/ / Language: Русский / Genre:sf_horror, / Series: Мастера остросюжетной мистики

Явление Тайны

Клайв Баркер


Клайв Баркер. Явление тайны Кэдмэн 1994 5-85743-019-4 Clive Barker The Great and Secret Show

Клайв Баркер

Явление тайны

Память, предвидение и фантазия – в прошлом, будущем и кратком промежутке между ними – составляют единый мир, живущий одним бесконечным днем. Знание этого – Мудрость. Умение этим пользоваться – Искусство.

Часть первая

Посланник

1

Хоумер распахнул дверь.

– Иди-ка сюда, Рэндольф.

Джейф ненавидел это его «Рэ-эндольф», с едва заметным оттенком презрения, как будто он заглядывал ему в самую душу и видел там все грехи и преступления.

– Ну, чего ждешь? – осведомился Хоумер, видя колебания Джейфа. – Ты получил работу. Чем скорее сделаешь, тем скорее я дам тебе новую.

Рэндольф перешагнул порог. Комната была большой, выкрашенной ядовито-желтым и казенно-серым, как и все помещения Центрального почтамта в Омахе. Но эти цвета почти скрывались за громоздящимися вдоль стен выше головы штабелями почты. Мешки, пакеты, коробки и пачки покоились на холодном бетонном полу.

– Письма без адреса, – пояснил Хоумер. – Даже лучший почтальон Штатов не сможет их доставить. Вот жалость, правда?

Джейф был заинтригован, но старался этого не показывать. Он давно привык скрывать свои чувства, особенно от таких, как Хоумер.

– Все твои, Рэндольф, – сказал его начальник. – Твой маленький кусочек рая.

– И что мне с ними делать?

– Рассортировать. Распечатаешь их и вытащишь все важное, что там окажется.

– Там что, деньги?

– Иногда попадаются, – самодовольно ухмыльнулся Хоумер. – Но чаще всякий хлам. Разные вещицы, которые отправляют по неправильному адресу, и их швыряет по всей стране, пока они не попадут к нам в Небраску. Непонятно почему, но, когда на почте не знают, что делать со всем этим дерьмом, они посылают его в Омаху.

– Это середина страны, – заметил Джейф. – Ворота на Запад. Или на Восток. Смотря куда следовать.

– Но не тупик же, – возразил Хоумер. – В любом случае, эту дрянь свозят сюда, и ее нужно перебирать руками. Твоими руками.

– Всю? – спросил Джейф. Перед ним лежала работа на две, три, четыре недели.

– Ага, – согласился Хоумер, не пытаясь даже скрыть своего удовлетворения. – Все это тебе. Ничего, скоро привыкнешь. Всю официальную почту откладывай в отдельную стопку – для сожжения. Ее лучше не открывать, черт с ней. Но вот все остальное надо будет открыть и проверить. Никогда не знаешь, что можно там найти.

Он заговорщически улыбнулся.

– А то, что найдем, поделим.

Джейф работал на почте всего девять дней, но этого ему хватило с лихвой, чтобы заметить – далеко не вся почта в Америке доставляется адресатам. Пакеты безжалостно вскрываются, все ценное конфискуется, а любовные признания становятся объектом шуток.

– Я буду заглядывать к тебе, – пообещал Хоумер. – Так что не пытайся ничего припрятать. У меня на это нюх. Я знаю, в каком конверте деньги и кто в команде жульничает. Понятно? У меня на это шестое чувство. Поэтому не умничай, парень, у нас этого не любят. А ты ведь хочешь работать с нами, правда?

Он опустил свою тяжелую руку на плечо Джейфа.

– Со своими нужно делиться, так?

– Так, – согласился Джейф.

– Вот и отлично. Ну, – он указал рукой на нагромождение пакетов, – действуй!

И Хоумер вышел, снова ухмыльнувшись на прощание.

«Работать с ними в команде», – подумал Джейф, едва дверь захлопнулась. – Ну уж нет". Но говорить это Хоумеру необязательно. Он принял на себя роль покорного раба, да. Но в душе... в душе у него скрывались совсем иные планы. К их осуществлению он, однако, не приблизился со времени своего двадцатилетия. Теперь ему было тридцать семь, почти тридцать восемь. Женщины никогда не смотрели на него более одного раза, и в характере его не было черт, которые люди зовут «харизматическими». Волосы у него вылезали такими же темпами, как у его отца, и к сорока годам ему предстояло облысеть. Лысый, холостой, и в карманах мелочь разве что на пиво, поскольку ему ни на одной работе не удавалось удержаться больше года – пределом было восемнадцать месяцев, – и нигде он не поднимался выше рядового сотрудника.

Он пытался не думать обо всем этом, потому что в такие моменты мысли его делались по-настоящему злыми, а зло это прежде всего обращалось на себя. Это было так просто. Ствол пистолета в рот, прямо к небу. Нажать на курок. Без записки. Без дурацких объяснений. Что он мог написать? «Я убил себя потому, что не смог стать повелителем мира»? Чушь какая.

Но... как раз этого он и хотел. Он никогда не знал, как этого достичь, в каком направлении действовать, но именно таково было его желание. Другие же смогли подняться из ничего, разве не так? Пророки, президенты, кинозвезды. Они буквально вытягивали себя из грязи, как рыбы, решившие выйти на сушу. Растили ноги вместо плавников, учились дышать, лезли из кожи вон. Если это удавалось чертовым рыбам, почему то же не мог сделать он? Только поскорее. Пока ему не исполнилось сорок. Пока он не облысел и не сдох – тогда о нем вспомнят лишь как о безымянном придурке, что корпел зимой 1969 года над письмами без адреса, выискивая в них долларовые бумажки. Вот и вся эпитафия.

Он сел и уставился на свою работу. – Черт побери, – проговорил он. То ли про Хоумера, то ли про кучу бумажного хлама напротив, но скорее всего про самого себя. Ну и работку он нашел! Какой-то ад – день за днем ворошить эти пакеты.

Их число, казалось, не убывало. Кроме того, ухмыляющийся Хоумер со своими подручными то и дело приволакивали пополнение.

Сперва Джейф отделил более интересные конверты (толстые, твердые, надушенные) от разной ерунды, потом частную корреспонденцию от официальной и каракули от четкого почерка. Сделав это, он принялся вскрывать конверты – в первую неделю пальцами, пока на них не появились мозоли, потом специально купленным коротким ножом, – вытряхивая их содержимое, как ловец жемчуга в поисках жемчужин. В большинстве не было ничего, но иногда, как и обещал Хоумер, он находил деньги или чек.

– Ты молодец, – сказал ему Хоумер две недели спустя. – Хорошо справляешься. Скоро возьму тебя на полную ставку.

Рэндольфу хотелось послать его подальше, но он уже не раз делал это с предыдущими своими боссами, а эту работу он сейчас не мог терять, иначе как он будет оплачивать свою однокомнатную каморку и отопление, когда выпадет снег? И еще – к исходу третьей недели в комнате с письмами без адреса с ним произошло нечто. Ему понравилось то, что он делал.

На пятую неделю он это осознал. Он находился на перекрестке Америки. Хоумер сказал правду. Омаха, штат Небраска, не была географическим центром США, но почтовое ведомство, казалось, считало ее таковым.

Линии связи сходились, потом расходились опять и оставляли здесь все, что не находило себе места в других штатах. Все письма, тщетно ищущие от океана до океана своих получателей, попадали в конце концов к нему, Рэндольфу Эрнесту Джейфу, лысеющему человеку с невысказанными амбициями и с невидимой никому злобой, и он, вскрывая их своим коротким ножом, начал здесь, на перекрестке дорог, прозревать сокровенный лик нации.

Он читал изъявления любви и ненависти, требования выкупа, мольбы и угрозы, «валентинки» с вложенными локонами, извещения о смерти, предсмертные записки, потерянные романы и невостребованные дарственные – или дары отвергнутые, – письма, брошенные из какой-нибудь глуши, как в бутылке с необитаемого острова, в тщетной надежде на спасение, поэмы, рецепты и шахматные задачи. Всего понемногу. Но все это изобилие не очень его трогало. Иногда он мимолетно задумывался об историях любви и смерти, прошедших перед ним: например, убили ли похитители свою жертву, когда их письмо с требованием выкупа не нашло адресата. Гораздо сильнее волновали его другие истории, менее понятные.

Сидя на перекрестке дорог, он начал осознавать, что Америка имеет свою тайную жизнь, которой он никогда раньше не замечал. Он знал о любви и смерти – это были великие банальности, заполняющие эстрадные песенки и «мыльные оперы». Но здесь речь шла о другом, о том, что скрывалось в каждом сороковом, или сотом, или тысячном письме с лунатической бессистемностью. Но нет – в этой бессистемности скрывалась своя система, и каждый из пишущих искал ее собственным безумным путем.

Ясно было пока лишь одно: мир не таков, каким он кажется. Господствующие повсюду силы (власть, религия, медицина) не смогли целиком взять его под свой контроль. Всегда находились мужчины и женщины, сумевшие избегнуть их широко раскинутых сетей, найти окольные пути, сбить со следа гонящихся за ними собак. Эти люди не пользовались телефонами и не осмеливались собираться в группы больше чем по двое из страха привлечь внимание. Но они писали. Не могли не писать, словно тайны, которыми они владели, жгли их и рвались наружу. Иногда они знали, что погоня дышит им в затылок, и пользовались последней возможностью что-то сказать, прежде чем их схватят, исколют наркотиками и упрячут под замок. Иногда такие послания рассылались в лихорадочной спешке по случайным адресам в надежде, что чей-нибудь неискушенный ум поддастся их воздействию. Это мог быть бессвязный поток сознания или подробный рецепт изменения своего внутреннего мира при помощи сексуальной магии или дурманящих грибов.

В письмах говорилось об НЛО и зомби, о пришельцах и оживших мертвецах – эти надоевшие сюжеты из «Нэшнл Инкуайер» использовались и для того, чтобы скрыть суть очередного послания. После внимательного, длящегося иногда неделями, изучения таких писем Джейфу удавалось выявить их подлинный смысл. Он вошел во вкус и, когда Хоумер распахивал дверь, чтобы втащить очередные мешки с почтой, он не досадовал на дополнительную работу, а скорее радовался. Чем больше писем, тем больше сведений, тем больше шансов найти разгадку тайны. Долгими зимними днями, соединяющимися в месяцы, он все больше убеждался, что это именно тайна, а не множество отдельных тайн. У всех авторов, писавших о Завесе, были свои способы ее построения, свои методы и метафоры ее описания, но порой какофония разрозненных голосов на миг сливалась в единый хор.

Тут не было речи о любви – во всяком случае, о сентиментальной любви из песенок. И о смерти, как ее понимают люди. Речь шла о каких-то рыбах, и о море (иногда о Море всех морей), и о трех путях его преодоления, и об острове, который Платон называл Атлантидой, но он был известен и под многими другими именами. И о конце света, который одновременно является и новым началом. И еще об Искусстве.

Над этим термином он ломал голову дольше всего. Искусство именовалось в письмах по-разному – великое Делание, Запретный Плод, Мука Леонардо или даже Палец в пироге. Но все это было одно Искусство. Искусство без Творца. В этом и заключалась тайна.

– Ну, как тебе здесь? – поинтересовался однажды Хоумер.

Джейф оторвался от своей работы. Вокруг него лежали стопки писем. Его кожа, никогда не имевшая особенно здорового цвета, побледнела как пожухшая бумага.

– Нормально, – ответил он, опасливо глядя на начальника. – Что, привезли еще?

Хоумер долго молчал. Потом открыл рот.

– Ты что-то скрываешь, Джейф.

– Скрываю? Да нет, что вы!

– Ты не делишься с нами всем, что находишь.

– Нет, – возразил Джейф. Он выполнял первое условие Хоумера – делиться найденным. Все деньги и дешевые драгоценности, выуживаемые им из конвертов, шли Хоумеру, а тот делил их на всех. – Я отдаю все, клянусь.

Хоумер смотрел на него, не веря.

– Ты торчишь здесь от звонка до звонка. Не говоришь с ребятами. Не выпиваешь с ними. Тебе что, не нравится, как от нас пахнет, Рэндольф? – он и не ожидал ответа. – Или ты все же приворовываешь?

– Я не вор, – медленно проговорил Джейф. – Можете проверить, – он встал, подняв руки с зажатыми в них письмами. – Обыщите меня.

– Больно надо лезть тебе в штаны, – последовал ответ. – Я что, гомик?

После минутной паузы Хоумер продолжил:

– Проработал пять месяцев и хватит с тебя. Я перевожу тебя на другую работу.

– Я не хо...

– Что-о?

– Я... хотел сказать, мне здесь нравится. В самом деле. Оставьте меня здесь.

– Понятно, – зловеще сказал Хоумер. – В таком случае с понедельника ты уволен.

– Но почему?

– Потому что я так сказал! Не нравится, ищи другое место.

– Я что плохо работал? – спросил Джейф.

Но Хоумер уже повернулся, чтобы уходить.

– Здесь воняет, – бросил он через плечо. – Просто дышать нечем.

* * *

Не так давно Рэндольфу встретилось в письме незнакомое слово: синхронность. Он купил словарь и посмотрел его значение. Когда это слово употребляли авторы писем, оно обозначало таинственное взаимодействие происходящих событий, конечная цепь которых выходит за пределы человеческого понимания.

Такое взаимодействие, круто меняющее все, случилось в день, когда Хоумер вынес свой приговор. Через час после его ухода Джейф взял свой короткий нож, уже порядком затупившийся, и взрезал им довольно толстый конверт. Оттуда на бетонный пол со звоном выпал небольшой медальон. Джейф поднял его пальцами, еще трясущимися после разговора с Хоумером. На медальоне не было цепочки и даже ушка для нее. Да и непохоже, чтобы он предназначался для украшения – слишком неказист он был, и, несмотря на крестообразную форму, не походил на христианский крест. Четыре его конца имели одинаковую длину, не больше полутора дюймов. На пересечении их была изображена человеческая фигура неопределенного пола с раскинутыми словно для распятия руками. По сторонам ее виднелись абстрактные изображения, заканчивающиеся на каждом краю кружочком. Лицо фигуры, едва намеченное, выражало подобие улыбки.

Он не был силен в металлургии, но легко сообразил, что вещь эта сделана не из золота или серебра. Даже, если ее очистить от налета, она бы не заблестела. Но все равно в ее грубых линиях таилась непонятная сила. Смотреть на нее было все равно, что просыпаться утром от необычного сна, детали которого трудно припомнить. Предмет был чем-то важен для него, но чем? Быть может, изображения на нем напоминали те письма, которые он читал? За двадцать недель работы он прочел не одну тысячу писем, и во многих имелись рисунки, порой неразборчивые или неприличные. Самые интересные он уносил домой, чтобы получше разглядеть вечером. Он складывал их под кроватью. Может, с их помощью он сумеет разгадать секрет медальона?

Он решил в этот день пообедать со своими сослуживцами, чтобы попытаться хоть немного смягчить гнев Хоумера. Но это была ошибка. Среди простых людей, увлеченно обсуждающих какие-то не интересующие его темы – достоинства вчерашней выпивки, и кого они после этой выпивки трахнули или не смогли трахнуть, и какая завтра будет погода, – он чувствовал себя чужаком. И они это знали. Они говорили, повернувшись к нему спиной и понижая голос при виде его недоумевающего лица. Чем больше они сторонились его, тем больше ему это нравилось – они в самом деле знали, что он отличается от них. Может, даже боялись его.

После обеда он не стал возвращаться на работу. Сунув медальон с таинственными знаками в карман, он отправился домой, к своему тайному хранилищу писем.

День был ясным и теплым. Он задернул занавески, включил, лампу и в ее призрачном свете начал лихорадочный поиск, развешивая все письма с иллюстрациями на стенах, а потом, когда там уже не оставалось места, раскладывая их на полу, на столе, на кровати – везде. После этого он принялся рассматривать их, выискивая хоть малейшее сходство со знаками на медальоне. Все это время в его мозгу колотилась одна и та же мысль: если есть Искусство, но нет Творца, есть дело, но нет Делающего, то не суждено ли ему стать таковым?

Эта мысль недолго оставалась потаенной. Спустя час непрестанных поисков она прочно утвердилась у него в голове. Медальон не случайно попал к нему в руки. Это награда за его терпеливый труд и средство постигнуть окончательный смысл его исследований. Большинство рисунков не имели с медальоном ничего общего, но многое, слишком многое, совпадало. Особенно часто попадались грубые изображения креста с нанесенными на нем отдельными символами – то ли иероглифами, то ли алхимическими формулами.

Во всех этих письмах периодически встречался термин «Синклит». Джейф натыкался на него и раньше, но не задумывался об этом. В тексте часто шла речь о религии, и он считал это слово обычным религиозным понятием. Теперь он осознал свою ошибку. Синклит представлял собой некую церковь или культ, и объект этого культа он держал сейчас в руке. Какова его связь с Искусством, он еще не знал, но чувствовал, что сможет найти путь от Синклита к Искусству с помощью плана, изображенного на медальоне.

В то же время он думал еще об одном. Его пугало предположение, что сослуживцы во главе с Хоумером что-либо узнают о его открытии. Конечно, они с их тупостью ничего не поняли бы в нем; но сама мысль о том, что кто-либо – особенно эта скотина Хоумер – коснется его тайны, его святыни, была невыносимой. Предотвратить это можно было лишь одним способом. Нужно немедленно уничтожить все улики, могущие навести Хоумера на след. Медальон он, конечно, сохранит; он был слишком уверен в его силе, которую в один прекрасный день сумеет постичь. Он оставил также два-три десятка писем, содержащих информацию о Синклите. Остальные (больше трехсот) предстояло сжечь вместе с теми, что остались на работе. Чем скорее, тем лучше. Он собрал ненужные письма, упаковал их и отправился обратно на почту.

Рабочий день уже кончался, и он пробирался сквозь толпу идущих с работы через заднюю дверь, чтобы не встретится с Хоумером. Что касается остальных, они слишком спешили к своему пиву и телевизорам, чтобы в чем-то его заподозрить. Он прошел прямо к старой развалине-печи для сжигания бумаг, над которой надзирала такая же старая развалина – некий Милер. Джейф ни разу не обменялся с ним и словом, и теперь ему стоило немалых трудов убедить ветерана срочно спалить принесенную им связку писем. После этого он направился в ту комнату, где лежали письма без адреса.

Хоумер не пошел пить пиво. Он ждал Джейфа, развалившись на стуле и глядя на груды писем вокруг.

– Так что ты там прячешь? – спросил он напрямик, едва Джейф перешагнул порог.

Джейф знал, что ему не удастся уйти от ответа. Месяцы поисков явственно отражались у него на лице. Пора перестать изображать простачка.

– Ничего, – твердо сказал он. – Я не прячу ничего, что может вам пригодиться.

– Позволь уж мне судить об этом, умник! – Хоумер швырнул письмо, которое до того читал, в кучу остальных. – А ну говори, что ты делал внизу? Стены прямо трясутся.

Джейф прикрыл дверь. Раньше он этого не замечал, но теперь тоже услышал гудение печи. Стены действительно подрагивали. Дрожали и мешки, конверты, пакеты с почтой. И стул, на котором сидел Хоумер. И нож, короткий нож, лежащий на полу рядом со стулом. Как будто началось землетрясение.

А почему бы и нет? Кто сказал, что мир всегда должен стоять на месте? Он знал, что это не так, и жаждал этого изменения мира. Он не знал, когда и как оно произойдет, но понимал, что здесь и сейчас он должен заставить Хоумера замолчать. Кто посмеет осуждать его, проклинать, судить? Теперь он будет жить по собственным законам.

– Мне нужно объяснить, – начал он как можно более заискивающим тоном, – что я прячу.

– Ну, – Хоумер нетерпеливо выпятил губу. – Валяй.

– Это очень просто...

Он пошел к Хоумеру, к его стулу и к ножу рядом со стулом. Что-то в его походке заставило Хоумера нервничать, но он не двинулся с места.

– Я обнаружил одну тайну...

– Что?

– Вы хотите узнать о ней?

Хоумер уже встал, трясясь, как все вокруг. Все, кроме Джейфа. Трепет покинул его. Он один оставался твердым в этом колеблющемся мире.

– Я не знаю, что ты там хорошего откопал. Но мне это все не по вкусу.

– Я вас не виню, – заверил Джейф. Он не смотрел на нож, ему это было не нужно. Он его чувствовал. – Но вы должны это знать хотя бы по долгу службы, не так ли?

Хоумер сделал пару шагов назад. Все его злорадство куда-то подевалось. Он неуклюже споткнулся, будто пол комнаты вокруг стал неровным.

– Я сижу в середине мира, – продолжал Джейф. – Вот эта маленькая комната... в ней вся суть.

– Чего?

– Да-да, именно так.

Хоумер нервно усмехнулся, оглядываясь на дверь.

– Вы уходите?

– Да, – он взглянул на часы. – Пора. Только вниз загляну.

– Вы меня боитесь, – сказал Джейф. – И это правильно. Я уже не тот, каким был.

– Разве?

– Да.

Хоумер снова оглянулся на дверь. До нее оставалось пять шагов; если побежать, то четыре. Он уже прошел полпути, когда Джейф схватил нож. Он нащупывал дверную ручку, когда услышал...

Он дико обернулся, и нож вошел прямо в его выпученный глаз. Это была не случайность, а синхронность. Глаз блестел, блестел и нож, их блеск соединился. В следующее мгновение Хоумер закричал и повалился на дверь. Рэндольф устремился к нему.

Печь гудела все громче. Прислонившись к мешкам с почтой, он чувствовал, как конверты трутся друг о друга, как слова дрожат на бумаге, сливаясь в горячечные гимны. Кровь была морем, а его мысли – лодками в этом море, красном и горячем.

Он схватился за рукоятку ножа и выдернул его. Никогда раньше он не проливал крови; даже таракана не раздавил, разве что случайно. Но теперь ощущение теплой и влажной рукоятки показалось ему восхитительным. Испытание: кровавая жертва.

Усмехаясь, он поднял нож и, прежде чем его жертва успела рухнуть на пол, вонзил его в горло по самую рукоятку. На этот раз он не выпустил нож, вращая его до тех пор, пока стоны Хоумера не умолкли. Тогда он снова вытащил нож и ударил Хоумера в грудь. Там была кость, и нож шел туго, но Джейф давил с невероятной силой. Хоумер захрипел, кровь хлынула у него изо рта и из раны на горле. Джейф выдернул нож, обтер его носовым платком и стал думать, что делать дальше. Если он потащит мешки с почтой к печи, его могут обнаружить – он еще опасался этого даже в своем новом состоянии. Лучше устроить печь прямо здесь. После всего случившегося огонь не помешает. Джейф склонился над распростертым на полу телом и извлек из кармана коробок спичек.

Внезапно он испытал печальное чувство. В этой комнате он провел много недель, опьяненный тайной, охваченный каким-то священным безумием. Теперь все кончилось. Разделавшись с Хоумером и с письмами, он становился отверженным, человеком без прошлого, всецело преданным Искусству, о котором он ничего не знал, но стремился узнать.

Он разорвал несколько писем, чтобы дать огню разгореться. После этого его уже не остановить, содержимое комнаты: бумага, дерево, плоть – давало ему прекрасную пищу. Он зажег спичку и кинул ее в кучу смятых бумаг. Вспыхнувший огонь заставил его понять, что свет сделался ненавистным ему. Темнота влекла его гораздо сильней: в ней таилось столько удивительных и страшных открытий!

Он отступил к двери. Там лежал зияющий тремя глубокими ранами труп Хоумера, и Джейфу с трудом удалось оттащить его в глубь комнаты. Жар стремительно нарастал. Оглядев комнату, он увидел, что она пылает из конца в конец, отдавая огню все новые пространства.

* * *

Сожаление о случившемся пришло к нему лишь тогда, когда он тщательно очищал свою комнату от следов присутствия того, кто был Рэндольфом Эрнестом Джейфом. Он жалел не о пожаре – тут все было сделано правильно, – но о том, что оставил тело Хоумера в своей рабочей комнате. Можно было отомстить куда изощреннее. Разрезать труп на кусочки, упаковать их – язык, глаза, кишки, голову – в пакеты и разослать в разные концы по случайным адресам. Послать почтовика по почте. Он пообещал себе не упускать в будущем таких возможностей.

Очистка комнаты не заняла много времени. У него было мало имущества, и большинством его он не дорожил. Он отобрал деньги, фотографии, кое-какую одежду. Все это влезло в тощий чемоданчик.

С этим чемоданчиком в руках Джейф в середине ночи покинул Омаху и отправился куда глаза глядят. Ворота на Восток, ворота на Запад. Ему было все равно, куда идти. Все пути вели к Искусству.

2

В жизни у Джейфа было мало интересного. Он родился в полусотне миль от Омахи, там же окончил школу, похоронил родителей, сделал предложение двум женщинам и получил отказ. Несколько раз он покидал свой городок и даже подумывал (после второго отказа) перебраться в Орландо, где жила его сестра, но она отговорила его, ссылаясь на то, что там слишком жаркая погода. Поэтому он остался в Омахе, переходя с одной работы на другую, не имея ни друзей, ни близких.

Но в уединении комнаты с письмами без адреса он отыскал неведомые ранее возможности, и это придало ему охоту к дальним странствиям. Раньше он не считал нужным куда-то ехать ради таких банальностей, как море, солнце и дурацкий Микки-Маус. Но теперь он знал – за всем этим кроются тайны и скрытые силы, и, когда он станет Владыкой Мира, он уберет всю эту чепуху (вместе с солнцем, если удастся), и тогда, в горячей и влажной тьме, мир предстанет перед ним как есть, со всеми своими тайнами.

В письмах много говорилось о перекрестках, и он долгое время воспринимал это как метафору, считая, что в Омахе он и так сидит на перекрестке, и остается только ждать, пока Искусство отыщет к нему дорогу. Но теперь, оставив город, он понял свою ошибку. Говоря о перекрестках, авторы писем имели в виду не пересечение дорог, а места встречи Миров, где человеческая природа встречает иную, и обе они сталкиваются, изменяясь. В неустойчивом ландшафте таких мест он мог достичь обновления.

Денег у него почти не было, ну и что? В недели, последовавшие за его бегством с места преступления, все, что он хотел, приходило к нему само. Стоило только помахать рукой, и машина тормозила у обочины, чтобы его подвезти. Каждый раз оказывалось, что водитель едет именно туда, куда нужно Джейфу. Как будто ему помогал кто-то свыше. Когда он спотыкался, кто-то не давал ему упасть. Когда он был голоден, кто-то его кормил.

Одна женщина в Иллинойсе, накормив его, предложила остаться с нею на ночь. Именно она первой заметила его странный вид.

* * *

– Ты видишь что-то необычное, правда? – прошептала она ему среди ночи. – Это отражается у тебя в глазах. Из-за твоих глаз я и позвала тебя.

– И дала мне вот это? – спросил он, указав пальцем ей между ног.

– И это тоже. Так что ты видишь?

– Ничего.

– А хочешь меня еще раз?

– Нет.

* * *

То и дело, передвигаясь из штата в штат, он замечал следы того, о чем говорилось в письмах. Он наблюдал, как странные тайны показывались из своих укрытий, признав в нем человека, наделенного Властью. В Кентукки он оказался свидетелем извлечения из реки тела утопленника. Он лежал на траве, раскинув руки, равнодушный к рыданиям женщины над ним. Глаза мальчика были раскрыты, но мертвы, напоминая пуговицы на его штанах. Подойдя как можно ближе, чтобы только не вызвать интереса полиции, он внезапно заметил, что труп лежит в той же позе, что и фигура на медальоне. Он еле сдержался, чтобы не кинуться в реку – так влекла его эта вода. В Айдахо он встретил человека, потерявшего руку в автомобильной катастрофе. Когда они сидели и пили вместе, этот человек рассказал, что все еще чувствует потерянную руку. Врачи говорят, что это нервный фантом, но он-то знает, что это его астральное тело, целое, как и прежде. Он сказал, что может двигать этой рукой и попытался продемонстрировать. Позже он спросил:

– Ты что, видишь в темноте?

Джейф как-то не задумывался об этом, но теперь понял, что это действительно так.

– Как ты этому научился?

– Я не учился.

– Может, это астральное зрение?

– Может быть.

– Хочешь, отсосу у тебя еще раз?

– Нет.

Он без устали следовал туда, куда вел его инстинкт, встречая на своем пути людей и оставляя их за собой – испуганных, рыдающих или мертвых. Он прощал себе все – цель была слишком величественна.

Закон, казалось, забыл о нем. Быть может, тело Хоумера так и не нашли, или полиция решила, что он стал жертвой собственной неосторожности. Во всяком случае, никаких признаков слежки он не замечал. Он шел, куда хотел, и делал, что хотел, пока не настало время.

Тогда он находился в убогом мотеле в Лос-Аламосе, штат Нью-Мексика, где он заперся в комнате с двумя бутылками водки, задернув шторы от дневного света. Он не ел уже сорок восемь часов – не потому, что у него не было денег; просто не хотелось. Подстегиваемые голодом и водкой, мысли побежали быстрее, сталкиваясь и подгоняя друг друга. По его распростертому телу ползали вездесущие тараканы. Он не обращал на них внимания – только брызгал водкой, если становилось слишком щекотно. Он думал.

Он познал физическую сторону жизни: холод и жару, голод, секс. Он не хотел переживать все это снова; во всяком случае, не как Рэндольф Джейф. Должна быть другая сторона жизни, где секс и убийство, и печаль, и голод вновь обретут новизну – но чтобы достичь ее, нужно сделаться Творцом, обновить себя и мир.

Уже перед рассветом, когда даже тараканы расползлись по щелям, он услышал зов.

Он был спокоен. Сердце билось медленно и ровно. Мочевой пузырь опустошался сам собой, как у младенцев. Он не чувствовал ни жара, ни холода. Ему не хотелось спать. На этом перекрестке – не первом и, уж конечно, не последнем – он был готов к тому, что его ожидало.

Он встал, оделся, захватил оставшуюся бутылку водки и вышел. Зов не ослабевал по мере того, как холод ночи отступал, и солнце все сильнее грело землю. Он шел босиком. Ноги начали кровоточить, но он не обращал на это внимания, прихлебывая водку, чтобы окончательно заглушить боль. К полудню, когда водка кончилась, он оказался посреди пустыни, следуя в направлении зова. Мысли покинули его мозг, даже жажда обретения Искусства на время отступила.

Осталась пустыня. Ближе к вечеру он достиг места, где призрачными казались даже самые простые вещи – земля под ногами и темнеющее небо над головой. Он не был даже уверен, что движется. Это состояние приятно удивило его, но оно не продлилось долго – вскоре ночь опять сменилась днем, и он опять увидел себя, Рэндольфа Эрнеста Джейфа, стоящим посреди пустыни. Было раннее утро. Солнце еще не поднялось, но уже нагрело необыкновенно прозрачный воздух.

Теперь он чувствовал боль и усталость, но зов не утихал. Он будет идти, пусть даже все его тело потрескается, как ноги. Позже он вспоминал пустой город и стальную башню, стоящую среди безмолвия. Но тогда он очнулся только у двери в маленький каменный домик, где последние силы оставили его я он рухнул прямо в темноту за открывшейся дверью.

3

Когда он очнулся, дверь была закрыта, зато его ум, словно избавившись от усталости и недоумения, четко отмечал все вокруг. Перед ним пылал очаг, с другой стороны которого сидел старик с печальным лицом, серым, как у клоуна, пятьдесят лет стиравшего грим. Волосы – вернее, их остатки – тоже были серыми и длинными. Он сидел, скрестив ноги. Пока Джейф набирался сил для разговора, старик чуть приподнялся и громко пукнул.

– Ты отыскал путь сюда, – сказал он. – Я думал, ты не дойдешь. Очень многие погибли на этом пути.

– Куда «сюда»? – смог, наконец, спросить Джейф.

– В Провал. Провал во времени. Я скрываюсь здесь. Это единственное место, где я в безопасности.

– Кто ты?

– Меня зовут Киссон.

– Ты из Синклита?

На лице за огнем отразилось удивление.

– А ты немало знаешь.

– Нет, только отрывки.

– Мало кто слышал про Синклит.

– Я некоторых знаю.

– Да? – в голосе Киссона послышалось напряжение. – Интересно, кто же это?

– У меня были их письма, – начал Джейф, но осекся, обнаружив, что не помнит, где оставил эти письма, принесшие ему столько горя и радости.

– Чьи письма? – спросил Киссон.

– Людей, которые знали... об Искусстве.

– И что же они знали?

Джейф покачал головой.

– Я не очень много понял. Мне кажется, что есть какое-то море...

– Есть. И ты, конечно же, хочешь найти его и получить над ним власть?

– Да.

– А что за это? – осведомился Киссон. – Что ты можешь предложить?

– У меня ничего нет.

– Об этом позволь судить мне, – отрезал Киссон и поднял глаза к потолку, словно хотел разглядеть что-то в поднимающемся дыме.

– Ладно. Ты получишь все, что захочешь.

– Вот и чудесно.

– Мне нужно Искусство.

– Да-да, конечно.

– Я уже все видел, – сказал Джейф.

Киссон окинул его взглядом.

– В самом деле? Что-то не верится.

– Мне нужно... мне нужно (что? как сказать?), мне нужен смысл, – выдавил он.

– Ну и с чего начнем?

– С моря, – напомнил Джейф.

– А-а, ну да.

– Что это за море?

– Ты когда-нибудь любил? – ответил Киссон вопросом на вопрос.

– Думаю, да.

– Тогда ты дважды видел Субстанцию. В первый раз когда вышел из утробы, и второй – когда спал с любимой женщиной. Или с мужчиной, – он усмехнулся. – Это неважно.

– Море называется Субстанцией?

– Именно так. И в нем есть острова под названием Эфемериды.

– Я хочу туда, – выдохнул Джейф.

– Ты туда попадешь. Как минимум, еще один раз.

– Когда?

– В последнюю ночь своей жизни. Так бывает со всеми. Трижды люди окунаются в море Мечты. Если меньше, они сходят с ума. Если больше...

– То что?

– То они перестают быть людьми.

– А Искусство?

– Ну... Тут мнения расходятся.

– Ты владеешь им?

– Владею?

– Искусством. Владеешь ли ты Искусством? Можешь обучить меня?

– Возможно.

– Ты из Синклита. Один из них. Ты должен знать все.

– Один? – удивился старик. – Я последний. И единственный.

– Тогда поделись со мной. Я хочу изменить этот мир.

– Скромно, однако.

– Хватит прищуриваться! – рявкнул Джейф, все более уверявшийся, что его водят за нос. – Я не уйду с пустыми руками, слышишь, Киссон? Обучившись Искусству, я смогу посещать Субстанцию, так ведь?

– С чего ты это взял?

– Это так?

– Так. Но повторяю: откуда ты узнал это?

– Я просто соединил известные мне детали, – Джейф улыбнулся. – Субстанция ведь за пределами нашего мира, так? И Искусство дает возможность ступить за его пределы в любое время, когда захочешь. Палец в пироге.

– А?

– Так кто-то называл это. Палец в пироге.

– Зачем же ограничиваться пальцем?

– И верно! Почему не вся моя рука?

На лице Киссона проступило что-то похожее на восхищение.

– Какая жалость, что ты так мало развит. Может, я и поделился бы с тобой.

– Ты о чем?

– В тебе слишком много от обезьяны. Я не могу доверить тебе эти тайны. Они слишком опасны, слишком могущественны. Ты не сможешь ими распорядиться и начнешь соваться в Субстанцию со своими мальчишескими амбициями. А Субстанцию нужно оберегать.

– Я сказал... Я не уйду отсюда с пустыми руками. Я дам тебе все, что ты хочешь. Все, что у меня есть. Только научи.

– И все тело? – спросил Киссон. – Дашь ты мне свое тело?

– Что?

– Это все, чем ты владеешь. Ты отдашь мне его?

Джейф замялся.

– Ты что хочешь секса?

– О, Господи, нет.

– Тогда чего? Не понимаю.

– Твою кровь и плоть. Мне нужно твое тело.

Джейф уставился на Киссона.

– Ну?

– Ты же не сможешь влезть в мою шкуру?

– Могу, если только ты ее покинешь... на время.

– Я тебе не верю.

– Джейф, уж тебе-то не пристало говорить «не верю». Мог бы давно привыкнуть, что во времени есть провалы – мы сейчас в одном из них, – а в нашем мозгу – армии, ждущие команды к бою. Что в паху есть солнца, а в небе – влагалища. Правила говорят обо всем этом.

– Правила?

– Да, черт возьми! Правила! Заклинания! Самое обычное волшебство! И ты прав – Субстанция его источник, а Искусство – запор и ключ к нему. И ты думаешь, мне трудно влезть в твою шкуру? Неужели ты ничему не научился?

– Ну, допустим, я соглашусь...

– Допустим.

– Что случится со мной, если я оставлю тело?

– Останешься здесь. Как дух. Это не очень приятно, но ничего. Скоро я вернусь. И снова отдам тебе твои кровь и плоть.

– Зачем тебе вообще мое тело? – с подозрением спросил Джейф. – Все это чертовски странно.

– Это уж мое дело, – улыбнулся Киссон.

– Мне нужно знать.

– Нет. Если тебе нужно Искусство, делай то, что я говорю. У тебя нет выбора.

Поведение старика – его ехидная усмешка, то, как он пожимал плечами и как полуприкрывал глаза, словно вид гостя был ему противен, – напомнило Джейфу Хоумера. Эти типы – грубая скотина и вонючий старый козел, – были в самом деле чем-то похожи. При мысли о Хоумере он сразу вспомнил о ноже в своем кармане. Сколько времени придется кромсать старческое тело Киссона, прежде чем боль заставит его говорить? Или лучше отрезать ему пальцы, один за другим? Он был готов к этому. А можно вырезать ему глаза. Или отрезать уши. Он это сделает. Брезгливость лучше отложить на потом.

Он сунул руку в карман и сжал нож.

Киссон заметил это.

– Ты все же ничего не понял? – произнес он скорее утвердительно, злобно сузив глаза.

– Я понял больше, чем достаточно. Я понял, что я слишком грязен для тебя. «Малоразвит» – так ты сказал?

– Я сказал, что ты недалеко ушел от обезьяны. Это так и есть.

Джейф вынул нож из кармана.

– Ты не посмеешь, – проговорил Киссон.

– Говорить мне такое все равно, что показывать быку красную тряпку. Я посмею все. И я не боюсь тебя.

Глаза Киссона перестали бегать и сосредоточились на лезвии. На лице его не было удивления, как тогда у Хоумера, но страх был. Увидев это, Джейф слегка вздрогнул от удовольствия.

Киссон поднялся на ноги. Он был ниже Джейфа, и весь какой-то перекошенный, будто ему некогда переломали все кости.

– Тут нельзя проливать кровь, – торопливо сказал он. – В Правилах запрещается проливать кровь в Провале.

– Плевать, – сказал Джейф, начиная обходить очаг по направлению к нему.

– Это правда, – Киссон улыбнулся странной, полубезумной улыбкой. – Я тебя не обманываю.

– Я целый год проработал мясником, – сообщил Джейф. – В Омахе, штат Небраска. Ворота на Запад. Я целый год резал мясо. Я умею это делать.

Киссон выглядел сильно напуганным. Он прижался к стене домика, ощупывая ее руками. Джейфу он напомнил героиню немого фильма. Глаза его, по-прежнему полуоткрытые, испуганно расширились. Он даже не заслонился от удара.

Джейф подошел ближе и схватил старика за цыплячью шею, сжав руку так, что хрустнули сухожилия. Потом поднес другую руку с ножом к правому глазу Киссона. Изо рта у того воняло, как из выгребной ямы. Но в дыхании Киссона было еще что-то, кроме вони – что-то, что исходило из его тела и пыталось пробиться к Джейфу. Он отступил, схватившись за шею.

– Сволочь! – прохрипел он, отчаянно стараясь отдышаться.

Киссон вновь обрел уверенность.

– Мой приговор отсрочен? – осведомился он.

– Оставь меня в покое! – простонал Джейф.

– Я же просто старик.

– Я же чувствую! – крикнул Джейф, прижав руку к груди. – Ты хочешь влезть в меня!

– Нет, – возразил Киссон.

– Не ври! Я чувствую!

Он и правда еще чувствовал тяжесть в легких. Шатаясь, он стал отступать к двери. Чем скорее он отсюда уйдет, тем лучше.

– Постой, – сказал Киссон. – Не уходи.

– Есть и другие пути к Искусству, – возразил Джейф.

– Нет. Только я остался. Остальные мертвы. Никто тебе не поможет, кроме меня.

Он попытался улыбнуться, но страх еще не прошел, и получилась кривая гримаса. Все для того, чтобы не выпустить жертву... чтобы получить его плоть и кровь. Нет уж, второй раз Джейф не попадется на эту удочку. Он попытался защититься от чар Киссона с помощью воспоминаний. Та женщина в Иллинойсе, однорукий в Кентукки, тараканы в номере мотеля. Это помогло – он смог добраться до двери и ухватиться за ручку.

– Не открывай, – сказал Киссон.

– Я ухожу.

– Извини. Я совершил ошибку. Я недооценил тебя. Мы ведь можем еще договориться? Я расскажу тебе все, что ты хочешь. Научу тебя Искусству. Я не могу им пользоваться здесь, в Провале. Но ты сможешь, ты уйдешь с ним обратно в мир. Только останься. Останься, Джейф! Я очень давно сижу здесь один. Мне нужно общество. Чтобы было с кем поговорить. И поделиться тем, что я знаю.

Джейф повернул ручку. Сразу же он почувствовал, что земля дрожит у него под ногами, и увидел слепящий блеск солнца. Кроме солнца, снаружи не было ничего.

– Не уходи! – услышал он крик Киссона и почувствовал, как что-то изнутри тянет его обратно в дом. Но, видимо, Киссон затратил слишком много сил, пытаясь завладеть его телом: чем дальше уходил Джейф, тем слабее становилась хватка.

Ярдах в ста от домика он оглянулся и увидел что-то темное, ползущее к нему по земле, как извивающиеся черные канаты. Он не собирался ждать, чтобы увидеть, какую еще шутку выкинет старый ублюдок, а сразу пустился бежать по собственному следу, пока не увидел стальную башню. Ее присутствие здесь заставляло думать, что когда-то эту пустыню пытались заселить. Чуть дальше он увидел и другие подтверждения этому. Там раскинулся целый город, лишенный, однако, не только людей и их автомобилей, но и любых признаков жизни, как наспех сколоченная декорация, ждущая съемок.

В полумиле оттуда волнение воздуха сигнализировало, что он оказался у границ Провала. Снова им овладело странное чувство, когда он не мог понять, движется ли он – и он оказался на другой стороне, под усыпанным звездами ночным небом.

Сорок восемь часов спустя в Санта-Фе, напившись вдрызг, он принял два важных решения. Первое – он решил не брить отросшую за последние недели бороду в память о своих поисках. Второе – все свои силы, все свои знания о тайной жизни Америки, все свои астральные способности он приложит к тому, чтобы овладеть Искусством (и черт побери Киссона со всем его Синклитом!), и лишь тогда бритва коснется его лица.

4

Сдержать обещанное им себе было не так-то просто. Уже той небольшой силы, которой он владел, проистекало немало приятного, от чего он теперь вынужден был отказаться, боясь растратить силу по пустякам.

В первую очередь ему предстояло найти соратника, который мог бы помочь ему в его поисках. Только через два месяца он нашел человека, как нельзя больше подходящего для этой роли. Это был Ричард Уэсли Флетчер, до недавнего времени один из самых известных специалистов в области биологических исследований, возглавлявший ряд научных программ в Бостоне и Вашингтоне; теоретик, каждое слово которого восторженно подхватывалось последователями. Но его талант пал жертвой пагубных привычек, в первую очередь – наркотиков, к нескрываемому удовлетворению некоторых его коллег. Когда все раскрылось, Джейф читал статью за статьей, где академическое сообщество в один голос глумилось над «смехотворными» теориями низвергнутого вундеркинда. Однако Джейфу не было дела до морального облика Флетчера. Его интересовали теории ученого, совпадающие с его собственными амбициями. Целью Флетчера было лабораторное создание живых организмов, как и Джейф, он считал, что богов можно обокрасть.

Найти Флетчера стоило немалых трудов, но Джейф не жалел сил и в конце концов отыскал его в Мэне, где он находился на грани даже не отчаяния, а полного умственного расстройства. Джейф был осторожен. Сначала он даже снабжал Флетчера наркотиками, которые тот не мог уже покупать на свои скудные средства. Лишь потом, пользуясь периодами просветления, он начал выказывать интерес к работе ученого. Он мягко, но неуклонно вел свою линию, и наконец огонь запылал. Флетчер поведал ему многое. Он сказал, что дважды приближался к созданию вещества, которое именовал Нунций, «посланник», но оба раза результат разочаровывал его. Джейф отпустил ряд замечаний на эту тему, почерпнутых из оккультной литературы, и сказал, что они стремятся к одной цели. Хотя он, Джейф, использует древний язык алхимиков и магов, а Флетчер – язык науки, они оба хотят подтолкнуть эволюцию, добиться создания искусственной плоти, а если возможно, то и духа. Флетчер, хоть и не вполне убежденный, понемногу поддавался уговорам Джейфа и наконец принял его предложение средств для продолжения работ. Джейф обещал, что теперь Флетчер будет работать не в душной обстановке академической зависти и постоянной нехватки средств, а в месте, надежно укрытом от посторонних глаз, обеспеченный всем необходимым. Когда же Нунций будет получен и его действие проверено, Флетчер выйдет из убежища во всем блеске славы, которой он достоин. Перед таким предложением трудно было устоять.

* * *

Одиннадцать месяцев спустя Ричард Уэсли Флетчер стоял на гранитных скалах тихоокеанского побережья и проклинал себя за то, что поддался увещеваниям Джейфа. Позади него возвышалось здание миссии Санта-Катрина, где он работал весь этот год. Великое Делание (как именовал его Джейф) было практически завершено. Нунций стал реальностью.

