/ Language: Русский / Genre:sf,

Операция Гадюка Театр Теней 3

Кир Булычев


Булычев Кир

Операция 'Гадюка' (Театр теней - 3)

Кир Булычев

Операция "Гадюка"

1. ЛАВРЕНТИЙ БЕРИЯ

Под камеру переделали один из бункеров связи центра ПВО Москвы.

Но коридор, в который выходили помещения бункера, получился тюремным, как будто создатели его заранее предусмотрели, что тут будет камера смертника.

Судьи еще оставались в зале суда - тоже помещении бункера, но этажом ниже. Когда приговор был оглашен, Лаврентия Павловича Берию повели обратно в камеру. Он почему-то думал, что его расстреляют тут же, не возвращая в камеру. Зачем тратить время? Ведь приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Лаврентием Павловичем в тот момент владело возмущение несправедливостью приговора. Убейте меня за то, что верно служил партии! Убейте в моем лице совесть партии и признайте: да, мы отказываемся от высокого звания коммунистов, потому что решили предать смерти настоящего ленинца. Но какое вы имели право называть меня дашнакским агентом? Шпионом, нечестным человеком? Я не могу умереть с таким пятном на моей репутации!

Он пытался сказать это тупым генералам, которые сидели в ряд за канцелярским столом и старались не встречаться с ним глазами, но генералы боялись его слушать - они были охвачены страхом не только перед своими новыми хозяевами, но и перед подсудимым.

Ненавидя этих ничтожных судей, Берия улавливал их страх, и потому, когда его повели обратно в камеру, он вдруг ощутил приближение надежды. Не все так просто - с ним хотят разделаться от страха. Его хотят убить. Но этот же страх может ему помочь.

Против него, одного, невысокого, скромного, обыкновенного на вид человека, поднялась вся карательная машина государства. Это Голиаф. Он же - Давид.

Известно, чем закончится тот поединок.

Притом Берия знал секрет, которым не поделился бы с этими Хрущевыми ни под какими пытками. Он отправлял доверенного человека в Тибет, в город Шамбалу, и тот привез ему гороскоп. В гороскопе было написано, что планеты предсказывают ему жизнь до конца XX века. Все эти предсказания были нарисованы каллиграфически на местном тибетском языке с английским переводом. Сомнений никаких не было - Лаврентию Павловичу суждено скончаться в 2000 году, точнее - в 1998-м, а тогда, при получении гороскопа, шел сорок шестой. Сомнения оставались, доверенного человека всерьез допрашивали, он поручил это Кобулову. Кобулов поклялся, что документ настоящий. Лаврентий Павлович тогда громко закашлялся, принялся протирать пенсне, чтобы не показать радости, охватившей его. Не зря он расколол гитлеровских астрологов: у тех были связи на Востоке.

Конечно, Лаврентий Павлович был настоящим коммунистом, атеистом, интернационалистом, можно сказать. Но есть вещи выше, чем атеизм, это каждый умный человек понимает, хотя признаваться в этом нельзя, потому что существуют простые-люди, так называемый народ, которому не следует морочить голову - в голове должна быть только одна религия. Когда его приговорили к смерти, в глазах встало воспоминание: желтый пергаментный документ, машинописный перевод с английского на русский, пришпиленный скрепкой - так обыкновенно.

Вы можете приговаривать меня к любой казни, сказал он себе.

Но вам до меня не добраться.

Когда за ним затворили дверь камеры, а не повели сразу на расстрел, Лаврентий Павлович чуть-чуть успокоился. Вернее всего, несколько часов в запасе у него есть.

Как - несколько часов?

А гороскоп?

Утешение бывает мгновенным - нельзя утешаться долго. Ведь ты сам казнил стольких людей, что не имеешь права утешаться... Но ты и миловал. Значит, и тебя могут помиловать.

И Берия стал думать, как оттянуть казнь, - гороскоп гороскопом, но как ее оттянуть?

Часы у него отобрали. Камера была подземной - в окно не выглянешь, не поймешь, когда наступит вечер.

А что сейчас? Они же могли устроить заседание трибунала и глубокой ночью - с них станется.

Под потолком лампочка, забранная в решетчатую клетку, - ему все равно не достать. Но в этом порядок... а вот по полу бежит таракан - беспорядок. При нем в тюрьмах такого не допускали. Он лично распоряжался, чтобы дезинфекция тюремных помещений была абсолютно эффективной. Когда-то при нем Ягода пошутил, что заключенные ловят тараканов, чтобы их жрать. Лаврентий Павлович, когда пришел к власти, все эти тараканьи дела прекратил. Таких шуток не бывает. И все насмарку - таракан пробежал по неровному цементному полу и скрылся под койкой. А Лаврентий Павлович не то чтобы боялся тараканов, но испытывал к ним отвращение. Это бывает, даже с очень отважными людьми. Он поднялся и пошел к двери: хотел вызвать надзирателя, чтобы указать ему на недопустимость, но тут же опомнился (как можно быть таким рассеянным!) - с соседней койки вскочил армейский майор. Он сидел там и смотрел на Берию. Осужденного ни на секунду не оставляли одного. А он забыл об этом.

- Тараканы, - сказал он. - Грязь развели.

Майор посмотрел на него, но отвечать не стал. У офицеров, дежуривших в камере, было строгое указание не разговаривать с преступником.

Берия возвратился на свою койку. Для него сделали облегчение, разрешили лежать - сам он был против того, чтобы заключенные днем валялись на койках: распускаются и излишне отдыхают. А лишний отдых для преступника лишние заботы и усилия для следователя... Вот куда уходят мысли в последние часы жизни. Или минуты? А о чем думать?

И тут они стали открывать дверь.

За ним пришли.

Он хотел закричать - что-то убедительное хотел закричать, о чем молчал на допросах и на суде.

Кому какое дело до Тибета? Здесь офицеры. В армии его никогда не любили, а он сделал ошибку: противопоставил себя армии, убедил себя, поддался убеждениям Хозяина - армия в России всегда будет подчиняться Госбезопасности. У нас нет настоящих бонапартов. А тех, что были, мы ликвидировали.

А ведь Лаврентию, Павловичу приходилось читать о военных заговорах. Елизавету и Екатерину возвели на трон солдаты. Но поверил Хозяину. Потому что то были феодальные, империалистические армии, а наша армия - это армия страны, которая строит социализм.

Он кинулся в угол, подальше от двери, он искал руками - за что схватиться, когда будут уводить. Движения рук были бессознательными разум в том не участвовал: ну кому удавалось удержаться в камере, если тебя выводят на расстрел? Скажи это ему в нормальной обстановке - начал бы хохотать. Именно хохотать.

Вошел Москаленко, в форме, встал у двери. Еще какой-то генерал, незнакомый. Может, это хороший знак?

- Выходите, - сказал Москаленко.

- Нет, - сказал Берия. Он старался говорить убедительно и спокойно. Это не удавалось. Получился крик. - Нет, я буду жаловаться! Я прошу дать мне возможность... написать объяснительную записку в ЦК.

- Выходите, - повторил Москаленко.

Он - садист. Он знает, что я останусь жив. Он будет меня мучить перед смертью.

Офицер, дежуривший в камере, толкнул Берию в спину, Москаленко отстранился, чтобы не коснуться Лаврентия Павловича. И получилось так, что Берия очутился в коридоре, а новый толчок в спину заставил его зашагать вперед.

Они шли по коридору, в шаровых стенах таились глухие стальные двери, под ногами - цементный пол. Чудно думать, что он сам принимал когда-то новый центр управления ПВО.

Конечно, это была здравая мысль. Они боялись, что честные коммунисты и работники Государственной безопасности поднимутся на защиту своего руководителя и освободят его. Остались же на свободе его верные товарищи, помощники, командиры дивизий и особых отрядов... А эти заговорщики упрятали его в подземелье; может быть, его сейчас ищут друзья, врываются в тюрьмы и лагеря. А его нигде нет. Нигде нет - время уходит, в любой момент маршала могут расстрелять. Вы знаете, что я маршал? Что я - старший по званию? Нет, говорит Жуков. А он рад его растерзать - ведь попался голубчик на грабеже, где твои вагоны с награбленным добром? Нет, говорит Жуков, твой чин липовый. Ты никогда не был близко от фронта. Это неправда, потому что ценность маршала определяется пользой Родине. И еще неизвестно, победили бы вы, военные, если бы мы не очистили страну от всякой нечисти, перед тем как вступить в войну.

Ну почему мои мысли убегают в сторону? Я должен сосредоточиться! Сейчас от моего слова может зависеть моя жизнь. Пока я не расстрелян, я жив...

Одна из дверей сбоку открылась.

За ней небольшой тамбур, где стоит лейтенант.

Нет, это не расстрельная. Нет.

Москаленко и другой генерал остаются снаружи, в коридоре.

Офицер открывает внутреннюю дверь.

Дверь сзади захлопывается.

В комнате, чуть побольше его камеры, стоит стол, точно как у следователя, конторский стол с двумя ящиками.

За столом мирно сидит Никита.

В пиджаке и белой сорочке, но без галстука.

- Садись, - говорит Хрущев Лаврентию Павловичу.

Берия садится.

И его охватывает слепая радость - тибетские мудрецы врать не будут. Никогда новый главарь государства не будет вызывать к себе смертника только для того, чтобы пожелать ему счастливого пути.

- Ну как? - задает вопрос Хрущев. - Имеются жалобы?

Глупее ничего не придумаешь. Спрашивать о жалобах у приговоренного к смерти. Но, может, это сигнал? Может, дорогие союзнички передрались между собой? А я понадобился?

- Я протестую, - сказал Лаврентий Павлович. - Ты не представляешь, в каком положении я нахожусь! Мне даже не дают бумаги, чтобы написать жалобу.

- Тебя били? - спросил Никита.

- Почему меня должны бить?

Эта комната была также освещена лампочкой в решетке под потолком. От этого на лысине Хрущева искорками перемещались отражения лампы.

- Вот видишь, - сказал Хрущев. - А при тебе происходили нарушения законности.

- Все дело против меня - это сплошное нарушение социалистической законности. И если мне дадут возможность выступить на ЦК...

- Тебе не дадут такой возможности, - сказал Никита.

И этим словно с размаху ударил по вспыхнувшей надежде. Берия так и застыл с полуоткрытым ртом.

Только через минуту, или чуть поменьше минуты, он произнес:

- Тогда зачем вызывал меня?

Он хотел сказать - пригласил, но испуганные губы не сказали этого слова. Они задрожали - глаза Хрущева были холодными, как у взбешенной свиньи.

- Ты все равно приговорен, - сказал Хрущев. - Я хотел с тобой встретиться, чтобы получить твои последние показания.

- Я все сказал.

- Не хорохорься, Лаврентий. Через полчаса будешь в ногах у исполнителя ползать, "Интернационал" петь. А мы будем строить социалистическое будущее. Что ты мне хотел сказать?

- Мне нечего сказать.

- Тогда прощай. Теперь уж совсем прощай. А то я думал, что ты хочешь дать дополнительные показания.

Берия стоял, не двигался, словно ждал, когда войдет конвоир.

Никто не входил. В комнате было очень тихо - она была спрятана на много метров под землей. Даже слышно было, как дышит Хрущев - быстро и резко. Берия слышал и свой пульс - почему-то в шее, справа.

Потом пришло озарение. Такое озарение приходит от Бога, с неба, оно не придумывается в голове.

- Если бы партия дала мне возможность, я бы дал показания на деятельность некоторых руководителей нашего государства. Я не давал этих показаний раньше...

- Почему не давал? - Хрущев был настойчив, как охотничья собака, которая взяла след и рванулась с поводка.

- Вопрос стоял о партийной этике, Никита Сергеевич. - Лаврентий Павлович пытался ухватить нужный тон. Именно сейчас решается, правы ли тибетские мудрецы из городка Шамбала.

- Конкретнее.

- Речь шла о моих старых товарищах, много сделавших для партии и государства. Мог ли я докладывать о них?

- Даже когда речь шла о твоей жизни?

- Я скажу тебе честно, Никита Сергеевич. - Берия дрожал, ему было холодно. Он видел выход, как говорится - свет в конце туннеля, но кто даст ему добежать до этого конца? - Меня бы все равно приговорили. Днем позже, днем раньше. И приговорили бы именно те товарищи, которые сегодня узурпировали власть в стране и боятся меня хуже смерти.

- Конкретно. Кто конкретно?

А теперь не спеши, Лаврентий. Теперь пойми, что ставка - твоя собственная жизнь. Ты должен назвать имена главных и самых опасных соперников Никиты. Не тех, кого в самом деле надо считать его соперниками, а тех, кого он больше всего боится.

- Я предпочел бы изложить свои соображения в письменной форме, решился Берия. - Мне нужно время, чтобы все вспомнить и сформулировать.

- Нет у тебя такого времени, - сказал Никита. - Нет времени. Ты приговорен. Уже сейчас... - Никита посмотрел на ручные часы. Берия заметил, что они показывают двадцать минут восьмого. Вечера? Утра? А так ли это важно? - Уже сейчас ты живешь взаймы. Ты расстрелян. И весь Союз будет знать, что ты уже расстрелян. Так что говори, караул ждет.

Берия глубоко вздохнул.

Теперь он в своей обстановке. Это своя игра, и тут у Хрущева нет особых преимуществ.

- Все! - взбесился Хрущев, словно его укусила гадюка. - Ты мертвец! Врал ты все, не знаешь ничего нового.

- Я знаю, - просто и доверительно ответил Берия. Только акцент у него стал еще тяжелее, чем в начале беседы. - Я знаю очень много.

- Где эти документы?

- Не документы. Зачем мне документы-мокументы? Я в голове все держу.

- Выбьем!

- Вряд ли, - сказал Берия. - Что ты выбьешь?

- Все!

- А если отвяжешься от меня, дашь мне время и возможность, получишь не только фамилии - ты получишь иностранные связи, ты получишь шпионскую сеть, ты получишь заговор против самого себя. Все будет на столе.

- Торгуешься? - Хрущев вытащил гребешок - маленький, пластмассовый, дешевый - и стал нервно причесывать лысину. - Не выйдет. Ты мертвец!

- Не надо было звать меня, - сказал Берия.

Хрущев засунул гребешок в верхний карман пиджака, будто успокоился, причесавшись.

- Все же скажи фамилии, - сказал он спокойнее, ровнее.

- Близкие к тебе люди, Никита Сергеевич.

Тон был правильным. И даже сочетание второго лица с отчеством.

- Фамилии!

- Мне нужно будет немного, - сказал Берия. - Мне нужно будет... можно я сяду?

- Ноги дрожать устали?

- А тебя, Никита Сергеевич, приговаривали к смерти?

- Думаю, если бы не Хозяин, ты бы меня давно убрал.

- Были на тебя материалы, - признался Берия с товарищеской искренностью. - Серьезные материалы.

- Какие же?

- О репрессиях на Украине, о процессах в Москве, твое письмо Хозяину по Бухарину...

- Стой!

"Дурак я, старый дурак, - подумал Берия. - Об этом говорить нельзя! Неужели я все погубил? Именно сейчас, когда блеснула надежда?"

Хрущев молчал.

- Ты боишься, сволочь, - сказал он наконец.

Берия сдержался от естественного и правдивого ответа: "И ты ненамного лучше меня, Никита".

Вместо этого он произнес:

- Я не дал хода делу.

- А кто тебя просил об этом?

- Многие просили. Включая Хозяина.

- И что же тебя остановило?

- Сегодняшний день. Я допускал, что он может прийти. И тогда ты мне нужен как друг. А не как злобный враг.

- Мудришь и крутишь. Ты не выносил соперников.

И опять Берия подавил в себе фразу: "Ты мне не соперник".

Тем более что фраза в конечном счете прозвучала бы глупо приговоренный к смерти не критикует своего палача.

- Я все документы уничтожил. Почти все...

- И про других документы уничтожил?

Идет торговля. Ну что ж, украинский куркуль, выстоишь ли ты против мингрельского рыцаря?

- Теперь уже все равно, - вздохнул Лаврентий Павлович.

- Почему все равно? Для партии это не все равно.

- Я - человек конченый, я разоружился перед партией, но партия меня отвергла, Никита Сергеевич, ты же знаешь.

- Сам виноват. Значит, не разоружился.

Каждая минута, говорил себе Лаврентий Павлович, каждая секунда разговора увеличивает мои шансы. Он знал этот закон: если разбойник с тобой разговаривает, а не стреляет сразу, дай ему говорить.

- Послушай, Никита Сергеевич, - сказал Лаврентий Павлович, стараясь отыскать нужный тон - не наглый, не просящий. Тон собеседника. Не то чтобы совсем равного - это может рассердить, но и не униженно просящего. - Ты лучше всех знаешь, что мое положение в Политбюро позволяло мне узнавать о некоторых событиях раньше, чем их участники.

Никита не улыбнулся. Но и не оборвал его.

- Кое-что я прятал в сейфе, кое-что докладывал Иосифу Виссарионовичу. Но были такие вещи, которые я мог докладывать только сюда. - Он постучал себя по виску костяшками пальцев.

- Значит, мы правильно сделали, - вдруг заговорил Хрущев, - что тебя уничтожили. Пока ты живой, от тебя всегда может исходить клевета, яд, вонючая каша.

- Ну уж вонючая каша! - Слово было противно Лаврентию Павловичу. Оно звучало плохо и несправедливо. - Зачем словами бросаться? Мы взрослые люди, руководители великой державы...

- Помолчи, - оборвал его Хрущев.

"Я совершил ошибку? Я не так сказал? Но в чем? В чем моя ошибка?"

Он даже не удержался, обернулся, кинул взгляд на закрытую дверь.

Никита хмыкнул. Он почувствовал страх Берии, и страх ему был приятен.

Хрущев рассердился на самом деле из-за того, что сообразил, как неправильно ведет себя: дал уцепиться Берии за кончик веревочки, и тот, придя сюда как приговоренный, через десять минут посмел назвать себя руководителем державы. И Хрущев понял, что никогда, ни при каких обстоятельствах не выпустит Берию на свободу, не оставит в живых. На свободе он обязательно отыщет способ отомстить... одному из них на свете не жить.

Но это не означает, что не следует выжать из Лаврентия все, до последней капли. До этой минуты Лаврентий давал показания на гласном суде, где имел возможность и желание, даже под угрозой смерти, таить важные и, может, решающие для СССР факты. Надо это изменить.

- Лаврентий Павлович, - сказал Хрущев, - ты приговорен к смерти, я ничего не могу тебе обещать. Уж очень велики твои преступления перед партией и народом. Но я полагаю, что тебя еще рано казнить. Ты еще можешь пригодиться партии.

Никита Сергеевич сделал паузу, и Берия нарушил ее:

- Я готов выполнить любое задание партии.

- Да помолчи ты, не во вражеский тыл с бомбой посылаем. Задание твое остаться в этом подвале.

- Зачем?

- Чтобы окончательно разоружиться... Потому что сейчас ты даже смерти недостоин.

- Я готов, - поспешил сказать Берия.

- Мне интересно узнать, - Хрущев проговорился, нарушив правило говорить только от имени партии, - в какие отношения вступали за спиной у партии некоторые члены Политбюро, какой заговор они готовили... если, конечно, они готовили какой-нибудь заговор.

- Кого именно ты имеешь в виду, Никита Сергеевич?

- А ты подумай, кто замышлял, кто устраивал заговоры, ты скажи всю правду партии. И если в наших рядах есть невиновные, то на них не следует напраслину возводить. Ни в коем случае. Меня интересует только объективная информация. Мы, как ты знаешь, решили восстановить ленинские нормы партийной и общественной жизни.

- Я сам настаивал...

- Помолчи. И поэтому совершенно недопустимы наговоры на верных сынов и дочерей нашей партии. За это мы будем беспощадно карать, товарищ Берия.

Что за оговорка!

- Но если вы знаете нечто важное, государственно важное, то придется вам об этом рассказать. Понял?

Хрущев поглядел в глаза Берии - получилось неубедительно: Хрущеву не удалось вогнать себя в истинно гневное состояние.

- Как конкретно, понимаешь... это делать будем? - спросил Берия.

- Конкретно - сядешь и напишешь. И не то, что в бумаженциях, - это мы уже изучили. Конкретно, по именам, никого не жалей. И если знаешь что обо мне - пиши, говори, невзирая, понимаешь?

- А мне бумаги не дают, - сказал Берия. Это был не самый умный ответ, даже глупый, но Хрущеву он понравился.

- Значит, так, - сказал он. - Ты расстрелян, Лаврентий Павлович. Казнен по приговору суда.

Хрущев посмотрел на большие наручные часы.

- Полчаса назад расстрелян. Труп твой, как понимаешь, кинули собакам.

- А вот это недопустимо! - почему-то вырвалось у Лаврентия Павловича. Хотя в той ситуации метод расправы с телом не играл решающей роли.

- Удивительный ты человек, Лаврентий, - сказал Хрущев. - Какие могут быть запросы?

- Я - грузин, Никита Сергеевич. Для нас, жителей Кавказа, надругательство над телом мертвого врага - позор для убийцы!

- А значит, ты никогда... ни разу? Все твои враги похоронены под оркестр на Новодевичьем кладбище?

"Он еще улыбается! Ну, я до тебя доберусь, сука!"

Берия отвел глаза - они его выдают. Но теперь он знал: тибетские мудрецы не соврали - он выберется отсюда, он еще покажет этому хохлацкому недоумку!

- Молчишь? Ну и правильно делаешь. Кавказец нашелся! Да твое имя на Кавказе будет проклятием!

- Врешь! Я национальный герой грузинского народа!

- Я тебе больше скажу. Твои грузины, конечно, нуждаются в святом, в пророке. Так они пророком Сталина сделают. Молиться ему будут, тело его из нашего Мавзолея к себе в Гори утащат, будут там шахсей-вахсей вокруг танцевать!

- Это мусульмане - шахсей-вахсей.

- А, все равно, все вы чернозадые.

- Мы христиане.

- Вы христиане? А кто у нас большевик-ленинец, кто у нас интернационалист?

Как тянуло Лаврентия Павловича оборвать эти кощунственные провокационные высказывания. Но надо терпеть. Настоящий великий человек отличается от политического авантюриста тем, что умеет терпеть. И ждет нужного момента, чтобы ударить внезапно и беспощадно. Этому нас учил великий Сталин.

- Сталина твои грузины святым сделают, - повторил Хрущев. - Для того чтобы твое имя с навозом смешать. Так удобнее - есть мерзавец и есть святой. Я тебе точно говорю.

- Я устал, - сказал Берия, - меня ноги не держат.

- Что делать, - вздохнул Хрущев, - второго стула в комнате нет, сам видишь.

- Я на пол сяду, - сказал Берия.

Ему стало все равно. Он уже немолодой человек, он провел много недель в ожидании ужасной несправедливой смерти. Он совершал ошибки в жизни, и его можно критиковать, но за что же его так мучить?

- Ты получишь бумагу и канцелярские принадлежности, - сказал Хрущев. Ты будешь работать, ты запишешь все, что хранится в твоей голове. Я буду знакомиться с твоими писаниями и, может, даже еще побеседую с тобой. Но теперь учти одну вещь и заруби ее себе на носу: для всего мира, включая нашу партию, включая членов Политбюро, - ты умер. Тебя нет. Ты - горстка пепла в общей могиле. И ты не заслуживаешь иной участи, потому что земля еще не носила такого злодея и убийцу, как ты. В любой момент я могу прекратить эту отсрочку и ликвидировать тебя.

- Зачем мне писать? - Берия переступил с ноги на ногу. Его охватила та тупость, что бывала на экзамене - становится все равно, только кончайте ваш экзамен, господин учитель.

- Ты будешь писать, - сказал Хрущев. - Потому что, пока ты пишешь, у тебя остается надежда, что я тебя помилую. Или надежда на то, что меня сковырнут дорогие мои товарищи и соратники - знаю я им цену! Ты будешь писать, потому что надеешься, что я использую тебя как союзника - тайного или явного, что ты понадобишься мне как неожиданный свидетель на каком-то еще процессе. Понимаешь?

- Мне приходилось давать такие обещания, - сказал Берия.

- А я тебе не даю обещаний. Я тебе обещаю, что тебя расстреляют, как только ты напишешь последнее слово. Но не пытайся тянуть время. Может, я тебе дам неделю, может, месяц... может, до Нового года. Но я тебя потом расстреляю, потому что кому нужен человек, уже казненный, а?

И Хрущев засмеялся - громко и ненатурально.

Он не вставал, но подал какой-то знак - наверное, под столешницей была кнопка.

Дверь заскрипела, вошел незнакомый капитан.

- Уведите, - сказал Хрущев.

- До свидания, Никита Сергеевич, - сказал Берия.

Хрущев не ответил и не посмотрел на него. Это был плохой знак.

Но ведь человека не убили в день, когда должны были убить.

Новая камера была совсем другой. Правда, тоже без окна.

Койка застелена простынкой - простыней Берия давно не видел. И подушка в наволочке. Откуда-то притащили канцелярский стол без ящиков. Стопка бумаги для пишущей машинки, нелинованная - он сразу попросил линованной, и ему принесли две толстых общих тетради в синих клеенчатых обложках. Писать пришлось карандашами, карандашей было три - если затуплялись, можно позвать, чтобы сменили, - но он рассчитывал так, что трех заточенных карандашей хватало на рабочий день.

Он установил себе рабочий день в четыре часа. Но это не значило, что Лаврентий Павлович строчил не переставая. Он думал. Только приняв решение, писал строчку или две. Он вел себя как поэт, создающий эпическую поэму, поэт ищет рифмы, старается не выпасть из размера, не нарушить гармонии.

Помимо того, что спешка не входила в планы Лаврентия Павловича, он должен был идти правильным руслом, должен был дать компромат на своих коллег по Политбюро, но сделать это так, чтобы обвинения были серьезными и в то же время не погубили бы его, если Хрущев падет, дверь откроется и в проеме окажется Георгий Максимилианович Маленков.

Лаврентий Павлович решил, что Хрущев его не убьет. Что со временем он будет все нужнее новому вождю: в своей борьбе Хрущев будет вынужден опираться на сведения, находившиеся в светлой голове шефа Госбезопасности. Они станут союзниками.

Беда заключалась в том, что, составляя досье на Маленкова и Молотова главных врагов, - Берия не знал, что же происходит снаружи. Газет ему, естественно, не давали, радио в "номере" не было. Попытки разговорить охранников ни к чему не приводили. Охраняли его военные - опять военные, но не те, что подчинялись Москаленке и Жукову, а какие-то другие военные. И Берия никак не мог раскусить - кто их шеф. Он знал, что армия, как и партия, также делится на смертельно враждующие кланы, он отлично помнил, как на процессе Тухачевского и Гамарника Сталин разделался с ними руками Блюхера и Егорова, чтобы вскоре на следующем процессе судить Блюхера и Егорова руками следующего поколения маршалов.

Значит, как ни крути - ставку можно делать только на Хрущева.

Его присутствие рядом он ощущал все время - показания, отправленные из камеры, возвращались порой с пометками на полях. Почерк принадлежал Никите. И выражения его: не всегда грамотные, но с чувством.

По этим замечаниям Берия понимал, что Хрущев остается у власти - иначе бы ему и не требовались показания на соратников. И кроме того, он понимал, куда клонит Хрущев, чего ему надо.

Сначала он желал, чтобы основные показания шли против Маленкова. Причем его интересовали не высказывания Маленкова против Хозяина, партии и лично товарища Никиты Сергеевича. Нет, он должен был стать во главе шпионского центра, нужны были связи с США и особенно желательно с Израилем, отношения с которым испортились еще при Иосифе Виссарионовиче, когда начали громить врачей-убийц.

Затем - судя по подсчетам Лаврентия Павловича, лишенного даже самого паршивого календарика, к началу декабря - понадобилось включить в заговор и Ворошилова. Чем-то Ворошилов насолил. Но главным руководителем иностранного центра в Москве должен был стать Каганович. Что ж, насолим Лазарю.

Лаврентий Павлович попросил женщину. Пускай она не будет красавицей, но отсутствие женской любви приводит к нарушениям в организме, привыкшем к любовным утехам. Он уже не может логически рассуждать и начинает страдать забывчивостью.

Для того чтобы это пожелание дошло до глаз Никиты, Берия вписал его в качестве отдельного абзаца в общие рассуждения о преступлениях Кагановича.

Бумага возвратилась на следующий день.

На полях возле абзаца было написано очень неприлично.

В общем, отказ в грубой форме и с насмешкой, касающейся грузинского народа в целом. Лаврентий Павлович был взбешен, он поклялся себе, что, когда выйдет на свободу и посадит в клетку этого Хрущева, в первую очередь отрежет ему яйца. Вот именно! И пускай весь народ знает об этом недостатке покойного Никиты Сергеевича.

Когда Хрущев отказался в такой грубой форме прислать женщину, Берия встревожился. Конечно, он утешал себя верой в могущество тибетских астрологов, но астрологи где-то там, а автоматчики здесь. И если Хрущев решит, что надобность в Лаврентии Павловиче миновала, он не постесняется отдать приказ.

Лаврентий Павлович все ждал успешного заговора против Хрущева. Ждал, надеялся и трепетал. Все зависит от того, кто придет к власти. Если те, кем Берия в своих подневольных записках не занимался, не разоблачал, есть шансы остаться в живых. Но если победит Маленков или, что еще хуже, Каганович, то все, беспощадно.

Но вроде бы Хрущев укрепляется на троне. Судить об этом Берия мог только по поведению самого Хрущева, то есть по его заметкам на полях рукописи, то есть по интересу к тому или иному сотоварищу. А раз Хрущев укрепился, то ему не нужны подпорки вроде воспоминаний Лаврентия Павловича.

И вот наступил день, когда Берия, сдавши очередную порцию показаний, не получил наутро карандашей и тетрадку.

Утро было самым обыкновенным. Он проснулся от того, что загремел засов. Теперь он в камере жил один, без наблюдателя: не боялись, что он сотворит с собой что-нибудь. Ему даже вернули очки, хотя преступник может очки разбить и разрезать себе вены - такие случаи в практике органов известны.

Пришел капитан, которого Берия называл Колей, хотя неизвестно, настоящее ли это было имя. Может, и настоящее. Коля был подобрее Ивана, он иногда разговаривал. Вот и сейчас сказал:

- Доброе утро. Вставайте.

Он поставил на стол поднос, на котором лежал кусок хлеба, стояла миска с кашей и кружка с чаем. На куске хлеба - два кирпичика рафинада.

Не вставая, Берия сказал:

- Сегодня какое?

- Не знаете, что ли?

В тоне капитана возникло человеческое сочувствие. Что это может быть? День Сталинской Конституции? Нет, он прошел. День Рождения Хозяина? Конечно же, день рождения Сталина.

- День рождения Иосифа Виссарионовича? - спросил Берия. Теперь все зависело от того, как откликнется на догадку капитан. А вдруг он свой?

- Чего несете? - Капитан, наоборот, вопреки ожиданию как-то скис, будто Берия сказал неприятное.

- Простите, если я что не так сказал. - Берия слышал просительные интонации в собственном голосе. Это было совсем плохо.

- Новый год завтра, - сказал капитан. - Тридцать первое сегодня. А завтра Новый год. Пятьдесят четвертый.

Капитан поставил поднос на стол и повернулся к двери.

Берия сел на койке.

Что-то было неправильно.

- Стой, - сказал он. - Я же тебе вчера говорил! У меня бумага кончилась. И карандаши. Слышишь? Мне сегодня работать, а у меня бумага кончилась.

- Знаю, - сказал капитан от двери. - Я уже спрашивал. Я говорю, у него бумага кончилась.

- И что?

- Сказали, не нужна ему больше бумага. Не понадобится. Он свое написал.

Берия старался сообразить, что надо сказать, как убедить капитана, что бумагу надо нести. Кончится бумага - его убьют. Пока он так думал, капитан закрыл дверь.

Берия вскочил, пробежал к параше. У него и без того было плохо с кишечником, а сегодня - нервы не выдержали - катастрофа.

Он сидел на параше - и не мог встать, чтобы постучать в дверь и вызвать начальника. Доказать ему, что произошла ошибка. И тот поймет, согласится и скажет - да, произошла ошибка.

Завтракать он не смог. Только похлебал чаю.

Он постарался взять себя в руки и думать. Спокойно думать. Если поддашься панике - то погибнешь. Так он уговаривал себя, но его слушал лишь махонький уголочек мозга. Все тело бешено надеялось на спасение, придумывало за него черт знает что - может быть, к примеру, тридцать первого работать здесь не положено, такое в тюрьме внутреннее правило день отдыха! Конечно же, день отдыха.

Дурак, отмечал трезвый уголок в мозгу. Тебе даже не положено знать, какой сегодня день. Это капитан тебя пожалел. Ведь ты на ноябрьские работал? Работал, давали бумагу...

Он стал стучать в дверь, но стучал не очень громко.

Глазок открылся.

- Простите, - сказал Лаврентий Павлович, - мне бумагу не принесли.

- Ждите, - ответил бесплотный голос. Но не отказал.

Берия ждал долго, может быть, часа два или три. Он считал про себя секунды, но никак не смог считать ровно - то торопился, то заставлял себя тормозить, считать размеренно.

- Сейчас принесут, - сказал он вслух.

Никто его не слышал. Он был один на этом свете, один на Земле, остальные померли.

И когда он, не выдержав, кинулся к двери, она сама открылась навстречу.

Вошли другой капитан и полковник, здешний начальник, его за эти недели Берия видел мельком и не разговаривал с ним.

- Сдайте очки, - приказал он, - ремень, ботинки.

- Почему? Я ничего плохого не сделал.

- Заключенный номер шестьсот двадцать пять, выполняйте и не заставляйте меня прибегать к мерам физического воздействия.

Берия послушно снял очки, вытащил ремень из брюк.

- А как же я без ботинок пойду? - спросил он вежливо.

- Недалеко идти, - сказал полковник.

- А когда идти?

- Скажут, - ответил полковник. И приказал другому капитану унести нетронутый завтрак.

И когда снова закрылась дверь и он остался без очков, без ботинок сразу стали мерзнуть ноги, пришлось подобрать их под себя, - им овладело оцепенение. Проклятые тибетские мудрецы... Никита, как ты поймал меня, Никита! А ведь я должен был с самого начала сообразить, что чем больше я напишу, тем скорее он меня потом прихлопнет. Я знал это, но думал, что обойдется. Все люди так устроены...

Он закутался в одеяло и сидел нахохлившись, порой мелко дрожа, порой забываясь в дреме - спасительный сон старался помочь Лаврентию Павловичу, но был хлипок и рвался, как ветхая марля.

Он не знал, сколько прошло времени и идет ли оно вообще.

Потом пришел капитан, утренний, Коля.

Он принес суп и хлеб. И кружку чая.

- Это обед? - спросил Берия.

- Считайте, ужин. - В капитане не было жестокости. - Я сменяюсь. А вы поспите.

- Вряд ли я высплюсь как следует.

- До утра времени много. Так и с ума сойти можно, - сказал капитан.

- Я был бы рад.

- Ну это вы зря, - сказал капитан. - Надо держаться.

- Сколько до Нового года? - спросил Берия.

- Думаю, успею до дому доехать. Мне на трамвае.

Берия вдруг подумал: сейчас я его задушу, переоденусь в его мундир и приеду к нему домой...

Может, он даже совершил какое-нибудь движение, потому что капитан отпрянул к двери. Взгляд его стал испуганным.

- Вы что? - спросил он из спасительного дверного проема.

- Скажи, сколько сейчас времени, - попросил Берия.

Капитан посмотрел на часы.

- Двадцать один двадцать, - сказал он.

- А когда... за мной придут?

- Назначено на пять ноль-ноль. Но могут проспать. Вы же знаете, что у нас порядка нет.

- При мне порядок был, - жестко ответил Лаврентий Павлович. - Иди.

- С наступающим, - сказал капитан.

Берия не ответил. Он сидел с ногами на койке и не смотрел на капитана. Он и не слышал его.

Капитан ушел, а Берия думал.

Он думал о том, как бы ему не умереть. Он не может умереть. Он слишком много знает о смерти, слишком много видел смертей - ему туда нельзя.

