку.

Он встал, но отстранился от нее. Он тоже боится, поняла она.

– Нужно уходить.

Он кивнул. Они вышли в коридор. Она, наконец, смогла как-то контролировать менструм, как невеста, подбирающая шлейф свадебного платья. Теперь, выходя, она позвала его за собой, и он подчинился.

И вовремя, потому что в конце коридора показался Хобарт. Ее вида оказалось достаточно, чтобы он замер на месте. Похоже, он не верил своим глазам, так как бешено затряс головой. Она двигалась к нему, испуская сияние. Бетонные стены дрожали, когда она проходила, будто одним касанием она могла их повалить. Эта мысль заставила ее засмеяться. Для Хобарта это оказалось слишком, и он повернувшись, бросился наверх.

Они поднялись за ним и прошли опустевший офис. От одного ее присутствия бумаги со столов взвились в воздух, как свадебные конфетти («Выхожу замуж за саму себя», —пронеслось у нее в голове). Джерихо шел позади.

– Ты можешь отыскать ковер, – сказал он после продолжительного молчания.

– Я не знаю, как.

– Менструм тебе покажет.

Она не понимала его, пока он не протянул к ней руку.

– Я никогда еще не видел такого сильного менструма. Ты можешь найти Фугу. Она и я...

Она поняла. Он и Фуга сделаны из одного вещества. Она взяла его за руку. В здании зазвонила сигнализация, но она не обращала на это внимания.

Лицо Джерихо скривилось: ее прикосновение явно не доставляло ему удовольствия. Но в ее голове появились образы. Дом, комната и, наконец, ковер, лежащий на полу. Она видела еще что-то, что не могла разглядеть: кровь на полу? ноги Кэла, скользящие по ней?

Она отпустила руку Джерихо.

– Ну? – спросил он.

Тут во двор въехала патрульная машина. Дежурный, извещенный сигналом о побеге арестованных, выскочил из кабины, расстегивая кобуру. Менструм подхватил его, как пушинку, и вынес на улицу; водитель поспешил укрыться в здании, бросив машину на произвол судьбы.

– Книга, – сказала Сюзанна, уже сев за руль. – У Хобарта осталась моя книга.

– У нас нет времени, – напомнил Джерихо.

Легко сказать. Оставить книгу Мими в лапах Хобарта! Но у нее нет выбора: нужно спасать ковер. К тому же, как ни странно, она знала, что в его руках книга находится в большей безопасности, чем в чьих-либо еще.

4

Хобарт вбежал в туалет и опорожнил мочевой пузырь, потом обратился к осмотру поля боя, в которое превратилась его штаб-квартира.

Ему уже доложили, что подозреваемые сбежали на патрульной машине. Их легко выследить, но как их взять? Девчонка умеет вызывать галлюцинации. С этими мыслями он отправился на поиски Лэверика и Бойса.

У дверной камеры толпились люди, явно не решаясь войти. Он подумал, что она убила их, и испытал некоторое удовлетворение от того, что ставки настолько поднялись. Но в камере пахло не кровью, а дерьмом.

Лэверик и Бойс сняли с себя форму и с головы до ног вымазались содержимым собственных кишечников. В данный момент они ползали по полу, широко улыбаясь, явно довольные собой.

– О Господи, – выдавил Хобарт.

Услышав голос хозяина, Лэверик поднял голову и попытался что-то сказать, но из его рта выходили только нечленораздельные звуки. Наконец он завыл.

– Вам лучше помыть их, – сказал Хобарт. – Нельзя, чтобы их жены увидели их такими.

– Что случилось, сэр? – поинтересовался один из полицейских.

– Пока не знаю.

Из коридора, пошатываясь, появился Паттерсон. Он еле мог говорить.

– Она одержимая, сэр, – сказал он. – Я открыл дверь, и вся метель висела в воздухе.

– Держите свою истерику при себе, – посоветовал ему Хобарт.

– Я клянусь вам, сэр. И этот свет...

– Нет,Паттерсон. Вы ничего не видели! Если вы скажете кому-нибудь хоть слово, я найду способ заткнуть вам рот. Вам ясно?

– А что с этими? – спросил кто-то, указывая на Бойса с Лэвериком.

– Я уже сказал. Отмойте и отправьте домой.

– Но они как дети...

– Не мои, – ответил Хобарт и ушел наверх, чтобы без помех разглядеть картинки в книге.

V

Прорыв

1

– Что там за шум? – осведомился ван Нейкирк.

Шэдвелл успокаивающе улыбнулся. Его самого беспокоил шум, но нельзя допустить, чтобы это отпугнуло покупателей.

– Видите ли, ковер пытаются украсть.

– Но кто? – спросила миссис А.

Шэдвелл указал на край ковра.

– Вы видите, что тут не хватает маленького кусочка. Как бы он ни был мал, там скрывались несколько обитателей Фуги, – говоря это, он наблюдал за покупателями. Они казалось, были совершенно зачарованы таким подтверждением их мечтаний.

– И они придут сюда? – спросил Норрис.

– Уже пришли.

– Давайте на них поглядим, – предложил король гамбургеров.

– Можно, – согласился Шэдвелл.

Он заранее обговорил это с Иммаколатой и решил, кого из пленников им предъявить. Он открыл дверь, и на ковер шлепнулся Нимрод, освобожденный из объятий Ведьмы. Покупатели ожидали чего угодно, но только не вида голого младенца.

– Что это? – недоуменно спросил Рахимзаде. – Вы считаете нас за идиотов?

Нимрод перевел глаза от ковра под ним на окружающие его лица. Ему многое хотелось им сказать, но Иммаколата уже успела коснуться его.

– Это один из Чародеев, – ответил Шэдвелл.

– Он же совсем ребенок, – голос Маргариты Пирс приобрел некоторую теплоту. – Бедная крошка!

Нимрод поглядел на женщину, и она ему понравилась. – Он не ребенок, – отозвалась Иммаколата, незаметно проскользнувшая в комнату. Теперь все взгляды обратились к ней. Только Маргарита продолжала смотреть на Нимрода. – Некоторые из Чародеев умеют изменять свой облик.

– Шэдвелл, что вы морочите нам голову? – воскликнул Норрис. – Я не собираюсь...

– Заткнитесь, —оборвал его Шэдвелл.

Шок заставил Норриса замолчать; с ним уже давно так не говорили.

– Иммаколата может рассеять эти чары, – он особо подчеркнул последнее слово.

Нимрод увидел, как Колдунья соединяет большой и средний пальцы – старое заклинание от оборотней.

Его колени начали дрожать, и он рухнул на ковер, содрогаясь в конвульсиях. Вокруг него раздавались удивленные возгласы, по мере того, как он изменялся.

Иммаколата не церемонилась с ним. Порой ему казалось, что он вот-вот разорвется на части. Но наконец он снова стал собой, вытянувшись на ковре во весь рост. Молодой человек с голубоватой кожей и золотыми глазами.

Шэдвелл посмотрел на него, потом на покупателей. Это зрелище должно было удвоить цену ковра, или он ничего не понимает в торговле.

Это была магия во плоти, еще более впечатляющая, чем он ожидал.

– Понятно, – проговорил Норрис. – Может, перейдем теперь к цене?

Шэдвелл оживился.

– Не пора ли унести нашего гостя? – обратился он к Иммаколате, но внезапно Нимрод вскочил и приник к ногам Маргариты Пирс, осыпая их поцелуями.

Реакция женщины была неожиданной. Она стала гладить густые волосы Нимрода.

– Оставьте его со мной, – попросила она Иммаколату.

– Почему бы нет? Пусть посмотрит, – предложил Шэдвелл.

Колдунья пробормотала что-то недовольное.

– Пускай, пускай. Я присмотрю за ним. Ну что, дамы а господа? Кто первый?

2

На полпути к лестнице Кэл вспомнил, что он не вооружен. Порывшись в кухонном шкафу, он отыскал широкий нож. Хотя он сомневался, что эфирные тела сестер уязвимы для такого оружия, вес металла в руке успокаивал.

Поднимаясь по ступенькам, он поскользнулся в крови и едва успел схватиться за перила. Проклиная свою неуклюжесть, он замедлил шаг. Хотя свечение сестер не было заметно поблизости, он знал, что они близко. Несмотря на испуг, его гнало вперед желание убить Шэдвелла, пусть даже придется задушить мерзавца собственными руками. Торговец разбил сердце его отца.

Наверху слышались какие-то голоса. Похоже, там спорили. Или нет, торговались – Шэдвелл вел торг.

Кэл достиг площадки и осторожно приоткрыл первую дверь по коридору. Маленькая комната была пуста, но из соседней комнаты сквозь полуоткрытую дверь был виден свет. Оставив дверь открытой, чтобы успеть выбежать в случае чего, он прошел туда.

На полу лежали Фредди и Аполлина. Нимрода не было. Кэл осмотрел углы, но там никого не было. Тогда он вошел.

Пленники лежали, не двигаясь; их рты были закрыты повязками, смоченными эфиром. Кровь на лестнице явно принадлежала Фредди: сестры исцарапали его лицо, но самая опасная рана зияла меж ребер, когда его ткнули собственными ножницами. Они все еще торчали из его бока.

Кэл вытащил ножницы и снял с лица Фредди повязку. Он по-прежнему не подавал никаких признаков жизни. Когда он проделал то же с Аполлиной, она глухо застонала.

Голоса по соседству не смолкали. Было ясно, что там собралось немало покупателей. Что он может против них один?

Фредди зашевелился.

– Кэл...

Кэл нагнулся к нему.

– Я здесь, Фредди.

– ...почти...

Кэл обнял его, пытаясь удержать в этом мире. Но это не смогла бы сделать и сотня рук. Все, что он мог, это сказать:

– Не уходи.

Кэммел едва заметно покачал головой.

– ...почти, – повторил он. – Почти...

Казалось, это отняло у него последние силы. Кэл поднес пальцы к его губам, но дыхания не было. В этот момент Аполлина схватила его за руку. Взглядом, полным ужаса, она смотрела куда-то вверх.

Посмотрев туда же, он замер. На потолке лежала Иммаколата, глядя на него. Она все время была там, наблюдая за его горем и беспомощностью.

Крик ужаса вырвался у него, когда она упала на него, вытянув руки. Он неуклюже отскочил и выбежал в соседнюю дверь прежде чем ее ногти вонзились ему в глаза.

– Это еще что?

Голос Шэдвелла. Кэл ворвался в самую гущу собравшихся. Торговец стоял в одном конце комнаты, а в другом расположились с полдюжины мужчин и женщин, одетых, как для вечеринки в «Рице». Вся надежда на то, что Иммаколата не осмелится убить его в таком обществе.

Но, посмотрев вниз, он вдруг забыл все пережитые страхи. Под ним расстелился ковер, дрожащий и шевелящийся, и он, как ни абсурдно, почувствовал себя в полной безопасности.

– Уберите его, – сказал кто-то из покупателей.

Шэдвелл шагнул к нему.

– Оставьте нас, мистер Муни. Дайте закончить дела.

«У меня тоже есть тут дела», – подумал Кэл. Он выхватил из кармана нож и прыгнул на торговца. Сзади он услышал крик Иммаколаты. Несмотря на свой вес, Шэдвелл удивительно ловко увернулся.

