/ Language: Русский / Genre:sf,

Два Сапога Пара Минц И Зайцы

Кир Булычев


Булычев Кир

Два сапога - пара (Минц и зайцы)

Кир Булычев

Два сапога - пара

Авт. назв.: "Минц и зайцы"

Цикл - "Гусляр"

- Ты, Саша, - сказал Лев Христофорович Минц, - пытаешься добиться невозможного в пределах существующей физики. Это бесперспективно. - Не знаю, - Саша Грубин загнал длинные пальцы в лохматую шевелюру. - Но я верю в упорство. - В упорство жучка, который срывается со стекла, но снова и снова ползет вверх. А куда - не знает. С этими словами Лев Христофорович осторожно подобрал со стекла черного усталого жучка и выкинул его в форточку. - По законам физики, Саша, вечный двигатель невозможен. - Знаю, согласился Грубин. - Но прошлая модель три дня крутилась. Минц задохнулся от возмущения. Спорить с Сашей Грубиным он считал своим долгом, но теперь не выдержал. Резким движением профессор схватил со стола лежавший там белый шар сантиметров шести в диаметре и запустил им в Грубина. Тот успел выставить вперед руки, но шар скользнул по ним и покатился в угол комнаты. Совершенно беззвучно. - Что это еще такое? - спросил Грубин. - А ты подними, не укусит. - У вас никогда не знаешь, что укусит, а что нет, - сказал Саша и подобрал скользкий, упругий шар. - Что скажешь? - спросил Минц. - Не знаю, - признался Грубин. - Мячик какой-то. - Не мячик, а нарушение физического закона, - сказал Минц. - Не понравился мне закон, вот я его и нарушил. Но не так, как ты. Не в лоб. - Расскажите, - попросил Грубин, понимая, что присутствует при рождении нового направления в науке. - Ты присутствуешь, - как всегда Минц угадал ход мыслей Грубина, - при рождении нового направления в науке. Пришел ко мне на днях Спиркин. Знаешь Спиркина? - Нет. - Директор нашего гастронома. Достойный человек, болеет за свое дело. Пожаловался на упаковку. Просто слезы на глазах. Присылают с фабрики молоко, кефир и прочие текучие продукты, а пакеты ненадежные. Течет молоко по полу, проливается кефир и ряженка. Жалуются покупатели, а толку нету. Что, говорит, делать? - Это молоко! - воскликнул Грубин. - Молоко в новой упаковке. Я понял! Тонкий пластик, почти невидим... Минц глубоко вздохнул и застучал кончиками пальцев по подоконнику, что было у него выражением крайней досады. - Ах, Грубин, Грубин, - сказал он. - Я говорю, доказываю, убеждаю, наконец, что изменил закон природы, сломал константу! А ты мне пластиковое покрытие, пластиковое покрытие. Да если бы я сделал пластиковое покрытие, то завод-изготовитель наверняка бы не нашел нужного пластика, а нашел бы, так нарушил технологию... Нет, спасти магазин от проливания жидких продуктов я мог только путем революции в физике. Иного пути нет. Гляди. Минц взял со стола другой шар, кинул в пустую кастрюльку, достал толстую иглу и проколол оболочку шара. Шар исчез, а кастрюлька оказалась на треть наполненной молоком. - Вот и все, - сказал профессор. - Вот и все. - Погодите, погодите, - сказал Грубин. - Как же так? Он взял кастрюльку, поболтал ею, чтобы посмотреть, где оболочка. Оболочки не было видно. Грубин перелил молоко в стакан, снова заглянул в кастрюлю. Кастрюля была пуста. - Ничего не понимаю, - сказал Грубин. - Неужели оболочка пакета такая тонкая? - Вот именно! - Минц расхохотался, как фокусник, которому удалось одурачить скептически настроенную аудиторию. - Где оболочка? Ищешь? Ищи. До вечера будешь искать, потому что твой мозг движется по проторенным путям. - Но если нет оболочки, то как... - Вот именно - нет оболочки! И не надо оболочки! Измени константу - и не надо оболочки. - Какую еще константу? - Поверхностное натяжение жидкости! Это просто и потому... - Потому гениально, - тихо ответил Грубин. - Именно поверхностное натяжение заставляет воду собираться в капли, когда она падает с небес на землю. Оно позволяет водомеркам бегать по реке... Грубин глядел на Льва Христофоровича и поражался. В самом деле - тысячи умных людей обдумывали, как запаковать молоко. Пропитывали бумагу воском, изготовляли консервные банки и бутылки разного размера и формы. И никому не пришло в голову, что можно вообще обойтись без тяжелой, ненадежной и грубой тары... Какие перспективы открываются перед