Он был неподвижен.

Полковник, который не пошел встречать Новый год - такой был приказ сверху, и за это ненавидел смертника, - выпивал вместе со своим замполитом в кабинете. Он раза два поднимался, подходил к камере Берии, заглядывал в глазок. Тот сидел неподвижно, как какой-то абрек на молитве. Глаза у него были закрыты. Может, молился?

Полковник уходил к себе.

А Лаврентий вдруг понял - он с ними не останется!

Он не останется с ними в будущем году, он не будет здесь завтра на рассвете. Он уйдет: он не знал, как уйдет, но главное было - не пропустить момент Нового года - единственный момент, когда можно вырваться из этой жизни.

Его слух приобрел невероятную силу и тонкость.

Он даже различал голос диктора, он даже услышал, как начали бить часы...

Они не убьют меня...

Нелепая, а может, и понятная мысль пришла в голову полковника, когда они с замполитом подняли по чарке за здоровье, за родных, за народ.

Он налил в стакан водки и сказал:

- Отнесем ему?

- Ох, рискуешь, Тимофеевич, - сказал замполит.

- Настучишь на меня?

- Нет, Тимофеевич, но с тобой туда не пойду. И знать не хочу, куда ты со стаканом пошел.

- Твое дело партийное, - сказал полковник, положил поверх стакана толстый шмат сала и пошел по коридору к единственной камере в этом каземате.

Возле двери сидел на корточках сержант - из внутренней стражи. Он вскочил.

- Сиди, - сказал ему полковник. - Сейчас я пришлю тебе смену. Утро скоро начнется. Исполнителя привезут.

Сержант слушал молча.

- Посмотри, - сказал полковник.

Сержант заглянул в глазок.

Потом выпрямился и сказал:

- Но там тихо было, я как раз перед боем курантов заглядывал.

- Что, мать твою? - Полковник сразу понял, что случилось страшное.

Сержант открыл засов.

Полковник ворвался внутрь.

Камера была пуста.

Он кинул стакан и разбил его об пол и тут же пожалел, что разбил, надо было выпить.

Потом это спасло его, говорят, от расстрела, потому что следствие не нашло опьянения.

Камера была пуста.

Выйти Берии было некуда, но он вышел. Такова самая большая тайна.

Все равно его собирались расстрелять на рассвете 1 января 1954 года. А объявили об этом уже несколько месяцев назад.

И никто не стал разбираться.

Когда у нас отправляют в никуда политического деятеля, о нем принято забывать. Попросите перечислить наших президентов, нет, не мальчишку с улицы, а любого доктора наук. Многие из них вспомнят Шверника или Подгорного? Их и через неделю после падения или отставки никто в лицо не знал, хотя еще недавно любовались большими портретами во время праздничных демонстраций.

А уж если кого расстреляли, то забыть его - дело чести, доблести и геройства. Ну и конечно, самосохранения.

Кто такой Берия? Не слышал такой фамилии-мамилии! Мало ли какие авантюристы продавались царской охранке или немецкой разведке? Мы-то никому не продавались. Нас никто и не предлагал купить!

Исчез Берия из камеры. И исчез.

Мог бы так же исчезнуть в каком-нибудь другом месте.

Некоторое время беспокоился один человек - Хрущев. Он-то знал, что Берию не расстреляли. Потому опасался, а вдруг Лаврентий Павлович объявится в каком-нибудь неподходящем месте?

Но потом, по прошествии лет, перестал бояться.

Забыл о таком человеке и его странной судьбе.

Мне как-то пришлось попасть в дом, где сохранилось несколько папок и коробок с остатками "дела Берии". Там были свалены в кучу конверты с фотографиями сексуальных партнерш Лаврентия Павловича с заметками полковника Саркисова на обратной стороне, какого числа данная гражданка вступила в половую связь с гражданином Берией и сколько раз в этой связи состояла. Там лежат разорванные пачки от папирос "Север". На обороте записки Берии прокурору Руденко с просьбой вмешаться и восстановить справедливость. Там много семейных фотографий - Лаврентий с женой и соратником Шарией на пляже, там сложены пачками семейные телеграммы, паспорта и дипломы. Страннейший набор вещей и документов, не уместившихся в обвинительном заключении и недостойных попасть в архив. Хотя порой там встречались бумаги иного звучания. К примеру, письмо Берия Кобулову с просьбой расстрелять к утру следующих граждан...

2. ЛАВРЕНТИЙ БЕРИЯ

Берия потерял сознание. От страха и внутреннего сопротивления тому, что с ним вскоре случится.

Это он понял, когда очнулся.

Потому что был жив.

Но сколько прошло времени после яростного припадка отрицания действительности, он не понял.

Потому что было совершенно темно.

Видно, в камере перегорела лампочка.

Здесь всегда было тихо, до отвращения тихо, - подземная тюрьма! Но сейчас тишина даже давила на уши, такой абсолютной она оказалась.

Сколько времени он был без сознания?

Берия пошарил руками вокруг себя, рядом валялось смятое одеяло. Кровать была холодной. Но в самой камере - не то чтобы совсем холодно и даже не зябко, а подвально. Бывает же в подвале не очень холодно. Но воздух там особенный.

Там пахнет сырой пылью.

Лаврентий Павлович встал на пол. Пол был цементный, холодный, а Лаврентий Павлович был босиком. Почему босиком? Ах да! У него же отобрали перед смертью ботинки!

Берия пошел направо, потому что направо должна быть дверь.

Чуть сбился с пути, ударился ногой о рукомойник, отшатнулся - в темноте трудно рассчитывать движения, - задел ногой парашу. К счастью, пустую, она зазвенела, как кастрюля.

Наконец он у двери.

Ощупал пальцами холодную шершавую поверхность. Вот и глазок. Ни звука, ни движения снаружи, хоть Лаврентий Павлович и приложил ухо к щели. Ему не хотелось стучать в дверь - посетила дикая мысль, что о нем забыли, ушли встречать Новый год и забыли. И может, о нем и не вспомнят больше...

Но тут же он чуть было не засмеялся, трезво оценив такую надежду.

Забыли? В подземелье? И он теперь помрет с голоду, а через двадцать лет будут проводить инвентаризацию секретных объектов и найдут высохший скелет бывшего министра и члена Политбюро...

Никто ничего не забывает.

У нас так не принято.

Значит, что-то случилось. Какое-то ЧП. Может быть, все-таки произошел долгожданный переворот? Но почему тогда его не ищут? А потому не ищут, понял Берия, что никто и не подозревает о том, что он жив. Охрана сбежала, дверь закрыта, объект пустой. Ну кто сюда сунется, особенно если они обесточили подземелья? Как дать знать о себе?

И тогда Лаврентий Павлович решился. Он принялся бить кулаком по железной двери, удары были громкими. Но не раскатистыми. Звуки как бы застревали в темной пустоте.

Ощупью Берия возвратился в центр камеры и принялся водить рукой по столу. Стол был чист. Тогда он наклонился и нащупал табурет - тяжелый и крепкий. Он подошел к двери, прижал табурет сиденьем к животу, и принялся тыкать ножками в дверь, потом совсем разозлился и стал бить им с размаху, занося над головой, как колун. Звук был громче, но недостаточно, чтобы кто-то услышал.

Берия отбросил табурет и оперся о дверь.

Что-то надо придумать. Он устал. И голова устала думать. Нервный срыв. Все же не мальчик, а над ним так издеваются.

Глаза настолько устали смотреть в кромешную темноту, что в них крутились светящиеся червячки, да и сама голова кружилась - порой казалось, что падаешь, и хотелось одного - лечь и замереть.

Он уже знал - никого в этой тюрьме нет. И не будет.

И ему суждено теперь подохнуть от голода и жажды в этом каменном мешке. И это не плод его больного воображения, это не сон - он может ущипнуть себя, ударить, сделать себе больно...

Он смертельно устал стучать и кричать, биться, как мышь в мышеловке.

Лаврентий Павлович нащупал в темноте койку, натянул на себя одеяло и накрылся им. Теплее не стало - впрочем, ему и раньше не было зябко.

Надо заснуть, думал он. Надо заснуть, потому что тогда появляются шансы на то, что это все приснилось. Вот именно - это страшный сон. А когда он начался? Если он начался вчера, то есть сегодня под Новый год, тогда лучше не просыпаться - а то проснешься от того, что в дверь входят палачи. Может, сон начался, когда его арестовали свои же товарищи по партии, ничем не менее жестокие и уж куда более подлые, чем он.

Тогда тоже не надо просыпаться...

Лежа с головой под солдатским одеялом, Берия понял, что сон как выход из тупика его не устраивает. И даже лучше погибнуть здесь самому в одиночестве, а не от пули какого-то мерзавца.

Время для Лаврентия Павловича перестало существовать.

Пытка, которой его подвергли - а ему виделась в темноте и тишине изысканная пытка злобных врагов, - растянулась в бесконечности. А как человек может определить длительность пытки? Ведь он уже полгода как живет вне времени, не видя дневного света, а в последние дни - часы? - он лишен и света вообще.

Как-то Лаврентию Павловичу доложили, что есть такие специалисты спелеологи, которые забираются в пещеры и там сидят по нескольку дней, чтобы сделать какие-то опыты. Он велел тогда отыскать ему этих спелеологов, чтобы они полазили по подвалам и подземным ходам вокруг Кремля, поискали библиотеку Ивана Грозного. А на самом деле его интересовала не библиотека, а возможность пробраться в Кремль. Потом спелеологов, которые никакой библиотеки не отыскали, зато нашли несколько неучтенных ходов и туннелей, пришлось ликвидировать, чтобы не лазили куда ни попадя. Но образ людей, которые сидят в кромешной тьме, остался неприятным воспоминанием. Неужели и ему придется завершить свой жизненный путь в пещере? Спелеолог вздернутый!

Он никак не мог заснуть. Хотя, конечно, он не был уверен в том, что ни разу не заснул. Все равно глаза закрыты. Или открыты.

Порой он вставал, подходил к двери, стучал в нее, не надеясь услышать ответа. Потом снова лег на койку.

Он сам удивился тому, что не пьет и не ест, но не мучается от жажды и не умирает. Но его и на парашу не тянуло. Одно объяснение приходило на ум: времени прошло мало, слишком мало, только в этой темноте оно кажется длинным. Кажется, и все тут.

Он сходил с ума и отдавал себе в этом отчет. Я схожу с ума, говорил он в темноте. И пускай это произойдет поскорее, потому что я тогда не буду переживать и бояться. А то по мне вчера или позавчера пробежал по груди таракан, и я чуть не умер от неожиданной спазмы страха. А может, и не было таракана?

Однажды его слуху, невероятно обострившемуся от тишины, показалось, что по коридору кто-то бредет. Шлеп-шлеп - шаги, совсем не военные, домашние шаги.

Берия скатился с койки, побежал к двери. Стал стучать, никто не отозвался.

Он еще стучал. Кто-то подошел к двери и стал возиться с засовом.

- Вы кто? - спросил Лаврентий Павлович.

Тот человек не ответил. И снова стало страшно.

Казалось бы, сколько можно бояться? Разве может быть хуже?

Он отпрянул от двери и кинулся к койке - он завернулся в одеяло и сообразил, как оно провоняло.

И тут он услышал, как скрипит засов.

Дверь чуть-чуть приоткрылась.

- Ох! - произнес кто-то.

В голосе было отвращение.

И дверь захлопнулась. А затем послышались уходящие шаги. Кто-то в тапочках или шлепанцах спешил прочь. Испугался.

Чего он испугался?

Своим испугом он снял страх с Лаврентия Павловича.

Берия вновь поднялся с койки, накинул на плечи одеяло и пошел к двери. Только бы тот, который убежал, не закрыл ее вновь на засов.

Нет, дверь - невероятно, но это случилось, - дверь легко поддалась.

За ней была такая же темень, как и внутри. Но совсем другой воздух, настолько другой, что показался отравленным. Берия даже отшатнулся обратно в застойную теплынь камеры. И вдруг понял, отчего сбежал его спаситель запах камеры был для него невыносимым.

Интересно, сколько же прошло времени? Я, как Илья Муромец, тридцать три года сиднем просидел?

Лаврентий Павлович провел рукой по лицу - бороды не было. Раньше брился каждый день, а порой, если важная встреча, то и вечером еще раз. А сейчас ничего, так, щетина незначительная... Значит, та же ночь.

Куда идти?

Наверное, следом за убежавшим спасителем.

И чего его принесло сюда?

А какое счастье, что принесло, - какая-то случайность, одна миллионная шанса. Но правы тибетские астрологи, правильно вычислили его гороскоп ему еще жить и жить, он мужчина крепкий, даже одиночное заключение его не сломило.

Лаврентий Павлович пошел по темному коридору, придерживаясь рукой за стену, добрался до лестницы наверх, на четыре пролета. Он еле поднялся, такая одышка, видно, совсем отвыкли ходить мышцы ног. Но когда же будет свет?

А свет начался, когда он поднимался по четвертому пролету.

Он скудно лился из коридора.

Лаврентий Павлович увидел его и возрадовался, словно те самые цыгане, которых вывела из джунглей старуха Изергиль. Он вспомнил, как Горький читал эту сказочку по личной просьбе Хозяина, а тот качал головой и шевелил губами - знал наизусть.

Лаврентий Павлович шел все медленнее, как бы оттягивая момент встречи со светом. Это только в сказках дурачье несется к лампочке как мотыльки.

Свет выбивался из-под обыкновенной двери, из узкой щели.

Лаврентий Павлович постоял, глядя на светлую полоску, потом открыл дверь.

За дверью была обыкновенная служебная комната. Давным-давно пустая, и не потому что пыльная, хотя и пыль была, а потому что у нее было такое состояние.

В комнате было окно - совершенно невероятно, но в комнате было окно.

Он подошел к окну. Сердце билось, пропуская удары.

За окном - обширный пустырь, ограниченный железным сетчатым забором. В заборе - приоткрытые ворота.

А там дальше полз редкий, но непрозрачный туман.

Лаврентий Павлович боком сел на подоконник, чтобы не выпускать из виду пейзаж и подходы к объекту.

"Где же люди? - подумал он. - Как давно меня здесь не было".

Наверное, произошла атомная война, которую развязали империалисты, об этом предупреждала разведка, хотя в это ему самому верить не хотелось.

Но может быть, войну устроил Никита? В борьбе за власть - он же оголтелый, неподконтрольный.

Кто бы это ни сделал - все погибли. Так может быть, если случилась цепная реакция, и сейчас земля заражена. Людей нет, но зараза оставалась.

Лаврентий Павлович вышел в скучный серый вестибюль и выглянул через застекленную дверь наружу. Солнца не видно, низкие облака какого-то осеннего неопределенного цвета. Освещение предвечернее, как бы специально подобранное для ослабевшего зрения.

Холода нет. Скорее - прохладно, и если говорить о температуре воздуха, то ее нет тоже. А когда температуры нет, ты быстро забываешь о ней, о погоде, об освещении.

Радиация, наверное, здесь опасна, но у Лаврентия Павловича не было с собой специального прибора, изобретенного неким Гейгером, позволявшего эту радиацию определить.

Лаврентию Павловичу было приятно осознавать, что память и умение быстро соображать его не покинули, несмотря на длительное заключение. Он перенес это испытание лучше многих других, которые сходили с ума или кончали с собой. Радиация, как он вспомнил, очень опасна в первые минуты, а потом разлетается в стороны. Наверное, большинство людей умерло от первой радиации, а те, кто остался, скрываются в других частях страны, так что вряд ли кому теперь есть дело до бывшего министра.

Но на всякий случай надо придумать себе псевдоним, партийный псевдоним, не в первый же раз приходится это делать. И если сказать, то и в муссаватистской разведке у Лаврентия была кличка. Он числился агентом у полковника Марченко-Алиева, но, естественно, делалось это для разоблачения планов муссаватистского отребья. Затем стало опасно вспоминать о романтическом периоде молодости, потому что Лаврентий Павлович, как орел, высоко взлетел, а внизу множились бескрылые враги. Верный друг Кобулов тогда достал из бакинского архива все его дело - маленькую папочку, и Берия положил его в свой сейф. Где-то теперь эта папочка? То, что ее нашли, сомнений не было: ведь среди обвинений на этом липовом суде была и строка о службе в муссаватистской охранке, и он тогда сказал - да, было, по поручению партии. Они пропустили это мимо ушей. И Руденко пропустил. А ведь еще недавно кричал о своей дружбе. Было же, было?

Выходить наружу Лаврентий Павлович не стал, а решил начать со здания.

Будем исследовать помещение, помня притом, что по крайней мере один человек здесь есть. Нечаянный спаситель Лаврентия Павловича.

- Эй? - негромко произнес Берия.

Гулко отозвалось эхо.

Справа Лаврентий Павлович увидел выгородку, барьерчик, за которым положено сидеть вахтеру.

Он подошел к барьеру и заглянул за него.

Опыт не подвел Лаврентия Павловича.

Прижатый толстым стеклом, на столе остался лист бумаги со списком комнат и телефонов. Хотя самого телефона на столе не осталось.

Берия приподнял стекло и вытащил список.

Кабинет директора института был на втором этаже. Лаврентию Павловичу стало любопытно, как можно было позвонить к нему, в тюрьму.

Телефоны были разлинованы по этажам. Второй этаж: директор и заместители. Третий - лаборатории. Четвертый - какие-то кабинеты. Там же бухгалтерия, плановый отдел... Первый этаж - совсем мало телефонов. Значит, не все записаны, даже вахтерам не положено знать.

"Комендатура-1", "Комендатура-2", "Спецкомендатура" - слишком много комендатур для одного института. А что ниже? В подвале? Всего один телефон. "Дежурный". Вот и все. Так и должно быть. При Лаврентии Павловиче тоже придерживались такой системы - если ты прячешь куда-то алмазик, то лучше в кучу стекол такого же размера. И чем меньше народу знает об алмазе, тем лучше.

Он пошел по коридору первого этажа, заглядывая в комнаты.

Странное впечатление оставалось от этих комнат.

Двери всех были открыты или по крайней мере не заперты.

Создавалось впечатление, что, уходя отсюда, люди брали вещи по странной логике. Например, стульев почти нигде не было, а вот столы остались. Ящики их были пусты, хотя в некоторых можно было найти какие-то бланки, книжки для чтения, копирку, ластики, порой записки личного содержания, но ничего, что помогло бы Лаврентию Павловичу понять причины беды.

Зато на столе лежал перекидной календарь.

Вот его изучением Лаврентий Павлович и занялся.

Календарь был за 1953 год. Что и требовалось.

Владелец календаря был человеком аккуратным и не помещал в него секретных или каких-нибудь сомнительных записей.

Но вот 3 марта. Черным и красным карандашами комендант сделал на свободном поле рамочку и внутри написал: "Скончался наш Вождь и Учитель. Вечная слава! Мы осиротели".

Лаврентий Павлович перелистал календарь, не обращая внимания на значки и записи, значения которых ему все равно не понять. Его интересовали две даты. Во-первых, день, когда его сюда привезли.

Ничего особенного. Или почти ничего.

В нижнем углу маленькими аккуратными буквами написано: "Особый режим".

Можно предположить, что комендант знал о появлении здесь какого-то лица или об изменившихся обстоятельствах. Вернее всего, когда Берию привезли сюда, то подкрутили гайки, пугнули местное начальство. А теперь давай посмотрим, что он пишет... по поводу Нового года? Как случилось, что за мной не пришли на расстрел?

Последний листок календаря - 31 декабря.

"Рыбный паек", написано чернилами. И ниже синим карандашом: "Поздравить Л.Л."

Следующего листка нет.

Впрочем, его и быть не может. Даже если что и случилось - если война оборвала ход жизни, то в календаре это не отражено. Любой календарь кончается именно 31 декабря.

И все же обидно. Лаврентий Павлович перевернул страницу, поглядел на обороте. Конечно же, чисто.

Берия знал по собственному опыту, что новый календарь ставился на стол именно тридцать первого. А может быть, секретарша... какая, к черту, секретарша у простого коменданта или сотрудника комендатуры!

Поглядим повыше.

Уже обжившись в этом здании, потеряв опаску, Лаврентий Павлович поднялся на второй этаж, к директору. Интуиция его не обманула. В предбаннике на столе секретарши в верхнем выдвинутом наполовину ящике лежала пачка листков - заготовленный перекидной календарь на 1954 год.

Заготовила, но не успела положить на стол шефу.

Берия заглянул и в кабинет. Там лежало опрокинутое кресло, в открытом шкафу висел плащ, хороший добротный серый плащ с квадратными широкими плечами. Берия тут же вспомнил, что он-то сам ходит как бродяга, закутавшись в одеяло, и первый же прохожий его сдаст куда следует.

Плащ был коротковат, но по ширине в самый раз. Значит, директор здесь был приземист и в теле. Жаль, что он не оставил хороших ботинок и костюма. И сорочки с галстуком.

"Не гневи судьбу, Лаврентий", - сказал он себе.

Он кинул взгляд на свои ноги - ноги были, к сожалению, босыми. Но холода он не чувствовал, и то хорошо.

С появлением плаща настроение немного улучшилось - если попался плащ, будут и ботинки. Доберемся до города, найдем людей, найдем одежду...

В плаще, куда более похожий на приличного человека, он снова вышел на улицу. Ну хоть бы сандалии, хоть бы резиновые сапоги!

Ведь не исключено, что именно на земле эта радиация остается дольше всего. Ты идешь, она в тебя сквозь голые пятки лезет! Да и вообще негигиенично и опасно ходить в его возрасте босиком по земле, когда неизвестно, какое стоит время года. Земля не ледяная, но прохладная и голая.

Лаврентий Павлович, мучимый такими мыслями, осторожно и с оглядкой шел по дороге, ведущей от фасада его тюрьмы. Ворота в решетке расступились. Он рассудил, что дорога обязательно упрется в шоссейку, а там уж разберемся по указателям, куда идти дальше, где переночевать и пообедать.

Надо сказать, что пейзаж по обе стороны дороги был странным и каким-то неправильным. Деревьев почти не было, а если и были, то высохшие, неживые, обломанные, а то и просто высокие пни. Такая вот полустепь протянулась далеко вперед, тая в легком бесцветном тумане. То есть местность была как бы открытая и в то же время ограниченная в видимости. Поэтому терялось ощущение перспективы, и когда Берия услышал, как играет какая-то дудочка или свирель, он не сразу даже сообразил, откуда доносится звук.

Он замер - потом увидел музыканта.

Впереди среди пней и редких стволов шел человек и играл на свирели. Он шел по обочине, не глядя под ноги и не боясь споткнуться о корни или камни, которыми была усеяна местность вне узкой асфальтовой полосы.

- Эй! - крикнул Берия. - Погодите.

Человек не обернулся - может быть, не услышал, так как сам производил звуки - он продолжал приплясывать, сам себе оркестр и сам себе танцор.

Берия пошел быстрее, он вдруг понял, что ему плевать, кто этот человек - беженец, псих или просто гуляка, - но оказалось, что больше всего на свете Лаврентий Павлович мечтает о человеке и хуже, чем смерть, одиночество.

Человек не спешил, но шел так, что расстояние между ними не сокращалось.

И тут Берия выбежал на шоссе. Сам не сразу сообразил.

Теперь музыкант шагал по обочине шоссе, а Берия семенил за ним по центру асфальтовой полосы, перепрыгивая через трещины.

Дорожный указатель справа - "Матвеевская". Черт ее знает, какая Матвеевская и правильно ли мы бежим.

- Эй, постой!

Впереди показалась речка. Небольшая речка, но сотворившая себе за долгую жизнь глубокую долину, как бы громадный желоб, по которому она спокойно виляла, окаймленная по сторонам повалившимися заборами и пустыми грядками - когда-то местные жители здесь что-то сажали, а потом убежали.

Музыкант начал спускаться по тропинке, вниз от шоссе. Звук дудки, и без того прерывистый и негромкий, пропал, и Лаврентию Павловичу пришлось прибавить ходу, чтобы догнать мужчину.

Но когда он добежал до начала тропинки и поглядел вниз, то музыканта не было ни видно, ни слышно.

Лаврентий Павлович довольно долго стоял над крутым склоном, поводя головой и стараясь отыскать пропажу, но тщетно.

Впрочем, укрыться музыканту было негде, если не считать стоявших вдоль берега шалашей, сарайчиков и домиков в различных стадиях деградации.

Вернее всего, именно в одном из них и спрятался музыкант. Но идти туда и шарить по шалашам не хотелось, тем более босиком.

Он так и стоял в нерешительности, потом решил все же спуститься к речке, посмотреть на бегущую воду - он соскучился по зрелищу живой воды.

Лаврентий Павлович начал спускаться по тропинке, глядя под ноги, чтобы не наступить на стекло или гвоздь, - в этих местах очень много опасного мусора.

Спустившись шагов на сто, он понял, что вокруг стало темнее - шалаши, заборы и загородки, а также иные остатки человеческой строительной деятельности были многочисленны, и он потерял свободу обзора.

Конечно, здесь никого не найдешь, а тропинка уже стала сырой, под ногами хлюпнуло. Еще шаг - и попадешь в болото, тем более неприятное, что в нем была не растительность, а валялись консервные банки.

Лаврентий Павлович поскользнулся и ухватился за тонкий столб. Удержавшись на ногах, он поднял взгляд, и оказалось, что он стоит перед металлическим листом, прибитым к двум толстым шестам. На листе очень приблизительно и аляповато был нарисован олень. Так рисуют оленей на дешевых базарных ковриках. А раньше таких зверей можно было увидеть в Тифлисе над дверью в духан.

Пока он рассматривал некстати появившегося тут оленя, рядом с ухом свистнуло, и железный лист задрожал от удара стрелы.

Да-да, самой обыкновенной стрелы, как у Робин Гуда.

Еще не хватало здесь мальчишек с настоящими стрелами.

- Так и убить можно, понимаешь! - выкрикнул Лаврентий Павлович. - Я тебе уши оборву.

Но на всякий случай он отошел, шагнул в сторону и тут же провалился в жижу глубже колен.

- Мать твою-перемать! - закричал он в сердцах. - Плащ совсем новый.

Плащ сейчас был его единственной материальной ценностью, он уже успел полюбить его - и тут такая неприятность!

Откуда-то со стороны и в то же время сверху появился человек. Он показался Лаврентию Павловичу очень большим и опасным. Берия отпрянул еще на шаг и оказался в грязи по пояс.

- Я не в вас стрелял, - вежливо сказал человек, не производя никаких враждебных движений. - Я оленя убил. Так что вылезайте.

- Вылезайте! - вдруг рассердился Берия. - Вы же меня пугнули и заставили сюда свалиться. Неприлично как-то получается. Разве можно так к людям относиться!

- Ну давайте лапу, - сказал человек, и Лаврентию Павловичу ничего не оставалось, как протянуть и схватить за пальцы высокого человека. А он оказался высоким - на полторы головы выше Лаврентия Павловича. Но очень худым. Лицо украшала бесцветная эспаньолка и бакенбарды серого волоса, который так и не приобрел благородного серебристого цвета.

Лицо человека было бледным, морщинистым, на голове фуражка офицерского образца, но далеко не новая, френч, брюки-галифе и высокие, до блеска начищенные сапоги - как только можно сохранить такой блеск в этой грязи!

Но самое удивительное заключалось в том, что вместо сабли или кортика на портупее у этого человека висел кожаный колчан с оперениями стрел наружу, а в свободной руке он держал нечто схожее с луком, но куда короче, - Лаврентий Павлович не разбирался в старинном оружии, но понял, что это вовсе не детская игрушка.

- Ах, у вас нет обуви! - расстроился высокий человек. - Или вы потеряли?

- Нет, у меня не было.

- А как вы сюда попали? - Человек обвел рукой окрестность, как бы давая понять, что пойма речки - его собственность.

- Тут был человек... очевидно, со свирелью, - признался Лаврентий Павлович, - я им заинтересовался. Я давно не видел людей...

Интересно, подумал он, а рад ли я, что вижу этого человека?

- А, крысолов, - сказал высокий мужчина. - Опять заманивает. Значит, он вас вывел из города и хотел утопить, но вы не успели?

- Я не собирался топиться.

- А он всегда так действует. Надоел мне безумно, - сказал мужчина. Заманивает и делает попытки утопить. Ну кого вы в наши дни утопите, а?

- Никого, - согласился Берия. Он явно столкнулся с сумасшедшим, на психику которого так повлияла атомная война. А может, и сама радиация.

- Разрешите представиться, - сказал высокий мужчина и протянул руку Берии, - Николай Николаевич, Николай Николаевич младший. Вам приходилось обо мне слышать?

- А фамилия, простите?

- Фамилия обыкновенная - Романов.

- Из тех самых Романовых? - догадался Лаврентий Павлович.

- Приходился дядей покойному императору, - сказал высокий мужчина, отчего Лаврентий Павлович окончательно убедился в том, что имеет дело с сумасшедшим, которого лучше не сердить.

- А это мои края, - сказал Николай Николаевич, - мои заповедные, так сказать, леса. Здесь я охочусь, думаю, отдыхаю от дел.

- Ну конечно, конечно...

- Господи, - вдруг рассмеялся Николай Николаевич, глядя на Лаврентия Павловича сверху вниз. - Да вы, как кажется, меня полагаете психопатом, то есть человеком ненормальным. Смотрите же: вот мое оружие, и вы видели его губительную силу. А если хотите, мы можем сыграть в Вильгельма Телля - вы слыхали о таком? Вы киваете, значит, я имею дело с образованным человеком. Кстати, я не люблю разговаривать с людьми, которые не умеют или не хотят вовремя представиться.

- Лаврентий Павлович, - сказал Берия, - Лаврентий Павлович.

- И давно вы у нас, Лаврентий Павлович?

- Недавно, - сказал Берия.

Он правильно рассчитал, что нет вреда назвать себя полным именем. По той причине, что если этот сумасшедший изображает из себя дореволюционного князя, то не может ничего знать о Берии. А если покажет, что знает - хотя бы слышал, то тут...

Николай Николаевич ничего не знал о Берии, да и не стремился узнать. Вместо этого он рывком вытащил стрелу из железного листа, как раз из груди оленя, и сказал:

- А ведь неплохой выстрел. Точно в сердце. Уложил с первого раза. А бил вон оттуда... - Николай Николаевич обернулся и показал на шалашик метрах в ста на склоне долины.

- Хороший выстрел, - осторожно согласился Берия.

- Я ведь и живу охотой, - сказал Николай Николаевич, - можете называть меня просто князь - тут приходится быть демократом.

- Хорошо, князь, - сказал Лаврентий Павлович, и тут его поразила страшная догадка: а что, если после войны погибло социалистическое государство и к власти снова пришли дворяне? Ну и что - туда ему и дорога, родному государству. По крайней мере среди дворян нет его врагов.

Подумал - и сам испугался своих мыслей. Как так нет? А сколько мне пришлось, выполняя жестокую волю Сталина, расстрелять или иными способами уничтожить этих самых князей? Ведь до самой смерти вождя, до начала пятидесятых, мы их вылавливали и ликвидировали. Нет, наверно, я был не прав, когда открылся. Этот не заметит, другие заметят.

- А вы охотитесь? - спросил великий князь.

- Я давно не охотился.

- А вы откуда будете родом?

- С Кавказа, князь.

Ах, как легко ложится на язык это слово! Будто и не забывал его.

- На Кавказе отличная охота, Лаврентий Павлович, - я там служил. А вы служили?

- Я позже служил, - сказал Берия.

- Этого и следовало ожидать. Но если вы питаете слабость к охоте, я вам должен показать одну штуку, я, знаете, одного хищника тут поднял, а он потом залег. Если вам не сложно, пошли, я попытаюсь его взять. А об олене не беспокойтесь, потом егеря придут и унесут его ко мне в резиденцию.

- Простите, я босой, - сказал Берия.

- Я же сказал - два шага. - Голос Николая Николаевича прозвучал неприятно. Он не любил, когда ему перечили. А Лаврентий Павлович не был склонен сейчас кому-нибудь перечить, тем более больному манией величия, который выдает себя за дядю императора.

Николай Николаевич сложился почти вдвое и начал подкрадываться к чему-то скрытому заборами и завалами сухостоя. Берия пошел за ним, и Николай Николаевич время от времени приостанавливал его движение ладонью, опасаясь, что Берия спугнет зверя.

Вот он замер.

И начал медленно поднимать свой лук или как его... арбалет.

Он готов уже был спустить тетиву, как совсем близко раздался резкий звук дудочки. Той самой дудочки.

Князь выстрелил и тут же закричал:

- Как ты посмел! Ты мне под руку заиграл! Я же из-за тебя промахнулся.

- А я нарочно! - раздался голос из-за шалаша. - Вы знаете, князь, что диких животных осталось так мало, что каждая особь на счету. Я вам столько раз говорил - стреляйте в людей!

- Да пошел ты! - закричал в ответ великий князь и кинулся вперед.

Резким движением он откинул груду сухостоя, и глазам изумленного Берии предстал еще один железный щит, на котором ярко и аляповато во весь рост был изображен лежащий тигр с гнусной ухмылкой на роже.

Стрела вонзилась в щит где-то возле тигриного хвоста.

Берия тоже сделал шаг вперед, чтобы получше разглядеть это диво, но Николай Николаевич услышал, как треснула ветка, и крикнул:

- Не подходите, Лаврентий Павлович. Вы же видите, он только легко ранен и раздражен. Если он бросится, я не смогу вас защитить.

- И не надоело? - С другой стороны шалаша появился согнутый человек с деревянной дудкой в длинных угловатых пальцах. - Ваши звери - беспомощные жертвы дворянского произвола. Скоро в наших лесах перестанут водиться тигры. Разве мало вам того, что вы перебили всех динозавров!

- Вот это вы зря, Бетховен! - откликнулся Николай Николаевич. - Никто вам не поверит. Динозавры вымерли сами, вам каждый ребенок скажет.

- У нас детей нет!

- Не исключено, что будут. - И великий князь расхохотался.

- Лучше убивайте людей. - Человек по имени Бетховен, совершенно на Бетховена не похожий и даже не глухой, показал дудочкой на Лаврентия Павловича. - Не зря же я его сюда заманил.

- Так это ваша работа!

Они забыли о Лаврентии Павловиче, будто он был и не человеком вовсе, а какой-то мошкой, на которую можно, не заметив, наступить. Конечно же, после радиации остались только психи.

- Моя, Николай Николаевич, моя! Я его отыскал в подвале, в тюрьме. И не зря отыскал. Великий мерзавец.

- Почему же вы так решили?

- Я куда моложе вас, великий князь. И прибыл сюда только в прошлом году. А раз так, то как бы застал его там. В тюрьме узнал о его печальном конце - у нас многие говорили. А потом кинули к нам в камеру одного капитана - бывшего капитана, не эмвэдэшного, а армейского, и тот сказал, что был в охране Берии, которого вроде бы не расстреляли, а приберегли для следующего случая. А он потом исчез. Вот вдруг подумал, а не наш ли это случай?

- Вы мне надоели, Бетховен, - сказал Николай Николаевич. - Я даже подозреваю, что вы вовсе не Бетховен. У него была совершенно другая прическа.

- Так вы думаете охотиться на этого вот, Берию?

- Я должен сейчас охотиться?

- Ну сколько вам нужно говорить! Я для вас выманил этого мерзавца.

Николай Николаевич глядел на Берию, и во взоре его не было никакой решимости.

- А я хотел еще слона поискать, - сказал он наконец.

- По-моему, вы здесь посходили с ума, - сказал Бетховен. - Я даю вам уникальную возможность избавить наш свет от убийцы и злодея, а вы предпочитаете слона.

- Погодите, погодите, - решил воспользоваться заминкой Лаврентий Павлович. - Почему никто не хочет выслушать моего мнения?

- Помолчи, я таких, как ты, уже выманил с полдюжины. И буду ловить!

- Бетховен прав, - сказал Николай Николаевич.

- Я требую открытого суда! Вы докажите, что я виноват! - Берия смотрел на князя.