Покупатели зашумели, но это была не паника, нет – они продолжали торговаться. В другой момент Кэлу стало бы смешно. Но сейчас ему было не до смеха: Шэдвелл распахнул пиджак. Подкладка заискрилась.

– Ты что-нибудь хочешь?

Говоря это, торговец шагнул к ослепленному Кэлу и выбил нож из его рук. После этого он уже не церемонился, пнув Кэла ногой в живот так, что тот свалился на ковер. Сквозь подступающую тошноту он видел Иммаколату, ждущую его у выхода. За ней колыхались тени сестер. А он без оружия и один...

Впрочем, нет. Не один.

Он ведь лежал на мире. На целом спящем мире, которые можно разбудить.

Но как? Без сомнения, были Чары, освобождающие Фугу но он их не знал. Он мог только прошептать немой ткани: «Проснись!»

Ему кажется, или узлы и в самом деле всколыхнулись словно борясь со сковавшим их оцепенении?

Краем глаза он увидел обнаженную фигуру у ног одной из покупательниц. Это был кто-то из Чародеев, но он не узнавал его. Во всяком случае, тело. А глаза...

– Нимрод?

Тот услышал и подобрался поближе. Этого никто не заметил. Шэдвелл торопился закончить аукцион, пока он не превратился в кровавую баню. Торг разгорелся по новой.

– Это ты?

Нимрод кивнул, указывая на свое горло.

– Не можешь говорить? Вот черт!

Кэл оглянулся на дверь. Иммаколата ждала его с терпением стервятника.

– Ковер. Мы должны его разбудить.

Нимрод непонимающе смотрел на него.

– Ты меня слышишь?

Прежде чем тот успел отреагировать, Шэдвелл заметил их.

– Убери его, – обратился он к Иммаколате.

У Кэла оставалось всего несколько секунд жизни. Он в отчаянии оглядел комнату. Несколько окон, все плотно закрыты. Можно попробовать выбить одно из них. Даже если он разобьется, это лучше, чем умереть от рук Колдуньи.

Но тут она остановилась и повернулась к Шэдвеллу.

– Менструм, —сказала она.

Тут же соседняя комната, где лежала Аполлина, осветилась сиянием, отблески которого упали на ковер, и он в ответ заиграл новыми красками.

Следом раздался крик Ведьмы – крик боли.

Это окончательно вывело из себя покупателей. Один из них поспешил к выходу, но тут же отлетел обратно, закрывая лицо руками и крича, что он ослеп. Прочие сбились в кучу в углу, пока волнение в воздухе нарастало.

В двери появилась фигура, окруженная спиралями ослепительного света. Несмотря на это преображение, Кэл сразу узнал ее.

Это была Сюзанна. Огненная жидкость струилась вместо крови по ее венам и сочилась с кончиков пальцев, огоньки танцевали на ее груди и животе, освещая воздух вокруг.

Следом появились сестры. Сражение уже нанесло немалый урон обеим сторонам. Менструм не мог скрыть кровоточащих царапин не шее Сюзанны, а сестры, хотя вряд ли могли испытывать боль, выглядели порядком помятыми.

Когда Иммаколата подняла руку, они отпрянули, оставляя Сюзанну ей.

– Ты опоздала, – сказала Колдунья.

– Убей ее! – крикнул Шэдвелл.

Кэл посмотрел в глаза Сюзанны, и она встретила его взгляд. Потом посмотрела на его руки, лежащие на ткани ковра. Прочитала ли она его мысли? Поняла ли, что это их единственное спасение?

Их глаза снова встретились. Да, она поняла.

Ковер под его пальцами вздохнул, как будто по нему прошел электрический разряд. Он не убрал рук: теперь он был частью процесса, совершаемого ими тремя.

– Останови их, – взмолился Шэдвелл, но когда Иммаколата двинулась к ним, кто-то из покупателей вскрикнул: «Смотрите, нож!»

... и все увидели, что нож, упавший на ковер, теперь парит над ним.

Сюзанна сама не больше Кэла понимала, что происходит, но продолжала изливать свою энергию на него, на ковер и опять на него. Что бы это ни было, у нее оставались лишь секунды, прежде чем Иммаколата доберется до него и разомкнет круг.

Нож теперь начал кружиться с такой скоростью, что напоминал сверкающий мяч. Кэл почувствовал, что его сознание готово покинуть тело, вытечь через глаза и оказаться на этом ноже, где оно соединится с сознанием Сюзанны. И ему хотелось этого.

Потом нож упал – упал в самый центр ковра, и тут же по ткани пробежала волна, будто нож разрубил сразу все ее нити. В следующий миг ковер распустился.

3

Это был конец мира и начало миров.

Сперва из Круговерти вырвался столб крутящегося дыма – к потолку и сквозь него, обрушив куски штукатурки на головы всех присутствующих. Кэл подумал было, что пора убегать, но последующие события заставили его забыть об этом.

В дыму открылись просветы, сквозь которые светило невыносимо яркое сияние. И в этом свете узлы ковра начали распускаться во все стороны, прорастая, как зерна в поле, и меняя по мере роста цвета и форму. Это было то же, что снилось Кэлу и Сюзанне несколько ночей назад, только многократно умноженное.

Сила роста сбросила Кэла с ковра, и он зачарованно смотрел, как освобожденные из плена нити рассыпаются во все стороны тысячами самых причудливых форм. Некоторые из них вздымались к потолку; другие достигли окон и, выбив стекла, выплеснулись в ночь.

Сперва в половодье форм и цветов было трудно что-либо рассмотреть, но потом потоки стали обретать застывшие очертания, отделяя дерево от камня, а землю – от живой плоти. Сплетаясь и снова расходясь в беспрерывном движении, нити посылали в разные стороны птиц и зверей.

Фуга росла так быстро, что дом Шэдвелла стал ей тесен уже через секунды. Дерево и кирпич просто рассыпались под натиском этой новой буйной жизни. Нужно было спешить, пока обломки дома не похоронили их под собой. Кэл поднялся на ноги и поискал глазами Сюзанну, но она уже исчезла, как и большинство покупателей. Он тоже пошел к выходу, но остановился, увидев Шэдвелла.

– Ублюдок! —крикнул тот. – Подлый ублюдок!

На этот раз он достал из пиджака самый обычный пистолет и прицелился.

– Больше не будешь мне мешать! – он нажал на курок.

Но тут кто-то толкнул его, и пуля ударила в потолок.

Спасителем Кэла оказался Нимрод, который теперь отчаянно махал ему. На это были причины. Фуга достигла фундамента дома, и теперь он рушился.

Нимрод схватил Кэла за руку и потащил не к двери, а к окну. За остатками стены можно было видеть, как торжествующая Фуга распространяется дальше и дальше, наполняя ночь все новым волшебством.

Нимрод поглядел на него.

– Что, будем прыгать?

Нимрод только улыбнулся. Сзади них Шэдвелл снова отыскал пистолет и прицелился. Но тут разноцветная струя, вырвавшаяся из остатков ковра, подхватила их и вынесла в окно, на лету обретая твердость и упругость. Они скользили над землей, как серферы.

Но это чудо продолжалось недолго. Через пару секунд волна грубо швырнула их посреди поля и умчалась дальше, засевая местность разнообразной флорой и фауной.

Кэл поднялся на ноги.

– Ха! – воскликнул Нимрод рядом с ним.

– Ты говоришь?

– Вроде бы, – сказал тот, улыбаясь до ушей. – Это все она...

– Иммаколата?

– Да. Она развеяла мои чары, чтобы произвести впечатление на Кукушат. И произвела, Видел женщину в синем платье?

– Так, краем глаза.

– Она запала на меня. Можно ее найти. По-моему, ей не вредно немного расслабиться, – с этими словами он повернулся и побежал в направлении дома. Кэл заметил, что в нынешнем воплощении у Нимрода был хвост.

Кэла больше интересовали Сюзанна и Аполлина, которым могла потребоваться помощь. Он огляделся в хаос, которым стал дом, но там никого не было.

Он подошел ближе. Идти было все равно, что плыть в море клея. Потоки разбивались о его тело, но они были добрее к плоти, чем к кирпичу. Они не ранили его, а лишь придавали энергию. Кожу покалывало, будто его окружала ледяная вода.

Врагов не было видно. Он надеялся, что Шэдвелла завалило обломками, но слишком хорошо знал его изворотливость, чтобы верить в это. Кое-кто из покупателей блуждал неподалеку, зажав лицо руками или зажмурившись от страха.

Когда он был в тридцати ярдах от дома, огромное облако Круговерти, рассыпая искры, вырвалось из пролома в крыше и закрутилось вокруг.

Он успел увидеть, как один из покупателей исчез в этом дыме. Потом он побежал.

По пути его догнала волна пыли, в которой, подобно змеям, плясали вспышки энергии. Следом полетели обломки мебели и куски кирпича. Вихрь подхватил его и куда-то потащил.

Он не сопротивлялся, а просто позволил этому скорому поезду доставить его туда, куда тот хотел.

Книга II

Фуга

Часть пятая

Празднество

"В забытой ночи скрыться поспешим, и мрак ее мечтою озарим,

Где Рай и Ад равно нас не найдут, там, средь забвенья, будет наш приют".

Уолтер де ла Map «Свидание»

I

Кэл среди чудес

1

Истинная радость запоминается надолго, как и истинная печаль.

Вот и в тот миг, когда вихрь, подхвативший Кэла, затих, и он открыл глаза, чтобы посмотреть на раскинувшуюся вокруг Фуги, те немногое мгновения истинного блаженства, которые он пережил за двадцать шесть лет, воскресли в его памяти и наполнились новым смыслом. Он же видел фрагменты этого очарования в снах и грезах, слышал их в детских колыбельных и песнях, но впервые оно предстало перед ним целиком.

Но еще лучше – жить, среди всего того, что лежало перед ним.

* * *

Он стоял на холме. Невысоком, но открывающем достаточный обзор. Отсюда было видно, что, хотя развертывание ковра еще не завершилось, заключенные в нем реки и озера леса и холмы прочно расположились на земле.

В прошлый раз, когда он глядел на эту землю с высоты птичьего полета, пейзаж уже представлялся ему достаточно разнообразным. Теперь же он больше всего напоминал лопнувший саквояж, содержимое которого в беспорядке рассыпалось вокруг. Чародеи, не заботясь о порядке, собирали здесь места, которые хотели спасти от уничтожения. Большинство их было лишь осколками, кусками Королевства, похищенными обитателями Фуги из-под носа людей. Потайные углы знакомых комнат, где дети порою видели призраков или святых, где изгнанник мог найти покой, а печальник – развеселиться, сам не зная почему.

Повсюду царил беспорядок. Там мост, перекинутый через отсутствующий ручей, поднимался среди поросшего маками поля, здесь в середине пруда стоял обелиск, любуясь на свое отражение в воде.

Одно зрелище в особенности привлекло внимание Кэла. На высоком, почти отвесном холме возвышалось дерево, меж ветвей которого плясали разноцветные огоньки. К нему он и направился, не найдя других ориентиров.

Где-то в ночи играла музыка. Барабаны и скрипки, нечто среднее между Штраусом и индейскими плясками. Он слышал шепот в ветвях, видел в роще смутные пробегающие тени. Они сразу же исчезали – то ли от того, что знали, что он Кукушонок, чужой; то ли просто от застенчивости. Он не боялся их, хотя и пришел сюда непрошеным; наоборот, он чувствовал себя настолько своим в этом мире, что почти забыл об остальных – Сюзанне, Аполлине, Джерихо, Нимроде. Им здесь ничего не угрожало. Здесь не было места угрозе, злу, зависти. Кому живущие в этом мире могли завидовать?