Заброшенная иезуитская миссия идеально подходила для такого ряда исследований, если бы не ряд обстоятельств. Во-первых, вынужденное сотрудничество с Джейфом. Во-вторых, смешение науки, известной Флетчеру, с чем-то другим, что и сделало возможным Великое Делание. И в-третьих, сейчас, в момент триумфа, он готов был своими руками уничтожить Нунций, прежде чем он попадет в руки человека, оплатившего его создание.

Но одновременно со стыдом и болью его охватило сомнение. Флетчер сознавал, что результаты удачного опыта очень редко удается скрыть и что любой другой теперь сможет с легкостью повторить эксперимент, поставленный ими – им и Раулем, – здесь, в калифорнийской глуши. Впрочем, они с мальчиком (он уже привык думать о Рауле, как о мальчике) могут еще, как воры, уничтожить всякие следы их пребывания в этом доме. Они сожгут все лабораторные отчеты и разобьют оборудование. Мальчик как раз разводил огонь перед зданием. После этого они станут над обрывом, взявшись за руки, и кинутся вниз, на острые камни. Прибой унесет их тела в океан, и огонь с водой очистят этот мир от них и от сделанного ими.

Конечно, это не помешает кому-нибудь в будущем попытаться получить Нунций еще раз; но вряд ли повторится сочетание условий и случайностей, сделавших это возможным. Во всяком случае, Флетчер надеялся, что в ближайшие годы этого не случится. Для этого требовалось соединение странной, полумагической интуиции Джейфа и его научной методологии, а люди науки не так уж часто сидят за одним рабочим столом с оккультистами (людьми Искусства, как величал их Джейф). Ну, и слава Богу. В таком сотрудничестве слишком много опасного. Оккультисты, труды которых использовал Джейф, знали о природе вещей больше, чем Флетчер мог предполагать. За их темными метафорами вроде философского камня или Химической свадьбы скрывались те же стремления, которым посвятил жизнь Флетчер. Искусственная эволюция и изменение человеческого существа. Они рекомендовали объяснять темное еще более темным, непонятное – еще более непонятным. Следуя их советам, Флетчер и нашел решение. Создал вещество, способное перевести каждую клетку живого организма в иное, более высокое, состояние. Он назвал это вещество Нунций – «посланник». Теперь он понял, что ошибся. Это не посланник богов; это сам бог. Он жил собственной жизнью и имел свои неясные цели. Его нужно уничтожить, пока он не начал переписывать Книгу Творения с Рэндольфом Джейфом в роли Адама.

– Отец?

Сзади появился Рауль. Он опять содрал с себя одежду. Проходив много лет обнаженным, он так и не смог привыкнуть к ней. И опять называет его этим гнусным словом.

– Я не твой отец, – напомнил Флетчер. – Никогда им не был и не буду. С чего ты это взял?

Рауль внимательно слушал, как всегда. В глазах его трудно было прочесть, согласен ли он с этим.

– Чего тебе? – спросил Флетчер уже мягче.

– Огонь, – сообщил мальчик.

– Что там с ним?

– Ветер, отец... – начал Рауль.

Ветер задул с океана совсем недавно. Обойдя дом вслед за Раулем, Флетчер увидел именно то, чего боялся: сложенные там кипы бумаги не загорались, а многие листки уже разлетелись, гонимые ветром.

– Идиот! – выругался он скорее в свой адрес. – Нашел кому поручить! Я же говорил, не клади сразу так много бумаги.

Он взял Рауля за руку, покрытую густым мягким волосом, как и все его тело. Внезапно запахло гарью, и огонь взвился вверх. Рауль вздрогнул. Флетчер знал, что ему стоило немалых усилии преодолеть врожденный страх перед огнем. Он сделал это для своего отца и ни для кого другого. Флетчер положил мальчику руку на плечо, и тот, как в своей предыдущей жизни, повис на ней, вдыхая запах человека.

– Пусть летят, – сказал Флетчер, наблюдая, как порыв ветра выхватывает из костра листки бумаги, как из календаря – день за днем, полные мучительных раздумий. Даже если кто-нибудь подберет пару листков, он ничего не поймет в них. Это просто его навязчивая идея – уничтожить все, до последнего листка. Но разве не такая же навязчивая идея привела к тому, что случилось?

Мальчик оторвался от Флетчера и направился к огню.

– Нет, Рауль... не надо... пусть летят...

Мальчик сделал вид, что не слышит: трюк, к которому он прибегал еще до своего посвящения. Сколько раз Флетчеру казалось, что он так и остался обезьяной и просто дурачит его, обретя из всех человеческих качеств только хитрость!

Рауль, однако, не стал собирать разлетевшиеся бумаги. Его приземистое, невысокое тело напряглось, голова приподнялась. Он принюхался.

– Ты что-то чувствуешь?

– Да.

– Где?

– Кто-то поднимается на холм.

Флетчер знал это и без Рауля. То, что он ничего не слышал и не обонял, говорило лишь о деградации его чувства. Знал и направление, откуда движется гость. В миссию вела одна дорога, прорубленная отцами-иезуитами в пологом каменном уступе с типичным для них мазохизмом. Они построили сперва эту дорогу, потом миссию, а потом отчаялись отыскать здесь Бога и ушли. Если их духи вернутся сейчас, мрачно подумал Флетчер, они найдут здесь божество в трех склянках голубой жидкости. Но на холм поднимались не иезуиты. Это мог быть только Джейф. Никто другой не знал, что они здесь.

– Черт бы его побрал, – пробормотал Флетчер. – Ну почему именно сейчас?

Дурацкий вопрос. Джейф пришел именно сейчас потому, что узнал об опасности, нависшей над Великим Деланием. Он умел шпионить при помощи своих отражений. Флетчер не понимал этого. Одна из его магических штучек. Через несколько минут он будет наверху, и Флетчер с мальчиком не успеют сделать свое дело.

Оставались две главные задачи. Во-первых, уничтожить Рауля, преображенный организм которого может навести на мысль о природе Нунция. Во-вторых, уничтожить три колбы в здании миссии.

Туда он и пошел, пробираясь через учиненный ими разгром. Рауль шел следом, ступая босыми ногами по разбитому стеклу и обломкам мебели. В здании была лишь одна комната, куда не вторгалось Великое Делание, – прохладный полуподвал, где стояли стол, стул и древний проигрыватель. Единственное окошко открывалось в сторону моря. Здесь в первые дни после трансмутации Рауля, до получения Нунция, ставшего триумфом ученой мысли Флетчера, они с мальчиком сидели, глядя на море и слушая Моцарта. Флетчер сказал ему, что в музыке заключены все тайны мироздания. Музыка – прежде всего.

Теперь все это кончилось. Осталось время только для выстрела. Флетчер извлек пистолет из ящика стола, где он лежал рядом с запасом наркотиков.

– Мы умрем? – спросил Рауль.

Он знал, что это случится. Но не думал, что так быстро.

– Да.

– Тогда нужно выйти. К обрыву.

– Нет времени. Я... мне нужно будет сделать еще кое-что перед смертью.

– Но ты обещал, что мы вместе...

– Я помню.

– Ты обещал!

– О, Господи, Рауль! Я все помню. Но он идет. И если он заберет тебя, живого или мертвого, он использует тебя. Проверит, как на тебя действует Нунций.

Слова достигли эффекта, на который были рассчитаны. Рауль всхлипнул, лицо его исказилось ужасом. Он неуклюже отшатнулся, увидев, что Флетчер поднимает пистолет.

– Я скоро присоединюсь к тебе, – сказал Флетчер. – Сразу, как только смогу.

– Отец, пожалуйста...

– Я не твой отец! Запомни это... теперь уже навсегда! Я ничей не отец!

Ему хотелось откреститься от любых связей с Раулем. Но эта мгновенная вспышка сделала свое дело. Рауль метнулся и выбежал за дверь. Пуля ударила в стену. Флетчер выстрелил еще раз, но мальчик сохранил проворство обезьяны. Он выскочил из подвала, пробежал через лабораторию и был уже на улице.

Флетчер отложил пистолет. Если он будет догонять Рауля, времени не останется вовсе. Лучше сразу уничтожить Нунций. Его не так много, но вполне достаточно, чтобы необратимо изменить любое живое существо. И уничтожить его не так просто – он постарался ради этого. В землю Нунций не впитывается. Лучше всего вылить его в океан. В этом была соблазнительная символичность. Именно в неисчерпаемом многообразии форм океанских обитателей Флетчер некогда почерпнул идею изменения течения эволюции. Теперь эта идея вернется к своему источнику. Нунций воистину сделается каплей в море, и его сила растворится там до безвредного уровня.

Он подошел к стойке, где стояли три колбы, молочно-голубые, как небо на картинах Пьеро Делла Франческа. Колбы с Божеством внутри. Там что-то двигалось. Он подумал, знает ли Нунций о его намерении? И если да, то что он собирается предпринять?

Он застыл пораженный. Он знал все могущество этой жидкости, но такого все же не ожидал. «Он карабкается по стенкам колб», – пришла в голову мысль. Следом чувство вины: имеет ли он право лишать мир этого чуда? В самом ли деле оно так ненасытно? Не хочет ли оно просто творить жизнь – плоть на костях, шерсть на плоти, может быть, душу, – и радоваться этой новой жизни?

Тут он вспомнил про Рэндольфа Джейфа из Омахи, штат Небраска, мясника и вскрывателя писем, охочего до чужих тайн. Как такой человек может использовать Нунций? В руках доброго и любящего Великое Делание могло сделаться действительно Великим, связав каждую тварь на Земле со своим Творцом. Но Джейф не был ни добрым, ни любящим. Он был жадным вором чужих открытий, бездумно применяющим их плоды ради одной цели – власти.

Поэтому он имел право сделать то, что задумал. Он не имел права медлить.

Он шагнул к колбам, все еще борясь с сомнением. Нунций понял, что ему собираются причинить вред. Жидкость внутри забурлила, пытаясь подняться как можно выше.

Едва Флетчер дотронулся до полки, до него вдруг дошло. Нунций не просто хотел вырваться из своего плена – нет, он всеми силами стремился добраться до тех, кто его создал.

Вновь создать своих создателей.

Но понимание пришло слишком поздно. Прежде чем он успел отдернуть протянутую руку, одна из колб разлетелась вдребезги. Флетчер почувствовал, как осколки стекла обожгли ему кисть, и сразу же следом брызнул Нунций. Он отшатнулся, поднеся руку к глазам. На кисти набухло несколько порезов; самый длинный пересекал ладонь, словно по ней провели ногтем. От боли он испытал легкое головокружение, но оно почти сразу же прошло – вместе с болью. Пришло новое трудноописуемое чувство. Это слегка напоминало Моцарта: музыка, минуя слуховые органы, проникала прямо в душу. Услышавший эту музыку уже не мог оставаться прежним.

5

Рэндольф увидел дым, простирающийся над зданием миссии, когда только подошел к тропинке, поднимающейся кругами на холм. Он сразу же понял то, что с тревогой предчувствовал уже несколько дней: плененный гений взбунтовался. Он вырубил мотор джипа, проклиная пыль, из-за которой не мог ехать быстрее. До сих пор он был рад, что их с Флетчером великое Делание совершается в такой глуши, хотя это требовало дополнительных усилий по обеспечению лаборатории всем необходимым. Но потом эта радость сменилась неудовольствием. Путешествие в Провал сильно изменило Джейфа. То, что спросила у него та женщина в Иллинойсе: «Ты видишь что-то необычное, правда?» – теперь на самом деле стало правдой. Он видел место, находящееся вне времени, и вышел из него живым и не повредившимся умом, гонимый страстью к Искусству. И люди знали это, хотя и не могли выразить своими убогими словами. Они видели это в его глазах и боялись его.

Только Флетчер был исключением. Его беды и отчаяние сделали его послушным, но этот человек еще имел свою волю. Он четырежды отклонял предложения Джейфа работать вместе, каждый раз подкрепляемые ссылками на то, как трудно было его отыскать, и обещаниями любой необходимой помощи (плюс солидная доза наркотиков). Уже из первого знакомства с теориями Флетчера Джейф понял, что их практическое осуществление обеспечит ему доступ к Искусству. Он не сомневался, что путь к Субстанции запутан полубезумными шаманами вроде Киссона специально, чтобы затруднить доступ к ней тем, кого они считали достойными. Но с помощью Флетчера он пройдет к цели за спиной всех этих гуру. Великое Делание поставит его выше любого из самозваных мудрецов, и Искусство будет молниями изливаться с его рук.

Сперва, снабдив маэстро всем необходимым и подкинув ему кое-какие идеи, почерпнутые из писем без адреса, Джейф оставил его одного, обеспечивая его тем, что он запрашивал (наркотики, морские звезды и, наконец, обезьяна), но посещал только раз в месяц. Каждый раз он проводил с Флетчером целые сутки, попивая водку и сообщая сплетни из академической среды. Через одиннадцать месяцев, уяснив, что исследования в заброшенной миссии начинают приносить плоды, он начал делать визиты чаще. С каждым разом его встречали все менее приветливо. Однажды Флетчер даже попытался вытолкать его из здания, но у него не хватило сил: слабый от рождения, он всю жизнь провел за лабораторным столом. Избитый, он сдался, а Джейф, осматривая помещение, обнаружил обезьяну, превращенную Нунцием в уродливое, но без сомнения человеческое существо. Даже в этот миг триумфа его терзали подозрения по поводу дальнейших действий Флетчера. Ему все происходящее явно было не по вкусу, но Джейф не обращал на это особого внимания. Он уже решил подвергнуть воздействию Нунция свой организм, хотя Флетчер и доказывал, что свойства препарата еще не изучены и требуют дальнейших наблюдений над Раулем. Может, Нунций убьет его через неделю? Или через месяц? Это несколько охладило пыл Джейфа, и он уехал, навещая теперь Флетчера каждую неделю и все больше беспокоясь насчет его намерений. Он, однако, считал, что гордость за свое изобретение не позволит ученому уничтожить его.

* * *

Теперь он проклинал эту свою уверенность. Он выскочил из машины и побежал по дороге к миссии, над которой уже вставал отблеск костра. В этом месте всегда было что-то апокалиптическое. Иссушенная земля, где росли только чахлые кустики юкки; сама миссия, стоящая на самом краю скалы так, что в один прекрасный день океан мог просто слизнуть ее; несмолкающий гомон чаек и олушей над морем.

Стены миссии уже почернели от дыма там, где их коснулись языки огня. Земля покрылась пеплом, еще более бесплотным, чем пыль.

Никого.

Влетев в дверь, он выкрикнул имя Флетчера, уже явно испуганный – не за себя, но за Великое Делание. Он был рад, что захватил оружие. Если Флетчер еще не окончательно спятил, он вырвет у него формулу Нунция. Ему не впервой добывать тайны при помощи оружия. Иногда это бывает необходимо.

Внутри все было уничтожено – оборудование на несколько сотен тысяч долларов, купленное, похищенное или выпрошенное у ученых, дававших его Джейфу, только чтобы отвязаться от него, – все сломано, разбито, изорвано в клочья. Сквозь разбитые окна дул соленый морской ветерок.

Джейф пробрался через обломки к любимому убежищу Флетчера, полуподвалу, который тот иногда (особенно после дозы) называл заплатой на своем раненом сердце.

Он был здесь, живой, сидящий на своем стуле у раскрытого окна, глядящий на солнце. Казалось, что это занятие уже ослепило один его глаз. На нем были его вечные драные рубаха и джинсы; и лицо его осталось прежним – худым и небритым; и седеющие волосы, стянутые в хвост, так же торчали сзади. Даже эту его позу – руки, спрятанные между колен, – Джейф видел много раз. Но что-то во всей этой сцене заставило Джейфа застыть возле двери. Что-то не то. Как будто Флетчер стал слишком Флетчером. Его облик казался совершенным, словно тысяча портретистов рисовала его в красках, кропотливо выписывая деталь, каждый волосок его далеко не прекрасного тела. Остальная часть комнаты – стены, окно, даже стул, на котором сидел Флетчер, – как будто расплывалась, уходила из фокуса, не в силах соперничать со сверхъестественной реальностью этого человека.

Джейф даже закрыл глаза. Вид Флетчера переполнял его органы чувств. Вызывал тошноту. В наступившей темноте он услышал голос Флетчера, такой же немузыкальный, как раньше.

– Плохие новости, – невероятно спокойно произнес он.

– Почему? – с трудом проговорил Джейф, не открывая глаз. Но даже с закрытыми глазами он понял, что Флетчер говорит, не шевеля губами.

– Да, – сказал Флетчер.

– Что «да»?

– Ты прав. Я говорю без помощи горла и рта.

– Я же не...

– Неважно. Я у тебя в мозгу. И там все еще хуже, чем я думал, Джейф. Ты должен уйти.

Звук исчез, хотя слова продолжали идти. Джейф пытался их понять, но смысл ускользал. Что-то вроде: «можем ли мы стать небом?» Да-да: стать небом?

– Ты о чем? – спросил Джейф.

– Открой глаза.

– Мне больно на тебя смотреть.

– Это понятно. Но все же открой. Увидишь, как он действует.

– Кто?

– Смотри.

Он открыл глаза. Зрелище не изменилось. Раскрытое окно и сидящий перед ним человек. Все то же самое.

– Это Нунций, – четко проговорил Флетчер в мозгу у Джейфа. Лицо его оставалось неподвижным. Все та же жуткая завершенность.

– Ты хочешь сказать, что попробовал его на себе? После всего, что говорил мне?

– Все изменилось, Джейф. Мир для меня начался с нуля!

– Ты его испробовал! И не дал мне!

– Я не хотел. Он сам. Он живет своей жизнью. Я пытался уничтожить его, но он не позволил.

– Уничтожить? Великое Делание?!

– Он действует не так, как я ожидал, Джейф. Плоть его не интересует. Он действует на душу и на ум. Извлекает из нас то, чего мы ожидаем или чего боимся. Может быть, и то, и другое. Скорее всего.

– Ты ведь не изменился, – напомнил Джейф. – И голос такой же.

– Но я говорю в твоем мозгу. Разве такое бывало раньше?

– Ну, телепатия – будущее человека. Ничего невероятного в этом нет. Ты просто ускорил процесс. Перепрыгнул через пару тысяч лет.

– Могу я стать небом? – спросил опять Флетчер. – Вот, что я хотел бы узнать.

– Становись им на здоровье. У меня другие планы.

– Да. Этого я и боялся, – печально сказал Флетчер. – Потому я и пытался не дать его тебе. Чтобы ты его не использовал. Но не получилось. Вот я вижу, что окно открыто, и не могу протянуть руку, чтобы закрыть его. Это все Нунций. Я могу только сидеть и думать: могу ли я стать небом?

– Хватит со мной шутить, – нетерпеливо прервал Джейф. – Дай мне его!

– Ммм...

– Где остаток? Ты ведь не истратил его весь?

– Нет, – Флетчер теперь не мог обманывать. – Но я прошу тебя, не...

– Где? – Джейф вошел, наконец, в комнату. – Ты его спрятал?

Шагнув за порог, он почувствовал на коже легкое покалывание, словно шел в туче невидимых мошек. Он боялся Флетчера после случившегося, но жажда Нунция была слишком велика. Он положил руку на плечо сидящего и тут же отпрянул – перед его глазами вспыхнул мгновенный фейерверк черных, белых и красных искр.

В своем мозгу Джейф услышал смех – Флетчер радовался не своей силе, а, скорее, чувству освобождения от грязи, которая заволакивала его с первых дней жизни, медленно поглощая его тело и душу. Теперь, когда эта грязь отступила, Флетчер все так же сидел на стуле, но казался раскаленным добела.

– Я свечусь ярко? Извини.

Сила свечения немного ослабла.

– Я тоже хочу его, – сказал Джейф, – прямо сейчас.

– Знаю, – ответил Флетчер. – Я чувствую твое вожделение. Потише, Джейф, потише. Ты очень опасен. Думаю, ты даже не знаешь, насколько ты опасен. Я вижу это в тебе. В твоем прошлом, – он на миг замолчал, потом тяжело, глубоко вздохнул.

– Ты убил человека.

– Он это заслужил.

– Да, встал у тебя на пути. И еще вижу... его звали Киссон. Его ты тоже убил?

– Нет.

– Но тебе хотелось? Я это чувствую.

– Да. Если бы смог, я бы убил его, – Джейф усмехнулся.

– И меня, конечно. У тебя нож в кармане. Не думаю, что ты чистишь им ногти.

– Я хочу Нунций, – упрямо повторил Джейф. – И он меня хочет...

– Он действует на мозг, Джейф. А может, и на душу. Как ты не понимаешь? Всякое действие сперва возникает в мыслях, внутри. Ну ладно я – я никогда ничего не хотел только, может быть, стать небом. Но ты, Джейф? У тебя внутри полно дерьма. Подумай об этом. Подумай, что Нунций сделает из тебя. Умоляю тебя...

Сила его убеждения на миг заставила Джейфа заколебаться. Флетчер поднялся со стула.

– Умоляю, – снова сказал он. – Не трогай его.

Флетчер протянул руку к Джейфу, но тот увернулся и выскочил наверх, в лабораторию. Там его глаза сразу же увидели то, что искали, – две колбы, наполненные бурлящей голубоватой жидкостью.

– Чудесно, – пробормотал Джейф, устремляясь к колбам, и Нунций радостно вскипел в ответ, как собака, рвущаяся облизать лицо хозяина. Конечно же, Флетчер лгал ему. Он, Рэндольф Джейф, должен владеть этим чудесным веществом. И миром.

Внутри его продолжал звучать голос Флетчера.

– Вся твоя злоба, Джейф, все страхи, все глупости, все выйдет наружу. Ты готов к этому? Я думаю, даже для тебя это слишком.

– Для меня нет никаких «слишком», – возразил Джейф, отгоняя сомнения, и потянулся к ближайшей колбе. Нунций не мог больше ждать. Он взорвал стекло и метнулся к его коже. Джейф все понял и ужаснулся, почувствовав правоту Флетчера в тот миг, когда ничего исправить уже было невозможно.

Нунцию не было дела до изменения строения клеток. Если это и происходило, то лишь как побочный результат. Он не тратил времени на увеличение гибкости пальцев или улучшение работы кишечника. Он был проповедником, а не чудотворцем; он целил прямо в мозг. Он заставлял мозг полностью подчинять себе тело, даже если телу это было во вред. Ведь именно мозг, а не косное тело, жадно тянулся к преображению... жадно и опрометчиво.

Джейф хотел позвать на помощь, но Нунций уже добрался до его мозговой коры, и он не мог произнести ни слова. Молитвы не помогут. Нунций сам был богом, и этот бог вошел в его тело. Он не мог теперь даже умереть, хотя его органы содрогались так, что смерть казалась неизбежной. Нунций не позволял ему ничего, кроме того, что содействовало его преображению.

Сперва он снова вспомнил всю свою жизнь, каждое ее событие вплоть до момента, когда он вышел из материнского лона. Он лишь краткий момент наслаждался невозвратимым покоем этого состояния, а потом память начала обратный ход, немилосердно швыряя по ухабам его постылого существования в Омахе, где он накопил так много гнева – против политиков и дельцов, против начальников и учителей жизни, против всех, кто имел богатство и женщин. Он снова видел все это, но в другом свете, будто глаза ему застилала раковая опухоль. Он видел, как умирают его родители, а он не может ни вернуть их, ни даже оплакать, и только снова наполняется бессильным гневом на себя и на них – за их жалкую жизнь и за то, что они дали такую же жизнь ему. Он снова влюблялся, получал отказ, и гнев его все рос и рос. Он менял места работы, проходил мимо равнодушных людей, мгновенно забывавших его имя, и все быстрее мелькали годы, от Рождества до Рождества, а он все не мог понять, зачем он живет, зачем все живут, проводя жизнь в грязи и обмане, чтобы потом превратиться в ничто.

Затем – комната на перекрестке дорог, забитая письмами без адреса, где его гнев раскатился от океана до океана, соединившись с гневом неведомых авторов писем и обретя, наконец, надежду. И тайны, которые он узнал там, и попавший к нему в руки медальон Синклита. И его нож в горле Хоумера, и потом его путешествие, с каждым шагом делавшие его сильнее, до самого Лос-Аламоса, а потом и до миссии в Санта-Катрине.

И он все еще не знал, зачем он живет, но в свои сорок лет созрел для того, чтобы Нунций дал ему хотя бы временный ответ. Для утоления гнева. Для мести. Для обретения власти и наслаждения ею.

Тут он снова вернулся в настоящее и увидел себя распластанным на полу среди осколков стекла, державшимся за голову, словно из страха, что череп его вот-вот расколется. В поле его зрения вошел Флетчер. Он что-то говорил, но Джейф не слышал слов. Без сомнения, осуждал его. Внезапно он кинулся на его лежащее тело и ударил его сжатыми кулаками. Этого оказалось достаточно, чтобы дух Джейфа на время, казалось, воспаривший над своей телесной субстанцией, снова занял ее.

Он открыл глаза и уставился на только что ударившего его Флетчера уже с новым чувством.

С самого начала их противоестественного союза их жизненные принципы были резко различны. Но теперь Джейф увидел все совершенно ясно. Не было на земле двух существ более противоположных, чем они. Флетчер возлюбил свет настолько, что глаз его вырвался из глазницы, устремившись к солнцу. И он сам мечтал стать светом, стать небом. Он же, Джейф, стал возлюбленным темноты, питавшей его гнев и месть; темноты, где таились сны, и где плескалось великое Море Сновидений, Субстанция. Нунций явственно показал ему это. Не во тьме, но сам тьма, он владел теперь Искусством. И ему не терпелось испробовать свои силы и прежде всего достичь Субстанции. Ему не требовались ни жертвы, ни ритуалы. Он стал достаточно развит и не нуждался в разрешении.

Но в своем стремлении он создал силу, которая будет постоянно мешать и вредить ему, если не покончить с ней сразу же. Немедленно. Он встал на ноги, не слушая, что продолжает говорить ему Флетчер. Между ними все было ясно. Но Флетчер уже не был тем преображенным гением, который лишь недавно сидел у окна и мечтал сделаться небом. Он был разгневан.

– Я все видел, – сказал он. – Ты хотел с моей помощью добиться своих гнусных целей.

– И я добьюсь. Я уже на полпути.

– Субстанция закрыта для таких, как ты.

– У меня нет выбора. Я уже не тот, – он поднял руку, на которой, как блестящие подшипники, выступили сгустки энергии. – Видишь? Я Творец!

– Еще нет.

– А кто мне помешает? Ты?

– У меня тоже нет выбора. Я должен это сделать.

– Как? Однажды я уже побил тебя, и сделаю это снова.

– Я вызову видения, чтобы остановить тебя.

– Что ж, попробуй, – он знал ответ еще до того, как Флетчер произнес его.

– Почему я ударил тебя? Не знаю. Меня что-то заставило. Что-то тянуло к тебе, – Флетчер помедлил, потом произнес: – Быть может, даже такие противоположные существа, как мы, притягиваются друг к другу.

– Тогда чем скорее ты умрешь, тем лучше, – и Джейф потянулся к горлу своего врага.

* * *

В темноте, накрывшей миссию со стороны океана, Рауль услышал первые звуки начавшейся битвы. По откликам Нунция в собственном теле он понял, что за стенами здания произошло превращение. Его отец, Флетчер, превратился в кого-то иного, и то же произошло с другим человеком, которого Рауль всегда избегал, даже когда слова о добре и зле еще были непонятны для него. Теперь он понял их или, по крайней мере, сумел осознать то чувство, которое испытывал к Джейфу: отвращение. Этот человек прогнил до основания, как червивое яблоко. Судя по звукам, доносящимся изнутри, Флетчер вступил с ним в схватку. Краткое счастливое время их совместной жизни подошло к концу. Не будет больше уроков человечности, и не будут они сидеть у окна, слушая Моцарта и глядя на несущиеся тучи.

Когда в небе зажглись первые звезды, шум в миссии стих. Рауль стал ждать в надежде, что Джейф погиб, но и в страхе, что то же случилось с его отцом. Через час он замерз и решил заглянуть внутрь. Куда бы они ни исчезли – в ад или в рай, – он не мог последовать за ними, и ему оставалось только отыскать в здании свою одежду, к которой он так долго привыкал. Теперь она сделалась памятью о его отце. Он будет носить ее всегда в память о Флетчере Добром.

Подойдя к дверям, он почувствовал, что миссия не пуста. Флетчер все еще был здесь. И его враг тоже. Они оба сохранили свои тела, но что-то в них изменилось. Над ними роились туманные формы: над Джейфом – дитя табачного цвета с огромной уродливой головой, над Флетчером – облако, пронизанное солнечными лучами. Они вцепились друг другу в горло и напряглись, явно не в силах одолеть друг друга.

Приход Рауля нарушил равновесие. Флетчер повернулся к мальчику, и Джейф, воспользовавшись этим, отшвырнул его от себя.

– Беги! – крикнул Флетчер, падая, – Беги же!

Рауль послушался. Он кинулся прочь от миссии, петляя меж затухающими кострами. Земля дрожала под его босыми ногами. Он несся, словно за ним гнались демоны, и успел достичь подножия холма, когда одна из стен миссии рухнула под напором чудовищной энергии. Вместо того чтобы бежать дальше, Рауль уставился на устремившийся из пролома вихрь, в котором угадывались смутные формы Джейфа и Флетчера Доброго.

Исчезнувший в ночи порыв вновь раздул огонь, и сотни искр взвились над миссией. Ее крыша была почти снесена, стены покосились.

Рауль, оставшийся теперь один, медленно побрел к своему единственному убежищу.

6

В тот год в Америке бушевала война, быть может, самая ожесточенная и, конечно, самая странная из всех, когда-либо проносящихся над ее землей. Большая часть ее прошла незамеченной, а иногда ее губительные последствия были просто неверно интерпретированы. Да и немудрено. Даже самые безумные пророки, из года в год предсказывающие Армагеддон, не знали, как объяснить сотрясение недр континента. Конечно, они были встревожены, и, если бы Джейф по-прежнему сидел в Омахе над письмами без адреса, он наверняка обнаружил бы массу писем, заполненных теориями и предположениями. Но никто – даже те, кто имел смутное представление о Синклите и об Искусстве, не знал правды.

Война эта совершенствовала свои средства с каждым днем. Ее участники покинули миссию Санта-Катрина, имея лишь смутное представление о своем новом состоянии и о его возможностях. Вскоре, однако, они научились использовать их в полной мере. Флетчер пополнял свою армию мечтами обычных людей, встреченных им во время погони за Джейфом через всю страну, когда он не давал врагу времени задержаться и пустить в ход Искусство. Он называл этих призрачных солдат галлюциногенами, по имени загадочных ископаемых существ, живших не менее пятисот тридцати миллионов лет назад. Но у них было мало общего со своими предками. Эти существа жили не дольше бабочек, быстро теряя свою вещественность и буквально растворяясь в воздухе. Но за время своей жизни они могли сражаться с Джейфом и его созданиями – тератами, глубинными страхами, которые Джейф вызывал из сознания своих жертв. Тераты жили не дольше своих противников – в этом, как и во многом другом, Джейф и Флетчер Добрый были равны.

* * *

Так и шла эта война – в атаках и контратаках, в наступлениях и отступлениях, в постоянных попытках каждой армии захватить и уничтожить вождя другой. Мир не привык к таким войнам, поскольку страхи и мечты никогда раньше не покидали человеческого мозга. Теперь они обрели телесность и мчались по стране, над Аризоной и Колорадо, над Канзасом и Иллинойсом, нарушая на своем пути привычный порядок вещей. Урожай не показывался вовремя из земли, когда над его рвущимися к солнцу всходами проносились неведомые, непонятные создания. Стаи перелетных птиц шарахались от привычных путей, где бушевали призрачные битвы, и гибли, заблудившись. Звери в панике бежали с привычных мест. Жеребцы набрасывались на автомобили. Кошки и собаки разбойничали по ночам и становились жертвами возмущенных и сбитых с толку хозяев. Рыбы в спокойных дотоле реках массами выбрасывались на берег.

Гоня перед собой страх, а сзади оставляя разорение, война ворвалась в Вайоминг, где на какое-то время замерла. Запас энергии, необходимой Джейфу и Флетчеру для создания и пополнения своих армий, почти истощился. Враги напоминали боксеров, уже не способных драться, но продолжающих бой просто потому, что других видов спорта они не знали. Их подстегивала ненависть. Ни один из них не мог чувствовать себя спокойно, пока жив другой.

Ночью 16 июля Джейф покинул поле битвы, бросив остатки своей армии. Он направлялся в Калифорнию. Поняв, что его сил недостаточно для победы над Флетчером, он хотел завладеть третьей колбой с Нунцием и пополнить свой запас энергии.

Разгадав его замысел, Флетчер пустился в погоню. Два пня спустя, проявив проворство, которое восхитило бы оставленного им Рауля, он догнал Джейфа в штате Юта.

Там они встретились в самой жестокой из своих битв. В стремлении уничтожить друг друга, которое давно уже стало для них делом столь же интимным, как любовь, они сражались пять суток. И опять никто не смог победить. Они душили и рвали друг друга, мешая свет с тьмой, и когда пришел Ветер, у них уже не было сил противостоять ему. Ветер швырнул их в Калифорнию, пронес к юго-западу от Фресно, через Бэйкерсфилд – силы их были ослаблены настолько, что они не могли уже держаться над землей, – и бросил в графстве Вентура, на лесистой окраине маленького городка Паломо-Гроув, вызвав лишь небольшие помехи на неоновых рекламах близлежащего Голливуда.

Часть вторая

Союз Четырех

1

Девушки входили в воду два раза. Сначала – в день, последовавший за бурей, которая обрушила на Паломо-Гроув за одну ночь больше воды, чем обычно выпадало за год. Но это не смогло уменьшить жару. Наутро подул горячий ветер из пустыни, и температура быстро подскочила до девяноста градусов. Жители, выбравшиеся было на улицу, к полудню скрывались за стенами домов. Собаки проклинали свой мех, смолкли птичьи мелодии. Старики были прикованы к постелям. Там же находились и любовники, взмокшие от пота. Несчастные, которые не могли отложить свои дела до вечера, когда температура должна была (даст Бог) упасть, плелись по улицам, словно пьяные, обжигая легкие каждым глотком воздуха.

Но четырем девушкам жара была не страшна: жар в крови был для них привычен в силу их возраста. На всех им было семьдесят лет, хотя в следующий вторник Арлин должно было исполниться девятнадцать, и это значило, что общий возраст увеличится до семидесяти одного. Она уже чувствовала вес своего возраста, этих нескольких месяцев, отделявших ее от лучшей подруги – Джойс и еще сильнее – от Кэролайн и Труди, которые были еще совсем девчонками в свои семнадцать. А ей уже было о чем порассказать, особенно в такой день, когда они бродили по опустевшим улицам, лишенные обычного развлечения – кокетничанья с встречными мужчинами, которых они знали по именам, пока их жены предавались послеобеденному сну, или даже с кем-нибудь из приятелей своих матерей. Теперь же они, словно амазонки, шли в своих шортах через городок, превратившийся в раскаленную печь, где спасением были лишь открытые холодильники.

– Ты его любишь? – вопрос Джойс к Арлин.

Ответ был краток:

– Да нет же, глупая.

– А я подумала... Раз ты все время говоришь о нем так...

– Что значит «так»?

– Ну, про его глаза и все такое.

– У Рэнди правда красивые глаза, – согласилась Арлин. – Но и у Марти, и у Джима, и у Адама.

– Ну хватит, – прервала ее Труди раздраженно. – Ты говоришь, как шлюха.

– Да ладно, брось.

– Хватит перечислять имена. Все знают, что ты нравишься парням. И знают почему.

Арлин метнула в нее многозначительный взгляд, но все они, кроме Кэролайн, были в темных очках, и эффект пропал даром. Несколько ярдов они шли молча.

– Кто-нибудь хочет коки? – спросила тут Кэролайн. – Или мороженого?

Они подошли к подножию холма, где гостеприимно раскрыло свои кондиционированные недра заведение Мервина.

– Ага. Пошли, – Труди повернулась к Арлин.

– Хочешь чего-нибудь?

– Нет.

– Ты что, обиделась?

– Нет.

– Вот и хорошо. Сегодня просто слишком жарко, – и две девушки направились в кафе, оставив Арлин и Джойс на углу улицы.

– Прости... – начала Джойс.

– За что?

– Что я спросила насчет Рэнди. Я думала, что ты... ну, понимаешь... что это серьезно.

– В нашем Гроуве никто не стоит и двух центов, – пробормотала Арлин. – Я не дождусь, когда смогу уехать отсюда.

– А куда? В Лос-Анджелес?

Арлин сдвинула очки на нос и внимательно посмотрела на Джойс.

– Это слишком близко. Нет, я поеду в Нью-Йорк, буду там учиться, а потом работать. На Бродвее. Если я им понадоблюсь, то они найдут меня и там.

– Кто «они»?

– Джойс, – проговорила Арлин укоризненно. – Люди из Голливуда.

– А-а, ну да. Из Голливуда.

Она кивнула, как бы соглашаясь с планом Арлин. У нее самой ничего такого и в мыслях не было. Но Арлин – Арлин была настоящей калифорнийской красавицей, светловолосой, голубоглазой и обладающей улыбкой, поголовно бросающей представителей противоположного пола к ее ногам. К тому же ее мать была актрисой и в мечтах уже видела дочь звездой.

У Джойс все было не так. Ни матери-актрисы, ни внешних данных. Даже от стакана коки она покрывалась какой-то сыпью. «Слишком чувствительная кожа, – говорил доктор Брискмэн, – это пройдет». Но «пройдет» все отдалялось и отдалялось, как конец света, о котором по субботам проповедовал местный священник. Поэтому Джойс, уже привыкшая к своим неудачам, как-то совмещала конец света с днем, когда она лишится прыщей и обретет, наконец, грудь. Она встанет утром красавицей, глянет в окно – а Гроува нет. И Рэнди Кренцмэн так никогда ее и не поцелует.

В этом и крылась подлинная причина ее робкого вопроса. Почти каждая ее мысль была о Рэнди, хотя она видела его только три раза и дважды говорила с ним. В первую встречу она была с Арлин, и Рэнди не обратил на нее никакого внимания, поэтому она ничего ему не сказала. Во второй раз, когда соперницы не оказалось рядом, на ее дружеское приветствие последовал недоуменный вопрос: «А ты кто?» Пришлось напомнить и даже сказать, где она живет. Во время третьей встречи («Привет», – опять сказала она; «А мы знакомы?» – усомнился он) она набралась смелости кое-что рассказать о себе и даже спросила его, с внезапной надеждой, не мормон ли он. Это было тактической ошибкой. В следующий раз она решила применить тактику Арлин: делать вид, что снисходительно терпит присутствие молодого человека, не смотреть на него вовсе, только поощрять легкой улыбкой. А потом, когда вы уже расходитесь, посмотреть прямо в глаза и промурлыкать какую-нибудь гадость. Закон контраста. Если у Арлин это получается, то почему бы не попробовать и ей? Теперь в ней снова вспыхнула надежда. Раз уж Арлин не интересуется Рэнди всерьез, то не пора ли ей побежать прямо к преподобному Мойсу и уговорить его немного поторопиться с концом света?

Она сдвинула очки и посмотрела на белое горячее небо с дурацкой мыслью: может, уже началось? День был какой-то странный.

– Хватит, – сказала Кэролайн, появляясь вместе с Труди из кафе, – а то глаза будут болеть.

– Не будут.

– Будут, – Кэролайн всегда была готова сказать что-нибудь неприятное. – Это как в фотокамере. Свет фокусируется...

– Ладно, – пробурчала Джойс, возвращаясь с небес на Землю. – Верю.

На какое-то время в глазах вспыхнули разноцветные искры, ослепив ее.

– Куда теперь? – осведомилась Труди.

– Я домой, – сказала Арлин. – Что-то устала.

– А я еще нет, – торжествующе возразила Труди.

– Я не устала.

– А что толку торчать здесь? – мрачно спросила Кэролайн. – С таким успехом можно и дома сидеть. Только на солнце обгорим.

Она уже обгорела. На двадцать фунтов тяжелее подруг, рыжая, с вечно сожженной кожей – этого было достаточно, чтобы нагнать уныние. Но Кэролайн, казалось, все эти обстоятельства ничуть не волновали. Вообще она была немножко странной. В прошлом ноябре вся семья Хочкисов попала в автокатастрофу, и полиция нашла Кэролайн на некотором расстоянии от разбитой машины, где она, сидя на земле, спокойно уплетала шоколад «Херши». Лицо ее было перемазано шоколадом и кровью, а когда полицейский попытался прервать ее завтрак, она закричала – или так говорила молва, – что ее насилуют. Только потом обнаружилось, что она сломала с полдюжины ребер.

– Так куда? – повторила Труди. – Куда можно пойти в такую жару.

– Просто погуляем, – предложила Джойс. – Сходим в лес. Может, там попрохладнее, – она взглянула на Арлин. – Пойдешь?

Арлин выдержала паузу в десять секунд и, наконец, согласилась.

– Куда угодно, – сказала она.

Все города, даже самые маленькие, чем-то отличаются друг от друга. Есть города богатые и бедные, белые и черные, строгие и беспутные. Паломо-Гроув, который тогда, в 1971-м, населяло около 1200 человек, не был исключением. Раскинувшийся на склонах холмов, он казался воплощением демократических принципов. В центре, у подножия Рассветного холма (его обычно называли просто Холм) располагались местный городской Центр и публичный сад с муниципальным зданием, вокруг которого на одинаковом расстоянии по сторонам света лежали кварталы – Стиллбрук, Дирделл, Лорелтри и Уиндблаф. Но до полной демократии и здесь было далеко – различия создавались уже самим географическим положением. Уиндблаф, лежащий на юго-западе, считался самым красивым и, соответственно, самым престижным районом. Над ним из листвы поднимаюсь крыши богатых особняков, а чуть пониже этого Олимпа на склоне холма жили те, кому не хватало средств на вершину.

Совсем другим был Дирделл, стоящий на равнине и с двух сторон окруженный редким леском. Здесь дома порядком облупились, и возле них не было бассейнов. Этот район считался прибежищем неудачников; еще в 71-м там жили несколько несостоявшихся гениев из мира искусства, и их сообщество медленно росло. Если где в городе люди всерьез и опасались за свое будущее, так это именно здесь, в Дирделле.

Между этими двумя полюсами лежали Стиллбрук и Лорелтри, отдельные улицы в которых уже залезали на Холм, что автоматически поднимало стоимость и престижность проживания там.

* * *

Никто из нашей четверки не жил в Дирделле. Арлин с родителями жила на Эмерсон-стрит – одной из так называемых Полумесячных улиц на склоне Холма. Джойс и Кэролайн – на Стипл-Чейз-драйв в Стиллбруке. Труди – в Лорелтри. Для них само появление в восточной части города, где и они, и их родители почти не показывались, было приключением. А туда, куда они шли теперь – в лес, они и вовсе не заходили.

– Здесь не прохладнее, – констатировала Арлин уже через несколько минут. – Даже хуже.

И она была права. Хотя листва над головой и заслоняла их от солнца, жару это не уменьшало. Вдобавок было душно.

– Сто лет здесь не была, – сообщила Труди, отмахиваясь от мошкары. – С тех пор, как ходила сюда с братом.

– Как он? – спросила Джойс.

– Все еще в госпитале. Он никогда оттуда не выйдет. Все это знают, но молчат. Меня это просто бесит.

Сэм Катц отправился во Вьетнам и через три месяца во время патрулирования напоролся на мину. Двое его товарищей погибли, а его контузило. На встрече раненого героя в городе было много речей о самопожертвовании и патриотизме, много тостов и немало скупых слез. Сам герой сидел с каменным лицом, не отвергая похвал, но и не замечая их, словно навеки оставшись в том дне, когда его молодость разбилась на куски. Через несколько недель он вернулся в госпиталь. Хотя врачи утешали его мать, обещая вылечить Сэма за несколько месяцев, месяцы сменялись годами, а Сэм все не возвращался. Дело было не в физических ранах, а в повреждении мозга. Контузия и ее последствия вызвали у него кататонию.

Все подруги Джойс знали Сэма, хотя его отделяла от них непреодолимая преграда не только пола, но и возраста, а теперь еще и болезнь, как будто сделавшая его совсем уж странным, нечеловеческим существом. Какое-то время они молча шли по жаркому лесу, держась за руки и думая о своем. Труди вспоминала, как они с Сэмом играли в войну, когда ей было семь или восемь, а ему тринадцать – он был хорошим братом и не обижал ее. Через год он вдруг осознал, что девочки – это совсем особые создания, и их игры прекратились. Она жалела об этом, особенно когда видела а мыслях перед собой мальчика, которым он был, и мужчину, которым стал; его прежнюю жизнь и нынешнюю, больше похожую на смерть. Эти мысли причиняли ей боль.

Кэролайн редко горевала, во всяком случае на людях. Вот и сейчас она жалела разве что о том, что не съела второй порции мороженого. Во сне все было по-другому: ей часто снились кошмары, землетрясения, когда Паломо-Гроув рвался, как платье, и исчезал под землей. Отец говорил, что это плата за излишнее любопытство. Кэролайн давно интересовалась землей, на которой жила, и знала, что ее прочность обманчива. Под ногами у них пролегали полости и трещины, которые в любой момент могут достичь поверхности на всем западном побережье, особенно в районе Лос-Анджелеса. Ей казалось, что она поддерживает целостность земли с помощью своего рода симпатической магии: она толстая, потому что земная кора так тонка. Этакое оправдание обжорства.

Арлин искоса посмотрела на толстушку. Мать учила ее, что всегда выгодно водиться с теми, кто не так привлекателен, как ты. Сама Кэйт Фаррел, хоть и не ставшая настоящей звездой, все еще любила окружать себя неряшливыми, толстыми женщинами, на фоне которых выглядела вполне цветущей. Но для Арлин в ее годы это казалось излишним. Она не очень-то любила своих подруг, скорее терпя их, как временное явление, а сегодня это проявилось особенно – они напоминали ей о жизни, от которой она мечтала поскорее избавиться. Сколько можно ждать, сидя перед зеркалом? Скорей бы уехать отсюда. Уехать и стать счастливой.