- А он дело говорит! - сказал великий князь. - Займитесь, коллега, составом суда, подбором присяжных, и чтобы все как положено.

Великий князь пошел дальше по берегу речки, высоко поднимая ноги. Его сапоги блестели, несмотря на грязь.

- Ну что, выкусил? - спросил Лаврентий Павлович. - Никакой ты не Бетховен, и мы еще выясним, кто ты такой.

- Здесь каждый выбирает имя, которое ему больше всего подходит. Должна же где-то быть свобода!

Они стояли по щиколотку в грязи, и понятно было, что никакого вреда друг другу они причинить не могут. Лаврентий Павлович, хоть и исхудал во время заключения и суда, сил не прибавил - он и выглядел бывшим толстяком. Пожилым, скорее немощным, даже если в молодости и отличался силой. Впрочем, никогда Лаврентий Павлович не отличался ни силой, ни ростом, ни красотой - все вместе это вело к желанию повелевать. И он присоединился к неистребимой армии претендентов на мировое господство, которые провели лучшие годы, набираясь сил. Присоединился - чтобы отомстить девочке Наде Иоселиани, презревшей его в шестом классе. А когда он достигнет таких высот, что может сказать: "Теперь ты будешь у меня в ногах ползать, умолять, чтобы я тебя в койку на ночь взял, иначе я весь твой род в порошок сотру", оказывается, что Надя не представляет уже интереса пускай остается на своей коммунальной кухне со своими тремя шелудивыми ублюдками и алкоголиком-мужем!

Его противник был повыше ростом, зато худ и сутул. У него были печальные шоколадные глаза на очень белом лице, удрученном корявым носом.

И тут Лаврентий почуял, что враг не уверен в себе.

Нет, музыкант по кличке Бетховен не чета министру Госбезопасности!

- Что же еще тебе капитан наплел? - спросил Берия.

- Он рассказал, где вас содержат. Он сказал, что вам лично товарищ Хрущев велел писать воспоминания, то есть доносы. А потом вас все равно расстреляют, потому что для всех вы уже расстрелянный.

- А какой твой интерес?

- Я подумал: такая сволочь, как вы, если дотянет до Нового года, наверняка попытается к нам прорваться. Надо было сегодня проверить.

- Почему сегодня?

- Потому что сегодня первое января. С Новым годом, товарищ Лаврентий Павлович Берия!

- С каким еще годом?

- С наступившим. Вот я и пошел проверить. И решил, что если я, к сожалению, угадал, то обязательно вас уничтожу. Хватит у нас здесь своей нечисти.

- А чего же не уничтожил?

С каждым словом Берия как бы наливался силой, словно русский богатырь, прижавшийся к земле.

- Вы же понимаете... я не умею убивать. Я надеялся на великого князя. Если я вас выманю, он обещал вас подстрелить. Но промахнулся.

- И что же будем делать? - спросил Лаврентий Павлович.

- Не знаю, - признался музыкант.

- А на самом деле как тебя зовут?

- Семен Матвеевич, Гуревич Семен Матвеевич.

- А кличку себе придумал - Бетховен. Чтобы я не догадался о национальности? Ну и порода, ну и нация!

- Вы не думайте, что легко отделались, - сказал Гуревич. - Потому что я до вас доберусь. Или другие доберутся. Здесь таких немало.

- У государственного деятеля всегда много врагов, - признался Берия. Это неизбежно.

Лаврентий Павлович размышлял: то ли перевести разговор в товарищеское русло и выпытать у этого музыканта подробности ситуации - он быстро расколется. Или принять другой, более суровый тон? Последнее победило, потому что уж слишком противно было стоять в этой грязи.

- А ну хватит! - крикнул он, набычиваясь. - Поговорили и хватит. Разувайся.

- Как так разувайся?

- Снимай ботинки.

- Но они же мне нужны.

- Мне нужнее. - Собеседник пасовал, отступал, и вдруг Лаврентий Павлович ощутил почти потерянное, забытое чувство силы - он так любил прежде заставлять людей делать по его воле, желанию, капризу, и делать то, что совершенно противно их природе. Когда-то Хозяина спросили, какое чувство ему всего ближе, и он ответил - месть. Лаврентий Павлович ответил бы - чувство власти. Месть мельче, о мести можно забыть... он был крупнее Хозяина!

Теперь Лаврентий Павлович уже полностью овладел положением. Он не спеша оглянулся, зная, что этот Бетховен всецело в его власти. Охотник попался в лапы дичи. Смешно.

Оглянувшись, Лаврентий Павлович увидел совсем рядом обвалившийся забор. Он резко рванул планку, вытащил ее - теперь он был вооружен. Хорошая плоская палка больше метра длиной. Ею можно еще как огреть по спине!

- Осторожнее, - предупредил Гуревич, - там гвозди.

- Ах, гвозди! Ну тем лучше.

- Ну чего вы от меня хотите! - взвыл этот самый Бетховен. - Вы же сколько угодно ботинок найдете. - Он показал рукой куда-то наверх. Зайдите в универмаг, там они стоят, рядами, выберите себе, что нужно.

- Считаю до трех.

Бетховен ринулся на сухое место, Лаврентий Павлович было замахнулся, но сообразил, что Гуревич лишь хочет снять ботинки там, где удобнее.

- Они вам будут малы, - сказал он.

- Ничего, кидай.

Бетховен кинул ботинок, он был мокрый.

- Ничего, - сказал Берия, - не хочу простужаться.

- Простужаться? - И вдруг Гуревич захохотал. Тонко, противно, но не притворяясь. - Как же вы, милостивый товарищ, намерены простудиться?

- Очень просто.

Берия натянул ботинок. Тесновато, но зато как приятно - человек в ботинках совершенно иначе себя чувствует.

- Мне кажется, что вы, как бывает с новенькими, - сказал Гуревич, переминаясь с ноги на ногу (без ботинок ему было стоять неприятно), - вы до сих пор не представляете, куда попали.

- А вот это вы мне сейчас расскажете, - грозно сказал Берия.

- Вы не так страшны, как хотите показаться, - ответил Гуревич. Ботинки вы еще у меня отнять можете. Но этим ваши возможности практически ограничиваются.

- Пошли, - приказал Берия, показывая вверх по склону.

Бетховен пошел впереди. Он вынул было свою дудку, хотел поднести ее к губам, но Лаврентий Павлович сразу догадался, что Бетховен намерен звать сообщников, а этого допускать нельзя.

- Если ты ее еще раз вынешь из кармана, я ее собственными руками разломаю, - предупредил он.

Тропинка была сырая, но не очень скользкая. Как приятно не глядеть под ноги.

Они поднялись на шоссе.

Где-то там внизу бродит по помойкам великий князь с его жестяной охотой. Его надо беречься, у него есть арбалет. А из арбалета можно и убить.

Бетховен прошел несколько шагов и уселся на асфальт.

- Устал, - сказал он.

Берия хотел было съездить ему палкой по затылку, а потом решил, что пора менять тактику.

- Снимай штаны, - сказал он, - быстро.

- Вы не посмеете!

- Еще как посмею. Ты же меня знаешь. Ты меня знаешь?

- Еще бы, - сказал Бетховен. - Вы моего отца убили, брата убили, жену заморили. Я все знаю...

- Тогда снимай штаны. Мне в штанах больше нравится, а то видишь - что у меня под плащом! Разве это штаны?

- Но у меня ненамного лучше, - признался Гуревич.

Берия присмотрелся.

- А ты говоришь, здесь можно достать?

- Конечно.

- И не радиоактивные?

- Да обычные, новые - нет проблем.

- Покажешь?

- Когда?

- Сейчас.

- Мне отдохнуть надо. Вы-то здесь новенький, у вас еще силы остались.

- А ты не новенький?

- На полгода старше вас, а это здесь много значит.

- Радиация?

- Да что вы заладили со своей радиацией? Откуда здесь быть радиации?

Берии не хотелось стоять.

Он уселся на асфальт в двух шагах от Бетховена. Если тот попытается убежать, Лаврентий Павлович его догонит.

- А если здесь нет радиации, то где народ? - спросил Берия.

- Точно! - Почему-то Бетховен обрадовался. - Он ничего не знает!

- А ты объясни старику, объясни.

- Я и пытаюсь объяснить.

- Война? Да? Американцы напали? Атомная бомба? Все погибли? Остались только психи и кто был под землей, да?

- Ах, вот какую теорию вы построили, Лаврентий Павлович! Нет, не выдерживает критики ваша теория. Не было атомной войны, не было радиации, и я вовсе не псих, а такой же, как вы, беженец. И мне даже смешно, что мы с вами оказались в одном положении. Я вас дудочкой заманивал...

- Неудачно.

- Разумеется, неудачно, я не охотник и даже не настоящий крысолов. Но зато куда информированней вас.

Лаврентий Павлович поднялся и встал над Бетховеном. Тот не стал подниматься.

Лаврентий опирался на палку от забора. Как Геракл на дубинку.

Бетховен смотрел на него снизу вверх.

- Говори, - приказал Берия. В нем росла тревога. Он уже понимал, что происходит нечто вне его понимания, даже более невероятное, чем атомная война.

- Этому еще нет настоящего научного объяснения, - сказал Бетховен. Но, как вы знаете, отсутствие объяснения не закрывает тему. Вы попали на тот свет...

Бетховен смотрел на него, чуть склонив свою еврейскую голову. И, в общем, его не боялся. Испугался там, внизу, у речки, а сейчас уже овладел собой, потому что знал секрет, и секрет для Лаврентия Павловича вполне страшный.

- На тот свет? - повторил Лаврентий Павлович.

Этот вариант ему в голову не приходил, потому что он был убежденным материалистом, ленинцем, он знал, что тот свет - выдумки попов и всевозможных врагов пролетариата. Но в то же время он сам никогда не участвовал в разрушении церквей или убийстве священников. Если уж приходилось, то поручал другим. И все только потому, что Лаврентий Павлович не знал, что происходит с человеком после смерти. Он столько видел смертей и стольких людей убил сам, что волей-неволей стал мучиться мыслью - а что потом? Куда деваются все эти люди, мгновение между жизнью и смертью которых он наблюдал?

После смерти должно что-то быть. И марксизм не мог дать на это ответа. И как бы ты ни штудировал классиков и даже Хозяина, то ты, будь у тебя голова на плечах, приходил к выводу, что эти умные люди и сами не знают, что происходит после смерти.

- На тот свет... Нет! - Лаврентий Павлович был не согласен.

- Отчего такая уверенность в себе? - спросил Гуревич.

- Он не такой, - сказал Берия.

- Вам это доложили?

- Без иронии!

- Так в чем проблема?

Бетховен не издевался, он наблюдал за Лаврентием Павловичем, как ученый наблюдает потуги муравья, взбирающегося на песчаный холмик.

- Все должно быть иначе.

- Никто с того света домой не возвращался.

- С чего вы-то так решили? Где ангелы и всякие ихние причиндалы?

- Не бунтуйте, товарищ министр, - сказал Бетховен. - От этого ничего не изменится. Тем более что вы правы - наш свет отличается от всех вариантов, которые есть в религиях. Потому что он - материалистический.

- Объяснись.

- Существует и, видимо, всегда существовала категория людей, которые мечтают о том, чтобы спрятаться, исчезнуть, не быть вместе с человечеством. Если им грозит неминуемая смерть или страшный позор. Вот возьмем ваш случай.

Берия кивнул. В самом деле, лучше понимать на своем опыте.

- Вам грозила неминуемая смерть. Все ваши надежды рухнули. И пик ваших переживаний попал на момент Нового года - когда люди переходят из года 53-го в год 54-й. И вы, ваш организм, вопил: нет, я с вами не пойду! Идите без меня! Я согласен на все что угодно - только бы не идти с вами.

- И что же?

- А то, что некая сила - назовем ее природой - эту просьбу согласна выполнить. Но с одним условием - это случается раз в году, в новогоднюю ночь. Погодите, не задавайте мне вопросов, на которые я не смогу ответить. Почему именно христианский новый год? Не знаю, я говорю о фактах. Раз в году, в одну минуту, в одну секунду - если вы отчаянно пожелаете уйти от человечества, ваше желание сбывается. Вы оказываетесь в мире, который вас сейчас окружает. В мире без времени.

- Почему без времени? Я же говорю с тобой, я хожу, значит, в нем есть то, что было раньше, и то, что будет после, - значит, есть время.

- Не философствуйте, министр, - сказал Бетховен. - Факт остается фактом. Мы все здесь такие.

- Те, кто не захотел?

- Да. Вот я, например, был на краю смерти, и в то же время назавтра нас отправляли на этап, который мне не пережить... и я оказался здесь.

- Но почему именно этот момент? Один момент?

- Я просил вас не задавать мне вопросов, на которые я не готов ответить.

- Но вы проверяли?

- Не надо проверять. Каждый новенький узнает о нашей жизни через полчаса после прихода.

- А потом? Что происходит потом?

- Потом? Мы существуем. Мы живем.

- Долго?

- Пока не износимся.

- Я не понял!

- Никто здесь не болеет, не стареет, не ест, не спит, не пьет, не любит... в этом нет нужды. Время остановилось, и кровь перестала течь в ваших жилах.

- Ну уж это в переносном смысле!

- В переносном. Но биологически мы все - мертвые. Мне рассказывал доктор - состав крови, тканей, всего довольно быстро, через несколько дней или недель меняется. Вы даже и не знаете, что температура наших тел на несколько градусов ниже, чем у нормальных людей.

- Ну меня-то ты с собой не путай! - рассердился Берия. - У тебя кровь, может, лягушачья...

- А у вас руководящая, да?

- Нормальная кровь.

Берия непроизвольно потрогал свою шею. Шея как шея. Нормальная шея.

- Если холодное тронуть холодным, то не заметишь, - сказал Бетховен.

- Перестань нести чепуху!

Берия пошел прочь по шоссе. Ему было страшно и противно. Ему сказали, что у него неоперабельная опухоль, - неужели он зря старался, бежал... А куда бежал?

Бетховен шел сзади и говорил, занудно, тихо, но Берия не мог его не слушать. И слушал.

- Вы думаете, нас много? Нет, люди не бессмертны, они конечны, хоть здесь никто и не умирает. Мы изнашиваемся, как вещи, и исчезаем, как вещи. Двести, триста лет и конец... да и поступления невелики.

- Помолчи!

- Каждый новый человек вскоре начинает искать себе дело... Кстати, вы не хотите выступать в нашей стенгазете? У нас на Измайловском стадионе есть стенгазета. Ее делают такие чудесные люди! Интернационалисты, увлеченные своим делом, так сказать, пионеры первого набора. Вы были в пионерах?

Этот Бетховен совершенно обнаглел, забыл, наверное, как у него обувь отобрали! С другой стороны - пускай говорит, если не врет, а не похоже, что врет, значит, Лаврентию Павловичу предстоят нелегкие времена. Эти сволочи - тибетские мудрецы, может, предсказали и верно, но по присущей им подлости упустили пустячок - где он проведет последние годы жизни? В какой-то никому не нужной дыре?

Нет, так быть не может! Конечно же, этот мерзавец сошел с ума, и ему чудится этот нелепый мир.

- Видите, - Бетховен остановился, будто угадал мысли Берии, - мы с вами входим на территорию дачи Сталина. Это так называемая ближняя дача. Если вы и в самом деле Берия, вы должны знать, где помер ваш Хозяин. Хотите посмотреть?

- Там охрана, - уверенно сказал Лаврентий Павлович.

- Даже если власть переменилась?

- Какая бы власть и как бы ни менялась, - сказал Берия, - там всегда будет охрана.

- Тогда пойдем поглядим?

Берия остановился. Он не мог заставить себя сделать первый шаг - не потому, что боялся охраны, мало ли что, начнет стрелять... нет, больше всего он боялся, что охраны не окажется. Потому что это означает куда более крутое крушение, чем просто смерть великого вождя. Берия мог быть циничен, но он же оставался коммунистом, то есть человеком, который уверен в незыблемости системы.

- Пошли? - спросил Бетховен.

Он стал спускаться с другой стороны шоссе, и они пошли по тропинке вдоль реки. Откосы берегов сблизились. На них валялись стволы упавших деревьев, валежник и сучья. Но ни одного зеленого дерева, ни полоски травы Лаврентий Павлович не заметил.

И тут Лаврентий Павлович догадался, что эту речку он знает по той, прежней жизни, даже спускался к ее берегу, где в чистой воде медленно плавали пескари. Он вспомнил, как ему пришлось строго наказать двух директоров фабричек, стоявших повыше по течению Сетуни и не сообразивших ведь русского мужика пока не выпорешь, он не догадается, - что мерзопакости от их производств попадают в воду, а значит, доплывают, как сосиски дерьма, по воде до местности, где гуляет вождь.

Он лично обещал Хозяину разобраться и принять меры и искренне был возмущен, как и Хозяин, тем, что плыло по речке в такой близости от дачи. Он сам забил до смерти и пристрелил уже доходивших директоров фабрик, приказал снести домики и огородики у берегов Сетуни, и главное - этим он мог гордиться, он ведь был награжден незаурядным умом - поставил у ограды при входе на территорию дачи вертикальную сеть и сменяющиеся бригады под наблюдением верных людей, чтобы они собирали с поверхности воды и из ее глубин все, что могло нарушить расположение духа Хозяина.

Размышляя о себе и своей роли в истории России, Лаврентий Павлович дошел следом за Бетховеном до открытой полянки, летом обычно поросшей травой, окруженной дорожкой, по которой он столько раз гулял с Иосифом Виссарионовичем и обсуждал с ним не терпящие отлагательства дела государства. Сколько здесь, в неспешных прогулках, было решено человеческих судеб и сколькие фразы кончались смертью для того, о ком вспоминали. Эти прогулки доказывали судьбе, что страна-то маленькая, несмотря на полторы сотни миллионов ее обитателей. Как и при дворе Николая Павловича, который гулял по иной дорожке с Бенкендорфом, люди с фамилиями составляли вряд ли более десятой доли процента, и потому их было легко казнить и миловать. Остальные же имен и паспортов не имели, их казнили и миловали миллионами, по мере надобности промышленности и сельского хозяйства. Конечно, Лаврентий Павлович был умен, но не настолько, чтобы понять и усвоить - Сталин обладал гениальной способностью отыскать в своем окружении самого подлого и жестокого лакея, но обязательно лакея, и затем дать ему невиданную власть убивать. За исключением того, что срок его собственного пребывания на Земле ему не сообщался.

Впрочем, Сталин и сам не знал, когда закончится нужда в Ягоде, Ежове или Абакумове. И в Берии.

Вид дачи вождя потряс Берию.

Он сначала решил, что у него галлюцинации.

Дом частично обрушился, крыша провалилась, покосилось крыльцо.

Как бы долго ни отсутствовал Лаврентий Павлович, смерть вождя наступила столь недавно, что эти изменения с домом произойти не могли.

Следовательно, это - злой умысел.

Но странный злой умысел: почему-то враги коммунизма и лично Иосифа Виссарионовича уничтожили лес - ведь здесь стояли могучие ели - лишь некоторые из них, сухие, без иголок, поднимались вокруг. Но их было слишком мало, даже не прикроешь забора.

Значит, Хрущев с Маленковым успели совершить это злодейство за то время, пока он сидел в камере.

Берия направился к дому. Из этого следует, что он все же не поверил в сказки про Новый год и возможность остаться в году старом, где нет нигде и никого, провалиться в прошлое. Да и как материалист может поверить в сказку о двойном мире, о мире естественном и мире подземном, в котором время стоит?

Чепуха какая-то! Мы этого не знаем и знать не хотим!

Дверь была открыта. Надо хотя бы проверить, какие повреждения нанесены мемориальному комплексу - так дачу Сталина Лаврентий Павлович называл вполне искренне.

И в дверях Лаврентий Павлович замер.

Изнутри доносилось пение. В два голоса.

Два женских голоса тянули песню "Сулико", любимую песню вождя, исполнявшуюся столь часто и столькими певцами, что даже Лаврентию Павловичу она несколько надоела.

- Что такое? - спросил он у Бетховена.

Тот улыбнулся, и как показалось Берии, смущенно.

- Это милые, ни в чем не виноватые женщины, - сказал он. - Не надо их казнить и разоблачать.

Лаврентий Павлович поморщился. Он уловил издевку в словах Бетховена. И подумал: я до него доберусь. Он еще пожалеет... но о чем пожалеет Гуревич, он не знал, хотя был уверен, что не забудет. Не забывай обид - этому он выучился у Хозяина. И хоть не считал это главным своим занятием, распускаться Гуревичам он не позволит.

- Что они там делают? - Лаврентий Павлович направился к двери, прошел сразу в бильярдную - угадал, откуда идет звук.

Зрелище, представшее его глазам, было ужасно: на большом бильярдном столе, который в последние годы не использовался, стояли две женщины молодая и старая, высокая и коротенькая. Одеты они были в школьные платья - коричневые, с рукавами, юбки-клеш. Поверх платьев - белые передники с кармашками на плоских грудях.

Одна из них была завита, а может, волосы завивались сами, а на другой был большой черный, не по размеру парик, какие носили когда-то сподвижники Людовика какого-то.

Женщины держались за руки и, тщательно выговаривая слова, пели любимую песню Иосифа Виссарионовича.

Но они были в той бильярдной не одни.

На стульях, принесенных из столовой, сидели еще два человека, мужчина и женщина.

Они образовывали собой аудиторию.

Когда Берия вошел, мужчина обернулся и приложил палец к губам, показывая необходимость блюсти тишину.

Берия с Бетховеном остановились в дверях.

Все в бильярдной было, как прежде, только окна разбиты и общее состояние свидетельствовало о запустении.

Женщины продолжали петь, но глядели на Берию и Бетховена со страхом, и потому одна начала фальшивить, а у второй сорвался голос, и она запела басом.

- Все! Все, все! - Мужчина встал и захлопал в ладоши. - Репетиция закончена. Я вас не выношу! Вы сознательные вредители.

Мужчина был рыжим, невысокого роста, с крупным носом и темными усами. Лицо его было Берии знакомо, но он не мог сообразить почему.

Женщины с трудом слезли с бильярдного стола, для чего им пришлось лечь на животы и сползать, нащупывая ногами пол.

- Вы не смотрите на меня так, - сказал рыжий человек, - я вас отлично знаю, Лаврентий Павлович, и рад вашему к нам прибытию. Это, конечно, случайность, что вам удалось обмануть жестокую старуху с косой, но не чудо то, что мы с вами воссоединились. Ну, обними меня, старый товарищ!

- Вы не Сталин, - сказал Берия. - Вы только изображаете из себя Сталина.

- А я что говорила! - воскликнула одна из певиц. - Он всегда фальшивил, а Иосиф Виссарионович не допускал никакой фальши даже в самых сложных партиях.

- Значит, вы думаете, что он - не Сталин? - спросил Бетховен. - У нас были сомнения, и я привел вас специально, чтобы их развеять.

- Но ведь я давно сюда попал! Посмотрите, какой я молодой! Я совсем юный, я из периода гражданской войны, когда под Новый год меня окружили беляки под Царицыным и для меня остался только один путь - сюда!

- Простите, - сказал Берия, - а кто же тогда боролся с оппозицией, проводил коллективизацию, индустриализацию? Я, что ли?

- Конечно, вы подобрали двойника. Может, даже нескольких двойников.

- В то время, - сказал Лаврентий Павлович, поднимая указательный палец, - никто еще не подозревал, что Владимир Ильич Ленин скончается.

- Я читал, я знаю, - сказал Гуревич, - Сталин был ничтожной сошкой!

- Вот этого я бы не сказал, - возразил Лаврентий Павлович. - Так вы что же, изображаете здесь товарища Сталина? Нехорошо, молодой человек, и это граничит с политической провокацией.

- Я ему говорю - вот придет Берия, Берия нас рассудит, - сказал Гуревич.

Лаврентию Павловичу не нравились словечки, а главное - выражение глаз этого Бетховена еврейского происхождения. Издевался.

- Этого я и боялась больше всего, - сказала высокая певица. Лжемученик! Вы знаете, что он замучил моего мужа?

- И я верила. Вы меня, может, и не знаете, меня зовут Евгения Бош. Я руководила расстрелами беляков в Крыму.

- Нет, не слышал, - сказал Берия и пожал протянутую ему холодную руку революционерки.

Он пребывал в полнейшей растерянности! Где же он находится? Ведь подземного мира нет, и он не предусмотрев марксизмом, хотя церковь, может быть, его и признает. То ему кажется, что вокруг психи, сбежавшие от атомной войны, то получается, что Бетховен не врет, - иначе как могла так разрушиться и прийти в негодность сталинская дача? Кто мог ее так засорить?

Лаврентий Павлович был сторонником неожиданных действий.

- А где Хрущев? - спросил он у псевдо-Сталина. - Где Никита Сергеевич?

- Там, - ответил за самозванца Бетховен. - Он к нам еще не поступал.

- Вы уверены?

- Мы ни в чем не уверены.

- Вот мы и ждали вашего прихода, Лаврентий Павлович, - сказала большевичка Бош. - Мы хотим, чтобы вы провели в нашем коллективе политинформацию. Поставили нас в курс внутренних и иностранных событий. Можно ли на вас положиться?

Конечно, это просто кучка сумасшедших. Но сумасшедшие - хитрая штука. Оно же не исключает того, что весь мир сошел с ума. Если ты чего-то не понимаешь, Лаврентий, допусти, что ты и сам можешь ошибиться.

Отсюда следует, что Лаврентий Павлович был здравомыслящим человеком. Это делает подобных людей особенно страшными, если они служат сумасшедшим тиранам.

Но в его распоряжении появился один любопытный факт: здесь, на даче Сталина, в Волынском, собралась небольшая группа людей, которые считают себя членами партии и даже ждут политинформации. Среди них Евгения Бош - а может, и настоящая? И другие товарищи. То есть существует база для начала действий.

И если этот мир - особенный мир, не продолжение нашего, если здесь нет Хрущева, если здесь действуют свои законы, то тогда этим миром можно завладеть. А потом уж мы разберемся, кто здесь бессмертный, а кого пустим в расход...

- Продолжайте петь, товарищи, мы любим эту песню, - сказал Лаврентий Павлович и уселся на стул, который раньше занимал псевдо-Сталин.

3. ЛАВРЕНТИЙ БЕРИЯ

Поднялся ветерок.

Вряд ли его можно было назвать ветром. Так, ветерок...

Но для старожилов он был неприятным, забытым знаком возможных перемен, поэтому тревожил.

Сенаторы прибывали в велоповозках или в носилках к необычному зданию ресторана "Взморье" и поднимались по широкой лестнице в зал ресторана.

Ресторан построили в семидесятых годах под Ленинградом в расчете на финских туристов, неподалеку от автомобильной трассы на Выборг. Круглый, полностью застекленный зал далеко выступал вперед, нависая над пляжем и мелководьем.

Берия подумал, что снаружи зал напоминает ему довоенное мороженое. Было такое мороженое между двумя вафельными кружочками. Мороженщик ловко кидал на дно алюминиевого рожка кружок с твоим именем, потом клал туда ложку мороженого и, прикрыв вторым кружком, выдавливал лакомство наружу.

Но ни разу Берии не досталось мороженое с его именем. Не делали на фабрике вафельных кружков со словом "Лаврентий", редкое имя. Лаврентий думал тогда: стану большой, и все будут меня слушаться. Я приду на фабрику и скажу: "А ну немедленно сделайте вафельный кружок с именем Лаврентий. Иначе не сносить вам головы!" И они сделают такой кружок, а Лаврентий будет облизывать вытекающее из-под кружков мороженое, подхватывать его языком и поворачивать так, чтобы все видели, что на вафельном кружке выдавлено слово ЛАВРЕНТИЙ.

Наверное, это воспоминание было смешным. Но привело к печальным мыслям. До войны, когда он уже был взрослым, он мог, конечно, приказать, чтобы на фабрике сделали такие кружки, тем более что в Грузии уже начали называть его именем детей. Но как-то было недосуг, не вспомнил о таком пустяке.

А здесь, можно сказать, после смерти, начали одолевать земные, но невыполнимые желания. Их не должно бы быть, как не должно быть голода, жажды, стремления к женщине. Но все оказалось куда сложнее. Некоторые чувства остаются и в мире теней: страх, ненависть, месть... А они влекут за собой, оживляют желания, которых и быть не может.

Берия остановился, обегая взглядом уродливое здание ресторана. За ним тянулся пустой пляж, почти серый под серым небом, переходящий в серое море. Серость эта имела оттенки от нежного, желтоватого, свойственного песку, до темного, водяного, у берега. Волн не было, но Маркизова лужа не была абсолютно гладкой. Ветерок, о котором шла речь, кое-где рябил ее гладь, и эти темные или светлые, в зависимости от освещения, полосы перемещались по заливу.

Людей на пляже не было, единственный сохранившийся зонт давно порвался, полосатые клочья провисли и чуть шевелились от движения воздуха.

Правда, виднелась одна фигура на пляже, метрах в ста от ресторана вернее всего, это был охранник.

Он стоял возле высохшей корявой сосны, которой при жизни досталось от морских ветров, а после смерти - от одиночества.

Подъехал консул Клюкин со своей подругой, красавицей Ларисой.

Они прибыли в карете, найденной на "Ленфильме", запряженной двумя велосипедистами в красных накидках и пожарных касках.

При всем старании быть первым в городе Клюкин не смог одолеть Берию. Берия разъезжал в "паккарде", и его велосипедисты были все как один в черных блестящих плащах до пят и в немецких стальных шлемах из Музея обороны Ленинграда.

Сейчас он оставил машину в стороне и делал вид, что пришел сюда пешком, так было демократичнее. Ведь сам Чаянов упрямо ходил на все совещания пешком - выходил за три часа из дома. Но кто наблюдает эти часы?

- Что-то поддувает нынче, - сказал Клюкин.

Некогда он был толстяком и занимал ответственную должность. И сам, не без юмора, цитировал Салтыкова-Щедрина из повести о помпадурах и помпадуршах, где престарелый помпадур пишет памятку для губернаторов. Для того он носил с собой в бумажнике ветхую на сгибах бумажку: "Необходимо, чтобы администратор имел наружность благородную. Он должен быть не тучен, не скареден, роста быть не огромного и не излишне малого, должен сохранять пропорциональность в частях тела и лицо иметь чистое, не обезображенное ни бородавками, ни тем более злокачественными сыпями. Сверх сего должен иметь мундир".

Произнося последнюю фразу, Клюкин принимался смеяться. Он давно всем надоел, как может надоесть человек, помнящий единственный анекдот. Мундир городничего, который он отыскал в Театре юного зрителя, был сильно поношен, но Клюкин утверждал, что состоял в свите Его Величества. Лаврентий Павлович с его дотошностью раскопал на Клюкина материалы - он был всего-навсего жандармским ротмистром, проворовался и должен был застрелиться. По крайней мере родственники так полагали. На самом деле сбежал в Ташкент, потом объявился в Пскове. А дальше Берия потерял его след. Правды же от Клюкина не добьешься. Подруга Лариса, которую Лаврентий Павлович давно уже сделал своей осведомительницей, ничем помочь не могла или не хотела. Она была рыжей красавицей, у нее когда-то был знаменитый муж. Но сама она чуть не умерла от холеры где-то в гражданскую войну, а мужа сотрудники Берии выбросили из гостиницы, с пятого этажа, лет через двадцать. Может быть, не из гостиницы, а из госпиталя...

Лаврентий Павлович любил точность. Особенно когда это касалось личных дел на его сотрудников или других подозреваемых. А в этом чертовом потустороннем мире никогда толком не найдешь концов. Некоторые бумаги погибли, другие и вовсе не существуют или не существовали.

Лариса посмотрела на Лаврентия в упор. Это был такой фокус - он удавался ей в молодости. Мужчины терялись от такого взгляда, не понимая, приглашают ли их в постель, или к серьезному разговору о судьбах революции.

Лаврентий сказал:

- Мы потом поговорим, Лара. Нам есть о чем поговорить.

- Не пугай, - сказал Клюкин. - Лариса находится в моей юриспруденции.

Лаврентий смотрел, как они поднимаются по лестнице. Он ждал, что Лариса обернется. Если обернется, значит, у него остается над ней власть.

Лариса обернулась у самой двери.

- Не пялься, - сказала она. - И сними наконец шляпу. Здесь не бывает дождя.

За спиной Лаврентия Павловича засмеялся высоким голосом Грацкий.

Грацкий - враль, умеющий устраиваться даже в аду. Высокий, гладкий и обтекаемый. Здесь нет телефона, потому он проводит все время в визитах. Так как хорошие пролетки все давно расхватали, он ездит на мотоцикле с коляской, запряженном рикшами. Уверяет, что это особенная машина, сделанная по его заказу в США, куда он плавал в прошлом году на подводной лодке. Бред этих слов очевиден, так как здесь нет подводных лодок и, весьма вероятно, нет и Соединенных Штатов. Но все слушают Грацкого и соглашаются с ним. Хотя никто не верит. На нем мундир с эполетами, потому Грацкий зовет себя министром обороны. Ни больше ни меньше.

Грацкий относительно молод. Он попал на этот свет лет двадцать назад. Он делает вид, что интересуется женщинами, и делал предложение Ларисе.

- Мальчик, - сказала ему красавица, - мне уже ровно сто лет. Обещают к дате наградить. Кажется, твоя болезнь называется геронтофилией.

- Твой возраст на тебе не нарисован, - сказал Грацкий. - На самом деле я - один из последних соратников Наполеона. Тебе что-нибудь говорит это имя?

- Ничего. - Лариса разводит тонкими руками, щелкает пальцами перед носом Грацкого и добавляет: - Клюкин сказочно богат и заботлив. Ты хвастунишка. Женщине нужен защитник. Может быть, я перейду к Лаврентию. Он - удав.

Берия тоже задумался, откуда у Клюкина такие богатства? Здесь нетрудно стать относительно богатым, если специально этим заняться. Ведь в магазинах, даже в ювелирных, остались кое-какие вещи, почему-то не умчавшиеся в будущее со временем, здесь можно отыскать картины и скульптуры, труднее - перины или хорошее белье. Пустой дворец пожалуйста! Но богатство - это субстанция куда более сложная, чем сумма бриллиантов или обручальных колец, одежд или апартаментов. Богатство - это особый аромат, талант, очевидный окружающим, хотя допустимо существование не очень богатого богача. Богачи всегда остаются таковыми, даже если их постигает разорение.

Труднее всего оставаться богачом в мире теней.

Клюкин был богачом, имел выезд, хорошо одевался, пользовался услугами горничной и садовника, хотя сада у него не было. В любовницах он держал Ларису Рейснер - самую красивую женщину Ленинграда, хотя и любовница ему не была нужна.

Ленинград... его оставили Ленинградом, хотя от вновь прибывших узнали, что городу вернули старое, дореволюционное название.

Лаврентий Павлович поднялся по лестнице наверх, в вестибюль ресторана. Он не стал снимать шляпу. Лариса правильно подметила - он перестал ее снимать, когда понял, что не нуждается больше во сне или даже отдыхе. Шляпа закрывала лысину, кидала тень на выцветшее лицо - из-под нее только поблескивали линзочки очков. Он предпочел бы пенсне, как в молодости, но не удалось найти - приходится носить очки. Казалось бы, зрению надо вернуться в норму - здесь не бывает болезней. Но зрение не изменилось. Ну и хорошо, он привык к очкам.

Берия вошел последним.

Остальные пятеро консулов уже сидели в мягких креслах, поставленных широким полукругом. Полукруг был обращен к морю, к стеклянной стене ресторанного зала. Некоторые стекла были выбиты, но это не играло роли, потому что там обычно не бывает ветра или холодов.

Нынешний ветерок был заметен только из-за необычности.

Никто не удивился опозданию Берии, так как Лаврентий Павлович отвечал за всеобщую безопасность. И хотя ничего сенаторам не грозило, никто не намерен был отказываться от бериевской службы. Ее существование придавало сенату вес.

Берия обвел взглядом зал.

Справа налево.

Первый консул - Клюкин. Рядом с ним в кресле Лариса, это непорядок, с которым приходилось мириться. Ларису называли секретарем Клюкина, этот паллиатив устраивал и Клюкина, и Ларису, и самих консулов.