В сотне ярдов от холма он застыл в изумлении. Огни, которые он видел прежде, оказались светящимися человекоподобными существами, бескрылыми, но описывающими сложные пируэты в воздухе вокруг дерева.

– Вы, должно быть, Муни?

Тихий голос оторвал его от созерцания летунов. Он повернул голову направо и увидел в тени полуразрушенной арки две темных фигуры и бледно-голубые овалы лиц.

– Да, я Муни. Откуда вы меня знаете?

– Новости здесь доходят быстрее, – ответил голос, кажущийся еще более тихим и невесомым, чем прежде. – Это воздух их передает.

Теперь один из пары вышел на свет. Призрачное свечение холма придало его лицу загадочность, но оно показалось бы странным и в свете дня. Незнакомец был молод, но совершенно лыс; большие, влажные глаза и рот резко выделялись на бледном лице.

– Я Боаз. Добро пожаловать, Муни.

Он потряс руку Кэла, и тут из тени вышел его товарищ.

– Вы видите Амаду? – спросил он.

Кэлу показалось, что этот второй – женщина, но тогда какого пола Боаз, если они похожи как две капли воды?

– Я Ганза, – представилась сестра или подруга Боаза, одетая в такие же темные брюки и свободную куртку. Она тоже была лысой.

Боаз взглянул на холм, где продолжали порхать люди-светляки.

– Это Скала Первого Несчастья, – пояснил он. – Здесь погибли первые жертвы Бича.

Кэл лишь мельком взглянул на холм. Боаз и Ганза интересовали его гораздо больше.

– Куда вы идете? – спросила Ганза.

Кэл пожал плечами.

– Я ничего здесь не знаю.

– Знаете, – возразила она. – И очень хорошо.

Говоря, она то соединяла, то разъединяла пальцы двух рук – во всяком случае, так казалось Кэлу, но, приглядевшись, он увидел, что ее пальцы проходят сквозьладонь Другой руки, игнорируя ее твердость. Это происходило так быстро, что он не был уверен в том, что правильно понял увиденное.

– Как они вам?

Он вопросительно поглядел на нее. Может, ее трюк с пальцами – какая-то проверка? Но она говорила вовсе не о пальцах.

– Амаду. На что они похожи?

Он снова взглянул на скалу.

– На людей.

Она чуть улыбнулась.

– А почему вы спрашиваете?

Она не ответила, продолжая улыбаться, пока не заговорил Боаз.

– Собирается Совет. В Доме Капры. Думаю, они хотят снова соткать ковер.

– Этого не может быть. Они хотят опять спрятать Фугу?

– Да, так я слышал.

Казалось, он и вправду уловил эту новость в воздухе.

– Они говорят, что здесь еще опасно. Это правда?

– Не знаю, – признался Кэл. – Мне не с чем сравнивать.

– Сейчас ведь ночь? – спросила Ганза.

– Похоже.

– Значит, мы увидим Ло?

– Наверное. Это хорошее место для него. Вы идете?

Кэл оглянулся на Амаду. Ему хотелось остаться и еще немного посмотреть на них, но тогда он лишится проводников, А ему нужно увидеть здесь как можно больше.

– Да. Я иду.

Девушка перестала играть пальцами.

– Ло вам понравится, – пообещала она. Потом повернулась и скрылась в ночи.

Он поспешил за ней, полный вопросов, но знающий, что воздух волшебной страны слишком драгоценен, чтобы тратить его на лишние слова.

II

У озера и после

1

В доме, где проходил аукцион, Сюзанне показалось, что ее жизнь подошла к концу. Она помогала Аполлине спуститься по ступенькам, когда стены содрогнулись, и дом начал рушиться. Даже сейчас, когда она стояла и смотрела на озеро, она не верила до конца, что они спаслись. Быть может, ей помог менструм, хотя она и не применяла его сознательно. Ей предстояло еще много узнать о нем; хотя бы о том, насколько он подчиняется ей, а насколько – она ему. Нужно будет спросить об этом Аполлину, когда она ее найдет.

Сейчас же она глядела на острова, поросшие кипарисами, на волны, тихо плещущие о прибрежные камни.

– Нам пора.

Джерихо осторожно разбудил ее, погладив по шее. Она оставила его в доме на берегу, среди друзей, которых он не видел целую человеческую жизнь. У них было что вспомнить, я они не хотели, чтобы их слышал кто-то еще. Ведь Джерихо был вором, не следует этого забывать.

– Зачем мы сюда пришли? – спросила она.

– Я здесь родился. Я знаю каждый их этих камней, – его рука все еще касалась ее шеи. – Во всяком случае, знал. У меня есть что тебе показать.

Она повернулась от озера к нему. Он был все так же печален.

– Но нам нужно идти.

– Куда?

– Тебя хотят видеть в Доме Капры.

– Меня?

– Ты распустила ковер.

– У меня не было выбора. Они убили бы Кэла.

– Забудь про Кэла. Он Кукушонок. Ты – нет.

– Я тоже. Я так чувствую. И если...

Он убрал руку с ее плеча.

– Так ты идешь или нет? – спросил он почти грубо.

– Конечно, иду.

Он вздохнул.

– Этого не должно было случиться, – теперь его голос снова был тихим и печальным.

Она не знала, о чем он говорит: о распускании ковра, о его встрече с озером или об ихвстрече. Может быть, понемногу обо всем.

– Может и зря я распустила ковер, – поспешила она оправдаться, – но это не только я. Это менструм.

Он поднял брови.

– Это твоясила. Держи ее под контролем.

– А далеко отсюда до Дома Капры?

– В Фуге до всего близко. Бич уничтожил большинство наших владений. Осталось очень мало.

– А в Королевстве?

– Может и есть. Но сейчас нужно позаботиться об этом. Видимо, придется снова спрятать Фугу, пока не наступило утро.

Утро.Она почти забыла, что скоро наступит утро, и проснутся люди. Ее пугала сама мысль, что нога ее сородичей с их страстью к зоопаркам и карнавалам, ступит на эту заповедную землю.

– Ты прав, – сказала она. – Нам нужно спешить, – и они направились от озера к Дому Капры.

2

По пути Сюзанна получила ответ на несколько вопросов, не дававших ей покоя с самого начала. Главный из них: что случилось с той частью Королевства, на которой раскинулась освобожденная Фуга? Конечно, район Торстэстон-Каммон не очень населен, но люди там живут. Что с ними стало?

Ответ оказался простым: Фуга просто прошла сквозь них и их дома. Они с Джерихо прошли мимо линии электропередач, увитой цветами, как свадебная гирлянда; мимо машин, торчащих из склонов холмов или из приречного ила. Что касается домов, то они стояли невредимыми, хотя растительность Фуги подошла к самому их порогу, словно ожидая приглашения войти.

Они встретили несколько совсем обалдевших Кукушат. Один из них в трусах и тапочках, громко кричал, что потерял собаку. «Чертова скотина! Эй, вы ее не видели?» – взывал он неизвестно к кому, не замечая происходящих вокруг странностей. А может, он и вправду видел знакомые улицы, а не то, что видели они? Или просто был поражен слепотой?

Джерихо не ответил ей на эти вопросы, сказав, что не знает этого и не хочет знать.

С каждым шагом она все больше изумлялась разнообразию мест и предметов, которые Чародеи смогли сохранить от уничтожения. Фуга не была, как ей сперва показалось, коллекцией диковин – нет, вкус ее обитателей равно выбирал прекрасное и обыденное, природное и искусственное. В каждом уголке таились свои, совсем особенные, чары.

Конечно, большинство их было вырвано из привычной среды, как страницы из книги. Их оборванные края еще не притерлись друг к другу в случайном соседстве. Сам вид этих фрагментов и принцип их соединения рождал новые загадки, ответы на которые крылись в других, недостающих страницах.

Иногда им попадались столь странные сочетания, что трудно было понять их облик. Собаки резвились рядом с могилой, из треснувшей плиты которой бил фонтан огня. В земле зияло окно; занавески на нем развивались ветром, дующим из неведомых глубин. Все это она видела раньше – собак и могилы, огонь и окна, – но такое сочетание их бросало ее в дрожь. Уже в одном этом крылось волшебство.

После того, как Джерихо отказался ответить на ее вопрос, она только однажды обратилась к нему – когда перед ними показались светящиеся облака Круговерти.

– Там Храм Станка, – сказал он. – Чем ближе к нему, тем опаснее.

Она что-то помнила об этом с первого их разговора, но хотела узнать больше.

– Почему?

– Чары, используемые для того, чтобы соткать ковер, подвластны очень немногим. И они охраняют себя от недостойных. На это есть причины. Если чистота круговерти будет нарушена, чары не подействуют. Мы останемся беззащитны, и нас уничтожат.

– Уничтожат?

– Так они говорят. Не знаю, правда ли это. Я никогда не разбирался во всей этой мути.

– Но ты же умеешь использовать чары.

– Это не значит, что я знаю, как они действуют.

Он попятился, словно стыдясь своего незнания. А ей так хотелось его расспросить!

– Может потом я тебе покажу. Сейчас я не могу петь или танцевать, но когда-нибудь... – внезапно он смолк и остановился.

Они оба услышали звон в воздухе вокруг себя, такой легкий и мелодичный, что казался сном.

– Дом Капры, – сказал он, указывая вперед. Колокольчики, знающие, что их слышат, зазвенели громче.

III

Иллюзии

1

Сообщение из группы Хобарта о бегстве опасных анархистов не осталось незамеченным, но тревогу подняли около одиннадцати ночи, когда патрулям хватало дел с пьяными водителями и ворами. Вдобавок случились драка со смертельным исходом на Сил-стрит и потасовка, вызванная появлением трансвестита в баре на Док-роуд. Поэтому пока тревоге смогли уделить должное внимание, беглецы уже проехали через тоннель под рекой и направились к дому Шермэна.

Однако на другом берегу их заметил патрульный по фамилии Дауни. Пока его товарищ уплетал в китайском ресторанчике утку по-пекински, Дауни запросил по радио участок. Ему сообщили, что преступники чрезвычайно опасны, и он поехал за ними, держась на почтительном расстоянии.

Ему очень скоро стало ясно, что это непростое дело. Во-первых, в штаб-квартире Хобарта что-то явно происходило: по радио он слышал плач и какие-то вопли. Во-вторых, он никак не мог связаться с самим инспектором. Оставалось стоять у дома и ждать.

Скоро на втором этаже дома вспыхнул свет, а потом оттуда что-то вылетело, унося с собой окна и часть стен.

Он выскочил из машины и побежал к дому. Его ум, натренированный в сотворении отчетов, уже подыскивал фразы для описания того, что он видел; но это сияние не напоминало ничего из виденного им прежде.

Он не был суеверным и стал искать рациональные объяснения происходящего. Конечно, это НЛО. Он читал о подобных событиях, случавшихся с такими же нормальными, обычными парнями, как он. Это не Бог и не дьявол, а просто туристы из соседней галактики.