Джойс одобрила бы эти ее мысли, если бы проникла в них. Но она сейчас думала только об одном – как бы ей поближе познакомиться с Рэнди. Если она начнет расспрашивать о его привычках, Арлин может ее заподозрить и из простого самолюбия отбить Рэнди у Джойс, хотя самой ей он, как она призналась, не нужен. Джойс неплохо разбиралась в людях и знала, что Арлин на это способна. Да и что тут такого? Она видела его три раза, и каждый раз натыкалась на полное безразличие. Разве может она на что-то рассчитывать? Или это все же любовь, которой нет дела до здравого смысла?

Она печально вздохнула.

– Что-нибудь не так? – спросила Кэролайн.

– Да нет... просто жарко.

– Мы его знаем? – вступила в разговор Труди.

Прежде чем Джойс нашлась, что ответить, впереди между деревьями что-то блеснуло.

– Вода, – сказала она.

Кэролайн тоже увидела и сощурилась от блеска.

– И много, – согласилась она.

– Я и не знала, что здесь есть озеро, – заметила Джой поворачиваясь к Труди.

– Его и не было. Я его не видела.

– А теперь есть, – Кэролайн уже продиралась через кустарник, не позаботившись поискать тропинку. Своей весомой фигурой она проложила путь остальным.

– Похоже, нам все-таки удастся охладиться, – сказала Труди.

Это действительно было озеро, футов пятьдесят шириной. Его спокойную гладь портили торчащие из воды деревья и кусты.

– Затопило, – сказала Кэролайн. – Мы ведь в низине. Наверное, это после бури.

– Что-то много воды, – усомнилась Джойс. – Неужели, все это за одну ночь?

– Если нет, тогда откуда она? – резонно спросила Кэролайн.

– Какая разница? – вмешалась Труди. – Главное, что она прохладная.

Она вслед за Кэролайн подошла к краю воды. Земля под ногами стала влажной, грязь прилипала к босоножкам. Но вода оказалась в самом деле чистой и прозрачной. Она присела и набрала пригоршню воды, потом смочила лицо.

– Не советую, – предупредила Кэролайн. – Тут наверняка полно химикатов.

– Это же дождевая вода. Что может быть чище?

Кэролайн пожала плечами.

– Как знаешь.

– Интересно, здесь глубоко? – спросила Джойс.

– Можно поплавать?

– Похоже, что да, – заявила Кэролайн.

– Мы не узнаем, пока не попробуем, – и Труди стала входить в воду. Под ногами на дне она видела цветы и траву. Каждый шаг поднимал тучи грязи, но она зашла в воду до краешков шорт.

Вода была холодной. Труди покрылась гусиной кожей, но это было лучше, чем проклятый пот. Она оглянулась.

– Здорово! Я пойду.

– Прямо так? – удивилась Арлин.

– Да нет, – Труди вернулась к подругам, на ходу вытягивая блузку из шорт. От озера к ней приятно тянулись струи теплого воздуха. Под блузкой у нее ничего не было, и она чувствовала себя слегка неловко, даже перед подружками, но озеро манило слишком властно.

– Кто со мной? – спросила она, приблизившись к прочим.

– Я, – Джойс уже расстегивала шорты.

– Глубоко лучше не заходить. Кто знает, что там внизу?

– Трава, – беспечно отозвалась Джойс. Она села и стала снимать туфли.

Арлин ее энтузиазм не понравился.

– Не хочешь с нами? – спросила Труди.

– Нет, – холодно отозвалась Арлин.

– Боишься, тушь потечет? – довольно ехидно осведомилась Джойс.

– Никто ведь не увидит, – поспешила вмешаться Труди. – А ты, Кэролайн?

Та пожала плечами.

– Я не умею плавать.

– Там не так уж глубоко.

– Ты этого не знаешь, – напомнила Кэролайн. – Ты прошла всего несколько ярдов.

– Тогда держись возле берега. Там безопасно.

– Наверно, – согласилась Кэролайн без особой уверенности. Ее колебания явно были связаны с нежеланием выставлять себя напоказ.

– Труди права, – ободрила ее Джойс. – Никто нас не увидит.

Однако когда она снимала шорты, ей вдруг показалось, что за деревьями кто-то прячется, но что с того? Жизнь коротка, говорил проповедник. Нельзя упускать приятных минут. Она решительно освободилась от белья и вошла в воду.

* * *

Уильям Витт знал всех четверых. Фактически он знал по именам всех женщин города моложе сорока, и где они живут, и где окно их спальни; он не делился своими познаниями ни с кем из товарищей. Хотя, заглядывая в окна, он не видел там ничего необычного, но и обычное было достаточно интересно. А что здесь такого? Раз уж Бог наградил его глазами, он имеет право пользоваться ими. Это ведь не воровство, не убийство, не обман. Он просто смотрит, что в этом плохого?

Вот и теперь он притаился в кустах, в полудюжине ярдов от края воды и вдвое дальше от девушек, и смотрел, как они раздеваются. Его разочаровало, что Арлин Фаррел держится позади. Если бы он увидел ее голой, то уж этим бы похвастался обязательно. Она была первой красавицей Паломо-Гроув: стройной, светловолосой и длинноногой, как кинозвезда. Две другие, Труди Катц и Джойс Магуайр, были уже в воде, и он переключил все внимание на Кэролайн Хочкис, которая как раз снимала лифчик. У нее были большие розовые груди, от вида которых у него вдруг стало тесно в штанах. Она уже снимала шорты, но он продолжал смотреть на ее груди. Он никогда не понимал, почему парни постарше – ему было десять, – с таким трепетом относятся к нижней части тела. Ему гораздо больше нравилась грудь, такая же разная у разных девушек, как их глаза или нос. А что внизу – поток волос с дыркой посередине. Что они в этом находят?

Он смотрел, как Кэролайн вошла в воду, легонько взвизгнув от холода, и окунулась, отчего ее плоть затряслась, как желе.

– Иди сюда! Здесь так здорово! – позвала ее Труди.

Собрав всю свою храбрость, Кэролайн сделала несколько шагов.

И тут – Уильям с трудом поверил такой удаче – красавица Арлин сняла шляпу и начала расстегивать блузку. Он забыл остальных и уставился на нее. Когда он понял, что девушки собираются делать – до этого он почти час следовал за ними незамеченный, – его сердце забилось так, что он даже испугался. Теперь, от предвкушения вида грудей Арлин, трепет еще усилился. Ничто, даже страх смерти, не могло заставить его в этот миг отвести глаза. Он старался запомнить каждое движение, чтобы потом правдоподобнее описать все это сомневающимся.

Она раздевалась медленно. Можно было даже заподозрить, что она знала о присутствии публики и это было показательным выступлением. Ее грудь его разочаровала – совсем небольшая, с темными сосками, как у Джойс. Но общее впечатление было потрясающим. Он испытывал почти паническое чувство, его зубы стучали, как при гриппозном ознобе, лицо горело, внутренности, казалось, подступили к самому горлу. Позже Уильям расскажет своему психоаналитику, что в тот момент он впервые осознал, что умрет. Но это пришло позднее, а тогда, при виде обнаженного тела Арлин, он испытал лишь какой-то безотчетный ужас и пожалел, что пришел туда и стал подглядывать, и еще многие годы после того перед его глазами стояло видение Арлин Фаррел, входящей в воды этого странного озера.

И он понял, что умрет, совсем не в тот момент; может быть, он лишь подумал, почувствовал, что смерть не так горька, если в ней тебе сопутствует красота.

* * *

Вода озера приятно расслабляла. Здесь не было волн, как на море, прибой не бил в спину, и соль не щипала глаза. Это был бассейн, сооруженный здесь лишь для них четверых, идиллия, которой в тот день не было больше ни у кого в городе.

Труди плавала лучше остальных и смелее отдалилась от берега, заметив с удивлением, что там глубже, чем она ожидала. Глубже, чем в обычной низине, залитой водой; впрочем, она не помнила здесь и такой низины. Под ногами теперь была не трава, а камень.

– Не заходи далеко! – крикнула Джойс.

Она оглянулась. Берег был уже далеко, в отблесках воды подруги казались ей тремя розовыми пятнами, полупогруженными в восхитительную прохладу озера. Жаль, что этот Эдем не удастся сохранить в тайне. Арлин сегодня же разболтает, и завтра об этом будет знать весь город. Тогда конец уединению. Думая об этом, она шла к середине озера.

У берега она видела Арлин, зашедшую в воду до пояса. Волна восхищения красотой подруги охватила ее. Неудивительно, что Рэнди Кренцмэн сходит по ней с ума. Она вдруг подумала о том, как приятно, должно быть гладить волосы Арлин, как это делают парни, или целовать ее груди и губы. Эта мысль так поразила ее, что она потеряла равновесие и очутилась целиком в воде. Тогда она отвернулась от Арлин и поплыла.

Труди что-то прокричала ей издали.

– Что? – переспросила Джойс.

Труди улыбалась.

– Теплее! Здесь теплее!

– Ты что?

– Плыви, сама увидишь!

Джойс поплыла к Труди, но та уже отдалялась от нее. Арлин тоже присоединилась к ним погрузившись в воду так, что ее длинные волосы окружили шею золотым кольцом. При мысли о близости Арлин Джойс испытала непонятный страх. Ей вдруг захотелось на берег.

Кэролайн! – крикнула она. – Иди к нам!

Кэролайн помотала головой.

– Здесь теплее! – завлекала ее Джойс.

– Врешь ты все!

– Правда! – подтвердила Труди. – Просто прелесть!

Кэролайн, наконец, решилась и двинулась в сторону Труди.

Труди отплыла еще немного. Вода здесь была не теплее, но пузырилась, словно газировка.

Почему-то испугавшись, она попыталась нащупать дно, но не смогла. Всего в нескольких ярдах глубина была не больше четырех с половиной футов, а тут уже нет дна. Земля резко ушла куда-то вниз, как раз в том месте, где вода казалась теплее. Ободренная присутствием трех подруг, ока окунула в воду лицо.

Несмотря на плохое зрение, она видела в чистой воде свое тело до самых пят, но дальше была темнота. Земля исчезла. От изумления она поперхнулась и выдернула голову из воды, отфыркиваясь и глотая воздух.

– Труди? Что с тобой, Труди? – голос Джойс.

Она попыталась как-то предупредить их, но страх сковал ее. Все, что она могла, – это повернуться и поплыть к берегу. Там, внизу, бездна и что-то теплое, что хочет утащить меня к себе.

Из своего укрытия на берегу Уильям Витт увидел это. Его эрекция сразу исчезла. На озере что-то происходило. Он видел, как Труди Катц окружали странные всплески, будто там резвились рыбы. Некоторые из них направились к остальным девушкам. Он не осмелился закричать – ведь тогда они узнают, что он подглядывал. Оставалось молча ждать развития событий.

Следующей почуяла тепло Джойс. Теплота разлилась по ее коже и проникла внутрь, как глоток рождественского бренди. Она еще не опомнилась от вида Труди и в странном бездействии наблюдала, как вокруг нее, словно вулканическая лава, вскипают и лопаются водяные пузыри. Даже когда она не смогла нащупать дно, она не подумала, что может утонуть. Она думала о другом: что озеро дышит, и это его дыхание похоже на поцелуй, и еще – что скоро к ней подплывет Арлин в своем золотом кольце из волос. Она не могла избавиться от этой мысли – как они с Арлин подплывают все ближе и ближе друг к другу, соединенные в одно этой ласковой водой, отражающей каждое их движение. Может быть, они растворятся в ней, станут жидкостью и, наконец, сольются воедино, в одно целое, без секса, свободные от стыда и страха.

Мысль была слишком дикой, чтобы держаться долго. Миг спустя она уже вскинула руки в приступе животного страха я скрылась под водой. Но тело не сдавалось так легко. Она начала бешено рваться наверх, к воздуху, пытаясь высвободиться из цепких объятий озера.

Арлин и Труди видели, как Джойс скрылась под водой. Арлин с криком устремилась ей на помощь, и вокруг нее тотчас вскипели пузыри. Она чувствовала как они гладят ее по животу, по бедрам, между ног.

Страх, уже охвативший Джойс и Труди, теперь передался и ей. Страх и желание. Но, если Джойс представляла Арлин, а Труди – Рэнди Кренцмэна (кого же еще?), то перед глазами Арлин предстала какая-то мешанина из лиц. Скулы Дика, глаза Синатры, улыбка Брандо. Но она отдалась этому видению так же, как и ее подруги. Вода сомкнулась над ее головой.

Кэролайн беспомощно смотрела на подруг с мелководья. Когда под воду ушла Джойс, ей показалось, что кто-то схватил ее, но поведение Арлин и Труди скорее говорило о самоубийстве. Арлин была близко к ней, и Кэролайн хорошо разглядела ее радостное лицо до того, как оно скрылось под водой. Она улыбалась!

Эти трое были единственными друзьями Кэролайн в этом мире. Она не могла так просто позволить им утонуть. Поэтому она неуклюже, барахтаясь по-собачьи, поплыла туда, где вода все еще волновалась. Она знала, что законы природы на ее стороне – жир не тонет. Но когда земля ушла из-под ног, ощущение было не из приятных. Она плыла над бездной, только что поглотившей ее подруг.

Впереди из воды показалась рука, в безумной надежде она потянулась к ней и схватила. В это время вода вокруг нее забурлила с новой яростью. Она закричала. Тут рука, за которую она схватилась, потащила ее вниз.

Мир вокруг загорелся розовым пламенем. Она уже ничего не видела. Если ее еще держала чья-то рука, она не чувствовала этого. Где-то в глубине ума еще жил страх, что она утонет, что ее легкие сейчас наполнятся водой. Но это было мимолетно; ее сознание словно отделилось от тела. Теперь она видела это тело иными глазами: кусок жирной плоти безобразно колышущийся в воде. Где-то рядом были и другие; она видела их, таких же инертных, как она. Было похоже, что их сознание тоже оставило тело. Конечно, их тела красивее, чем ее, и их жалко терять. Но это не имеет значения. Все равно они скоро умрут. Все.

Эта мысль приковала ее блуждающий ум к темноте внизу. Она видела – чувствовала – там силу или, скорее, две силы, тянувшие их на дно и желающие умертвить. Она взглянула на свое тело, все еще бьющееся в поисках воздуха. Ноги бешено извивались в воде. Между ними – вместилище ее девственности. Она пожалела, что была чересчур осторожна до сих пор. Ей нужно было без лишних слов ложиться под каждого мужчину, взглянувшего на нее хотя бы два раза. А теперь вся эта сложная система нервов, трубок и яичников, призванная давать жизнь, обречена умереть.

Она вновь перевела взгляд в глубину. Две силы, которые она чуяла, все еще были там. Теперь она видела их призрачные формы в воде. Одна была ярче другой. Виднелись лишь верхние половины туловища; остальное скрывалось в облаках темных пузырьков, поднимающихся снизу. Тут она поняла, что они сражаются друг с другом, перемешивая черные и белые пятна, как на шахматной доске. За что? Наверное, за их тела. Им нужны тела: ведь ее сознание свободно, на него никто не посягает. Но зачем ей сознание без тела?

Она попыталась вернуться. Дух осторожно касался тела. Она слышала, как за ним захлопнулись дверцы черепа. Потом глаза стали видеть. Снова пришел страх. Она ощущала вокруг схватку неведомых сил, вырывающих ее друг у друга, словно кусок мяса. Через несколько секунд ее не станет. Тогда ей будет уже все равно, какая из сил одолела – светлая или темная. А если им нужен секс (она смутно это ощущала), им не будет никакой радости от ее мертвого тела. И от всех – они умрут, все четверо...

С последним выдохом ее глаз коснулся солнечный свет. Что это? Неужели она на поверхности? Неужели они отпустили ее и позволили жиру плыть согласно законам природы? Она ухватилась за этот шанс и рванулась вверх. Выдохнутый ею воздух чуть приподнял ее. Еще немного и...

Бог любит ее! Она вырвалась на воздух, выплевывая воду я жадно поглощая кислород. Легкие отчаянно болели, но те же силы, что только недавно тащили ее вниз, теперь поддерживали ее на плаву. После трех-четырех вдохов она увидела, что остальные тоже спаслись. Они плескались и отфыркивались рядом с ней. Джойс уже плыла к берегу, поддерживая Труди. Арлин скоро последовала за ними. В нескольких футах уже началась земля. Девушки, спотыкаясь, поспешили к берегу, всхлипывая и поминутно оглядываясь, словно ждали, что преследующая их сила вдруг пожалеет о своем милосердии. Но гладь озера оставалась спокойной.

Не успели они дойти до берега, как на Арлин напала истерика. Она начала стонать и содрогаться. Никто ее не успокаивал. Вся их энергия уходила на то, чтобы передвигать ноги по дну, медленно, шаг за шагом. Она опередила Джойс и Труди, вышла на берег и принялась автоматически натягивать блузку, путаясь в рукавах. У самого берега Труди упала на колени, и ее вырвало. Кэролайн отвернулась, чтобы не последовать ее примеру. Но тщетно: звуков оказалось достаточно, и она окрасила траву остатками мороженого.

Даже в этот момент, когда зрелище из эротического превратилось в пугающее, а затем в тошнотворное, Уильям Витт не мог оторвать от него глаз. До конца своих дней он вспоминал, как девушки, дрожа, выкарабкивались из глубины, которая, казалось, уже поглотила их, а потом вдруг принялась выталкивать на поверхность. Теперь воды озера успокоились – ни волны, ни пузырька. Но он не сомневался в увиденном. В озере было что-то живое. Он не мог поделиться своим открытием со спасшимися; ему предстояло хранить эту тайну в себе.

Впервые в жизни тяжесть подсмотренного так давила на него. Он горячо обещал себе никогда больше не подглядывать ни за кем. Впрочем, клятвы этой он так и не сдержал.

Да и смотреть было уже не на что. Он видел только спины и ягодицы девушек, распростертых на траве, и слышал лишь звуки рвоты и глухие рыдания.

Как можно тише он двинулся прочь.

Джойс услышала и присела среди травы.

– Там кто-то был.

Она всмотрелась в заросли, и они снова зашевелились. «Просто ветер».

Арлин, наконец, влезла в блузку и села, обхватив плечи руками.

– Мне хочется умереть, – сказала она.

– Мы и так еле спаслись, – напомнила Труди.

Джойс закрыла лицо руками. Слезы хлынули опять, сплошным потоком.

– Что это было, Господи? – всхлипнула она. – Я ведь думала, это просто... течение.

Только Кэролайн нашла ответ, хотя голос ее тоже дрожал.

– Под городом есть пещеры. Наверное, их залило водой во время бури. Мы заплыли в одну из них.

– Там так темно, – простонала Труди. – Вы видели?

– Там было что-то еще, – сказала Арлин. – Что-то внизу. Кроме темноты.

Ответом были всхлипы Джойс.

– Я не видела, – ответила Кэролайн. – Но чувствовала. Вы все чувствовали это, правда?

– Нет. – Труди покрутила головой. – Это просто течение из пещеры.

– Оно пыталось схватить меня, – сказала Арлин.

– Это просто течение, – повторила Труди. – Со мной уже бывало такое, на море. Когда кажется, что кто-то хватает за ноги.

– Ты же не веришь в это, – ровным голосом проговорила Арлин. – Зачем врать? Мы все знаем, что это было.

Труди в упор взглянула на нее.

– И что же это?

Арлин покачала головой. С размазанной по лицу тушью и слипшимися волосами она совсем не напоминала королеву красоты, какой была всего десять минут назад.

– Я только знаю, что это не течение, – сказала она. – Там было два существа. Не рыбы, – она потупилась, вся дрожа. – Я чувствовала, как они трогают меня. Забираются ко мне внутрь.

– Замолчи! – внезапно взорвалась Джойс. – Хватит об этом!

– Это же правда, – не умолкала Арлин. – Ведь так? – Она оглядела их всех: Джойс, Кэролайн и, наконец, Труди, которая кивнула.

– Они хотели нас, потому что мы женщины.

Рыдания Джойс возобновились.

– Успокойся, – мягко сказала Труди. – Нам надо подумать.

– О чем? – спросила Кэролайн.

– Что мы скажем дома.

– Скажем, что поплыли, – начала Кэролайн.

– И что?

– Поплыли и...

– Кто-то напал на нас? Пытался в нас забраться?

– Ну да, – кивнула Кэролайн. – Так и было.

– Не глупи, – сказала Труди. – Нас все засмеют.

– Но это все равно правда.

– И что это изменит? Они скажут, что не надо было лезть в воду. И решат, что нас просто схватила судорога.

– Она права, – сказала Арлин.

Но Кэролайн не желала отступать.

– А если еще кто-нибудь придет сюда? И с ним случится то же самое? Или он просто утонет? Мы ведь тогда будем виновны в этом.

– Если это вода от бури, то она сойдет через несколько дней, – предположила Арлин. – А если мы кому-нибудь скажем, в городе пойдут толки. Мы не сможем жить здесь спокойно. Вся наша жизнь будет отравлена.

– Незачем нам это говорить, – сказала Труди. – И так понятно, что нельзя ничего говорить. Так? Так, Джойс? – Джойс согласно кивнула. – Кэролайн?

– Наверное, да.

– Нужно выдумать какую-нибудь историю.

– Мы просто ничего не скажем, – объяснила Арлин.

– Ничего? – переспросила Джойс. – Посмотри на нас!

– Не объясняйся и не извиняйся, – пробормотала Труди.

– Что?

– Так всегда говорит мой отец, – казалось, напоминание о семье чуть приободрило ее. – Не объясняйся...

– Да слышали мы, – прервала Кэролайн.

– Значит, договорились, – сказала Арлин и встала, чтобы надеть остатки одежды. – Будем молчать.

Возражений не было. Они молча оделись и, не оглядываясь, потянулись по тропинке прочь, оставив озеро наедине с его тайнами.

2

Сначала все было тихо. Не было даже ночных кошмаров. Только приятное томление, охватившее всех четверых и, может быть, ставшее лишь естественным следствием избавления от смерти.

Они скрыли от родных свои синяки и договорились молчать обо всем.

Это оказалось не так уж трудно, как они думали. Даже Арлин, сильнее других почувствовавшая то, что с ними случилось, скоро начала испытывать странное удовольствие при воспоминании об этом – удовольствие, в котором она не осмеливалась признаться даже подругам. Впрочем, они и не обсуждали друг с другом свои впечатления; их всех разом посетила странная уверенность, что происшедшее с ними – знак избранности. Только Труди, всегда имевшая мессианскую жилку, произнесла это слово вслух. Арлин же просто лишний раз убедилась в том, что знала всегда: она высшее, уникальное существо, для которого не обязательны законы и правила остального мира. Кэролайн вновь и вновь переживала чувство, пережитое ею в миг, когда смерть казалась неминуемой: что каждый час без удовлетворения желаний проходит впустую. Для Джойс все было еще проще – Бог спас ее для Рэнди Кренцмэна.

Она больше не теряла времени. В тот же день она отправилась прямо в Стиллбрук, в дом Кренцмэнов и объявила Рэнди, что любит его и хочет с ним спать. Он не стал смеяться. Только посмотрел на нее изумленно и спросил, знакомы ли они. В их предыдущие встречи такой вопрос глубоко ранил бы ее сердце, но теперь все изменилось. Она стала другой. Да, сказала она, ты меня знаешь. Мы несколько раз встречались. Но это неважно. Я люблю тебя и хочу с тобой спать.

Он во время этой речи смотрел на нее с обалдевшим видом, а потом спросил: «Ты ведь шутишь?»

Нет, не шучу, я отвечаю за каждое слово, и чего ждать, когда погода хорошая и в доме нет никого, кроме нас?

Изумление не повлияло на потенцию Рэнди Кренцмэна. Хотя он так и не понял причин такого поведения этой девицы, но подобный случай нельзя было упускать. Поэтому он согласился, постаравшись создать впечатление, что такие предложения делаются ему ежедневно. Они провели вместе весь день, совершив акт не один раз, а трижды.

Она ушла в седьмом часу, со странным чувством выполненного долга. Это была не любовь. Он оказался бестолковым, эгоистичным, да к тому же неопытным любовником. Но он тоже выполнил свой долг – заронил в нее жизнь или, по крайней мере, внес вклад в эту таинственную алхимию, и больше от него ничего не требовалось. В тот момент она с необычайной ясностью видела, что должна зачать и родить. Остальное – настоящее, будущее, вся жизнь – скрылось в каком-то тумане.

Наутро, после глубокого сна, она позвонила ему и потребовала продолжения. «Я тебе понравился?» – спросил он. «О, не то слово, ты просто гигант, а твой член – восьмое чудо света». Он легко поддался на эту грубую лесть.

Из всей четверки ей повезло с любовником, пожалуй, больше всех. Болван Рэнди был все же безобидным и по-своему добрым. Но то же стремление с равной силой овладело Арлин, Труди и Кэролайн, но их судьба сложилась гораздо менее удачно.

Кэролайн избрала некоего Эдгара Лотта, пятидесятилетнего вдовца, поселившегося год назад неподалеку от ее дома. Он не имел друзей, зато держал двух такс. Это плюс отсутствие в доме женщин и его странные цветовые пристрастия в одежде, – он всегда носил галстук, носки и носовой платок пастельных тонов, – создало среди соседей мнение, что он голубой. Но Кэролайн при всей своей неопытности распознала его. Несколько раз она встречала его взгляды, и это сказало ей больше, чем банальные приветственные фразы. Вскоре она подстерегла его на утренней прогулке с таксами и, пока собаки увлеченно метили территорию, завязала разговор, с ходу напросившись в гости. Позже он признался, что его намерения были вполне добропорядочны, и, не прояви она инициативу, он бы пальцем к ней не притронулся. Но, после такого предложения, что ему оставалось делать?

При всей разнице в возрасте и телосложении их секс был чрезвычайно пылким, хотя и совершался под вой и визг такс, изгнанных за дверь и явно возмущенных такой изменой. После первого раза он сказал ей, что у него не было женщины уже шесть лет, с тех пор, как умерла его жена. Это едва не сделало его алкоголиком. Она пришла возвратить его к жизни.

Эти разговоры снова распалили его. На этот раз собаки уже устали скулить и заснули.

Сначала ей нравилось. Не приходилось тратить время на взаимные похвалы (это звучало бы просто смешно); не нужно было клясться, что это на всю жизнь. Они просто следовали зову природы, отвергая все ненужные украшения. Никакой романтики. День за днем она навещала мистера Лотта, как она называла его в обществе родителей, и, едва закрывалась дверь, как его голова прижималась к ее груди.

Эдгар с трудом верил в свою удачу. Такого с ним не случалось даже в молодые годы. Но его беспокоила добросовестность, с которой она относилась к сексу, точно выполняя какое-то важное задание. Он не очень удивился, когда через две с половиной недели она не пришла. Не удивился, но опечалился. Неделю спустя, встретив ее на улице, он со всей возможной деликатностью осведомился – не желает ли она продолжить знакомство? Нет, ответила она и, хотя он не требовал объяснений, сама дала их. Ты мне больше не нужен, сказала она, показав на свой живот. Лишь потом, сидя в своем одиноком жилище за третьей рюмкой бурбона, он осознал, что значит этот жест. Потом были четвертая рюмка и пятая. Он быстро возвращался к прежнему состоянию. Что бы он ни говорил себе, в глубине души он понимал – теперь, когда эта толстая, некрасивая девчонка оставила его, – что она разбила его сердце.

У Арлин были другие проблемы. Путь, который избрала она, следуя тому же невысказанному зову, привел ее в компанию людей с большим сердцем, наколотым у них на руках синей тушью. Как у Джойс, это началось для нее на следующий день после их рокового купания. Она надела свое лучшее платье, села в машину матери и отправилась на Эклипс-Пойнт, полоску пляжа к северу от Зумы, знаменитую своими кабаками. Аборигенам этого злачного места было не в диковинку видеть у себя девушку из хорошей семьи – такие то и дело наезжали сюда из особняков отведать вкус жизни дна. Пары часов обычно хватало, и они отправлялись обратно, порядком напуганные, но довольные.

В свое время Пойнт инкогнито навещали довольно известные люди. Джимми Дик в свои тяжелые дни наезжал сюда поискать курильщика, для которого его рот мог бы послужить пепельницей. Один из баров гордился бильярдным столом, на котором, по сомнительным слухам, кто-то отымел Джейн Мэнстилд. В другом вырезанное место на полу показывало, куда свалилась мертвецки пьяная Вероника Лейк. Арлин, однако, приехала сюда не на экскурсию и зашла в первый попавшийся бар с понравившимся ей названием «Ловкач». В отличие от многих, ей не понадобился алкоголь для разогрева. Она сразу же предложила собравшимся себя. Желающих нашлось немало, и никто из них не получил отказа.

На следующий вечер она вернулась, глядя на сидящих в баре мужчин голодно-умоляющими глазами. В этот раз не все проявили энтузиазм. Некоторые уже после первого раза пришли к выводу, что она больна или спятила; другие, обнаружив в себе неожиданный для них самих запас альтруизма, пытались отослать ее домой. Но она бурно воспротивилась этому, и желающих попользоваться ею опять было достаточно.

Если Кэролайн и Джойс смогли сделать все тихо, то поведение Арлин скрыть было просто невозможно. Через неделю ее отлучек из дома на всю ночь, когда она отвечала на все вопросы только недоуменным взглядом, ее отец, Лоуренс Фаррел, решил поехать за ней следом. Он всегда был либеральным отцом, но если его дочь связалась с дурной компанией – с какими-нибудь футболистами или хиппи, – он обязан сказать свое веское слово. Он старался не отстань, но милях в двух от цели все же потерял ее и лишь после часа с лишним поисков нашел ее машину возле бара «Ловкач». Репутация этого заведения смущала даже его либерализм. Он вошел, придерживая бумажник. В середине бара столпились подонки, раздувшиеся от пива, с увлечением глядя на какое-то зрелище на полу. Дочери нигде не было. Порадовавшись за свою ошибку (должно быть, она просто оставила здесь машину и пошла погулять по пляжу), он уже хотел уходить, как вдруг кто-то из толпы начал скандировать имя его принцессы.

– Ар-лин! Ар-лин!

Он повернулся. Неужели она тоже была среди этой вонючей толпы? Фаррел стал протискиваться в толпу и там, в самом центре, нашел свое ненаглядное дитя. Один из подонков вливал ей в рот пиво, в то время как другой делал с ней то, о чем он, как все отцы, и помыслить не мог без дрожи, кроме как в грешных снах, где она делала это с ним самим. И выглядела она сейчас, вспомнил он, как ее мать – когда-то давно, когда она еще не утратила тягу к подобным радостям. Она билась в счастливых судорогах, извиваясь под оседлавшим ее мужчиной. Лоуренс прокричал ее имя и шагнул вперед, чтобы оттащить от нее эту скотину. Кто-то посоветовал ему встать в очередь. Он ударил доброхота прямо в челюсть, отшвырнув его в толпу жаждущих, кое-кто из которых уже расстегнул брюки. Потерпевший вскочил, размазывая по лицу кровь, и кинулся на Лоуренса, который пытался объяснить, что это его дочь, доченька, «О Боже, моя дочь!» Он твердил это до тех пор, пока мог говорить. Даже после он старался доползти до лежащей Арлин и объяснить ей весь ужас ее поведения. Но ее поклонники просто вышвырнули его за дверь, прямо на проезжую часть. Там он и лежал, пока не смог подняться на ноги и добраться до автомобиля, где он, плача, ждал несколько часов, пока объявится Арлин.

Ее, казалось, совсем не трогали его синяки и окровавленная рубашка. Когда он сказал ей, что видел, чем она занималась, она только коротко кивнула. Он велел ей перейти в его машину, и она безропотно подчинилась. Домой они ехали молча.

В тот день так ничего и не было сказано. Она сидела у себя в комнате, слушая радио, пока Лоуренс говорил со своим юристом о закрытии «Ловкача», с полицией – о привлечении к ответственности своих обидчиков, и со своим психоаналитиком – о дефектах воспитания дочери. Вечером она вновь попыталась сбежать. Он перехватил ее уже у машины. Все время объяснений она просто смотрела на него в упор стеклянными глазами. Это привело его в ярость. Она отказалась вернуться в дом. Тогда его голос возвысился до крайних пределов, и на предельной мощности он обозвал ее грязной шлюхой, после чего занавески в соседних домах, как по команде, задернулись. Ослепленный слезами, он ударил ее, и бил бы еще и еще, если бы не вмешательство Кэйт. Арлин не теряла времени даром. Пока разъяренный отец отбивался от матери, она вскочила в машину и отправилась к побережью.

В ту ночь «Ловкач» посетила полиция. Было арестовано двадцать человек, в основном за хранение наркотиков, а сам бар закрыт. Вошедшие стражи порядка обнаружили принцессу Фаррел за тем же делом, которым она занималась всю прошедшую неделю. Тут уж, несмотря на все старания Лоуренса, скрыть эту историю стало невозможно, и она вскоре сделалась главной сенсацией побережья. Арлин поместили в больницу на освидетельствование. У нее были обнаружены две болезни, сопряженные с сексом, а также вши. Но она хотя бы не была беременна. Лоуренс и Кэтлин Фаррел благодарили Господа и за эту маленькую милость.

Известия о похождениях Арлин привели к ужесточению контроля родителей за детьми во всем Паломо-Гроув. Даже в восточной части значительно поубавилось парней и девушек, совершающих вечерние прогулки. Поэтому Труди, последней из четверки, оказалось не так легко отыскать себе партнера. Неожиданно ей помогла религия. Ее избранником оказался некий Ральф Контрерас, метис, служивший садовником при лютеранском приходе в Лорелтри. Он так заикался, что почти не мог связно объясняться, и привлек Труди в первую очередь этим. Он сделал то, что от него требовалось, и помалкивал об этом. Идеальный любовник. Когда он выполнил свое предназначение – ее тело просигналило ей об этом – она забыла о нем; по крайней мере, уверила себя в этом.

Но теперь, из-за бесчестья Арлин, они все оказались в центре внимания. И если она хотела забыть, что случилось между ней и Ральфом Молчаливым, то город этого не хотел.

* * *

Новости о тайной жизни маленького городка и его первой красавицы гуляли по страницам газет, но детали остались достоянием слухов. Появились даже продававшиеся за немалую цену фотографии знаменитых оргий, такие темные, что на них с трудом можно было что-то разобрать. Вся семья – Лоуренс, Кэйт, сестра Джослин и брат Крейг – также привлекали к себе повышенное внимание. Люди со всего города ехали за покупками на Кресчент, чтобы невзначай взглянуть на их дом. Крейга пришлось забрать из школы, поскольку соученики безжалостно издевались над ним за позор старшей сестры; Кэйт так наглоталась успокоительного, что не могла связать двух слов. Но было кое-что и похуже. Через три дня после помещения Арлин в больницу, интервью с одной из ее сиделок появилось в «Кроникл». Та сказала, что дочь Фаррелов находится в постоянном сексуальном возбуждении, а ее разговор сплошь состоит из непристойностей, прерываемых только слезами бессилия. Этого было уже достаточно, но статья продолжала: болезнь Арлин выходила за пределы повышенной сексуальности. Она вела себя, как одержимая.

Рассказанная ею история поражала своей дикостью. Она с тремя подругами купалась в озере недалеко от Паломо-Гроув и была атакована чем-то непонятным, что вошло внутрь и потребовало от нее – а, возможно, и от ее подруг, – чтобы она зачала ребенка, призванного сослужить некую службу, отсюда и ее похождения в баре «Ловкач». Дьявол в ее утробе просто высматривал среди этой компании подходящего отца.

В статье не было никакой иронии, текст этой исповеди Арлин был достаточно абсурдным сам по себе и не требовал добавочных эффектов. Только слепые да неграмотные в городе не потешались в те дни над признаниями свихнувшейся от наркотиков красавицы.

Кроме, конечно, семей ее подруг. Хотя она не назвала имен Джойс, Кэролайн и Труди, в городе все знали об их дружбе. Не могло быть сомнения, о ком она говорила в своих демонических фантазиях.

Родные довольно скоро поняли, что девушек пора защищать от чудовищных обвинений Арлин. В домах Магуайров, Катцев и Хочкисов произошла почти одинаковая сцена.

Родитель: «Ты не хочешь уехать на время, пока все не уляжется?»

Дитя: «Да нет, мне и здесь хорошо».

«Ты уверена, что тебя это не расстраивает, дорогая?»

«Я что, выгляжу расстроенной?»

«Да нет».

«Значит, я и не расстроена».

И родители решили, что их дети пережили сумасшествие своей подруги благополучно, хотя и тяжело.

Это длилось несколько недель: примерные дочери, переживающие стресс с похвальной выдержкой. Потом картина начала рушиться, когда обнаружились некоторые странности в их поведении. Они вполне могли остаться незамеченными, если бы родители не наблюдали за своими чадами с таким вниманием. Сперва изменился их режим: девушки днем спали, а по ночам бродили без сна. Потом пропал аппетит. Даже Кэролайн, никогда не страдавшая этим, начала проявлять отвращение к пище, особенно к дарам моря. Испортилось и настроение всех троих; речь стала отрывистой и односложной. Бетти Катц первой решила показать дочь врачу. Труди не протестовала и не выказала никакого удивления, когда доктор Готтлиб вынес свой вердикт: беременна.

Следом встревожились родители Кэролайн. Обращение к врачу принесло тот же результат, с дополнением, что если их дочь хочет благополучно выносить ребенка, ей придется похудеть фунтов на тридцать.

Если и осталась надежда, что это просто совпадения, то она рухнула после третьего раза. Родители Джойс Магуайр больше всех тянули, боясь вовлечения дочери в скандал, но в итоге и они были вынуждены обратиться к врачу. Она тоже оказалась беременной. Значило ли это, что история Арлин Фаррел находит подтверждение и что за ее безумными признаниями кроется некая правда?

Родители сошлись вместе и побеседовали. Они смогли выработать только один вероятный сценарий. Происшедшее, несомненно, явилось результатом сговора между их дочерьми. По непонятной причине они решили забеременеть. У троих это получилось. У Арлин – нет, и это привело и без того впечатлительную девушку к нервному расстройству. Теперь перед родителями стояла тройная задача. Во-первых, выявить будущих отцов и наказать их за сексуальную распущенность. Во-вторых, прервать беременность как можно быстрее и безопаснее. В третьих, попытаться скрыть все дело так, чтобы репутация трех семей не пострадала так ужасно, как у Фаррелов, которых добропорядочные горожане теперь третировали, как настоящих париев.

Все три задачи провалились. В случае с отцами – из-за упорного нежелания девушек, несмотря на все угрозы, назвать их имена. Отказались они – все трое – и сделать аборт. И, наконец, не удалось и сохранить случившееся в тайне – скандалы любят огласку, и хватило неосторожных слов одного из врачей, чтобы журналисты, как мухи, накинулись на продолжение драмы.

Все открылось уже через два дня после встречи родителей, и Паломо-Гроув, растревоженный, но не пораженный тем, что случилось с Арлин, получил, казалось, смертельный удар. История Сумасшедшей девушки затмила своей популярностью даже летающие тарелки. Но последующие разоблачения затронули более чувствительный нерв города. Устоявшийся и незыблемый быт четырех уважаемых семей оказался разбитым тайным сговором их детей. И что было причиной этого сговора, спрашивали газеты. Был ли совратителем девушек один человек, создавший что-то вроде дикого культа? Его анонимность давала почву для бесчисленных спекуляций. И как быть с рассказом первой жертвы, дочки Фаррелов? Неужели ее вынудило к крайностям, каких не совершали ее подруги, то, что, как первой отметила «Кроникл», она оказалась бесплодной? Или с ней просто раньше случилось то, что должно было произойти и с другими? Слухам не было конца, в них соединялось все: секс, болезнь, бесчестье семей и еще раз секс.

По мере развития беременности пресса не утихала. Предположениям не было конца. Дети обязательно будут тройнями, или чернокожими, или мертворожденными.

Сколько возможностей!

3

В центре бушевавшего шторма было спокойно. Девушки слышали сожаления и проклятия родителей, прессы и горожан, но, казалось, их это не трогало. То, что началось в озере, шло своим неисповедимым путем, и оно действовало на их души не меньше, чем на их тела. Они были тихими, как то озеро; и так же, как в нем, тихую поверхность внезапно взбаламучивало странное волнение.

Они не виделись друг с другом. Их интерес к товарищам по несчастью, да и ко всему внешнему миру, свелся к нулю. Они стремились просто сидеть дома, пока вокруг бушевали страсти и кипели споры. Постепенно, месяцы спустя, внимание общества переключилось на новые скандалы, но Паломо-Гроув так и не оправился от случившегося. Союз четырех сделал город центром хоть и нежеланного, но небезвыгодного внимания. В ту осень Паломо-Гроув посетило больше людей, чем когда-либо со времен основания. Люди хотели побывать в том месте, в Городе Безумия, где молоденькие девушки ложатся под кого попало, повинуясь приказу дьявола.

Произошли в городе и другие перемены, не так заметные, как суета на Холме или переполненные бары. За закрытыми дверями дети горожан – особенно дочери – вели отчаянную борьбу за свои права, которые родители пытались ограничить. Эта внутренняя война расколола несколько семей, и рядом с ней незримым спутником был алкоголь. Прибыль магазина Мервина от продажи спиртного резко возросла в октябре-ноябре и взлетела до небывалых высот к Рождеству, когда водоворот пьянства, наркомании, супружеских измен и эксгибиционизма закружил Паломо-Гроув, превратив его в настоящий рай греха.

Вслед за этим несколько семей решили покинуть город, и началась подспудная перестройка городской структуры: лучшие дома (например, на Кресчент, запятнанной теперь соседством Фаррелов) упали в цене, и их приобрели люда которые раньше не могли и мечтать об этом.

И все это стало следствием купания в беспокойных водах.

* * *

Это купание не прошло незамеченным. Уильям Витт мучительно боролся с собой. Не раз и не два он готов был рассказать о том, что видел на озере, но разыгравшиеся события ясно говорили, что в этом случае ему не избежать расспросов и, возможно, наказания. Но были и другие причины его молчания. Конечно, он не смог удержаться к вернулся к озеру на другой день, но вода уже убывала. Озеро сжалось на треть, а к концу недели исчезло окончательно, оставив расщелину в земле, уходящую, по всей видимости, в пещеры под городом.

Он был не единственным посетителем этого места. После признаний Арлин многие захотели увидеть его, и вскоре бывшее озеро было найдено: трава там пожелтела и покрылась илом. Один или двое даже попытались проникнуть в расщелину, но ее края были отвесными, обрываясь прямо во тьму. Поэтому после нескольких дней внимания место оказалось предоставлено самому себе и одиноким визитам Уильяма. Эти визиты доставляли ему, несмотря на испытываемый страх, непонятное удовлетворение. Он испытывал некую сопричастность пещерам и их тайне и не мог забыть эротическое возбуждение, испытанное им при виде наготы купальщиц.

Судьба девушек его мало интересовала. Конечно, он читал про них и слышал толки, но не видеть их значило для него – не думать. Было много других забот. Среди беспорядка, воцарившегося в городе, можно было увидеть множество интересных вещей: случайные обольщения и униженные мольбы, ярость, драки, взаимные проклятия. Он хотел даже написать обо всем этом. Я назову это «Книга Витта», и все, кто прочтет ее, узнают, что их тайны стали моими.

Но, когда он все же думал о том, что случилось с девушками, это были мысли об Арлин – просто потому, что она находилась в больнице, и он не мог видеть ее там. Это бессилие подстегивало его воображение, как всякого вуайериста. Как он слышал, она повредилась умом, и никто не знал, почему. Она все время хотела мужчин, и хотела, чтобы ей сделали ребенка, но не могла его родить и от этого заболела. Еще сильнее он заинтересовался, когда услышал, что она потеряла всю свою красоту.

«Она выглядит полумертвой, – сказали взрослые которых он подслушивал. – Почти мертвой».

После этого легко было представить, что Арлин Фаррел уже не живет, сохранившись только в чудном видении, скидывающей одежду на берегу сверкающего озера. О том, что озеро сделало с ней, он думать не хотел.

К сожалению, чрева других членов Союза четырех вели себя по-другому, и, когда 2 апреля первая из них дала жизнь ребенку, Паломо-Гроув вступил в новую стадию своих злоключений.

* * *

Ховард Ральф Катц родился от восемнадцатилетней Труди в 3.46 утра путем кесарева сечения. Он был хилым и весил всего лишь четыре фунта и две унции. Все согласились, что ребенок похож на мать, и это послужило для отупевших от горя родителей небольшим утешением. У Ховарда были темные, глубоко посаженные глаза матери и – уже при рождении – густые темные волосы. Как и его мать, тоже недоношенная, он первые шесть дней жизни боролся за каждый глоток воздуха, а потом быстро пошел на поправку. 19 апреля Труди отвезла его назад в Паломо-Гроув, в то место, где был ее дом.

Две недели спустя наступила очередь второй из членов Союза четырех. Здесь для прессы оказалось уже побольше материала. Джойс Магуайр родила близнецов, мальчика и девочку, с интервалом в минуту. Она назвала их Джо-Бет и Томми-Рэй, двойными именами в память о том (хотя она никогда не признавалась в этом ни себе, ни кому-либо другому), что у них два отца – Рэнди Кренцмэн и тот, в озере. Третьим был Отец Небесный, хотя она подозревала, что его благодать обошла этих детей.

Еще через неделю Кэролайн тоже родила двойню, но мальчик родился мертвым. Девочку, здоровую, с широкой костью, назвали Линдой. На этом, казалось, сага о Союзе четырех подошла к концу. Похороны сына Кэролайн собрали мало публики – четыре семьи остались одиноки. Слишком одиноки. Старые друзья перестали им звонить и даже не узнавали при встрече. История девушек запятнала честное имя Паломо-Гроув, и, несмотря на прибыль, которую она принесла городу, теперь все желали поскорее забыть обо всем, что было с ней связано.

Это заставило семью Катцев решиться на переезд в Чикаго, родной город главы семейства. В конце июня они продали дом за бесценок какому-то приезжему и через две недели покинули Паломо-Гроув.

Они сделали это вовремя. Задержись они еще на несколько дней, им пришлось бы участвовать в последнем акте драмы. Вечером 26 июля семья Хочкисов вышла прогуляться, оставив дома Кэролайн с маленькой Линдой. Они задержались до следующего утра и, вернувшись, обнаружили, что Кэролайн отпраздновала годовщину своего купания в озере, удушив свою дочь и покончив после этого с собой. Она оставила записку, где с жуткой отрешенностью объявила, что все, рассказанное Арлин Фаррел, было правдой. Они плыли в озере, и на них напали. Кто, она до сих пор не знает, но она чувствует присутствие этого в себе и в своем ребенке и чувствует, что это – зло. Поэтому она удушила Линду и сейчас вскроет себе вены. «Не судите меня строго, – писала она. – Я никогда в жизни не хотела никого обидеть».