Дальше - гладкий, вертлявый, хотя и сохраняющий при том некую вальяжность министр обороны Грацкий. Он глядится в зеркальце, расчесывает поредевшие усы. Одно из преимуществ жизни на этом свете заключается в том, что на человеке не растет ничего лишнего. Ни волос, ни ногтей, не говоря уж об усах. А те, что были у тебя в момент перехода, сохраняются и понемножку истончаются, редеют, приходят в ничтожество. Лаврентию Павловичу было не страшно, он давно облысел. А вот Грацкий лелеял и берег свои усы. Но ведь не сбережешь. Все, что не растет, погибает.

В центре сидел моложавый, пожилой юноша, темноволосый, подвижный академик Чаянов. Экономист по прошлой жизни. Берия проверял. Его вроде бы репрессировали в тридцатом, хотя тогда мало кого не репрессировали. Видно, состоял в оппозиции. Лаврентий Павлович, разумеется, не имел отношения к его бедам, но все равно между ними царила неприязнь. В Чаянове сохранилось слишком много жизни. Берия не удивился бы, застав его за обедом или в кровати с женщиной. В этом была неправильность, Берия подозревал Чаянова, что тот знает какой-то медицинский секрет, а может, даже магическую тайну - ведь никто еще не доказал, что волшебства не существует.

Чаянов тоже не любил Берию. Хоть и не знал его раньше, на обычном свете. Не успел узнать. Но не скрывал, что погиб по вине чекистов и полагает, что хороший чекист - мертвый чекист.

Дальше сидит господин Победоносцев - старый муравей, Кашей Бессмертный. С него сказки писать. Но, несмотря на возраст и злобу, правящую каждым его движением, он умен и решителен. И это его толкает в союзники к Берии. Они чем-то близки. Оба никому не верят и полагают, что человеческая природа гнусна и низка.

А вот и последний из консулов - его святейшество или как там именуют митрополитов - Никифор. Сладкий старичок с бородой Деда Мороза. Но это ложь. Если дать ему волю, он ухватит власть когтистыми лапками и сожжет на кострах всех подозрительных. Именно он - вождь движения за чистоту мертвого тела, именно он требует закрыть все контакты с внешним миром и, если удастся, вообще уничтожить верхний мир, из которого сюда проникает лишь опасное легкомыслие и ереси.

Консулы привыкли, что Берия отвечает за безопасность заседаний. Кто-то должен брать на себя неприятные обязанности, а для Лаврентия в них нет ничего неприятного. За малым исключением никто из консулов не был знаком с Берией в той жизни, когда он занимал в России важное и зловещее место, за что и был приговорен к смерти. Грацкий уверял, что Берия арестовал и пытал его отца, но Берия, когда Лариса спросила его об этом, категорически возражал - он признавал, что был вторым лицом в государстве после Сталина, куратором атомного проекта - но никогда никого лично не арестовывал и не пытал. А проверить это было нельзя - ни документов, ни свидетелей не сохранилось.

Лаврентий Павлович смутно помнил о том, как же в самом деле складывалась его жизнь. Здесь это было не важно.

Казалось бы, с исчезновением борьбы, женщин, страстей он должен был смириться с продолжением туманного существования, но он и за порогом жизни сохранил в себе достаточно сил, чтобы стремиться к власти. Такая у вас генетика, говорил ему старый доктор. Как бы вы ее ни гнали и ни уничтожали. Лаврентий Павлович ежегодно проходил у доктора полный медицинский осмотр. Он серьезно относился к своему здоровью даже после того, как перестал жить.

- Дует, - сказал Никифор. - Я убежден, что дует.

Все смотрели на море, на полосы ряби, и понимали, что митрополит прав, но эта чертова рябь настолько нарушала сложившийся порядок вещей, что ее проще было игнорировать. Правда, Лаврентий Павлович твердо выучил: мелочей не бывает. Нельзя игнорировать угрозу только потому, что она незначительна или настолько неприятна, что ее и замечать не хочется.

Лица отворачивались от окон, глядевших на море, наталкивались на презрительный взгляд из-под горизонтальных, засаленных полей шляпы и опускали глаза к полу.

- Начнем? - спросил консул Чаянов. Он был ненадежен, и за ним приходилось присматривать. Даже сейчас он мог предать, такие всегда предают - они слишком много размышляют и ерничают.

Но ничего не поделаешь. Сначала, еще в обычной жизни, люди проходят естественный или искусственный - называй как знаешь - отбор. Вот и получается пирамида. Те, кто на самом верху, имеют право - или несчастье попасть в историю. Их имена вырублены на склоне пирамиды буквами, соответствующими их репутации. Но внутри пирамиды, невидимые для глаз людских, таятся иные люди, может, не менее вождей способные править миром.

Если снести вершину пирамиды, они появятся наружу, как дождевые черви, увиденные тобой, когда ты вывернул лопатой клок влажной земли. Таков Клюкин - кто знал бы о нем в том, живом мире? Или Чаянов. Берия никогда не слышал о таком человеке. Академик? Доктор? Ученый? Мы много видали академиков и знаем, что они мочат штаны так же, как конюхи. А здесь вылез.

Но должен быть вождь.

А вождя сейчас нет. Так случилось, что вождь скончался, растаял, износился. Для человека рационального, здравомыслящего сама мысль о том, что на том свете можно износиться и стать ничем, немыслима, потому что необъяснима по-философски. А ведь бывает. Плоть, даже избежавшая давления времени, выбитая из его потока, не прекращает терять некие атомы...

Еще полгода назад существовал и правил всеми Верховный вождь.

Звали его Иваном, Иоанном, родился он в самом конце XVIII века, был приговорен за разбой к повешению. Казнь должна была случиться на утро после Нового года. А в ночь на Новый год он исчез из камеры. Так боялся смерти, так стремился к жизни, что в новогодний миг перенесся сюда, где нет времени и нет жизни.

Был он разбойником, просто разбойником, вроде и не мог стать иным. А по прошествии двухсот лет он превратился в Верховного правителя мертвого мира, самого жестокого, холодного и разумного мертвеца в мире живых мертвецов.

Умерши раз, нельзя умереть снова, ибо в этом мире нет времени. Но человека можно сжечь на костре, изрубить на куски - насильственно прервать в нем жизнь, хоть, конечно же, это куда труднее сделать, чем в мире живых.

...Иоанн, правивший миром около ста лет, просто перестал существовать и в этом была высшая мудрость ухода.

Он оставил после себя шесть консулов - пять прежних, шестой Берия, выбранный на пустое место. Теперь надо найти самого достойного из шести и ошибки быть не должно.

Сегодня собрались выбирать Верховного вождя.

И решить некие проблемы, даже о существовании которых остальным жителям державы, сколько бы сотен их ни накопилось, и подозревать нельзя.

Лаврентий Павлович прошел на свое место.

Сколько раз он садился вот так, кресло надо бы перетянуть. Все кресла надо будет перетянуть, и если его изберут, он обещает перетянуть кресла. Пора сделать новые шаги, обновить стиль руководства.

Другие не имеют программы. А число и характер угроз все время возрастают. Такова жизнь, даже в отсутствие жизни.

- Мы собрались, - продолжал Чаянов, - чтобы обсудить некоторые события последнего времени, а также выбрать Верховного вождя на новый срок.

Срока не бывало. Если ты занимал это место, то до исчезновения, растворения и гибели ты его не покинешь. Могут убить, могут заклевать. Но еще не было случая, чтобы Верховный ушел сам.

- Начнем ли мы с выборов? - спросил он. - Или с других вопросов?

Тут же голоса разделились. Те, кто мог рассчитывать на место Председателя, хотели начать с выборов, равнодушные или не имевшие шансов хотели заняться сначала своими проблемами.

Лаврентий Павлович тоже не хотел спешить. Пускай те, кто видит в нем угрозу, успокоятся и потеряют бдительность.

- Тогда поговорим о жизни, - сказал Чаянов. - О нашей жизни. И если позволите, я сам и начну.

Он лежал в кресле, вытянув длинные ноги в лосинах и старинных туфлях. У Чаянова была внутренняя склонность к XVIII веку, он не скрывал ее и даже порой, но не сегодня, носил парик.

- В последнее время, - продолжал Чаянов, - усилились тревожные тенденции. Пример сейчас перед глазами - этот ветер, которого быть не может. У нас не бывает ветра. Но миром правят причинно-следственные связи. Нет следствия без причины.

Не красуйся, мысленно укорил профессора Лаврентий. Все равно не изберут. Молод, не знаешь административных игр. Вот Клюкин - это серьезно. У него есть союзник, Лариса.

Лаврентию Павловичу было горько, что его организм не хочет более женской плоти, остались только сладкие следы воспоминаний. Может, это возвратится?

А то попробовать? Вернуться туда, к живым, и посмотреть, вдруг в нем снова запоют трубы. Трубы, трубы...

- В последние дни я занялся расчетами, - сказал Чаянов. - Как меня и просили коллеги.

- Погодите, погодите, - прервал Чаянова господин Победоносцев, тот самый, из учебников истории, мракобес. Он и в самом деле мракобес, а главное - крючкотворец. Вроде бы его никто не принимает всерьез, но игнорировать никто не решается. Среди консулов он теперь старший. Лаврентий Павлович проверял слухи о том, что в мире теней люди существуют вечно. По его сведениям, ничего вечного не бывает даже в вечности. Изнашивается любое физическое, или, если хочешь, называй хоть груздем, астральное тело. Вечной вечности не бывает, потому что за вечностью приходит нечто иное, следующее. "Папочка, а Вселенная бесконечна?" "Разумеется!" - "А когда она кончается, что дальше?"

Говорят, что в провинции, в деревнях, таятся старцы по триста, пятьсот лет, рассказывают о фараоне, который появился на Невском, искал свою Нефертити. Вернее всего это апокриф.

- Требую, - сказал Победоносцев, - прошу моих коллег по управлению государством почтить память соратников наших, сенаторов Ярославской губернии, сраженных извергами на ристалище.

Все поднялись, помолчали, каждый думал о своем.

Берия смотрел на пляж. Там, где стоял охранник, он увидел две фигуры мужскую и женскую. Парочка медленно шла вдоль моря, остановились, глядят вдаль. А где же охранник?

История в Ярославле - опасный сигнал. Если Чаянов не даст ей оценки, придется вмешаться.

Чаянов между тем продолжал:

- Волей злой судьбы мы оказались в потустороннем мире. Не нам сейчас говорить о справедливости или излишней жестокости постигшей нас кары. Но так устроен человек, что ему свойственно привыкать к обстоятельствам, даже самым неблагоприятным.

Ближе к делу, мысленно подгонял оратора Берия. Можно подумать, что у нас в запасе вечность, как говаривал мой покойный друг писатель Максим Горький.

- Хороши или плохи обстоятельства нашего существования, оказалось, что, как только возникла угроза, мы встрепенулись. Так уж мы устроены: ворчали, ужасались тому, что до конца своего бессмертия будем существовать в мире без времени, без движения, даже без облаков.

- Не надо лекций, профессор, - сказала Лариса. - Каждый из нас завершил жизнь там, наверху, когда ударили часы. Значит, он не желал жить там. Это мы уже выяснили.

- Я в самом деле профессор, - улыбнулся Чаянов, - и потому порой мне хочется разобраться в том, что со мной произошло. Почему же с некоторыми натурами в жуткий момент нежелания двинуться в будущее вместе со всем человечеством, в момент Нового года - что само по себе бессмысленно, так как Новый год - единица неизмеримая, зависящая от множества факторов, почему с нами случился внутренний взрыв, оторвавший от человечества, от движения времени, выбросивший в странный слой существования, в мир, где нет времени, что есть вариант собственной смерти. Я понятно говорю?

- Ты не вовремя об этом говоришь, - ответил за всех Берия. Он так и не сумел избавиться от тяжелого грузинского акцента. Впрочем, даже проведшие всю сознательную жизнь среди русских грузины сохраняют акцент. Берия же попал в Москву взрослым, сложившимся партийным работником.

- Лучше лишний раз повторить, чем забыть, - ответил Чаянов. - Вам это отлично известно, Лаврентий Павлович.

Берия выкрал недавно у Чаянова книгу, из тех безответственных публикаций, что появились в 90-е годы и клеветали на ведущих членов партии. Как правило, в таких книжках Лаврентий Павлович изображался олицетворением злодейства. Все его заслуги перед Родиной замалчивались. Страшно подумать, что думают о нем дети будущего!

Лаврентий снова повернулся к окну.

Парочки не было видно. Охранник сидел на песке, прислонившись спиной к стволу высохшей сосны. Ветерок все не стихал, и полосы ряби пересекали залив.

- Мы знаем, - продолжал Чаянов, - что для нас возврата в мир живых нет. Не было никогда выхода обратно. Так сказать, оставь надежду, всяк сюда входящий. Мы смирились. Мы существовали в этом довольно слабо населенном мире, объединяясь в некие сообщества, которые не могли стать единой системой хотя бы потому, что людей слишком мало.

- И потому что нет стимула, - вмешался Грацкий. - Зачем объединяться? Что это даст? Богатство? Славу?

- Я хотела основать газету, - сказала Лариса. - Вы знаете - результат нулевой.

Никто даже не посмотрел на Ларису.

- Различные типы правления, ибо людям свойственно объединяться в социальные группы, появлялись в нашем мире. Если заглянуть в прошлое мира без прошлого...

Грацкий захлопал в ладоши:

- Браво! Браво! Какой афоризм!

- Постепенно выработался образ правления, - продолжал Чаянов, - сначала негласный, затем общепризнанный. Правление консулов. Как только нас не называли и как только мы сами не называли себя! И сенаторами, и хранителями вечности, и подпольщиками... даже такой мир, как наш, нуждается в общем, постоянном и справедливом устроении, иначе люди могут стать неуправляемыми животными.

Лаврентию Павловичу было скучно. Как надоедает стремление поговорить, показать себя.

- Мы охраняем наш мир от внешних влияний, - продолжал Чаянов. - Это не пустые слова. Они отражают действительную опасность. Оказывается, граница между нами и тем миром, в котором мы существовали ранее, прозрачна, оказывается, существовали и существуют пункты соприкосновения миров и возможности обмена между ними. Еще несколько лет назад наши московские коллеги осознали опасность таких контактов, они поняли, что именно этим путем к нам придет страшная гибель! Они постарались прекратить контакты, но были слишком слабы... и если кто-то слаб, то другой оказывается корыстен. Третий просто продажен. Даже в нашей среде нет порядка и не на кого надеяться.

- Господин Чаянов, к сожалению, совершенно прав. Скверна не только подняла голову и проникла в наши ряды, - сказал Победоносцев.

Что-то пробурчал Никифор.

Лаврентий подумал, что все происходит, как в романе, где автор дает героям высказаться, всем по очереди, чтобы читатель притом понял, где происходит действие, кто хороший, а кто сволочь... Сейчас вставит свою реплику Лариса. За ней Грацкий, и разговор утонет в бесконечном обсуждении того, что обсуждать не следует.

- Продолжай, Чаянов, - сказал Берия, называя оратора по фамилии старая партийная привычка.

- Не надо, - сказала Лариса. - Все и так знают.

- Я продолжу, - сказал Чаянов. - Слишком важна тема нашей встречи.

Берия взглянул в окно. Охранник сидел в той же позе, девушка стояла у среза воды. Вот она замахнулась - через голову, так никогда не закинуть камешек далеко. Кинула. Было видно, что фонтанчик воды поднялся метрах в десяти от берега.

- Последний сигнал, - продолжал Чаянов, - из Ярославля - показывает, насколько непрочно и опасно наше положение. Но мы, как и положено, спохватились только сейчас. Очевидно, надо было действовать уже после событий на Киевском вокзале в Москве.

- В мое время о таком и не слыхали, - сказал Победоносцев.

- В наше время, коллега, - сказал Чаянов, - вообще ничего не происходило. Тем не менее вы умудрились подготовить падение империи.

- Если бы я был жив... - начал Победоносцев, а Клюкин передразнил его:

- Если бы я был жив...

- Вы, именно вы, и довели страну, империю... - Победоносцев поднял к потолку, желтый высохший палец.

Как в таком душа держится, подумал Лаврентий Павлович и чуть было не улыбнулся, что позволял себе очень редко. Вопрос о местонахождении души оставался дискуссионным.

- Вы лучше расскажите, какие проводили расчеты, - сказала Лариса. - И что нам грозит.

Правильный вопрос. К делу. Если бы все случилось лет пятьдесят или сто назад, взял бы я эту бабу. Настоящая баба. По документам дворянка. Лаврентий Павлович предпочитал дворянок.

Он посмотрел на ту девушку, внизу на берегу.

Девушка подошла ближе к ресторану. Это лишнее. Непроверенным лицам приближение к ресторану "Взморье" не дозволялось. Наверное, ее сейчас увидят велосипедисты или кто-нибудь из охраны. Надо бы ее допросить почему она оказалась здесь, на пустынном пляже, где ее спутник? И того охранника из внешнего оцепления надо допросить...

Занятый своими мыслями Лаврентий Павлович упустил начало речи Чаянова, но он уже знал это начало. Не впервые разговариваем.

- Да погодите! - Эти слова относились к Победоносцеву, который не был способен по старости и изношенности многого понять, но полагал себя мудрейшим, подобно кавказским старейшинам, давно выжившим из ума и потому очень удобным для экстремистов, которые под видом мудрости готовы вложить в их дряблые уста сумасшедшие лозунги.

Все зашикали на старца, и тот, ворча, замолк.

- Наверное, каждый из нас мечтал или, наоборот, боялся возможности возвратиться обратно - ожить, вылезти из ада, увидеть близких... Проходили годы, и эти желания посещали нас все реже. И не только потому, что наши близкие и даже просто помнившие нас люди ушли из жизни, но и потому, что мы не можем там жить. Изменилась наша кровь, изменились наши ткани... в это трудно поверить, но мы уже мертвецы. Если я вернусь туда, откуда я родом, то через несколько часов или минут я перестану существовать. Откройте гроб, в который не поступал воздух, и в первые моменты вы увидите черты лица покойного, словно он только что заснул, но в течение минут свежий воздух сделает свое страшное дело. Тело превращается в гнилую массу черной плоти...

- Господин профессор, я вас умоляю! - воскликнул Клюкин. - Хватит мне того, что я состою из плоти, смертной и непрочной, не повторяйте, что она отвратительна!

- Мы бесплотны, мой дорогой, - заметила Лариса. - Потому нам так хорошо.

- Не богохульствуйте! - прошептал Никифор.

Лаврентий Павлович смотрел на берег. Девица исчезла, но не уходила по берегу прочь - он бы заметил. Надо бы сейчас сбегать вниз, поглядеть, не подбираются ли чьи-то агенты к ресторану. Чьи-то агенты! Смешно звучит.

- Главное, - донесся до него ровный голос Чаянова, - что мы не можем вернуться. Никогда. Мы живем в запаянном гробу. И любой ветерок, любое движение воздуха для нас опасно.

Все посмотрели на море. Все знали, что веет ветерок. Ветерок нес в себе беспорядок и опасность.

- Мы - улица с односторонним движением. Это вообще свойственно смерти. Ты можешь попасть сюда, в Ад, ты никогда не сможешь вернуться. И если кто-то раскроет дверь между нами и миром, в котором мы жили раньше, то вошедшие сюда останутся живы, а живущие здесь умрут.

Чаянов сделал паузу.

- Что нам и грозит, - закончил он.

Все молчали, потому Победоносцев повторил свою фразу:

- В мое время ничего такого не было.

- Ах, что вы знаете! - воскликнула Лариса. - Может быть, этот мир как пузырь на воде - уже возникал и погибал. Все может быть.

- Нам неизвестно, - сказал Чаянов, - когда возникла преграда между миром обычным и нашим. Какой она была тысячу лет назад, как изменилась.

- Тогда не трать время даром, - буркнул Победоносцев.

Чаянов не услышал.

- Но мы можем проследить, какой эта преграда была триста, двести лет назад, сто лет назад.

- Ну только не триста. Трехсотлетних среди нас нет.

- Есть, - сказал Чаянов, - я их отыскал. И обнаружил различия между прежними временами и временем нынешним.

Лаврентий Павлович был недоволен. Оказывается, этот пижон Чаянов раскопал каких-то старцев, и Лаврентий Павлович не знал об этом. А он-то думал, что в его списках есть все ленинградцы. И многие за пределами столицы.

- Где эти люди? - спросил Лариса. - Мне любопытно.

- В обители, - ответил Чаянов. - Я отыскал лесную обитель. Там старцы и старицы.

- И мне не доложил? - рассердился Никифор. - Вот уж не ожидал от тебя, голубчик.

Конечно, я слышал о сектах, о людях, что прячутся десятилетиями в пещерах, в лесу, полагая, что они обязаны отмолить свои или чьи-то еще грехи. Но не встречал. И не занимался ими специально, сердито думал Берия.

- Это не мое дело - верующих считать, - ответил Чаянов. - Главное не в этом. Главное, что за подотчетное время вплоть до ближайших к нам лет никаких обратных контактов не было. То есть сюда, к нам, можно было попасть. От нас вернуться нельзя. И не было дыр в занавесе, что отделяет нас от нашего прошлого. Была как бы воронка, она могла возникнуть в любом месте. Ты мог попасть в нее. Но никогда бы не увидел обратного пути. А за последние годы все изменилось и меняется... тревожно меняется.

- Он прав, - сказал Клюкин.

- Я прибегну к обратному методу доказательства. Сперва сообщу вам, в чем причина перемен. А потом приведу примеры и доказательства.

Никто не стал возражать.

- Население Земли увеличивается катастрофически. Уже в начале века появился кризис перенаселения. На рубеже двадцатого века население насчитывало миллиард человек. К концу века, несмотря на две мировые войны, казни, репрессии и так далее, на Земле народилось уже пять миллиардов. В пять раз больше. А что это значит?

Чаянов обвел взором членов Совета, не дождался ответа и продолжал:

- А это означает, что по крайней мере впятеро больше людей проникает к нам. Это значит, что существует очевидная корреляция между населением Земли в целом и нашим населением. Но я скажу больше. Мои подсчеты новых поступлений в наш мир доказывают, что прибавления в нашем семействе увеличились не в пять, а в десять раз. Потому что там, наверху, неуверенность в завтрашнем дне, страх перед концом света все растут... За сто лет в десять раз!

Чаянов ненадолго умолк, давая возможность коллегам охватить разумом его сообщение.

Первым опомнился Грацкий.

- Мои данные этого не подтверждают, - сообщил он. - Я провожу призыв в армию, и он не дает значительного увеличения.

- А кто в твою армию желает? - спросила Лариса. - Я подозреваю, что о ней за пределами Невского никто и не слышал.

- А наш парад в день Октябрьской революции? - спросил Грацкий. - А наш оркестр духовых инструментов? Я попросил бы вас не клеветать. Армия - это самое святое в отечестве.

- Люди возникают не только в Москве и Питере, - сказал Чаянов. - Они появляются и в лесных деревнях, и за Уральским хребтом. Главное, происходит так называемый демографический взрыв. А он ведет к изменению обстановки в нашем мире. Разрешите перейти к примерам?

- Давай, - сказал Берия. Он был недоволен тем, как уверенно Чаянов ведет заседание Политбюро. Слово "Политбюро" Берия давно относил к совету. Но вслух не произносил.

- Я ограничусь несколькими примерами, а вы уж решайте, опасны они или нет. Пример первый: несколько лет назад, уже на памяти всех здесь присутствующих, существовала так называемая Империя Киевского вокзала в Москве.

Присутствующие наклонили головы, все о ней знали.

- Одно из мелких образований, таких здесь десятки, - сказал Чаянов.

Все вновь согласились.

- Там был император.

- Ах, не надо меня смешить, - отмахнулась полной рукой Лариса.

- Люди предпочитают жить по привычным формулам. Чем существовать каждому как придется, в одиночку, они объединяются. Как капли жира. И вот у них есть император, жестокий тиран или вялый барин. Главное, что кто-то их угнетает.

Чаянов скорчил смешную гримасу - оттопырил нижнюю губу, закатил глаза получилось тупое, покорное судьбе создание.

- Ваша любовь к крестьянству потешна, - сказал Грацкий. - В глубине души вы его презираете.

- Зачем же лезть в глубину моей души? Ищите ближе к поверхности.

- Мы ждем, - строго напомнил Лаврентий Павлович. - Мы собирались по серьезному делу.

- Берия, как всегда, прав. Недаром он стал знаменитым палачом, сказала Лариса.

- Скажи спасибо, что ты до меня не дожила, - ответил Берия. - Я гарантирую тебе неземное наслаждение и мучительную смерть.

- Я продолжаю, - сказал Чаянов. - Или мы будем шутить, господа?

Чаянов знал, как неприятно Лаврентию Павловичу слышать это слово: "господин". Потому любил употреблять его. Чаянов пришел сюда в тридцатом году, подобно Гуревичу, вырвавшись из мира пыток и смерти, который олицетворял для него Берия. Здесь трудно убить человека, люди становятся почти неуязвимыми. Иначе Чаянов придумал бы смерть для Берии. Он был мстителен. Ведь убили же Распутина. Здесь. Снова. Но это особый разговор и неприятные воспоминания.

- Этот идиот...

- Павел Первый, - подсказал Клюкин. - Я к нему съездить собирался. Любопытно.

- Павел даже устроил ауто-да-фе, - сказал Чаянов. - Порой жег непокорных.

- Или неверных любовниц, - сказала Лариса.

- Вот с любовницами и возникла проблема, - продолжал Чаянов, - именно с ними. Каким-то образом этот император наладил связь с верхним миром.

- Мы же расследовали, - сказал Берия, - допрашивали людей. У него был слабоумный медиум. Приемник. Он чувствовал, где и когда в перемычке образуется отверстие. Этого медиума потом убили.

- Это было потом, - сказал Чаянов. - Но самое удивительное, что император наладил регулярный обмен с тем миром. Получал оттуда бананы и девочек. Так по крайней мере нам потом рассказали. Даже притащил оттуда какого-то певца, страшно богатого, но больного, чтобы он поджидал в нашем подвале, пока отыщут лекарство от его болезни.

- Какая-то чепуха, - сказал Грацкий. - Я гарантирую. Как ты можешь дождаться, если не можешь вернуться?

- А кто-то не хотел в это верить, - ответил Берия.

- Все это кончилось бунтом, войной, возмущением, гибелью императора. Мы посылали наших людей, они не вернулись.

- А где была та дыра? - спросила Лариса. - Где было то отверстие? Ведь они должны были пользоваться им регулярно.

- Правильный вопрос, - сказал Чаянов. - Точный вопрос. Ответа на него нет. А вот император погиб, но погибли и наши люди, которые старались следить за ним, хотя не погибли, очевидно, те агенты из верхнего мира, которые проникли в Империю Киевского вокзала.

- И где они? - спросил Берия. Это был не вопрос, а продолжение спора. Чаянов был убежден, что некие молодые люди - даже их имена ему якобы были известны: Егор и Людмила - Пришли из Верхнего мира не с помощью новогоднего желания, а через отверстие в перемычке. Понимаете разницу?

- Живыми на небо берут лишь праведников, - заметил Никифор.

- Именно они попали живыми в наше чистилище, - сказал Чаянов.

- И вымерли вместе с нами, - заметила Лариса. - Стали тенями.

- Такова история первого прямого контакта, о котором нам известно, продолжил Чаянов. - И учтите, мы не знаем, сколько всего людей переходили границу между нашими мирами. И сколько из них остались тут.

- И сколько мерзости и грязи приходит к нам из греховной каши, добавил Никифор. - Прости меня, грешного.

- Мерзость и грязь, - согласился Победоносцев.

Берия смотрел, как волны накатывают на песок. Такого быть не могло. Они прожили здесь долго, они понимали, что им некуда деваться, и потому взяли на себя ответственность править этой пустынной страной. Но она погибала.

- Она погибает на глазах, - сказал Берия вслух.

- Что ты несешь? - спросил Клюкин.

- Ветер, - сказал Берия. - Здесь не может быть ветра.

- Почему?

- Потому что он может разогнать тучи, и обнаружится потолок, понимаешь, товарищ Клюкин?

- Недавно был другой случай, еще более тревожный, - сказал Чаянов, потому что следы от него ведут к нашим коллегам. К ярославским сенаторам.

И хоть недавняя страшная история была всем известна, все замерли, ожидая рассказа.

Как дети, знающие наизусть страшную сказку, но готовые до смерти пугаться, когда слушают ее вновь.

- Группа сенаторов в Ярославле...

- Все сенаторы Ярославля, - поправил Никифор. Владыка был уже несколько месяцев глубоко оскорблен событиями в Ярославле.

- Все сенаторы Ярославля соблазнились, либо были соблазнены кем-то, использовать связь с верхним миром в корыстным целях.

- Хуже, в святотатственных! - закричал вдруг Победоносцев.

Никто не ожидал от него такой вспышки. Получилась долгая пауза. Берия откашлялся.

- Давайте сегодня не будем судить сенаторов. Более важные проблемы стоят перед нами, - сказал Чаянов.

- Человек прав, - поддержал Чаянова Клюкин.

- Итак, - сказал Чаянов и поднял вверх руку, как на лекции, призывая к тишине. Он был ранним профессором, даже бородой обзавестись не успел, как его шлепнули. Или собрались шлепнуть. - Сенаторы придумали нечто, не поддающееся человеческому разумению. Томясь скукой и всевластием, они нашли дыру в верхний мир и наладили свободный переход купленных ими мерзавцев туда и обратно. Эти мерзавцы доставляли им солдат, бойцов, гладиаторов - как хотите, так и называйте, которым внушалось, что они находятся на настоящей войне. Они сражались насмерть на крытом стадионе, а сенаторы на верхней трибуне, невидимые снизу, делали ставки на солдат, на солдатиков, устроили тотализатор... Наконец кто-то из солдат не поддался гипнозу. И всех их перестрелял. А это все для нас означает... третий звонок.

- Третий звонок, - повторил Берия. Он был совершено согласен с Чаяновым. Еще несколько лет, еще несколько дыр, еще несколько контактов, черт знает сколько - и наш мир перестанет существовать.

- Мы знаем о случае в Ярославле, мы знаем о случае на Киевском вокзале в Москве, о трагедиях... и мы знаем, что еще полвека назад это было невозможно. К нам прет зараза, к нам идет гибель.

Это говорил не Чаянов. Он как бы передал право на заключительный аккорд старшему в роду.

То есть владыке Никифору.

Тот поднялся, но от этого не стал выше ростом.

- Господь замыслил наказать нас за прегрешения, за грехи, в которые мы впали даже здесь, в чистилище. И нет нам прощения, если мы не возьмем в длань меч справедливости!

Закончив монолог, Никифор окинул взглядом аудиторию.

Никто на него не смотрел. Обернулись к Чаянову.

- Итак, - сказал Чаянов, - поток беженцев к нам расшатывает перемычку, истончает ее. Допускаю даже, что прочность ее имеет предел. Чем больше здесь людей, тем больше шансов, что среди нас плодятся без меры сумасшедшие, преступники, лица, желающие любой ценой восстановить связи со своим прошлым. Не исключено, что среди нас уже есть люди оттуда.

- Они есть, - сказал Берия. - Их цель - сломать перемычку. Одним это нужно, чтобы безнаказанно грабить, другим - ради бессмертия.

- Иллюзии бессмертия, - сказала Лариса Рейснер.

Берия посмотрел на берег.

Девушки не было видно. Где она спряталась? Охранник сидит все так же спиной к сосне. Почему? Сейчас же надо проверить.

- Мы обречены, - сказал Чаянов. - Прошу отнестись к этому трезво. Говорят, в Североамериканских Соединенных Штатах врачам ведено честно рассказывать раковым больным, что они обречены, и даже сообщать, сколько им осталось жить на Земле. Я, как американский врач, могу сказать, что жизнь нашего неладного, нелюбимого, но единственного для нас возможного мира исчисляется месяцами или даже днями. Если мы не примем мер, то не сегодня-завтра дыры в перемычке превратятся в ворота. Смертельный для нас воздух проникнет в наш мир, смертельные для нас люди, да простит Господь их невежество, ибо они вернее всего погибнут в потопе, который вызовут, пройдут по нашим телам... Что потом?

- Все равно - что потом, - сказал Берия. - Но это не значит, что мы сдаемся. У нас есть план.

- Какой? - спросила Лариса.

- Пока о нем знают двое, - сказал Берия. - Чаянов и я. Кто будет третий, мы решим по мере его разработки.

- И все же вы обязаны намекнуть. Уж если скрываться от нас, - сказала обиженная Лариса, - то тогда некому доверять.

- Хорошо, намекни им, - сказал Берия. - А я должен кое-что проверить.

И он быстро пошел к выходу из зала.

- Наша цель, - сказал Чаянов за его спиной, - единственная возможная для нас цель - уничтожить Верхний мир.

- Как так? - Это голос Никифора.

- Как сделал Бог, послав на Землю потоп, - ответил Чаянов. - Но мы не будем искать среди них праведника. Прошли времена праведников. И если мы не уничтожим людей там, наверху, завтра они ворвутся сюда, неизбежно ворвутся, и тогда погибнем мы.

Берия прошел мимо охранников, сидевших у лестницы, спустился по ней и вышел к велосипедистам, носильщикам и иной обслуге. Каждый из консулов имел свой штат обслуги. Самая роскошная карета у Клюкина - его лакеи одеты в красные ливреи.

Откуда пришли те двое? Куда делись? Зачем в этих краях кому-то гулять по берегу?

Берия спускался по лестнице не спеша, оглядываясь и пытаясь понять, где бы он устроил засаду, где бы затаился, если бы ему самому пришла в голову мысль выследить сенаторов и подслушать, о чем они тут рассуждают.

Вот здесь широкий ход в банкетный зал, уютный, но не имеющий такого славного вида на море, как основной, круглый. Он прилепился к круглому залу, как гондола к дирижаблю.

Лаврентий Павлович хорошо помнил полет дирижабля "Земля Советов" через Главный Кавказский хребет. Когда это было? В тридцать втором? Они встречали его на военном аэродроме под Тбилиси, большое было торжество и большое застолье. Капитан дирижабля... как его звали? Панкратьев? Его потом удалось отыскать и убить где-то в Аргентине. Этим занимался Судоплатов. Зонтик? Зонтик с иглой на конце? Как же фамилия его главного мастера по ядам? Могилевский? Могильный? Доктор наук, наверное, остался в институте. Не Менгеле... А Судоплатова похоронят с почестями... Дирижабль тогда поднялся: как красиво, как величественно - великое проявление человеческого духа! Лаврентий Павлович, что выгодно отличало его от обыкновенных людей, умел одновременно думать в двух плоскостях. Люди же, неспособные на это, попадались в тенета, расставленные Лаврентием Павловичем. За видимым безразличием к окружающему миру он оставался его острым и настороженным наблюдателем. Многие здесь постепенно теряли интерес к жизни, лишенной ее земных атрибутов, физически опускались, что и приводило к исчезновению - не к смерти, а к исчезновению. Но Лаврентий Павлович полагал, что если судьба забросила его в дальнюю страну, значит, в этой стране требуется вождь. И требуется борьба.

За пятьдесят лет, проведенных в мертвом мире, он еще более укрепился в своем убеждении. Может быть, он не стал первым на этой Земле. Но одним из первых - да! И станет первым обязательно. Как только окончательно сковырнет своих ближайших соратников.

Пятьдесят лет... прошли ли они как один день? Нет, порой дни тянулись бесконечно, порой отчаяние охватывало его деятельную натуру, порой хотелось прервать эту цепь дней без ночи самоубийством.

Пока существует тот. Верхний мир, не может быть полной власти в этом. Он всегда будет влиять на наши дела, вмешиваться и в конце концов подавит и поглотит нас.

Верхний мир должен быть уничтожен. В этом Лаврентий Павлович не сомневался.

И тут он увидел, что охранники ведут к нему девушку. Ту, что гуляла по берегу. Через два часа Бери" уже допрашивал ее в Смольном, а кабинете Ильича.

- Имя?