Решив сообщить об этом по Начальству, он вернулся к машине. Но радио не работало. Ничего, он расскажет им, когда вернется, а пока он должен зорко, как сокол, наблюдать за событиями.

Это стало сложнее, когда пришельцы принялись бомбить его дополнительными иллюзиями – без сомнения, чтобы скрыть от него свои намерения. Волна энергии, вырвавшаяся из дома, перевернула стоящий невдалеке автомобиль; бетон под его ногами начал стремительно покрываться цветами; над головой проносились странные звероподобные существа.

Он увидел нескольких людей, тоже захваченных видениями. Одни просто смотрели в небо, другие упали на колени и молились, уверенные, что теряют рассудок.

Но Дауни знал, что все эти видения не имеют ничего общего с реальностью, и это придавало ему силы. Он убеждал себя, что стоит потерпеть, и иллюзии вот-вот развеются.

Он пробрался в перевернутую машину и снова попробовал соединиться с штаб-квартирой. Никаких результатов. Но он уже ничего не боялся. Пусть монстры приходят за ним – он скорее вырвет себе глаза, чем поверит в сказки, которыми они его морочат.

2

– Еще сообщения были?

– Нет, сэр, – доложил Ричардсон. – Не могу ничего расслышать.

– Ну и ладно. Поехали. Мы их найдем, даже если придется колесить всю ночь.

Когда они тронулись, Хобарт вернулся мыслями к тому, что случилось. Из его людей сделали дебилов, его камеры измазали дерьмом. Ему есть, за что мстить этим мерзавцам.

Когда-то давно он запрещал себе личные пристрастия, но теперь, по крайней мере перед своими людьми, не желал подавлять в себе сладкое желание мести. В конце концов, разве преступление и наказание – это не воплощение древнего принципа «око за око»? Закон – просто другое наказание для мести.

IV

Союзники

1

Прошло восемьдесят лет с тех пор, как сестры покинули землю Фуги. Восемьдесят лет они странствовали по Кукушкиному королевству, едва не потеряв рассудок среди своих безумных поклонников, но ритуалы и жертвы в их честь позволили им дожить до дня, когда Сотканный мир снова раскинется перед ними.

И вот теперь они парили над этой зачарованной землей, обозревая ее из конца в конец.

– Запах слишком живой, – заметила Магдалена, вынюхивая воздух.

– Дай время, – сказала Иммаколата.

– А где Шэдвелл? – спросила Ведьма. – Что с ним?

– Должно быть, собирает своих покупателей. Мы должны его найти. Не хочу, чтобы он бродил здесь без сопровождения. Он непредсказуем.

– А потом?

– Случится неизбежное, – Иммаколата пожала плечами. – Кукушата разорвут его на части.

– А аукцион?

– Аукциона не будет. Уже поздно.

– Шэдвелл может решить, что ты использовала его.

– Он тоже использовал меня. Или хотел.

Дрожь прошла по газообразному телу Магдалены.

– А тебе никогда не хотелось... отдаться ему? – спросила она тихо.

– Никогда.

– Тогда отдай его мне. Представляешь, какие от него будут дети?

Иммаколата обернулась и сдавила хрупкую шею сестры.

– Ты не дотронешься до него ни одним пальцем. Тебе понятно?

Лицо Магдалены вытянулось в гротескной пародии на раскаяние.

– Да, извини. Он твой, душой и телом. Ведьма хихикнула.

– У него нет души.

Иммаколата выпустила сестру, клочья вещества которой таяли в воздухе вокруг них.

– У него есть душа, – она осторожно опустилась на землю Фуги. – Но мне она не нужна. Когда все кончится и Чародеи окажутся в руках Кукушат, я отпущу его невидимым.

– А мы? – спросила Ведьма. – Нас ты отпустишь?

– Как договаривались.

– Мы сможем уйти в небытие?

– Если вы этого хотите.

– Больше, чем раньше, – сказала Ведьма. – Больше, чем раньше.

– Есть вещи похуже жизни.

– Да? Можешь назвать хоть одну?

Иммаколата немного подумала.

– Нет, призналась она с легкой печалью. – Должно быть, ты права, сестрица.

2

Шэдвелл бежал из рушащегося дома сразу же после того, как Кэл с Нимродом вылетели в окно, и с трудом увернулся от облака, поглотившего Девере. Он лежал ничком на земле, рот был полон грязи и горького вкуса поражения. Крах так долго подготавливаемого им аукциона заставил его плакать – впервые за многие годы.

Но слезы скоро иссякли. Он был оптимистом по натуре. В сегодняшнем поражении – корни завтрашней победы. Кроме того, грандиозное зрелище раскрывающейся вокруг Фуги захватило его. И к тому же, кому-то, кажется, пришлось еще хуже, чем ему.

– Что, черт побери, случилось? – это был Норрис, король гамбургеров. Кровь и пыль покрывали его лицо сплошным слоем; он потерял в катастрофе значительную часть костюма и один ботинок. Другой он держал в руке.

– Ты, чертов осел! Я тебе задницу оторву!

Он замахнулся на Шэдвелла ботинком, но торговцу не хотелось получать лишние синяки. Он оттолкнул Норриса, и они некоторое время топтались на месте, вцепившись друг в друга, как пьяные. Победы не одержал ни один, и в итоге они разошлись, тяжело дыша.

– Идиот, нужно было принять меры предосторожности! – пропыхтел король.

– Сейчас не время для обвинений. Фуга проснулась, хотели мы того или нет.

– Я бы сам разбудил ее, если бы купил. Но я был бы готов к этому. А так – это же хаос! Не знаю даже, к чему это все приведет.

– Она не такая большая. Если хотите выйти, просто идите в любом направлении.

Это предложение, казалось, умиротворило Норриса. Он вгляделся в постоянно меняющийся ландшафт.

– Не знаю, – протянул Норрис. – Может так будет лучше. Должен же я посмотреть, что хотел купить.

– А как вам первое впечатление?

– Ну, трудно сказать... Я думал, это как-то... обычнее. Знаете, я не уверен больше, что хочу владеть всем этим.

Пока он это говорил, из сгустка тумана вырвалось животное, какое вряд ли можно было найти в зоопарке.

Поглядев на них, оно тявкнуло приветствие новому миру и исчезло в темноте.

– Видите? – спросил Норрис. – Что это?

– Не знаю. Может быть такие твари давно вымерли.

– Да? Лично я не видел ничего подобного даже в книгах. Я ничего уже здесь не хочу. Выведите меня отсюда.

– У меня есть здесь кое-какие дела.

– Нет уж. Мне нужен охранник. Вот вы, – Норрис ткнул в торговца ботинком, – им и будете.

Зрелище повредившегося в уме короля гамбургеров развеселило Шэдвелла.

– Слушайте, мы с вами в одинаковом дерьме...

– Это уж точно.

– У меня есть кое-что, что может помочь, – он расстегнул пиджак. – Подсластить пилюлю.

– Правда? – спросил Норрис подозрительно.

– Поглядите, – предложил ему Шэдвелл. Подкладка заблестела. Норрис вытер кровь, заливавшую ему левый глаз, и стал смотреть. – Что вы видите?

Какой-то момент Шэдвеллу казалось, что пиджак перестал действовать. Потом на лице Норриса медленно расплылась улыбка.

– Видите что-нибудь, что вам нравится?

– Да... Да, вижу.

– Так берите. Оно ваше. Свободно и бесплатно.

Норрис улыбнулся почти застенчиво.

– Где вы его взяли? Через столько лет...

Он протянул дрожащую руку к пиджаку и достал оттуда игрушку: солдатика с барабаном, воссозданного его памятью со всеми выбоинами и царапинами.

– Мой барабанщик, —Норрис плакал от радости, словно ему подарили восьмое чудо света. – Мой барабанщик. Но послушайте, здесь нет ключа. Дайте мне его.

– Сейчас поищу.

– Одна рука у него сломалась, – сообщил Норрис, гладя солдатика по голове, – но он еще играет.

– Вы рады?

– О, конечно. Спасибо.

– Тогда спрячьте его в карман и везите меня.

– Везти?

– Да. Я устал. Мне нужна лошадь.

Норрис и не подумал сопротивляться, хотя Шэдвелл был большим и тяжелым мужчиной. Подарок полностью очаровал его, и в благодарность он готов был возить дарителя на себе, пока его спина не переломится.

Усмехаясь про себя, Шэдвелл уселся ему на спину. Сегодня он потерпел поражение, но пока у людей остаются мечты, он будет владеть их душами.

– Куда вас отвезти? – спросила его лошадь.

– Куда-нибудь повыше. Нужно осмотреться.

V

Сад Лемюэля Ло

1

Ни Боаз, Ганза не были хорошими гидами. Они шли по Фуге в почти полном молчании, прерывая его только затем, чтобы предупредить Кэла об опасности – когда они шли по болоту, и потом, у какой-то колоннады, за которой выли собаки. Он был даже рад их немногословности. Уже с первого взгляда на Фугу со стены дома Мими, он знал, что эту страну нельзя нанести на карты и заключить в таблицу, как его любимое расписание. Сотканный мир следует принимать по-иному: не мыслью, а чувством. Он знал этот мир, и этот мир знал его; и это знание, которое он никогда не смог бы определить словами, превращало его путь в путешествие по собственной жизни. Он знал от Чокнутого Муни, что стихи каждый слышит по-разному. Здесь он начал думать, что это верно и в отношении географии.

2

Они поднимались по длинному склону. Вокруг словно пели мириады сверчков; сама земля казалась живой.

С вершины склона они увидели поле и на дальнем его конце – сад.

– Там, – сказала Ганза, и они пошли.

Этот сад был самым большим объектом, который он увидел в Королевстве. Тридцать – сорок деревьев были высажены аккуратными рядами, почти соприкасаясь ветвями. Под их кронами росла шелковистая трава, на которой виднелись протоптанные тропинки.

– Это сад Лемюэля Ло, – сказал Боаз еще тише, чем раньше. – Знаменитый из знаменитых.

Ганза шла впереди них. Воздух был мягким и теплым. На ветвях висели незнакомые Кэлу фрукты.

– Это груши Джуда, – сказал Боаз. – Один из сортов, которыми мы никогда не делились с Кукушатами.

– Почему?

– Были причины, – Боаз поискал взглядом сестру – или все же подругу? – но Ганза уже скрылась под деревьями. – Попробуй фрукты. Лем не обидится.

Боаз сделал три шага в сторону и исчез, хотя прежде Кэлу казалось, что сад легко просматривается.

Он подошел к дереву и протянул руку к самой нижней ветке. Тут что-то слезло с дерева и уселось перед ним. Это оказалась обезьяна.

– Не это, – басом потребовало животное. – Наверху слаще.

Обезьяна опять вскочила на дерево и вернулась с двумя плодами.

– Держи.

Несмотря на название, плоды не напоминали груши. Они были величиной со сливу, но в кожистой оболочке.

– Ну, чего ждешь? Незабывайки вкусные. Попробуй, сам увидишь.

Говорящая обезьяна еще неделю назад заставила бы Кэла хлопнуться в обморок. Здесь же она выглядела вполне естественной.

– Ты сказал «Незабывайки»?

– Незабывайки или груши Джуда, одно и то же.

Глаза обезьяны устремились на руки Кэла, побуждая его взять грушу. Его оказалось труднее очистить, чем любой из виденных им фруктов. Из плода брызнул вкусно пахнущий сок. Прежде чем Кэл очистил первый плод, обезьяна принялась за уже очищенный второй.