народным хозяйством! - Ну, как тебе понравилась моя идея? - Замечательно, - ответил Грубин. Удивительно, как и все, к чему вы прикасаетесь. Вы просто Мидас! Прикоснулся - получилось золото. - Да? - Минц был явно польщен. Он был не чужд человеческих слабостей. Мидас - это слишком. Мидас - фигура отрицательная. Он не думал о человечестве, он думал только о себе. В этом наше принципиальное различие. Но стоит крикнуть... Грубин внутренне содрогнулся. Он был готов поверить в любую неожиданность, в любой изгиб мысли профессора. А так как у Грубина было хорошо развито воображение, то он сразу представил себе страшную картину: профессор Минц решает пожертвовать собой, чтобы увеличить золотой запас нашей страны. И вот, все, чего он коснется, превращается в золото. Сотрудники Министерства финансов стоят рядом и подают профессору небольшие слитки свинца или олова, профессор усталым жестом дотрагивается до них, и слитки, теперь уже золотые, тут же опечатывают и увозят на бронеавтомобилях в соответствующие кладовые. Профессор шатается от усталости и недоедания. И никто не может помочь ему... никто не может придумать, как его накормить и напоить... Последним движением профессор дотягивается до бронеавтомобиля. Бронеавтомобиль вспыхивает золотым сиянием, оседает, потому что рессоры не выдерживают его веса, а рядом с бронеавтомобилем падает, выполнив свой долг перед Родиной, Лев Христофорович Минц... - Ты о чем-то задумался, Саша? - спросил Лев Христофорович. - Нет, - спохватился Грубин и постарался согнать с лица грусть. - Я думал о трагедии царя Мидаса. - Тогда в дорогу, - сказал Минц. - В какую дорогу? - Нельзя же останавливаться на достигнутом. Если в моих силах изменить поверхностное натяжение воды, то мы должны испробовать иные возможности этого изобретения. Профессор натянул стоявшие в углу резиновые сапоги, затем схватил со стеллажа пробирку, покапал из нее на тряпку, протер тряпкой подошвы сапог и направился к выходу. Поздняя холодная весна стояла на улице. Дул пронзительный ветер, в тенистых уголках двора еще таился серый снег. На закраинах луж хрустел ледок. Минц остановился, поежившись. Грубин, догнав его, накинул ему на плечи пальто. - Спасибо, - сказал Минц. - Ты понимаешь, куда и зачем я пошел? - Нет еще, - сказал Грубин. - Любое изобретение должно быть развито до пределов. Упаковка молока лишь один из аспектов применения моего нового открытия. Причем это не самый важный аспект. Я увеличиваю тысячекратно поверхностное натяжение химическим методом. На молекулярном уровне. Состав, изобретенный мною, реагирует с молекулами жидкости и упрочивает их связи. Следовательно, мы можем обрабатывать им не только саму жидкость, но и предметы, которые с этой жидкостью будут соприкасаться. Ясно? - Не очень. - Я обрабатываю сапоги, и в тех местах, где они соприкасаются с водой, получается зона повышенного поверхностного натяжения. Гляди! Минц шагнул к луже и смело вступил в нее. Вода в луже чуть прогнулась, но выдержала вес профессора. Он медленно и спокойно пересек лужу, не замочив сапог. - А что будет дальше? - спросил гордый изобретатель, остановившись по ту сторону лужи. - Дальше мы обрабатываем своим составом шины автомобилей! И решена проблема мостов и переправ! Что ты на это скажешь? Грубин ничего не сказал. Он любовался профессором, который резко повернулся и суворовским шагом, не обращая внимания на лужи, направился к воротам. Он быстро шагал к реке Гусь, а Грубин спешил за ним, обегая лужи. По реке Гусь шел лед. Льдины плыли торжественно и неспешно, от реки веяло весенним свежим холодком. - Лев Христофорович! - взмолился Грубин. - Не надо! - Почему не надо? Я как исследователь должен сам сначала все испытать. - Пускай этим займутся специальные люди, - возразил Грубин, придерживая профессора за локоть, чтобы он не бросился в ледяную, опасную воду. Пловцы, мастера спорта. А вдруг ваш состав кончится на середине реки? Вы ведь даже плавать не умеете. - Я и не собираюсь плавать! - возразил Минц. - Я собираюсь ходить по воде яко по суху. - Я все-таки возражаю. Вы можете простудиться. Глядите, какой ветер! Минц как будто только сейчас сообразил, что и в самом деле холодно. Он заколебался. И