Родители интерпретировали письмо так: девушек действительно изнасиловали некие злоумышленники, по непонятным причинам внушившие им жуткий страх. Поскольку Арлин была в больнице, Кэролайн умерла, а Труди переехала в Чикаго, подтвердить или опровергнуть эту версию предстояло Джойс Магуайр.

Сперва она отказалась. Нет-нет, она ничего не помнит о том дне. Пережитая травма убила в ней память. Но ни Хочкисы, ни Фаррелы не удовлетворились этим и прибегли к помощи ее отца. Дик Магуайр не был силен ни телом, ни духом, и его церковь ничем не могла помочь в этом деле. Но любопытствующие наседали, и, чтобы спасти отца от их назойливости, Джойс во всем созналась. Это была странная сцена. Шестеро родителей и пастор Джон, духовный вождь местных мормонов, собрались в столовой Магуайров, слушая, как исхудавшая, бледная девушка рассказывает свою историю, попеременно протягивая руку то к одной колыбельке, то к другой, чтобы укачать не желающих засыпать малышей. Сперва она предупредила слушателей, что им не понравится то, что она расскажет. Потом поведала то, что они уже знали. Озеро; плавание; непонятная сила, тянущая их вглубь; спасение; ее обращение к Рэнди Кренцмэну – чья семья уже покинула город, быть может, потому, что он сознался родителям в своей вине, – общее для них четверых желание забеременеть и родить ребенка...

– Так это все был Рэнди Кренцмэн? – спросил отец Кэролайн.

– Да ну! У него бы сил не хватило.

– Тогда кто?

– Ты обещала рассказать все, – мягко напомнил пастор.

– Я и рассказываю. Все, что знаю. Я выбрала Рэнди. Что сделала Арлин, все знают. Я уверена, что Кэролайн нашла кого-нибудь еще. И Труди тоже. Понимаете, отец тут неважен. Просто нужен был мужчина.

– Ты говоришь, что в тебе сидит дьявол, дочь моя? – спросил пастор.

– Нет.

– А в детях?

– Нет. Нет, – теперь она ухватилась за колыбельки обеими руками. – Джо-Бет и Томми-Рэй не одержимы. По крайней мере, не так, как вы думаете. Просто они не дети Рэнди. Может, в них есть что-то от него, – она чуть усмехнулась. – Мне бы этого хотелось. Он был такой красивый. Но их сделал дух из озера.

– Там нет никакого озера, – возразил отец Арлин.

– Тогда было. И может быть, появится снова, когда пойдут сильные дожди.

– Нет уж, я этого не допущу.

* * *

Поверил ли Фаррел истории Джойс или нет, но они с Хочкисами употребили все силы, чтобы собрать средства на работы по устранению расщелины. Большинство горожан дали деньги, только чтобы Фаррел побыстрее убрался от их дверей. С тех пор, как его принцесса лишилась рассудка, он представлялся им чем-то вроде мины замедленного действия.

В октябре, через пятнадцать месяцев после рокового купания, трещину залили бетоном. Она могла открыться вновь, но лишь через многие годы.

Отныне дети Паломо-Гроув могли играть спокойно.

Часть третья

Освобожденные духи

1

Из сотен экзотических журналов и фильмов, изученных Уильямсом Виттом за семнадцать лет его перехода из детства во взрослое состояние – сперва он получал их по почте, потом ездил за ними в Лос-Анджелес, – больше всего ему нравились те, где можно было наблюдать отголоски жизни за объективом. Иногда фотограф отражался в зеркале вместе со своей камерой. Иногда в уголке виднелась рука или плечо техника – словно любовник, убегающий с ложа.

Такие ошибки случались редко. Более частыми и больше говорящими воображению Уильямса были признаки присутствия реальности за кадром. Когда фотомодель, изнемогающая от обилия греховных наслаждений, застывала в нерешительности, не зная, какое из них выбрать; или когда ее нога испуганно дергалась от недовольного окрика оператора.

В такие моменты, дающие пищу его воображению – хотя уж на что все было реально, без подделки, – Уильяму казалось, что он лучше понимает свой город. Что-то скрывалось за его повседневной жизнью, управляя и направляя идущие в нем процессы. Не так легко было разглядеть это что-то, и он тоже забывал о нем, погруженный в свои дела. Но потом, как на фото, он видел нечто за кадром. Это мог быть странный взгляд кого-нибудь из старожилов, или трещина на асфальте, или вода, стекающая на тротуар со свежеполитого газона. Все это сразу напоминало ему об озере, о Союзе четырех и о том, что сам город, собственно, нереален (не совсем – ведь его плоть можно было потрогать, как тугую плоть порномодели), и он лишь играет свою роль на его раскрашенных декорациях.

С того времени, как Союз четырех распался и расщелину в земле залили бетоном, все шло своим чередом. Город, хоть и отмеченный невидимой меткой, процветал, и Витт вместе с ним. Когда Лос-Анджелес расширил границы, городки в долине Сими (и Гроув среци них) стали спальными районами мегаполиса. В конце семидесятых, когда Уильям вступил на стезю бизнеса, цена недвижимости в городе резко взлетела вверх. Она снова выросла, особенно в Уиндблафе, когда несколько не слишком крупных кинозвезд купили дома на Холме. Самый шикарный из них, особняк с видом на город и лежащую за ним долину, был куплен комиком Бадди Вэнсом, который в то время имел очень высокий рейтинг своих передач на ТВ. Чуть пониже по Холму поселился играющий ковбоев актер Рэймонд Кобб, который снес стоявший там дом и выстроил ранчо с бассейном в форме шерифской звезды. Меж их домов за деревьями скрывался особняк, купленный загадочной Хеленой Дэвис, о которой когда-то ходило больше всего сплетен в Голливуде. Теперь, когда ей было за семьдесят, она жила затворницей – хотя в городе то и дело объявлялись какие-то парни, всякий раз шестифутовые блондины, утверждавшие, что они «друзья» мисс Дэвис. Это дало повод горожанам окрестить дом «Обителью Греха».

Из Лос-Анджелеса приходили и другие веяния. В городском Центре открылся Клуб здоровья, быстро ставший популярным. Мода на китайскую кухню принесла два ресторанчика, всячески отбивавших друг у друга клиентов. Процветали художественные салоны, потчуя любопытных «деко» американским примитивом и просто ничем. Из-за нехватки площади пришлось пристроить к Центру второй этаж. Появились заведения, о которых раньше в Гроуве и слыхом не слыхивали: магазин оборудования для бассейнов, салон искусственного загара, школа каратэ.

Иногда, ожидая очереди на педикюр или в зоомагазине, пока дети выбирали шиншиллу из предлагаемых трех пород, новосел интересовался прошлым города. Ведь здесь что-то когда-то случилось, не так ли? Но продавцы, даже из местных – как горожане любили себя называть, – редко поддерживали подобные беседы. У них было чувство, что о Союзе четырех лучше не вспоминать.

Но были в городе и те, кто не мог забыть. Конечно, одним из них был Уильям. Других он тоже знал. Джойс Магуайр, тихая, чрезвычайно религиозная женщина, воспитала Томми-Рэя и Джо-Бет без мужа. Ее родители давно переехали во Флориду, оставив дом дочери и внукам. Она редко выходила из его стен. От Хочкиса уже семнадцать лет назад ушла жена, и он с тех пор не пытался найти ей замену. Фаррелы переехали в Саузенд-Оукс только затем, чтобы обнаружить, что дурная слава нашла их и там. Поэтому они уехали в Луизиану, забрав с собой Арлин. Она так никогда и не пришла в себя. Уильям слышал, что редко выдавалась неделя, когда она произносила больше десяти слов. Джослин Фаррел, ее младшая сестра, вышла замуж и переехала обратно, в Блу-Спрюс. Он видал ее иногда, когда она приезжала навестить друзей в Гроуве. Семьи ушли в историю города, и, хотя Уильям знал их всех и здоровался с Магуайрами, с Джимом Хочкисом и с Джослин, они ни разу не сказали друг другу ни слова.

В этом не было нужды. Все они знали то, что знали. И зная, жили в ожидании.

2

У юноши все было одного цвета: черные вьющиеся волосы до плеч, черные брови, черные глаза за стеклами круглых очков. Кожа чересчур белая для Калифорнии, зубы еще белее, хотя улыбался он редко. Он вообще был застенчивым. К тому же заикался.

И «понтиак», который он припарковал у Центра, был белым, хоть и проржавел от снега и соли дюжины чикагских зим. Скоро на свалку, но пока он исправно провез хозяина через всю страну. Он выделялся среди рядов приезжих машин разве что своей бедностью.

Да и хозяин чувствовал себя здесь чужим в вельветах я поношенной куртке (слишком длинной в рукавах, слишком узкой в груди, как все его куртки). В этом городе измеряли благосостояние по маркам кроссовок; он же носил черные кожаные ботинки, пока они не разваливались, а потом покупал новые. Но, чужой или свой, он приехал сюда по делу, и нужно было делать его.

Сначала ему нужно было сориентироваться. Он выбрал магазинчик охлажденного йогурта, где было меньше всего народу, и нырнул туда. Там его встретили с таким радушием, что он побоялся, что его узнали.

– Привет! Чем я могу вам помочь?

– Я... нездешний, – «дурацкое заявление», подумал он. – Могу ли я где-нибудь здесь купить карту?

– Калифорнии?

– Нет Паломо-Гроув, – он старался говорить короче, чтобы меньше заикаться.

Улыбка за прилавком стала еще шире.

– Тут карта ни к чему. Наш город маленький.

– Ясно. А как насчет гостиницы?

– Конечно! Одна тут совсем рядом. Или есть еще новая, в Стиллбруке.

– А где дешевле всего?

– "Терраса". Это в двух минутах езды, вниз от Центра.

– Чудесно. Улыбка, которую он получил в ответ, говорила: «Здесь все чудесно». Он сам в это почти поверил. Блестящие на солнце машины; стрелки, указывающие на сияющий городской Центр; большой плакат у въезда в мотель: «Добро пожаловать в Паломо-Гроув, гавань изобилия!» – тоже сияющий. Он был рад, получив номер, задернуть шторы и немного полежать в полумраке.

Под конец пути он порядком вспотел, поэтому решил принять душ. Минут десять он прыгал по комнате, выполняя любимые гимнастические упражнения. Как обычно, это освежило не только его тело, но и мозг. Когда он заканчивал приседания, он уже был готов перевернуть полгорода в поисках ответа на вопрос, который его интересовал.

Кто такой Ховард Катц? Ответ «это я» его больше не устраивал. Ему требовалось больше информации.

Первой этот вопрос задала Венди – тем долгим вечером, когда все между ними стало ясно.

«Ты мне нравишься, Хови, – сказала она. – Но я не могу полюбить тебя. И знаешь, почему? Потому, что я тебя не знаю».

«Ты знаешь, кто я, – ответил Хови. – Человек, пустой внутри».

«Это глупо».

«Это правда».

И это была правда. Другие заполняли себя чем-то – желаниями, карьерой, религией; он чувствовал только эту непонятную пустоту. Те, кому он нравился – Венди, Ричи, Лем, – были терпеливы. Они ждали, когда из его заикания и запинания выйдут какие-то слова, и, казалось, находили в них значение («Эх ты, дурила пустой» – сказал как-то ему Лем, и Хови запомнил). Но для прочих он был «дура Катц». Открыто ему это не говорили – мало кто рисковал помериться с ним силой, – но он знал все, что говорится за его спиной.

Разговор с Венди стал последней каплей. Весь остаток недели он размышлял. Решение пришло неожиданно. Если и было место на земле, где он мог что-то узнать и понять о себе, то это город, где он родился.

Он раздвинул шторы и выглянул на улицу. Сияло солнце; в воздухе пахло чем-то приятным. Он не мог понять, зачем матери понадобилось менять это райское место на Чикаго с его зимним ветром и летней пылью и вонью. Теперь, когда она умерла (неожиданно, во сне), ему предстояло узнать это самому, и, может быть, в процессе узнавания заполнить свою внутреннюю пустоту.

* * *

Когда она подошла к выходу, из комнаты послышался голос матери:

– Джо-Бет? Ты здесь?

Те же тревожные нотки в голосе: любите меня сейчас, потому что завтра меня может не быть. Завтра ... или через час.

– Дорогая, ты еще здесь?

– Ты же знаешь, мама.

– Можно тебя на минутку?

– Я опаздываю.

– Только на минутку. Пожалуйста!

– Иду. Не волнуйся.

Джо-Бет поднялась наверх. Сколько раз в день она совершала это путешествие? Вся ее жизнь состояла из спусков и подъемов по этим ступенькам.

– Что, мама?

Джойс Магуайр лежала в своем обычном положении, на диване под раскрытым окном, высоко на подушках. Она не казалась больной; но большую часть времени она болела. Врачи приходили и уходили, недоуменно пожимая плечами. Слушали сердце, легкие, мозг. Все нормально. Но мама не верила тому, что у нее все нормально. Она когда-то знала девушку, которая сошла с ума, попала в больницу и никогда оттуда не вышла. Поэтому она боялась безумия больше всего на свете.

– Ты не попросишь пастора позвонить мне? – попросила Джойс. – Может, он зайдет вечером.

– Он очень занят, мама.

– Не для меня, – возразила Джойс. Ей было тридцать девять, но выглядела она вдвое старше. Осторожность, с какой она поднимала голову от подушки, словно каждый дюйм был для нее триумфом, дрожащие руки; постоянная тревога в голосе. Она вошла в роль мученицы, и никакая медицина не могла освободить ее от этой роли. Этому соответствовали и бледные тона ее одежды, и ее отросшие, спутанные волосы, когда-то красивые. Она не пользовалась косметикой, что еще больше усиливало впечатление. Джо-Бет была даже рада, что мама не появляется на людях. Это вызвало бы толки. Поэтому она и сидела здесь, в доме, а дочь бегала к ней по лестнице. Вверх-вниз, вверх-вниз.

Когда раздражение Джо-Бет вырывалось наружу, как сейчас, она убеждала себя, что для такого поведения матери есть причины. Жизнь нелегка для женщины, воспитывающей внебрачных детей в таком городе, как Гроув. Это само по себе было болезненно.

– Я скажу пастору Джону. А теперь мне пора.

– Знаю, дорогая, знаю.

Джо-Бет повернулась к двери, но Джойс окликнула ее.

– И не поцелуешь? – сказала она.

– Мама...

– Ты никогда не отказывалась поцеловать меня.

Джо-Бет вернулась к кровати и принужденно чмокнула мать в щеку.

– Будь осторожна, – сказала Джойс.

– Все нормально.

– Не люблю, когда ты работаешь вечером.

– Здесь не Нью-Йорк, мама.

Глаза Джойс метнулись к окну, словно для того, чтобы убедиться в этом.

– Неважно. Сейчас нет безопасных мест.

Знакомые речи. Джо-Бет слышала их с детства. Речи о мире как о юдоли скорби, кишащей неведомым злом. Вот и все утешение, что пастор Джон давал маме. Они оба соглашались, что дьявол обитает в мире и непосредственно в Паломо-Гроув.

– Увидимся утром, – сказала Джо-Бет.

– Я люблю тебя, дорогая.

– Я тоже тебя люблю, мама.

Джо-Бет прикрыла дверь и сошла вниз.

– Она спит?

Внизу стоял Томми-Рэй.

– Нет.

– Черт!

– Тебе нужно пойти к ней.

– Знаю, что нужно. Только неохота получать нагоняй.

– Ты был пьян? Она говорила.

– А ты думала? Если бы мы жили, как люди, и могли выпить дома, стал бы я напиваться где-то еще?

– Так это она виновата, что ты напился?

– Ты тоже будешь капать мне на мозги? Черт! Все только и делают, что учат.

Джо-Бет улыбнулась и положила руку на плечо брату.

– Да нет, Томми. Тебя все любят, и ты это знаешь.

– И ты?

– И я.

Она легко чмокнула его и отошла к зеркалу полюбоваться на себя.

– Просто картинка, – сказал он, становясь рядом.

– И ты, и я.

– Двойная картинка.

– Потому ты меня и любишь, – сказал он. – Интересно, это ты похожа на меня или я на тебя?

– Мы на нас.

– Ну какие рожи так похожи?

Она улыбнулась. Сходство в самом деле было поразительным. Сходство красоты. Она больше всего любила гулять под руку с братом, зная, что лучшего спутника не может желать ни одна девушка, и зная, что он чувствует то же. Даже на пляже, где красоток и красавцев хватало, немало голов поворачивалось им вслед.

Но в последние несколько месяцев они нечасто выходила вместе. Она работала в закусочной, а он шлялся со своими пляжными дружками: Шоном, Энди и прочими.

– Ты не чувствуешь ничего странного в последние дни? – вдруг спросил он.

– Чего, например?

– Ну, не знаю. Вот я чувствую, как будто что-то заканчивается.

– Лето на носу. Все только начинается.

– Да, я знаю... Энди уехал в колледж, ну и черт с ним. Шон связался с этой девчонкой из Лос-Анджелеса, просто не отходит от нее. Я остался один, вот и жду неизвестно чего.

– Не бери в голову.

– Я пытаюсь. Только... – он изучал ее лицо в зеркале. – Ты не чувствуешь ничего... странного?

Она посмотрела на него, не уверенная, что стоит рассказывать о снах, в которых волна относит ее все дальше и дальше, а ее прежняя жизнь машет ей с берега. Но если не Томми, которого она любила больше всех на свете, то кому еще она могла про это рассказать?

– Да. Кое-что чувствую.

– А что?

Она пожала плечами.

– Не знаю. Может быть, я тоже жду.

– Как ты думаешь, чего?

– Понятия не имею.

– Вот и я.

– Может, мы ждем одного и того же?

* * *

Она вспомнила этот разговор по пути к Центру. Последние недели были заполнены ожиданием. Что-то должно было случиться. Это знали ее сны. Это знали ее кости. Она могла лишь надеяться, что это никак не отразится на городе, на маме, на ее работе. Но ждать было уже невмоготу. Она подумала, что, если этим летом ничего не случится, придется искать причину самой.

* * *

Хови заметил, что в городе мало пешеходов. Во время часового пути по Холму он встретил только пятерых, причем всех были дети или собаки, как бы в оправдание. Он же предпринял эту прогулку, чтобы осмотреть город и заодно нагулять аппетит.

«Мужчинам – мясо», – подумал он и отыскал на указателе закусочную Батрика «Котлетный дом». Заведение было небольшим и полупустым. Он сел у окна, раскрыл «Сиддхарту» Гессе и продолжал отчаянную борьбу с немецким текстом. Книга принадлежала матери, которая на самом деле читала ее, хотя он не помнил, чтобы она говорила на языке предков. Он вообще не мог связать по-немецки двух слов и, читая книгу, боролся с внутренним заиканием, пытаясь удержать постоянно ускользающий смысл.

– Что будете пить? – голос официантки.

Он уже хотел сказать «коку», и тут вся его жизнь внезапно переменилась.

Джо-Бет вошла в закусочную, как входила в нее трижды в неделю последние семь месяцев, но сегодня вес было словно впервые: дверь, ступеньки, молодой человек за пятым столиком.

Она встретилась с ним глазами. Рот его был полуоткрыт. На нем были очки в золотой оправе, в руке книга. Она не знала его. Но он смотрел на нее с тем же выражением узнавания, которое, она чувствовала, отразилось и на ее лице.

Это как рождение, думал он, глядя на нее. Как возвращение домой после опасного, захватывающего дух путешествия. Не было в мире ничего прекрасней легкого изгиба ее губ, когда она улыбнулась ему.

И снова, как опытная кокетка. Прекрати, шепнула она себе, не смотри на него! Он подумает, что ты от него без ума! Но он ведь тоже смотрит, разве не так?

«Я буду смотреть, пока она смотрит».

«...пока он смотрит».

– Джо-Бет!

Звали из кухни.

– Вы сказали, коку? – переспросила официантка.

Джо-Бет бросила взгляд в сторону кухни. «Меррей зовет, надо идти», – потом назад, на парня с книгой. Он все еще смотрел на нее.

– Да, – услышала она его голос.

И поняла, что это ей. «Да, иди, – говорил он. – Я буду ждать».

Она кивнула и пошла.

Все заняло не больше пяти секунд, но бросило их обоих в дрожь.

Меррей стоял у мойки с обычным мученическим видом.

– Я опоздала всего на две минуты.

– Зачту за десять. Там в углу трое. За твоим столом.

– Сейчас, только фартук надену.

– Быстрее.

Хови смотрел на дверь кухни, ожидая ее появления. «Сиддхарта» была забыта. Она вышла и, не глядя на него, поспешила к столику в дальнем конце.

Его это не расстроило. Работа есть работа. Если надо, он прождет весь вечер и всю ночь, пока она не закончит работу и не посмотрит на него опять.

* * *

Во тьме под городом те, кто направлял их, продолжали стискивать друг друга в объятиях, как при первом появлении в этом месте, боясь хоть на миг ослабить хватку. Даже когда они поднялись, чтобы дотронуться до купающихся девушек, они сделали это вместе, как сиамские близнецы. Флетчер потом понял, чего в тот момент хотел Джейф. Сперва он решил, что тому просто нужны тераты. Но его планы простирались гораздо дальше. Ему требовались дети, и, осознав это, Флетчер был вынужден присоединиться к нему. Совершенное его не радовало. Еще больше устыдился он, узнав о последствиях. Когда-то, сидя у окна с Раулем, он мечтал стать небом. Вместо этого распря с Джейфом превратила его в совратителя невинных, фактически убийцу. Джейфа смятение Флетчера радовало, но в то же время Флетчер не раз улавливал среди многолетней темноты мучительные раздумья своего врага – кто из их детей первым придет на помощь?

Время ничего не значило для них. Они не спали, не испытывали голода. Похороненные вместе, как влюбленные, они ждали своего часа. Иногда они слышали голоса сверху, но эти голоса не принадлежали их детям, чья связь с ними, их подлинными отцами, была такой отдаленной. Была... до сегодняшнего дня.

Сегодня их потомки встретились, и это неожиданно восстановило связь, словно, увидев друг друга, они почуяли врагов и обратились к родителям за помощью и разъяснением. Флетчер обнаружил свое присутствие в мозгу юноши по имени Ховард, сына Труди Катц. Глазами своего сына он видел дочь врага, как и Джейф видел его сына ее глазами.

Этого момента они ждали. Борьба, в которой они пролетели половину Америки, истощила их обоих. Теперь их детям предстояло сражаться за них, чтобы закончить борьбу, идущую двадцать лет. И на этот раз борьба будет до смерти.

Так они думали. Теперь, впервые в жизни, Флетчер с Джейфом испытали одинаковую боль – как будто их души проткнули одной пикой.

На борьбу это было непохоже. Совсем непохоже.

– Потеряли аппетит? – осведомилась официантка.

– Да, похоже.

– Унести?

– Да.

– Хотите кофе? Десерт?

– Еще коки.

– Одна кока.

Джо-Бет была на кухне, когда вошла Беверли с тарелкой.

– Ну вот, отбивная пропала, – сказала Беверли.

– Как его зовут?

– Я что, стол справок? Не спрашивала.

– Иди спроси.

– Сама спрашивай. Он заказал еще коки.

– Ладно. Поглядишь за моим столом?

– Ага, только зови меня Купидоном.

Джо-Бет занималась работой и не глядела в сторону парня целых полчаса; вполне достаточно. Она налила коки и вышла. К ее ужасу, за столиком было пусто. Она чуть не уронила стакан; вид пустого стула вызвал у нее настоящую тошноту. Потом краем глаза она увидела его, идущего к столику. Увидев ее, он улыбнулся. Она ринулась к столу, не обращая внимания на поднятые руки за другими столиками. Она уже знала, какой вопрос задаст первым: он прямо вертелся у нее на языке. Но он ее опередил.

– Мы знакомы?

И она, конечно же, знала ответ.

– Нет, – сказала она.

– Т-тогда вы... вы... вы, – он заикался, его челюсть мучительно двигалась, будто он жевал резинку. – Вы... вы...

– Да, я тоже так думаю, – прервала она, надеясь что это не обидит его. Не обидело. Напротив, он улыбнулся.

– Как странно, – проговорила она. – Ведь вы не из Гроува?

– Нет. Из Чикаго.

– Далеко.

– Я родился здесь.

– Правда?

– Я Ховард Катц. Хови.

– А я Джо-Бет...

– Во сколько вы кончаете?

– Около двенадцати. Хорошо, что вы пришли сегодня. Я ведь работаю только в понедельник, среду и пятницу. Завтра вы бы меня здесь не застали.

– Мы друг друга нашли, – сказал он, и от бесспорности этого утверждения ей захотелось плакать.

– Мне нужно идти работать, – напомнила она.

– Я подожду.

* * *

В одиннадцать десять они вышли от Батрика вместе. Ночь была теплой. Но это было не приятное, продутое бризом тепло, а настоящая духота.

– Зачем ты приехал в Гроув? – спросила она, когда они подошли к ее машине.

– Чтобы встретить тебя.

Она рассмеялась.

– А почему бы и нет?

– Ну ладно. Тогда зачем ты уезжал?

– Мать переехала в Чикаго, когда мне было всего несколько недель. Она никогда не рассказывала про этот город. Казалось, что для нее это все равно что ад. Вот я и захотел увидеть его сам. Может быть, чтобы лучше понять ее... и себя.

– Она еще в Чикаго?

– Она умерла. Два года назад.

– Как жаль! А отец?

– У меня его нет. Ну... я думаю... это... – он опять начал заикаться, но выправился. – У меня никогда не было отца.

– Еще более странно.

– Почему?

– У меня тоже. Я не знаю, кто мой отец.

– Но это ведь ничего не значит, правда?

– Правда. Особенно сейчас. Знаешь, у меня есть брат. Томми-Рэй. Мы всегда были вместе. Тебе надо с ним познакомиться. Он тебе понравится. Он всем нравится.

– Ты тоже. Тебя, наверно, все... все... любят.

– Почему?

– Ты красивая. Мне придется драться за тебя с половиной парней братства Вентура.

– Вовсе нет.

– Не верю.

– Они только смотрят. Но трогать я им не позволяла.

– Мне тоже? Она остановилась.

– Я тебя совсем не знаю, Хови. Хотя нет, не совсем. Когда я тебя увидела, я вдруг поняла, что откуда-то тебя знаю. К тому же я никогда не была в Чикаго, а ты – в Гроуве с тех пор, как... – внезапно она прервалась, ошарашенная. – Сколько тебе лет?

– В апреле исполнилось восемнадцать. Она не могла говорить.

– А что?

– Мне... мне тоже.

– А?

– Восемнадцать в апреле. Четырнадцатого.

– А мне второго.

– Все это очень странно, тебе не кажется? Мне показалось, что я тебя знаю. Тебе тоже.

– Ты об этом говоришь с таким беспокойством...

– Я правда тебе нравлюсь?

– Да. Никогда не видел... не видел... такого лица... Мне хочется тебя поцеловать.

Внизу, под городом духи извивались от боли. Каждое слово отзывалось в них свистом лезвия. Они не могли ничего предотвратить. Им оставалось лишь сидеть в мозгу своих детей и слушать.

– Поцелуй меня, – прошептала она.

Они задрожали.

Хови дотронулся рукой до ее лица.

Они дрожали, пока не затряслась земля вокруг них.

Она шагнула ближе и подставила ему улыбающиеся губы.

...пока не треснул бетон, заложенный восемнадцать лет назад. «Хватит! – вопили они прямо в уши своих детей. – Хватит!»

– Ты ничего не почувствовала?

Она засмеялась.

– Да. Мне показалось, что сдвинулась земля.

3

Девушки вошли в воду второй раз.

Это случилось утром после той ночи, когда Ховард Катц встретил Джо-Бет Магуайр. Утро было свежим, и ветерок, разогнавший сонный воздух, обещал примесь прохлады к дневному зною.

Бадди Вэнс снова спал один в своей трехспальной кровати. Он всегда говорил, что такая кровать самая лучшая. Супружеская пара – и дьявол. Всегда было приятно осознавать, особенно в такое дивное утро, что на другом конце этой громадной дистанции тебя кто-то дожидается – пусть даже жена. Но теперь его жизнь с Эллен сделалась чересчур запутанной; предстояло что-то решать. И пустая кровать хотя бы побуждала его встать и спуститься с Холма.

Бадди было пятьдесят четыре. Порой он чувствовал себя вдвое старше. Чересчур многие из его современников умерли в таком возрасте – умерли от той же жизни, какой жил он. Табак, бабы, наркотики. Пора было проявить разумную умеренность. Он уже не мог ночь напролет заниматься любовью, как в тридцать. А несколько досадных неудач вынудили его обратиться к доктору и требовать исцеления – за любые деньги.

– Нет такого, – сказал Тэрп. Он пользовал Бадди со времен еженедельного «Шоу Бадди Вэнса», когда его шутки были на устах любого американца. Тэрп ценил своего пациента как одного из самых забавных людей страны.

– Ты же губишь свое тело каждый божий день, Бадди. И еще говоришь, что боишься смерти. Ты хочешь до ста лет шляться в Вегас.

– Ага.

– Так вот, при таких темпах я даю тебе еще десять лет. И то, если повезет. У тебя лишний вес и лишний стресс. Я видел трупы и поздоровее.

– Я исправлюсь, Лу.

– Вот давай, ради Христа, а то отправишься следом за Стенли.

Думаешь, меня это не беспокоит?

– Знаю, Бадди, знаю.

Тэрп встал и подошел к Бадди. Со стены его кабинета глядели фото звезд, которых он лечил. Великие имена. Большинство из них умерли, и многие преждевременно. Цена славы.

– Я рад, что ты решил взяться за ум. Если ты это серьезно...

– А ты как думал? Сколько можно? Я никогда не шутил со смертью. С чем угодно, Лу, но не с этим. Понимаешь?

– Ну, раньше или позже...

– Предпочитаю позже.

– Ладно, тогда я выработаю для тебя план. Диета, гимнастика и труд. Но предупреждаю, Бадди: это будет не очень приятное чтение.

– Я где-то слышал, что от смеха живут дольше.

– Да, на могилах встречаются очень смешные надписи.

– Ага... Так когда начнем?

– Сегодня. Выкинь сигареты с конфетами и начни пользоваться бассейном хоть раз в день.

– Его надо чистить.

– Вот и почистишь.

Это оказалось лучше всего. Эллен позвонила в фирму по обслуживанию бассейнов и вызвала на следующий день рабочих. План Тэрпа прививался хуже, и он набирался решимости, только когда смотрелся по утрам в зеркало, Тогда он думал о своей фигуре – и еще о смерти. Он мог разглядеть свой член, только сильно до боли, втягивая живот.

Он всегда вставал рано, и это не требовало особого героизма. Улицы еще были пусты, и он без помех – как сегодня – спускался с Холма и добегал до леса на востоке, где туфли приятно пружинили в травяной подстилке, а его тяжелое дыхание заглушалось пением птиц. На большее его не хватало – он велел Хосе Луису подгонять лимузин к опушке леса и встречать его там с полотенцами и холодным чаем. Назад в «Кроличий Глаз», как он окрестил свой приют, Бадди возвращался на колесах. Все же здоровье – это одно, а мазохизм, тем более публичный, совсем другое.

Бег имел и другие преимущества, помимо уменьшения живота. Теперь он имел час полного одиночества, когда мог спокойно думать обо всем, чти его волновало. Сегодня, например, он думал о Рошели. Их ссора должна была завершиться к концу недели, и тогда его шестой брак станет историей. Второй по краткости из шести. Короче были лишь его сорок два дня с Шаши, завершившиеся выстрелом, едва не отшибившим ему яйца. При мысли об этом он до сих пор покрывался потом. Впрочем, строго говоря их жизнь с Рошелью продолжалась чуть больше месяца – после этого она удалилась в Форт-Уорт калькулировать будущие алименты. Этот брак был обречен изначально.

Он понял это, когда не смог ее рассмешить. Но надо отдать ей должное – из всех его жен, включая Элизабет, она была самой красивой. Каменное лицо, но скульптор гениален.

Он как раз думал о ее лице, сбегая с тротуара и углубляясь в лес. Может, стоит позвонить ей и пригласить назад для последней попытки. Он уже делал так раньше, с Дианой, и они провели лучшие два месяца в их совместной жизни, пока не ожили старые разногласия. Но Диана – не Рошель. Бесполезно опыт общения с одной женщиной прилагать к другой. Они такие разные. Мужчины по сравнению с ними тупые скоты. В следующий раз ему хотелось родиться лесбиянкой.

Где-то сбоку он услышал смех: без сомнения, смеялись молодые девушки. Странно, так рано. Он остановился и прислушался, но было странно тихо – никаких звуков, даже птичьего пения. Только изнутри: работал его механизм. Может почудилось? Возможно: он ведь как раз думал о женщинах. Но когда он уже приготовился бежать дальше, смех послышался вновь, и вместе с этим неуловимо, почти волшебно изменился пейзаж. Смех, казалось, оживил лес: зашелестели листья, ярче стало солнце. Мало того – изменилось само положение солнца на небе. Из мягкого света на востоке оно превратилось в палящий огненный шар над самой головой.

Бадди не думал об этом; он просто стоял, зачарованный этим, как, бывало, женской красотой.

Только после третьего взрыва смеха он тронулся с места и осторожно пошел в ту сторону.

В нескольких ярдах ему почудилось какое-то движение среди листвы. Блеск обнаженной кожи. Девушка, снимающая одежду. За ней другая, красивая блондинка, начинающая делать то же самое. Инстинктивно он понял, что они не вполне реальны, но все же двигался вперед осторожно, боясь спугнуть их. Можно ли спугнуть иллюзию? Он не хотел проверять это; не перед таким приятным зрелищем. Блондинка раздевалась последней. Трое других уже вошли в озеро, отбрасывающее блики на лицо девушки, «Арлин!» – кричали они ей. Прячась за деревьями, он подобрался к краю озера футов на десять. Она уже вошла в воду по бедра и брызгала на себя – но воды почти не было видно. Остальные девушки, казалось, плыли в сгустившемся тумане.

«Духи, – подумал он полуосознанно. – Да, это духи. Я подсматриваю за прошлым, повторяющимся передо мной. – Эта мысль мешала ему выйти из укрытия. – Ведь скоро они растают. Еще немного».

В траве, где он стоял, не было их вещей, и, когда они оглядывались, они не замечали его присутствия.

– Не заплывай далеко! – крикнула одна из четверка своей спутнице. Но совет остался без внимания. Девушка отплывала все дальше, ее руки и ноги сгибались и разгибались в молочной мгле. Он не мог припомнить даже в отрочестве сна, столь эротичного, как эта призрачная явь – юные тела, полускрытые в неведомой среде, но не настолько чтобы помешать ему рассмотреть каждую деталь.

– Здесь теплее! – крикнула плывущая впереди.

– Ты что?

– Плыви, сама увидишь!

Эти слова подстегнули Бадди, Он их видел; но мог ли он и почувствовать ил? Раз они все равно его не видят, почему бы ему не подойти ближе и не погладить их по спине?

Когда он вошел в озеро, вода не издала ни звука, и он не ощутил ее. Теперь до Арлин было рукой подать. Она медленно отплывала от него, ее волосы рассыпались по воде вокруг головы. Он поспешил вслед, не чувствуя сопротивления воды и быстро сокращая расстояние. Глаза его впились в мерно двигающиеся розовые ягодицы.

Передняя девушка что-то закричала, но он не слушал. Все, о чем он думал – это коснуться Арлин. Водить по ней рукой, пока она, не замечая его, продолжает свой путь. Тут его нога куда-то провалилась. Руки еще тянулись к Арлин, когда он упал лицом вниз. Боль достаточно отрезвила его, чтобы он услышал крики впереди. В этих криках были тревога и страх. Он поднял голову от земли. Двое пловчих отчаянно бились в мутном воздухе, обратив лица кверху.

– О, Боже, – прошептал он.

Они тонули. Призраки, как он определил их чуть раньше, тонули в призрачных водах. Он стремился дотронуться до мертвецов.

Он уже хотел бежать, но странная притягательность трагедии заставила его вновь обратить глаза к озеру.

Все четверо продолжали биться, их лица уже потемнели от нехватки воздуха. Как это могло быть? Они, казалось, тонули в озере глубиной четыре-пять футов. Или кто-то тянул их на дно? Но озеро казалось таким спокойным...

«Помоги им, – слышал он внутренний голос. – Почему ты не поможешь им?»

Пошатываясь, он направился к ним. Арлин была ближе всех. Вся красота ушла с ее лица, охваченного ужасом и отчаянием. Вдруг ее расширенные глаза словно увидели что-то в воде внизу. Она сразу затихла и бессильно вытянулась. Она тонула.

«Не надо», – пробормотал Бадди, устремляясь к ней, как будто его рука могла вытащить ее из прошлого в настоящее и спасти. В тот же момент, когда его рука коснулась ее, он уже знал, что это гибель для них обоих. Но жалеть было поздно. Под тонким слоем земли и травы – серый камень или это бетон? Да, бетон! Он закрывал дыру в земле, но сейчас он треснул, и перед ним ширилась расщелина.

Он оглянулся на край озера, но между ним и спасением разверзлась новая трещина. Кусок бетона из-под его туфель рухнул вниз. Из-под земли вырвался ледяной вихрь.

Он посмотрел на девушек. Мираж исчезал. На всех четырех лицах он успел заметить одинаковое выражение: выкатившиеся глаза, раскрытые рты.

Внезапно он понял, что они не тонули; это дыра в земле тянула их к себе, как теперь тянула его: их – водой, его – их призраками.

Он начал звать на помощь. Земля дрожала все сильней, бетон крошился у него под ногами. Может, еще какой-нибудь утренний бегун услышит его и поможет. Только быстрей, ради бога.

Но кому он нужен? Никто не придет, и он умрет. Черт побери, он умрет!

Зазор между ним и твердой землей все расширялся, но он еще мог перепрыгнуть. Но делать это нужно скорее, пока бетон под ногами не распался совсем. Сейчас или никогда.

Он прыгнул. Это был хороший прыжок. Еще пара дюймов, и он бы спасся. Но эти дюймы решили все. Он пошатнулся в воздухе, тщетно пытаясь достичь цели, и упал.

Какой-то момент он еще видел солнце. Потом темнота, и холод, и куски бетона, летящие рядом с ним куда-то вниз. Он слышал, как что-то ударяется о скалы; потом понял, что это он. Это ломались его кости, пока он падал. Он падал.

* * *

Хови спал этой ночью очень мало, но, проснувшись утром, почувствовал себя вполне бодрым. Преступно нежиться в постели в такое чудесное утро. Он взял стакан газировки в автомате и уселся у окна, чтобы поразмышлять о будущем дне.

Не будем врать: вовсе не о дне. О Джо-Бет, и только о ней. Он глядел в небо и видел там ее лицо. Он никогда не испытывал такого сильного, всеохватывающего чувства. Дважды за эту ночь он просыпался весь в поту. Он не помнил разбудивших его снов, но, несомненно, в них была она. Как могло быть иначе?

Каждый час без нее был потерянным часом, каждый миг, когда он не видел ее, он был слеп.

Когда они расставались ночью, она сказала, что работает по вечерам у Батрика, а днем в книжном магазине. Учитывая размер Центра, найти ее там будет не так трудно. Он вспомнил, что давно ничего не ел, и купил пакетик орехов. О другом, о том, зачем он приехал сюда, Хови не вспоминал. Он шел вдоль рядов магазинчиков, ища ее. Книжный магазин втиснулся между службой по выгулу собак и страховой конторой. Как большинство заведений, он был еще закрыт; до открытия, судя по табличке на дверях, оставалось около часа. Он сел на ступеньку под начинающим припекать солнцем и принялся ждать.

* * *

Когда она открыла глаза, первым ее побуждением было забыть про работу и отправиться на поиски Хови. В снах перед ней вновь и вновь прокручивались события предыдущего вечера, все время слегка меняясь, словно выбирая каждый раз один путь из множества альтернатив. Но из всех этих альтернатив она не могла вообразить ни одной без него. Он был везде и ждал ее всегда, с первого дня ее жизни. Они всегда принадлежали друг другу.

Она хорошо знала, что если бы услышала такие сантименты от кого-либо из своих подруг, то тут же вежливо, но непреклонно отмела бы их. Конечно, она не выключала радио, когда передавали душещипательные лирические песенки; но она всегда отдавала себе отчет, что это лишь отдых от жестокой реальности, которую она постоянно видела вокруг себя. Ее мать, заключенная теперь в своем доме и в своем прошлом, тоже говорила ей, когда у нее еще была охота говорить, о своих надеждах и своих друзьях.

Но то, что случилось между ней и этим парнем из Чикаго, не могло окончиться так же печально, как грезы ее матери. Если воскресные проповеди и научили ее чему-то, то это тому, что откровение является, когда его меньше всего ожидают. Как Книга Мормонов, дарованная ангелом Джозефу Смиту на ферме в Пальмире, штат Нью-Йорк. Разве с ней это не случилось так же неожиданно? Разве не рука судьбы привела его в «Котлетный дом»?

На кухне ее встретил Томми-Рэй, взгляд которого был таким же резким, как аромат кофе. Похоже было, что он спал в одежде.

– Пришел поздно? – спросила она.

– Как и ты.

– Я не особенно. Вернулась еще до полуночи.

– Но ты все равно не спала.

– Так, немного.

– Я слышал, ты не спала.

Она знала, что это невозможно. Их спальни располагались в разных концах дома, и даже по пути в ванную он не мог слышать ее.

– Да? – спросил он.

– Что «да»?

– Скажи мне.

– Томми! – ее удивило его возбуждение. – Что с тобой?

– Я слышал, – повторил он. – Слышал тебя всю ночь. Что-то случилось вечером, правда?

Он не мог ничего знать про Хови. Только Беверли видела, как они выходили от Батрика, и она все равно не успела бы распустить слухи, даже если бы захотела. Джо-Бет тоже знала немало ее секретов. Да и о чем тут говорить? Что она болтала с незнакомым парнем? Или целовалась с ним на автостоянке? Какое до этого дело Томми-Рэю?

– Что-то случилось, – опять повторил он. – Я почувствовал какое-то изменение. То, что мы ждали, пришло к тебе, Джо-Бет. А ко мне не пришло.

– Ты не хочешь налить мне кофе?

– Ответь мне.

– Что ответить?

– Что случилось?

– Ничего.

– Ты лжешь, – в словах его звучало не обвинение, а грусть. – Зачем ты мне лжешь?

Вопрос резонный. Она не стыдилась Хови или своих чувств к нему. Все победы и поражения восемнадцатилетней девушки она делила с Томми-Рэем. Он не выдавал ее тайн никому. Но сейчас его взгляд удивлял ее; она не могла прочитать в нем ничего. И этот разговор о том, что он слышал. Неужели он подслушивал у двери?

– Мне пора в магазин. Иначе я опоздаю.

– Я с тобой, – заявил он.

– Зачем?

– Так, проедусь.

– Томми...

Он улыбнулся ей.

– Что плохого, если брат с сестрой прогуляются вместе?

Она была вынуждена улыбнуться в ответ и кивнуть.

– Мы должны доверять друг другу, – сказал он, когда они сели в машину и поехали. – Как раньше.

– Я знаю.

– Потому что так мы сильнее, правда? – он невидящими глазами смотрел в окно. – А мне сейчас нужно стать сильнее.

– Тебе нужно поспать. Почему бы мне не отвезти тебя назад? Ничего, если немного опоздаю.

Он покачал головой.

– Ненавижу этот дом.

– С чего это вдруг?

– Мы оба его ненавидим. От него у меня плохие сны.

– Это не от дома, Томми.

– От него! От дома, от мамы и от всего этого вонючего города! Погляди на него! – внезапно взвился он. – Погляди на это дерьмо! Разве тебе не хочется разнести тут все? – голос его гулко отдавался в тесноте машины, глаза дико расширились. – Знаю, что хочется. Не лги мне, моя маленькая сестренка.

– Я не маленькая, Томми.

– Я на тридцать пять секунд старше, – напомнил он.

Это всегда было для них предметом шуток. Лишних тридцать пять секунд в этой сраной дыре.

– Хватит нести чушь! – она резко повернула руль. – Не желаю слушать. Иди проветрись.

– Хочешь, чтобы я сейчас стал кричать? Прямо посреди улицы? Пожалуйста! Я буду орать, пока все их чертовы дома не повалятся.

– Ты ведешь себя как мудак.

– Да, такие словечки не часто услышишь от моей маленькой сестренки, – проговорил он со злорадным удовлетворением. – С нами обоими этим утром что-то случилось.

Он был прав. Она чувствовала, как его гнев передается ей. Они были двойняшки, с очень похожими характерами, но он всегда был менее послушным. Она изображала примерную дочь и терпеливо выносила лицемерие окружающих, потому что так хотела мама. Но часто ей хотелось бунтовать так же открыто, как Томми-Рэй. Его сегодняшняя тирада против города была чисто нацистской; он любовался своим бунтом. Но и ей хотелось так же любоваться собой.

– Поговорим вечером, Томми, – сказала она.

– Точно?

– Обещаю.

– Нам нужно помочь друг другу.

– Я знаю.

– Особенно сейчас.

Внезапно он обмяк, будто гнев неожиданно покинул его, и вместе с ним – вся энергия.

– Я боюсь, – сказал он необычайно тихо.

– Тебе нечего бояться, Томми. Ты просто устал. Иди домой и поспи.

Они были у Центра. Она не стала ставить машину.

– Отвези ее домой. Меня вечером подвезет Луис.

Когда она собралась вылезать, он схватил ее за руку, больно сдавив.

– Томми...

Ты веришь в то, что сказала? Бояться нечего!

– Нет.

Он потянулся, чтобы поцеловать ее.

– Я тебе верю, – он приблизил свои губы к ее, продолжая держать ее за руку, словно доказывая свои права на нее.

– Хватит, Томми, – сказала она, выдергивая руку. – Иди домой.