– Здорово, – промычала она с набитым ртом.

Ответил треск ветвей. Посмотрев в том направлении, Кэл увидел идущего к нему невысокого человека с монголоидными чертами лица, попыхивающего сигаретой.

– Знатная шутка, – сообщила обезьяна.

Монголоид осклабился. Кэл, переводя взгляд сверху вниз и обратно, решил, что понял их игру, и обратился не к кукле, а к кукловоду.

– Послушайте, скажите что-нибудь сами.

Человек продолжал улыбаться, не выказывая никаких признаков понимания. Обезьяна же громко рассмеялась.

– Ешь, ешь, – сказала она.

Кэл уже очистил плод, но что-то не давало ему поднести его ко рту.

– Ну! Они не ядовитые...

Запах вынудил его оставить сопротивление, и он откусил.

– ...во всяком случае, для нас, – закончила обезьяна, снова рассмеявшись.

Вкус плода был еще лучше, чем обещал его аромат. Мякоть оказалась сочной, сок – крепким, как ликер. Кэл облизал пальцы и даже ладони.

– Ну как?

– Превосходно.

– Еда и питье вместе, – обезьяна взглянула на человека под деревом. – Хочешь одну, Смит?

Человек докурил сигарету и швырнул окурок в траву.

– Ты что, не слышишь?

Не дождавшись ответа, обезьяна опять скрылась в ветвях.

Кэл доел грушу до зерен в середине и выплюнул их. Их легкая горчинка еще сильней подчеркивала сладость мякоти.

Он только сейчас заметил, что где-то за деревьями играла музыка. Нежная и манящая.

– Еще? – спросила обезьяна, появляясь с еще несколькими фруктами.

Кэл проглотил остатки первого плода и взял три новых.

– Здесь есть еще люди? – спросил он кукловода.

– Конечно, – ответила обезьяна. – Это место всегда было людным.

– Почему ты говоришь через животное? – опять обратился Кэл к монголоиду.

– Меня зовут Новелло, – несколько обиженно сказала обезьяна. – И кто тебе сказал, что он вообще говорит?

Кэл рассмеялся.

– Фактически никто из нас не знает до конца, кто есть кто. Это похоже на любовь, тебе не кажется?

Она откинула голову и откусила от плода, который держала в руке, так, что брызнул сок.

Музыка заиграла новыми переливами. Кэл хотел бы посмотреть, на каких инструментах можно так сыграть. Там, кажется, были скрипки, и флейты и барабаны. Но некоторых он не мог определить.

– Там праздник, – пояснил Новелло.

– Должно быть, самый грандиозный в истории.

– Может быть. Пошли посмотрим?

– Пошли.

Обезьяна спрыгнула с ветки и побежала к упавшему стволу, на котором сидел Смит. Кэл, прикончив вторую Незабывайку, нарвал еще дюжину и набил ими карманы.

В это время Новелло, взобравшись на грудь Смиту, говорил с ним. Слушая их бормотание и щебет, Кэл не мог понять, кто из них что говорит.

Дебаты внезапно оборвались, и Смит встал. Обезьяна теперь перебралась на его плечо. Не приглашая Кэла с собой, они повернулись и углубились в лес. Кэл поспешил за ними, продолжая жевать.

По пути он заметил еще людей, занимающихся тем же, чем он – стоящих под деревьями и уплетающих груши. Один или двое даже залезли на ветки и стояли там, купаясь в благоухании. Другие, равнодушные к фруктам или уже пресытившиеся, лежали на траве и о чем-то тихо разговаривали. Все вокруг было полно спокойствия.

«Рай – это сад, – подумал Кэл, – а Бог – изобилие».

– Думаешь, как дерево, – заметил Новелло. Кэл даже не заметил, что говорит вслух. Он взглянул на обезьяну, с трудом припомнив, где находится.

– Осторожнее, – предупредило животное. – Не ешь слишком много.

– У меня крепкий желудок.

– Причем тут желудок? Их не зря прозвали Незабывайками.

Кэл проигнорировал предупреждение, недовольный, что какая-то обезьяна ему указывает. Он ускорил шаг, обгоняя Новелло и его поводыря.

Где-то впереди опять зажурчала музыка, почти видимая глазу – Кэл видел,как звуки поднимались и падали, уносимые ветром, подобно пушинкам одуванчика. Чудо за чудом. Очистив и проглотив еще один из удивительных плодов Ло, он поспешил на звук.

Скоро он ясно разглядел место праздника. Между деревьев был разложен громадный ковер цветов лазури и охры, по периметру которого горели плошки с маслом. На краю ковра играл оркестр: трое мужчин и две женщины в темных нарядах, из глубины которых безо всяких инструментов доносились звуки такой чистоты и грации, что Кэлу они напомнили порхание ярких тропических бабочек. Кэл поискал взглядом инструменты – тщетно. Они сами пели звуки скрипок, флейт и барабанов и вдобавок звуки, которым не было аналогов в природе.

Ни пение птиц, ни рев кита, ни скрип дерева, ни шум потока не имели ничего общего с этими звуками, проникающими в самую глубину души, где нечего было делать интеллекту.

За зрелищем наблюдали около тридцати Чародеев, ко вторым присоединился и Кэл. Некоторые заметили его и бросали в его сторону удивленные взгляды.

Разглядывая, в свою очередь, толпу, он пытался определить, к какому из четырех Семейств относятся эти люди. Оркестр, по-видимому, состоял из Айя; ведь Аполлина сказала, что кровь Айя дала ей хороший голос. Но кто есть кто среди прочих? Там были монголоиды и негроиды, были и те, кто отличался от людей – у одного были золотые глаза Нимрода (и, должно быть, хвост); еще одна пара имела на головах небольшие рожки. У некоторых были странные прически и татуировки, обусловленные, видимо религиозными отличиями. В одежде преобладал стиль конца XIX века, но из-под него тоже выглядывали карнавальные блестки.

Взгляд Кэла перебегал от одного лица к другому, и он чувствовал, что хочет подружиться с этими людьми и жить с ними, и узнать их тайны. Пускай он думает, как дерево – значит, это мудрое дерево.

Хотя ему уже не хотелось есть, он вытащил из кармана еще одну грушу, но тут музыка стихла. Под шум аплодисментов вперед выступил бородатый широкоплечий человек с лицом, морщинистым, как грецкий орех. Глядя прямо на Кэла, он провозгласил:

– Друзья мои! Среди нас – гость!

Аплодисменты стихли. Все взгляды устремились на Кэла, и он почувствовал, что краснеет.

– Выходите, мистер Муни! Мистер Кэлхоун Муни!

Ганза сказала правду. Воздух здесь в самом деле передавал новости.

Человек жестом поманил его к себе. Кэл пробормотал что-то протестующее.

– Идите, идите! Повеселите нас!

– Я не умею, – возразил Кэл.

– Умеете! Конечно же, умеете! – улыбнулся человек.

Новые аплодисменты. К нему были обращены сияющие лица. Кто-то тронул его за плечо, и он повернулся. Оказалось, что это Новелло.

– Это мистер Ло. Ты не должен ему отказывать.

– Но я ничего не могу.

– Каждый что-то может, – наставительно сказала обезьяна. – Хотя бы выпускать газы.

– Ну же! – настаивал Лемюэль Ло. – Не стесняйтесь!

Кэл нерешительно приблизился через толпу к нему.

– Я правда не думал...

– Вы ели мои фрукты. В благодарность вы должны повеселить нас.

Кэл огляделся вокруг, ища поддержки, но увидел только выжидающие лица, обращенные к нему. – Петь я не могу, – начал он искать пути к отступлению. – Ваш прадед был поэт, не так ли? – Лемюэль своим тоном словно упрекал Кэла за невнимание к этому факту.

– Был.

– Так, может, прочитаете что-нибудь из него?

Кэл уже подумывал об этом. Было ясно, что он уже не вырвется из этого круга без компенсации, и предложение Лемюэля было не таким уж плохим. Брендан ведь научил его нескольким фрагментам из стихов Чокнутого Муни. Тогда Кэл ничего не понял, в шесть лет, но звучание лиры предка завораживало.

– На ковер, – пригласил Лемюэль его. Прежде чем он сумел припомнить хоть пару строчек, он уже стоял на ковре перед лицом публики.

– Мистер Ло сказал правду... мой прадед...

– Говори громче! – крикнул кто-то.

– Мой прадед был поэтом. Я попытаюсь вспомнить кое-что из его стихов. Не знаю, получится ли у меня.

Последовали аплодисменты, отчего Кэл еще больше сконфузился.

– Как эти стихи называются? – спросил Лемюэль.

Кэл задумался. Название тогда значило для него еще меньше, чем сами стихи, но он запомнил и его, как попугай.

– "Шесть общеизвестных истин", – он произнес это быстрее, чем вспомнил.

– Так читайте, мой друг, – сказал хозяин сада.

Публика замерла в ожидании; единственным движением теперь был трепет огоньков вокруг ковра.

– "Одна часть любви..." – начал Кэл.

На какое-то чудовищное мгновение его ум полностью испарился. Если бы у него сейчас спросили, как его имя, он не смог бы ответить. Проговорив три слова, он внезапно замолчал.

Дрожа, он понял, что больше всего в этот момент хочет порадовать этих людей, отблагодарить их за внимание и доброжелательность. Но проклятый язык...

Поэт в голове у него прошептал:

– Давай, парень. Расскажи, им, что знаешь. Не старайся вспомнить, просто рассказывай.

Он начал снова, уже не колеблясь, уверенно, словно сам сочинил эти стихи. И на этот раз они пришли, и он прочитал их звучным голосом, какого даже не ожидал от себя:

«Одна часть любви – невинность, вторая часть ее – блуд, третья – молоко, что киснет, едва его разольют. Четвертая часть – сомненье, пятая – это страх, и последняя – сожаленье о том, что вернется в прах».

Восемь строчек – и все. Он встал, радуясь, что успешно справился с заданием, и жалея, что все кончилось так быстро. Строки еще звенели у него в голове. Слушатели уже не улыбались, а глядели на него со странным изумлением. Потом раздался гром аплодисментов.

– Прекрасные стихи! – воскликнул Ло, тоже аплодируя. – И прочитаны прекрасно!

Он шагнул вперед и крепко обнял Кэла.

«Слышал? – шепнул Кэл поэту в своей голове. – Им понравилось!»

В ответ пришел один отрывок, словно только что сочиненный поэтом:

«Свои стихи я в дар вам приношу и с чистым сердцем их принять прошу».

Приятное это дело – сочинять стихи!

– Прошу вас, мистер Муни! – сказал Лемюэль. – Ешьте столько фруктов, сколько вам угодно.

– Спасибо.

– А скажите, вы знали поэта?

– Нет. Он умер еще до моего рождения.

– Разве можно назвать мертвым человека, слова которого еще живут и волнуют нас?

– Да, это верно, – согласился Кэл.

– Конечно, верно. Как можно лгать в такую ночь, как эта?

Тут на ковер ступил еще один исполнитель. Кэл почувствовал укол зависти. Ему хотелось бесконечно длить мгновение, когда слушатели с восторгом внимали ему, и он пообещал себе, что, когда вернется домой, обязательно выучит еще что-нибудь из произведений прадеда, чтобы следующий раз не ударить лицом в грязь.