- Людмила.

- Целиком. Имя, отчество, фамилия!

- Здесь это не важно.

- Мне важно.

- Людмила Тихонова.

- Меня ты знаешь?

- Я раньше думала, что вы давно вымерли. А оказывается, вы сюда пробрались. А вас что, должны были расстрелять? Я ведь читала, что вас расстреляли, Лаврентий Павлович.

- Значит, все-таки помнишь. Любопытно. И многие меня помнят?

- Больше по кино. Вы там страшнее, чем в жизни. В шляпе и маленьких очках.

- Чего плохого в моей шляпе? Тогда все так ходили.

- Как вам сказать... Ленин - в кепке, Сталин - в фуражке. А вы в шляпе.

- Меня ставили рядом с ними?

- Нет, я в кино видела, там показано, что вы садист. Исполнитель.

- А ты не задумывалась, что это клевета?

- Почему? Рано еще.

- Почему рано? - удивился Берия.

- Еще многие живы, которые помнят, - сказала Люся, - или их родственники погибли. А когда они все вымрут, а другим станет все равно, тогда вы можете вернуться.

- А ты думаешь, что можно будет вернуться?

- Физически, чтобы жить, - нельзя. А чтобы побывать и поглядеть, как там жизнь идет, - я думаю, что это будет можно.

- Это твоя мечта, или тут есть к этому основания?

Люся насторожилась. Берия не просто разговаривал. Он ее допрашивал. И хоть странно и необычно оказаться на допросе, в обычном кабинете из художественного фильма, откуда Ленин руководил взятием Зимнего дворца, Берия был смертельно серьезен, и, самое, конечно, удивительное заключалось в том, что у него были основания ее допрашивать, а ей было что скрывать от него.

- Я надеюсь, что есть такие основания, - сказала Люся. - Мне бы хотелось.

- Почему?

- Надоело мне здесь сшиваться.

- А как вернуться, ты не знаешь?

- Не знаю. А вы знаете?

- Есть некоторые соображения. Тебе, думаю, тоже известные.

- Поделитесь?

- А ты хорошенькая была.

- Я и сейчас хорошенькая.

- Нет, у нас хорошенькие быстро вянут. На тебе тоже видно. Тебе надо поспешить с возвращением.

- Поспешу, если смогу.

- И одной трудно. Нужна компания. Ты с кем была на пляже?

- Там был один мужчина, - честно призналась Люся, - он ко мне еще в поселке подошел. Очень приятный дядечка. Он здесь живет.

- Молодой? Старый?

- Здесь молодых нет.

- Ты - молодая.

- Я - исключение.

- И куда твой дядечка делся?

- А он сказал, что устал и ушел к себе.

- Куда ушел?

- Ну не знаю я! Вы лучше вашего стукача спросите, который на пляже топтался. Он нас видел, даже разговаривал.

- Мы спросим, - сказал Лаврентий Павлович.

Он смотрел на Люсю и огорчался, потому что глазами мог ее раздеть и уложить рядом с собой, но в самом деле не чувствовал к этому склонности, позыва. Даже в камере ему очень хотелось, просто ночами просыпался от похабных образов, а сейчас знал, что ничего не получится. Он еще сорок сорок пять лет назад пробовал себя и вынужден был сдаться. Это было невыносимо, и за это он тоже будет мстить тому миру, что остался наверху и наслаждается ночами в постелях. Когда ты лучше прочих знаешь о масштабах этого счастья, о его разнообразии, о том, что, пожалуй, нет ничего выше счастья соединиться с женщиной, тебе остается лишь власть и ненависть. И об этом никто не должен догадываться.

Лаврентий Павлович углубился в чтение бумажек на столе - они были разбросаны по зеленой поверхности как бы невзначай, как бы слетевшиеся к нему из окон или дверей и требующие внимания.

- Ну, я пошла? - спросила Люся.

Берия выдержал паузу. И только за тысячную долю секунды до того, как она повторила вопрос, он поднял глаза и уставился на Люську карими маленькими внимательными глазами.

И увидел худенькую - или, может, худую? - девушку, совсем еще молодую, наверное, лет двадцати. Лицо у нее было простое, таких называют дворняжками - от слова "двор" или "дворня". Ее бабушка еще была просто крестьянкой, скуластой и курносой, мать уже обрела правильность фигуры, стройные ноги, небольшую грудь, бледность кожи - это происходило от недоедания, вечных недостач, может, и пьянства - крестьянская кровь осталась, но разбавилась городской водицей. А в дочке, в этой самой Люсе Тихоновой, все вспыхнуло совершенством красоты бледного квартала, может, арабских дворов, а может, мытищинского общежития. И уже за пределами жизни Берии эти девочки вырастали шестифутовыми дылдами, из чего половина или две трети падали на стройные ноги.

А вырастали такие девушки в конце века, потому что на них пошел большой спрос - выросли двухметровые женихи и невысокие, но богатые пожилые толстяки, которые могли за них славно платить и держать их в ночных клубах или на Канарских островах. А многие попадали в модели или просто в проститутки: везде в них была нужда. Вот и эта Людмила Тихонова, видно, была длинноногим заморышем, белой дворовой вошкой. А теперь она на две головы переросла Берию и хорошо еще, что она ему не нужна - а то даже в постели разница в габаритах будет ощущаться.

- Расскажи биографию, - потребовал Лаврентий Павлович.

Он отметил про себя, что раньше ее не встречал в мертвом времени. Значит, либо новая жертва, либо жила где-то в другом месте. Да и вообще молодых девушек здесь почти не бывает - молодые не могут так страстно желать чего-то, для этого требуется жизненный опыт. Молодые не умеют ценить собственную жизнь. Не могут цепляться за нее. Как можно цепляться за то, что не имеет великой ценности?

Волосы у девушки были русыми, обыкновенными, лицо - правильным, большелобым, чуть скуластым, ровно настолько, насколько нужно для шарма, нос чуть вздернут, губы великоваты для такого лица, но лишь чуть-чуть великоваты.

Совершенно не во вкусе Лаврентия Павловича, который любил пышных полногрудых блондинок, можно даже крашеных, такие его и возбуждали. Не такие палки, как эта.

И в то же время в ней что-то было...

- Я родилась в 1980 году, - сказала девушка. - Попала сюда, когда мне было двенадцать лет.

- Ребенком?

Это уже совсем немыслимо. Детей здесь не было.

- Мы бедно жили, - искренне сказала Людмила, - мать пила, у нее любовники. Я своего отца не знаю, но одного ее мужчину очень любила и на него надеялась, Ждала его под Новый год...

Она улыбнулась, вспомнив зал наверху в конце эскалатора на станции "Университет" в Москве. Как она смотрела на людей, поднимавшихся по эскалатору, и ждала - вот сейчас покажется голова Константина, и он будет улыбаться, завидев Люську, - ты чего, малыш, на ночь глядя прибежала, снова мать гуляет? Хоть сам был тоже алкашом. Может, потому и не доехал под тот Новый год?

- Врешь, - сказал Лаврентий Павлович. - Врешь и не краснеешь.

- Почему? - Людмила даже не обиделась и не испугалась.

- Потому что, если тебе было двенадцать лет, тебе бы и осталось двенадцать лет. Не думай, что перед тобой недоноски сидят.

Вдруг Лаврентий Павлович испытал странное, давно забытое чувство - он захотел избить ее так, чтобы она кричала и просила о пощаде, и потом овладеть этой девушкой... неужели такое счастье возможно? Неужели с ней он сможет?

И пролетело это чувство, и исчезло. Вернулась уверенность в том, что все это в прошлом.

"Надо будет подождать, - сказал он себе. - И если что-то получится, почувствую - надо быстро действовать".

- Правильно, - сказала Людмила. - Я тут два раза побывала.

- Что? - Берия вцепился в край стола, чтобы не вскочить и не выдать своего изумления. - Ты... снова вернулась?

- Странно, что вы не слышали об этом. Здесь народу не так много, а вы тогда уже здесь были, - сказала девушка. - Я думала, все знают.

Он в самом деле что-то слышал об этом. Давно. Но что? Опять подводит память - она должна быть безукоризненной, и все должны об этом знать.

- Я недолго здесь пробыла. Несколько дней. Еще не успела заразиться... ведь можно до недели. Вы же знаете.

- Знаю.

- А потом мне удалось бежать. Вернее, меня отпустили. Меня отпустил император Киевского вокзала в Москве. Неужели вы и о нем ничего не знаете?

- Знаю, знаю! - Берия вспомнил. - Так это тебя он вернул через шесть лет, чтобы жениться? Он думал, что сможет жениться, идиот!

- Это я была, - призналась Людмила, - меня украли и притащили сюда, это была плата одного человека за то, что ему дадут тут место... не обычным путем, не под Новый год - а через дырку...

- Да, через дырку, и это самое ужасное, - вздохнул Лаврентий Павлович. - Мы здесь погибнем из-за этих дыр. Тебе известно, что через них просачивается смертельная для нас субстанция?

- Нет, я не слышала.

- Я покажу, я обязательно покажу.

Лаврентий Павлович поднялся со стула и пошел по кабинету. Он подошел к окну. Когда-то в это окно смотрел сам Владимир Ильич. А в то время уже существовал наш мир... как бы у него под ногами. Наверное, когда заболел, он был бы рад сюда уйти, но не догадался. Вот гений, а не догадался. А жаль - мы бы с ним вдвоем тут славно поработали. Как мне не хватает рядом умного решительного человека. Ведь остальные - сборище неполноценных уродов.

А с этой девицей все выходило как нельзя лучше. В смысле, что он правильно на нее вышел. Интуиция сработала. Нас, старых ищеек, не проведешь. Конечно, она уже бывала в своем времени, вернулась, снова ушла. И я должен всему этому верить? Да она же камикадзе, она пожертвовала собой, чтобы держать нас под контролем... а вдруг не пожертвовала? А вдруг есть способ остаться здоровым? И она, эта Людмила Тихонова, - член заговора, полна живой кровью?

- А как у тебя с половой жизнью? - неожиданно спросил Лаврентий Павлович.

- Так же как у вас.

- Не употребляешь?

- Мы мертвецы, - сказала Людмила.

- Про Александра Матросова помнишь? - спросил Берия.

- И про Муция Сцеволу, - сказала девушка.

Про Муция Сцеволу Лаврентий Павлович не слыхал. Потому ее слова как бы не услышал.

- Некоторые, - сказал он, - жертвуют собой ради работы. Мне это понятно. Я таких людей уважаю. Разведчик всегда уважает настоящего разведчика.

Он с ожиданием впился в нее очками.

- Вы ошибаетесь, Лаврентий Павлович, - нет здесь шпионов сверху. По крайней мере я таких не видела.

- А почему?

- Я думаю, что невозможно, - сказала Людмила, - никто там не верит, что мы живы. А дырки, если возникают, то они, как я понимаю, непостоянные. Не уловишь...

- А как же у императора Киевского вокзала дырка была?

- У него был особенный человек, в кресле. Я его видела. Он чувствовал, когда и как образуется дыра. Его убили.

- Правильно, - согласился Берия. - А в остальном ты сделала ошибку.

- Какую ошибку? - Тонкими дугами высокие брови поползли наверх, к краю волос. - Я сделала ошибку?

- Лучше бы настаивала на одной версии, - сказал Лаврентий Павлович. Он говорил поучительно, заботливо. Как с собственным агентом, которого готовил к серьезной операции. - Стояла бы на своем, и я бы в конце концов тебе поверил, что глаза обманули старика. А ты сначала сказала, что была одна, а потом плохо придумала местного жителя. А здесь нет местных жителей. Это проверено.

Люся смотрела мимо него, не отвечала.

- По твоим реакциям я все понимаю, - усмехнулся Лаврентий Павлович, ты сейчас в тупике.

Люся пожала узкими плечами. Упрямилась.

- Жаль, ты мне нравишься, - сказал Берия. - И я сначала просто хотел проверить, не подозревал ничего серьезного. Но интуиция меня не подвела. Тут все очень серьезно. Кому-то важно было знать, о чем мы говорили? Враги у нас могут быть двоякого рода. Или внутренние враги, скажем, какая-то организация в Ленинграде. Сейчас такой организации я не знаю. Была группа интеллигенции - мы ее разогнали... Или не разогнали?

У него была манера: говорить, говорить, прервет поток речи и задает неожиданный вопрос.

- Не знаю, - сказала Люся.

Может, и в самом деле не знает?

- Тогда остается враг внешний. Вот это серьезно, потому что сегодня совет заседал именно для того, чтобы выяснить вопросы, касающиеся внешней опасности. Вопросы секретные. И тут появляешься ты, с неизвестным мужиком, с твоей загадочной биографией. Ну что бы ты стала делать на моем месте?

- Отпустила бы меня, - сказала девушка.

- Зачем? Кто тебя ждет? Что тебя ждет? Нет, я тебя не отпущу. Я сначала попытаюсь узнать о тебе все, что можно. Я ведь не один, у меня есть агентура. Есть и список жителей Ленинграда. Могу затребовать список из Москвы. Так что я твоего мужика найду. А ты пока посиди у меня, благо пищи не просишь. Или тебе надо пищу подавать?

Лаврентий Павлович ждал ответа с нетерпением - от него многое зависело. Потому что, когда больной узнает о том, что кто-то вылечился от его безнадежной болезни, в нем просыпается надежда касательно самого себя.

- Меня не надо кормить. - Люся чуть улыбнулась, потому что догадалась о цели вопроса.

Лаврентий Павлович подошел к двери, открыл ее, там в белом коридоре стоял охранник.

- Здесь есть надежное место спрятать ее, или надо везти на Литейный? спросил он.

Вопрос был ритуальный. На Литейном никого не было. Дом НКВД пустовал, не хватало людей, чтобы его поддерживать в боевой форме. Да и не было дел - как ни придумывай, слишком мало здесь населения и слишком мало это население желает.

- Найдем. Будет надежное место, Лаврентий Павлович, - ответил охранник.

- Тогда отведите гражданку Тихонову, - сказал Берия, - я с ней завтра побеседую.

Это все был набор слов из давно исчезнувшей жизни, но так как охранник когда-то был старшим майором Госбезопасности и берег память о той власти, он с наслаждением служил Берии и поддерживал игру в прошлое.

Берия остался в кабинете Ленина.

Он сидел за его столом, но не исключено, что стол заменяли, так что помощи от стола ждать не приходилось. Но хотелось.

Неожиданно он вскочил и потребовал отвезти себя к заливу, где проходило заседание. Никак не мог успокоиться...

Велосипедисты плелись еле-еле, он по их спинам видел, как они его ненавидели. Но это были его люди, ветераны, некоторые попали сюда в тот же Новый год, что и он сам. Тогда хрущевские недоноски подняли руку на самое святое - на кадры.

Когда они снова остановились перед рестораном, Берия подошел к велосипедистам и сказал:

- Наша служба легкой не бывает. Но кто-то должен взять на себя ответственность. Вы вольные люди, можете идти на все четыре стороны. Но учтите: кто остался в рядах, тот подчиняется строжайшей дисциплине. Иначе нас растопчут враги.

Велосипедисты знали цену таким словам, но человеку нужна востребованность, чувство локтя и право наказывать других, кто слабее.

Берия прошел внутрь ресторана. За ним шагал старший майор.

Лаврентия Павловича интересовали служебные помещения вокруг зала, где они заседали. Раздаточная, куда поступали блюда снизу из кухни, моечная, туалеты, кладовка...

- Если бы раньше, - сказал догадливый старший майор, - мы бы собаку пустили. А здесь и курицы нету.

Снаружи можно было проникнуть через кухню, лесенка вела в раздаточную об этом не подумали. Кладовка Берии не понравилась. Под ее невысоким потолком были решетки. Вели они почему-то в зал. Если встать на табуретку, то можно все слышать и видеть.

Лаврентий Павлович взобрался на табуретку и заглянул в решетку. И видно неплохо, подумал он. Как на выставке.

- И видно неплохо, - сказал он старшему майору. - Что ты скажешь?

- Это вы табуретку к дырке подвигали? - спросил старший майор.

Берия посмотрел себе под ноги. И чуть не выматерился. Ведь если на пыли были следы Люськиного мужика, он их стер. Прав майор...

Он вернулся в раздаточную и здесь взял реванш.

- Убери ногу, сейчас наступишь, - сказал он старшему майору.

В легком слое пыли были видны четыре квадратика - тут стояла табуретка. Следы тоже были, неясные, но обозначались. Мужские ботинки, размер сорок четыре.

- Судя по следу, - сказал старший майор, - из недавних. Импорт.

Берия поглядел на помощника по-птичьи. Тот занимался криминалистикой просто так, из любви к искусству. Бывают же такие монстры.

- Будем возвращаться, - сказал Берия. - Если он подслушал, весь наш план под угрозой.

- У него есть связь? - спросил старший майор.

- А вот это мы вышибем из Тихоновой, - сказал Берия. - И срочно. Пока он не ушел.

Но срочно не получилось.

Может, к несчастью для Лаврентия Павловича.

Когда он уже повернулся, чтобы снова оседлать уставших велосипедистов, сверху по лестнице скатился агент, из тех, что стояли за шторами, подслушивали, пока шефа нет.

- Лаврентий Павлович! - крикнул он. - Они провели выборы!

- Не понял, - сказал Лаврентий Павлович. Хотя сразу и тяжело все понял.

Он отстранил агента, который хотел что-то сказать, объяснить, и пошел вверх по лестнице. Он шел тяжело, медленно, иначе здесь не сделаешь ничего.

А когда вошел в зал заседаний, они как раз собирались расходиться.

- Что произошло? - спросил Берия от входа.

- Ага, вернулся, - сказал Клюкин. - Ну и хорошо. А то мы решили, что ты, как всегда, гоняешься за врагами отечества.

Он не улыбался, улыбалась подлая Лариса.

Она ненавидела Лаврентия Павловича, брезговала им. И он ей отомстит за это.

- Вы провели выборы без меня? - спросил он тихо, с тяжелым грузинским акцентом, подражая голосу Хозяина.

- Мы тут посоветовались, - сказал Грацкий неуверенно. Он уже испугался.

- Вы тут посоветовались без меня и решили?

- Лаврентий Павлович, - сказал Чаянов, - можете поздравить меня с выборами на ответственный пост, несущий куда более забот, чем привилегий.

- Почему меня не подождали?

- Мы не знали, вернетесь ли вы, - сказал митрополит.

- Все было сделано по закону, - сказал Клюкин. - Кворум был, голосование открытое. Один голос за Победоносцева, остальные за Чаянова.

Берия непроизвольно кивнул. Он знал, что за Победоносцева был подан голос Победоносцева.

- Но почему не подождали? - повторил он.

Старец Никифор бочком-бочком засеменил к двери, Берия поймал его за рукав сутаны и придержал.

- Я вам скажу, - произнесла Лариса. - Мы хотим согласия, мы не хотим страха. И без того страшно. А жандарма делать президентом - грех и гибель для отечества. Жандармов в президенты никогда не избирают.

- Если бы ты присутствовал, - сказал Клюкин, - ничего бы не изменилось. Ты бы нас не переиграл. Все против.

- Но не против вас лично, - вмешался Чаянов. - Мы решили поручить вам проект.

- Что за проект? - зло спросил Берия.

- Ликвидацию Верхнего мира. В нашем распоряжении будут все ресурсы и возможности нашего чистилища.

- Я передам вам столько солдат, сколько вы сочтете необходимым, быстро сказал Грацкий.

- А это знак абсолютного доверия к вам со стороны консулов, - сказал Чаянов. - И я предлагаю вам подумать и без обид остаться, когда остальные уйдут. И мы с вами обсудим некоторые проблемы, те самые, которые у нас считаются секретными. Надеюсь, вы не возражаете?

Последние слова относились к консулам.

Консулы не обижались.

Они по очереди подходили к Чаянову. Жали руку, желали успеха в трудной работе Верховного вождя чистилища.

4. ЛЮДМИЛА ТИХОНОВА

Охранник, которому Берия велел отвести Людмилу в надежное место, провел ее в подвал. Там были обширные низкие помещения с мраморными столами видно, бывшая кухня.

Он отыскал пустую кладовку за кухней. Там даже стула не было. И окна не было. Ничего не было. Он толкнул Люсю в спину, и она пробежала пять шагов, прежде чем уперлась в стену ладонями. Сзади хлопнула дверь, и слышно было, как задвигается засов. Люся догадалась, что они уже использовали эту камеру для заключенных.

Здесь все просто. Дверь без щелей. Как же дышать? Она знала, что при замершем обмене веществ потребность в кислороде не столь велика. Впрочем, они с Егором старались разгонять кровь - двигаться, бегать, пить и даже целоваться...

Она села на пол, обхватила руками колени и стала ждать. Кто-то обязательно придет раньше, чем она задохнется. А куда так поспешил Берия? Не проговорилась ли она? Нет, вроде бы не проговорилась.

Она сидела долго. Впрочем, ощущение времени здесь относительно, хотя есть понятия - долго и коротко, есть даже понятие дней, которые поддерживаются песочными часами - кто остановит песок от движения? Он отмеряет время, но независим от него.

Наверное, Егору удалось узнать нечто важное, недаром они забрались пешком в такую даль. Консулы собрались там, чтобы их никто не видел, и позвали только самых главных. Неужели слухи, что пронизывают гнилую ткань этого мира, несли в себе зерно истины?

Люська ненавидела этот мир и не раз говорила Егору, что лучше покончить с собой. Ведь те, кто влачит здесь жизнь без жизни, чаще всего не способны задумываться о том, что потеряли. Люська знала, что потеряла, и знала, что потерял Егор, когда остался здесь ради нее. И этого она ему не могла порой простить. Без него она давно бы повесилась или лучше еще - прыгнула бы с крыши гостиницы "Астория". А раз он здесь - она не имеет права это сделать.

Но потом пошли слухи о том, что консулы нашли способ уничтожить Верхнюю Землю, ту, которую Люся и Егор считали своей, хоть и покинули ее. Они были одними из последних людей в Ленинграде, которые называли его Питером и любили его.

Егор сказал, что их долг узнать, что замышляют сенаторы.

Они бессильны, говорила Люська, они старые бессмысленные мизантропы.

- Ты права, но у них злобные мозги, а наши миры связаны воедино, ты это знаешь лучше всех. А раз они связаны воедино, то Верхний мир можно погубить...

- Но как?

- Не знаю.

- Это бредовая выдумка.

- Может быть. Но грош нам цена, если мы ничего не сделаем для людей.

- Мы сами не люди.

- Ты так не думаешь.

- Чего думать, если я знаю.

- Ты отказываешься?

- Конечно, нет.

Они сидели тогда в своем убежище, на пятом этаже дома на Большой Подъяческой. Он сохранился целиком. Над подъездом латинская надпись "SALVE" - "СПАСИ". С пятого этажа были видны крыши и подвалы между ними.

- Если мы узнаем что-то особенное, в самом деле не бредовое...

- Ну как может быть не бредовое? - удивилась Люся.

- Объясню. Представь себе каменный замок, но под ним - карстовая пещера. Может, и небольшая, но точно под центральной башней.

- Ну, ты фантаст!

- И в один прекрасный день замок провалится.

- А если что-то узнаем?

- По крайней мере будет жизнь.

Он бывает совсем мальчишкой...

Люся сидела, обхватив коленки, и думала. Вспоминала. Потом сидя вытянула ноги, ноги были длинные и очень стройные. Еще она любила свои щиколотки - узкие, как у породистой кобылы. Это ей еще там сказал один ухажер. И ей понравилось. Только никому эти ноги не нужны. Конечно, Егор ее любит, она знает, но ноги женщины созданы совсем не для того, чтобы бродить по пустым улицам, потому что нечем заняться, или совершать дурацкий поход в Хельсинки, а потом бежать от бандитов на шоссе у Выборга и вернуться еле живыми... Разве это жизнь?

По коридору кто-то шел. Охранник? Или вернулся Берия?

Ей стало страшно. Его боялись на Земле, его боятся и на том свете... Нет, это не его шаги, это шаги осторожные...

Люська кинулась к двери и прошептала, прижав губы к щели:

- Егорка, ты?

Он остановился у двери, отодвинул засов. Люська бросилась к нему на шею.

- Здорово он за тебя взялся, - сказал Егор. - Испугался. Я был прав.

- Как ты догадался, что меня здесь надо искать?

- Я видел, как тебя увели. А дальше рассчитать несложно, они мыслят стандартно. Если ты Лаврентий Павлович, то отвезешь в свою резиденцию. Ну пошли, а то кто-нибудь заметит.

- Ты услышал? Узнал? По глазам вижу, что узнал.

- Я был прав. Они хотят всех убить. Всех живых.

Егор с Люсей жили на Большой Подьяческой в большом доходном доме конца XIX века. Большинство домов на прямой скучной улице исчезли, образовались пустыри, провалы, сквозь них виднелся канал Грибоедова. Всего на Подьяческой жили четыре человека - Егор с Люсей, слесарь Эдик и сама Чумазилла.

Квартиру нашла Чумазилла.

Эта странная девушка, скрывавшая от остальных и свое прошлое, и даже стаж жизни, порой казалась юной, а чаще безмерно старой, и обладала рядом странных талантов. Среди них был талант чувствовать дома.

Оказывается, дома бывают совсем мертвые, в них даже вредно жить. Лучше ночевать на набережной, но не каждому это приятно, хоть ночей в Питере и нет - кажется, что в нем стоит бесконечная белая ночь. В Москве такое освещение кажется странным, а в Петербурге оно привычно.

Бывают дома нейтральные, никакие.

А в некоторых сохранилась жизнь. Как говорила Чумазилла - эманация жизни. То есть истечение ее.

Такие дома образуют теплое поле, сохраняют в себе остатки человеческого тепла. В них жить полезно, и домам лучше, если в них есть жильцы.

Конечно, эти теории, которые Чумазилла излагала ровным голосом, для человека постороннего звучали бы бредом, но здесь неизвестно было, во что верить, потому каждый выбирал для себя глупость по нраву, что, впрочем, не так уж отличалось от предыдущей жизни.

Разумеется, Егор с Люсей перебрались в квартиру на третьем этаже. Генерал Мидзогути Кодзи утверждал, что лучше всего жить еще выше, убийцы не любят ходить по лестницам. Но и Люсе не хотелось ходить по лестнице трудно, задыхаешься.

Егор с Люсей выбрали комнату в длинной коммунальной квартире с большой кухней, на которой сохранились четыре газовых плиты. Из комнаты открывался вид на Исаакий и ряды крыш, по которым будто прошлась бомбардировочная авиация.

Генерал навестил своих молодых друзей. Он пожил у них, пока не надоело. Он никому не мешал. За право принять генерала спорили лучшие умы Ленинграда.

Генерал был совершенно лыс, у него было благородное старояпонское лицо с орлиным носом и тонкими губами. Он носил халат, подобие кимоно, и предпочитал сидеть на полу - на ковре или хотя бы на подушке.

Генерал Мидзогути Кодзи был давним другом России. Когда-то, в начале тридцатых, будучи молодым капитаном в Харбине, он увидел там, в русском театре, постановку "На дне" Горького. В то время он уже работал в кэмпетаи и как разведчик учил русский язык. Он не все понял в пьесе, но стал еще упорнее учить язык и каждый вечер ходил в русский театр в Новом городе. У него даже была связь с бездарной, но хорошенькой актрисой театра.

Будущий генерал был потрясен образом Луки, того самого, которого было принято проклинать в советских школах. Лозунг Луки - жалость - стал жизненным лозунгом Мидзогути.

Чем выше он поднимался по ступенькам узкой, облитой кровью служебной лестницы, тем лучше узнавал русский язык и больше жалел русский народ, которому, несмотря ни на что, повезло в истории куда меньше, чем японцам.

Попал в чистилище он под Новый 1949 год, когда понял, что ему больше не выжить в лагере для японских военнопленных в Канске, и бежал. Он замерзал в поле и понимал, что в лагерь не вернется.

Генерал не замерз, а оказался в чистилище, ничему не удивился и прошел по этому миру без времени несколько тысяч верст, прежде чем окончательно осел в Ленинграде. Он мог бы пойти и дальше на запад, но в Ленинграде он нашел единомышленников и друзей. И достиг цели своего существования остановиться в потоке времени и проводить вечность в беседах и покое.

Почему этого японского генерала, человека без возраста, несколько ленинградцев почитали своим учителем, объяснить трудно. Может, и потому, что в любом генерале есть сила, которая позволяет ему повелевать людьми. Иначе бы никто не становился генералом.

Как-то Егор спросил генерала:

- Почему вы не вернетесь в Японию?

- Нет дороги в Японию, - ответил Мидзогути Кодзи.

И улыбнулся. По-японски, хотя обычно улыбался по-русски.

Генерал говорил по-русски правильнее всех. Может, потому, что не впитал язык из воздуха, безответственно, как и все туземцы, а сознательно выучил.

Сам генерал обычно обитал ближе к центру, может быть, в Адмиралтействе. Но никогда никого к себе не приглашал.

Чумазилла как-то сказала:

- Я бы вам носки стирала и горшки выносила.

- Забавно, - ответил генерал, - наши чувства, например, материнские, не умирают вместе с телом, а продолжают излучать некий жизненный фон. Может быть, ад и рай в самом деле существуют?

Егор с Люськой пришли сюда год назад, может, побольше - как вычислять дни во время вечных белых ночей?

Они приглянулись генералу потому, что относились, как и он сам, к славному племени путешественников. Ведь в подавляющем большинстве жители мертвого мира никуда и никогда не двигались. Человек может прожить здесь двести лет, не поднимаясь с постели. Правда, постепенно он сгинет.

Егора и Люсю в Питере называли молодыми, молодоженами. Это было констатацией факта.

Сначала они жили в Москве. В Москве было сумрачно, страшно и безнадежно. Город был поделен между бандами и королями, они устанавливали карикатурные войны, так как убивать в Зазеркалье трудно, а заманить в армию еще труднее.

А как ты будешь воевать, если нет настоящих стимулов к победам? Нет любви, страсти к размножению, к продолжению рода, и страха перед смертью. И все же войны вспыхивали, потому что питались злобой, тщеславием и завистью, а сорочий инстинкт заменял собой страсть к обогащению.

Егора вначале удивляло, как много в чистилище коллекционеров. Какие странные предметы они собирают. Собирательство компенсировало многие страсти.

В пути Егор и Люся не раз слышали, что именно в Петербурге, ставшем столицей не то России, не то Советского Союза, живет много разных людей, там они чуть ли не театр устроили. То есть в Питере обитают интеллигенты. Там читают книги, там беседуют о судьбах отечества. Интеллигенцию уничтожают всевозможные власти, а если нет сил уничтожить, обвиняют во всех бедах, свалившихся на землю русскую, но она выживает, она бессмертна.

От Москвы до Питера Егор с Люсей шли больше трех месяцев. У них не было песочных часов, так что время можно было мерить только условно. Известно, например, что даже в мире с нормальным временем спелеологи, которых оставляют в тишине и темноте на несколько недель, постепенно переходят на сорокавосьмичасовую неделю и, выйдя на землю, ошибаются в сроках жизни под землей вдвое.

Путешествие молодоженов было невероятным даже по меркам чистилища. События и существа, с которыми они сталкивались, были настолько необычны и неожиданны, что даже отупевшее от чудес мертвого мира воображение в ужасе сжималось либо разражалось неудержимым хохотом.

Об этом путешествии поведать соблазнительно. Его можно поставить в один ряд с плаванием Магеллана или походом к полюсу лейтенанта Седова, но скороговорка лишь погубит очарование одиссеи, а действие этой повести не позволяет нам остановиться на полдороги и вернуться назад.

Смиримся с мыслью, что все это случилось, но мы никогда не узнаем как.

...Егор с Людой поднялись по лестнице. Раньше, до революции, здесь обитали состоятельные люди, их достаток был виден по той лестнице.

Егор открыл дверь. Замок в ней был выломан в неизвестно какой древности.

В коридоре было темно.

Егор замер, прислушиваясь. Показалось, что из их комнаты донесся чей-то вздох.

Он сделал Люде знак остаться на лестничной площадке.

Надо быть осторожным. С недавнего времени в Питере стали пропадать люди. Непонятно, кому понадобилось входить в комнаты и уводить жильцов. Генерал подозревал сектантов. Чумазилла грешила на старцев из Валаамского скита. Могли быть извращенцы, бандиты.

Тихо.

Егор пошел впереди. Люда на два шага сзади.

Те, кто увел или убил человека, ничего не оставляли - ни записки, ни следов, ни креста углем на двери.

Генерал велел всем своим знакомым запирать двери.

Это было сложно сделать, так как не все жили в домах, в квартирах, некоторые предпочитали странные открытые или затаенные места. Здравомыслие теряло власть над обывателем.

Был один философ, бывший милицейский майор, который устроил гнездо на крыше Биржи. Другой человек, бородатый, косноязычный, по его же уверению, гомосексуалист, освоил канализационные колодцы.

Но в большинстве своем люди не хотели жить в доме, под крышей. И не обязательно в доме обыкновенном. Зачастую их влекли дворцы или даже музеи, в которых почти не осталось экспонатов.

У Люси была подруга, феминистка, которая даже в мертвом мире с трудом переносила существование мужчин - этих скотов и угнетателей. Называла себя она Лукрецией и обитала в спальне императрицы в Зимнем дворце, куда притащила несколько одеял из магазина ДЛТ. Недавно она совсем рехнулась и стала уверять знакомых, что понесла на этой кровати от Петра Великого, чья сперма сказочным образом сохранилась в простынях. С историей Лукреция была плохо знакома и не догадывалась, что дворец построили после смерти Петра.

После того как пропали без следа три или четыре человека из друзей генерала, Эдуард поставил желающим замки.

Эдик был странным человеком, самый настоящий слесарь, но при том он попал сюда, пройдя через тюрьму, куда угодил при безнадежной попытке уйти в Европу через границу в 1939 году. Он истратил все свои деньги и силы на переход границы в Польше, чудом добравшись до нее сквозь колонны танков и пехоты, решил переждать немного в лесу по ту сторону границы, а на вторые сутки, когда вышел на дорогу к Львову, на окраинах города был задержан патрулем НКВД, ибо за те двое суток наша доблестная армия далеко вклинилась на территорию Польши, освободила Западную Украину и обогнала беглеца. Ему бы признаться в том, что он следует за доблестной Красной Армией, чтобы укреплять советскую власть, а он кинулся бежать и очутился в тюрьме, хорошо еще не расстреляли. Но мучили так, что через полгода решил повеситься... и очутился здесь. Вот Эдуард и ходил по квартирам своих знакомых на том свете и ставил им замки. К тому же он хотел выяснить, что же случилось с пропавшими людьми.

Когда Егор с Люсей возвратились из похода на Взморье, Эдуард ждал их дома, он принес замок, но из деликатности не стал ставить его в отсутствие хозяев.

Он сидел на тахте и читал книжку, журнал "Новый мир", в котором была напечатана повесть Солженицына "Один день Ивана Денисовича". Он давно собирался прочесть эту повесть, о ней говорили у японского генерала, но ни у кого не было своей книжки.

Егор сказал, что ему нужно сходить к генералу, чтобы рассказать о том, что они с Люсей услышали. Но Эдуард стал настаивать, чтобы он не спешил, потому что надо поставить замок.

- Подождет генерал, - сказал он. - Не могли найти нашего генерала, японца им подавай!

По правилам игры следовало возмутиться, защитить генерала, а слесарь должен был спорить.

Но Егор спорить не стал, устал, не было настроения.

- Книжек у тебя много, слишком много, - сказал слесарь.

- Ты же знаешь, - сказала Люся.

У нее гудели ноги. Сладостная боль - так давно ее не испытывала! Значит, все же в ней есть какая-то жизнь. Жизнь - это боль. Если нет боли, то нет и жизни.

Люся сбросила туфли, разношенные, как тапочки. Других здесь не нужно. Правда, говорят, что надо особо одеваться на бал у консулов или на ужин у Клюкина. Но это все за пределами нашего общества.

- Я потому к вам первым и пошел, - сказал слесарь, - чтобы вы меня с собой взяли.