Она вылезла, держась за дверцу.

– Джо-Бет!

Впереди стоял Хови. При виде его у нее сжалось сердце. Сзади раздался гудок. Обернувшись, она увидела Томми-Рэя за рулем. Он глядел на нее расширенными глазами, потом потянулся к дверце, открыл ее. Снова гудок. Кто-то кричал сзади, чтобы он убрал машину, но он не обращал внимания. Его внимание было приковано к Джо-Бет. Было поздно махать Хови, чтобы он отошел. Томми-Рэй понял все по улыбке на лице Хови.

Она снова поглядела на него с отчаянием.

– Хорош, – услышала она голос Томми-Рэя сзади. К ее отчаянию добавился страх.

– Хови... – начала она.

– Господи, какой же я болван! – сказал Томми-Рэй.

Она попыталась улыбнуться.

– Томми, познакомься, это Хови.

Она никогда не видела такого выражения на лице своего брата и не представляла, что оно может отразить такую злобу.

– Хови? Это значит Ховард?

Она кивнула, переводя взгляд на Хови.

Оба юноши шагнули вперед, протягивая друг другу руки. Солнце освещало их одинаково, но Томми-Рэй был бледен, несмотря на загар. Глаза его потускнели, кожа на скулах натянулась. Она с ужасом подумала, что он выглядит, как мертвец. Томми-Рэй – мертвец.

Хотя Хови протянул руку, Томми-Рэй игнорировал ее, поворачиваясь к сестре.

– Потом, – сказал он очень тихо.

Его голос почти скрылся за возмущенными возгласами сзади, но она смогла уловить его зловещую интонации-После этого он повернулся и пошел к машине. Она не видела его усмешки, но почувствовала ее.

– Что все это значит? – осведомился Хови.

– Не знаю. Он какой-то странный сегодня.

– Может, ему нужна помощь?

– Думаю, лучше оставить его в покое.

– Джо-Бет! – позвал кто-то. Сзади них возникла женщина средних лет, с ничем не примечательной внешностью.

– Это был Томми-Рэй? – спросила она.

– Да.

– Он показался мне таким странным, – она воззрилась на Хови с осторожным любопытством. – Ты в магазин, Джо-Бет? Мы уже открыли.

– Бегу.

– Твой друг тоже с нами?

– Да-да... извините... Хови, это Луис Нэпп.

– Миссис, – вставила женщина, словно ее замужний статус был талисманом против незнакомых молодых людей.

– Луис... это Хови Катц.

– Катц? – переспросила миссис Нэпп. Теперь она изучала свои часы. – На пять минут опоздала.

– Ничего. До полудня все равно никто не зайдет.

Миссис Нэпп, казалось, была шокирована таким неуважением.

– Нельзя так относиться к работе, – изрекла она. – Постарайся быть поскорее.

С этими словами она отчалила.

– Какая странная, – заметил Хови.

– Она не такая плохая, как кажется.

– Верю.

– Я пойду.

– Куда? День чудесный. Можно пойти куда-нибудь.

– Завтра тоже будет чудесный день, и послезавтра, и после послезавтра. Это Калифорния, Хови.

– Все равно пошли.

– Дай мне хоть помириться с Луис. Не хочу ни с кем ссориться. Это расстроит маму.

– Тогда когда?

– Что «когда»?

– Когда ты освободишься?

– Ты ведь не уйдешь?

– Нет.

– Я скажу Луис, что мне нужно домой присмотреть за Томми-Рэем. Скажу, что он заболел. Это наполовину правда. А потом приду к тебе в мотель. Ладно?

– Обещаешь?

– Обещаю, – она уже уходила и вдруг обернулась. – Что с тобой?

– Ты не хочешь... поцеловать... поцеловать меня на людях?

– Конечно, нет.

– А наедине?

Она полушутливо цыкнула на него.

– Скажи «да».

– Да.

– Видишь? Так просто.

* * *

Позже, когда они с Луис попивали воду со льдом во все еще пустом магазине, дама задумчиво проговорила:

– Ховард Катц.

– А что такое? – спросила Джо-Бет, готовясь к лекции на тему отношений с противоположным полом.

– Я не могла вспомнить, где я слышала это имя.

– А теперь вспомнили?

– Жила тут, в Гроуве, одна женщина, – сказала Луис, стирая с прилавка водяной круг от стакана.

Казалось, что она испытывает желание рассказать и в то же время не хочет тревожить Джо-Бет. Почему?

– Она что, была вашей подругой?

– Не моей.

– Маминой?

– Да, – Луис все еще терла прилавок, хотя он давно был сухим.

Внезапно все стало ясно.

– Одна из четырех, – сказала Джо-Бет. – Она была одной из четырех.

– Похоже, что так.

– И у нее были дети.

– Что-то не припомню.

Джо-Бет мгновенно распознала Искуснейшую Ложь Луис.

– Помните, – возразила она. – Пожалуйста, расскажите.

– Да-да, припоминаю. У нее родился мальчик.

– Ховард.

Луис кивнула.

– Вы уверены?

– Да. Уверена.

Теперь замолчала Джо-Бет, восстанавливая в памяти события последних дней. В свете этого неожиданного открытия. Ее сны, и появление Хови, и внезапная болезнь Томми-Рэя, и эта история, которую она слышала в десяти версиях, – история о купании, завершившемся безумием, смертью и грехом.

Может, мама знала?

* * *

Шофер Бадди Вэнса Хосе Луис ждал на условленном месте пятьдесят минут, прежде чем решил, что босс, должно быть, поднимается на Холм своим ходом. Он позвонил в особняк из машины. Эллен была там, но босс еще не прибыл. Они обсудили план действий и договорились, что он подождет у машины еще час, а потом поедет домой по возможному пути босса. Он тактично умолчал о наиболее вероятном варианте: что босс встретил какую-нибудь женскую компанию. За много лет службы Хосе Луис смог оценить его сверхъестественные способности в этом направлении.

* * *

Бадди не испытывал боли. Он был благодарен судьбе за этот факт, но не осознавал этого. Его изломанное тело подавало в затухающий мозг лишь слабые сигналы.

Темнота вокруг была неописуемой; он даже подумал, что ослеп. Или у него вытекли глаза по пути сюда. Во всяком случае, лишенный зрения и всех ощущений, он мог еще считать. Во-первых, прошло уже часа два, и Хосе Луису пора бы побеспокоиться. Его путь через лес не так трудно найти, а обнаружив эту трещину, понять, что произошло. И к полудню постараться достать его.

Может быть, полдень уже скоро.

Он мог считать время только по ударам своего сердца, отдающимся в голове. Он начал считать. Если он узнает, сколько длится минута, он сможет отсчитать шестьдесят таких промежутков, и это будет час. Но одновременно в его мозгу всплыли другие расчеты.

Сколько он прожил? Не просуществовал, а именно прожил? Сорок четыре года; сколько это недель? Сколько часов? Лучше считать по годам. В году триста шестьдесят пять дней. Допустим, треть их он проспал. Сто двадцать дней в Стране Грез. Черт, мысли уже путаются. Полчаса каждый день он опорожнял кишечник. Это еще семь с половиной дней, и на еду тридцать-сорок, и умножить все это на сорок четыре...

Он начал всхлипывать. Забери меня отсюда, о, Боже, забери меня отсюда, и я заживу по-новому, я стану дорожить каждым часом, каждой минутой (даже во сне, даже в сортире), так, что когда темнота придет во второй раз, я не буду так бояться.

* * *

В одиннадцать Хосе Луис сел за руль и поехал домой, выглядывая босса на улицах. Он притормозил у кафе, где они иногда перехватывали сэндвич, потом у магазина грампластинок.

Дорога вниз, в сторону леса, оказалась перекрыта, и перед Хосе Луисом вырос одинокий полицейский.

– Дорога закрыта.

– Что случилось? Авария?

– Никаких аварий. Просто трещина в асфальте.

Хосе Луис уже вылез из машины, вглядываясь в лес за спиной полицейского.

– Мой босс, – он знал, что называть владельца лимузина нет нужды, – пробегал там утром.

– Ну?

– И он еще не вернулся.

– Вот черт. Лучше вам пройти со мной.

Они углубились в лес в молчании, прерываемом только настойчивыми вызовами по радиотелефону, которые полицейский игнорировал, пока не вышли на опушку. Несколько стражей порядка ставили заграждения, чтобы никто случайно не въехал в опасную зону. Под ногами Хосе Луиса змеились трещины; среди них стоял шериф, уставившись в землю. Еще до того, как подойти, он знал, что увидит – трещина в асфальте переходила в расщелину десяти футов шириной, уходящую в неведомую темноту.

– Что ему? – буркнул шериф, ткнув пальцем в сторону Хосе Луиса. – Незачем разглашать это дело.

– Бадди Вэнс, – сказал полицейский.

– Что с ним такое?

– Он пропал, – сказал Хосе Луис.

– Побежал... – попытался объяснить полицейский.

– Пускай он скажет.

– Он бегал здесь каждое утро. А сегодня не вернулся.

– Бадди Вэнс? Комик?

– Да.

Взгляд шерифа миновал Хосе Луиса и вновь устремился в расщелину.

– О, Господи, – сказал он.

– Насколько она глубокая? – спросил Хосе Луис.

– А?

– Трещина.

– Это не трещина. Это какой-то разлом. Я кинул туда камень минуту назад и все еще жду, когда он упадет.

* * *

Осознание своего одиночества приходило к Бадди медленно. Сначала он решил, что это воспоминание о песчаной буре, в которую он попал в Египте во время своего третьего медового месяца. Но в этом Мальстреме он был затерян гораздо сильнее. Не песок ослепил его глаза, и не ветер оглушил его уши. Здесь была другая сила, ненатуральная – да и какой ветер мог быть в этой каменной могиле? Теперь он различал ее при слабом отсвете солнца, светящего где-то вверху. Какие бы духи ни населяли это место, они, несомненно, пришли из времени до света, времени чистых стихий. Это были огонь и лед.

Он понял, что не так уж неправ, когда из тьмы перед ним выступили два силуэта, напоминавшие то таких же, как он, людей, то потоки энергии, переплетающиеся меж собой, подобно змеям. Это видение оживило его органы чувств, и слабый ручеек боли хлынул теперь настоящим потоком. Ему казалось, что его медленно поворачивают на лезвиях ножей.

Слишком слабый даже для того, чтобы стонать, он мог только молча смотреть на происходящее перед ним и надеяться, что избавление или смерть не заставят себя ждать. «Лучше смерть», – подумал он. Такой сукин сын, как он, не может надеяться на искупление – разве что священные книги всех религий лгут, и обманщикам, пьяницам и развратникам прямая дорога в рай. Нет, лучше смерть. Шуткам конец.

«Я хочу умереть», – решил он.

В этот момент один из борющихся духов повернулся к нему. Он увидел бородатое лицо, так искаженное, что, казалось, это искривило и все тело, уподобив его плоду в утробе. Ужас, который он испытал при взгляде на него, усилился, когда дух протянул к нему руки. Он попытался вжаться в какую-нибудь нишу, но тело не слушалось.

– Я – Джейф, – услышал он голос бородатого. – Отдай мне свой мозг. Мне нужны тераты.

Когда его пальцы коснулись лица Бадди, он почувствовал, как некая энергия, белая, как кокаин или сперма, хлынула в его тело. Вместе с ней пришло осознание того, что он, Бадди Вэнс – не только исковерканная телесная оболочка, в нем есть еще что-то, что нужно Джейфу, что он называл «тератами». Бадди не знал, что это такое. Но он ясно осознал ужас, когда это вошло в него. Оно прожигало в нем путь к самому его существу. И разве не оттуда выбралось потом нечто невообразимое, порожденное насильническим прикосновением Джейфа?

Он увидел это. Тварь была бесцветной, безголовой, но снабженной десятками ног, скребущих камень. Полное отсутствие ума – лишь слепое следование воле Джейфа. При виде ее он ухмыльнулся. Потом оторвал другую руку от горла своего врага и, оседлав тварь, понесся к выходу из каменного колодца.

Другой отшатнулся к стене. Бадди мог видеть его. Он казался куда менее воинственным, чем его противник, и лицо его было не так искажено.

Он смотрел вверх, в отверстие между скалами.

– Джейф! – позвал он; его голос стряхнул пыль с уступов, о которые ударялся Бадди по пути сюда. Ответа не было. Тогда он нагнулся над Бадди.

– Я – Флетчер, – сказал он голосом звучным и печальным. – Забудь про свою боль.

Бадди попытался попросить о помощи, но в этом не было нужды. Присутствие Флетчера быстро успокоило боль.

– Попробуй помечтать. Вообрази свое самое заветное желание.

«Умереть», – подумал Бадди.

Дух услышал это невысказанное желание.

– Нет. Не думай о смерти. Пожалуйста, не думай. Это мне не поможет.

«Поможет?»

– Против Джейфа.

«Кто... вы?»

– Раньше люди. Теперь духи. Всегда враги. Ты должен помочь мне. Мне нужен твой мозг, или придется биться с ним безоружным.

«Прости, я уже дал. Ты видел. Но, Господи Боже, что же это была за тварь?»

– Терат? Это твой страх обрел форму. Он поднялся на нем в мир, – Флетчер снова поглядел вверх. – Но он еще не вышел на поверхность. Он не выносит дневного света.

«А еще день?»

– Да.

«Откуда ты знаешь?»

– Я вижу путь солнца даже отсюда. Я хотел стать небом, Вэнс. А вместо этого двадцать лет просидел в темноте, в объятиях Джейфа. Теперь он хочет перенести войну наверх, и мне нужны против него воины, которых я могу взять только из твоего мозга.

«Там ничего нет. Я кончился».

– Субстанция нуждается в защите.

«Субстанция?»

– Море снов. Ты увидишь его, когда умрешь. Это замечательное место.

«Это он о рае? Если о рае, то у меня нет никаких шансов».

– Рай – лишь одна из многих историй, сложенных на берегах Эфемерид. Их сотни, и ты узнаешь их все. Поэтому не бойся. Только дай мне немного мечты, чтобы я мог защитить Субстанцию.

«От кого?»

– От Джейфа, конечно.

Бадди никогда не видел длинных снов. Его сон, когда он не был пьян или подколот, был сном человека, полностью вымотавшегося за день. После вечерней работы, или после траханья, или после того и другого он просто проваливался в сон. Теперь, чувствуя волны боли в сломанной спине, он принялся доискиваться до смысла слов Флетчера. Море, берега, истории, где рай был лишь одной из возможностей.

Как он мог прожить жизнь и ничего не узнать об этом?

– Ты знал, – сказал Флетчер. – Ты видел Субстанцию дважды. В ночь, когда родился, и в ночь, когда впервые спал со своей любимой. Кто это был, Бадди? У тебя ведь было так много женщин. Кто из них больше всех значил для тебя? Впрочем, что я? Конечно, Бона. Твоя мать.

«Откуда, черт возьми, он узнал об этом?»

– Понимаешь, я немного читаю твои мысли. А теперь помоги мне, иначе Джейф может победить. Ведь ты не хочешь этого?

«Нет, не хочу».

– Вообрази что-нибудь. Дай мне что-нибудь, кроме страха смерти. Кто твои герои?

«Герои?»

– Нарисуй их для меня.

«Комики! Все комики».

– Армия комиков? Что ж, неплохо.

Мысль об этом заставила Бадди усмехнуться. В самом деле, неплохо. Разве не было времени, когда он всерьез думал, что его искусство способно сделать добрее этот жестокий мир? Может, армия блаженных дураков преуспеет там, где бессильны бомбы?

Дурацкое видение. Комики на поле битвы, затыкающие дула ружей своими задницами и бьющие генералов по голове резиновыми цыплятами, а потом подписывающие мирный договор вареньем вместо чернил.

Его усмешка превратилась в смех.

– Думай об этом, – Флетчер уловил его мысли.

Смех вызвал новый прилив боли. Даже прикосновение Флетчера не могло ослабить ее.

– Не умирай! – слышал он слова Флетчера. – Погоди! Ради Субстанции, погоди!

Но было поздно. Смех и боль сдавили мозг Бадди. Слезы, залившие глаза, скрыли от него фигуру Флетчера.

«Прости, – подумал он. – Не могу. Не проси меня о том, чего я не могу».

– Погоди!

Поздно. Бадди угасал, оставив в руках Флетчера лишь слабые испарения.

– Черт, – выругался Флетчер, стоя над трупом Бадди Вэнса, как когда-то, невероятно давно, над лежащим Джейфом в миссии Санта-Катрина. На этот раз тело не шевелилось. Жизнь оставила Бадди. На его лице застыло выражение одновременно комическое и трагическое, как вся его судьба. Теперь, с его смертью, такая же судьба ждала весь Паломо-Гроув.

* * *

В следующие несколько дней время выкидывало в городе бесчисленные шутки, но первым заметил это Хови, между расставанием с Джо-Бет и новой с ней встречей. Минуты растягивались в часы; часы казались достаточно долгими, чтобы сменились поколения. Он решил скоротать время, осматривая дом своей матери, – в его характере было подбираться к корням явлений, искать их начало. Чувства прошлой ночи сохранялись, и он ощущал их еще сильней – абсурдная уверенность, что в мире все будет хорошо, не может быть плохо теперь. Умом он понимал абсурдность этого чувства, но не сопротивлялся.

Следом пришло другое, более тонкое чувство. Когда он подошел к дому, где жила его мать, все вокруг каким-то сверхъестественным образом изменилось. Он стоял в центре улицы и глядел на дом, неподвижный, как на фотографии. Не было ни машин, ни пешеходов.

Эта часть города словно застыла, и он так и ждал, что в окошке появится его мать, снова молодая. К тому же его не покидало ощущение, что все события предыдущего дня, его встреча с Джо-Бет, совершались в ожидании чего-то гораздо большего, о чем он не осмеливался даже помыслить. Мысля о таинственной предрасположенности этой встречи заводили его в такие философские лабиринты, что он не мог отличить любовь от науки.

Вот и теперь, стоя перед домом своей матери, он не мог отделить ее тайну от тайны своей любви. Дом, мать и их встреча были связаны воедино. А связывал их он.

Он решил постучать в дверь (как иначе он мог изучить это место?) и уже хотел подняться по ступенькам, когда какой-то инстинкт предостерег его от этого. Он отошел и увидел открывшуюся перед ним панораму города, спускающегося с Холма до восточных пределов, за которыми расстилался сплошной лес. Или почти сплошной: то здесь, то там среди листвы зияли просветы, в одном из которых собралась какая-то толпа. Там метались прожекторы, выискивая что-то невидимое ему. Кино они, что ли, там снимают? В это утро он был так зачарован, что легко мог пройти по улицам мимо половины голливудских звезд.

Стоя там, он услышал чей-то шепот. Он быстро оглянулся. Улица сзади была пуста. Никакой ветер не мог донести до него этот звук: ветра не было. Но он пришел вновь, так близко, что, казалось, он рождается внутри его головы. Тихий невнятный шепот, повторяющий только два слога:

– Ардховардховардхова...

Он никак не мог связать этот голос с тем, что происходило внизу, в лесах. Да его и не очень заботила эта связь. Этот город жил по своим законам, и ему предстояло подчиняться им в неведомых будущих приключениях. Город привел его к любви, к чему приведет его этот шепот?

Было нетрудно найти путь вниз. Пока он шел, его охватило дурацкое чувство, что весь город вот-вот совершит этот путь вместе с ним, сползет со склона холма и провалится в бездну.

Это гротескное ощущение усилилось, когда он достиг леса и спросил, что случилось. Никто не обращал на него внимания, пока какой-то мальчик не пропищал:

– Тут дырка в земле, и он провалился.

– Кто «он»? – спросил Хови. Но ответил не ребенок, а сопровождающая его женщина.

– Бадди Вэнс, – Хови не спешил реагировать, надеясь на дополнительную информацию. – Он был телезвездой. Такой смешной. Мой муж его любил.

– А они его достали?

– Нет еще.

– Ничего, – вмешался мальчик. – Он все равно уже мертвый.

– Правда? – спросил Хови.

– Конечно, – подтвердила женщина.

Внезапно сцена обрела для него новую перспективу. Все они привали сюда не спасать человека.

Они хотели видеть, как его достанут, чтобы потом сказать: «Да, я видел, как они несли его под простыней». Это патологическое любопытство после всего вывело его из себя. Кто бы ни повторял его имя, в гуле толпы он больше ничего не слышал. Незачем было оставаться тут, когда у него были глаза, в которые он мог смотреть, и губы, которые он мог целовать. Он повернулся и побрел к мотелю ждать появления Джо-Бет.

4

Только Абернети всегда звал Грилло по имени. Для Саралин, до самого расставания, он был Грилло, и так же звали его все коллеги и друзья. Для врагов (а у какого журналиста, тем более специалиста по скандалам, нет врагов?) он был «этот чертов Грилло», мог он быть и правдивым Грилло, но всегда Грилло. Только Абернети называл его, как сегодня:

– Натан?

– Ну, чего тебе?

Грилло только что вылез из-под душа, но от одного звука голоса Абернети был готов вскочить и бежать куда угодно.

– Что ты сейчас делаешь?

– Работаю, – соврал Грилло. Был уже поздний вечер. – Помнишь мою грязную работку?

– Забудь. Кое-что случилось, и я хочу, чтобы ты был там. Бадди Вэнс, комик – знаешь? – так вот, он пропал.

– Когда?

– Сегодня утром.

– А где?

– В Паломо-Гроув. Слышал?

– Да так, по карте.

– Они пытаются его вытащить. Там сейчас день. Когда ты мог бы вылететь?

– Через час. В крайнем случае, минут через девяносто. А что, это так интересно?

– Ты чересчур молод и не помнишь «Шоу Бадди Вэнса».

– Я смотрел повторения.

– Тогда я тебе скажу кое-что, мой мальчик, – это обращение Грилло ненавидел, – когда показывали это шоу, все бары пустели. Это был великий человек и великий американец.

– Так что, тебе нужен слезливый репортаж?

– Черт, нет! Мне нужны новости о его жене, о девочках, об алкоголе, и чем он вообще занимался в графстве Вентура.

– Иными словами, всю грязь.

– Там были замешаны и наркотики, Натан.

Грилло так и видел выражение глумливого сочувствия на лице шефа.

– Читатели хотят об этом знать.

– Они хотят грязи, и ты тоже.

– Такая уж работа. Так что рви туда, мой мальчик.

– Но мы даже не знаем, где он. Может, он просто смылся куда-нибудь?

– Они знают. Они поднимают его уже несколько часов.

– Поднимают? Он что, утонул?

– Он провалился в яму.

«Комики, – подумал Грилло. – Все для смеха публики».

* * *

Только это было вовсе не смешно. Когда он впервые, после провала в Бостоне, встретился с Абернети и его бандой, их работа показалась ему отдыхом после той напряженной журналистики, в которой он сделал себе имя. Хотя трудиться под началом старого лицемерного Абернети казалось легко, он Долго не мог приспособиться ко вкусам читателей «Дейли репортер», которые ждали от газеты только одного: улучшения пищеварения. Зато Абернети изучил их досконально и развлекал даже собственной историей – историей превращения алкоголика в христианина. «Пусть посуше, да к небу ближе», – комментировал он это чудесное обращение, позволяющее ему преподносить свое издание под благочестивой маркой. Мы рассказываем читателям о грехе – что может быть более христианским? Грилло сто раз хотелось послать старого клоуна подальше, но где он, после нескольких лет скандальной журналистики, мог найти работу, кроме такого же грязного листка, как «Репортер»? Учиться другим профессиям у него не было ни желания, ни возможности. Сколько он себя помнил, он всегда был журналистом. В этой работе было что-то особенное. Он не мог представить себя, занимающегося другим делом. Миру нужны люди, ежедневно рассказывающие ему его историю и тыкающие носом в то, что сделано не так. Он как раз увлеченно кропел над материалом по поводу одного из таких «не так» – взяток в Сенате, когда до него вдруг дошло (в тот момент у него болезненно сдавило желудок), что его искренность используется такими же негодяями, как те, кого он клеймит, а страдают от нее невинные – или виновные меньше всех. Назавтра его статью сменили другие. Политики, как скорпионы, переживут любые катаклизмы. Журналисты – нет. Один промах, и их репутация будет втоптана в грязь. Он бежал до самого Тихого океана. Мог утопиться в нем, но предпочел работать на Абернети. Это все чаще представлялось ему ошибкой.

* * *

Гроув удивил его. Он имел все признаки города, выстроенного по линейке – Центр, пригороды по четырем его углам, прямизна улиц, – но архитектура отличалась похвальным разнообразием и, казалось, скрывала за собой какие-то тайны.

Если тайны скрывались и в окружающем город лесу, то в тот день их высматривали очень многие.

Грилло предъявил свой пропуск и задал несколько вопросов полицейскому у заграждения. Нет, не похоже, что тело скоро вытащат; еще не обнаружили, где оно может быть. Нет, Грилло не может побеседовать с командующими этой операцией. Пусть подойдет попозже, если хочет. Совет показался ему дельным. Особой активности поисков он не заметил, поэтому на свой страх и риск решил отойти, чтобы сделать несколько звонков. Он нашел Центр и автомат внутри.

Сперва он позвонил Абернети, доложил, что он прибыл, и попросил поскорее прислать фотографа. Абернети не было, и Грилло оставил сообщение. Со вторым звонком ему повезло больше. Автоответчик начал обычную волынку:

– Привет. Это Тесла и Батч. Если вам нужен пес, то меня нет дома. Если...

Но тут его прервал голос Теслы.

– Алло!

– Это Грилло.

– Грилло? Заткнись, Батч! Прости, Грилло, он пытается... – телефон упал, потом голос Теслы вернулся. – Вот скотина! Ну зачем я его держу, Грилло?

– Он единственный мужчина, который может с тобой жить.

– Пошел в задницу.

– Что ты сказала?

– Я сказала?

– Ты сказала!

– Ну и ладно. Слушай, Грилло, у меня хорошие новости. Мне предложили переработать один из моих сценариев «Затерянные в космосе».

– Возьмешься?

– А почему нет? Нужно же что-то делать. Всем плевать на меня, пока я не сделаю хит. Вот и изготовлю им такое, что они из штанов повыпрыгивают. Черт с ним, с искусством. Только не надо мне твоих высококультурных «фи». Девушка хочет кушать.

– Знаю, знаю.

– Ну, а что у тебя?

На это можно было отвечать долго. Он мог рассказать ей, как его парикмахер, улыбаясь, поведал Грилло о намечающейся лысине. Или как утром, перед зеркалом, он, наконец, решил, что его анемичные черты, которые он всегда считал героически-решительными, просто унылы. Или об этом дурацком сне, в котором он поднимается в лифте с Абернети и с козой, которую он зачем-то должен поцеловать. Но он удержал все это при себе и только сказал:

– Мне нужна помощь.

– Конкретней.

– Что ты знаешь про Бадди Вэнса?

– Он упал в какую-то яму. Показывали по ТВ.

– А насчет его жизни?

– Это для Абернети, да?

– Ага.

– То есть грязь?

– Ну да.

– Знаешь, комиками я никогда не интересовалась. Предпочитаю богинь секса. Но, когда услышала про катастрофу, я подняла картотеку. Шесть раз женат, один раз на семнадцатилетней. Этот брак длился сорок два дня. Вторая жена умерла от избыточной дозы.

Как Грилло и надеялся. Тесла располагала всеми данными о Жизни и Деятельности Бадди Вэнса. Женщины, фильмы, телесериалы, закат славы.

– Про это можешь писать со знанием дела, Грилло.

– Ну спасибо.

– Кого люблю, того и бью. Еще хочешь?

– Очень смешно. Кстати о смешном: Бадди был?

– Кем?

– Смешным. Был он смешным?

– Ну, по-своему. Ты не видел его шоу?

– Что-то видел, но толком не помню.

– У него было такое гуттаперчевое лицо. Смотришь и смеешься. Да и тип довольно странный. Полуидиот, полухитрец.

– А почему ему так везло с женщинами?

– Опять грязь?

– Конечно.

– У него был выдающийся член.

– Шутишь?

– Самый большой на всем телевидении. Знаю из достоверного источника.

– От кого?

– Ну, Грилло! Я что, похожа на сплетницу?

Грилло рассмеялся.

– Благодарю за информацию. С меня обед.

– Покупаю. Сегодня же.

– Сегодня я еще здесь.

– Тогда я к тебе приеду.

– Зачем, если я еще останусь. Я позвоню.

– Если не позвонишь, убью.

– Позвоню, позвоню. Занимайся своими затерянными.

– Посмотрим. Да, вот еще...

– Что?

Прежде чем ответить, она положила трубку – в эту игру они играли с тех пор, как Грилло, в приступе слезливой откровенности, признался ей, что ненавидит прощания.

5

– Мама?

Она сидела у окна, как обычно.

– Пастор Джон не пришел ко мне вечером, Джо-Бет, Ты ему не позвонила? – она прочитала это на лице дочери. – Не позвонила. Как ты могла об этом забыть?

– Прости, мама.

– Ты же знала, как для меня это важно, Джо-Бет! Я знаю, что ты так не думаешь, но...

– Нет. Я тебе верю. Я позвоню ему позже. И еще... Я хочу поговорить с тобой.

– Что-то случилось в магазине? – спросила Джойс. – Ты тоже заболела? Я слышала, Томми-Рэй...

– Мама, послушай. Я хочу узнать у тебя что-то очень важное.

Джойс встревожилась.

– Я не могу сейчас ни о чем говорить. Мне нужен пастор.

– Он придет. А пока я хочу, чтобы ты рассказала мне о своих подругах.

Джойс молчала, но на лице ее ясно читался испуг. Джо-Бет доводилось видеть это выражение.

– Я встретила человека прошлым вечером. – Она пыталась говорить по порядку. – Его зовут Ховард Катц. Он сын Труди Катц.

Тут самообладание окончательно покинуло Джойс. В чертах ее лица проступило какое-то зловещее удовлетворение.

– Разве я не говорила? – пробормотала она, поворачиваясь к окну.

– Не говорила чего?

– Не могло это все кончиться! Не могло!

– Мама, объясни.

– Это не случайность. Мы все это знали. У этого были свои причины.

– Какие причины?

– Мне нужен пастор.

– Мама, какие причины?

Джойс вместо ответа встала.

– Где он? – спросила она неожиданно громко, направляясь к двери. – Я хочу его видеть!

– Все в порядке, мама! Все в порядке! Успокойся.

Уже у двери она снова повернулась к Джо-Бет. По щекам ее текли слезы.

– Ты должна держаться подальше от сына Труди. Слышишь? Не смей говорить с ним, даже думать о нем. Обещай мне.

– Не буду я этого обещать. Это глупо.

– Ты не должна иметь с ним никаких дел, ясно?

– Что это значит?

– О, Господи, ты уже...

– Ничего я не делала!

– Не лги! – взорвалась Джойс, вскинув вверх высохшие кулачки. – Тебе нужно молиться!

– Не хочу я молиться. Мне нужна от тебя помощь, а не молитвы.

– Он уже в тебе. Ты никогда раньше так не говорила.

– Я никогда себя так не чувствовала! – ответила она, ощущая приближение слез. Зачем было говорить с мамой; кроме молитв, от нее ничего не дождешься. Джо-Бет пошла к двери, боясь, что мать попытается ее удержать. Но Джойс спокойно отступила, и дала ей выйти. Лишь когда она спускалась вниз, следом послышался голос:

– Джо-Бет, вернись! Мне плохо, Джо-Бет! Джо-Бет!

* * *

Открыв дверь, Хови увидел свою любовь в слезах.

– Что с тобой?

Она закрыла ладонями лицо и разрыдалась. Он осторожно обнял ее.

– Все в порядке. Все хорошо.

Рыдания медленно стихали, пока она не отстранилась от него и не прошла в центр комнаты, стирая слезы рукой.

– Прости, – сказала она.

– Что случилось?

– Долгая история. Восходит к нашим матерям.

– Они что, знали друг друга?

Она кивнула.

– Они были лучшие подруги.

– Выходит, все было предрасположено? – он улыбнулся.

– Не думаю, что мама этому рада.

– Почему? Сын ее лучшей подруги...

– Твоя мать никогда не говорила, почему она покинула Гроув?

– Она была незамужем.

– Моя тоже.

– Ну, может, она оказалась крепче...

– Нет, я не о том. Это не просто совпадение. Я всю жизнь слышала толки о том, что здесь случилось. О маме и ее подругах.

– Я ничего не знаю.

– Я тоже только отрывки. Их было четверо. Твоя мать, моя, девушка по имени Кэролайн Хочкис, родители которой до сих пор живут здесь, и еще одна. Забыла, как ее звали. По-моему, Арлин. На них напали. Вероятно, изнасиловали.

Улыбка Хови исчезла не сразу.

– Маму? Почему же она никогда не говорила?

– А кто будет рассказывать о таком своему ребенку?

– О, Боже, – пробормотал Хови. – Изнасиловали...

– Может, это и не так, – Джо-Бет посмотрела на Хови. Его лицо повело, как от пощечины.

– Я жила среди этих слухов всю жизнь, Хови. Я видела, как мама едва не сошла от них с ума. Все время говорит про дьявола. Я так боюсь, когда она начинает говорить, что сатана положил на меня глаз. Что я должна молиться, и все такое.

Хови снял очки и положил их на кровать. – Я ведь так и не сказал тебе, почему я приехал сюда? Я думаю... думаю... что сейчас пора. Я приехал потому, что не знаю, кто я такой. Я хочу узнать, что случилось в Гроуве и что прогнало мою мать отсюда.

– Теперь ты будешь жалеть, что приехал.

– Нет. Если бы я не приехал, я бы не встретил тебя. Не по... по... не полюбил бы.

– Меня, твою, может быть, сестру?

– Нет. Я не верю в это.

– Я узнала тебя сразу, как только вошла. Ты тоже меня сразу узнал. Почему?

– Любовь с первого взгляда.

– Хорошо, если так.

– Я это чувствую. И ты тоже. Я люблю тебя, Джо-Бет.

– Нет. Ты же меня совсем не знаешь.

– Знаю! И мне наплевать на все сплетни. Мы ведь не знаем, правда это или нет, – у него даже исчезло заикание. – Может, они все врут?

– Может. Но почему все так сходится. Почему ни твоя мать, ни моя никогда не говорили нам про отцов?

– Вот это и надо выяснить.

– Откуда?

– От твоей мамы.

– Я пробовала.

– И что?

– Она велела мне не приближаться к тебе. Даже не думать...

Слезы ее высохли, пока она говорила обо всем. Теперь, при мыслях о маме, они потекли снова.

Глядя на нее, Хови вдруг пожелал снова стать «пустым дурилой», как называл его Лем. Примкнуть к блаженному стану детей, зверей и дурачков, обнимать и целовать ее и забыть, что она может оказаться его сестрой.

– Мне придется идти, – сказала она, словно услышав его мысли. – Мама хочет, чтобы я позвала пастора.

– Чтобы он сказал молитву, и я растворился, так что ли.

– Я бы этого вовсе не хотела.

– Ну подожди, – стал он уговаривать. – Мы не будем говорить. Не будем ничего делать. Просто посидим.

– Так я устану.

– Поспим.

Он нагнулся и осторожно погладил ее лицо. – Эту ночь мы ведь не спали. Она, вздохнув, кивнула. – Может, все прояснится само собой.

– Хорошо бы.

Он отправился в ванную. Когда он вернулся, она уже сняла туфли и растянулась на постели.

– Для двоих места хватит? – спросил он.

Она утвердительно кивнула. Тогда он лег рядом, стараясь не думать о том, что они могли бы делать на этой кровати.

Она опять вздохнула.

– Все будет хорошо. Спи.

* * *

Когда Грилло вновь вошел в лес, большая часть публики, собравшейся на последнее шоу Бадди Вэнса, уже разошлась. Похоже они решили, что хуже ему уже не будет. Стражи порядка смогли, наконец, расслабиться. Грилло перелез через веревку, подошел к полисмену, который выглядел старшим, и представился.

– Мне особенно нечего сказать, – ответил он на вопросы Грилло. – Мы уже четырежды спускали туда скалолазов, но Бог знает, когда нам удастся его поднять. Хочкис говорит, что там внизу какие-то реки. Так что он, может быть, уже давно в океане.

– Вы будете работать и ночью?

– Похоже на то, – он поглядел на часы. – Светло будет еще часа четыре. Потом мы включим лампы.

– А раньше эти пещеры кто-нибудь изучал? Есть они на карте?

– Понятия не имею. Спросите лучше Хочкиса. Вон он, в черном.

Грилло повторил свои вопросы. Хочкис оказался высоким, мрачным мужчиной; похоже, что он потерял половину веса.

– Мне сказали, что вы специалист по пещерам, – польстил Грилло.

– По необходимости, – глаза Хочкиса без устали перебегали с Грилло на другие предметы. – То, что под нами... Люди об этом не думают.

– А вы?

– А я думаю.

– Вы изучали это специально?

– Как любитель.

– А сами вы там были?

Хочкис, нарушив свое правило, задержался взглядом на Грилло целых две секунды, прежде чем сказать:

– До сегодняшнего дня эти пещеры были запечатаны, мистер Грилло. Я сам запечатал их, много лет назад. Они были и остаются опасными для невинных.

«Невинных», – отметил Грилло. – Странное слово".

– Полисмен, с которым я говорил...

– Спилмонт.

– Ну да. Он сказал, что там, внизу, река.

– Там целый мир, мистер Грилло, о котором мы ничего не знаем. Он все время меняется. Конечно, там есть и реки, но много и всего другого. Там кишат твари, никогда не видящие солнца.

– Звучит как шутка.

– Они там живут. Как мы здесь. Только мы живем на передовой, которая в любой момент может быть атакована.

– Лучше не думать об этом.

– Это ваш выбор.

– А ваш?

Хочкис принужденно улыбнулся, прикрыв глаза, будто от боли.

– Несколько лет назад я хотел покинуть Гроув. Он вызывал у меня... неприятные воспоминания.

– Но вы остались.

– Я понял, что привык, – последовал ответ. – Я уеду только вместе со всеми.

– Что?

– Паломо-Гроув выстроен на ненадежном месте. Земля у нас под ногами только кажется твердой.

– Так вы хотите сказать, что весь город может отправиться вслед за Бадди Вэнсом?

– Можете меня цитировать, только без фамилии.

– Договорились.

Тут вокруг расщелины стало заметно какое-то оживление. Оставив Грилло обдумывать услышанное, Хочкис поспешил туда наблюдать за поднятием останков Бадди Вэнса.

Томми-Рэй лежал и потел в своей кровати. Он закрыл окна и опустил занавески. Все это превратило комнату в раскаленную печь, но жара и тоска не пугали его. В их объятиях он не чувствовал себя таким одиноким, как под чистым, солнечным небом города. Здесь он вдыхал только запах собственного пота и слышал только собственное хриплое дыхание, со свистом вырывающееся из глотки. Раз уж Джо-Бет так обманула его, придется искать новых друзей, а с кого же лучше начать, как не с себя?

Он слышал, как она вернулась домой и спорила с мамой, но не пытался разобрать слова. Если ее роман уже потерпел крах – а иначе с чего бы она стала плакать там, на лестнице? – то она сама виновата. У него есть дела поважнее.

Пока он лежал, перед глазами у него возникали странные картины. Все они выходили из полумрака, окутавшего комнату. Он жадно пытался рассмотреть их детали, но они таяли, не давая ему разглядеть себя-. Во всех них была кровь, камни и странная, белесая тварь, вид которой заставлял сжиматься его желудок. И человек, который, как он знал, стремится к нему, Томми-Рэю.

Когда он придет, его ожидание кончится.

* * *

Сперва из расщелины послышались тревожные крики. Люди вокруг нее, среди которых были Спилмонт и Хочкис, пытались поднять тех, кто находился внизу. Но события развивались слишком быстро. Ближайший к отверстию полицейский завопил и забился, как рыба на крючке, когда веревка, которую он держал, потащила его вниз. Спилмонт спас его, удерживая до тех пор, пока бедняга не успел стянуть перчатку. Они оба неуклюже упали назад, в то время как снизу раздавались все новые вопли.

– Оно открылось! – крикнул кто-то. – О, Господи, оно открылось!

Грилло был неуклюж, пока не чуял добычу: тогда он становился ловким, как кошка. Он подбежал к Хочкису, чтобы посмотреть, что происходит. Никто не остановил его; всех беспокоила лишь собственная безопасность. Из расширяющейся трещины поднималась пыль, ослепляя людей, державших веревки. Грилло видел, как один из них шагнул к расщелине, и, прежде чем кто-либо успел остановить его зашатался и исчез внизу. Крики не ослабевали. Грилло сделал несколько шагов в направлении расщелины, чувствуя, как земля дрожит у него под ногами, отдаваясь в голове и путая мысли. Вместо них пришли рефлексы. Он склонился к упавшему человеку. Это оказался Хочкис, с разбитым лицом и остановившимися глазами. Грилло прокричал его имя. Хочкис вцепился в протянутую руку, когда земля вокруг них начала проваливаться.

* * *

На койке мотеля ни Хови, ни Джо-Бет не просыпались, хотя шумно дышали и постанывали. Им обоим снилась вода. Темное море, уносящее их к какому-то чудесному месту. Но потом что-то прервало их путь, грубо схватив их и швырнув на скалы. Вокруг кричали умирающие люди, висящие на извивающихся, словно змеи, веревках.

Там, в этой тьме, они услышали друг друга и стали звать, но, прежде чем им удалось соединиться, ледяной поток, хлынувший откуда-то снизу, подбросил их вверх. Эта река из недр земли, никогда не видевшая солнца, несла с собой их, трупы людей и еще что-то, что населяло этот кошмарный мир. Тут все расплылось, и они проснулись – одновременно.

* * *

Когда хлынула вода, Грилло с Хочкисом находились в четырех ярдах от расщелины. Неистовый поток сбил их с ног, как водопад. Это заставило Хочкиса очнуться от оцепенения. Он ухватился за руку Грилло, вопя:

– Смотрите! Смотрите!

В потоке было что-то живое. Грилло видел это один краткий момент – силуэт или силуэты, – кажущиеся человеческими, хотя он видел их, скорее, внутри, в воображении. Когда он посмотрел еще раз, все исчезло.

– Бежим! – услышал он крик Хочкиса. Земля продолжала дрожать. Они поднялись и побежали, не видя куда, сквозь сплошное облако воды и пыли, пока не споткнулись о веревки заграждения. Прямо перед ними лежал один из членов спасательной команды с оторванной рукой. Дальше, за деревьями, укрывались Спилмонт и полицейские. Дождь здесь был тише, но земля где-то вдали еще гудела.

* * *

Истекая потом, Томми-Рэй глядел в потолок и смеялся. Ему предстояло отправиться в дальний путь, как год назад в Топанге, где они с ребятами много шли, потом бежали, неизвестно куда.

– Я готов, – сказал он вслух, стирая пот со лба. – Готов. Только покажись мне, кто бы ты ни был.

* * *

Хови, лежащий на кровати, стиснув зубы и закрыв глаза, казался мертвым. Джо-Бет отшатнулась, зажав рот рукой, я ее первые слова «О, Господи, помилуй» превратились в сдавленный стон. Они не должны были даже лежать рядом в одной постели, это преступление против Бога видеть такие сны, как она (где они плыли рядом, обнаженные, по теплому морю, и их волосы соединялись, а она еще хотела, чтобы это были их тела), и что за этим? Кровь, скалы и этот страшный дождь, убивший его во сне.

«О, Господи, помилуй меня!»

Он открыл глаза так внезапно, что молитва замерла у нее в мозгу.

– Хови. Ты жив.

Он пошарил по кровати, разыскивая очки, надел их и лишь тогда заметил ее испуг.

– Тебе это тоже снилось, – сказал он.

– Это не сон. Это на самом деле, – она вся дрожала. – Что нам делать, Хови?

– Ничего, – сказал он, зевая. – Ничего не делать.

– Мама была права. Мне не надо было...

– Хватит, – прервал он, вставая с кровати. – Мы ничего такого не делали.

– А что это тогда?

– Просто плохой сон.

– У нас обоих?

– Может, это не одно и то же.

– Я плыла рядом с тобой. Потом оказалась под землей. Там кричали люди...

– Все верно, – мрачно сказал он.

– Ты видел то же самое.

– Да.

– Вот видишь! То, что у нас с тобой... это плохо. Может это правда работа дьявола.

– Ты же не веришь в это.

– Я уже сама не знаю, во что я верю, в отчаянии сказала она. Он потянулся к ней, но она жестом удержала его. – Не надо, Хови. Это нехорошо. Нам нельзя касаться друг друга, – она уже шла к двери. – Мне пора.

– Но это... это... абсурд, – пробормотал он, но эти отрывистые слова не могли остановить ее. Она уже открывала защелку, которую он закрыл после ее прихода.

– Я открою, – он поспешил к двери. Воцарившееся напряженное молчание прервали только ее слова:

– Всего хорошего.

– Ты даже не даешь нам все обдумать.

– Я боюсь, Хови. Ты прав. Я не верю ни в какого дьявола. Но если это не он, тогда кто? Ты можешь мне ответить?

Она уже не могла сдерживаться: глотнула воздух, будто задыхаясь, и расплакалась. Ему хотелось обнять ее, но он не осмеливался.

– Нет. У меня нет ответа.

Не ответив, она вышла. Он минут пять смотрел ей вслед, понимая, что происшедшее между ними – самое важное, что он пережил за все восемнадцать лет жизни на этой планете. Наконец он закрыл дверь.

Часть четвертая

Кошмар начинается

1

Грилло никогда не слышал в голосе Абернети большей радости. Он так и сиял, пока Грилло рассказывал ему, как поиски Бадди Вэнса превратились в катастрофу.

– Пиши! – воскликнул он. – Сними номер в этом городишке за мой счет и пиши. Даю тебе первую страницу.

Абернети заблуждался, думая, что Грилло обеспечит его материалом для следующего номера. Происшедшее у расщелины опустошило его полностью. Но предложение снять номер ему понравилось. Даже после посещения бара вместе с Хочкисом он чувствовал себя грязным и совершенно разбитым.

– А что это за Хочкис? Кто он такой?

– Не знаю.

– Раскопай. И что-нибудь насчет прошлого Вэнса. Ты еще не был у него дома?

– Дай время.