Пока он шел назад, ему раз десять пожали руку и поцеловали. Повернувшись опять к ковру, он с удивлением увидел, что очередными участниками концерта были Боаз и Ганза. Еще больше он удивился, заметив, что они оба обнажены. Их тела, совсем не сексуальные, были так же невыразительны, как и их одежды. Публику все это ничуть не удивило; она смотрела на них с тем же выжидательным выражением, что и на него.

Боаз и Ганза застыли на противоположных сторонах ковра, потом пошли навстречу друг другу. Они шли, пока не сблизились лицом к лицу. Кэлу пришло в голову, что в этом, может быть, есть какая-то недоступная его пониманию эротика, поскольку они продолжали идти, пока не влились друг в друга, не стали одним телом.

Иллюзия была полной. Партнеры продолжали двигаться, раздвигая своими лицами затылки друг друга, как будто были сделаны из пластилина. Потом они снова разделились и двинулись к краям ковра – неразличимые, как близнецы. «Это похоже на любовь», – сказала обезьяна, и теперь Кэл видел это во плоти.

Когда раздался новый взрыв аплодисментов, Кэл выбрался из толпы и начал отходить в гущу деревьев. Он не мог оставаться здесь всю ночь. Надо искать Сюзанну и остальных. Но ему нужен гид. Может, взять обезьяну?

Тут он увидел ветку, склонившуюся под тяжестью плодов, нарвал их и начал есть. Шоу Ло тем временем продолжалось: он слышал хохот, аплодисменты и потом опять музыку.

Потом члены его налились тяжестью, руки уже не могли удержать груши. Глаза стали закатываться. Он присел под одним из деревьев, чтобы не упасть.

Что плохого, если он немного поспит? Он здесь в безопасности, и Сюзанна наверняка тоже. Он закрыл глаза, и на него начал надвигаться сон.

Сон о его прежней жизни.

Он стоял в своей комнате, а события его жизни проносились перед ним на стене, как картинки из волшебного фонаря.

Они казались расплывчатыми и нереальными в сравнении живым великолепием Фуги.

Звук аплодисментов разбудил его, и он открыл глаза. Над деревьями все так же горели звезды; невдалеке так же мерцали огоньки и слышался смех. Его Страна чудес ждала его.

«Я еще не родился, – подумал он. – Я еще не родился»

С этой мыслью он поднес ко рту грушу, которую держал в руке. Кто-то зааплодировал – ему?

Он уже не слышал этого, опять погружаясь в сон.

VI

Дом Капры

1

Дом Капры был так же страшен, как все, что Сюзанна видела в Фуге. Он представлял собой низкое, довольно ветхое здание, обвалившаяся штукатурка которого открывала массивные красные кирпичи кладки. Покосившаяся дверь и сломанные перила немало натерпелись от капризов погоды. Все вокруг поросло миртовыми деревьями, в ветвях которых висели сотни колокольчиков, звеневших от каждого ветерка. Этот звон они и слышали, когда подходили. Но сейчас его заглушали крики изнутри. Похоже, там шел спор.

У крыльца, рядом с кучей камней, восседал страж, вскочивший при их приближении. В нем было верных семь футов росту.

– Что привело вас сюда? – обратился он к Джерихо.

– Мы пришли на Совет...

Изнутри Сюзанна слышала голос женщины, особенно громкий:

– Я не собираюсь снова засыпать! – реплика была встречена шумом одобрения ее сторонников.

– Нам нужно на Совет, – настаивал Джерихо.

– Это невозможно.

– Это Сюзанна Пэрриш. Она...

– Я знаю, кто она, – перебил страж.

– Если вы знаете, кто я, то знаете и то, что я разбудила Фугу, – вмешалась Сюзанна. – И я должна услышать мнение Совета об этом.

– Ладно, – он оглянулся. – Только там сущий бедлам.

Боюсь, вы ничего не услышите.

– Буду стараться.

– Ну, идите, – страж отступил, освобождая им путь к полузакрытой двери. Сюзанна набрала в грудь воздуху, оглянулась, чтобы убедиться, что Джерихо следует за ней, и повернула ручку.

Большая комната была заполнена народом. Некоторые стояли, некоторые сидели; кое-кто даже влез на стулья, чтобы разглядеть главных спорщиков. Это были пятеро, среди них женщина с растрепанными волосами и диким лицом. «Иоланда Дор», – шепнул Джерихо. Перед ней стояли двое мужчин – молодой, с длинным носом, лицо которого было перекошено от крика, и постарше. Второй успокаивал своего товарища, взяв его за руку. Между ними расположились негритянка и мужчина с восточными чертами лица в снежно-белом одеянии – они, похоже, пытались примирить оппонентов.

Мало кто из собравшихся заметил пришельцев, продолжая выслушивать аргументы – вернее, отрывочные вопли, – спорящих.

– Кто тот человек в середине? – спросила Сюзанна.

– Его зовут Тунг.

Без долгих слов Сюзанна вышла вперед.

– Мистер Тунг!

Человек взглянул на нее, и его лицо перекосилось.

– Кто вы?

– Сюзанна Пэрриш.

Это имя полностью прекратило спор, и все лица теперь были обращены к Сюзанне.

– Кукушонок! – громко воскликнул старик. – В Доме Капры!

– Замолчи, – сказал Тунг.

– Это ты! Ты! – крикнула негритянка.

– Что?

– Ты знаешь, что ты наделала?

Эта реплика вызвала новый взрыв восклицаний, но теперь уже кричали все собравшиеся.

Тунг, слов которого никто не слышал, влез на стул и что есь сил завопил: «Тише!»

Шум приутих.

– Вот, – сказал он несколько самодовольно. – Так-то лучше. Ну... что вы скажете, Мессимерис? – он повернулся к старику.

– Что я скажу? – тот ткнул артритическим пальцем в сторону Сюзанны. – Она здесь лишняя. Я требую, чтобы ее убрали.

Тунг собирался ответить, но Иоланда опередила его.

– Хватит церемоний! Нравится нам это или нет, но нас разбудили.

Она посмотрела на Сюзанну.

– И виновата в этом она.

– Я не останусь в одном помещении с Кукушонком, – заявил Мессимерис, каждым словом подчеркивая презрение к Сюзанне. – После всего, что они нам сделали. Ты идешь, Дольфи? – он повернулся к своему младшему товарищу.

– Да.

– Подождите, – сказала Сюзанна. – Я не хотела нарушать правила...

– Ты их уже нарушила, – заметила Иоланда, – и ничего, стены не обвалились.

– Надолго ли? – осведомилась негритянка.

– Дом Капры – священное место, – изрек Мессимерис.

– Я понимаю. Но я чувствую, что виновата...

– Так оно и есть, – сказал Дольфи, немного смягчаясь. – Во всяком случае, мы проснулись. И мы в опасности.

– Я согласна с вами.

Это обескуражило его; он явно ожидал возражений.

– Согласна?

– Конечно. Мы все в опасности.

– По крайней мере, теперь мы можем постоять за себя, – сказала Иоланда. – А не просто лежать и ждать.

– У нас ведь были Хранители, – напомнил Дольфи. – Что с ними?

– Они мертвы, – ответила Сюзанна.

– Все?

– Что она может знать? – возмутился Мессимерис. – Не слушайте ее.

– Моя бабушка – Мими Лащенски.

В первый раз Мессимерис посмотрел ей в глаза.

– Правда?

– И ее убила одна из ваших.

– Не может быть! – воскликнул Мессимерис.

– Кто? – заинтересовалась Иоланда.

– Иммаколата.

– Она не наша, – запротестовал старик.

– Но, уж конечно, и не Кукушонок! – отпарировала Сюзанна, начиная терять терпение. Она шагнула к Мессимерису, и тот крепче сжал руку Дольфи, словно пытаясь заслониться им.

– Все мы в опасности, – повторила она, – и все ваши священные места, вместе с домом Капры, могут погибнуть. Я понимаю, у вас есть причины мне не доверять. Но хотя бы выслушайте меня.

В комнате наступила тишина.

– Расскажи нам, что ты знаешь, – попросил, наконец, Тунг.

– Немного. Но я знаю, что у вас есть враги здесь, в Фуге, и Бог знает сколько за ее пределами.

– И что нам делать? – спросил кто-то.

– Бороться! – воскликнула Иоланда.

– Вы окружены, – сказала Сюзанна.

На красивом лице женщины вспыхнул румянец.

– И ты трусишь!

– Это правда. Вам не устоять против Королевства.

– У нас есть чары.

– Хотите сделать из волшебства оружие? Как Иммаколата? Если вы сделаете это, можете называть себя Кукушатами.

Это заявление вызвало новый ропот собравшихся.

– Вот мы и хотим снова соткать ковер, – сказал Мессимерис, слегка приободрившись. – Я об этом и говорил.

– Я согласна с этим, – сказала Сюзанна.

Среди шума прозвенел крик Иоланды:

– Не хочу больше спать! Хватит!

– Тогда вы погибнете! – крикнула в ответ Сюзанна.

Шум немного стих.

– Сейчас жестокий век.

– Прошлый был таким же, – заметил кто-то из толпы. – И все предыдущие.

– Мы не можем прятаться вечно, – обратилась Иоланда к присутствующим. Ее призыв нашел значительную поддержку, несмотря на аргументы Сюзанны. Да трудно было ожидать, что после стольких лет сна Чародеям захочется снова погрузиться в него.

– Я не говорю, что вам придется оставаться на ковре долго, – сказала Сюзанна. – Когда найдется безопасное место...

– Я уже слышала все это, – прервала ее Иоланда. – «Подождем, пригнем головы, пока шторм не проскочит». Все это – было.

– Бывают штормы и штормы, – сказал мужской голос из глубины толпы. Очень тихий, он, однако, заставил всех умолкнуть.

Сюзанна посмотрела в направлении голоса.

– Если Королевство уничтожит нас, – продолжал он, – то все страдания моей Мими окажутся напрасными.

Члены Совета расступились, и говоривший прошел в центр зала. Сюзанна сразу узнала его, но не сразу вспомнила, что видела его на портрете в спальне Мими. Но выцветшее фото не могло передать его черты во всей их полноте. Теперь, видя его сверкающие глаза, высокий лоб, коротко подстриженные волосы, Сюзанна понимала, почему Мими прожила под его взглядом всю свою одинокую жизнь. Это был человек, которого она любила. Это был...

– Ромо, – представился он. – Первый муж твоей бабушки.

Откуда узнал он, спящий в Фуге, что у Мими был еще и муж-человек? Или это сообщил ему воздух сегодня ночью?

– Зачем ты здесь? – осведомился Тунг. – Тут не ярмарка.

– Я хочу рассказать о моей жене. Я понимал ее лучше, чем любой из вас.

– Это было в другой жизни, Ромо.

– Да, – Ромо кивнул. – Я знаю. Но все же я хочу рассказать о ней.

Никто не стал его останавливать.

– Она умерла в Королевстве, чтобы защитить нас. Умерла, не пытаясь нас разбудить. Почему? У нее были резоны сделать это, отдохнуть от своих трудов и снова вернуться ко мне.

– Не обязательно, – возразил Мессимерис.

Ромо улыбнулся.