неизвестно, чем бы кончился этот спор, если б острый взгляд профессора не уловил движения на маленьком островке посреди реки. - Глядите, - сказал он. - Вы только поглядите, какая трагедия! На островке, испуганно поджимая хвостик и лапы, в ужасе глядя на плывущие неподалеку льдины, сидел заяц. Вода подымалась, и ясно было, что бедняге долго не продержаться. - Мы не можем ему помочь, - сказал Грубин и почувствовал, сколь неубедительны его слова. - Не можем? Сейчас же отпусти меня! - Не отпущу. Тогда Минц извернулся и ловко выскользнул из пальто. Пока Грубин соображал, в чем дело, и махал пальто, как знаменем, Минц смело шагнул в бегущую воду, которая чуть прогнулась под сапогом, в два шага достиг первой льдины, прошел по ней, широко расставив руки, чтобы не потерять равновесия, так как льдина подозрительно зашаталась, и прыгнул с нее в воду. Грубину показалось, что каблуки профессора обязательно пробьют ее верхний слой. Но вода выдержала, только прогнулась сильнее прежнего, и Минц зашагал дальше, стараясь обходить льдины. Грубин стоял на берегу, переживал, шаря глазами вдоль берега в поисках какой-нибудь лодки, хотя понимал, что лодок на берегу сейчас нет и быть не может, да если бы и была, все равно на лодке в такой ледоход профессору не поможешь. Но вот Минц уже у островка. Заяц сжался, попытался отпрыгнуть в сторону, но льдина, резанувшая краем по островку, заставила его метнуться прямо в руки профессору. Тот подхватил зайца, прижал к животу, и заяц сразу затих. - Э-ге-гей! - закричал Минц, перекрывая шум льдин и воды. - Грубин! Жди меня! Обратно профессор шел совсем уверенно. Он миновал уже большую часть пути, отталкивая сапогами льдины, распевая какую-то бравурную опереточную арию. И излишняя самоуверенность его подвела. Когда до берега оставалось всего метров двадцать, профессор необдуманно наступил на край льдины, она ушла из-под ног, показав свой острый край. Профессор потерял равновесие и сел в воду. К несчастью, составом, повышающим поверхностное натяжение воды, были смазаны лишь подошвы сапог, но не брюки изобретателя. Профессор провалился в глубь реки, и это было странно для глаз Грубина, который за последние минуты уже смирился с тем, что Минц идет по воде пешком. И вдруг... как будто Лев Христофорович нашел дырку в воде и ухнул в нее, как в колодец. Он продолжал прижимать к груди зайца, закричавшего в предсмертном ужасе. Грубин не раздумывал. Он бросил пальто и прыгнул на проплывавшую мимо льдину. С нее на другую. Теперь перед ним была полынья метра в три шириной. В нормальной жизни Грубину никогда бы не одолеть такого расстояния. Но сейчас он даже не размышлял - прыгнул и удержал равновесие... Через минуту Грубин уже дотянулся до профессора и рванул его вверх. Минц буквально вылетел из воды. От этого движения Грубин наверняка бы упал, если бы не сапоги профессора. Вылетая из воды, Лев Христофорович умудрился подогнуть ноги и встать на корточки. Сапоги сразу принялись за работу. Для них вода была твердой. Профессор выпрямился и поддержал Грубина. К этому времени их вынесло на середину реки. Они стояли, держась за руки. Профессор Минц на воде, а Грубин на льдине. Профессор промок, но не чувствовал холода. Заяц тоже промок и больше не кричал, а лишь мелко дрожал. - Спасибо, - сказал Минц. - Н-н-не стоит, - сказал Грубин. Ноги его подгибались после пережитого. Опасность еще не исчезла. Профессор Минц мог бы теперь добраться до берега, но Грубин был не в силах повторить свое путешествие. - Значит, так, - сказал Минц, опираясь на Грубина и медленно, осторожно поднимая правую ногу. - Придется нам совершить не совсем элегантное, но вынужденное путешествие. У тебя какой размер обуви? - Сорок третий, а что? - Ничего, будет немного жать, - сказал Минц. - На одной ножке прыгать умеешь? - Н-н-не знаю... Профессор, стоя на одной ноге, стащил с другой сапог и протянул Грубину. - Будем прыгать, - сказал он. - Держась за руки. И они запрыгали по воде к далекому берегу. Свободной рукой Минц держал зайца. Когда до берега оставалось метра три и стало ясно, что спасение близко, Минц вдруг сказал: - Какое счастье, что никого не было на берегу. Мы бы стали посмешищем для всего города.