– Даю. Это твое дело. Только действуй.

Он слегка отомстил старому жулику, сняв самый дорогой номер в отеле «Паломо» в Стиллбруке, заказав в номер шампанское с гамбургерами и заплатив такие щедрые чаевые, что его даже спросили, не ошибся ли он. Алкоголь слегка освежил его, и он набрался сил позвонить Тесле. Ее не было. Он оставил сообщение о том, где он находится. Потом он нашел в справочнике телефон Хочкиса и позвонил ему, чтобы побеседовать о том, что случилось у расщелины. Но того или не было, или он просто не снимал трубку.

Потерпев неудачу с этим источником информации, он решил переключиться на дом Вэнса. Было уже почти девять, но он все же решил пройтись к жилищу покойной знаменитости. Можно было даже попробовать проникнуть внутрь, если шампанское не повлияет на его красноречие. Время в таких делах было важно. Еще утром родные Вэнса могли чувствовать себя в центре внимания – если хотели. Но с тех пор исчезновение Вэнса померкло перед новой, куда более страшной, трагедией. Поэтому Грилло мог легче разговорить обитателей дома.

Он пожалел о своем решении, когда обнаружил, что Холм круче, чем ему казалось, и плохо освещен. Но были и приятные стороны. Улицы опустели, и он мог идти прямо по мостовой, глядя на появляющиеся наверху звезды. Резиденцию Вэнса найти оказалось нетрудно. Дорога упиралась прямо в ее ворота.

Ворота оказались заперты, но он вошел в боковую калитку и двинулся по тропе, петляющей среди куп нестриженой зелени, которую освещали зеленые, желтые и красные огни на фасаде. Громадный дом как бы бросал вызов всей окружающей архитектуре. Здесь не было и следа популярных в городе стилей: средиземноморского, западного, испанского или колониального. Больше всего здание напоминало ярмарочный балаган, разрисованный и увешанный разноцветными лампочками. Грилло понял, что «Кроличий глаз» призван символизировать стихию карнавала, в которой Бадди провел всю жизнь. Дверь открыла женщина с восточной внешностью, скорее всего вьетнамка, сообщившая ему, что миссис Вэнс дома. Если он подождет, то хозяйку известят о его визите. Грилло поблагодарил и вошел в холл.

Внутри царила та же карнавальная пестрота. Каждый дюйм прихожей был увешан бесчисленными афишами всевозможных шоу, гала-концертов и аттракционов. Афиши в большинстве были аляповатыми – их художников явно заботила только коммерческая привлекательность. Эта выставка, рассчитанная, без сомнения, не на гостей, а на вкусы самого хозяина, при всей своей безвкусности вызвала у Грилло усмешку, исчезнувшую, когда наверху лестницы появилась миссис Рошель Вэнс.

Никогда еще он не видел столь безупречной красоты. С каждой ступенькой он ожидал разочарования в этом своем выводе, но оно так и не наступило. Он решил, что в ее жилах течет карибская кровь – из-за смуглости. Волосы были туго стянуты сзади, обнажая чистый лоб и симметричность бровей. На ней было простое черное платье, без всяких драгоценностей.

– Мистер Грилло, я вдова Бадди, – несмотря на цвет платья, тон этих слов говорил, что эта женщина вряд ли только что оторвала голову от смоченной слезами подушки. – Чем я могу вам помочь?

– Я журналист...

– Эллен мне сказала.

– Я хотел узнать кое-что о вашем муже.

– Вообще-то уже поздно.

– Днем я был в лесу.

– А-а. Вы тот самый мистер Грилло.

– Простите?

– Тут был один полисмен, – она повернулась к Эллен. – Как его имя?

– Спилмонт.

– Спилмонт. Он был здесь и рассказал, что случилось. Он говорил про ваш героизм.

– Не такой уж это и героизм.

– Достаточный, чтобы заслужить вознаграждение. Так что входите.

Эллен раскрыла дверь слева от холла, и Рошель ввела туда Грилло.

– Я отвечу на Ваши вопросы, пока они будут касаться работы Бадди, – в ее речи отсутствовал всякий акцент. Училась в Европе? – Я ничего не желаю знать о его предыдущих женах и не хочу расписывать его слабости. Хотите кофе?

– С удовольствием, – Грилло, как всегда, пытался поймать тон разговора и в меру сил подражать ему.

– Эллен, кофе для мистера Грилло, – крикнула Рошель, приглашая гостя садиться. – А мне воды.

Комната, где они находились, занимала всю длину дома и была высотой в два этажа. По всем четырем ее стенам сверху были развешаны те же яркие афиши, что и в холле. В глаза так и лезли приглашения, обещания, предупреждения. «Зрелище на всю жизнь!» – скромно возвещало одно. «Смех до упаду, – грозило другое и добавляло, – и после!»

– Это только часть его коллекции, – пояснила Рошель. – В Нью-Йорке еще больше. Думаю, что это крупнейшее частное собрание.

– Я и не знал, что кто-то такое коллекционирует.

– Бадди говорил, что это единственное подлинно американское искусство. Может, и так... – она замялась, ясно показывая свое недовольство этим зубоскальным парадом. Чувства явно портили это совершенное лицо, как грубая ошибка скульптора.

– Вы, наверное, захотите от нее избавиться? – спросил Грилло.

– Это зависит от завещания.

– А у вас не связано с ней никаких сентиментальных воспоминаний?

– Это уже уходит в сферу частной жизни.

– Да, пожалуй, вы правы.

– У Бадди были увлечения и похлеще, – она встала и надавила открытую в панелях кнопку выключателя. На стеклянной стене в дальнем углу комнаты заплясали разноцветные огоньки.

– Сейчас я вам покажу, – она потянула его в глубь комнаты, где у стен притаились экспонаты, слишком крупные для любого другого помещения. Гигантское, футов двадцать в высоту, ухмыляющееся лицо, в пасти которого проделан проход. Светящийся плакат рядом обещал «Ворота смерти». Неподалеку – локомотив в натуральную величину, ведомый скелетами.

– Господи! – выдавил Грилло.

– Теперь вы понимаете, почему я оставила его?

– Не понимаю. Вы что, не живете здесь?

– Я пыталась, – последовал ответ. – Но поглядите на это место. Это сама душа Бадди. Он обожал ставить не всем свою метку. На всех. Здесь для меня не было места.

Она посмотрела в пасть великана.

– Мерзко. Вам не кажется?

– Я не специалист.

– Неужели это не вызывает у вас отвращения?

– Может быть, я привык к отвратительным вещам.

– Он любил говорить, что у меня нет чувства юмора потому, что я не находила эту... штуку забавной. На самом деле я и в нем не видела ничего особенно забавного. Как любовник, да... он был замечательным. Но забавным? Нет.

– В этом все дело?

– А что, если я скажу «да»? У меня в жизни было достаточно скандалов, я знаю, как вы, газетчики, умеете все извращать.

– Но вы же все равно говорите?

Она оторвалась от маски, чтобы посмотреть на него.

– Да. Говорю, – внезапно она быстро отошла от стены. – Мне холодно.

Тут Эллен внесла кофейник.

– Оставь. Я разолью.

Вьетнамка поставила поднос и перед тем, как выйти, задержалась у двери чуть дольше, чем позволяется дисциплинированной прислуге.

– Вот и вся история Бадди Вэнса, – сказала Рошель. – Жены, деньги и карнавал. Ничего нового я вам, к сожалению, не скажу.

– Как вы думаете, у него были какие-нибудь предчувствия?

– Смерти? Сомневаюсь. Он никогда не любил думать об этом. Сливки?

– Да, пожалуйста. И сахар.

– Берите сами. Какие новости ваши читатели хотят услышать? Что Бадди снилась его смерть?

– Иногда случаются и более странные вещи, – говоря это, Грилло думал о расщелине и своем спасении.

– Не думаю, – возразила Рошель. – Я видела в жизни не так много чудес. Когда я была ребенком, дедушка научил меня воздействовать на других детей.

– Как?

– Просто усилием воли. Он сам занимался этим. Я могла заставить их уронить мороженое или смеяться без причины. Были и еще разные чудеса. Но я разучилась. Мы все разучились. Мир изменился к худшему.

– Может, все не так уж плохо. Я понимаю вашу печаль...

– Да черт с ней, с печалью, – сказала она неожиданно. – Он умер, а я вот тут жду, какой окажется его последняя шутка.

– Завещание?

– Завещание. И жены. И ублюдки, которых он везде наплодил. Он все же втянул меня в свою дурацкую карусель, – при всей горечи этих реплик голос ее был спокоен. – Можете ехать и накатать про все это великую статью.

– Я пока останусь. Пока не найдут тело вашего мужа.

– Долго прождете. Они прекратили поиски.

– Что?

– Спилмонт за этим и приходил. Уже пять человек погибло, а шансы найти его не увеличились. Незачем рисковать.

– Вас это огорчило?

– Не получить тело для похорон? Да нет, не очень. Лучше я запомню его улыбающимся. Так что, сами видите, ваша история здесь кончается. В Голливуде, наверное, устроят поминание. А остальное, как они говорят, дело телевидения, – она встала, обозначая тем самым окончание интервью.

У Грилло оставалось немало вопросов, в первую очередь о том, что она пообещала осветить: о его работе. Здесь были пробелы, которые Тесла с ее картотекой не смогла заполнить. Но он решил не испытывать терпение вдовы. Она и так рассказала больше, чем он ожидал услышать.

– Спасибо за беседу, – сказал он, пожимая ей руку. Пальцы ее были тонкими, как веточки. – Вы были очень любезны.

– Эллен вас проводит.

– Спасибо.

Служанка ждала в холле. Открывая дверь, она дотронулась до руки Грилло. Он взглянул на нее. С непроницаемым лицом она сунула ему в руку клочок бумаги. Он, не задавая вопросов, вышел, и дверь за его спиной лязгнула замком.

Он подождал, пока не вышел из поля зрения, и только тогда развернул бумажку. Там было имя женщины – Эллен Нгуен – и адрес в Дирделле. Бадди Вэнс остался в недрах земли, но его история упорно пробивалась наружу. Грилло знал, что у историй есть такое свойство. Он верил в то, что ничего, буквально ничего нельзя удержать в тайне, какие бы могущественные силы за это ни боролись. Можно жечь документы и убивать свидетелей, но правда – или ее подобие – рано или поздно покажется, пусть даже в самых невероятных формах. Тайная жизнь редко раскрывала себя в ясных и непреложных фактах. Ее знаками были слухи, надписи на стенах, карикатуры и лирические песенки. То, о чем люди болтают за рюмкой или в постели, или читают на грязной стенке сортира.

Скрытое искусство, подобно фигурам, которые он видел я потоке воды, набирающее силу, чтобы снова и снова менять мир.

2

Джо-Бет лежала в своей постели и наблюдала, как ночной ветерок то надувает занавески, то втягивает их в темноту за окном. Вернувшись домой, она хотела поговорить с мамой и пообещать ей, что не будет встречаться с Хови. Но она увидела, что мать вряд ли ее услышит – она, стиснув руки, бродила по комнате из угла в угол и бормотала молитвы. Эти молитвы напомнили Джо-Бет, что она так и не позвонила пастору. Ругая себя на чем свет стоит, она сошла вниз и набрала номер. Но пастора Джона на месте не оказалось. Он отправился утешать Анжелину Дэтлоу, чей муж Брюс погиб в ходе работ по извлечению тела Бадди Вэнса. Это было первым, что Джо-Бет узнала о трагедии. Она положила трубку и так и осталась сидеть у телефона, вся дрожа. Ей не нужно было детально описывать случившееся. Она видела его вместе с Хови. Их сон прервался репортажем из трещины, где в ту самую минуту гибли Дэтлоу и его коллеги.

Она сидела на кухне, слушая гудение холодильника и щебет птиц за окном, и пыталась собраться с мыслями. Может, она слишком хорошо думала о мире, но ей всегда казалось, что, если она сама с чем-то и не справится, то ей помогут близкие. Теперь ей уже так не казалось. Если она расскажет кому-нибудь в церкви о том, что с ней случилось, о ее снах в мотеле, то они скажут то же, что мама: это козни дьявола. Когда она сказала это Хови, он возразил, что она сама не верит в дьявола, и это правда. Она не верила. Но что же тогда оставалось?

Не в силах разобраться во всем этом, она поняла, что зверски устала, и решила пойти прилечь. Спать ей не хотелось, но усталость одолевала. Перед ней, как в калейдоскопе, мелькали события последних дней: Хови у Батрика, Хови у Центра, лицом к лицу с Томми-Рэем, его лицо на подушке, когда она решила, что он мертв. Потом калейдоскоп рассыпался. Она погрузилась в сон.

Когда она проснулась, на часах было восемь тридцать пять. Дом затих. Она встала, стараясь не шуметь, пошла на кухню, сжевала сэндвич и теперь лежала у себя в комнате, глядя на колышущиеся занавески.

Закат, окрасивший небо в цвет абрикосового варенья, уже почти исчез. Спускалась темнота. Она чувствовала ее наступление, и это угнетало как никогда прежде. В домах недалеко от них оплакивают мертвых. Вдовы и сироты встречают свою первую ночь печали. У нее тоже было свое горе, позволявшее чувствовать себя соучастницей этой печали. И ночь, которая так много забирала у мира, давая так мало взамен, теперь казалась ей не похожей на другие ночи.

* * *

Томми-Рэй проснулся от скрипа окна. Он сел в постели. Весь день прошел в каком-то оцепенении. С утра он только и делал, что лежал, потел и ждал неведомого знака.

Не его ли он слышал сейчас: этот скрип, будто скрежетал зубами умирающий человек? Он откинул покрывало. Потянувшись за одеждой, увидел себя в зеркале, стройного, блестящего, как молодая змея, и замер от восхищения. Тут он заметил, что все пропорции комнаты как-то странно изменились. Пол изогнулся под небывалым углом, шкаф съежился до размеров тумбочки; или это он вдруг так вырос? Растерявшись, он стал искать какой-нибудь ориентир. Потом потянулся к двери, но то ли его рука, то ли комната изменили направление, и он схватился за ручку окна. Дерево чуть заметно дрожало, и эта дрожь охватила его целиком, до мозга костей, отдаваясь в голове. Потом дрожь снова превратилась в звук: скрип и скрежет, несущий весть для него.

Он не заставил себя ждать. Оставив окно в покое, он повернулся к двери и выбросил из шкафа на кровать ворох одежды. Натянул рубашку с коротким рукавом и джинсы, подумал было взять еще какую-нибудь одежду, но решил не медлить и выбежал из дома через заднюю дверь прямо в ночь.

Большой двор много лет оставался заброшенным. Забор давно сгнил; его заменили буйно разросшиеся кусты. По этим джунглям он и пробирался теперь, ведомый счетчиком Гейгера, тикающим у него в мозгу все громче и громче.

* * *

Джо-Бет привела в себя зубная боль. Машинально она схватилась за щеку. Прикосновение тоже было болезненным. Она встала и поплелась в ванную. Дверь комнаты Томми-Рэя была открыта. Его самого внутри не было видно. Занавески опущены. Темно.

Взгляд на себя в зеркало убедил ее, что ее слезы и волнение не оставили следов на лице. Но боль не стихала, дойдя уже до основания черепа. Она никогда еще не ощущала ничего подобного. Боль была не постоянной, а ритмичной, как чей-то чужой пульс, забравшийся внутрь ее головы.

– Стоп, – пробормотала она, стискивая зубы. Но тут боль так сдавила ей голову, как будто пыталась изгнать из нее все мысли.

В отчаянии она стала вспоминать Хови, его лицо и улыбку – запретный прием, она обещала маме не думать о нем, но другого оружия у нее не оставалось. Если она не будет сопротивляться, этот чуждый ритм убьет все ее мысли и чувства и полностью подчинит ее себе.

Хови...

Он улыбнулся ей из прошлого. Ухватившись за эту его улыбку, как утопающий за соломинку, она нагнулась над раковиной и плеснула в лицо холодной водой. Вода я воспоминания немного помогли. Шатаясь, она вышла из ванной и заглянула в комнату Томми-Рэя. Эта болезнь одолела и его. С раннего детства они вместе подхватывали любую инфекцию. Может, и эта странная болезнь нашла их обоих, только он заболел раньше – отсюда и его странное поведение у Центра. Эта мысль рождала надежду. Если он болен, его можно вылечить. Их обоих.

Ее подозрения усилились, когда она вошла в комнату. Там пахло, как в больничной палате.

– Томми-Рэй? Ты здесь?

Она пошире открыла дверь. Комната была пуста. На кровати валялась куча вещей. Ковер смят, будто на нем танцевали тарантеллу. Подойдя к окну, она подняла занавески. То, что она увидела, заставило ее со всех ног кинуться по лестнице, выкликая имя Томми-Рэя. В свете, падающем из окна кухни, она увидела, как он, спотыкаясь, идет через двор, волоча за собой джинсы.

Среди кустов в дальнем конце двора что-то двигалось, это был не просто ветер.

* * *

– Мой сын, – произнес человек, стоящий среди деревьев. – Наконец-то мы встретились.

Томми-Рэй не мог его ясно разглядеть, но не было сомнения, что это мужчина. Тиканье в голове немного утихло.

– Подойди поближе.

Что-то в голосе незнакомца, в его полускрытости глубоко волновало Томми-Рэя. Может, «мой сын» – это не просто обращение? Может ли это быть? После детских слез и тщетных попыток представить себе его, после утраты всякой надежды его найти он сам нашел его, позвал к себе кодом, понятным только им, отцу и сыну. Как здорово!

– Где моя дочь? Где Джо-Бет?

– Я думаю, она дома.

– Позови ее сюда, хорошо?

– Сейчас.

– Сперва я должен посмотреть на тебя. Я хочу убедиться, что это не шутка.

Незнакомец рассмеялся.

– Слышу мой голос. Я тоже не люблю шуток. Осторожность превыше всего, правда?

– Правда.

– Конечно, ты должен видеть меня, – сказал он, выходя из листвы. – Я – твой отец. Я – Джейф.

* * *

Достигнув подножия лестницы, Джо-Бет услышала сверху зов матери.

– Джо-Бет? Что случилось?

– Все в порядке, мама.

– Иди сюда! Что-то страшное... во сне...

– Погоди, мама. Не вставай.

– Что-то очень стра...

– Я сейчас. Только оставайся на месте.

* * *

Это был он, во плоти, отец, которого Томми-Рэй тысячу раз видел во сне, в тысяче разных обличий, с тех пор, как осознал, что у других ребят есть родитель мужского пола, который знает то, что должен знать мужчина, и передает это своему сыну. Иногда ему представлялось, что он сын кинозвезды, и в один прекрасный день к их дому подкатит сверкающий лимузин, и знаменитая улыбка внутри него произнесет те слова, что сказал сейчас Джейф. Но этот человек был лучше любой кинозвезды. Он обладал тем, что люди именуют волшебной силой, хотя он никак еще ее не проявил. Томми-Рэй еще не знал, откуда он явился, кто он, но это он уже знал.

– Я твой отец, – повторил Джейф. – Ты мне веришь?

Конечно, он верил. Глупо отказываться от такого отца.

– Да. Я верю тебе.

– И ты обещаешь быть мне любящим сыном?

– Да.

– Хорошо, – сказал Джейф. – Поэтому иди и позови мою дочь. Я звал ее, но она отказалась прийти, И ты знаешь, почему...

– Нет.

– Подумай.

Томми-Рэй подумал, но бесполезно.

– Мой враг коснулся ее.

«Катц, – подумал Томми-Рэй, – это чертов Катц».

– Я породил тебя и Джо-Бет, чтобы, вы помогли мне. И мой враг сделал то же. Он родил сына.

– Так Катц не твой враг? – спросил Томми-Рэй, пытаясь соединить все сказанное. Мысли его путались. – Он сын твоего врага?

– И теперь он завладел твоей сестрой. Вот что не дает ей прийти ко мне. Это он.

– Ничего, ненадолго.

Сказав это, Томми-Рэй повернулся и побежал к дому, радостно выкрикивая имя Джо-Бет.

Она услышала его голос и слегка успокоилась. Это не был голос больного. Когда она вышла на кухню, он уже вошел в дверь, протягивая к ней руки и улыбаясь. Мокрый от пота и почти обнаженный, он выглядел так, словно только что вышел из моря.

– Там такое!

– Что?

– Снаружи. Пошли посмотришь.

Казалось, все жилы на его теле напряглись. В его глазах она заметила незнакомый блеск. И эта улыбка... она только усилила ее подозрения.

– Я никуда не пойду, Томми.

– Чего ты сопротивляешься? Если он коснулся тебя, это не значит, что ты ему принадлежишь.

– Ты о ком?

– О Катце. Я все знаю. Не беспокойся. Тебя простили. Но ты должна пойти и объяснить сама.

– Простили? – повысив голос, она почувствовала новый приступ боли. – Ты что ли простил меня, идиот? Ты...

– Не я, – поправил Томми-Рэй, не перестав улыбаться. – Наш отец.

– Что?

– Тот, кто нас...

Она покачала головой. Боль еще усилилась.

– Пошли со мной. Говорю, он во дворе, – он отошел от двери и направился к ней. – Я знаю, что тебе больно. Но Джейф сделает так, что все пройдет.

– Не приближайся ко мне!

– Это же я, Джо-Бет. Я, Томми-Рэй. Чего ты боишься?

– Боюсь. Не знаю чего, но боюсь.

– Это из-за того, что тебя коснулся Катц, – убежденно сказал он. – Я ни за что не сделаю тебе ничего плохого, ты знаешь. Ты же все чувствуешь. Мне больно от твоей боли.

Он усмехнулся.

– Я, конечно, изменился, но не так.

При всех ее сомнениях этот аргумент почти убедил ее. Они девять месяцев провели бок о бок в утробе, они части одного целого. Он не мог сделать ей ничего плохого.

– Пошли, – он протянул к ней руку.

Она взяла ее. Боль в голове немедленно утихла. Вместо нее она услышала, как кто-то зовет ее:

– Джо-Бет.

– Что?

– Это не я, – прошептал Томми-Рэй. – Это Джейф. Он зовет тебя.

– Джо-Бет.

– Где он?

Томми-Рэй ткнул пальцем в сторону деревьев. Внезапно они каким-то образом оказались далеко от дома, почти в середине двора. Джо-Бет показалось, что ветерок, раздувавший занавески, вдруг превратился в вихрь и подхватил ее. Томми-Рэй отпустил ее руку.

– Иди, – слышала она голос. – Я жду тебя.

Она заколебалась. В колыхании этих деревьев, в их шелесте было что-то, напоминающее дурные сны, зловещие и кровавые. Но этот звучный голос успокаивал, и лицо, из которого он исходил – теперь она видела его, – понравилось ей. Если это ее отец, то он должен быть хорошим, лучше всех. У него были высокий лоб и небольшая бородка. Ей нравилось, как четко и округло выговаривает он слова.

– Я Джейф. Твой отец.

– Правда?

– Правда.

– Зачем ты пришел через столько лет?

– Подойди, я скажу тебе.

Она уже собиралась сделать шаг, когда ей в уши ударил крик от дома.

– Не подпускай его к себе!

Это была мама, в таком состоянии, в каком Джо-Бет никогда ее раньше не видела. Она спешила к ним по траве, босая, в незастегнутом халате. Джо-Бет обернулась.

– Джо-Бет, отойди!

– Мама?

– Отойди!

Мама уже лет пять не выходила из дома и говорила не раз, что не собирается делать это. Но теперь она была здесь, охваченная тревогой, и в голосе ее слышались железные нотки.

– Отойдите оба!

Томми-Рэй тоже повернулся к матери.

– Уходи, – медленно проговорил он. – Тебе нечего здесь делать.

Мама чуть замедлила шаг.

– Ты ничего не знаешь сынок.

– Это наш отец. Он вернулся домой. Почему ты его так встречаешь?

– Это? – Мама расширила глаза. – Он разбил мне сердце. И погубит вас, если вы к нему подойдете.

Она была уже рядом с Томми.

– Не подходи к нему. Не позволяй ему тебя погубить.

Томми-Рэй оттолкнул ее руку.

– Уходи. Тебе нечего здесь делать.

Реакция Джойс была неожиданной. Она шагнула к сыну в ударила его по лицу: звонкий шлепок эхом прокатился по двору.

– Болван! – крикнула она. – Ты не узнаешь зла, даже глядя на него!

– Я узнаю только чокнутых, – огрызнулся Томми-Рэй. – Все твои молитвы и болтовня про дьявола – это от них я заболел. Ты отравила мне всю жизнь. Хочешь испоганить и это? Не выйдет! Папа вернулся, и черт с тобой!

Казалось, эта речь развеселила человека в листве; Джо-Бет услышала его смех. Она обернулась. Он был не очень рад ее взгляду, потому что от смеха или по другой причине, маска дружелюбия, которую он надел, начала понемногу исчезать. Теперь его лицо выглядело пугающим, нечеловеческим. Лоб стал еще выше, а рот и бородка почти исчезли. Место ее отца занял злобный, чудовищный младенец, в глубоко сидящих глазах которого горел алчный огонь. При виде этого она вскрикнула.

Внезапно заросли вокруг яростно задрожали. Ветки хлестали сами себя, как флагелланты, сдирая полоски коры и обрывая листья, и ей показалось, что они хотят вырваться из земли и добраться до нее.

– Мама! – крикнула она, поворачиваясь к дому.

– Куда ты? – недоуменно спросил Томми-Рэй.

– Это не твой отец! Это все вранье, разве ты не видишь?

Но Томми-Рэй или действительно не видел или так глубоко подпал под влияние Джейфа, что видел все его глазами.

– Нет, ты останешься со мной, – он схватил Джо-Бет за руку, – с нами!

Она попыталась вырваться, но он держал крепко. Освободила ее мать, изо всех сил ударившая Томми-Рэя кулаком. Прежде чем он опомнился, Джо-Бет побежала назад, к дому. За ней рванулся ураган листвы. У самых дверей, задыхаясь, она поймала руку матери.

– Запри! Запри скорее!

Она сделала это. Потом услышала, как мать зовет ее откуда-то сверху.

– Ты где?

– В комнате. Я знаю, как остановить его. Скорее!

В комнате пахло лекарством и мамиными духами, но сейчас этот затхлый запах обещал спасение, пусть и спорное. Джо-Бет слышала, как дверь кухни сотрясалась от ударов; потом раздался треск, как будто взорвался холодильник и его содержимое разлетелось. Потом наступила тишина.

– Ты ищешь ключ? – Джо-Бет видела, что мать роется в подушках. – Я думаю, он в двери.

– Так забери его! И скорее!

С другой стороны двери раздавались звуки, заставившие Джо-Бет заколебаться, прежде чем открыть ее. Но с незапертой дверью они не могли сопротивляться. Джейфа не остановят все мамины молитвы. Люди всегда страдали и умирали с молитвами на устах. Придется ей открыть дверь.

Она посмотрела вниз. Там, на лестнице, стоял Джейф, устремив на нее свой пронзительный взгляд, усмехаясь тонкими губами.

– Вот и мы, – сказал он, когда она потянулась за ключом.

Ключ не желал выходить из замка. Она рванула, и ключ одновременно выскочил из замка и из ее пальцев. Джейф был уже в трех ступеньках от верха. Он не спешил. Она нагнулась за ключом, и тут ее пронзила та же боль, что разбудила ее – такая острая и внезапная, что она забыла обо всем. Вид ключа напомнил ей о случившемся. Она подхватила ключ, выпрямилась, шагнула за дверь (Джейф не двигался) и заперла ее.

– Он здесь, – сообщила она матери.

– Знаю, – Джо-Бет увидела, что она держит в руках. Это был не молитвенник, а восьмидюймовый кухонный нож, потерявшийся не так давно.

– Мама?

– Я знала, что это случится. Я готовилась.

– Ты не можешь одолеть его этим. Он ведь не человек. Правда?

Мать смотрела на запертую дверь.

– Мама, скажи мне.

– Я не знаю, кто он. Я думала об этом... все эти годы. Может, он дьявол. А может быть, и нет, – она перевела взгляд на Джо-Бет. – Я боялась его все время. А вот он пришел, и все оказалось так просто.

– Тогда объясни, – упрямо сказала Джо-Бет. – Я не понимаю. Кто он, и что он сделал с Томми-Рэем?

– Он сказал правду. Он ваш отец. Или, по крайней мере, один из них.

– А сколько же их было?

– Он сделал из меня шлюху. Свел с ума от желания. Я спала с другим человеком, но он, – она указала ножом в направлении двери, за которой слышались шуршащие звуки, – он тот, кто сделал тебя.

– Я слышу, – раздался голос Джейфа. – Все правильно.

– Прочь! – воскликнула мать, направляясь к двери. Джо-Бет окликнула ее, но мать будто не слышала. И не без причины. Она шла не к двери, а к дочери и, схватив ее за руку, приставила нож к ее горлу.

– Я убью ее, – сказала она тому, за дверью. – С Божьей помощью я сделаю это. Попробуй только войти, и твоя дочь умрет.

Она держала руку Джо-Бет так же крепко, как до того Томми-Рэй. Если это и была игра, то очень убедительная.

Джейф постучал в дверь.

– Дочь?

– Ответь ему! – прошипела мать.

– Дочь?

– ...да...

– Ты боишься за свою жизнь? Скажи мне честно. Я люблю тебя и не хочу причинить тебе вред.

– Она боится, – сказала мать.

– Пусть она скажет.

Джо-Бет не колебалась с ответом.

– Да. Да, боюсь. У нее нож, и она...

– Ты поступишь глупо, если убьешь то единственное, что может спасти тебе жизнь. Но ты сделаешь это, так ведь?

– Я не отдам ее тебе.

По ту сторону двери замолчали. Потом Джейф произнес:

– Ладно, – тихий смешок. – Я приду завтра.

Он еще раз толкнул дверь, как будто чтобы убедиться, что она все еще заперта. Потом раздался низкий утробный звук – стон какой-то неведомой твари, не менее жуткий, чем предыдущие угрозы. После все стихло.

– Он ушел, – несмело проговорила Джо-Бет. Мать все еще держала нож у ее горла. – Он ушел. Мама, отпусти меня.

Пятая ступенька лестницы дважды скрипнула, подтверждая, что враги покинули дом. Но лишь через полминуты мать ослабила свою хватку, и еще через минуту отпустила дочь.

– Они ушли из дома, – сказала она. – Но они остались.

– А как же Томми? Нужно отыскать его.

Мать покачала головой.

– Поздно. Мы потеряли его.

– Надо хотя бы попытаться.

Джо-Бет открыла дверь. Внизу на перилах восседало нечто, могущее быть делом рук только Томми-Рэя. В детстве он десятками мастерил кукол для сестры из всевозможных подручных материалов. Те куклы всегда улыбались. И вот теперь он соорудил новую куклу: отца семейства, сделанного из продуктов. Голова из гамбургера с продавленными пальцем дырками-глазами; ноги и руки из овощей; торс из пакета молока, содержимое которого образовало внизу лужу, омывающую стручок перца и две чесночные головки. Джо-Бет смотрела на это грубое художество, и лицо-гамбургер смотрела на нее в ответ. В этот раз на нем не было улыбки. Только две дырки в мясе. Молочная лужа пропитала ковер. Да, мама права. Томми-Рэя они потеряли.

– Ты знала, что этот ублюдок вернется, – сказала она поолуутвердительно.

– Я догадывалась, что он захочет вернуться. Не ко мне. Я для него была только орудием, инкубатором, как все мы...

– Союз Четырех?

– Откуда ты знаешь?

– Ох, мама... люди всегда болтали об этом.

– Я так стыдилась, – проговорила мать, закрыв лицо рукой; другая рука, со все еще зажатым в ней ножом, беспомощно повисла вдоль тела. – Так стыдилась. Я хотела убить себя. Но пастор меня удержал. Он сказал, что я должна жить. Ради Господа. И ради вас с Томми-Рэем.

– Ты очень сильная, – сказала Джо-Бет, отвернувшись от мерзкой куклы. – Я люблю тебя, мама. Я сказала, что боюсь, но я ведь все равно знаю, что ты не сделала бы мне больно.

Мать смотрела на нее, и слезы медленно катились по ее щекам.

Потом она сказала:

– Я сделала бы это. Убила бы тебя.

3

– Мой враг все еще здесь, – сказал Джейф.

Томми-Рэй вел его по тропе, известной только местным детям, тропе, ведущей в обход Холма к уединенному наблюдательному пункту среди скал, из которого каждому, осмелившемуся забраться сюда, открывался прекрасный вид на Лорелтри и Уиндблаф.

Теперь они стояли там вдвоем, отец и сын. Небо было беззвездным, и в домах внизу тоже не было огней. Тучи заволокли небо, а сон – город. Никем не потревоженные, отец и сын стояли и говорили.

– Кто твой враг? Скажи мне, и я перегрызу ему глотку.

Сомневаюсь, что он позволит.

– Не язви, – сказал Томми-Рэй. – Я не такой уж болван. Я знаю, ты считаешь меня ребенком. Но я не ребенок.

– Тебе придется это доказать.

– Докажу. Я ничего не боюсь.

– Посмотрим.

– Ты что, хочешь меня напугать?

– Нет. Просто предупреждаю.

– О чем? О твоем враге? Скажи хоть, кто он такой?

– Его зовут Флетчер. Мы работали вместе до твоего рождения. Но он обманул меня. Вернее, пытался.

– А чем ты занимался?

– О! – Джейф засмеялся; чем больше Томми-Рэй слышал этот звук, тем больше он нравился ему. Этот человек имел чувство юмора, хотя сам Томми-Рэй не видел в сказанном ничего смешного. – Чем я занимался? Коротко говоря, я пытался овладеть силой. Ее называют Искусством, и с ее помощью я могу овладеть снами Америки.

– Ты шутишь?

– Не всеми снами. Только самыми важными. Ты увидишь, Томми-Рэй. Я исследователь...

– Правда?

– Конечно. Но что в нашем мире можно еще исследовать? Какие-нибудь клочки пустыни или джунгли.

– Космос, – предположил Томми-Рэй.

– Ага, еще одна пустыня. Нет, настоящая тайна – и единственная, – таится у нас в головах. И в нее-то я и попытался проникнуть.

– Ты говоришь так, будто на самом деле побывал там.

– Так оно и есть.

– И это все благодаря Искусству?

– Именно.

– Но ты сказал, что это всего-навсего сны. Они снятся всем. Ты что, вот так можешь проникнуть в любой сон?

– Большинство снов – ерунда. Люди просто встряхивают свои воспоминания, как в калейдоскопе. Но есть другие сны – о рождении, о любви, о смерти. Сны, которые объясняют, что значит бытие. Я знаю, в это трудно поверить.

– Говори. Мне интересно.

– Существует море снов. Субстанция. И в этом море есть остров, который по крайней мере дважды предстает перед каждым из нас – в начале и в конце. Первыми о нем узнали греки. Платон назвал его Атлантидой... – Тут он прервался, наблюдая за произведенным впечатлением.

– Ты очень хочешь туда, правда? – тихо спросил Томми-Рэй.

– Очень, – подтвердил Джейф. – Я хочу плавать в этом море и посещать берег, где рассказывались все великие истории.

– Здорово.

– Что?

– Это было бы здорово.

Джейф засмеялся.

– Тебе еще много придется узнать, сын. И поработать. Ты сможешь помочь мне?

– Конечно! А в чем?

– Видишь ли, я не могу показываться в городе. Особенно днем. Дневной свет, он такой... не таинственный. Но ты можешь ходить по моим делам.

– А ты... останешься здесь? Я думал, мы уедем куда-нибудь вместе.

– Конечно, уедем. Потом. Но сперва нужно убить моего врага. Он сейчас слаб и ищет помощи. Он ищет своего сына.

– Это Катц?

– Да.

– Так нужно убить Катца.

– Не мешало бы, если позволят обстоятельства.

– Я уверен, что позволят.

– Хотя ты мог бы сказать ему спасибо.

– Почему это?

– Если бы не он, я бы до сих пор торчал под землей. Пока вы с Джо-Бет не нашли бы меня... если бы нашли. Из-за того, что сделали она и Катц...

– А что они сделали? Они трахались?

– Это так важно для тебя?

– Еще бы!

– Для меня тоже. Мне больно от мысли, что сын Флетчера касается твоей сестры. Но и Флетчеру от этого тоже больно. В этом мы с ним согласны. Вопрос был в том, кому из нас первому удастся выбраться на поверхность и воспользоваться этим.

– И это оказался ты.

– Да, я. Мне повезло. Моих воинов, моих тератов, легче всего добывать у умирающих. Одного мне подарил Бадди Вэнс.

– Где он сейчас?

– Там, откуда мы пришли. Помнишь, тебе показалось, что кто-то идет за нами? Я тогда сказал, что это собака.

– Покажи мне его.

– Вряд ли он тебе понравится.

– Покажи, папа. Пожалуйста!

Джейф свистнул. На этот звук деревья позади них всколыхнулись, как до того во дворе. Но на этот раз между них показалась голова – голова какого-то глубоководного чудища, выброшенного на берег, распухшего и исклеванного чайками так, что в нем открылось пятьдесят новых глаз и с десяток ртов, кожа вокруг которых висела лохмотьями.

– Здорово, – выдохнул Томми-Рэй. – Ты взял его у комика? Он что-то не кажется мне смешным.

– Такие исходят из людей, стоящих на пороге смерти, – сообщил Джейф. – Испуганных и одиноких. Они самые лучшие. Как-нибудь я расскажу тебе, в каких местах и из каких подонков я добывал материал для своих тератов.

Он оглянулся на город.

– Но здесь? Смогу ли я найти это здесь?

– Умирающих?

– Уязвимых. Тех, кого не предохраняет никакая вера, никакая мифология. Безумных. Испуганных.

– Можешь начать с матери.

– Она не безумна. Может, она и близка к этому, и страдает галлюцинациями, но она защитила себя. У нее есть вера, хоть и дурацкая. Нет... мне нужны люди без веры, нагие люди.

– Я знаю таких.

* * *

Если бы Томми-Рэй мог читать мысли людей, с которым сталкивался на улицах каждый день, он указал бы своему отцу сотни адресов. Все это были люди, которые покупали в Центре фрукты и готовые завтраки, люди с отменным здоровьем и ясными глазами, как и он сам, на вид счастливые и уверенные в себе. Может, иногда они обращались к психоаналитику, или повышали голос на своих детей, или плакали по ночам, когда очередной день рождения неумолимо приближал их к последней черте; но они жили в согласии с собой и с миром. У них было достаточно денег в банке, большую часть года их грело солнце, а для прохлады они могли бы назвать себя верующими во что-нибудь. Но их никто не спрашивал. Не здесь, не сейчас. В конце нашего столетия о вере не принято говорить без легкой насмешки, скрывающей стеснение. Поэтому о ней старались не говорить вообще, кроме особых случаев – свадеб, крещений и похорон.

Вот так и получилось, что за их ясными глазами давно умерла всякая надежда. Они жили от события к событию, заполняя промежутки между ними всякой ерундой вроде сплетен и слухов, и вздыхали с облегчением, когда их дети переставали задавать вопросы о жизни и делались такими же, как они.

И никто никогда не интересовался их верой и их страхами. До сих пор.

* * *

Когда Теду Элизандо было тринадцать, учитель рассказал их классу, что сверхдержавы накопили достаточно ракет, чтобы истребить все живое на планете много сотен раз. Эта мысль засела в его голове глубже, чем у товарищей, и он скрывал от них свои ночные кошмары об Армагеддоне, чтобы не быть высмеянным. Наконец, он и сам почти забыл об этом. В двадцать один он получил хорошую работу в Саузенд-Оукс и женился на Лоретте. В следующем году у них появился ребенок. И вскоре сон об огненном конце пришел, опять. Весь в поту, Тед вскочил и подошел к дочкиной кроватке. Она спала, как обычно, на животе. Тед смотрел на нее целый час или больше, потом вернулся в постель. И так это повторялось с тех пор почти каждую ночь, пока не стало чем-то вроде ритуала. Иногда дочка просыпалась и удивленно мигала на отца своими длинными ресницами. Потом она начинала улыбаться ему. Но это не успокаивало Теда. Ночные бдения расшатали его нервы, и кошмары начали посещать его не только в темноте ночи, но и средь бела дня, когда он сидел за рабочим столом. Солнце, освещающее бумаги перед ним, казалось ему зловещим атомным грибом, а любой ветерок доносил крики заживо сгорающих людей.

И вот однажды ночью, стоя у кровати дочери, он услышал, как летят ракеты. В ужасе он схватил Дон, пытаясь спрятать ее. Ее плач разбудил Лоретту, и она пошла искать мужа. Она нашла его в столовой – он уронил дочь на пол, когда увидел, как ее кожа обугливается и чернеет, а ручка превращаются в дымящиеся головешки.

Он провел месяц в больнице, потом вернулся в Гроув. Врачи посчитали, что в лоне семьи его шансы на выздоровление увеличатся. Через год Лоретта подала на развод, суд удовлетворил ее просьбу и поручил ей опеку над ребенком.

С тех пор лишь немногие навещали Теда. Все четыре года он проработал в зоомагазине, и эта работа не отнимала у него много сил. Ему было хорошо среди животных – они тоже не умели притворяться. Но к нему тянулись такие же неприкаянные. Так, Томми-Рэй, которому мать запретила приносить в дом животных, находил утешение в общении с Тедом и пользовался правом доступа в магазин в любое время, чтобы вволю поиграть с щенятами и ужами. Он знал историю Теда. Но они не были друзьями, и он никогда не бывал у Теда дома, до этой ночи.

– Я привел к тебе кое-кого, Тедди. Кое-кого, кто хочет познакомиться с тобой.

– Уже поздно.

– Он не может ждать. Это очень хорошая новость, и мне не с кем ею поделиться, кроме тебя.

– Хорошая новость?

– Мой отец. Он вернулся.

– Да? Слушай, я рад за тебя, Томми-Рэй.

– Не хочешь посмотреть на него?

– Ну...

– Конечно, он хочет, – сказал Джейф, выходя из тени и протягивая руку к Теду. – Друзья моего сына – мои друзья.

Увидев того, кого Томми-Рэй назвал своим отцом, Тед сделал испуганный шаг внутрь дома. Опять кошмар, как в прежние времена. Он никуда и не уходил, просто притаился и ждал. Теперь он стоял перед ним и улыбался.

– Мне нужно от тебя кое-что.

– Что такое, Томми-Рэй? Это мой дом. Ты не имеешь права...

– Это то, что тебе не нужно, – продолжал Джейф, приближаясь к Теду, – без чего тебе станет лучше.

Томми-Рэй зачарованно смотрел, как глаза Теда выкатываются из глазниц и он начинает издавать давящиеся звуки, будто его сейчас вырвет. Но изо рта у него ничего не появилось; вместо этого его поры начали источать бледное, клубящееся, на глазах сгорающее мерцание.

Томми-Рэй остолбенел. Происходящее напоминало гротескный магический акт. Капли выделений, игнорируя силу тяжести, танцевали в воздухе рядом с Тедом, притягиваясь друг к другу и соединяясь в куски твердого ноздреватого вещества, похожего на серый сыр. Вот уже это было единое существо; грубый набросок глубинного страха Теда. Томми-Рэй ухмыльнулся при виде его извивающихся лап и разнокалиберных глаз. Бедняга Тед, он таскал это в себе. Джейф прав – без этого ему будет лучше.

* * *

После этого они совершили еще ряд визитов, и каждый приносил им новую тварь, рождающуюся из потерянной души. Все они были белесыми и отдаленно напоминали рептилий, но каждая имела свои черты. Когда ночные приключения подошли к концу, Джейф подвел итог.

– Тоже искусство. Вроде рисования. Как ты думаешь?

– Ага. Мне понравилось.

– Конечно, это не Искусство. Но его эхо. Как и любой другой вид искусства.

– Куда ты теперь?

– Мне нужно отдохнуть. Где-нибудь в тени и прохладе.

– Я знаю такие места.

– Нет. Ты пойдешь домой.

– Зачем?

– Затем, что я хочу, чтобы город проснулся и решил, что мир такой же, как и был.

– А что я скажу Джо-Бет?

– Скажи, что ничего не помнишь. Извинись, если понадобится.

– Я не хочу, – пробормотал Томми-Рэй.

– Знаю, – сказал Джейф, кладя ему руку на плечо. – Но я не хочу, чтобы тебя отправились искать. Они могут найти вещи, которые должны открыться только в наше время.

Томми-Рэй усмехнулся.

– Сколько придется ждать?

– Ты ведь хочешь увидеть, как Гроув перевернется вверх тормашками?

– Еще бы!

Джейф засмеялся.

– Что папа, что сын. Потерпи, парень. Я скоро вернусь.

И, продолжая смеяться, он увел своих зверей в темноту.

4

Девушка его мечты ошибалась: солнце не каждый день сияло над штатом Калифорния. Хови понял это, когда проснулся. Небо было тусклым и серым; ни проблеска голубизны. Он добросовестно выполнил обычные упражнения, но только вспотел, а не почувствовал себя бодрее. Смыв пот под душем, он оделся и направился в Центр.

Он еще не придумал, что скажет Джо-Бет, когда увидит ее. По прошлому опыту он знал, что попытка начать разговор приведет его только к беспомощному заиканию. Поэтому лучше подождать. Если она расстроена, он ее утешит. Если сердита – покается. В любом случае надо загладить промахи предыдущего дня.

Если и было какое-то объяснение того, что случилось между ними накануне в мотеле, часы раздумий не открыл ему этого. Все, что он смог понять, – это что общий кошмар во сне каким-то образом нарушил их телепатическую связь. С этим ничего поделать было нельзя, оставалось ждать. При взаимном желании примирения они договорятся, когда войдут в заведение Батрика, сам воздух которого хранил воспоминание об их первой встрече.

Он направился прямо в ее магазин. За прилавком стояла Луис – миссис Нэпп. Больше никого не было. Он поздоровался, стараясь улыбаться как можно шире, и спросил, пришла ли Джо-Бет. Миссис Нэпп взглянула на часы и холодно уведомила его, что нет, не пришла, будет позже.

– Тогда я подожду, – сказал он и, не дожидаясь реакции, отошел к книжной полке у окна, где он мог наблюдать за входом.