– Ты имеешь в виду то, что она вышла замуж? Я ее понимаю. Или думаешь, что она все забыла? Нет. Не верю, – он говорил так мягко и в то же время убедительно, что все в комнате затихли, слушая его. – Она нас не забыла. Она просто знала то, что сейчас сказала нам ее внучка. Что здесь небезопасно.

Иоланда хотела что-то сказать, но Ромо поднял руку.

– Еще немного, и я уйду. У меня много дел.

Иоланда закрыла рот.

– Я знал Мими лучше, чем любой из вас. Фактически мы ведь расстались с ней только вчера. Я знаю, что она защищала нас до последнего дыхания. Не теряйте то, что она берегла, только из-за того, что вам в нос ударил запах свободы.

– Тебе легко говорить, – отозвалась Иоланда.

– Я, как и вы, хочу жить. Я остался здесь ради своих детей, думая, как и мы все, что проснусь через год-другой. А теперь посмотрите, что случилось. Мы проснулись. За это время моя Мими стала старухой, и ее внучка стоит здесь и говорит, что мир так же опасен, как и тогда. Я верю, что ее устами говорит Мими, и призываю вас послушать ее.

– Ну и что ты предлагаешь? – спросил Тунг.

– Предлагает? – скривилась Иоланда. – Неужели мы будем слушать советы укротителя львов?

– Я предлагаю снова соткать ковер, – сказал Ромо, игнорируя ее. – Соткать, пока Кукушата не обнаружили нас. Когда мы найдем безопасное место, где они не смогут докучать нам, мы проснемся снова. Ты права, Иоланда. Мы не можем прятаться вечно. Но встречать здесь утро – это не храбрость, а самоубийство.

Эта речь впечатлила многих собравшихся.

– А если мы это сделаем? – спросил один из сторонников Иоланды. – Кто сохранит ковер?

– Она, – Ромо указал на Сюзанну. – Она знает Королевство лучше всех. И, по слухам, она владеет менструмом.

– Это правда? – спросил Тунг.

Сюзанна кивнула. Стоящие вокруг нее отстранились, и в комнате снова поднялась волна вопросов, многие из которых были обращены к Ромо. Но он не мог ничего ответить.

– Я сказал все, что я знаю, – сказал он. – Мои дети не могут больше ждать.

Он повернулся и пошел к выходу. Сюзанна устремилась за ним.

– Ромо!

Он повернулся к ней.

– Подожди. Помоги мне.

– Некогда. Дети ждут.

– Но я много не поняла.

– Разве Мими не оставила тебе инструкции?

– Я опоздала. Когда приехала, она уже не могла... не могла говорить. Она только оставила мне книгу.

– Так погляди в ней. Наверняка там что-то есть.

– Ее у меня отняли.

– Тогда верни ее. А что не найдешь там, ищи в себе.

Последний ответ окончательно сбил Сюзанну с толку, но не сумела она задать вопрос, как Ромо заговорил опять:

– Ищи между.

Между чего?

– Просто между, – он пожал плечами, будто удивляясь ее непонятливости. – Ты дитя Мими. Должна знать.

Он потянулся к ней и поцеловал.

– У тебя ее глаза, – он неуклюже коснулся ее щеки, и она внезапно почувствовала в этом прикосновении что-то не просто дружеское. Они отстранились друг от друга, охваченные противоречивыми чувствами.

Он резко повернулся и вышел. Она прошла за ним пару шагов, но тут из-за двери раздался рев. Сердце у нее в груди подпрыгнуло. Он говорил о детях, и они ждали его. Львы, полдюжины или больше, окружили своего хозяина, сверкая золотыми глазами и мурлыкая, как кошки. Дверь захлопнулась, отрезав ее от этого зрелища.

– Они хотят, чтобы мы ушли, – сказал Джерихо позади нее. Она еще немного постояла возле двери, слушая, как рычание львов замирает вдали.

– Нас гонят?

– Нет, просто они хотят еще раз все обсудить.

Она кивнула.

Когда они открыли дверь, Ромо и его звери уже ушли.

2

Они шли молча. Она думала о Мими и о ее чувствах, когда она знала, что Ромо, ее любимый, спит в месте, которое она охраняет. Гладила ли она узелки, в которых он был заключен? Шептала ли при этом ласковые слова? Неудивительно, что она была такой суровой, такой неулыбчивой. Она стерегла врата Рая, одна, не вправе никому довериться, лицом к лицу с забвением и смертью.

– Не бойся, – сказал Джерихо.

– Я не боюсь, – она вспомнила, что он видит цвет исходящих от нее волн. – Может, совсем немного. Я не могу быть Хранителем, Джерихо. Я... недостойна.

Они прошли миртовую рощу и шли теперь по полю. В высокой траве стояли высеченные из мрамора фигуры фантастических зверей. Они остановились передохнуть рядом с ними. Уже не было слышно ни споров, ни звона колокольчиков; только ночные насекомые стрекотали в траве.

Он смотрел на нее. Она чувствовала это, но не могла поднять головы.

– Я думаю, может... – начал он, потом замолчал.

Насекомые насмешливо обсуждали его косноязычие.

– Я хочу сказать... ты достойна чего угодно.

Она улыбнулась такой любезности.

– Нет. Я не о том. Я хочу... я пойду с тобой.

– Со мной?

– Когда ты вернешься в Королевство. С ковром или без ковра, но я хочу быть с тобой.

Теперь она подняла глаза. Его черное лицо было как у подсудимого, ждущего приговора.

– Конечно. Конечно. Я буду рада.

– Правда?

Его лицо расплылось в улыбке.

– Спасибо. Я хочу, чтобы мы стали друзьями.

– Значит, мы ими станем.

Ее спине было холодно от мрамора, но он, стоящий напротив нее, излучал тепло. А она была, как говорил ей Ромо, между.

VII

Шэдвелл наверху

– Опусти меня, – велел Шэдвелл своей лошади. Они взобрались на самый высокий холм, какой торговец мог найти. Открывшееся зрелище впечатляло.

Норрис, однако, не очень интересовался видом. Он, тяжело дыша, опустился на землю и прижал к груди своего однорукого барабанщика, оставив Шэдвелла обозревать залитые лунным светом окрестности.

По пути они уже насмотрелись странностей: обитатели этой местности, хоть и связанные родством с теми, что обитали за пределами Фуги, обрели под влиянием волшебства иную форму. Где еще можно было увидеть бабочек величиной с человека, орущих, как мартовские коты, с вершин деревьев? Или сверкающих змей, горящих языками пламени в расщелинах скал? Или кустарники, растущие из своих же цветов?

И такие чудеса были повсюду. Фуга оказалась еще более чудесной, чем он расписывал своим клиентам, и куда более непредсказуемой.

Это, как ни странно, вызвало у него боль, накатывающую приступами. Сначала он пытался не замечать этого, но боль нарастала, дойдя в конце концов до настоящего ужаса. Причиной ее была жадность,чувство, понятное каждому истинному торговцу. Он попытался бороться, оценивая окружающий его пейзаж в чисто коммерческих терминах, но в итоге сдался. Нечего было и думать о том, чтобы продать эту страну. Она бесценна; нет денег, которые можно было бы принять в обмен на нее.

Он смотрел на величайшее в мире собрание чудес и чувствовал, как в его груди рождаются амбиции, приличествующие скорее принцу, чем торговцу.

Да что там принцу! Перед ним лежала новая страна. Почему ему не стать ее королем?

VIII

Кровь девственницы

Иммаколата не очень хорошо представляла себе, что такое счастье, но были места, где она и ее сестры чувствовали что-то похожее. Вечерние поля битвы, где каждый их вдох вбирал в себя чье-нибудь последнее дыхание. Морги. Кладбища. Перед лицом смерти им всегда было легко, и похороны были для них веселыми пикниками.

Поэтому в поисках Шэдвелла они сразу вышли к Поминальным ступеням – это было единственное место в Фуге, посвященное смерти. Ребенком Иммаколата ежедневно приходила сюда, чтобы насладиться печалью других. Теперь ее сестры разлетелись в поисках какого-нибудь злополучного прохожего, и она стояла здесь одна с мыслями такими мрачными, что ночное небо было белым на их фоне.

Она сняла туфли и сошла по ступеням на берег реки, в густую черную грязь. Здесь тела опускали в воду. Здесь рыдания становились громче, и вера в иное бытие меркла перед лицом скорбных фактов.

Ритуалы эти были давно оставлены: слишком много трупов, спущенных на воду, находили Кукушата. Обычным способом похорон стала кремация – к вящей печали Иммаколаты.

Теперь, стоя здесь, в грязи, она думала, как легко бы ей было сейчас сойти в воду и отправиться путем мертвецов. Но нет, у нее оставалось слишком много дел. Фуга невредима, и враги ее живы. Она должна жить.

Жить, чтобы увидеть, как Семейства будут повержены; как их земли и их надежды обратятся в прах; как их чудеса выродятся в игрушки. Простой смерти для них мало – им нужно унижение. Рабство.

Шум воды заворожил ее. Она вспоминала тела, которые когда-то проносили здесь мимо нее.

Но что это за рев за плеском волн? Она оглянулась. Над ступенями поднималось покосившееся строение, где когда-то совершалось последнее оплакивание умерших. Там что-то двигалось. Сестры? Она не чувствовала их близости.

Ответ на свой вопрос она получила, когда вышла из грязи обратно на ступени.

– Я знал, что ты придешь сюда.

Иммаколата замерла.

– Именно сюда... из всех мест.

Ей вдруг стало не по себе. Не от вида человека, вышедшего из-за колонн здания, а от его спутников, движущихся за ним как желтые тени. Львы! Он привел с собой львов.

– Да, – сказал Ромо. – Я не один, как была она. На этот раз тебе не повезло.

Это было так. Львы – не особенно впечатлительные создания, и ее чары на них не подействуют. Да и дрессировщик им вряд ли поддастся.

– Сестры, – выдохнула она. – Ко мне, скорее!

Львы вышли на свет. Их было шестеро. Они внимательно глядели на своего хозяина, ожидая инструкций.

Она шагнула назад. Грязь была скользкой, и она едва не упала. Где же Магдалена с Ведьмой? Она послала им еще один призыв, но страх заглушил его.

Львы были уже на верху ступеней. Она не осмеливалась смотреть на них. Конечно, у нее был менструм, но, чтобы его использовать, нужно время. Она попыталась заговорить Ромо зубы.

– Не доверяй им...

– Кому, львам? – усмехаясь, спросил дрессировщик.

– Чародеям. Они обманули Мими так же, как меня. Бросили ее в Королевстве, а сами спрятались. Они обманщики.

– А ты?

Иммаколата почувствовала, как менструм потихоньку начинает подниматься по ее жилам. Теперь она могла сказать правду.

– Я – ничто, – ее голос был уже не таким заискивающим. – Я живу, пока живет моя ненависть.

Львы будто поняли ее последнюю фразу, потому что внезапно устремились к ней, прыгая по ступеням.

Менструм забурлил в ней, и тут посреди реки раздался крик Магдалены. Это отвлекло Иммаколату всего на мгновение, но этого мгновения хватило переднему из львов, чтобы прыгнуть на нее.

Рамо поспешил отозвать животное назад, но было поздно. Менструм взвихрился вокруг льва, разрывая его на части. В агонии он продолжал наносить удар за ударом. Иммаколата кричала и билась в окровавленной грязи, не в силах выбраться из-под туши льва.