- Может, в следующий раз? - спросила Люся.

- А ты дома оставайся. Я сначала замок поставлю, а потом мы с Егоркой сходим.

Слесарь был заядлым книгочеем, но книги и газеты редко попадали в этот мир, правда, были люди, которые любили и умели охотиться на книжки, но слесарь к ним не относился и мест не знал. А вот у Егора была репутация удачливого охотника.

- Человека отличает от животного мира, - говорил слесарь, - особенная любовь к чтению, к значкам.

- К значкам? - удивился Егор.

- Черные значки на папирусе или на бумаге - это мистический знак высшего существа, переданный человеку. Такова ситуация.

Эдуард принес с собой из живого мира любовь к научным словам, которые, как и многие малообразованные люди, он вставлял в непригодные для них ситуации, чтобы показать свою ученость.

Интеллигенты, окружавшие японского генерала, охотились за случайными газетами - чего только не заносило в мертвый мир сверху! Они переживали за битвы у Белого дома, следили за сражением в Думе, рыдали при известии о смерти принцессы Дианы. Мало кто застал принцессу в том мире, но скорбь заразительна, и, наверное, английские газеты заплатили бы безумные фунты за то, чтобы взять интервью у наполеоновского капитана, попавшего в русский плен в 1812 году, и узнать о том, что его привлекало в облике принцессы.

Намерения слесаря Эдуарда были также связаны с охотой за информацией. Он, как и Егор, принадлежал к жаждущим наладить связи с верхней Землей, дать о себе знать, надеясь на то, что земная наука найдет средства помочь покойникам, оживить их, согреть кровь. Ведь бывают чудеса? А здесь, в постоянном изгнании, тебя ждет лишь исчезновение, тоскливая смерть через много лет жизни в стране, где никогда не бывает темно, но никогда не увидишь солнца.

- Чумазилла недавно отыскала новый учебник истории, - сказал слесарь. Ты не поверишь, Егор, какая трактовка там дается сталинским пятилеткам!

- Отрицательная?

- Они были направлены на то, чтобы полностью обескровить и лишить способности сопротивляться русский народ. А Молотов с Кагановичем названы преступниками. Разве это справедливо, если у них жены были репрессированы? Тебе принести учебник?

- Не надо, я его видел, только поучиться по нему не успел.

- Я все забываю, что ты свежий, - засмеялся слесарь. - Что ты у нас как бы гость. Но все равно тебе интересно узнать, что там происходит?

- Мы сходим за книжками, я не обману.

- Тогда я сейчас побыстрее управлюсь.

- Ты меня сначала проводишь к генералу? - спросил Егор.

- Провожу. Я согласен, что ему надо менять места. Агенты старца хотят до него добраться.

- Или агенты Берии?

- Я разве спорю? Но точнее знать не мешает. А что ты хочешь от генерала?

- Ты не обидишься, если я сначала все расскажу генералу, а потом остальным?

- Конечно, обижусь, - сказал слесарь. - Ты любишь секреты, и люди тебе не верят. Я пришел сделать тебе замок, по дружбе, потому что хочу защитить тебя от опасности. Вот брошу с тобой дружить, живи тогда без замка.

- Я и так живу без замка. Ты его еще не поставил, - заметил Егор.

- Не поставил, потому что ты отвлекал меня пустыми разговорами.

Егор сказал гостю:

- Пошли, пошли к генералу.

Они оставили Люсю одну в квартире, но всерьез ни она, ни Егор не боялись убийц. Нельзя же здесь все время бояться.

Слесарь шагал по самой середине улицы, Егор чуть отстал. Возле домов ходить было плохо, потому что иногда от стен отваливались и падали кирпичи или куски штукатурки. К тому же в центре мостовой меньше мусора, легче пройти.

Эдуард говорил сам с собой, вполголоса.

В городе громко говорить не хотелось. Здесь многие верили в привидения и почти все видели их, но так и не сходились во мнении, что эти привидения означают. Связаны ли они с миром людей, или они лишь фантомы.

- Я тут прочел, - говорил Эдуард, и в застоявшемся воздухе его слова как бы покачивались в киселе, - что мы выполняем свои функции в муравейнике, который зовется человечеством. Встает вопрос, а где мы с вами? Это не муравейник, а потерянная веточка, по которой бегают несколько муравьев. Может, я виноват перед народом? А как вы думаете, виноват, или просто так, по закону вероятности? Ты слышишь или как?

- Слышу, но ничего не могу тебе ответить.

- А вот генерал уверяет, что, помимо него, никого на свете не существует. Все ему кажется.

- Он шутит.

- Я тоже так думаю.

Мостик через канал Грибоедова отражался в сизой воде. Было тихо и очень красиво.

Перешли на тот берег. Зашли во двор.

- Кодзи, - позвал Эдуард. - К вам пришли.

Откуда-то сверху, с неба, ответил голос:

- Пускай войдут.

- Иди поставь наконец замок, - сказал Егор Эдуарду.

- Если поклянешься, что тотчас пойдем за книгами, то уйду, - сказал Эдуард.

- Иди, раз тебя просят, - сказал генерал, который вышел на лестничную площадку, чтобы встретить Егора.

- Слушаюсь. - Эдуард любил, когда ему солидно приказывали. И не надо больше спорить, сопротивляться. Сказали - пошел!

Генерал провел Егора к себе.

Это было временное убежище, и генерал его уже привел в тот вид, какой имело любое из его жилищ: много бумаг, обрывки книг, гнездо человеческой кукушки, которое, впрочем, не производит впечатления неопрятности. Это была тайна генерала. Он всегда был опрятен.

- Достал сегодня, - сказал генерал, - сразу годовую подшивку "Московских новостей" за восемьдесят девятый. Чудесное чтение. Дюма. Что тебя беспокоит, Егор?

- Я был на Взморье, - сказал Егор. - Я забрался в помещение над залом, где заседали консулы.

- Я предупреждал тебя, что это опасно.

- Вы знаете, я давно заподозрил их в заговоре. Я даже разговаривал с Ларисой Рейснер.

- Она тебе не по зубам, - сказал генерал.

Он уселся на коврик и начал жадно листать подшивку, серую от старости или влаги.

Он спешил.

Егор не обижался. Генерал все слышал и видел. Чтение газеты было лишь дополнительным занятием, не мешающим прочим.

- Она рассуждала, что граница между мирами становится прозрачной, что наш мир скоро погибнет от вторжений извне. Иммиграция превысила все возможности...

Генерал кивал в такт словам.

- Вы говорили, - продолжал Егор, - что консулы могут быть опасны, но чисто умозрительно. Что им не добраться до Верхнего мира.

- Правильно, - согласился генерал. - Я и сейчас так думаю.

- Но если есть ходы сюда и их становится все больше - я согласен в этом с Ларисой, - то есть ходы и отсюда. Помните случай в Ярославле?

- Не учи меня, - вежливо усмехнулся японец. - Мои мысли следуют по тем же путям, что и твои. То, что мне кажется невозможным, не будет невозможным для другого человека. А раз так, он преодолеет препятствия, потому что не подозревает, насколько они непреодолимы.

- Там, наверху, есть место или база. Она называется Максимове - либо подобно этому. Возможно, там атомные бомбы. Они намерены послать туда своих людей или отыскать каких-то людей там, наверху. И с их помощью рвануть. Выпустить джинна на волю, как они говорили.

- Кто присутствовал на совете консулов?

- Все, кроме Берии. Он в это время схватил Люсю и повез ее к себе в Смольный.

- И она до сих пор там? Ты ее не выручил?

- Она дома. Я ее отыскал в Смольном. Берия носится на своих велосипедистах. У него много дел. Без него Верховным избрали Чаянова.

- Он относительно молод, - сказал генерал.

- Он тоже считает, что спасение этого мира зависит от гибели Верхнего. Что это надо сделать обязательно.

- И все остальные консулы?

- Их убедили. Они боятся смерти.

- Точнее, они боятся жизни, которая для них означает смерть, - уточнил генерал.

- Они хотят послать наверх диверсантов, - сказал Егор.

- Как же они взорвут эту бомбу, - спросил генерал, - если мы не можем там жить? Мы помрем через несколько часов.

- Во-первых, можно прожить дольше, - сказал Егор, - а во-вторых, это может сделать купленный ими человек или люди наверху. У консулов достаточно золота и камней, чтобы купить любого полковника.

- А что мы можем сделать?

- Мы можем предупредить наших друзей, - сказал Егор.

- Ты думаешь, что там остались твои друзья?

- Я знаю, что мои друзья ждут от меня вестей.

- Я завидую тебе, - сказал генерал, - мне так не хватает живых друзей. Ты знаешь, куда сообщить?

- Да, - сказал Егор. - А у вас есть путь наверх?

- Может быть, скоро откроется, - сказал генерал. - Но прости, пока я не вправе тебе сказать больше.

- Это все равно для меня радость. Я уж и не надеялся отыскать связь. Я напишу письмо? Сейчас? Его передадут?

- Держи конверт, - сказал генерал. - Он почти чистый.

Егор написал адрес, который хранил в памяти все эти месяцы. Конечно, он мог бы написать и Гарику с Калерией, но надежнее - дяде Мише. Если он еще существует. База. Максимове. Наверное, бомба. Хотя нужно много бомб, чтобы убить весь Верхний мир.

5. ГАРИК ГАГАРИН

Раньше следовало говорить так: в одном из тихих московских переулков располагался старинный особняк графов Ш.

А теперь надо писать так: в одном из некогда тихих, а нынче заставленном в три ряда иномарками переулке располагался особняк графов Ш., на который уже неоднократно покушались коммерческие структуры.

Все это - о нашем институте. Институте экспертизы, учреждении вполне академическом, настолько академическом, что зарплаты не дают уже третий месяц.

В наш институт поступают проблемы. Извне. Которые по какой-то причине раньше не могли быть решены. Или их не существовало, а потом они начали существовать.

Или проблемы неразрешимые. С которыми никто не хочет возиться.

В нашем институте все как у людей и немножко, как в сумасшедшем доме.

А вот с помещениями плохо.

Некогда особняк состоял из ограниченного числа просторных покоев, а теперь каждое из помещений разделено на клетушки. Например, у нашей лаборатории две таких клетушки. И мы ходим в институт по очереди, чтобы не наступать друг другу на голову.

Вернее так, Лера-Калерия Петровна Данилевская, доктор физматнаук, наш завлаб, ходит всегда. И не потому, что она синий чулок, лишенная личной жизни. Калерия - женщина редкой, но строгой красоты, мать и жена (это за пределами института), ее главное чувство - это чувство долга, что женщину красит, но не украшает. Разница тонкая и не для всех очевидная.

В моей смене трудится еще Тамара, дитя Ближнего Подмосковья, лаборантка и цельная натура (если я чего решил, то выпью обязательно), и Катрин, которая на моих глазах выросла до младшего научного и учится в заочной аспирантуре. Наши отношения непросты и балансируют на грани дозволенного. Или мы разбежимся совсем, или поженимся. Не знаю, что лучше.

Во второй смене остается научно-технический сотрудник Саня Добряк, существо не очень доброе, особенно по отношению ко мне, и очень серьезный человек в больших очках по имени Ниночка, она тоже аспирант и появилась у нас недавно.

Два слова обо мне, любимом.

Я - младший научный, дитя детдома. Зовут меня Юрием Гагариным. Чтобы не путать с героем, меня все называют Гариком. Имя и фамилия у меня вымышленные, так как меня нашли не то в лесу, не то в поле, где меня выронил из пеленки аист.

В детдом я имел неосторожность поступить 12 апреля, в День космонавтики. Воодушевленные санитарки дали мне героическое имя.

Я обладаю рядом особенностей, которые и обратили на себя внимание Калерии. То есть сначала меня изучали, как очередной объект, и для того подослали ко мне Катрин. Она закрутила со мной бурный роман, и я до сих пор не знаю, на самом ли деле она мною увлеклась, или из чувства долга. А так как этот вопрос не решен, мы и остаемся с ней в странных отношениях: то ли я жених, то ли подопытный кролик, который не выносит людей, сделавших его кроликом. Иногда я люблю Катрин, иногда не выношу, а виновата она лишь в том, что, будучи человеком крайне ответственным, выполнила задание Калерии с полной серьезностью.

И я, и Калерия, и, к сожалению, Катрин полагаем, что я - инопланетянин. И это не умствование: кстати, за несколько дней до того, как я был принят Калерией на работу в институт, ко мне заявился мой соотечественник и предложил возвратиться на родную планету. Я чуть было не согласился, но в последний момент струсил - я настолько свыкся со своей долей, что светлые дали меня отпугнули.

После разоблачения мне не оставалось ничего другого, как сдаться Калерии, но все уладилось к общему согласию: мне предложили место младшего в институте и выделили скромную зарплату.

Вот вроде и все.

В тот день я пришел в институт позже обычного, потому что поезд метро застрял в туннеле и простоял минут двадцать, отчего у меня случился приступ клаустрофобии - то есть боязни замкнутого пространства. Мне стало так дурно, что я, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания, вышел из вагона через стеклянную дверь, спрыгнул на пути и дошел до следующей станции. Тут наш поезд приехал на станцию и чуть меня не задавил. В результате я влез в какую-то служебку, кое-как там отряхнулся, и тут появился электрик, который отнесся ко мне как к дикому путешественнику по туннелям: в Москве есть такая группа или даже несколько групп, кажется, они называются диггерами, их любят за таинственность журналисты и не выносят работники метро и водопроводчики.

От электрика я бежал, а когда добрался до института, лаборатория была пуста, потому что директор созвал общее собрание по вопросам не то приватизации, не то акционирования - я никогда в этом не разбирался.

Пока я был в лаборатории один, я достал журнал ежедневных наблюдений любимое детище Калерии, потому что в него заносится все необычное, что случилось с нами или у нас на глазах, - одно условие: пишем только чистую правду.

Я открыл журнал на странице 87 и начал записывать свое путешествие под землей. Конечно, можно было наговорить все на пленку, но Калерия консерватор, и мы - ее дети, племянники, кузены - желаем существовать лишь по тем законам, которые она для нас пишет. Мы ее любим.

И даже если я, к сожалению, урод и вынужден в этом признаться, то признаюсь я в первую очередь Калерии.

Позвонил мужской голос. Я не сразу узнал дядю Мишу.

Дядя Миша мне не дядя, это странное прозвище я приклеил к нему в прошлом году, когда произошли события, связанные с миром без времени. В его существование почти никто не верит, и это хорошо. Чем мы от него дальше, тем спокойнее.

Это как бы подвал, в котором в темноте копошатся белые слепые крысы.

Наверное, несправедливо так рассуждать о людях, попавших в безвременье от страха или боли. Но они все равно мертвецы. Даже милая Люся и славный Егорка.

Недавно я читал исследование нашего умника Мирского, ДСП - знаете, что такое? - "Для служебного пользования". Есть у нас такая наука - ДСП. Да и не только у нас. В Штатах тоже. В мире статей ДСП есть какие-то исследования и обо мне. Наверное, надо их извлечь и почитать, что врут о моем феномене умные люди.

А Мирский написал о зомби, о зомбировании. Он решил, что зомби - это и есть жители мира без времени, угодившие к нам и умирающие от излишка времени и огня. Он думает, что в Карибском бассейне есть выбросы из того мира, включая, возможно, и Бермудский треугольник.

Может быть... завтра или послезавтра. Если будет свободный час, пройдусь по улицам Интернета - неужели до сих пор ничего из информации туда не вывалилось? Может, и вывалилось, но пользователи не сообразили, на какой самородок они глядят! А может быть, ведомство дяди Миши научилось эффективно перекрывать кислород?

Нет, еще в прошлом году они сами не сообразили, с чем имеют дело. Только после ярославских событий кое-кто спохватился.

Когда же я попытался отыскать Александру, мою знакомую по Меховску, оказалось, что ее нигде нет. Выписалась. Уехала. Исчезла. И даже Лера по своим каналам не смогла помочь. Хотя, может быть, она не обращалась к дяде Мише.

- Это ты, Гарик? - спросил дядя Миша.

Тогда и я его узнал.

- Я вас слушаю, господин полковник, - сказал я.

Когда ты говоришь слово "господин", чувствуешь себя неловко, будто намерен посмеяться над собеседником. Но и говорить "товарищ" несерьезно.

- Вольно, - сказал дядя Миша. - Тем более что с чином ты не угадал.

- Ясно, - согласился я, - вас понизили.

- Или повысили. Калерия Петровна на месте?

- Заседают.

- Пожалуйста, попроси ее позвонить мне. Хотелось бы поговорить. И сам не уходи.

- Когда не уходи?

- Они у директора заседают?

- Вы много знаете, генерал-майор.

На этот раз он не стал возражать. Значит, я угадал. Скоро его выгонят, но он не догадывается.

- Кончат к ленчу?

- Да, минут через сорок пять, - сказал я.

- Я буду у вас через час. Кофе привезти или есть?

- Тамарочка придет, Тамарочка решит, - сказал я.

- Куплю на всякий случай. Вы - кофейная держава. Пьете, как в современном детективном журнале, где лейтенанты и следователи бегают из кабинета в кабинет и просят щепотку кофе.

- Читал, - признался я.

Дядя Миша повесил трубку.

Он давно у нас не был, так что мы жили мирно.

Дядя Миша несет с собой опасности, тревоги и тайны. Ничего хорошего, если ты не любишь диких приключений.

Я не люблю приключений диких, хотя люблю цивилизованные.

Вошла Тамара - ангел нежной красоты, пока не откроет розовый ротик.

Она тут же его открыла.

- Я за продовольствием ходила, - сообщила она. - И один лже-Нерон тронул меня за грудь. Восхитительно.

Понимай как знаешь. Конечно, Тамара ждала расспросов и даже воплей с моей стороны. Но я думал о дяде Мише и потому ее разочаровал.

- Ты что? - спросила она через полминуты, отчаявшись дождаться взрыва моих чувств. - Зуб болит, да?

- Нет, - сказал я, - с зубами у меня все в порядке. Сейчас дядя Миша приедет.

- Ну, дела! - Тамара сразу забыла о своих проблемах. - Значит, обвал, да? Вот бы за кого вышла. А потом нас с ним утром у подъезда из "Калашниковых" наемные киллеры - тра-та-та-та!

- Чувства есть, ума не надо, - невежливо ответил я, чем Тамару не обидел, потому что она уверена в своем сильном оригинальном уме.

- Я кофе не купила, - сказала Тамара. - А этот командарм хлещет кофе, как водку, стаканами.

- Он принесет, - сказал я.

Пришли Лера с Катрин. Лера гармонична и, если хочет, именно с помощью этого совершенства становится незаметной - растворяется в воздухе, как аромат. С Катрин все иначе - она велика, но не массивна, в ней есть элегантность баскетболистки. Я сам не маленький, но уступаю ей два сантиметра. Вернее, три, но она считает, что один - мы сошлись на полдороги. У нее такая грива волос, словно на голове пшеничное поле. Сейчас лето, она обгорела, но еще не загорела, так что носик покраснел, а глаза чуть выцвели и приобрели берилловый цвет. Вы видели когда-нибудь хороший берилл, который не стал изумрудом, потому что счел свой цвет не уступающим драгоценному?

- Чего натворил? - спросила, поздоровавшись, Лера. Она смотрела на журнал, лежавший передо мной.

- Почему не был на заседании? - спросила Катрин.

- Дядя Миша звонил, - сказал я. - Он стал генералом.

- Сорок дней назад они праздновали, я не пошла, - сказала Лера.

У Леры один недостаток - она знает ВСЕ.

За исключением того, с какой планеты я родом.

- Когда он приедет? - спросила Катрин.

У них с Катрин не было взаимной симпатии. Катрин ощущала опасность для меня, которая исходила от дяди Миши. Я ее понимал - я знал, что дяде Мише, по большому счету, плевать, буду я жив или нет, убьют нас всех или сохранимся для истории, главное - сделать свое дело.

Я тут как-то думал - зачем Ленин все это делал? Зачем ему была нужна революция, почему он так отчаянно боролся за нее и был так последователен в проведении своей линии? Любил пролетариат и трудовое крестьянство? Никогда в это не поверю. Пролетариат и трудовое крестьянство были орудиями для того, чтобы захватить власть. Они должны работать ради его идеи. Они были абстракциями, тем более что ни пролетариат, ни крестьянство его не любили, а он не любил их, так как русские труженики слишком отличались от немецких добросовестных и честных арбайтеров. О, как он ждал революции в Германии! Как стремился к ней, как старался верить в нее даже в двадцать третьем! Когда с его умом нетрудно было сообразить: это нелепая и мелкая авантюра. Впрочем, тогда у него оставалась лишь малая доля разума.

Значит, им правила месть? Месть за брата, ненависть к Романовым? Но, полагаю, он не был одержим местью. Месть - это сталинское дело, его наслаждение. Конечно, Ленин ненавидел царя и его семейку, конечно, он убил их всех, до кого дотянулись руки. Но не своими - это он сделал чужими руками. Для этого у него был соратник номер один - Свердлов. Не Сталин, которого он не любил, а Свердлов, которого он держал за равного себе. Хотя с восемнадцатого года побаивался. Но убил - и дело с концом. Кошмары его не мучили, о совести он имел приблизительное представление, как о категории в психологии.

Нет, месть не получается.

Тщеславие? Если и тщеславие, то его особенная тираническая разновидность, когда гордец подчеркивает свою скромность, оставляя петушиную красоту подчиненных, которых он за это может презирать. Наполеон, Ленин, Гитлер, ранний Сталин - как они презирали мишуру власти! Но радовались, когда мишура окружала их, высвечивая истинную ценность одетого в серый сюртук вождя.

А может, страх? Обычное свойство тиранов, которые понимают - сумма ненависти, обращенная против тебя, уже так велика, что остановиться нельзя, ступить в сторону нельзя, смерти подобно. Ведь Ленин не выносил физических неудобств - всю жизнь он прожил, как настоящий буржуа, и в Россию не совался - могут посадить. И второго Шушенского, где теща и жена кормили его пампушками, а полы мыла прислуга, уже не будет.

Он не мог быть добрым или злым - это дозволялось лишь на уровне семейном. Мне интересно - вот теперь пишут и публикуют его записки и приказы; расстрелять, уничтожить! В назидание прочим! Интересно, что из этих приказов было выполнено, а что было и воспринималось подчиненными как риторика?

Ведь существуют всевозможные табу. И одно из главных - это Ленин. Даже разоблачители вождя эти табу соблюдают.

Почему я подумал о Ленине? Наверное, потому, что какие-то его черты я ищу в непонятных мне, значительных и холодных людях.

В генерале дяде Мише.

Он хороший работник. Он видит за конкретным делом интересы страны (как он их понимает). Он все запоминает, складывает на полки своего мозга - а какова его окончательная цель? Власть? Страх? Тщеславие? Ведь трудно представить себе человека, который бы действовал только в интересах народа или страны. Без симпатий и антипатий. Он понимает, что мы с ним живем на вулкане? Мы не знаем, что может замыслить мир без времени. Какой Гитлер или Ленин родится там? Или перейдет туда из нашего мира. Кстати, разве я уверен, что Ленин умер и похоронен в Мавзолее? Я уверен, что Гитлер покончил с собой, а не загремел в безвременье? А не возникнет ли завтра новая дырка в прошлое? Где возникнет? Какой певец или актер решит туда сбежать?

...Вошел дядя Миша.

- Все в сборе, кофе я принес, "Золотой нестле". Хотя я больше уважаю "Черную карточку".

Он поцеловал Катрин в щечку - он уступал ей полголовы. Это мне понятно: генералам нельзя быть очень высокими, их могут пристрелить. Ага, вон там, среди врагов, стоит кто-то чрезвычайно высокий, направьте на него всю огневую мощь наших пулеметов!

Лере он поцеловал руку - ах ты, хитрец, не будешь же ты обниматься с Лерой!

Тамарочка сама его поцеловала, нарочно оставила на щеке темно-красное пятно и любовалась им.

Но генерал в штатском обладает замечательной интуицией - иначе бы не выжил. Он понял, что натворила коварная Тамарка, по ее взгляду, взял со стола бумажную салфетку и протер щеку. Тамара была разочарована.

- Та ж вы догадались, - сказала она с украинским акцентом - настоящим, не наигранным: Тамарина мама - дитя украинского юга, принесенное в Подмосковье турецким ветром, чтобы найти счастье, мужа и знания, Пока что она была почти счастлива, остальное на подходе.

Дядя Миша склонил свою сухую, правильную, страшно обыкновенную голову, чуть улыбнулся тонкими губами, пригладил редкие волосы и сказал, глядя на Тамару:

- Болтун - находка для шпиона.

- Я могу уйти, - сказала Тамара. - Я могу вообще уехать из Москвы, я могу эмигрировать в Израиль. Динка уже эмигрировала, вот и меня лишитесь.

- Ты еврейка? - спросил дядя Миша.

- Да ты шо? - возмутилась Тамара. - У мэне уси прэдки мордва.

Дядя Миша открыл рот, а Тамарка, страшно довольная тем, что обыграла генерала, пошла в маленькую комнату, где стояла кофеварка, и занялась делом. Ее вроде бы и не было, но в ее маленькой комнате было слышно каждое слово.

Наступила недолгая пауза. Дяде Мише не терпелось спросить, есть ли мордва в предках Тамарки, но он сдержался и достал из своего "дипломата" папочку в прозрачном пластике, вытащил оттуда белый лист и сказал:

- Мы с вами получили письмо.

Никто с ним не стал спорить, хотя ясно было, что письмо получил именно он. Или его контора.

Я смотрел на листок - обычный машинописный, А4, и у меня нехорошо билось сердце. У меня бывают предчувствия, я им верю. Я не телепат и не знаю, существует ли телепатия, или жулики выдумали. Но эмпатия есть, и я эмпат, один из редких таких уродов.

Ничего хорошего нам от этого письма ждать не приходилось.

Дядя Миша прочел:

"Консулы замыслили погубить Землю. Они говорили об абсолютном оружии. Оно спрятано в районе города или села Максимово. Вернее всего, не очень далеко от Питера, иначе им не добраться. Цель - истребить жизнь на Верхней Земле, чтобы спасти себя от проникновения сверху. Консулы боятся, что граница между мирами истончается, и если она исчезнет, они тоже исчезнут. Они очень серьезные люди. Они уверены в успехе. Нас с Люсей обнаружил Л.П.Берия. Он у нас. Слышали о таком? Мы скрываемся, и это нелегко сделать. В.И. обещал мне отправить письмо через окно, которое ему известно. Постоянной связи нет. Подозреваю, что это канал контрабандистов наркотиками. Ищите канал там. Отыщите Максимово. Что за угроза? Не могу написать, где будем скрываться, боюсь предательства. Сроков не знаем. Ваши друзья. Люся и Егор."

Дядя Миша передал листок Калерии.

Потом сказал:

- Написано карандашом.

Лера прочла, из маленькой комнаты выплыла Тамара с кофейником. Поставила кофейник на стол и протянула руку.

Лера молча передала ей письмо, потом прочла Катрин. Только потом оно добралось до меня.

А я уже знал, что вернее всего первый кандидат на командировку в мертвый мир - ваш покорный слуга. Или, как можно сказать обо мне: "Ваш покойный слуга".

Тамара разлила кофе по чашкам. Чашки у нас хорошие, Пушкинский дом подарил за нашу электронную собаку. Сервиз Ломоносовского завода.

Мы вели себя, как на рауте: чинно, благородно. И товарищ генерал был не хуже нас.

- Что вы скажете, Калерия Петровна? - спросил наконец наш гость.

- Почерк Егора? - спросила Калерия.

- Да, мы проверили, - ответил дядя Миша. Он не удивился милицейскому вопросу. В любом случае мы здесь все следователи.

- Тогда у меня нет сомнений, - сказала Лера.

- А какие ребята! - сказала Тамара и вдруг принялась рыдать. - Вы бы знали!

Дядя Миша встрепенулся, он еще не привык к Тамариным рыданиям - Тамара легко плачет, легко смеется, у нее все железы и гормоны расположены под самой кожей.

Я понимал Тамару. Я был рад, что Егор смог прислать нам письмо, что он остается на живой земле, хоть и умер для нее. Хороший парень.

- Вы чего? - спросил дядя Миша.

- Она так ребеночка хотела, - взвыла Тамара.

Вряд ли у нее был шанс побеседовать с Люсей наедине - я о таком не слышал. Но мыслила от верно.

Наши друзья остались там - так случилось, что они не смогли возвратиться, они стали мертвецами, но не прониклись злобой и холодом Нижнего мира.

- Если вы тоже не сомневаетесь, - сказал дядя Миша, - то мы должны поверить всему, что сказано в письме.

- Вы представляете, как ему было трудно нам весточку послать? - сказала Катрин.

- Я думаю, что трудно, - согласился дядя Миша.

- А вы этот канал засекли? - спросила Лера.

- Пока нет, - сказал дядя Миша.

- А как же вы получили письмо?

- Люди, которые передали, знали обо мне, - ответил дядя Миша. - Они не знали о вашем институте, и плевать им на институт, простите за выражение.

- Понимаю, - улыбнулась Лера.

Тамара обиделась:

- Если плевать, зачем пришли? Тоже поплевать захотелось?

- Преувеличиваете, Тамара, - сказал генерал.

- Вы тоже всегда преуменьшаете, - согласилась Тамара.

Наступила пауза. Она была прелюдией к новой стадии разговора.

- Может, кто-нибудь от вас сгоняет туда на денек? - спросил генерал.

- Может быть, - ответил я. Зачем заставлять других людей говорить за тебя. Дядя Миша имел в виду меня, и только меня.

- Не сейчас, - сказала Калерия Петровна. - Сейчас рано.

- Может быть, - согласился дядя Миша. - Но в принципе?

- В принципе никуда мне от вас не деться, - сказал я.

- Дело достаточно серьезное, - сказал дядя Миша. - Я обращаю ваше внимание на возможные последствия не только для вас лично, но и для всей нашей страны.

- А также всего прогрессивного человечества! - Когда Тамару заденешь, на конце языка у нее вырастают шипы.

- Я не с вашей Земли, - сказал я. - Так что считайте меня альтруистом.

- Какая последовательность действий? - спросила Калерия Петровна. - Что вы намерены делать?

- Первое, - сказал дядя Миша и загнул палец, - найти нужное Максимове и узнать, что там за абсолютное оружие. От этого многое зависит. Второе нащупать связь с ребятами. Чтобы использовать канал для наших целей. Это тем более важно, что у нас не осталось сейчас каналов. А нужно.

- И третье? - спросила Катрин.

- Наладить наблюдение за консулами-правителями так называемого Нижнего мира. Может, выйти на контакт с кем-то из них? Там ведь тоже разные люди есть...

Разговор с дядей Мишей произошел во вторник. В пятницу после обеда от него позвонил милый женский голос и спросил, чем я намерен заниматься в выходные дни. Я ответил, что самообразованием. Видимо, милый голос не был готов к такому ответу. Возникла пауза, потом женский голос осторожно Хихикнул и произнес:

- Тогда возьмите с собой теплую куртку, там плюс десять - двенадцать.

- И комары? - спросил я.

- О комарах речи не было, - сказал милый голос.

- Значит, комары тоже будут. А когда мы вернемся?

- Возвращение в воскресенье в восемнадцать часов.

Все остальные вопросы смысла не имели - я и так обо всем узнаю.

Машина гуднула под окном в шесть тридцать утра в субботу. В машине, скромной престижной "ауди", сидел военный шофер в штатском. Когда я спустился - сумка через плечо, в ней белье и куртка, - он спросил:

- Ваше имя, отчество, пожалуйста?

- Гагарин Георгий Алексеевич.

- Вам как удобнее, спереди или сзади?

- Спереди.

С шофером мы немного поговорили о тополином пухе, засохших березах вдоль шоссе и гаишниках, которые вроде бы нашей машине не угрожали, но шофер их все равно не любил.

За дядей Мишей мы заехали к нему домой, у "Аэропорта", он уже спустился и ждал.

- Выспался? - спросил он меня.

- Почти.

- А я думал, что тебе сон необязателен.

- Но желателен, - сказал я.

- Ничего, в самолете выспишься. - Он был почему-то разочарован.

- Я не супермен, - признался я. - И не рассчитывайте.

- Зато юмора у тебя на двоих суперменов, - укоризненно сказал дядя Миша, у которого с юмором бывали провалы.

- Куда едем? В Максимове? - спросил я.

- Без имен и фамилий, - сказал дядя Миша. - Если о чем-то думаешь, оставь мысли при себе.

- И где вы нашли это Максимове? - спросил я.

- Гари к!

- Неужели у вас шоферы непроверенные?

Дядя Миша вздохнул, шофер хмыкнул.

- Весь атлас прошуровали. Никогда не думал, что в стране столько Максимовых.

- Сколько?

- Семнадцать.

- Немного.

- Каждое надо было проверить. Ведь Максимове могло оказаться только ориентиром. Например, есть город Максимов. Вокруг деревни.

- И спецобъекты?

- Разумеется, иначе что же мы искали?

- А потом что прикажете делать с Максимовскими, Максимами и Максимычами? Тоже немало?

- Тоже.

- А пароход не нашли?

- Какой пароход?

- "Максим Горький"?

- Отплавал свое.

- И что же вам удалось найти?

- К сожалению, не так много, как хотелось.

- Чем меньше нашли, тем спокойнее человечеству.

- Есть одно место, - сказал дядя Миша. - Я тебе в самолете документы покажу. Вроде бы коллеги говорят, что там уже ничего не осталось. Поэтому я тебя и позвал.

- Почему?

- Ты имеешь опыт, ты в курсе дела. У тебя к тому же интуиция.

- Если это так называть, - вздохнул я.

Когда мы доехали до Шереметьево-1 (я-то думал, что полетим с какой-нибудь секретной базы), уже взошло солнце. День обещал быть великолепным. Хотя нас здесь не будет!

- Я все хочу тебя спросить, - сказал дядя Миша, - чего ты на этой академической ставке сидишь? С твоими способностями можно целые стадионы морочить.

- Я занимаюсь домашней практикой, - серьезно ответил я. - У меня есть хрустальный шар. Могу судьбу предсказать.

- Ты мне здесь предскажи, в полевых условиях.

- Нельзя. Несолидно.

Самолет был вполне гражданский - ЯК-40 или что-то вроде, я не поглядел. Кроме нас, в салоне был полковник, очень грустный человек. У него были густые брови домиком. И черные глаза.

- Овсепян, - представился он.

- Герман Аршакович, - развил тему дядя Миша.

- Я лечу с вами, чтобы не возникло трений, - сказал полковник Овсепян.

Он сел отдельно от нас и всю дорогу курил.

Мы летели часа три. Сначала мы с дядей Мишей немного поговорили, вспоминали боевых товарищей и минувшие битвы. Мне казалось, что существование мира без времени пора рассекретить, все равно рано или поздно это случится бесконтрольно, и, может быть, с большим бенцем.

- Дурак ты, Гарик, - сказал генерал. - Мы когтями цепляемся, как мальчик вдоль рваной плотины носимся. Представь себе, какое это крушение всех законов физики!

- И религий, - согласился я.

- Религия выпутается, даже будет рада. Докажет, что это чистилище для некоторых душ. А дальше дорога или в рай, или в ад.

- А может, это и есть ад.

- Пока мы сами не поймем... - сказал дядя Миша. - Религия потерпит.

- Вы можете опоздать. Американский империализм не дремлет.

- Как ты понимаешь, я не один. Если полгода назад нас было шестнадцать человек, и то по совместительству, то сейчас... больше тысячи.

- И вы охраняете тайну?

- Из этой тысячи дай бог десятеро знают, о чем идет речь. Если проблему разделить на параграфы, ты никогда не догадаешься, какой кусочек тебе достался и что он означает, если сложить сто кусочков. Да и по-человечески все во мне против того, чтобы люди знали. Это же мир ложных надежд.

- Может быть, вы правы, - сказал я. - Недаром из нашего института ничего не уплыло. Уж на что Тамара - открытая книга.

- Тамара - себе на уме. Но некоторым пришлось наложить швы.

- Что? - не понял я.