Книги перед ним были сплошь религиозные. Одна заинтересовала его: «История Спасителя». На обложке был изображен коленопреклоненный человек на фоне восходящего солнца, и сообщалось, что книжка содержит Величайшее откровение Эпохи. Он открыл тощую брошюру и обнаружил, что она посвящена Великому белому богу древней Америки и издана мормонами. Прилагаемые картинки, изображающие различных божеств – Кепалькоатля, полинезийского Тангароа, Илла-Тики, Кукулькана, – рисовали один и тот же образ – высокий, бородатый, светлокожий и голубоглазый. Теперь, гласила брошюра, на исходе тысячелетия он возвращается в Америку под своим истинным именем: Иисус Христос.

Хови перешел к другой полке, пытаясь обнаружить книги, более соответствующие его настроению. Лирику, быть может, или пособие по технике чисел. Но, пробегая глазами по полкам, он увидел, что все книги в магазине посвящены одной теме. Молитвенники, толстые тома о Граде Божьем на земле, ученые труды о значении крещения. Среди них – иллюстрированная история жизни Джозефа Смита с фотографиями его фермы и Святой рощи, где ему впервые явилось видение. Хови прочитал текст внизу: «И увидел я две фигуры, сила и слава которых превосходили все описания, стоящие передо мной в воздухе. Один из них воззвал ко мне, называя по имени, и сказал...»

– Я звонила домой Джо-Бет. Там никто не отвечает. Должно быть, они куда-то уехали.

Хови оторвался от книги.

– Какая жалость, – произнес он, не вполне веря ей. Если она и звонила, то очень тихо.

Она, наверное, сегодня не придет, – продолжала миссис Нэпп, избегая взгляда Хови. – У нас с ней что-то вроде соглашения: она приходит, когда считает нужным.

Он знал, что это ложь. В рабочем времени Джо-Бет не было никакой свободы, он сам слышал, как ее отчитывали за опоздание. Но миссис Нэпп, как добрая христианка явно хотела выставить его из магазина. Видимо, ей не понравилось, с каким видом он просматривал книги.

– Поэтому вам незачем тут ждать. Вы можете прождать целый день.

– Неужели я напугаю ваших покупателей? – Хови добивался от нее ясности.

– Нет, – она напряженно улыбнулась. – Я этого не говорю.

Он шагнул к прилавку. Она чуть отступила, будто боялась его.

– Тогда что вы говорите? – он еще пытался сохранить вежливость. – Что вам конкретно не нравится? Моя стрижка? Мой дезодорант?

Она опять попыталась улыбнуться, но не смогла, несмотря на многолетний опыт притворства. Ее лицо лишь перекосилось.

– Я же не дьявол. Я никому не сделаю ничего плохого.

Она промолчала.

– Я р... р... я родился здесь. В Паломо-Гроув.

– Я знаю, – бросила она.

Так, так, подумал он, это уже ближе.

– А что вы еще знаете?

Ее глаза метнулись к двери, и он понял, что она молится своему Великому белому богу, чтобы кто-нибудь вошел и избавил ее от этого парня и его чертовых вопросов. Но ни бог, ни клиенты не появлялись.

– Что вы знаете про меня? – повторил Хови. – Ничего плохого, надеюсь?

Луис Нэпп чуть пожала плечами.

– Да нет.

– Тогда расскажите.

– Я знала вашу мать, – сказала она и замолчала, словно это могло удовлетворить его. Он ничего не ответил, но взглядом потребовал продолжения. – Конечно, не очень хорошо. Она была моложе меня. Но у нас все друг друга знают. И потом, когда все это случилось... это происшествие...

– М-м-можете г-говорить прямо, – перебил Хови.

– Что говорить?

– В-вы назвали это п-происшсствием, но это было изнасилование, так ведь?

Но ее взгляд красноречиво говорил, что она никогда не слышала или, во всяком случае, не произносила неприличного слова.

– Я не помню. А если бы и могла, – она глотнула воздух перед следующей фразой. – Зачем вы вообще сюда вернулись?

– Это моя родина.

– Вы не понимаете. Разве вы не заметили? Стоило вам приехать, как сразу погиб мистер Вэнс.

«Ну и что, черт возьми?» – хотелось крикнуть Хови.

В последние сутки он не очень следил за событиями, но слышал, что поиски тела комика, которые он наблюдал накануне, привели к еще большей трагедии. Но никакой связи здесь он не видел и не желал видеть.

– Я не убивал вашего Вэнса. И моя мать тоже.

Словно выполнив порученную ей миссию, Луис договорила остальное ровно, невыразительным тоном.

– Место, где была изнасилована ваша мать, – то самое место, где погиб мистер Вэнс.

– То же? – переспросил Хови.

– Да, – последовал ответ. – Так мне сказали. Сама я не проверяла. В жизни и так достаточно бед, чтобы искать их самой.

– И вы думаете, что я в этом виноват?

– Я этого не сказала.

– Нет. Но п... п... но вы п-подумали.

– Ну хорошо: да.

– И вы гоните меня из магазина, чтобы я не распространял заразу.

– Да, – сказала она так же ровно. – Именно.

Он кивнул.

– Ладно. Я уйду. Как только вы пообещаете, что скажете Джо-Бет, что я был здесь.

Лицо миссис Нэпп выразило колебание. Но страх перед тем, что он останется, был сильнее.

– Не так уж и много. Я ведь не требую от вас лжи. Так скажете ей?

– Да.

– Ради Великого белого бога Америки. Как там его? Кецалькоатль? Но ладно. Ухожу. Извините, если я помешал утренней торговле.

Оставив ее смотреть вслед с выражением паники на лице, он вышел из магазина на воздух. За те двадцать минут, что он провел внутри, туча рассеялась, и солнце осветило Холм, играя бликами на стенах Центра. Девушка его мечты оказалась права.

5

Грилло проснулся от телефонного звонка, протянул руку, сшиб бокал с шампанским – его последний пьяный тост гласил: «За Бадди, ушедшего от нас, но не забытого!» – выругался и снял трубку.

– Алло? – пробурчал он.

– Я тебя разбудила?

– Тесла?

– Люблю, когда вспоминают мое имя.

– Который час?

– Поздно уже. Пора вставать и трудиться. Я хочу, чтобы ты закончил свои труды на Абернети к моменту моего прибытия.

– Ты с чем? Прибытие?

– Ты ведь обещал мне обед за все эти сплетни про Вэнса. Так что давай, выполняй.

– А когда ты планируешь быть здесь? – осторожно осведомился он.

– О, не знаю. Где-то... – пока она думала, он положил трубку и ухмыльнулся, представив ее проклятия на другом конце провода. Улыбка, однако, сползла с его лица, едва он встал. Голова гудела, как барабан; если бы он допил последний бокал, он бы, наверное, вообще не смог подняться. Он позвонил вниз и заказал кофе.

– С соком, сэр? – предложил голос.

– Нет. Просто кофе.

– Яйца, круассаны...

– О, Господи, нет. Никаких яиц. Просто кофе.

– Мысль сесть за письменный стол вызывала такое же отвращение, как и мысль о завтраке. Вместо этого он решил встретиться со служанкой из дома Вэнса – Эллен Нгуен. Ее адрес все еще лежал у него в кармане.

Кофеин встряхнул его организм достаточно, чтобы он смог влезть в машину и добраться до Дирделла. Дом, который он отыскал, совсем не походил на место работы этой женщины. Он был маленьким-маленьким и очевидно нуждался в ремонте. Грилло уже предвидел будущий разговор: сердитая служанка, поливающая грязью своих хозяев. Такие разговоры могли быть и плодотворными, хотя чаще содержали сплошной вымысел. Но сейчас он сомневался в этом – то ли из-за грусти на ее лице, когда она впустила его и предложила кофе, то ли из-за постоянного хныканья ее ребенка в соседней комнате (она объяснила, что у него грипп), то ли просто потому, что рассказанное ею бросало тень не столько на Бадди Вэнса, сколько на нее. Последнее больше всего убедило его в подлинности приведенных ею фактов.

– Я была его любовницей, – сказала она. – Пять лет. Даже, когда Рошель жила в доме, а это длилось недолго, мы находили способы встречаться. Я думаю, она знала об этом. Поэтому и уволила меня при первой возможности.

– Вы уже не служите там?

– Нет. Она ждала удобного случая, и вы ей его предоставили.

– Я? – удивился Грилло. – Каким образом?

– Она заявила, что я заигрывала с вами. Типично для ее образа мыслей.

Не в первый раз за время их общения Грилло разглядел в этом спокойном замечании бурю чувств за внешним безразличием.

– Она судит обо всех по себе. Вы это заметили?

– Нет, – честно сознался Грилло.

Эллен, казалось, была удивлена.

– Подождите, – сказала она. – Я не хочу, чтобы Филипп нас слушал.

Она встала и пошла в спальню сына, сказала ему что-то, чего Грилло не расслышал, потом вернулась и плотно закрыла дверь.

– Он и так уже знает много такого, что мне не нравится. После одного только года в школе. Я хочу, чтобы он сохранил что-то... невинность, что ли? Да, наверное, именно невинность. Ведь скоро ему предстоит познать всякие гадости.

– Гадости?

– Вы же знаете людей, которые так и ждут случая надуть тебя и подчинить себе. С помощью силы или секса.

– А-а, да-да. Этого в самом деле не избежать.

– Так мы говорили о Рошели?

– Да.

– Что ж, это очень просто. До свадьбы с Бадди она была шлюхой.

– Что?

– Именно так. Чему вы так удивляетесь?

– Ну, не знаю. Она так красива. Неужели она не могла зарабатывать другим способом?

– Она привыкла к шикарной жизни, – сказала Эллен. Снова эта горечь, смешанная с брезгливостью.

– А Бадди знал это, когда женился на ней?

– О чем? О шикарной жизни или о том, что она шлюха?

– И то, и другое.

– Конечно. Отчасти поэтому он и женился на ней. Видите ли, у Бадди есть какая-то тяга к извращениям. Простите, я хотела сказать, была. Я никак не могу смириться с тем, что он умер.

– Должно быть, очень трудно говорить об этом так скоро после его смерти. Извините меня.

– Я ведь сама напросилась, – возразила она. – Я хочу, чтобы кто-нибудь узнал об этом. Чтобы все узнали. Ведь он любил меня, мистер Грилло. Только меня, все эти годы.

– А вы? Любили вы его?

– О, да, – сказала она тихо. – Очень. Конечно, он был ужасным эгоистом, но мужчины ведь все эгоисты, разве не так?

Она не дала времени Грилло ответить.

– Вы все думаете, что мир вертится вокруг вас. Я вижу то же у Филиппа, и даже не могу с этим бороться. Разница только в том, что вокруг Бадди мир какое-то время действительно вертелся. Его ведь любила вся Америка. Все знали его в лицо, все его жесты. И хотели знать все о его частной жизни.

– Это значит, что он рисковал, женившись на таков женщине, как Рошель?

– Я об этом и говорю. Но его тянуло ко всяким извращениям. Да, он здорово постарался, чтобы разбить свою жизнь.

– Надо было ему жениться на вас, – заметил Грилло.

– Это было бы еще хуже. Намного хуже, – с этими словами обуревающие ее чувства вдруг прорвались наружу. В глазах блеснули слезы. В этот же миг из спальни раздался зов мальчика. Она быстро закрыла рот ладонью, чтобы заглушить всхлипы.

– Я пойду, – сказал Грилло, вставая. – Его зовут Филипп?

– Да, – проговорила она почти неслышно.

– Пойду посмотрю, что с ним такое. Не волнуйтесь.

Он оставил ее вытирать слезы, которых уже ничто не сдерживало, и открыл дверь спальни.

– Привет! Меня зовут Грилло.

Мальчик, в лице которого еще сильней, чем у матери, проявлялась угрюмая правильность черт, сидел в постели, окруженный хаосом игрушек, карандашей и смятых листков бумаги. В углу молча работал телевизор.

– Ты Филипп, так ведь?

– Где мама? – ответил вопросом на вопрос мальчик.

– Сейчас придет, – успокоил Грилло, подходя к кровати.

Рисунки, разбросанные вокруг, в основном изображали какое-то раздутое существо. Грилло, сев на корточки, собрал листки с пола.

– Это кто?

– Человек-шар, – серьезно ответил Филипп.

– А как его зовут?

– Человек-шар, – последовал недовольный ответ.

– Он из телевизора? – спросил Грилло, изучая разно-четные рисунки.

– Нет.

– А откуда?

– Из моей головы.

– А он добрый?

Мальчик покачал головой.

– Может укусить?

– Тебя – может.

– Это невежливо, – услышал Грилло голос Эллен и обернулся. Она попыталась спрятать слезы, но они не укрылись от сына, тут же метнувшего на Грилло свирепый взгляд.

– Не подходите к нему близко, – предупредила Эллен. – Еще заразитесь.

– Ма! Я совсем здоров!

– А я говорю, нет. Сиди здесь, пока я провожу мистера Грилло.

Грилло встал, положив картинки на кровать.

– Спасибо, что показал мне Человека-шар.

Филипп не ответил, принимаясь разрисовывать еще один бумажный лист.

– То, что я рассказала, – продолжила Эллен, едва они вышли из поля зрения мальчика, – это еще не все. Я могу рассказать еще многое. Но сейчас я не могу.

– Я готов выслушать вас, когда захотите. Я в отеле.

– Может быть, я вам позвоню. А может, и нет. Ведь все, что я расскажу, – это только часть правды, так? А Бадди – целое, и вам никогда не удастся описать его правдиво. Никогда.

* * *

Эти слова крутились в голове Грилло, когда он возвращался в отель. Простая мысль, но в центре всего происходящего были Бадди Вэнс и его смерть, одновременно трагическая и загадочная. Но еще более загадочной оказалась его жизнь. Он узнал о ней достаточно, чтобы это заинтриговало его. Выставка на стенах дома («Подлинное искусство Америки»), служанка-любовница, которая до сих пор любит его, и жена-шлюха, которая не любит и вряд ли когда-нибудь любила. Достаточно живописно даже без этой абсурдной смерти. Весь вопрос в том, как об этом рассказать.

Абернети не колебался бы ни минуты. Он всегда предпочитал слухи фактам, а грязь – честности. Но тайна Гроува, которую Грилло видел везде: и в доме Бадди, и на краю его зияющей могилы, – требовала от него честного и полного рассказа, иначе он добавил бы путаницы и ничего никому не объяснил.

Первым делом он попытался расположить по порядку услышанное им за последние сутки: от Теслы, от Хочкиса, от Рошели и теперь от Эллен. К моменту возвращения в отель в его голове уже начали складываться контуры «Истории Бадди Вэнса». Но едва он сел за письменный стол, в голове его разлилась боль, лоб покрылся потом – первые признаки болезни. Он не желал замечать этого, пока не накатал двадцать страниц сумбурных заметок. Только после этого он осознал, что если его не укусил Человек-шар, то его создатель успешно заразил гостя гриппом.

6

На пути от Центра к дому Джо-Бет Хови понял, почему она упорно считала все, происшедшее между ними за эти дни, делом рук дьявола. Ничего удивительного: ведь она работала рядом с этой истеричкой в магазине, доверху наполненном мормонской литературой. Теперь, после разговора с Луис Нэпп, он хотел найти, наконец, Джо-Бет и объяснить ей, что в их отношениях нет никакой вины ни перед Богом, ни перед людьми и что в них не кроется никакой чертовщины.

Но эта его попытка не увенчалась успехом. Сначала он не мог даже попасть в дом. Он стучал и звонил в дверь минут пять, инстинктивно чувствуя, что внутри кто-то есть. Только когда он встал посреди улицы и принялся громко звать, глядя на закрытые окна, он услышал лязг открываемого замка и вернулся к крыльцу, чтобы объясниться, вероятно, с матерью Джо-Бет, Джойс Магуайр. С матерями ему везло; помогали очки, заикание и весь его вид примерного ученика. Но миссис Магуайр не обратила на это никакого внимания. Ее слова повторили слова Луис Нэпп.

– Ты не нужен здесь. Уходи. Оставь нас в покое.

– Мне нужно поговорить с Джо-Бет. Ведь она дома?

– Да, дома. Но она не хочет тебя видеть.

– Я хотел бы услышать, как она сама это скажет.

– Вот как? – и миссис Магуайр, к его удивлению, открыла перед ним дверь.

Внутри было темно, но он сразу увидел Джо-Бет, стоящую в дальнем конце холла. Она была в черном, словно собиралась на похороны. Светились только ее глаза.

– Скажи ему, – велела мать.

– Джо-Бет, – подал голос Хови. – Можно мне поговорить с тобой?

– Ты не должен был приходить, – тихо сказала Джо-Бет. Он едва расслышал ее сквозь омертвевший воздух. – Это опасно для всех нас. Не приходи сюда больше.

– Но я хотел поговорить с то...

– Бесполезно, Хови. Если ты не уйдешь, произойдут страшные вещи.

– Какие?

Но ответила не она, а ее мать.

– Ты не виноват, – ярость, с которой она его встретила, вдруг куда-то ушла. – Никто не винит тебя. Но пойми, Ховард: то, что случилось с твоей матерью и со мной, еще не закончилось.

– Нет, я этого не понимаю, – ответил он. – Совсем не понимаю.

– Может, это и к лучшему. Но все же уходи. Прямо сейчас, – она уже хотела закрыть дверь.

– П-п-п, – начал Хови, но прежде, чем он успел выговорить «подождите», дверь захлопнулась.

– Черт, – пробормотал он.

Несколько секунд он, как дурак, смотрел на закрытую дверь, пока на другой ее стороне возвращались на место замки и засовы. Поражение было полным. Его отвергала не только миссис Магуайр – Джо-Бет присоединилась к ней. Он не стал пробовать еще раз.

План действий родился у него, когда он уже шел по улице прочь от дома.

Где-то в лесу есть место, где миссис Магуайр, и его мать, и комик испытали страх. Может, именно там, на этом месте, он найдет дверь, которую не так легко будет закрыть перед ним.

* * *

– Так будет лучше, – сказала мать, когда звук шагов Хови замер вдали.

– Я знаю, – отозвалась Джо-Бет, продолжая глядеть на запертую дверь.

Мама права. События прошлой ночи – визит Джейфа и то, что он забрал у них Томми-Рэя, – значили прежде всего то, что ни в ком нельзя быть уверенным. Брат, которого она знала и любила, был отнят у нее неведомой силой, явившейся из пошлого. Все, что происходило в Гроуве, было частью этого. И Хови тоже. Но, виновник или жертва, он своим приходом в их дом грозил разрушить хрупкую преграду, которую они воздвигли перед кошмаром прошедшей ночи.

Но от этого ей не было легче. Ей хотелось кинуться к двери, распахнуть ее настежь, окликнуть его, сказать ему что-нибудь хорошее. Но что теперь могло быть хорошего? Разве может она общаться с этим парнем, своим вероятным братом, даже если она ждала его всю жизнь?

У матери был ответ на это; вечный ответ.

– Мы должны молиться, Джо-Бет. Молиться за избавление от бедствий. «Да развеется сила проклятого, кого Господь проклял от уст своих, и да уничтожится он славой Господней...»

– Не вижу я никакой славы, мама.

– Она грядет! Грядет!

– Не думаю, – Джо-Бет вдруг представила, что вечером вернется Томми-Рэй, вернется и на вопрос о Джейфе ответит невинной улыбкой, будто ничего не случилось. Был ли он тем Проклятым, о гибели которого мама сейчас так усердно молилась? Неужели это его Господь проклял от уст своих? Джо-Бет надеялась, что это не так, и молилась лишь о том, чтобы Господь не судил Томми-Рэя чересчур строго. И ее тоже.

* * *

Хотя за пределами леса сияло солнце, в гуще его царил полумрак. Звери и птицы, живущие здесь, куда-то попрятались, но Томми-Рэй все равно ощущал их присутствие. Они следили за каждым его шагом, словно он вышел на охоту. Здесь он тоже был нежеланным гостем. Это ощущение росло с каждым пройденным ярдом. Он услышал тот же шепот, что и накануне, когда он решил, что это бред. Но теперь ни одна клетка его организма не сомневалась в правдивости слышимого. Кто-то звал его, кто-то хотел его видеть. Вчера он не откликнулся. Но сегодня...

Какой-то импульс побудил его взглянуть вверх на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву. Он не отвел взгляд от яркого света, а лишь шире открыл глаза, и солнце дочти ослепило и слегка заворожило его. В обычных условиях он терпеть не мог такого: почти не пил, останавливаясь сразу, как только начинал терять самоконтроль, а о наркотиках не мог думать без отвращения. Но теперь он приветствовал это чувство, приветствовал солнце, внезапно затмившее бледную реальность.

Когда он опустил глаза, его полуослепшему взору открылось странное зрелище. Мир вокруг взорвался ослепительными красками; воздух стал почти осязаемым. Он видел образы, выплывающие из каких-то неведомых глубин подсознания, ничего подобного он вспомнить не мог.

Посреди леса перед ним вдруг открылось окно – совершенно реальное, с виднеющимися за ним морем и небом.

Следом еще одно видение, более зловещее: полыхающие в костре книги и бумаги. Он шел по огню, видя, что видения не повредят ему, напротив, он жаждал увидеть еще и еще.

Третье видение было еще более странным: пляшущие языки огня превратились в стаю рыб, мечущихся вокруг в радужном хороводе.

Это зрелище заставило его рассмеяться. От смеха все три видения как будто соединились в одну сверкающую мозаику, в которой кружились огни, рыбы, небо, море и деревья, скрывая окружающий лес.

Рыбы, как звезды, взвились во внезапно позеленевшее небо. Трава под его ногами качалась, как волны, но он не чувствовал ног, не чувствовал вообще ничего, кроме своего сознания, которое было центром всей этой круговерти.

Тут вдруг возник панический вопрос. Если он – это сознание, то его тело? Утонуло с рыбами? Или сгорело с огнями?

«Я теряю контроль над собой. Тело я уже потерял, а теперь и контроль потеряю. О, Господи! Господи!»

«Тсс, – прошептал кто-то у него в голове. – Все хорошо».

Он остановился, или ему это показалось.

– Кто здесь? – спросил он (или ему показалось, что спросил).

Мозаика еще окружала его, и он попытался отогнать ее громким голосом. Все это не нравилось ему.

– Я хочу видеть!

«Я здесь. Ховард, я здесь».

– Прекрати это! – взмолился он.

«Что „это“?»

– Картинки. Убери их!

«Не бойся. Это реальный мир».

– Нет! – закричал Хови. – Нет! Нет!

Он поднес руки к лицу, чтобы избавиться от этого кошмара, но руки, его собственные руки, оказались в заговоре против него.

В середине обеих ладоней на него смотрели глаза – его глаза. Это было уж слишком. Он испустил крик ужаса и упал. Рыбы и огни засветились перед глазами.

Едва он ударился о землю, они исчезли, словно кто-то невидимый повернул выключатель.

Он немного полежал, ожидая нового подвоха, потом, с опаской поглядывая на свои руки, стал подниматься, Вставая, он крепко ухватился за ветку дерева, чтобы ощутить реальность мира.

«Ты разочаровываешь меня, Хови», – раздался вновь голос.

Впервые за все время Хови понял, откуда он доносился: из точки ярдах в десяти от него, где в просвет между деревьями проникали солнечные лучи. Купаясь в них, там стоял одноглазый человек с волосами, связанными сзади в хвост. Его уцелевший глаз в упор смотрел на Хови.

– Ты видишь меня? – спросил он.

– Да. Хорошо вижу. Кто ты?

– Меня зовут Флетчер. Ты – мой сын.

Хови еще крепче ухватился за ветку.

– Что?

На лице Флетчера не было улыбки. Было ясно, что он не шутит. Он вышел из-за деревьев.

– Не люблю прятаться. Особенно от тебя. Но тут так много людей! – он повел вокруг руками. – Везде люди искали труп. Представляешь? Я потерял целый день.

– Вы сказали «сын»?

– Да. Правда, хорошее слово?

– Вы шутите.

– Брось, – лицо Флетчера оставалось серьезным. – Я давно уже зову тебя.

– А как вы проникли в мою голову?

Флетчер не стал отвечать на этот наивный вопрос.

– Я звал тебя потому, что ты мне нужен. Но ты сопротивлялся. Наверное, я на твоем месте вел бы себя так же. Отвернулся бы от пылающего куста. Мы ведь похожи. Одна семья.

– Я вам не верю.

– Хочешь еще увидеть эти видения? Это можно устроить. Я всегда применял мескалин, но, думаю, теперь это не понадобиться.

– Нет.

– Попробуй. Тебе наверное понравится.

– Меня от них тошнит.

– Это просто от слишком большой дозы. Тебе нужно учиться, Ховард. Это и был первый урок.

– Урок чего?

– Смысла бытия. Алхимии, биологии и метафизики – всего вместе. Я тоже учился долго, но в результате стал тем, кем стал, – он ткнул себя пальцем в грудь. – Можно было, конечно, показаться тебе и сразу, но я решил немного тебя подготовить.

– Это сон, – сказал Хови. – Я слишком долго смотрел на солнце и перегрел мозги.

– Я тоже люблю смотреть на солнце. Но это не сон. Мы оба здесь, это реально, как жизнь, – он протянул вперед руки. – Подойди, Ховард. Обними меня.

– Нет.

– Чего ты боишься?

– Вы не мой отец.

– Верно, – согласился Флетчер. – Я один из них. Был и другой. Но поверь мне, Ховард, я приложил к этому немалые усилия.

– Что за чушь вы несете!

– Почему ты так сердишься? Неужели из-за дочки Джейфа? Забудь ее, Ховард.

Хови сдернул с лица очки и уставился на Флетчера. – Откуда вы знаете про Джо-Бет?

– Я знаю обо всем, что ты думаешь, сын. Во всяком случае, о твоей влюбленности. И мне это не нравится.

– А почему это должно не нравиться мне?

– Я сам никогда в жизни не влюблялся, но я ощущал твои чувства, и они мне не понравились.

– Если ты и ее...

– Она не моя дочь. Ее отец – Джейф, и он сидит в ее голове, как я в твоей.

– Это сон, – опять сказал Хови. – Всего-навсего дурацкий сон.

– Тогда попробуй проснуться, – посоветовал ему Флетчер.

– А?

– Я говорю, попробуй проснуться. Тогда мы покончим со скептицизмом и займемся чем-нибудь более полезным.

Хови опять надел очки и смог рассмотреть лицо Флетчера. На нем по-прежнему не было улыбки.

– Ну! Покончи, наконец, с сомнениями, иначе мы потеряем еще больше времени. Это не сон. И не игра. Если ты не поможешь мне, под угрозой окажется не только моя жизнь.

– Черт побери! – Хови стиснул кулаки. – Я сейчас проснусь. Смотри!

И он изо всех сил ударил ствол ближайшего дерева, тут же осыпавшего его градом листьев.

Еще удар. Ничего. Только тупая боль в руке. Еще удар, и еще. Никаких результатов. Флетчер остался стоять, где стоял. Хови еще раз ударил по дереву, чувствуя, как кровоточат сбитые костяшки пальцев. Кроме усиления боли, ничего не менялось, но он не хотел признавать своего поражения и бил снова и снова.

– Просто сон, – сказал он вслух.

– Ты же не просыпаешься, – мягкий голос Флетчера сзади. – Остановись, пока не сломал что-нибудь. Пальцы не так просто заживают, помни это.

– Всего-навсего сон...

– Остановись, слышишь?

Но Хови двигало не только желание пробудиться. Еще и гнев на Джо-Бет, на ее мать, на его мать и на себя самого, играющего в простачка, когда мир вокруг так дьявольски мудр и изощрен. Только бы проснуться, и он никогда больше не будет простачком!

– Ты сломаешь руку, Хови.

– Я хочу проснуться.

– Ну, и что дальше?

– Я хочу проснуться.

– А как же ты обнимешь ее сломанной рукой?

Он замер, потом оглянулся на Флетчера. Боль внезапно стала невыносимой. Краем глаза он видел, что листва деревьев сделалась багровой. Его затошнило.

– Она... не позволит... мне... обнять, – прошептал он. – Она... заперлась...

Разбитая рука беспомощно упала. Он знал, что из нее течет кровь, но боялся взглянуть. Пот на его лице внезапно превратился в капли холодной воды. И весь он оказался в воде и поплыл прочь от Флетчера, лихорадочно работая здоровой рукой, вверх, к солнцу.

Солнечный луч, пробившийся сквозь листву, коснулся его лица.

– Это... не сон, – пробормотал он.

– Стоило так стараться, – услышал он голос Флетчера сквозь заполнивший голову звон.

– Меня... сейчас... стошнит... Не могу видеть свою...

– Что, сын?

– Свою...

– Кровь?

Хови кивнул. Это была ошибка. Мозг всколыхнулся в черепе, заполняя своей мягкой массой весь мир. Хови успел ощутить полное отсутствие звуков, будто уши залили воском, и влажную тяжесть закрытых ресниц.

«Все», – подумал он и потерял сознание.

«Я долго ждал света, сынок, глубоко в скале. И вот я здесь. Но нам с тобой некогда радоваться этому или играть в игры. Не время».

Хови застонал. Мир снаружи никуда не делся; надо было только открыть глаза. Но Флетчер велел ему не торопиться.

«Я донесу тебя».

И действительно, Хови чувствовал руки своего отца, несущие его сквозь тьму. Они казались громадными. Или это он уменьшился, снова стал ребенком?

«Я никогда не хотел становиться отцом, – сказал Флетчер. – Все что-то мешало. Но Джейф решил завести детей чтобы они помогали ему в этом мире. Мне пришлось сделать то же самое».

– А Джо-Бет?

«Что?»

– Она чья?

«Его, конечно, Джейфа».

– Так мы... не брат с сестрой?

«Нет, конечно. Они с братом – его создания, а ты – мое. Поэтому ты и должен помочь мне, Хови. Я сейчас слабее, чем он. Мечтатель. Я всегда таким и был. Одуревший от наркотиков мечтатель. А он уже поднял своих проклятых тератов...»

– Кого?

«Его тварей. Его армию. То, что он забрал у комика и на чем забрался наверх. А у меня ничего нет. У умирающих редко остаются мечты. Только страх. Ему нравится страх».

– Кому «ему»?

«Джейфу. Моему врагу»

– А кто ты?

«Я его враг».

– Это не ответ. Мне нужен другой.

«Некогда. У нас нет времени, Хови».

– Ну, хоть главное. Костяк.

Хови почувствовал, как Флетчер внутри его головы улыбается.

«Костяк? Сколько угодно. Рыбы, птицы, неведомые твари из глубин земли. Но ты уверен, что это так важно?»

– Что за чепуху ты несешь?

«Хови, мне нужно рассказать тебе много удивительного. Но нам некогда. Может быть, кое-что я тебе и покажу». В его голосе вдруг послышалась тревога.

– Что ты хочешь делать?

«Приоткрыть тебе мою душу, сын».

– Ты боишься...

«У меня нет другого выхода».

– Но я не хочу!

«Поздно», – сказал Флетчер.

Хови почувствовал, что руки, держащие его, разжимаются, что он падает. Типичный ночной кошмар: падение в пустоту. Но в его голове равновесие сохранялось, только вместо лица Флетчера в мозг хлынули его мысли.

Не слова, нет: сами мысли. Они захлестнули мозг Хови, и он барахтался в них, как совсем недавно в воде.

«Не бойся. Не пытайся плыть. Расслабься и войди в меня. Стань мной».

«Не хочу! – ответил он. – Если я утону, я перестану быть собой. Стану тобой. Я этого не хочу».

«Рискни. Другого выхода нет».

«Не хочу! Не могу! Я буду... сопротивляться...»

Он начал бороться, пытаясь вырваться из окружавшей его стихии. Но мысли и образы продолжали вливаться в его мозг, обгоняя друг друга.

«Между этим миром, который называется Космос – или „Прах“, или „Суета сует“, – между ним и Метакосмосом, называемым также Тем Светом или Убежищем, лежит море, называемое Субстанция...»

Среди всех этих непонятных вещей образ моря был единственным знакомым Хови, и он вспомнил сон, который они видели вместе с Джо-Бет. Они плыли по этому морю рядом, обнаженные, их волосы переплетались в воде. Воспоминание уменьшило страх, и он смог опять прислушаться к словам Флетчера.

«...и в этом море есть остров...» Он увидел его где-то вдали. «...называемый Эфемерида...»

Чудесное слово и чудесное место. Вершина его скрывается в тучах, но склоны освещены ярким светом. Светом не солнца, но духа.

«Хочу туда, – подумал Хови. – Хочу быть там вместе с Джо-Бет».

«Забудь ее».

«Скажи, как туда попасть? Где эта Эфемерида?»

«Явление Тайны, – ответили ему мысли отца, – мы видим трижды в жизни. При рождении, при смерти и еще в ту ночь, когда впервые спим с тем, кого любим».

«Джо-Бет».

«Я говорю – забудь ее».

«Я хочу туда с Джо-Бет! Мы поплывем туда вместе».

«Нет».

«Да. Она и есть та, кого я люблю. Только скажи...»

«Я говорю: забудь ее».

«Нет! О, Господи, нет!»

«Все, что создано Джейфом, слишком испорчено, чтобы его любить. Слишком опасно».

«Она самая красивая и добрая в мире».

«Она отказалась от тебя», – напомнил Флетчер.

«Я верну ее».

Теперь в его сознании ее образ вытеснил остров и море. Воспоминания заслонили мысли его отца, и он очнулся. Снова пришла тошнота, и с ней – солнечный свет, пробивающийся через листву.

Он открыл глаза. Флетчер уже не держал его, если он и делал это раньше. Хови лежал на траве лицом вверх.

Рука его ниже локтя онемела и страшно болела. Эта боль была первое, что он почувствовал, очнувшись. Второе – ощущение, что он все-таки проснулся. Но человек с волосами, связанными в хвост, не исчез. Он был реален; значит, то, что он говорил, тоже было реальным. Это его отец, хорошо это или плохо. Он поднял голову из травы, когда Флетчер заговорил:

– Ты не понимаешь, в каком мы отчаянном положения. Джейф вторгнется в Субстанцию, если я не остановлю его.

– Не хочу этого слышать, – сказал Хови.

– На тебе лежит ответственность. Я не создал бы тебя, если бы не был уверен, что ты поможешь мне.

– Ах, как трогательно! Прикажешь тебя благодарить? – Хови начал подниматься, стараясь не смотреть на распухшую руку. – Ты не должен был показывать мне остров, Флетчер. Теперь я знаю, что то, что было у нас с Джо-Бет, это реальность. Она не испорчена. И она не моя сестра. Поэтому я пойду и верну ее.

– Послушай меня! Ты же мой сын. Ты должен меня слушаться!

– Поищи себе других рабов. У меня есть дела поважнее.

Он повернулся к Флетчеру спиной, но тот моментально возник перед ним снова.

– Как ты это делаешь?

– Есть много таких штук. Я научу тебя им. Только не уходи, Ховард.

– Никто никогда не называл меня Ховард, – сказал Хови, пытаясь оттолкнуть Флетчера рукой. Только тут он увидел, что рука распухла и покрылась коркой засохшей крови. Кровь была и на траве, красное на зеленом. Флетчер отшатнулся.

– Тебе не нравится вид крови, да?

Во внешности Флетчера что-то неуловимо изменилось – слишком неуловимо, чтобы Хови мог это понять. Или он просто вышел из тени на свет? А может, кусок неба, запертый в его груди, вдруг поднялся к глазам и выглянул в них? Что бы это ни было, оно пришло и ушло.

– У меня предложение, – сказал Хови.

– Что это, сын?

– Уходи и оставь меня в покое.

– Мы же только вдвоем. Против всего мира.

– Ты просто чокнутый, понятно? – Хови больше не смотрел на Флетчера. – Ты считаешь меня идиотом? Хватит! Я уже не идиот! Я пойду к ней. Она любит меня.

– Но и я тебя люблю.

– Ты лжешь.

– Может быть. Но я могу этому научиться.

Хови пошел прочь.

– Я научусь! – слышал он позади голос отца. – Ховард, послушай! Я научусь!

* * *

Он не бежал – просто не мог. Но все же ему удалось добраться до дороги, ни разу не упав. Там он немного отдохнул, убежденный, что Флетчер не будет преследовать его на открытой местности. Кажется, ему не по вкусу излишнее внимание к своей персоне. Отдыхая, он думал. Сперва он вернется в мотель и перевяжет руку. А потом?

Потом пойдет в дом Джо-Бет. С хорошими новостями. Он найдет способ сообщить их ей, даже если придется ждать всю ночь.

Солнце палило изо всех сил. Он медленно, шаг за шагом, выбирая взглядом дорогу, побрел назад, к здоровью, к счастью.

* * *

В лесу, оставшемся позади, Флетчер проклинал свою недипломатичность. Ну зачем ему понадобилось от банальных слов переходить сразу к видениям, не нащупав между ними среднего: простого умения общаться, каким обладают все люди старше десяти лет. Он не смог убедить сына, и тот бежал от него, заподозрив в вероломстве. Теперь положение было почти безвыходным. Без сомнения, Джейфу-то удалось поладить со своими детьми. Он всегда был хорошим дипломатом. Теперь он пошлет их в Санта-Катрину за Нунцием. Они стали его агентами в Космосе. И Ховард, его Ховард, направился прямиком в объятия одного из этих агентов. У него оставался лишь один выход – самому отправиться в Гроув и поискать людей, у которых можно добыть галлюциногены.

Медлить нельзя. Через несколько часов зайдет солнце, и Джейф станет хозяином положения. Ему совсем не хотелось выходить на всеобщее обозрение, но разве он мог выбирать? Может, ему удастся войти в чьи-нибудь сны, хоть еще и не ночь.

Он посмотрел на небо и вспомнил свою комнату в миссии, где они с Раулем слушали Моцарта и смотрели, как облака плывут над океаном, все время меняя форму. То они становились деревом, то собакой, то человеческим лицом. В один прекрасный день, когда война с Джейфом окончится, он тоже станет облаком.

Тогда он забудет тоску, охватившую его теперь. Рауль ушел. Ховард ушел. Все покинули его...

Только неизменные существа испытывают боль. Вечно меняющиеся ее не знают. Прекрасна их страна без границ, где царит один бесконечный день.

Как ему хотелось туда!

7

Для Уильяма Витта, преуспевающего бизнесмена из Паломо-Гроув, худшие ночные кошмары этим утром стали реальностью. Он, как обычно, вышел из своего элегантного одноэтажного особняка в Стиллбруке, чтобы отправиться на работу. Но что-то этим утром было не так. Он не мог сказать, что именно, но чутье говорило ему, что его любимый город болен, и болен опасно. Большую часть утра он провел у окна своего кабинета, глядя на расположенный напротив супермаркет. Он играл двойную роль – торгового центра и места встреч, и любой житель Гроува посещал его хотя бы раз в неделю. Уильям гордился тем, что знал по именам девяносто восемь процентов всех, входящих в двери. Многие из них пользовались его услугами, когда покупали дома, расселялись с подросшими детьми или уезжали из города. И они его знали – называли по имени, обсуждали его новый галстук (у него их было сто одиннадцать), звали в гости.

Но сегодня, глядя в окно, он не испытывал привычной радости. То ли из-за смерти Бадди Вэнса, то ли из-за трагедии, которая за этим последовала, люди не проявляли при встрече обычного радушия. А может, они, как и он, проснулись сегодня со странным чувством беспокойства, причины которого не могли объяснить?

Так он и стоял, не в силах справиться с непонятным ощущением. Потом решил пройтись. Можно было оценить для продажи три дома – два в Дирделле и один в Уиндблафе. Пока он ехал в Дирделл, беспокойство не уменьшалось. Палящее солнце пыталось растопить кирпичи и бетон, сжечь ухоженные лужайки и стереть его любимый Гроув с лица земли.

Оказалось, что оба дома требуют значительного ремонта, и, изучая различные их качества, он настолько отвлекся от своих страхов, что на пути в Уиндблаф решил, что все в порядке. Он просто переработал. Тем более впереди у него было более приятное дело. Дом в Уилд-Черри, куда он направлялся, Витт знал хорошо и уже предвкушал будущее рекламное объявление: «Стань королем Холма! Превосходный семейный особняк ждет тебя!»

Он отыскал ключ от входной двери и отпер ее. Жильцы оставили дом еще весной, и воздух внутри был спертым и насыщенным пылью. Ему нравился этот запах. В пустых домах таилось какое-то очарование. Ему нравилось думать, что эти дома ждут; как чистые листы бумаги ждут, когда их раскрасят яркими красками. Он прошелся по дому, отщелкивая в уме дежурные фразы:

«В идеальном состоянии. Удовлетворит самого взыскательного покупателя. Три спальни, две ванные комнаты, стены обшиты березовыми панелями, оборудованная кухня, терраса, крытый дворик...»

Он уже определил и цену. Обойдя все комнаты, он отпер дверь и вошел во двор. Дома в этом районе были большими и дворы их тоже. Вот тут нужно было поработать. Газон зарос, да и деревья придется подрезать. Он сошел в нагретую солнцем траву, чтобы измерить бассейн. Его так и не осушили после смерти миссис Ллойд, предыдущей владелицы дома. Вода стояла низко, и ее сплошь покрыла зеленая ряска, издававшая отвратительный запах. Прежде чем измерить глубину, он на глаз прикинул размер бассейна – он насобачился делать это не хуже, чем линейкой. Он как раз перемножал результат, когда сонная вода посреди бассейна забурлила. Он немного отступил от края, решив поскорее вызвать службу по ремонту бассейнов. Что бы там ни завелось – рыба или просто какая-то гниль – это нужно было убрать.

Вода взволновалась снова, и он вдруг вспомнил другой день, давным-давно, и другое волнение на воде. Он попытался подавить эти воспоминания, отвернувшись от бассейна. Но память не уходила – он снова видел четырех девушек: Кэролайн, Труди, Джойс и Арлин, прелестную Арлин, так ясно, будто он шпионил за ними только вчера. Он вновь видел, как они сбрасывают одежду; слышал их смех и голоса.

Он повернулся к бассейну. Его поверхность снова успокоилась. Потом взглянул на часы. Он ушел из офиса всего полтора часа назад. Если поспешить с этим домом, он еде успеет заехать домой и посмотреть какой-нибудь фильм из своей коллекции. Предвкушение наслаждения, подогретого давними воспоминаниями, заставило его ускорить шаги. Он запер дверь, ведущую во двор, и поднялся наверх.

На полпути какой-то звук заставил его насторожиться.

– Кто здесь? – спросил он.

Никакого ответа, но звук повторился. Он снова задал тот же вопрос; получился странный диалог вопросов и звуков. Может, это дети? В последнее время они взяли привычку залезать в пустые дома. Впервые ему представился случай поймать их на месте преступления.

– Спуститесь вниз? – он старался говорить как можно более грозным голосом. – Или мне самому вытащить вас?

Единственным ответом был тот же тихий звук, будто маленькая собачонка перебегала по деревянному полу.

Ну ладно, подумал Уильям. Он снова пошел наверх, топая изо всех сил, чтобы напугать непрошеных пришельцев. Он знал почти всех детей Гроува по именам и кличкам. А тех, кого не знал, мог легко отыскать на школьном дворе. Сейчас он им задаст урок, чтобы другим неповадно было.

Но, когда он поднялся наверх, все стихло. Солнце, заглядывающее в окно холла, смягчило его беспокойство. Ничего страшного. Страшными были ночные улицы Лос-Анджелеса и звук ножа, когда его точат о кирпич. А здесь Гроув, его тихий, солнечный Гроув.

Словно в подтверждение этого из-за зеленой двери хозяйской спальни к нему выкатилась игрушка: белая сороконожка фута в полтора длиной. Ее пластиковые конечности ритмично цокали по полу. Он улыбнулся. Дети выпустили игрушку, чтобы умилостивить его. Все еще улыбаясь, Уильям нагнулся, чтобы поднять ее.

Едва пальцы коснулись сороконожки, его, как током, пронзило, и в следующую секунду он увидел, что это была вовсе не игрушка. Под его рукой она была мягкой и теплой, конвульсивно извивающейся. Отчаянным движением он попытался сбросить ее, но тварь уцепилась за его кисть и карабкалась выше по руке. Уронив блокнот и карандаш, он другой рукой оторвал ее и швырнул на пол. Тварь упала на спину и осталась лежать, шевеля многочисленными лапками, как креветка. Тяжело дыша, Уильям стоял у стены, пока из-за двери не послышался голос:

– Ну, хватит там стоять. Входите.

Это не ребенок, понял Уильям, но в первые секунды обрадовался, что его не оставят наедине с жуткой тварью.

– Мистер Витт, – второй голос, знакомый ему.

– Томми-Рэй? – спросил Уильям, не в силах скрыть облегчение. – Томми-Рэй, это ты?

– А то кто же? Входите! Мы вас ждем.

– Что тут такое? – спросил Уильям и вошел, далеко обходя бьющееся на полу животное. Ситцевые занавески миссис Ллойд были плотно задернуты, и после освещенного солнцем холла Уильям на мгновение ослеп. Вскоре он различил Томми-Рэя Магуайра, стоящего посреди комнаты, и за ним, в темном углу, кого-то еще. Один из них купался в бассейне, подумал он – знакомый запах ряски ударил ему в нос.

– Зря ты сюда забрался, – обратился он к Томми-Рэю. – Ты что, не знаешь, что это нарушение? Этот дом...

– Не хочешь ли поговорить с нами? – перебил его Томми-Рэй. Он шагнул к Уильяму, заслонив своего приятеля в углу.

– Это тебе так не обойдется...

– Да-да, конечно, – равнодушно отозвался Томми-Рэй.

Он сделал еще шаг и внезапно оказался у двери за спиною Уильяма. Только тут он разглядел бородатого мужчину, сидящего в углу и окруженного тварями, весьма похожими на ту сороконожку. Они покрывали его, как живая броня, и медленно шевелили лапками, словно делали массаж. Их было так много, что туловище человека казалось вдвое больше, чем у обычных людей.

– О, Господи, – прошептал Уильям.

– Здорово, правда? – спросил Томми-Рэй.

– Я вижу, вы старые знакомые с Томми-Рэем? – заговорил мужчина. – Скажи-ка мне, как он себя вел?

– Что все это значит, черт возьми? – спросил Уильям у Томми-Рэя. Глаза у того вспыхнули.

– Это мой отец. Это Джейф.