Наконец его движения прекратились. На животе льва зияла громадная рана, нанесенная не менструмом, а ножом, который теперь выпал из руки Колдуньи. Волоча внутренности хищник прополз пару ярдов и уткнулся мордой в грязь.

Его собратья возбужденно рычали, но оставались на месте, подчиняясь команде Ромо.

Сестры уже спешили на помощь Иммаколате, но она остановила их, кое-как поднявшись на колени. Раны, нанесенные ей, убили бы любого человека и большинство Чародеев: плоть свисала с ее тела и лица лохмотьями. Глазами, еле видящими сквозь пелену крови, она отыскала Ромо.

– Я уничтожу все, что тебе дорого, – прошипела она, стирая рукой кровь с лица. – Фугу. Чародеев. Все. Ты слышишь меня? Ты еще будешь просить у меня пощады. И не надейся на легкую смерть.

Ромо мог бы добить Колдунью, но, хоть и раненая она со своими сестрами вполне могла перебить остаток животных. Ему оставалось надеяться, что Мими в своем последнем упокоении услышит, что она отомщена.

Он подошел к умирающему льву, шепча что-то утешающее. Иммаколата, не пытаясь повредить ему, побрела наверх, сопровождаемая сестрами.

Львы по-прежнему ждали команды. Но их дрессировщик был слишком занят. Он прижался щекой к щеке умирающего питомца и по-прежнему говорил ему что-то. Потом замолчал – трагедия окончилась.

Львы поняли это и, как по команде, повернули головы к нему. Тут же Иммаколата взмыла в воздух, как святая в грязи и крови, с сестрами, поднимающимися за ней, как чудовищные серафимы.

Ромо посмотрел вверх и увидел, что Иммаколата уронила голову на грудь. Сестры устремились ей на помощь, и втроем они скрылись в темноте.

IX

Никогда и снова

Когда они шли через поле, сзади, от Дома Капры, до них донесся голос стража:

– Они зовут вас обратно!

Вернувшись в миртовую рощу, они поняли, что события приближаются к развязке. Члены Совета уже вышли из Дома с торжественным выражением лица. Все колокольчики звонили, хотя ветра не было, и Дом заливало яркое сияние.

– Амаду, – сказал Джерихо.

Огоньки в воздухе складывались в причудливые фигуры.

– Что они делают?

– Сигнализируют.

– О чем?

Прежде чем Джерихо успел ответить, к ним подошла Иоланда Дор.

– Зря эти болваны поверили вам, – сказала она. – Но я все равно не засну. Вы слышите? У нас есть право на жизнь! Чертовы Кукушата, вы захватили уже всю землю! – с этими словами она пошла прочь, проклиная Сюзанну.

– По-моему, они послушались совета Ромо.

– Амаду об этом и говорят, – сказал Джерихо, по-прежнему глядя на небо.

– Я все-таки не уверена, что готова.

Тунг позвал ее от дверей.

– Вы готовы? У нас мало времени!

Она поколебалась. На этот раз менструм не помогал ей; ее желудок был, как остывшая печь, полная золы.

– Я с тобой, – напомнил Джерихо, заметив ее нерешительность.

Вместе они вошли внутрь.

Взгляды всех присутствующих обратились к ней. В прошлый раз она была здесь незваным гостем; теперь с ней связывались их хрупкие надежды на спасение. Она пыталась не показать страх, но ее руки заметно дрожали.

– Мы приняли решение, – сообщил Тунг.

– Да, – ответила она. – Иоланда мне сказала.

– Нам это не очень нравится, – сказал один из собравшихся, очевидно, сторонник Иоланды. – Но у нас нет выбора.

– На границах уже неспокойно, – объяснил Тунг.

– Кукушата знают, что мы здесь.

– И скоро утро, – добавил Мессимерис.

Это было так. До рассвета оставалось не больше девяноста минут. После этого любопытные Кукушата начнут бродить вокруг, не видя настоящей Фуги, не зная, что она там. Как скоро повторится то, что случилось на Лорд-стрит?

– Нужно начать ткать, – сказал Дольфи.

– Это трудно?

– Нет. Круговерть обладает огромной силой.

– И сколько это продлится?

– Около часа, – сказал Тунг. – Есть время рассказать вам о Фуге.

Что можно узнать за час?

– Расскажите только то, что необходимо для моей безопасности. Не больше.

– Ладно. Тогда я начну.

Х

Пора

Проснулся Кэл внезапно.

В воздухе похолодало, но разбудило его не это, а голос Лемюэля Ло, зовущий его по имени:

– Кэлхоун! Кэлхоун!

Он сел. Лемюэль стоял рядом, усмехаясь сквозь густую бороду.

– Тут кое-кто интересуется тобой.

– Да?

– У нас мало времени, мой поэт, – сказал он, пока Кэл поднимался на ноги. – Ковер снова будет соткан. Еще немного, и мы снова заснем.

– Это неправильно.

– Да, мой друг. Мне тоже не нравится. Но я не боюсь. Вы ведь присмотрите за нами?

– Мне тут снилось...

– Что?

– Что это все реально, а остальное – нет.

Улыбка Лемюэля погасла.

– Хотел бы я, чтобы это было так. Но Королевство реально, даже чересчур. Оно слишком уверенно в себе, и поэтому лжет. Это тебе и снилось. Страна лжи.

Кэл кивнул.

– Не забывай про нас, Кэлхоун. Помни Ло и мой сад Ладно? Тогда мы снова сможем увидеться.

Лемюэль обнял его.

– Помни, —повторил он в самое ухо Кэла.

Кэл попытался ответить на его медвежье объятие.

– А теперь иди, – шепнул садовник, отпуская его. – У той, что ищет тебя, важное дело, – и он поспешил туда, где уже сворачивался ковер и звучали последние грустные песни.

Кэл смотрел, как он уходит все дальше.

– Мистер Муни?

Он обернулся. В двух деревьях от него стояла маленькая женщина с восточными чертами лица. В руке она держала фонарь.

– Да, – сказала она музыкальным голосом, оглядев его. – Он говорил, что вы красивы, и так оно и есть.

Она наклонила голову, словно пытаясь получше рассмотреть красоту Кэла.

– Сколько вам лет?

– Двадцать шесть. А что?

– Двадцать шесть. У него плохо с математикой. Как и у меня, подумал Кэл, но предпочел задать свои вопросы, первый из которых гласил:

– Кто вы?

– Я Хлоя, – ответила женщина. – Я пришла проводить вас. Нужно спешить: он становится нетерпеливым.

– Кто?

– Даже если бы у нас было время, я не могла бы вам этого сказать. Вам легче взглянуть самому.

Она повернулась и пошла по аллее, что-то говоря, но Кэл уже не разбирал слов. Поспешив за ней, он услышал коней предложения:

– ...пешком некогда.

– Что вы сказали?

– Нам нужно двигаться быстрее.

Они уже дошли до границы сада, где увидели настоящей рикшу. Человек средних лет в ярко-голубых штанах и цилиндре стоял, облокотившись на ручки коляски, и курил сигару.

– Это Флорис, – сказала Хлоя. – Пожалуйста, садитесь.

Кэл послушался. Он не смог бы отказаться от подобного приглашения, даже если бы от этого зависела его жизнь. Хлоя уселась рядом.

– Быстрее, – сказала она водителю, и они понеслись, как ветер.

XI

В гостях

1

Он запретил себе оглядываться на сад, и только когда ночная мгла скрыла деревья, позволил себе посмотреть назад.

Он увидел только круг света, в котором он совсем недавно стоял и декламировал стихи Чокнутого Муни; потом рикша завернул за угол, и свет исчез.

Флорис, как и велела ему Хлоя, спешил, что было сил. Коляска подскакивала на камнях и кочках, делая все возможное, чтобы вывалить пассажиров на землю. Кэл, цепляясь за борт, смотрел на пролетающие мимо пейзажи. Он проклинал себя за то, что целую ночь проспал вместо того, чтобы осмотреть Фугу. С первого взгляда Сотканный мир показался ему знакомым, но теперь он чувствовал себя, как турист в незнакомой стране.

– Странное место, – сказал он, когда они проезжали мимо скалы, вырубленной в форме ниспадающей вниз волны.

– А чего вы ожидали? – спросила Хлоя. – Увидеть здесь собственный огород?

– Не совсем. Мне просто казалось, что я знаю его. Хотя бы по снам.

– Рай всегда не таков, каким вы его представляете. Поэтому он и очаровывает. Ведь вы очарованы?

– Да. И я боюсь.

– Конечно. Но это обновляет кровь.

Он не совсем понял это замечание и предпочел сосредоточиться на все новых видах, возникающих за каждым поворотом. Самым впечатляющим была встающая впереди клубящаяся громада Круговерти.

– Мы туда едем? – спросил он.

– Почти, – ответила Хлоя.

Они проехали через березовую рощу и преодолели небольшой подъем, после чего местность совершенно изменилась. Земля здесь была черной и жирной, а растительность – пышной, как в теплице. Вдобавок, когда они достигли вершины и начали спуск, Кэл начал замечать странные галлюцинации. Как сквозь туман он видел здание, похожее на обсерваторию, лошадей, пасущихся вокруг, и несколько смеющихся женщин в легких шелковых платьях. Он видел еще многое, но все это через несколько секунд исчезло.

– Видишь? – спросила Хлоя.

– Что это?

– Странная местность. Строго говоря, нам не следовало заезжать сюда. Здесь довольно опасно.

– Почему?

Ее ответ был поглощен грохотом со стороны Круговерти, сопровождающимся лиловым сиянием. Они были уже в четверти мили от облака; волосы на лице и руках Кэла встали дыбом.

Но Хлоя не интересовалась Мантией, а смотрела на парящих вверху Амаду.

– Они уже тут. Флорис, скорее!

Уже через пару минут они подъехали к небольшому каменному мостику, перед которым Флорис резко затормозил.

– Здесь вылезем, – Хлоя вывела Кэла из коляски и завела его на мост. Внизу тек неширокий, но полноводный ручей, берега которого были покрыты мхом. В шумящей воде прыгали серебристые рыбки.

– Скорее, скорее, – Хлоя потянула его за руку.

Перед ними стоял дом с настежь открытыми окнами и дверями. Во дворе паслось несколько больших черных свиней.

Одна из них, подойдя, обнюхала ноги Кэла, после чего вернулась к своим свинячьим делам.

Света внутри не было, но при ярком свечении Мантии Кэл сумел разглядеть комнату, в которую они вошли. Вся она была завалена книгами и бумагами. На полу среди ветхих ковров расположилась громадная старая черепаха. Перед большим окном, открытым на Мантию, восседал в кресле человек.

– Вот он, – сказала Хлоя.

То ли человек, то ли кресло затрещали, когда он встал. Он был старым, хотя значительно моложе черепахи; Кэлу показалось, что он одних лет с Бренданом. Лицо его, знавшее в свое время и радость, и боль, было украшено длинным шрамом, спускающимся со лба к щеке. Вспыхивающий и гаснущий свет высвечивал фигуру человека на фоне окна, но он ничего не говорил – только стоял и смотрел на Кэла, Казалось, он узнал что-то интересующее его, потому что на его лице отразилось удовольствие. Кэл не был уверен, но лицо человека показалось ему откуда-то знакомым. Он испугался, что они могут простоять так не один час, он решил заговорить первым.