- Условное обозначение. Но некоторым людям мы наложили пустое место на воспоминание о Нижнем мире, мире без времени. Они вроде бы и помнят, а желания поделиться с человечеством не высказывают. И вообще я тебе должен сказать... нам этот мир без времени помог решить несколько таких интересных физических проблем... Ого-го!

- Какого черта вы меня позвали?

- Ваша лаборатория для меня как родная деревня. Понимаешь, когда я провожу совещание, то понимаю дай бог каждое пятое слово. Там все умнее меня. А для вас я - кум королю. Эйнштейн.

- Не зазнавайтесь, - сказал я. - Передо мной вы, может быть, и Эйнштейн.

- Неужели ты думаешь, я посмею кинуть камень в Калерию Петровну?

Вот у него и прорезалось чувство юмора. В минимальной форме.

- Этот мир, - сказал он после паузы, за время которой достал сигареты и закурил, - этот мир - лишь часть тех диких тайн и опасностей, которые нас окружают. Ма-а-аленькая часть. Ты просто не представляешь ситуации.

- Маленькая часть? Дай пример более важной проблемы.

- Знаешь, как-то Менухина, это был такой скрипач, спросили, что он думает о советском скрипаче, лауреате Сталинской премии Ойстрахе. И Менухин сказал, что Ойстрах - второй скрипач в мире. А кто первый? спросили Менухина советские люди. - А первых много, - ответил этот агент сионизма.

Дядя Миша замолчал. Этот номер у него был отработан. Я в этом убежден. Но ухмылка была наполеоновская.

Я не выспался и потому задремал. И если дядя Миша хотел меня испытать сплю или нет, он разочаровался. И меня к себе в тайные агенты на высокую зарплату не возьмет. И правильно сделает. Я сначала разлюбил, а потом и возненавидел передачу "Что? Где? Когда?", которую когда-то держал за лучший телеспектакль. Вместо соревнования интеллектов и чувства юмора возникло соперничество денежных мешков и мешочков. Глазки горят, ручки дрожат - какая тут команда! А мы детдомовские, нас не купишь! И чего я сижу в этом институте? А потому что мне интересно в нем работать и жить его жизнью, потому что там рядом со мной работают люди, которых я считаю своей семьей - и я не идеал, и Тамара не идеал, - но лучше других нет, и перекупить меня нельзя. Вы можете платить мне миллион долларов ежемесячно при условии, что я буду любить, как своих родных, товарищей Иванова, Петрова и Рабиновича? А я их не полюблю. У меня гадкий характер.

Говорят, что каждого человека можно купить, была бы предложена настоящая цена. Нет, господа, встречаются исключения. Ваш покорный слуга доволен своей зарплатой...

Я проснулся, когда самолет снижался, и дядя Миша с чувством превосходства начальника, который никогда не спит, сказал:

- А ты, оказывается, храпишь?

- У нас дома только так и отличают благородного маркиза от золотаря.

Дядя Миша рассмеялся и пристегнул ремень. Он был из тех людей, которые всегда выполняют инструкции.

Мы сели на военном аэродроме. Близко к посадочной полосе подступал лес. Сколько мы летели? Часа три? Два с половиной? Мы на Урале? Гор не видать...

Погода была похуже, чем в Москве, холоднее, ветреней.

И ветер был лесной, зябкий.

- Я думал, что вы с собой возьмете команду, - сказал я, когда мы спустились на бетон.

- Куртку захватил? - спросил дядя Миша.

Я расстегнул сумку и достал куртку. Тогда дядя Миша ответил на мой вопрос:

- Даже среди самых близких ко мне сотрудников никто не знает всего... того, что известно тебе. И зачем расширять круг? Мои люди проверили окрестности всех Максимовок, все прочесали, залезли в документы. Нашли одну Максимовку, возле которой была база. Закрыта в связи с конверсией два года назад. Но была. Те, кто искал и проверял, не знали, зачем это нужно. Полковник Овсепян представляет соответствующее управление Минобороны. Но он не знает, что мы ищем, а ты не знаешь, где он служит. Так лучше.

- А вы знаете, что мы ищем?

- В том-то и проблема, - сказал дядя Миша.

По трапу спустился полковник Овсепян. Он был в плаще и фуражке.

От небольших строений рядом с вышкой диспетчера к нам катили две машины.

Первая, к моему удивлению, оказалась малиновым "мерседесом", не самым новым, но добротным и недешевым. Вторая была обычным "уазиком".

"Мерседес" лихо развернулся и тормознул. Из него вылезли два офицера полковник и майор. Полковник был помоложе, поухватистей, и недостаток роста компенсировал фуражкой с такой высокой тульей, которой могли бы позавидовать преображенцы при Бородине. Майор был вялым, ленивым, растолстевшим без физической закалки провинциальным штаб-офицером. И фуражка у него была обыкновенная.

Полковник сразу вычислил, кто у нас начальник, и, козырнув, сказал:

- Шауро, местный мельник.

Он был слегка и привычно пьян. Такие штуки я чую за полкилометра. Глаза наглые, самоуверенные от безнаказанности. Я подумал, что при осторожности дяди Миши его чина и должности полковнику не сообщили - так, шишки из Москвы из министерства, проверить шахты. Я думаю, что не ошибся. Такие, как полковники Шауро, не ухмыляются в лицо генералам секретных ведомств.

Майор стоял на шаг сзади и кивал. Он тоже был пьян.

Дядя Миша представился, но без чина, и уступил площадку Овсепяну видно, так было договорено, пока я спал.

- Мы к вам ненадолго, - грустно сообщил Овсепян, брови еще более надломились, и кончик носа пополз к верхней губе. - Покажите, будьте любезны, состояние шахт, как они... - Тут он замолк. И посмотрел на дядю Мишу.

Дядя Миша был недоволен. Он рассчитывал на то, что Овсепян будет краток и строг. Но не получилось.

- Понял, - сказал полковник Шауро. - Сейчас позавтракаем. Мы вас ждем. Сами понимаете - гости из Москвы. Комиссия.

Он нам сообщил, кто мы, зачем мы и что будем делать.

Дядя Миша смотрел в небо.

- Будет дождь, - сообщил он.

"Ох, где же твоя предусмотрительность, где твой инстинкт самосохранения, полковник Шауро? - подумал я. - Ни черта ты не почувствовал. Думаешь, если у тебя "мерседес" и покровители в округе, то ты можешь вести себя снисходительно с дядей в штатском, для которого из Москвы при всем режиме экономии не пожалели самолета?"

Но постоянное пьянство ослабило хватку. Шауро продолжал:

- Угостим мы вас в квартире майора Хромого. - Кивок в сторону мягкого майора, на что тот принялся болтать головой, как болванчик. - Столовая у нас не работает за отсутствием персонала - у нас, считайте, только материальный склад и строения. Вот как решат в Москве, куда все это девать, уеду, кем ни быть, уеду! Ваше отчество как?

- Михаил Иванович.

- Чудесно. А я Матвей Иванович, считайте, что тезки. Супруга майора уже салатик порезала, лимонадик на столе... - Он не удержался, засмеялся. Чай кипит.

- Мы бы хотели сразу осмотреть базу, - сказал полковник Овсепян.

- Нет, не пойдет, - твердо сказал полковник Шауро, - кто здесь хозяин? Кто здесь мельник? Мы!

Он сделал шаг к "мерседесу", откуда вылез парень в камуфляже и с автоматом на животе. Он открыл заднюю дверцу.

Я видел, что впереди, кроме этого парня, сидит шофер - тоже в камуфляже.

- Садитесь, места хватит, - сказал Шауро дяде Мише и подтолкнул его внутрь. Другой рукой подхватил и ловко подтащил и кинул туда же Овсепяна, успев тут же показать мне перстом на "уазик", где со мной оказался и майор Хромой. Он сразу снял фуражку и стал большим клетчатым платком утирать пот с лысины.

- Погода, - сказал он мне, - никуда не годится. Все дожди и дожди. Сегодня первый день без дождя.

- Далеко ехать? - спросил я.

- А вы из какого управления? - спросил майор Хромой.

Мне было видно, что на сиденье рядом с водителем лежит автомат.

- У вас что, сложная ситуация? - спросил я, показывая на автомат.

- Везде сложная ситуация, - ответил майор. - Растащили страну, сволочи, нажираются теперь. А шахтеры на рельсы идут.

- И вы? - спросил я.

- А у нас, думаете, когда в последний раз жалованье давали? Весной, можете представить?

У водителя бритый затылок и прижатые уши.

Майор подумал и добавил:

- Дерьмократы!

Тут он увидел, что "мерседес" свернул с бетонки на "кирпич" и пошел, покачиваясь, по старому асфальту.

- Ну вот, - сказал он, - разве так договаривались?

Я догадался, в чем дело: генерал настоял отложить завтрак - сначала заглянем на объект. Там, в "мерседесе", полковник Шауро был в меньшинстве, и ему пришлось уступить.

- Я думаю, что Михаил Иванович, - сказал я, - хочет поскорее вернуться.

- А он сам, - спросил майор, - он из ХОЗУ?

- Почему вы так решили?

- Слышал, что хотят шахты утилизировать.

Я не стал отвечать. Чем в большем недоумении будет оставаться местное начальство, тем лучше для дела. Ведь не объяснять ему, что на объект обратили внимание консулы. Какие консулы? Советские.

По сторонам дороги шел редкий недокормленный лес, иногда между стволами блестела вода - болотца или маленькие озера, - не очень привлекательный пейзаж.

Майор стал встревожен, даже напуган, от начальства добра не жди. А они-то здесь живут тихо, мирно, "мерседес" привезли, им чужие глаза не нужны.

До меня докатывались волны его страха и неприязни, и я подумал: вот в Москве, в институте, я неделями не чувствую чужих страхов и опасений. Живу как все - а здесь сразу включился, видно, внутри меня сработал выключатель: ты на работе, Гарик, дядя Миша на тебя надеется.

- А что тут за деревня? - спросил я. - Максимове?

- Максимовка, - поправил меня майор. - Но до нее километра три. - Он показал пальцем направо. - Но название объекта Максимовка. А что?

- Ничего, - сказал я. - В документах было - Максимово.

- Нет, Максимовка.

- А вы давно здесь?

- Шестой год, - сказал Хромой.

- Семья?

- Жена, двое детей. - Почему-то он полагал, что обязан мне отвечать, хотя, наверное, я вдвое его моложе. Но из Москвы, на спецсамолете. Спецрейсом. И хоть видно, что не я - главная шишка, но всегда опасен тот, кто имеет доступ к начальственному уху. Часто - опаснее самого начальства.

"Уазик" выехал на широкую просеку. Она была перекрыта забором из колючей проволоки, в которой были ворота.

"Мерседес" затормозил перед воротами.

Я увидел спрятанную под вековыми соснами сторожку. Наконец из нее вышел солдат.

Он принялся копаться в замке - обычном висячем замке. Но по крайней мере здесь есть охрана... И тут же я поймал себя: у них было время не только охрану поставить. Ведь сейчас майор успокоился, ничего плохого не ждет. Они могли год сюда не заглядывать. А прислать солдата - дело минутное.

Ворота захрустели, заскрипели. Солдат тянул створку на себя, она не поддавалась, охранник выскочил из "мерседеса" и принялся помогать солдатику. Они догадались поставить часового, но забыли, что ворота два года не открывались... видно, как ушли отсюда, так и не пришло в голову заглянуть снова - заняты были своими делишками.

Оставшись с приятным чувством превосходства над местными ротозеями, я дождался, пока машины проехали по внутренней дорожке и остановились перед входом в бункеры, спрятанные подобно деревенскому погребу под поросшей травой насыпью.

Полковник Овсепян, выйдя из машины, достал из "дипломата" схему, и они с дядей Мишей расстелили ее на радиаторе.

Полковник Шауро тоже стал заглядывать на схему и, просунув руку между телами гостей, водил по ней пальцем. После каждой его фразы дядя Миша и Овсепян поднимали головы и взглядами находили объект, отмеченный на смехе.

Когда мы с майором подошли, дядя Миша как раз говорил:

- Вот тут мы и начнем.

Он первым направился налево, к просвету в кустарнике. Он шагал по-суворовски размашисто и быстро, остальным приходилось поспевать за ним, как придворным на картине Лансере, не помню, как она называлась. Там Петр Великий шагает по берегу.

Полковник встал на колени, потому что замок на бункере не хотел поддаваться.

Дядя Миша отыскал меня взглядом.

- Все в порядке? - спросил он голосом настоящего генерала, который вспомнил о существовании адъютанта.

- Так точно, - ответил я.

Когда-то вход в бункер был иным, посовременнее, но, верно, многое увезли при демонтаже, так что амбарные замки столетней давности вполне соответствовали уровню сохранности базы.

- Почему нет света? - строго спросил дядя Миша.

- Мы дали ток, - сказал полковник. - Но, оказывается, лампы перегорели.

Он сделал жест рукой - показал наверх. Сюда падал свет снаружи, и было видно, что перед лифтом некогда была лампа в матовом колпаке, обтянутом проволокой, чтобы осколки не разлетались. Колпак был разбит, лампочки и следа нет.

- Тогда время было такое, - сказал полковник Шауро.

- Ясно. - Дядя Миша был недоволен. - А почему не проверили, когда получили шифровку о прибытии?

- Мы думали, что сначала позавтракаем, - вмешался майор Хромой. - Я дал распоряжение, но у нас тоже дефицит, приходится в одном месте вывинчивать, чтобы в другое ввинтить.

- Альхен и Сашхен, - сказал я.

Полковник Овсепян улыбнулся углами полных губ.

- Простите? - Полковник Шауро прожег меня снизу жгучим злобным взором. Лишь дядя Миша, который наплевательски относился к юмору и ничего лишнего не читал, остался к моему замечанию совершенно равнодушным.

- Ну что ж, - сказал дядя Миша, - мы погуляем вокруг, пока свет привезут.

- Нет-нет, - расстроился Шауро. - Сейчас все будет. А вы тем временем позавтракайте. Я же предупреждал!

Дядю Мишу ничем не стронешь с места.

- Мы и не уверены, - вдруг сказал майор, - что наши лампы со склада подходят. Нам недавно присылали, а это старые отечественные.

- Пошли, Гарик, - сказал дядя Миша, - а вы, товарищ Овсепян, отдохните пока, покурите, вы, кажется, курите?

- Курю, - по-граждански ответил полковник из Москвы.

Дядя Миша пошел к леску, я догнал его. Уходил он как статуя командора, совершившая свое дело. Упрашивать о снисхождении было бессмысленно.

Сзади слышались переговоры, они велись с помощью густого мата.

Когда я догнал дядю Мишу, взревел мотор "уазика" - он помчался за лампочками.

- А я думаю, - сказал дядя Миша, поднимая нависающие ветки и держа их, пока я не пройду, - что эти лампы, вернее всего, исчезли сегодня ночью.

- Они не хотят нас пускать?

- Точно не хотят. И это меня радует. Значит, мы не зря сюда приехали.

- Может быть, какое-нибудь другое объяснение?

- Может быть. Но мне куда лучше покончить с этим сумасшедшим домом сегодня, чем существовать и дальше в нерешительности, в неуверенности. Наверное, это и есть шизофрения.

- Что вы имеете в виду?

- Когда у шизофреника бывает просветление, он останавливается и спрашивает себя: а чего же я вчера так боялся? Что за идиотские видения меня посещали? Никогда больше в них не поверю... А на самом деле он боится, что видения вернутся, и даже знает, что они вернутся. Мне лучше бы, чтобы не было этого Нижнего мира, этих озверевших от вечности консулов... мне надоело жить на пороховой бочке! А если, я думаю, они доберутся до забытой атомной бомбы и рванут ее? Потом я думаю - нет никакой забытой атомной бомбы, не теряй времени, Михаил. А если я поверю в то, что ее нет, а она рванет?

- Это не шизофрения, - сказал я. - Я там был. А я не шизофреник.

- Ты вообще урод с Марса, - буркнул дядя Миша. Он не хотел меня обидеть. Я в самом деле урод с Марса.

- Если бы с Марса, - вздохнул я.

Дядя Миша не улыбнулся.

- Послушай, Гарик, - сказал он, - я же тебя не зря с собой взял. Ты мне должен заменить десяток моих сотрудников. Мне не нравится, как себя ведет Шауро и этот... второй.

- Хромой.

- И "мерседес" не нравится. И этот завтрак, и лампочки. Ты мысли не умеешь читать?

- Вы же знаете, что не умею, и вряд ли кто-нибудь умеет.

- Все равно читай мысли, - приказал генерал.

- Слушаюсь.

- И не смейся, мне не до смеха.

- И мне они тоже не нравятся, - сказал я.

- Смотри, чтобы на тебя в темноте что-нибудь не упало. А то окажется, приехали дураки из Москвы, полезли, куда не просили, а на них крыша упала.

- Не настолько они напуганы, - сказал я. - Если бы была такая ненависть и такой страх, я бы почуял.

- Дай-то бог. Ты не голоден?

- Нет, завтракать с ними не собираюсь. А вы Овсепяна хорошо знаете?

- Я думаю, что он здесь чужой. Значит, могу доверять. Мне он нужен, потому что знает расположение всех объектов.

- И вы допускаете, что здесь могли забыть бомбу?

- Это была ракетная база. Здесь не могли забыть бомбу. Но, что маловероятно, здесь могла очутиться ядерная боеголовка. Некогда, в древности, года три назад, они еще стояли на боевом дежурстве. Разумеется, я в это не верю.

- Где мы находимся? - спросил я.

- Если даже я тебе координаты укажу, ты все равно не поймешь.

- Как знаете.

Он мне не доверял. Я для него все равно чужой. Если для пользы дела меня придется ликвидировать, он сделает это без особых терзаний.

Мы повернули обратно.

Вскоре вышли снова на прогалину. Там был только Овсепян, он сидел на валуне и курил, любуясь колечками дыма.

Валун, отметил я, значит, мы где-то к северу от Москвы, в зоне ледника.

"Мерседес" стоял у ворот, через ветровое стекло мне было видно, как шофер и охранник о чем-то мирно беседуют.

Ну скоро они эти чертовы лампочки привезут? И надо было им обоим ехать!

И тут же, откликаясь на мои возмущенные мысли, вдали зарычал форсированный движок - возвращался "уазик".

Через три минуты он проскочил ворота, оттуда выбежал полковник, изображавший желание услужить и отделаться от гостей, за ним, переваливаясь на ходу, - майор Хромой, который нес мешок.

- Да будет свет! - сказал Овсепян с жестким кавказским акцентом. А я думал, что он - московский армянин. Это грузины всегда говорят с легким хотя бы акцентом, даже если всю жизнь провели в Москве, грузины и англичане. А армяне, как народ диаспорный, говорят чисто, как буряты.

Мы снова спустились вниз. Шесть человек. Трое нас и они с автоматчиком.

- Давай, Сашок! - приказал полковник автоматчику. Видно, не хотел терять своего командирского достоинства.

Автоматчик встал на цыпочки, ввинтил лампочку. Лампочка не загорелась.

- Рубильник, - сказал дядя Миша. - У вас рубильник вырублен.

- Сашок, - приказал полковник.

Автоматчик прошел в темноту, исчез в ней. Лампочка загорелась.

- А вы говорили, - укоризненно заметил полковник Шауро.

- Я не говорил, - произнес дядя Миша, - я спрашивал, задавал вопросы. Лифт работает?

- А как же! - сказал полковник. - Все в полном порядке, мы расконсервировали... А про лампочки, извините, забыли.

Мне было понятно, что лампочки были вывинчены только потому, что в сердце полковника жила наивная надежда: увидит приезжий чин перегоревшую лампочку, выругается и пойдет завтракать - на чем инспекция завершится, как завершались подобные инспекции раньше.

В лифте мы спустились в два приема - шесть человек там не поместились. Еще одну лампочку пришлось ввинтить на нижней площадке. Но дальше, как ни удивительно, все лампочки оказались в патронах, значит, бандиты и воры сюда не добрались. Ленивые у вас воры, товарищи!

Всюду царила пыльная, паутинная, заброшенная пустота. И в служебных комнатах, где сохранились предметы мебели и старые компьютеры.

Полковник стал говорить, что надо бы вывезти, но нет средств на окончание демонтажа. Дядя Миша и Овсепян знали, куда идти, где смотреть. Оказалось, что подземное хозяйство не ограничивается шахтами, из которых должны хищно выползать осиные жала стратегических ракет. Немалые народные деньги сгинули при создании подземного городка.

Овсепян активнее всех совал нос по разным углам и задавал вопросы: где то? где это? Дядя Миша вслушивался в ответы, и я тоже вслушивался в ответы, стараясь угадать - нет ли внутренней дрожи в голосе. Врут или нет?

Но если вначале и были какие-то вздрагивания, то постепенно все успокоилось, и стало непонятно, зачем лампочки вывинчивать? Как я понимал по вопросам Овсепяна, кое-чего не хватало, кое-что вытащили, правильно или нет, не знаю. Но это все не преступления, а лишь должностные упущения, а так как Овсепян не за скальпами приехал, он спрашивал и выслушивал ответы довольно равнодушно.

Лампы светили тускло, по полу пробежала мышь-полевка, как сюда попала? Неужели и бетон можно прогрызть?

Мы вышли к какому-то другому лифту.

Полковник улыбался. Он был почти спокоен.

- Вот и все, - сказал он. - Ну уж теперь обедать придется.

- Это все? - спросил дядя Миша.

- Все, все! - Страх рухнул на полковника Шауро. Меня передернуло от этого страха. Из него потек пот.

- Никаких больше помещений? - Дядя Миша смотрел на Овсепяна.

Овсепян не ожидал этого вопроса - он уже собрался подниматься.

- Может быть, и есть, - сказал он после паузы, морща лоб и стараясь вспомнить, не упустили ли чего-нибудь.

Ему было все равно, найдут здесь чего-нибудь или нет. Он даже не следил по схеме, хотя и делал вид, что следил, где мы бродим. Он отвечал дяде Мише, но сам думал о чем-то другом.

- Дай-ка мне схему, - сказал дядя Миша.

- Мы все посмотрели, видит бог, все посмотрели, - настаивал полковник.

Дядя Миша прижал схему к бетонной стене, разгладил ладонями и, вглядевшись, спросил:

- Мы здесь?

- Кажется, здесь, - ответил полковник Шауро.

- Мы здесь? - уже настойчивее и злее спросил дядя Миша у другого полковника.

- Да, - сказал Овсепян.

Он приглядывался, щурясь, словно забыл дома очки.

- А это что? - спросил дядя Миша.

Я стоял в стороне, мне не все было видно. Я только шкурой ощущал смятение чувств и мыслей, кипевшее вокруг.

- Я спрашиваю, что это?

Овсепян вдруг вскипел, словно Шауро его оскорбил.

- Что это - я спрашиваю! - закричал он. - Отвечайте в конце концов!

- Где? А, здесь? Слушай, майор, - обернулся Шауро к Хромому, - что там у тебя, товарищи интересуются.

- Вы же знаете, - плачущим голосом откликнулся майор, - это еще при Язове замуровали. Там проседание было, и замуровали.

- Покажи, - приказал дядя Миша.

- Что показать? - спросил майор. Дурак дураком. Это меня всегда тревожит в людях, которые сначала дураками не кажутся.

- Где замуровали?

- У вас устаревшие схемы, - сказал Шауро. - Ну подскажите ему, товарищ Овсепян, что это устаревшие схемы.

- У нас других нет! - отрезал Овсепян. - Что это еще за самодеятельность!

Конечно, он сплоховал и теперь боится за свою шкуру - тебя специально из Москвы прислали, а ты все думал о завтраке?

- Ну пошли, я покажу, - сказал полковник Шауро. - Сами убедитесь.

Мы пошли по коридору. Дядя Миша сложил схему так, чтобы все время держать перед глазами эту часть подземелья.

- Стоп! - неожиданно крикнул он. - Здесь!

Одна лампа освещала эту часть коридора, тупичок, полутьма.

- Видите, штукатурка. Старая штукатурка, - сказал полковник Шауро. - Вы постучите, постучите.

Дядя Миша послушно постучал костяшками пальцев. Стук был глухой - стена капитальная, я чувствовал.

- Это должно быть в документах отражено, - сказал майор. - Мы вам покажем, если хотите, и сметы сохранились.

- Какие сметы! - закричал полковник Шауро. - Сколько прошло! Лет пять, наверное, меня еще не было. Никого из нас не было.

- Я был, - сказал Хромой, - при мне замуровали. Тогда Иваненко на округе был. Он подписывал. Я же помню ЧП. Приезжали из штаба округа, опасались, что может грозить шахтам, геологи брали пробу. Я как сейчас помню.

- Ну вот видите, - сказал полковник Шауро. - А вы говорили.

- Ничего я не говорил, - мрачно ответил дядя Миша. - Только о таких вещах во время инспекции забывать не положено.

- Это правильно, - сказал Шауро. Он не знал, как величать дядю Мишу, потому концы фразы зависали у него на языке.

- Теперь все? - спросил дядя Миша.

- Теперь все, - обрадовался, что к нему обратились, Овсепян.

- Ну пошли. - Дядя Миша был недоволен.

Все поспешили к выходу. Полутемное опустевшее подземелье удручало.

Дядя Миша стал отставать, кроме меня, этого никто не заметил.

- Ты как думаешь? - спросил он тихо, кроме меня, никто не мог услышать.

- Я не уверен.

- И я не уверен. Надо будет тебе отстать и поглядеть.

- Хорошо, - ответил я, - что-нибудь придумаю.

- Попробуй, - сказал дядя Миша. - А то я не знаю, что делать.

Признание генерала меня порадовало. Не часто дядя Миша признает поражение.

- Не отставайте, не отставайте! - воскликнул полковник Шауро. - Все из-за вас и так пять раз греть пришлось. А ведь для вас грибочки собирали.

- Здесь грибы есть?

- Да вы по базе походите, - сказал майор, - белых корзину наберете. Собирать-то некому. Деревенские уже не ходят, естественно, а нашим далеко, полковник машину не дает.

- Я бы остался, пособирал грибов, - предложил я.

- Уважаете грибочки? - спросил майор. - Мы это для вас тут же организуем. У нас соленые есть, маринованные, а Клава уже сушила.

- Я сам люблю, - сказал я. - Пятая охота.

Ох и плохой же я лжец.

Себя слышу и думаю, как плохо и неубедительно звучит голос этого молодого разведчика.

- А если свежих пожелали, - откликнулся полковник Шауро, - то моя жена сегодня утром на рассвете ходила, мы вам с собой корзину сообразим.

- Вот и чудесно. - Дядя Миша пресек все мои дальнейшие попытки отпроситься за грибами. - Спасибо за заботу.

Мы погрузились в машины, я опять ехал с майором, он чувствовал себя хорошо - пронесло!

Нас и в самом деле ждали, обессиленные от разогревания и тщетных пробегов к окну - едут, не едут?! - жены офицеров. Для меня даже привезли какую-то племянницу. Кроме наших офицеров, еще пришел маленький, изображавший Суворова за написанием "Науки побеждать", подполковник по политчасти. Дядя Миша не спорил - он уселся основательно.

Дом, в котором жили офицеры, стоял на краю деревни Максимовка, на высоком берегу речки, отсюда открывались прелестные северные дали.

После первых тостов я сказал Хромому:

- Я пойду на улицу.

- Зачем? Тут все удобства у нас.

- Я пофотографировать хочу, вид у вас чудесный.

- Стоит ли? - Хромой все еще не хотел расслабляться.

- Ты куда? - услышал дядя Миша.

- Пофотографировать хочу, - ответил я.

- Гарик у нас отличный фотограф, - сказал дядя Миша.

Майор догнал меня у дверей.

- А аппарат у тебя где? - спросил он.

- В машине.

- Я с тобой, - вызвался майор Хромой: видно, считал, что мы уже в приятелях.

- Я далеко отходить не буду, - сказал я.

Мы говорили негромко, но нас слушали. Хоть и через шум, который создавали развеселившийся после нескольких рюмок Овсепян и женщины, явно испытывавшие облегчение от того, что наконец-то ожидание благополучно завершилось и их труды не пропали даром.

Нас слушал дядя Миша, улыбаясь жене Хромого, слушал полковник Шауро, даже уши у него покраснели.

- Проводи, проводи гостя, - приказал или попросил Шауро.

- Я и говорю, - откликнулся Хромой.

Я пошел к двери.

Мы гуляли на втором этаже двухэтажной каменной казармы, разделенной на квартиры. Я вышел из дверей, лестница была широкая, ее недавно покрасили синькой, а потом побелили потолки - во всем был уют и скромное достоинство буржуазии.

"Уазик" стоял неподалеку, шофер сидел рядом в тени елки, на корточках, так приучаются сидеть в лагерях, впрочем, солдаты так тоже умеют сидеть, когда сесть не на что.

- Откройте машину, - сказал я шоферу. - Мне сумку взять надо.

- Нет там никакой сумки, - сказал шофер.

- Как так нет? Я ее в машине оставил. Там у меня аппарат.

- У нас ничего не пропадет, - сказал Хромой. Он открыл дверцу "уазика" и наклонился внутрь. Зад у него был широкий, как у пожилой кухарки.

- Нету, - сказал он.

Шофер поднялся. Подошел к машине.

- И я говорю, что нету. Что, я не заметил бы, что ли?

Я тоже присоединился к поискам.

Моей сумки не было.

- А вы в машину садились без сумки, - сказал водитель. Он был немолод и строг лицом. Со мной он говорил как с трудновоспитуемым подростком. - Я бы заметил.

- Но где я ее мог оставить? - спросил я водителя. - У меня там аппарат лежит, импортный.

- Да не пропадет твой аппарат! - рявкнул Хромой, который и вовсе во мне разочаровался.

- Может, и вовсе прилетел без сумки? - спросил водитель.

- Вы же говорите, что имеете память, - сказал я укоризненно, - а не видели, что я из сумки вынимал предметы.

Я не помнил, что это за предметы, но говорил уверенно.

- Если вынимал, то твое дело, - сказал шофер.

- Значит, я ее оставил в подвале, - сказал я.

- Этого еще не хватало! - расстроился Хромой.

- Давайте я съезжу, - попросил я. - Можно я воспользуюсь "уазиком"?

- Как так "воспользуюсь"? - спросил майор.

- Сяду и сгоняю туда.

- А кто тебя пустит? - спросил майор. - Бабушка?

- Скажите шоферу, что можно, он пароль или что там передаст вашему часовому.

- Вы военную службу-то знаете? Проходили?

- А почему мне нельзя съездить?

- Ну ладно, - вздохнул майор. - Придется полковнику донести, пускай он решает.

Я остался в полной растерянности и расстройстве - сумку терять мне не хотелось.

Мне казалось, что майора нет полчаса, я даже замерз.

Потом он вышел мрачный, но деловитый.

- Я съезжу, - сказал он, - с шофером, а вы возвращайтесь на завтрак.

- Нормально, - ответил я. - Мне нетрудно. Сейчас сгоняем и обратно.

Я мог бы оставить его здесь. Мало ли что можно внушить испуганному майору! Но я подумал, что мне даже удобнее вернуться в подземелье вместе с Хромым, ведь надо преодолеть часового, спуститься вниз...

Я лишь навел на него некоторое внутреннее недоумение, смешав мысли, от чего он тупо смотрел на меня, когда я устраивался рядом с ним на заднем сиденье.

- Поехали, - сказал я водителю, который следом за нами влез в машину, но ничего более не делал.

Водитель обернулся к Хромому, тот проморгался, надвинул фуражку на брови и сказал:

- Тебе же велели!

- С вами не разберешься, - сказал водитель.

Ехать было недалеко, но я не хотел давать Хромому возможность опомниться и задуматься на тем, почему я возвращаюсь в шахты.

- А вы сами не фотографируете? - спросил я.

Хромой ответил обалделым взглядом.

- Ведь у вас такие здесь пейзажи, - сказал я, - просто одно удовольствие производить съемки. Я бы на вашем месте и видео купил.

- На какие шиши? - спросил Хромой.

- Это не так дорого, - сказал я, - ведь у вам семья? Дети? Вот видите двое, а ведь детей надо фотографировать, потом память остается. Мы когда вернемся, я обязательно сделаю фотоснимки ваших детей и пришлю. Нет, не надо благодарности, это из чувства взаимности, вы так хорошо нас встречаете.

Водителю этот разговор не нравился, по затылку видно.

- Слушайте, - сказал он майору, что было неуставным обращением, - а ведь часового сняли, я слышал, что полковник собирался снять.

- Да погоди ты! - рассердился майор Хромой. - Мы еще не доехали.

И тут мы встретили часового - водитель как в воду глядел.

Часовой брел по мокрой сизой дороге, перепрыгивая через трещины и лужи, навстречу нам. Выехали бы мы чуть позже - отыскать мою сумку было бы труднее.

- Садись сюда, - крикнул водитель, - а мы к тебе в гости. Ключи с собой?

- Я обедать иду, - сказал часовой, хотя обедать было еще рано.

"Ну и распущенная у вас часть, майор", - хотел сказать я, но, конечно, не сказал. Хромой не должен меня опасаться.

- Садись, садись, - велел майор, - сколько раз говорить! Вот наш гость в шахте аппаратуру забыл.

Часовой, молодой, действительной службы, с ровным розовым глупым лицом, спросил:

- Какую такую аппаратуру?

За шпиона он меня принял, что ли?

- Фотоаппарат, - сказал я.

Перед воротами мы остановились, часовой ворчал, словно рассерженный медведь.

Любопытно, они успели лампочки вывернуть? Нет, решил я, не будут они этого делать, теперь не надо.

- Подождите здесь, - сказал я, когда часовой открыл дверь в бункер. - Я на минуту.

Майор, конечно же, не стал меня оставлять одного.

- Не положено, Гарик, - сказал он.

Подслушал, значит, как меня кличет любимый генерал.

- Не положено - полезем вместе, - сказал я. - За компанию что-то уже натворили?

- Натворили? - нахмурился майор.

Когда мы спустились на лифте на нижний этаж, он спросил:

- Хоть помнишь, где посеял?

- А мы тут шли?

Но он уже был в моих мягких пальцах - одурачить одного майора, тем более неуверенного в себе, растерянного и принявшего для храбрости граммов триста, для такого бандита, как я, - легче легкого.

- А где же еще идти? - спросил Хромой.

Теперь напрягись, космический урод, Гарик Гагарин! Проведем образцовый допрос сомнительного майора.

- Посмотри на меня, - приказал я майору.

Я уже увидел мою сумку, вон она лежит, удачно положенная мною час назад за упавшим стулом.

Хромой смотрел на меня с готовностью, потому что ему показалось, что он слышит голос своего начальника.

А теперь он и видит своего начальника и пытается понять, что тот здесь делает.

- Товарищ полковник!

- Без разговоров, - осадил его я. - Этот самый, приезжий фотограф - он что-нибудь узнал?

- А я его и близко не подпустил. - Майор обрадовался ясности.

- Не подпустил? - Я был язвителен. - А где же, прости меня, ты его оставил?

- А он... он где-то здесь... - Майор принялся оглядываться.

- Не ищи его, он уже там, - сказал я.

Тут я увидел, что Хромой полез за пушкой.

- Погоди, - сказал я, - сначала пойдем посмотрим на него. Ты же не хочешь детей сиротками оставить?

- Почему?

- А потому, что эти гады спецрейсом прилетели, забыл? С Овсепяном. Ясно? От нас не отвяжутся. Убивать нельзя.

- Да я только попугать, - виновато произнес Хромой.

- То-то, смотри.

Ему приходилось нелегко. Он не мог не верить глазам - в нескольких шагах стоял любимый (или нелюбимый) начальник. Но ведь я гипнотизер-любитель, я могу воздействовать на людей, но, во-первых, никогда не учился этому, во-вторых, всегда стесняюсь - какое я имею право лезть грязными руками в разум чужого человека? Я же не фашист! Не какой-нибудь Судоплатов...

- Он не пронюхает? - спросил мой Шауро.

- Чего? - Как в Хромом боролись страх, осторожность и желание довериться Шауре!