– Мы были бы рады узнать тайны твоей души, – сказал Джейф.

Уильям сразу же вспомнил о своей домашней коллекции. Откуда они узнали? Неужели Томми-Рэй шпионил за ним. Шпионил за шпионом?

Уильям покачал головой.

– У меня нет никаких тайн.

– Может, и так, – заметил Томми-Рэй. – Обычный дерьмовый зануда.

– Не может быть, – сказал Джейф.

– Может, – настаивал Томми-Рэй. – Посмотри на него. На его галстук и сутенерские ужимки.

Слова Томми-Рэя задели Уильяма, но взгляд Джейфа словно приковал его к месту.

– Самый дерьмовый зануда во всем этом чертовом городишке.

В ответ Джейф снял с себя одну из тварей и кинул в Томми-Рэя. Попадание было точным. Тварь с дюжиной хлыстообразных хвостов и крошечной головкой ударилась о лицо Томми-Рэя, зажав ему рот. Тот покачнулся и, отодрав от себя тварь с комичным поцелуйным звуком, обнажил ухмылку, которой вторил смех Джейфа. Потом он бросил животное обратно хозяину, но менее метко – оно свалилось на пол у самых ног Уильяма. Он отшатнулся, вызвав новый приступ смеха у отца с сыном.

– Не бойся, оно тебе не повредит, – сказал Джейф, отсмеявшись. – Пока я не захочу.

Он поманил тварь к себе, и она, быстро перебирая лапками, утвердилась на его животе.

– Ты ведь знаешь их, – сказал Джейф.

– Ага. И они его знают, – добавил Томми-Рэй.

– Вот этот, к примеру, – Джейф указал на членистое существо размером с кошку. – Это от женщины... как ее звали, Томми?

– Не помню.

Джейф стряхнул тварь, похожую на громадного скорпиона, к своим ногам. Та в панике попыталась вернуться на насиженное место.

– Ну, та женщина с собаками. Что-то вроде Милдред.

– Даффин, – предположил Уильям.

– Вот! – воскликнул Джейф, ткнув в него пальцем. – Даффин! Как мы легко все забываем! Конечно же, Даффин.

Уильям знал Милдред. Он видел ее почти каждое утро со сворой собак. Всегда казалось, что она забыла, куда идет и зачем вообще вышла из дома. Но что общего между ней и этим скорпионом?

– Я вижу, ты в недоумении, Витт, – сказал Джейф. – Ты думаешь: неужели это новый питомец Милдред? Ответ: конечно, нет. Это всего-навсего сокровенная тайна Милдред, обретшая плоть. И от тебя я хочу того же, Уильям. Твои сокровенные тайны.

Будучи нормальным человеком, Уильям разглядел вдруг грязный подтекст предложения этого типа. Они с Томми-Рэем вовсе не отец с сыном. Они любовники. И его склоняют, затемняя суть болтовней.

– У меня никогда ничего такого не было. Томми-Рэй подтвердит. Никаких... сокровенных...

– И ты ничего не боишься?

– Всякий боится чего-нибудь.

– Но некоторые больше. И ты... я уверен. У тебя в голове много дряни, Уильям. Я просто хочу вытащить из тебя все это. Зачем оно тебе?

Вот, еще один намек. Уильям услышал, как Томми-Рэй сделал шаг в его направлении.

– Стой на месте, – предупредил Уильям, но это был чистый блеф, и улыбка Томми-Рэя подтверждала это.

– Тебе же будет лучше, – сказал Джейф.

– И намного, – подтвердил Томми-Рэй.

– Это не больно. Но... может, только немного, сперва. Но зато ты вытряхнешь из себя всю дрянь. Станешь другим человеком.

– Милдред – это не все, – сообщил Томми-Рэй. – Мы прошлой ночью побывали у многих. Я показывал дорогу.

– У меня чутье. Я и сам чуял, куда идти.

– Луиза Дойл. Крис Сипара. Гарри О'Коннор...

Уильям знал их всех.

– Гантер Розбери. Мартина Несбит...

– У Мартины мы выудили прелестную штуковину, – добавил Джейф. – Она там, во дворе. Охлаждается.

– В бассейне? – пробормотал Уильям.

– Видел?

Уильям покачал головой.

– А жаль. Было бы полезно посмотреть, что эти люди скрывали многие годы. Ты думаешь, что ты их знаешь, но у всех них есть страхи, в которых они никогда не сознаются; темные уголки в душе, которые они скрывают улыбкой. Там живет такое, – он указал на существо, напоминающее безволосую обезьяну с паучьими лапами. – Я только вызываю их наружу.

– И у Мартины?

– Конечно, – гордо подтвердил Томми-Рэй. – Чем она лучше прочих.

– Я зову их «тераты», – сказал Джейф. – Это значит врожденные чудом", чудовища. Как они тебе?

– Я... я хотел бы посмотреть на то... от Мартины, – ответил Уильям.

– Милая дама, – заметил Джейф, – но в голове черт знает что. Иди покажи, Томми-Рэй. А потом приведи его обратно.

– Ладно.

Томми-Рэй взялся за ручку, но медлил открывать дверь, словно прочитал мысли Уильяма.

– Тебе правда хочется посмотреть?

– Хочется. Мы с Мартиной... – он замялся.

Джейф закончил за него:

– Трахались? Вот так номер!

– Раз или два, – солгал Уильям. Он только мечтал об этом, но это казалось ему достаточным оправданием любопытства.

– Ну что ж, это хороший повод. Покажи ему, Томми-Рэй!

Молодой Магуайр отвел Уильяма вниз. Он посвистывал и вообще, казалось, чувствовал себя прекрасно в этой адской атмосфере. Уильяму хотелось спросить его, почему, что вообще случилось с городом. Неужели он так глуп или настолько испорчен, что не видит? Это же ад, гибель?

– Жутко, правда? – спросил Томми-Рэй, открывая дверь во двор. Может, и он это чувствует? Но следующая реплика разрушила эту надежду.

– Пустые дома. Жуткое место. Но не для тебя. Ты ведь в них и работаешь, правда?

– Правда.

– Джейф не любит солнца, вот я и привел его сюда. Чтобы он мог укрыться до вечера.

Когда они вышли на солнце, Томми-Рэй поморщился.

– Знаешь, я, наверное, скоро стану таким же, как он. Раньше я любил пляжи и все такое. А теперь... просто с души воротит.

Он направился к бассейну, опустив голову, чтобы не смотреть на солнце.

– Так вы с Мартиной трахались? Вообще-то она не Мисс Вселенная. А уж внутри у нее... Ты бы видел! Вот это зрелище! Все это выходит прямо через дырочки на коже... как их?

– Поры.

– Чего?

– Поры. Маленькие дырочки.

– А-а. Ну да.

Они подошли к бассейну. Томми-Рэй продолжал:

– Ну вот, Джейф их так и вызывает. Силой духа. Я зову их по именам... ну, по именам людей, у которых их взяли, – он оглянулся и увидел, что Уильям смотрит на ограду, словно выискивая в ней проход. – Удрать хочешь?

– Нет... нет... не хочу.

– Мартина! – позвал юноша. Поверхность воды всколыхнулась. – Сейчас она вылезет.

Уильям шагнул вперед. Едва то, что было в воде, показалось на поверхности, он изо всех сил толкнул Томми-Рэя. Тот вскрикнул и пошатнулся. Уильям успел взглянуть на то, что было в бассейне, – что-то вроде военного корабля с лапами. Потом Томми-Рэй упал прямо на него. Уильям не стал смотреть, что будет дальше. Он бросился на самое слабое место в ограде, проломил ее и кинулся бежать.

* * *

– Ты упустил его, – констатировал Джейф, когда мокрый Томми-Рэй появился в двери. – Вижу, тебе ничего нельзя поручить.

– Он меня надул.

– А ты удивлен? Неужели ты еще не понял? Люди часто притворяются. Тем и интересны.

– Я пытался догнать его, но он убежал. Хочешь, я пойду нему домой? Убью его?

– Ну-ну, полегче. Пусть распускает слухи день-другой. Кто ему поверит? Мы все равно уйдем отсюда вечером.

– Есть и другие пустые дома.

– Это лишнее. Я нашел для нас хорошую резиденцию.

– А где?

– Увидишь. Она еще не совсем готова.

– Кто «она»?

– Говорю, увидишь. Пока я хочу, чтобы ты кое-куда съездил по моим делам.

– Хорошо.

– Это ненадолго. На побережье есть место, где я оставил кое-что важное. Теперь я хочу, чтобы ты мне это доставил, пока я тут разберусь с Флетчером.

– Я бы хотел это видеть.

– Тебе так нравится видеть смерть?

Томми-Рэй усмехнулся.

– Ага. У моего друга Энди вот здесь, – он указал на грудь, – татуировка. Череп. Он всегда говорил, что умрет молодым. И ездил в Бомбору – знаешь, там такие скалы и волны? – и катался там на доске, прямо на этих волнах. Вот и я так хочу. Умереть легко.

– А он умер?

– Ни фига.

– Но ты можешь.

– Хоть сейчас!

– Не спеши так. Тут скоро будет большой сбор.

– Что?

– Очень большой. Такого здесь еще не видели.

– А кто там будет?

– Половина Голливуда. А другая половина хотела бы там быть.

– А мы?

– О, конечно, мы тоже там будем. И позабавимся.

* * *

Ну вот, подумал Уильям, уже стоя у дверей дома Спилмонта на Пизблоссом-драйв. Вот кому я могу все рассказать. Спилмонт был одним из тех, с кем Уильям решал дела. Но кроме того, он был одним из тех (а может, и единственным), с кем можно было быть откровенным.

– Билли? – удивился Спилмонт, оглядывая Уильяма. – Ну у тебя и вид!

– Плохие новости.

– Входи.

– Случилось нечто ужасное, Оскар, – Уильям пытался говорить связно. – Я никогда еще не видел такого кошмара.

– Сядь. Успокойся. Джудит, это Билл Витт. Хочешь выпить, Билли? Тьфу, да ты трясешься, как лист.

Джудит Спилмонт, женщина в рубенсовском вкусе, большегрудая и широкобедрая, выплыла из дверей кухни и продублировала восклицания мужа. Уильям выпил стакан холодной воды, чуть успокоился и вдруг понял, как нелепо звучит то, что он собирался рассказать. Это просто страшная история для детишек в летнем лагере, которую они забывают при свете дня. Но Спилмонт уже приготовился слушать, отослав жену обратно на кухню. И Уильям добросовестно все рассказал, не упустив даже имена тех, кого Джейф посетил в предыдущую ночь.

– Я знаю, как это глупо звучит, – заключил он.

– Мог бы и не добавлять, – заметил Спилмонт. – Если бы это говорил не ты, я бы уже вызвал «скорую». Но, черт возьми... Томми-Рэй, он же чудесный парень.

– Могу отвести тебя туда, – предложил Уильям. – Только захватим оружие.

– Нет, ты сейчас не в состоянии.

– Одного я тебя не пущу.

– Эй, сосед, думаешь, я мечтаю оставить своих детей сиротами? – Спилмонт засмеялся. – Иди-ка домой. Я тебе позвоню, если будут новости. Ладно?

– Ладно.

– Ты уверен, что можешь вести машину? А то я...

– Я ведь доехал сюда.

– Ну, хорошо. Только помалкивай об этом, Билл. А то тебе тут жизни не будет.

– Да уж понятно.

Спилмонт подождал, пока Уильям допил воду, потом проводил его до двери и попрощался. Уильям сделал все, что обещал, – поехал прямо домой, позвонил Валерии и сказал, что не вернется в офис, запер двери и окна, разделся, залез в постель и стал ждать новостей.

8

Уставший, как собака, Грилло лег спать около трех, предварительно отключив телефон. Разбудил его стук в дверь. Он сел на кровати. В голове звенело.

– Служба заказов, – женский голос.

– Я ничего не зака... – раздраженно начал он, потом до него дошло. – Тесла!

Влетела Тесла, как всегда дерзко-обворожительная. Грилло всегда поражала ее удивительная способность меняться, напяливая на себя самые невообразимые наряды и побрякушки, удерживая их всякий раз на самой грани китча. Сегодня на ней были мужская белая рубашка, чересчур большая для ее легкого, гибкого тела, дешевые мексиканские бусы на шее радом с образком Мадонны, синие штаны, высокие каблуки, на которых она возвышалась над ним, и, наконец, серебряная лента на рыжих волосах. Она красилась под блондинку, но не целиком – чтобы было смешнее, как она объясняла.

– Ты спал, – предположила она.

– Угу.

– Извини.

– Пойду пописаю.

– Давай.

– Меня никто не искал? – крикнул он ей, глядя на себя в зеркало. Выглядел он, как непризнанный гений, умирающий от чахотки. Держась одной рукой за член, который никогда еще не казался ему таким маленьким и далеким, другой рукой он был вынужден ухватиться за дверь, чтобы не упасть. Только тут он понял, до чего он болен.

– Держись подальше от меня, – предупредил он Теслу, когда вышел. – Я подхватил грипп.

– Тогда лезь в постель. От кого это ты подхватил?

– От одного ребенка.

– Абернети звонил, – сообщила Тесла. – И еще какая-то женщина. Эллен.

– Это ее ребенок и был.

– А кто она такая?

– Очень милая леди. Что она сказала?

– Хочет поговорить с тобой. Не по телефону.

– Это насчет Бадди Вэнса.

– Опять скандал?

– Вроде того, – зубы его начали стучать. – Черт, я чувствую себя так, будто меня поджаривают на медленном огне.

– Может, отвезти тебя в Лос-Анджелес?

– Нет. Здесь интересная история.

– Везде истории. Абернети навалит тебе их целую кучу.

– Да нет. Здесь какая-то загадка. Происходит что-то, чего я не понимаю. Ты слышала, что я был там, где погибли люди, которые искали Вэнса?

– Нет. А что там случилось?

– Что бы там ни говорили в новостях, это было не землетрясение. Или не только оно. Я слышал крики там, под землей. Вернее, молитвы. Они молились. Тесла! И только потом ударил этот чертов гейзер. Вода и грязь. Трупы. И еще что-то. Нет, два каких-то существа. Из-под земли.

– Они что, выползли?

– Вылетели.

Тесла выразительно посмотрела на него.

– Я не знаю. Тесла. Может, это были люди... а может, и нет. Они были похожи... ну, не знаю... на энергию. Предупреждаю твой вопрос: я был совершенно трезв.

– Ты видел это один?

– Нет. Со мной был еще один человек по фамилии Хочкис. Думаю, он тоже это видел. Но я с тех пор не смог до него дозвониться.

– Ты понимаешь, как это звучит?

– Да, это только подтверждает все, что ты про меня знаешь. Работает на Абернети, собирая всякие сплетни про богатых и знаменитых...

– Не влюбляется в меня.

– Не влюбляется в тебя...

– Лунатик.

– Просто псих.

– Слушай, Грилло. Я плохая сиделка, так что помощи от меня можешь не ждать. Но если тебе нужно что-нибудь городе, укажи направление.

– Можешь съездить к Эллен. Передай, что ее ребенок заразил меня гриппом. Пусть почувствует вину. Мне нужно у нее еще многое узнать.

– Вот это настоящий Грилло. Болезнь только прибавляет ему нахальства.

* * *

Тесла подошла к дому Эллен Нгуен только к концу дня. Хотя Грилло предупреждал, что путь неблизкий, машину она не взяла. Дул легкий ветерок, и идти было приятно. Глядя на этот сонный городок, она представляла себе сценарий триллера: что-нибудь про человека, который вот так же идет и несет в чемоданчике атомную бомбу. Но вместо обычного для таких сценариев нагнетания страстей она окрасила его апатией. Люди просто смотрят на бомбу и спокойно проходят мимо, продолжая обсуждать свои будничные дела. И вот она идет и идет, пока один из прохожих не толкнет ее, бомба вылетает из чемоданчика, и все. Конец. Она давно уже не писала сценариев, а те, что писала, так никогда и не нашли воплощения, но по привычке она превращала каждое новое место или новое лицо в декорацию. Но давно уже у нее не возникало такой четкой картины, как здесь – что-то подсказывало ей, что в этом городишке нафантазированное ею будет как раз к месту.

Чутье не подвело ее. Она дошла до дома Эллен без дополнительных указаний. Женщина, открывшая ей дверь, выглядела так необычно, что Тесла заговорила тихо и без обычной иронии. Она коротко объяснила, что у Грилло грипп, и он просил передать свои извинения.

– Не волнуйтесь, выживет, – добавила она, заметив, что женщина обеспокоена. – Я просто объясняю, почему он не приехал сам.

– Входите, пожалуйста, – пригласила Эллен.

Тесла заколебалась. У нее не было настроения слушать сплетни. Но женщина настояла.

– Я не могу говорить здесь. И у меня нет телефона. Я звонила мистеру Грилло от соседа. Передадите ему кое-что?

– Конечно, – ответила Тесла, думая: «Если это любовная записка, порву». Такие нравятся Грилло – это она знала. Тихие, очень женственные. Непохожие на нее.

Злополучный ребенок восседал на диване.

– Мистер Грилло заразился от тебя, – сказала ему мать. – Может, пошлешь ему какой-нибудь из своих рисунков, чтобы ему стало веселее?

Мальчик ушел к себе, предоставив Эллен возможность говорить свободно.

– Передайте ему, что в особняке есть изменения.

– Изменения, – повторила Тесла. – А что это значит?

– Там намечен прием в память о Бадди. Мистер Грилло знает. Рошель, его жена, прислала за мной шофера. Просит помочь.

– А при чем тут Грилло?

– Я хочу знать, нужно ли ему приглашение.

– Я думаю, он скажет «да». Когда это будет?

– Завтра вечером.

– Скоро.

– Бадди очень любили, – сказала Эллен.

– Счастливчик! Так если Грилло захочет связаться с вами, он может позвонить в дом Вэнса?

– Ни в коем случае. Пусть оставит записку у соседа. Мистера Фалмера. Он будет присматривать за Филиппом.

– Фалмер. Ладно. Передам.

Больше говорить было не о чем. Тесла взяла картинку, попрощалась и отправилась домой, продолжая придумывать истории, одна фантастичнее другой.

9

– Уильям?

Звонил Спилмонт. Уже вечерело, и с заходом солнца от газона веяло не приятной прохладой, а зябкой, промозглой сыростью.

– Не буду долго говорить. Я порядком вымотался.

– Ну что? – спросил Уильям, изнывая от нетерпения. – Что там?

– Я сразу поехал в Уилд-Черри, как только проводил тебя.

– Ну?

– Ну и ничего. Большой жирный ноль. Там никого не было, а я, как мудак, готовился черт знает к чему. Ты ведь на это и надеялся, правда?

– Нет, Оскар. Клянусь, что нет.

– Только один раз. Один раз я попадаюсь на такие шутки. Ясно? Не хочу, чтобы трепались, что у меня нет чувства юмора.

– Это вовсе не шутка. Что, совсем пусто? Никаких следов? Слушай, а в бассейне ты смотрел?

– Да, смотрел! – раздраженно рявкнул Спилмонт. – Везде пусто: в бассейне, в доме, в гараже.

– Значит, они сбежали. До твоего прихода. Только как? Томми-Рэй говорил, что Джейф не любит...

– Хватит! Я наслушался этого! И не пытайся проделывать такие штучки с другими, Витт. Я их предупрежу. Помни, что я сказал: не больше одного раза!

И Спилмонт повесил трубку. Уильям еще с полминуты слушал тревожные гудки.

* * *

– Кто это сказал? – спросил Джейф, разглядывая свое последнее приобретение. – «Страх приходит неведомым путем»?

– Дай подержать, – попросил Томми-Рэй.

– Бери, – Джейф передал ему терата. – Все мое – твое.

– Он не похож на Спилмонта.

– О, конечно, – согласился Джейф. – Это же не портрет человека. Это его сердцевина. Именно страх делает человека тем, кто он есть.

– Разве?

– То, что пришло к нам и назвало себя Спилмонтом, только оболочка. Шелуха.

Он посмотрел за окно и отдернул занавески. Тераты, вспугнутые резким движением, толкаясь, стали вновь карабкаться на него.

– Солнце почти зашло, – сообщил Джейф. – Пора действовать. Флетчер уже в городе.

– Да?

– Он появился здесь еще днем.

– Как ты узнал?

– Мы так друг друга ненавидим, что знаем друг о друге многое... если не все.

– Мы убьем его?

– Когда у нас наберется достаточно убийц. Я не хочу больше таких промахов, как с мистером Виттом.

– Сперва я хочу добраться до Джо-Бет.

– Зачем? Она нам не нужна.

Томми-Рэй стряхнул с себя терата Спилмонта.

– Мне нужна.

– Чисто платонически, я надеюсь?

– А что это такое?

– Шучу. Это значит: ты хочешь ее?

Томми-Рэй долго молчал.

– Может быть, – наконец, сказал он.

– Говори правду.

– Я сам не знаю, чего я хочу! Я знаю зато, чего я не хочу. Я не хочу, чтобы этот проклятый Катц дотрагивался до нее. Она ведь из нашей семьи, так? Ты сам говорил, что это важно.

Джейф кивнул.

– Звучит убедительно.

– Так мы пойдем к ней?

– Если это так важно, – ответил Джейф. – Ладно, пойдем и заберем ее.

* * *

В первый раз увидев Паломо-Гроув, Флетчер был близок к отчаянию. Он нередко проносился во время своей войны с Джейфом через такие городки, снабженные всем необходимым для жизни, кроме души. Дважды в таких местах он едва не был уничтожен своим врагом. Он не верил в приметы, но теперь спрашивал себя: не окажется ли третий раз роковым?

Джейф уже похозяйничал здесь, в этом Флетчер не сомневался. Ему нетрудно было найти слабые и незащищенные души для своей надобности. Но для Флетчера, которому требовались души богатые, полные чувств и мечтаний, этот город, утонувший в лени и благодушии, не сулил ничего хорошего. Ему больше могло повезти в гетто или в сумасшедшем доме, где люди живут на краю пропасти. Но выбора не было. Не имея помощников, он рыскал, как собака, среди этих людей, выискивая хоть какую-нибудь мечту. В нижней части города он отыскал парочку, но не сумел вступить в контакт с их обладателями. Слишком давно уже он не был человеком. Люди смотрели на него странно, как будто в чем-то подозревали. Один или два просто убежали, когда он подошел к ним. Какая-то старуха, взглянув на него, вдруг начала смеяться; двое детей у витрины зоомагазина глазели на него, пока матери не увели их. Случилось то, чего Флетчер боялся. Если бы Джейф выбирал место для их последней битвы, он не мог бы выбрать лучше. Если война кончится здесь, а Флетчера томило предчувствие, что один из них останется здесь навсегда, то Джейф почти наверняка победит.

К вечеру, когда центр опустел, он тоже ушел оттуда, шагая по пустынным улицам. Пешеходы куда-то подевались, и Флетчер знал причину этого. Люди подсознательно чувствовали присутствие рядом сверхъестественных сил и знали, хоть и не могли выразить словами, что их город зачарован. Поэтому они искали убежища у телевизоров. За каждым окном Флетчер видел мерцающие экраны и слышал неестественно громко включенный звук, словно для того, чтобы заглушить некие песни сирен. Убаюканные руками шоу-ведущих и королев мыльных опер, умишки горожан погрузились в привычный невинный сон, оставив того, кто мог бы их разбудить, на улице, одного, за запертыми на все замки дверями.

10

Темнота сгущалась.

Из-за угла Хови увидел, как какой-то человек (потом он узнал, что это пастор) вошел в дом Магуайров, подождав, пока отлязгали все замки и засовы. Другой возможности проскользнуть в дом мимо зорко стерегущей матери и поговорить с Джо-Бет у него не было. Он быстро перешел улицу, посмотрев вначале, не идет ли кто навстречу. Но улица была непривычно пуста. Все смотрели телевизоры; звук был таким громким, что он, прислушавшись, сумел различить девять каналов. Никем не замеченный, он вошел в калитку и осторожно пробрался на заднее крыльцо, В это время зажегся свет в кухне. Это оказалась не миссис Магуайр, а сама Джо-Бет, очевидно, готовящая ужин для гостя своей матери. Он смотрел на нее, как зачарованный. Бледная, в простом черном платье, она все равно оставалась для него самым восхитительным зрелищем в мире. Когда она подошла к окну, чтобы вымыть помидоры, он вышел из своего укрытия. Она вскинула голову, но он остановил ее крик, прижав палец к губам. С выражением паники на лице она показала рукой, чтобы он спрятался. Он последовал ее совету, и вовремя – в кухню вошла мать. Произошел короткий разговор, которого Хови не понял, и миссис Магуайр удалилась. Джо-Бет убедилась, что она ушла, и открыла заднюю дверь, накинув, однако, цепочку, чтобы он не смог войти. Потом приблизила лицо к щели и прошептала:

– Ты не должен был приходить.

– Но я пришел. И рад этому.

– А я нет.

– Ну и зря. У меня новости. Очень хорошие. Выйди.

– Не могу. И говори потише.

– Нам нужно поговорить. Это вопрос жизни и смерти.

– Что с твоей рукой?

Он не стал ее перевязывать – только промыл и вытащил из раны частицы коры.

– Это тоже имеет отношение к делу. Если не хочешь выходить, впусти меня.

– Не могу.

– Пожалуйста. Впусти меня.

Слова или его рана подействовали на нее? Во всяком случае, дверь открылась. Он попытался обнять ее, но она оттолкнула его руки с таким ужасом на лице, что он отступил.

– Иди наверх, – сказала она, теперь уже даже не шепотом, а одними губами.

– Куда? – так же спросил он.

– Вторая дверь слева, – она была вынуждена чуть повысить голос для этой инструкции. – Розовая. Это моя комната. Жди, пока я не приду.

Ему очень хотелось поцеловать ее, но он побоялся. Она поднялась наверх, дверь гостиной распахнулась, и он услышал приветственный возглас гостя. Он начал подниматься следом, надеясь, что звон посуды заглушит его шаги. Видимо, так и случилось. Во всяком случае, разговор не прерывался. Он без помех достиг розовой двери и укрылся за ней.

Спальня Джо-Бет! Он и мечтать не мог очутиться здесь, где она спала, рядом с ее бельем и полотенцем, которым она вытиралась. Когда она, наконец, вошла в комнату, он чувствовал себя вором, застигнутым на месте преступления. Она уловила его замешательство и смешалась сама, что заставило их взбегать взглядов друг друга.

– Прости, у меня не убрано, – сказала она тихо.

– Ничего. Ты же не ждала меня.

– Нет, – она не подошла к нему и не улыбнулась. – Мама с ума сойдет, если узнает, что ты приходил. Она права, когда говорит, что в Гроуве происходят страшные вещи. Знаешь, Хови, за нами приходили прошлой ночью. За мной и Томми-Рэем.

– Джейф?

– Ты знаешь?!

– Ко мне тоже кое-кто приходил. Вернее, звал. Его зовут Флетчер. Он сказал, что он мой отец.

– И ты поверил.

– Да, – сказал Хови. – Поверил.

Глаза Джо-Бет наполнились слезами.

– Не плачь. Ты что, не понимаешь, что это значит? Мы не брат и сестра. И в том, что между нами произошло, нет ничего страшного.

– Да ты ничего не понимаешь! – проговорила она сквозь слезы. – Это все из-за нас! Все, что случилось. Если бы мы не встретились...

– Но мы встретились.

– ...то они бы никогда не вышли оттуда, где они были.

– Разве плохо, что мы узнали правду о них и о себе? Я не желаю участвовать в их дурацкой войне. И не позволю вертеть собой, как куклой.

Он потянулся к ней и взял ее правую руку неповрежденной левой. Она не сопротивлялась.

– Нам надо уехать отсюда, – сказал он. – Вместе. Туда, где они не найдут нас.

– А как же мама? Томми-Рэй пропал. Она сама это сказала. Осталось только, чтобы я ее бросила.

– А что толку, если Джейф придет и заберет тебя? Если мы сейчас уедем, наши папаши останутся с носом.

– Но они воюют не только за нас.

– Нет, – согласился он, вспомнив то, что сказал ему Флетчер. – Из-за моря, называемого Субстанция.

Он крепче сжал ее руку.

– Мы отправимся туда вместе, я и ты.

– Не понимаю.

– Потом поймешь. Отправиться туда – все равно, что уснуть и увидеть сон, – он не заикался, как часто случалось с ним в моменты особого волнения. – Ты знаешь, мы ведь должны ненавидеть друг друга. Это их план – Флетчера и этого Джеифа – натравить нас друг на друга. Но этого ведь не будет?

Она в первый раз улыбнулась.

– Нет.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Я люблю тебя, Джо-Бет.

– Хови...

– Поздно. Я сказал это.

Внезапно она поцеловала его быстрым сладким прикосновением губ, и прежде чем она успела их убрать, он впился в нее своими губами, распечатав печать ее рта своим языком и жадно вдыхая ее аромат. Она прижала его к себе с неожиданной силой, языки их слились, зубы касались зубов.

Ее левая рука, обнимавшая его, нашла его поврежденную правую и нежно повела к себе. Через онемевшие пальцы и ткань халата он почувствовал нежную мягкость ее груди. Тогда он принялся расстегивать пуговицы ее халата, пока их плоть не соприкоснулась. Она хрипло вздохнула под его губами, и ее рука устремилась туда, куда вел ее инстинкт, – к молнии его джинсов. Возбуждение, которое он испытал при виде ее спальни, прошло, но теперь, от ее поцелуев, прикосновений и неописуемого вкуса ее губ, оно возникло с новой силой.

– Хочу, чтобы ты разделась, – прошептал он.

Она отняла свои губы.

– А они?

– Они ведь заняты, правда?

– Да, это часа на два.

– А нам нужно меньше.

– А... предохраниться?

– Мы же ничего такого делать не будем. Просто хочу почувствовать тебя вот так. Всей кожей!

Она, казалось, заколебалась, но все же принялась расстегивать халат. Он скинул куртку и рубашку, потом попытался одной рукой расстегнуть ремень. Она пришла к нему на помощь.

– Здесь душно, – сказал он. – Может, открыть окно?

– Мама заперла их все. От дьявола.

– Что ж, это правильно. Дьявол может явиться.

Она подняла на него глаза. Халат ее был расстегнут, обнажая груди.

– Не говори так, – предупредила она, инстинктивно стягивая полы халата.

– Ты ведь не считаешь, что я дьявол?

– Не знаю, может ли что-то... что-то...

– Но?

– Что-то... запретное... помочь моей душе, – выговорила она совершенно серьезно.

– Увидишь, – сказал он, подходя к ней. – Увидишь. Я тебе обещаю.

* * *

– Я думаю, мне надо поговорить с Джо-Бет, – сказал пастор Джон. Он порядком потешался про себя, когда миссис Магуайр рассказывала о чудище, которое когда-то надругалось над ней, а теперь вернулось требовать своих детей. Частые фантазии одиноких женщин. Это случалось с ней и раньше. Но потом она начала проявлять явные признаки умственного расстройства, и пастор забеспокоился. Лучше, пожалуй, пригласить свидетеля, а то неизвестно, до чего все это дойдет. Ему вовсе не улыбалось пострадать за веру.

– Я не хочу, чтобы Джо-Бет много знала об этом, – последовал ответ. – Тварь, породившая ее...

– Миссис Магуайр, ее отец был человеком.

– Я знаю. Но люди состоят из плоти и духа.

– Конечно.

– Человек создал ее плоть. Но кто сотворил ее дух?

– Господь наш, – поспешил он ускользнуть на безопасную почву. – И Он же создал ее плоть через мужчину, которого вы избрали. «Будьте же совершенны, как совершенен Отец ваш небесный».

– Это не Господь. Я знаю. Джейф не Господь. Вы сами увидите и поймете.

– Если он на самом деле есть, то он человек, миссис Магуайр. И мне кажется, мне нужно поговорить с Джо-Бет о его визите. Если он, конечно, был.

– Он был! – вскричала она возбужденно.

Он встал, чтобы оторвать руку ненормальной от своего рукава.

– Я уверен, что у Джо-Бет свой взгляд на это. Почему я не могу поговорить с ней?

– Вы не верите мне! – Джойс почти кричала.

– Верю. Но... позвольте мне хоть взглянуть на Джо-Бет. Она наверху? Джо-Бет! Ты там? Джо-Бет?

* * *

– Что он хочет? – с досадой спросила она, прерывая поцелуй.

– Плевать.

– Хочешь, чтобы он поднялся сюда?

Она встала и опустила ноги с кровати, вслушиваясь, не идет ли пастор. Хови прижался лицом к ее спине и осторожно погладил рукой ее грудь. Она тихо, протяжно вздохнула.

– Не надо, – прошептала она.

– Он не придет.

– Я же слышу.

– Нет.

– Точно.

И снова голос снизу:

– Джо-Бет! Я хочу поговорить с тобой. И мать тоже.

– Сейчас оденусь, – крикнула она в ответ и стала поспешно собирать разбросанные вещи. В голову Хови, пока он наблюдал за ней, проникла извращенческая мысль: что если он наденет ее белье, а она – его? Ему кружила голову перспектива погрузить член в мягкую ткань, еще хранящую запах ее влагалища.

Да и она в его трусах выглядела бы еще сексуальнее... «Как-нибудь потом», – пообещал он себе. Теперь у него не было в этом сомнений. Хотя они просто лежали рядом, прижавшись друг к другу, это все изменило их отношения, хотя он испытывал полное разочарование, видя ее снова одетой.

Он тоже начал одеваться, медленно, искоса посматривая, как она, в свою очередь, смотрит на него, на его механизм, как он любил думать о себе раньше.

Но не теперь. Его тело не было машиной. Рука его болела, и голова тоже; во всяком случае, какая-то тяжесть в груди создавала ощущение головной боли. Для машины он был чересчур уязвим... и чересчур влюблен.

Она прервалась на момент и посмотрела в окно.

– Ты слышишь?

– Нет. Что?

– Кто-то зовет.

– Кто? Пастор?

Она покачала головой, понимая, что голос, который она слышит, раздается не из гостиной и вообще не из дома. Он звучит у нее в голове.

– Джейф, – ответила она.

* * *

Утомленный пастор Джон подошел к раковине, пустил холодную воду, налил стакан и с удовольствием выпил. Было уже почти десять часов. Пора заканчивать этот визит, повидает он дочку или нет. Разговоров о темных сторонах человеческой души ему хватит на неделю. Выпив воды, он посмотрел на свое отражение в оконном стекле. Убедившись, что с ним все в порядке, он вдруг заметил, как за окном что-то мелькнуло. Он закрыл кран.

– Пастор?

Сзади появилась миссис Магуайр.

– Да-да, все в порядке, – пробормотал он, не на шутку обеспокоенный. Неужели эта сумасшедшая заразила его своими фантазиями? Он снова поглядел в окно.

– Мне показалось, я что-то увидел у вас во дворе. Но, наверное...

Вот оно! Бледный силуэт, двигающийся к дому.

– Нет.

– Что «нет»?

– Не все в порядке! – с этими словами он отступил от окна.

– Он вернулся, – сказала Джойс.

Ответ мог быть только положительным, поэтому пастор промолчал, продолжая отступать от раковины. Но это не помогло. Теперь он ясно видел то, что выступило из тени.

– О, Господи! Что это?

Сзади него миссис Магуайр начала молиться. Это была не каноническая молитва (кто написал бы молитву на такой случай?), но слова, идущие из самой глубины души:

– Господи, спаси нас! Иисусе, спаси нас! Избави нас от погибели! Избави нас от нечистого!

* * *

– Слушай! Это мама!

– Слышу.

– Что-то случилось.

Она пошла к двери, но Хови закрыл выход.

– Она просто молится.

– Нет, не просто.

– Поцелуй меня.

– Хови?

– Раз она молится, значит, ей не до нас. Она подождет. А я нет. Мне молитвы не нужны, Джо-Бет. Мне нужна только ты, – его самого удивили эти слова, идущие непонятно откуда. – Поцелуй меня, Джо-Бет.

Но как только она собралась сделать это, окно внизу затрещало, и гость издал такой крик, что Джо-Бет оттолкнула Хови и опрометью кинулась вниз.

– Мама! – кричала она. – Мама!

Иногда человек ошибается. Рожденному в неведении, ему простительно. Но ужасно, когда из неведения его вырывают так грубо. Пастор Джон, зажав руками окровавленное лицо, устремился на дрожащих ногах к выходу, прочь от разбитого окна и от того, что его разбило. Как с ним могло произойти такое? Конечно, он не безгрешен, но разве его грехи заслуживают такого наказания? Он утешал вдов и сирот в их горестях, как велит Писание, он старался уберегаться от соблазнов и оберегал других. Но демоны все равно пришли за ним. Он их слышал, хотя зажмурил глаза. Их членистые ноги шуршали о кафель, когда они карабкались на раковину через окно, с грохотом сбрасывая с полки посуду. Он слышал, как они тяжело, с мокрыми шлепками, плюхаются на пол и ползут через кухню, ведомые той самой бледной фигурой, которую он видел за окном (Джейф! Это Джейф!). Они облепили его, как любвеобильные пчелы.

Миссис Магуайр перестала молиться. Может быть, она уже мертва, первая их жертва. И может, этого им хватит, и они пощадят его. На этот случай можно тоже помолиться. «О, Господи, – прошептал он, стараясь сжаться в комок. – О Господи, сделай меня невидимым для них, спаси меня и помилуй, ибо милость твоя бесконечна...»

Молитву его прервал отчаянный стук в заднюю дверь и голос блудного сына, Томми-Рэя:

– Мама! Ты слышишь? Мама, впусти меня! Я их остановлю, только впусти меня!

Пастор Джон услышал сдавленные рыдания миссис Магуайр. Она была жива и разъярена.

– Как ты посмел! – крикнула она. – Как ты посмел!

Он с опаской открыл глаза. Мерзкая орда демонов остановилась. Усы-антенны их колебались, лапы слегка подергивались. Они ждали приказа. В них не было ничего знакомого, и все же они что-то напоминали пастору. Но он не осмелился думать об этом.

– Открой, мама, – повторил Томми-Рэй. – Я хочу видеть Джо-Бет.

– Убирайся.

– Я пришел за ней, и ты меня не остановишь! – взорвался Томми-Рэй. Следом раздался треск двери – похоже, он пнул ее ногой. И замки, и засовы слетели. Минутная тишина. Потом дверь тихо открылась. Глаза Томми-Рэя лихорадочно блестели; такой блеск пастор Джон видел иногда в глазах умирающих. Сперва он посмотрел на мать, стоящую у кухонной двери, потом на гостя.

– А у нас гости, мама?

Пастор вздрогнул.

– Тебя она послушает, обратился к нему Томми-Рэй. – Вели ей отдать мне Джо-Бет. Так будет лучше для всех нас.

Пастор обернулся к Джойс Магуайр:

– Сделайте так, как он говорит. Сделайте или мы умрем.

– Видишь, мама? Святой отец говорит тебе верно. Позови ее, мама, а то я рассержусь. А если рассержусь я, рассердятся и папины зверушки. Позови ее!

– Не надо.

Томми-Рэй ухмыльнулся, услышав голос сестры, и сочетание этой ухмылки с его горящими глазами могло напугать кого угодно.

– Вот и ты.

Она стояла в двери, рядом с матерью.

– Ты готова пойти со мной? – спросил он неожиданно робко, как парень, впервые приглашающий девушку на танец.

– Пообещай оставить маму в покое.

– Конечно, – поспешно ответил Томми-Рэй. – Я не сделаю ей ничего плохого. Ты же знаешь.

– Если ты оставишь ее в покое, я пойду с тобой.

Вверху Хови услышал эти слова и неслышно прокричал «нет!». Он не мог видеть, кого привел с собой Томми-Рэй, но он их слышал. Слышал кошмарные шорохи и шуршание. Он не стал напрягать воображение; скоро он увидит их сам. Вместо этого, шагая вниз, он думал, как спасти Джо-Бет. У последней ступеньки у него созрел план. Устроить как можно больший переполох, чтобы дать Джо-Бет и ее матери время убежать. Может, ему еще удастся двинуть разок Томми-Рэю.

Это достойно увенчало бы мероприятие, как вишенка – торт.

С такими намерениями он набрал в себя воздуха и шагнул за порог кухни.

Там не было ни Джо-Бет, ни Томми-Рэя, ни неведомых чудовищ. Дверь распахнута в ночь, и возле нее лежит мать, лицом в темноту, протягивая туда руки, словно в последней попытке удержать своих детей. Хови подошел к ней, шагая по осколкам стекла и кафеля.

– Она мертва? – раздался еле слышный голос. Хови оглянулся. Из узкого прохода между стеной и холодильником выглядывал мертвенно-бледный пастор Джон. Он забрался так далеко, как позволяла его объемистая задница.

– Нет, – сказал Хови, осторожно поворачивая тело миссис Магуайр. – Но это не ваша заслуга.

– Что я мог сделать?

– Я думал, у вас должны быть какие-нибудь штуки для таких случаев, – и он повернулся, чтобы уйти.

– Не ходи туда, – сказал пастор. – Останься здесь.

– Они увели Джо-Бет.

– Я слышал, она все равно наполовину их. Они с Томми-Рэем – дети дьявола.

«Ты ведь не считаешь, что я дьявол?» – спрашивал он ее всего полчаса назад. А теперь вот ее осудили на заклание дьяволу, и кто? Ее собственный духовный наставник. Что ж, она потеряна? Или есть еще выбор между проклятьем и спасением, между тьмой и светом? Может быть, для влюбленных есть безопасный островок между этими полюсами?

Эти мысли промелькнули у него в голове мгновенно, и они не смогли затормозить его движение к двери и к тому, что было за ней, в темноте.

– Убей их всех! – услышал он сзади хриплый крик. – Среди них нет чистых! Убей их!

Это так разозлило Хови, что он не смог найти достойного ответа.

– Пошел к черту! – прорычал он и вышел в дверь, на поиски Джо-Бет.

* * *

Слабый свет из кухни кое-как освещал двор. Он видел темные купы деревьев по периметру и просветы травы между ними. Все было тихо: никаких следов брата, сестры или того, третьего – их отца? Дьявола? Зная, что он уже не сможет подкрасться к врагам незаметно, он принялся изо всех сил выкликать имя Джо-Бет в надежде, что она отзовется. Но ответа не было. Только залаяли собаки в соседних домах. Лайте, лайте, подумал он. Поднимите ваших хозяев. Нечего им смотреть телевизоры. Тут среди ночи идет шоу похлеще, разверзается земля, призраки выходят к людям. Это шоу Явления Тайны, и его играют этой ночью на улицах Паломо-Гроув.

Тот же ветерок, который донес до него собачий лай, прошелестел в кронах деревьев. Этот шелест на миг заглушил другие звуки, но вскоре он услышал их – шуршание и скрип. Он повернулся и увидел, что стена дома полностью покрыта мерзкими созданиями, облепившими ее до самой крыши. Они скрипели и скрежетали, будто пережевывали что-то. Самые крупные из них топтались рядом – свет не мог охватить их целиком, вырывая из темноты только призрачные силуэты, заслонявшие небо. Ни Джо-Бет, ни Томми-Рэя там не было. Вообще не было никого, сколько-нибудь напоминающего человека.

Хови уже собирался отвернуться от этого зрелища, когда услышал рядом голос Томми-Рэя:

– Что, не видел никогда такого, Катц?

– Нет, не видел, – ответил Хови как можно вежливее, поскольку вопрос был подкреплен лезвием ножа, упершимся ему в спину.

– Тогда повернись, только помедленнее, – скомандовал Томми-Рэй. – Джейф хочет сказать тебе словечко.

– И не одно, – добавил другой голос.

Он был тихим, чуть громче ветра, но каждое слово четко выделялось и приобретало особую музыкальную выразительность.

– Мой сын хочет убить тебя, Катц. Он утверждает, что ты пахнешь его сестрой. Я не уверен, что братья так явственно различают запах своих сестер, но, быть может, я старомоден. Инцест сейчас в моде, так что я не особенно беспокоюсь. И тебе не советую.

Хови повернулся и увидел, наконец, Джейфа, стоящего в нескольких футах от них. После того, что говорил о нем Флетчер, Хови ожидал увидеть военачальника. Но вид Джейфа не очень впечатлял. Больше всего он был похож на обедневшего аристократа: нестриженая бородка, поношенный костюм. Правда, под щетиной угадывались волевые, энергичные черты. На груди хозяина пригрелся один из тератов – белесое многоногое существо, более устрашающего вида, чем сам Джейф.

– Что ты сказал, Катц?

– Я ничего не говорил.

– А-а, да-да, о неестественном влечении Томми-Рэя к сестре. Или по-твоему мы все неестественны? Ты. Я. Они. Что ж, может, и так. Видимо, нас всех ждет ад. А пока стоит повеселиться. Как ты относишься к кастрации?

Томми-Рэй, услышав это, переставил нож пониже.

– Скажи ему, сынок, как тебе хочется это сделать.

Томми-Рэй усмехнулся.

– Лучше сразу сделать. Чего тянуть?

– Видал? – осведомился Джейф. – Все мои родительские силы едва могут удержать его. Так вот, послушай, Катц, что я собираюсь сделать. Я собираюсь отпустить тебя и посмотреть, сможет ли отродье Флетчера потягаться с моим. Ты ведь не видел своего папашу до Нунция? Уверяю тебя, бегун из него был никудышный.

Усмешка Томми-Рэя вырвалась наружу хриплым смешком, его нож уперся в ширинку Хови.

– Но чтобы доставить тебе удовольствие...

Услышав это, Томми-Рэй рванул рубашку Хови, задирая ее на шею и обнажая спину. Хови испытал минутное облегчение, когда ночной ветерок коснулся его потной кожи. Потом к ветру добавилось что-то еще. Пальцы Томми-Рэя, горячие и влажные, рыскали по его спине, нащупывая ребра. Хови дернулся, пытаясь уклониться. Но число пальцев, державших его, все увеличивалось; скоро их были уже десятки, и они больно сжимали его мышцы.

Хови оглянулся через плечо и увидел, что в кожу его вдавливается белая, суставчатая лапа в палец толщиной. Он вскрикнул и конвульсивно дернулся, забыв от отвращения даже о ноже Томми-Рэя. Джейф с интересом наблюдал за ним. Руки его были пусты. Тварь, которую он ласкал, перебралась н