- Сам знаешь чего! - Мой Шауро рассердился. - Я же не прошу тебя лишнего говорить! Я боюсь, что стенка тонкая!

- Да ты сдурел! Она в три кирпича.

- Пойдем проверим, не нравится мне это.

Он пошел к тупику, за которым находились замурованные помещения. Я наклонился поднять сумку и потерял контроль над Хромым. И когда выпрямился, он уже прижался к стене спиной - он перепугался всерьез.

- Пошли, пошли. - Мне пришлось взять его локоть, физический контакт усиливал мой контроль.

Хромой покорно пошел к стене.

Он бормотал невнятно, но смысл был ясен.

- Ты, это... не понимаю, кто тут и как тут, что говорить, ты хотя бы объяснил...

- Вот тут? - спросил я, не отпуская его локтя.

- Ты же знаешь? - В голосе звучал вопрос.

- Что я знаю - тебя не касается. А с той стороны, там надежно?

Я предположил, что если часть этого подземелья ими замурована, то никакого входа отсюда нет. Замуровать нечто и скрывать его от Москвы означало достаточно серьезную тайну. Но к тайне надо иметь доступ. Иначе она уже не твоя тайна. А доступ мог быть с другой стороны.

В то же время я боялся задавать прямые вопросы, на которые Шауро наверняка знает ответ - сознание Хромого не настолько мне подчинялось, чтобы не вырваться из-под моей власти, как только я ослаблю хватку, и толчком к этому может быть неосторожный вопрос.

- Ты лучше знаешь, - сказал Хромой. Он дернул руку, стараясь освободить локоть.

Я решил - бывает же вдохновение! - задать вопрос совсем уж дикий:

- А людей оттуда убрал?

- Каких людей?

Мы стояли у самой стены. Я чувствовал, что там, по ту сторону стены, кто-то есть. Как чудовище, замурованное в горе... я чуял живое присутствие.

Ну не мог я раздвоиться! Я переключил внимание на то, что происходит за стеной...

Хромой рванулся, отскочил от меня.

- Стой! - Я кинулся было за ним, но он, находясь в полном смятении, кинулся бежать по коридору, проскочил мимо лифта и побежал вверх по винтовой железной лестнице.

Я за ним.

Нельзя было его отпускать. Черт их знает, как тут все организовано...

Я поднялся на лифте, но не догнал его. Человек грузный, немолодой, нетренированный... и все же он бежал, как заяц.

Он выскочил из бункера и начал наваливаться на дверь, стараясь замуровать меня внутри.

Он был вне себя, иначе подумал бы о возможных последствиях для своей карьеры.

Я навалился на дверь изнутри, он кричал солдатам:

- Давай сюда, изолируй его! Враг, враг!

"Почему враг? - подумал я. - Неужели он ничего лучше не придумает?"

Вдруг я увидел, что в широкую и расширяющуюся щель - ему меня все же не одолеть - влезла рука с пистолетом.

Ну сумасшедший, прямо сумасшедший!

Я отпрянул к стене, и пистолет начал стремительно вспыхивать, стрелять. Я слышал странный звук, как пули ударялись о бетон. Я считал выстрелы.

Потом снаружи загремели, искаженные преградой, голоса, дверь в бункер, способная выдержать атомное попадание, замкнулась... я остался графом Монте-Кристо, узником подземелья, железной маской...

Тишина.

Я даже и не думал, что бывает такая тишина.

Вот дурак... эта мысль относилась и ко мне и к майору. Два дурака пара. Я дурак - попался. Он дурак - себя разоблачил.

Интересно, что за чудовище таится там?

Что ж, пойдем, еще раз посмотрим на перегородку - зачем терять время попусту? Надеюсь, у него нет шлюза, чтобы меня затопить? Это было бы красиво, как в американском боевике.

А может, они сейчас устроят за мной охоту? Что у них есть? Один "Калашников". Этого недостаточно, чтобы меня выловить. Три человека...

Но они не посмели сунуться за мной. Все-таки майор Хромой не был по-настоящему боевым фельдмаршалом. Трусил он. Сейчас помчится в Максимовку советоваться с полковником.

Они выбрали третий путь, который не исключал и бегства к полковнику.

Трень!

Свет погас.

Простите, я вам не крот, чтобы совершать подвиги в кромешной тьме. И я так надеялся, что наверху нет рубильника... есть, однако!

К счастью, у меня неплохая пространственная память.

Я зажмурился, чтобы не было так темно, и отправился в путешествие к той самой стене.

Добирался я до нее минут десять, включая винтовую лестницу на четыре этажа вниз, и наконец прижался к холодному бетону, за которым мои тонкие чувства улавливали биение биологической жизни. И если вы мне не верите, то вряд ли вам стоит встречаться с нами, братьями по разуму. Контакта не будет!

Я пошел вдоль стены, простукивая ее костяшками пальцев и стараясь уловить волны, исходящие из того пространства.

Майор фактически признал, что в бункере есть второй вход. Надо пробиться вовнутрь.

Эта процедура заняла еще минут пятнадцать.

Спасение все не шло, а ногти я сломал. Хоть я могу сосредоточиться и ударить в нужную точку в нужный момент, мне не мешает иметь инструмент или взрыв-пакет. Руки - хороший инструмент для игры на рояле, но не для проламывания бетонных стен.

На мое счастье, ставили эту стену в высшей степени халтурно, стройбатовцы делали - а вы же знаете, какие они мастера!

Я отыскал методом тыка самый слабый участок стены и смог протолкнуть внутрь висевшую на проржавевших палках арматуры глыбу рассыпчатого бетона.

Потом прополз на ту сторону Тайны.

Там тоже было темно.

Но не так безнадежно темно, как в основном бункере.

И когда я прошел ощупью метров пятьдесят, то увидел вдали свет голой лампочки.

Я утроил осторожность.

Там могла ждать опасность, засада, гибель...

Впереди слышались голоса, придавленные низким потолком. Раздался звон.

Я оказался в небольшом зале, заставленном ящиками.

Ящики давали достаточное прикрытие.

Наконец я смог выглянуть из-за последнего штабеля.

При неярком свете голых ламп несколько человек снимали одинаковые бутылки с не спеша плывущего транспортера и ставили в ящики.

Я сунул руку в ящик рядом.

Мне досталась бутылка водки "Максимовка". Наклейка изображала обнаженную женщину в бане, создание руки народного художника Пластова.

Конечно, можно было бы и посмеяться, но этот подпольный заводик был достаточно осязаемым источником колоссальных доходов, и ради него вполне можно разделаться и с неким Гариком, и с генералом в штатском, заплатив потом за их смерть по существующему курсу в соответствующей прокуратуре.

Наверное, та же мысль пришла в голову и моему отважному дяде Мише, который в этот момент догнал меня.

Его сопровождал полковник Овсепян, который почему-то повторял:

- Ума не приложу... ума не приложу, как я упустил... ума не приложу.

А я уже знал, что Овсепяна потому и послали сюда, что на него была надежда в управлении, без помощи и крыши которого полковнику никогда бы не купить "мерседес" и не поддерживать деловые отношения в районе.

Дядя Миша был согласен с моим диагнозом:

- Им проще было бы с нами расправиться. Два лишних трупа в такой большой стране - разве это много?

- А я? - спросил Овсепян.

- С вами сложнее, - сердито ответил дядя Миша. - Вас пришлось бы тоже убрать. Вы слишком много знаете. Как в старом шпионском фильме.

- Я тоже так думаю, - печально согласился Овсепян. Он почему-то погладил дядю Мишу пальцами по рукаву.

- Но я вам крайне благодарен, - сказал дядя Миша, может быть, почти искренне. - Вы так испугались за моего юного друга, когда он ринулся за любимой сумкой, что я понял - вам известна тайна страшного подземелья.

- Я как раз намеревался вам сказать, - поспешил с ответом Овсепян. - И как только вы спросили... разве я чего-нибудь скрыл?

- Лучше поздно, чем никогда.

- И лучше войти в дверь, чем ломиться сквозь бетонную стенку, - добавил я.

- Без тебя мне было бы труднее отыскать этот заводик, - сказал дядя Миша, и я понял, что в этой успешной операции моя роль так незначительна, что ею можно было бы пренебречь. Но генерал настолько великодушен, что даже человеку-приманке говорит спасибо.

Грузчики восточного типа, которые трудились на заводике, весьма удивились, увидев, как по проходу между ящиками шагают неизвестные люди, включая армянского полковника. Но работать не прекратили.

- Дурак Хромой застрелился, - сказал дядя Миша. - Это им и спутало все планы.

- Это ужасно, просто ужасно, - сказал Овсепян.

Он первым подошел к солдату, который стерег вход к Ал и-Бабе, и сказал:

- Выпусти-ка нас.

- Слушаюсь! - Солдат вскочил и нажал на что надо - ворота раскрылись.

Он смотрел нам вслед. Грузчики тоже смотрели нам вслед.

Мы вышли на высокий берег реки.

Я вынул из сумки аппарат и сделал два удачных кадра.

- Мы пойдем прямо на аэродром, - сказал дядя Миша. Потом обернулся к Овсепяну и предложил: - Если вам нужно, то оставайтесь.

- Нет, это не по моему ведомству, - вежливо ответил Овсепян вовсе без акцента. - Пускай военная прокуратура занимается.

До аэродрома пришлось пройти километра три, но нас никто не обогнал и не увидел.

В самолете дядя Миша сказал:

- Может, и лучше, что мы ничего не нашли.

6. ЛАВРЕНТИЙ БЕРИЯ

В мире без времени нет автомобилей, и огонь зажигается нехотя, горит так, словно ему не хватает кислорода. А может, и в самом деле не хватает.

Если ты простой человек, то ходи пешком, благо что никто здесь не устает, никто не может проголодаться, испытать жажду или желание заснуть. Можно обойти за два-три года весь материк, такие попытки бывали, но никто из путешественников не возвратился назад.

Чумазилла говорила, что есть мнение: Земля уже не круглая, а так, дощечка в океане.

Особы высокопоставленные - даже в Чистилище такие водятся - ногами ходить не любят. Для них есть два вида транспорта: телеги или кареты, запряженные велосипедистами, и портшезы - крытые носилки.

У Лаврентия Павловича был автомобиль "паккард" 50-х годов. Спереди сидел водитель, он командовал четырьмя велосипедистами, а на заднем сиденье располагался сам консул, порой он сажал к себе кого-то из нужных людей, чтобы поговорить. Иногда с ним рядом ездил охранник. Велосипедисты набирались из бывших сотрудников органов и были вооружены хорошими боевыми арбалетами. Лаврентий Павлович брал охранника лишь в крайне опасном случае.

В тот день велосипедисты устали: четыре ездки из города на Взморье любой завоет.

Они вяло нажимали на педали, и Берия, хоть и очень спешил, потому что им владело чувство мести и оскорбленного достоинства, свойственное проигравшему игроку, понимал, что ему ничего большего из "коней" не выжать. Хоть и сотрудники.

В мире без времени трудно заставить человека делать то, что тебе хочется, а ему вовсе не нужно.

Но методы есть.

У всех сохранился страх перед болью.

Память о боли.

И ее можно возвратить. Об этом лучше всех знали бывшие сотрудники Лаврентия Павловича, попавшие сюда в страхе перед своими бывшими коллегами и жертвами. Неизвестно, кто страшнее. Пожалуй, свои.

Наверное, для нормальной жизни четвертое путешествие Лаврентия Павловича за один день - немыслимое предприятие.

Но кто мерил день в мире без времени? Там никогда не наступает ночь и никогда не встает солнце. Раз нет времени, то нет температуры, нет дождя и снега, нет ветра и облаков. Если бы Лаврентий Павлович возил с собой песочные часы, они могли бы рассказать объективно, сколько миновало отрезков времени. Они умеют мерить уровень воды в пересохшей речке.

Лаврентий Павлович чувствовал, что устал. Устал от того, что не имел возможности прервать череду дел, интриг, споров и передвижений.

Но отдыхать нельзя.

Потому что каждое поражение рождало в этой удивительной натуре не смятение и не упадок сил, а немедленное желание вновь ринуться в бой.

Кто бы ни был врагом Берии, тот всегда проигрывал ему в беспощадности.

Сейчас Берия был разгромлен собственными союзниками, которые воспользовались его кратким отсутствием, чтобы не дать ему взойти на трон. Но они не были беспощадны. Они полагали, что он смирится и будет работать вместе с ними, ибо это разумно. Правда, не первым, но оставим ему силу и права второго.

Глупцы, решившие, что одолели невысокого плотного плешивого вождя, который - ну что поделать - раздобыл в этом мире старую шляпу и носил ее, как носил на парадах, стоя рядом с Хозяином.

Дважды велосипедисты останавливались и переводили дух.

Берия не торопил их. Понимал, что они уже износились и следует поискать им смену. К примеру, говорят, что где-то на берегу Рижского залива есть общество "Здоровое тело". Надо проверить.

Затем мысли Берии перетекли в иное русло - к делам более важным. Во-первых, следовало решить, как избавиться от консулов - если они сумели объединиться и единогласно отвергнуть его кандидатуру, значит, будущее ничего хорошего не сулит. Они его не только не выносят, они его заслуженно боятся. И при первой же возможности постараются убить. Нельзя поворачиваться к ним спиной. Ведь не будь они слюнтяями, способными лишь говорить и готовыми тут же переложить грязную работу на его плечи, то давно бы убили. Нашли бы легальное основание... А у них даже нет палача. Честное слово - на все государство нет палача! У Лаврентия Павловича даже среди велосипедистов по крайней мере три бывших исполнителя.

Не додумав важную мысль, Берия вдруг спохватился: кто и почему подслушивал в ресторане на Взморье? Это люди изнутри или снаружи? Разница могла оказаться жизненно важной.

Девицей он займется. Никуда она не денется.

Сначала надо запустить основную машину.

К счастью, жизнь подарила ему удивительных, исключительных агентов.

Пока они у него в руках, пока они в безопасности - черта с два консулы посмеют поднять на него хвосты! Чаянов знает об агентах, но кто они - лишь догадывается.

И такие козыри всегда радуют.

Не зря мы живем на свете, если еще можем вербовать и держать в норме таких людей!

Ни в коем случае нельзя оставлять экипаж возле Шахматного клуба.

Кто за ним следит, кто ему изменил, кому он случайно попался на глаза все приходится учитывать.

Центральный шахматный клуб располагался в самой глубине Елагина острова - никогда не догадаешься снаружи.

У входа сохранилась вывеска "ЦПКиО им. С.М.Кирова".

Для ленинградцев эта надпись легко расшифровывалась, а для приезжих, наверное, казалась египетскими иероглифами.

Потому все, кто знал, называли парк Елагиным островом.

Берия сошел на землю и велел велосипедистам ехать дальше.

Они знали куда.

Мостик через протоку был ветхим и опасным. Кое-где доски пропали, в длинных дырах виднелась серая вода.

В одном месте Лаврентию Павловичу пришлось замереть и потом прыгнуть вперед. Прыжок вряд ли был красивым. Главное - не попасть в воду. Даже если и вылезешь, промокнешь до нитки, а здесь все так плохо сохнет!

Лаврентий Павлович пошел по дорожке в глубь острова. На дорожке валялись ветки, куски истлевшей бумаги, проржавевшие консервные банки, подметка, рваная зеленая фуражка. Кое-где на голых стволах были прибиты картонные стрелки с надписью "ШК", что означало - Шахматный клуб.

Сам клуб таился на поляне, между Елагиным дворцом и летним кафе.

Это была истоптанная поляна, с эстрадой, длинными скамейками и несколькими столами, видно, притащенными с разных концов парка или из других мест. Далеко не все столики были шахматными, но все раскрашены белыми и черными квадратиками.

Это и был Центральный шахматный клуб.

Людей там оказалось немного: был промежуток между большими турнирами, а Лаврентий Павлович об этом знал, потому что не раз сюда заходил. Он любил поглядеть, как играют другие, но сам не садился: не хотел, чтобы его обыгрывали.

Шахматисты в основном сидели за столиками.

Но не все.

Некоторые лежали или сидели на земле, другие разгуливали между столиками, наблюдая за игрой своих коллег либо просто беседуя.

В сторонке, возле виселицы, на которой висел труп, стояли действующий чемпион мира Эдик Мирзоян и главный судья федерации Хлопский, он же бессменный шахматный палач.

К ним и направил свои шаги Лаврентий Павлович.

По дороге он остановился у столика, за которым играли Майоранский и Лядов. Они играли блиц, и их руки, совершив движение над доской, неслись к кнопке шахматных часов, чтобы остановить бег времени. Шахматные часы, разумеется, не работали.

Майоранский с Лядовым были так поглощены партией, которая перешла в эндшпиль, что не заметили Лаврентия Павловича. Тот и не стал привлекать к себе внимания, а отошел к виселице, чтобы поздороваться с чемпионом и палачом.

- В чем проблемы? - спросил он.

Он не поздоровался, потому что в мире без времени редко здороваются, не принято. Приветствие после разлуки тоже рождено движением времени. Если время стоит на месте, то нет расставаний и встреч.

- Надо его снимать, - сказал Хлопский.

Это был очень высокий мужчина, схожий по форме с веретеном, так как шире всего он был в бедрах. Он напоминал также скульптуры египетских фараонов периода вырождения династий: маленькая головка с большой нижней челюстью, округлый животик, широкие бедра и ноги, заканчивающиеся маленькими ступнями.

Оскар Хлопский в шахматы играл плохо, но любил игру и не мог представить себя вне ее. Поднимаясь по общественной лестнице, он стремился наверх именно для того, чтобы на общественных началах занимать места в шахматных федерациях. В той жизни он дорос до поста замминистра топливной промышленности и члена Московской шахматной федерации. Но после крушения Хрущева потерял свой мирской пост, а затем его, как раз под новогоднюю ночь, изгнали из федерации как ненужного более функционера. Вот он и оказался в мире без времени. В нем он возвратился в федерацию, больше того, стал ее воссоздателем.

Оскар Хлопский был одним из немногих обитателей Чистилища, полностью довольных своей судьбой и полагавших, что им в жизни повезло. Он не только стал главным судьей федерации, но и видел перед собой будущее, лет на двести вперед, в котором он занимал бы тот же пост.

Лаврентия Павловича Хлопский ценил, так как полагал в нем увлеченного своим делом коллегу, который также всего добился именно здесь. Поэтому радостно принялся объяснять чекисту, что же беспокоит верхушку шахматного истеблишмента.

Повешенный возле шахматных столиков международный гроссмейстер Кремерс вот уже несколько дней как стал подавать признаки жизни. Следовало решить, казнить ли его еще сильнее, как требует устав шахматного общества, либо объявить амнистию и оживить без всякой надежды на то, что его мозг сохранил свои способности. Все-таки он уже месяц условно висит у эстрады.

- А как проявляется? - спросил Лаврентий Павлович.

- Посмотрите на пальцы, - сказал чемпион Мирзоян.

Лаврентий Павлович присмотрелся. Чемпион был прав. Примерно через минуту наблюдения за голубыми отекшими пальцами повешенного Берия уловил легкую судорогу, движение ногтей.

- И веки дрожат, - сказал Хлопский.

- Понятно, - ответил Берия.

Это и в самом деле была нелегкая проблема.

В мире без времени человека убить нелегко. Он приобретает дополнительные системы прочности. Не раз расстрелянные из пулеметов, убитые ударом дубинки люди через некоторое время оживали, кто дома, а кто в могиле. Издавна уже было принято оставлять мертвеца на некий срок в морге, чтобы убедиться, умер ли он на самом деле.

Но как оставишь в доме шахматиста? У шахматиста нет дома, нет крыши над головой. Шахматист - одни из немногих здесь людей, у которого есть цель в жизни, есть друзья и спутники, соперники и враги. Его жизнь куда более наполнена, чем жизнь иных обитателей гетто. Шахматист, нашедший путь к игровой площадке, остается тут до смерти, до настоящего перехода в небытие. И к тому есть различные пути.

Например, ты можешь проиграть турнир, в котором ставка - твоя жизнь. Правда, такие турниры заканчиваются на небесах. Чаще всего когда речь идет о чемпионском титуле.

Кто-то сказал, что шахматные поединки подобны боям гладиаторов.

Давно сказал.

И шахматисты усвоили это правило.

Эдик Мирзоян за свою шахматную карьеру лишил жизни уже шестерых гроссмейстеров - своего рода рекорд.

Нет, сам он никого не убивал. Его дело - выигрывать.

А потом уж в дело вступали судьи.

И зачастую на казнь претендента приходило больше зрителей, чем на сам турнир. Правда, чаще зрители съезжались к началу боя и оставались до казни.

Как-то Лариса Рейснер попросила Лаврентия Павловича как отвечающего за безопасность в столице запретить эти страшные поединки.

- Ты не права, Лариса, - ответил Берия. - Борьба за шахматную корону пожирает всего человека, настоящий гроссмейстер не мыслит себя без шахматных побед. Скажи мне, чем шахматист может быть награжден? В чем его слава или гибель?

- Они могут встретиться вновь.

- Чепуха. Это было хорошо, когда в шахматы приезжали играть из других стран или континентов, когда шахматисты получали громадные деньги и должны были придумать, на что их истратить. На что победитель истратит гонорар? На новое одеяло, чтобы мягче лежать у столика? Они страшно надоели друг другу. И возможность с помощью игры, своего ума, своего таланта избавиться от надоевшего конкурента - разве это не счастье?

- Вы монстр, Лаврентий Павлович, - сказала Лариса.

- Значит, они - монстры. Я ни с кем не играю на жизнь.

...Берия стоял под виселицей и смотрел, как оживает, цепляется за крохи жизни отвисевший свое Кремерс.

- Может быть, вернем его? - вдруг спросил Мирзоян.

- И тогда вы лишитесь славного трофея, - сказал Хлопский. - Я лично за то, чтобы историческая справедливость восторжествовала.

- Ах, как мне все это надоело, - вздохнул Мирзоян, или Дюка, как его звали коллеги.

- Я за стремянкой пошел, - сказал главный судья.

- Какие у вас творческие планы? - спросил Берия. - Будем ли мы свидетелями новых достижений?

Мирзоян не ответил. Он стоял, запрокинув голову и вглядываясь в лицо повешенного соперника.

- Мне интересно смотреть на убийц, - сказал Берия. - А у вас такая же психология?

- Молчи, палач! - ответил Мирзоян, он не смотрел на Берию.

- Когда-то, а значит - скоро, придет молодой волк и тебя сожрет.

- Этого не будет. Я навечно останусь молодым. Самым молодым чемпионом мира, понял, мент поганый?

Слово "мент" пришло в язык позже, чем Берия ушел из мира. Поэтому он не понял его, но ощутил оскорбительность.

- Я дождусь, когда тебя тоже повесят... чемпион! - в сердцах ответил Берия. Хотя давал себе слово - забудь о мести! Это самый непродуктивный способ сводить счеты с жизнью.

Берия отошел к Майоранскому и Лядову. Они продолжали играть, не обращая внимания на разговоры у виселицы.

- Отойдем, - предложил он, - погуляем?

Его агентам не хотелось прерывать партию. Они относились к числу истинных рыцарей шахматной игры, им она не надоедала, и им неинтересны были корыстные и тщеславные расчеты великих шахматистов. После того как, намаявшись в Чистилище, они отыскали для себя шахматный угол, их жизнь приобрела новый смысл. Они даже не заметили, что эту жизнь им устроил Лаврентий Павлович, который провел с ними беседы, долгие, за ненадобностью торопиться, душевные, вытащил из них все, вплоть до мелких слабостей, и обнаружил общую для Лядова и Майоранского страсть к шахматам. Это позволило ему отправить их в шахматный лепрозорий, подальше от любопытных глаз. Ну кто будет искать агентов Берии среди шахматистов? Какой прок от шахматиста, который лишь об одном мечтает - чтобы его не трогали, не выгнали с площадки.

- Сейчас, - сказал Майоранский, - у меня проходная пешка.

И продолжал метаться руками: кнопка на часах - фигура - кнопка фигура...

Пешка не прошла в ферзи. Лядов нашел опровержение на мастерском уровне. Берия подумал, что если в чем-то и есть прогресс в Чистилище, то в шахматной игре. Ведь мозги работают, кое-как, но работают. А это значит, что могут обучаться.

Они прошли мимо виселицы.

Палач как раз спускал с виселицы тело Кремерса, короткое, широкое костлявое тело.

Мирзоян, хоть ему не нужно бы трогать убитого, помогал палачу.

Берию охватило лукавое чувство. Оно всегда в нем жило. Если есть жертва, а даже и не жертва, а просто человек рядом, то надо его поймать так, чтобы можно было унизить. Это мальчишеское чувство. Испорченные мальчики любят подложить учителю кнопку на стул, а на приеме, ставши министром, подложить нижестоящему торт, почуяв на то желание вождя. Не под каждого положишь.

- А ну, мальчик, - сказал Берия, - поможем главному судье, а то неловко получается.

- На это есть перворазрядники, - сказал Майоранский, который дорожил своим реноме кандидата в мастера. Лядов, перворазрядник, ничего не успел придумать, прежде чем Берия подтолкнул его к виселице. И ему пришлось подставлять руки.

- И ты иди, Лев Яковлевич, - сказал Берия. - Нехорошо бросать товарища в беде. Скоро вам на задание выходить, а вы еще в бою не обтрепались.

Майоранский сделал шаг к виселице, но тут покойник, которого уже вытащили из петли и укладывали на землю, шевельнулся, будто сделал попытку вырваться.

Майоранский отшатнулся, схватил Берию за рукав и прошептал:

- Я боюсь, боюсь, я покойников боюсь!

- Кончай врать-то, - сказал Берия. - Что я, твоего дела не читал?

- Там неправда, все клевета, - откликнулся Майоранский.

Он так испугался, что потерял часть своего интеллигентного облика. Майоранский всегда старался выглядеть настоящим интеллигентом, для чего носил бородку клинышком. Так в советских фильмах изображали меньшевиков или даже троцкистов.

Видно, он в том мире был полноват, отрастил брюшко, и ему шло бы пенсне. Но здесь он потерял вес, не смог законсервироваться. Бывший толстяк.

Таких здесь немало. Есть даже бывшие богатыри.

Берия с интересом смотрел на Майоранского. На лице профессора отражался ужас и какой-то странный восторг.

Как же эти люди называются? Ему же говорили, есть специальное слово.

- Ты некрофил, - вспомнил Берия нужное слово.

- Ни в коем случае! Только не это!

- А что?

- Старый, нервный человек. У меня деликатная конституция.

Нужда в участии Майоранского уже миновала. Лядов помог Хлопскому уложить труп на землю.

- Как ваше мнение? - спросил главный судья у профессора. - Он будет жить?

- Без сомнения, - ответил Майоранский, не глядя на кадавра.

- Я протестую, и вы знаете почему, - вмешался Эдик Мирзоян. - Если бы проиграл я, Кремерс добился бы моей смерти. Оживши, он станет моим злейшим врагом. Всем известно, что случается с зомби.

Все согласились. Были уже случаи, когда недоубитые мертвецы возвращались к жизни полоумными убийцами, неадекватными людьми. Порой из всех человеческих чувств в них оставалась лишь месть. Они становились бессмысленными и беспощадными охотниками за теми, кого полагали своими обидчиками.

- Тогда надо голову отрезать, - сказал без радости Хлопский. Последняя милость - так называлась эта процедура - входила в его обязанности.

- Я топор принесу, - вызвался Эдик.

Подошли другие шахматисты, стали смотреть на оживший труп, но Берия подтолкнул Майоранского, который никак не мог сделать шага в сторону, где их ждал Лядов. Лядов вытирал руки песком, он сохранил в себе разумную брезгливость.

Берия шел в центре, шахматисты - справа и слева.

- Наше время наступило, - сказал он, когда они отошли на порядочное расстояние от шахматной площадки. - Достигнуто решение.

Майоранский спросил:

- Вы гарантируете, что мы останемся живы?

- Я ничего не гарантирую, - сказал Берия. - Я не специалист.

- Я бы и сам не смог гарантировать, - заметил Лядов.

Лядов был похож на Суворова, но помоложе того фельдмаршала, которого изображают на портретах, будто никто его раньше сорока и в глаза не видал.

Он был прям спиной, скор в движениях, и на голове поднимался суворовский хохолок. Но лицо у этого молодого человека было немолодым оттого, что тонкую кожу лица изрезало множество морщин и морщинок.

Берия присел на поваленное дерево. Лядов послушно опустился рядом, а Майоранский отошел в сторону. Он все время пытался держать дистанцию между собой и Берией.

Лядову все это было интересно и даже забавно.

Майоранскому страшно. И страх его разделялся между Берией и предстоящим заданием.

Он не мог понять, что же хуже.

Все хуже.

Майоранский был большим специалистом. Всемирно не известным. По ядам и отравлениям.

Он был никому не известен, потому что всю жизнь проработал в самой секретной лаборатории КГБ.

Его шеф, генерал Судоплатов, наблюдал за активной деятельностью Майоранского со смешанным чувством брезгливости и возмущения. Для близких людей у Судоплатова не было иного обращения к Майоранскому, как "эта сволочь". Но он же сам подписал документы на орден Боевого Красного Знамени после удачной смерти чехословацкого президента Бенеша, который срывал все наши попытки осуществить в Праге настоящую революцию. А сволочью Судоплатов называл Майоранского после того, как побывал у того на опытах.

Это так и называлось - побывать на опытах.

Некоторым нравилось. Некоторые избегали таких визитов.

Майоранский проводил испытания ядов на глазах у генералов, чтобы они были в курсе его изобретений и открытий. Некоторые не выдерживали криков и мучений бывших писателей или инженеров. Одно дело, когда ты просто избиваешь жертву сапогами или ломаешь ей пальцы. Это просто, это понятно "детям" Дзержинского. Но иное дело, когда у тебя на глазах синий человек, исторгая рвоту, хрипло молит о смерти, когда страшные корявые судороги никак не приносят этой смерти, а Майоранский с помощью сотрудников делает все, чтобы возвратить жизнь жертве только для того, чтобы назавтра повторить опыт и выяснить, что же помешало подопытному преступнику эффектно умереть вчера.

Когда Майоранский был посажен вместе с Судоплатовым, он получил скромный срок - все же не палач, а ученый, - и принялся осыпать соответствующие органы письмами и прошениями, доказывая, что всю жизнь бескорыстно трудился на благо Родины, ничего не нажил, кроме гастрита и геморроя, награжден и отмечен и может принести большую помощь, так как ему известны способы истребления империалистов. Отсидевши, по протекции старых друзей он получил незаметное место в Институте биосинтеза и стал ходить на работу, ставить плановые опыты и ждать, когда же вернется настоящая власть, которая вытащит его из забвения. И даст достойный пост. И право закончить свои революционные опыты по прекращению жизнедеятельности живых организмов под влиянием внешних агентов.

А потом случилась нелепая история.

Бывают же ошибки и в работе органов.

Особенно если они попадают под топор каких-нибудь глупых и даже либерально-преступных реформ.

Его узнали на улице. Просто на улице. Бывшая медсестра.

Медсестер Майоранский не терпел. У них, как правило, были слабые нервы. Специальный помощник Майоранского по кадрам старший лейтенант Госбезопасности Лютый (фамилия, а не прозвище) следил за психическим состоянием младшего персонала, без которого, к сожалению, в большом деле не обойдешься. И если усматривал опасные тенденции, сестры и санитары ликвидировались или становились подопытными объектами без права выжить.

Эта медсестра очень хотела жить. Она отдавалась любому солдату на скамейке в служебном помещении, она была льстива и послушна. Лютому бы заметить и ликвидировать, но бывает же - была она нежно хороша настолько, что у Лютого не поднялась рука. Он хотел обладать ею и дальше. Вот Лютый и помог ей сактироваться в обычный лагерь, а потом на поселение. Сам он в пятьдесят третьем смог избежать наказания, но был уволен из органов, уехал в Краматорск, где жила эта Альбина, и женился на ней.

Разумеется, служба ликвидации выследила этого Лютого, и он был уничтожен. А о ней не догадались. Не проверили. Лютый, хитрец, сделал ей липовые документы.

Если бы не ликвидация Лютого, правильная сама по себе, эта Лялька не стала бы искать Майоранского, не потратила бы месяцы и годы, чтобы вычислить его после выхода на свободу. Увидела на улице и подошла.

А подойдя, нагло сказала:

- Я убью тебя. Но не сейчас. Перед этим ты, трусливая скотина, помучаешься. Ты будешь ждать смерти, ты будешь молить о ней. И знать, что твои часы отстукивают последние дни.

И последние дни декабря 1964 года профессор Майоранский, заслуженный деятель науки, видный и способный биолог, специалист по отравлениям газами и ядами, провел в страшном ожидании смерти. Он исхудал, бородка клинышком вылезла, он не мог уже соответствовать скромным желаниям своей сожительницы. Он знал, что Лялька его убьет.

И в ночь на 1965 год он увидел, как у дома остановилось такси, а из такси вышла Лялька. С ней какой-то мужчина.

Звонить в милицию поздно. Да и станет ли милиция его защищать?

Майоранский убежал в ванную и заперся там.

Он был один в квартире, сожительница уже уехала на Новый год к маме. Майоранский сидел в уборной, когда они позвонили в дверь. И Майоранский умер от страха.

Он очнулся в мире без времени.

Там он вскоре встретил Лаврентия Павловича, который не был его непосредственным начальником, но не раз заглядывал в лабораторию на показательные опыты по воздействию на преступные организмы отравляющими веществами. Ничего забавного Берия в том не усматривал, но уклоняться от посещений, подобно другим генералам, не считал нужным. Служба бывает приятной, но чаще она неприятна. Чем легче и тверже ты преодолеваешь неприятности, тем выше взойдешь по служебной лестнице.

Майоранский, испытавши страх, постепенно забыл о нем и стал в Чистилище тосковать. Даже искать путей обратно, так как понял - разоблачение было случайностью, может, оттого, что он так его ждал. Больше оно не повторится.

Но отпустить его обратно никто не мог. И не хотел. Он как бы угодил из одной тюрьмы в другую, бессрочную.

Встреча с Лаврентием Берией сначала испугала бывшего завлаба, но Лаврентий Павлович ничего от него не требовал, даже не очень признавал. Но и не отпускал.

Следил и даже как-то защитил от психа. Психи - о них особая речь бывает, мотаются по свету, хотят убивать или погибнуть. Кто чего.

Лаврентий Павлович не спешил.

Идею расправы с Верхним миром он сначала внушил глупому Грацкому, так что Чаянов осознал ее и посчитал своей, не связывая с Берией.

Чаянов от имени консулов поручил Берии осуществить ее.

Берия не хвастал своими победами. Ни перед кем. Ему достаточно было сознания того, что он победил. Таких людей мало. Побеждает и молчит. Зато такие люди могут побеждать снова и снова - их не так остерегаются, как следовало бы.

Мысль о необходимости спасти Чистилище от проникновения сверху, от неизбежной заразы и гибели, овладев консулами, стала его делом.

Еще до этого он стал холить и охранять Майоранского. А потом отыскал и Лядова. Как бы случайно встретил, а на самом деле нашел, потому что искал.

Именно такого.

Скромного, простого парня. Биолога из закрытого городка.

"Кто ищет, тот всегда найдет" - эти слова из советской песни были его гимном. Подпольным гимном.

Но Берия устроил фильтрацию. По всему городу Ленина. Он даже провел перепись населения. Трудно поверить. Конечно, далеко не все попались ему в тенета.

Зато каких полезных людей он приискал!

Лядов был сокровищем. Может, большим, чем Майоранский. Но Лядов был скромен и лишен инициативы.

Прошлая его жизнь состояла из удобных компромиссов.

Компромиссы не помогли. Оказался здесь.

Пришел Лаврентий Павлович и взял на себя функции государства, которому так честно служил Лядов.

Теперь он честно служил Берии.

Лядов был Берии мил и полезен - он не боялся, а намерен был работать по доброй воле.

Потому что в нем, в его маленькой как летний прудик душе тоже жила месть. Маленькая и терпеливая.

И потому неистребимая.

Лядову задерживали заработную плату. Затем вообще законсервировали городок, совхоз имени Максима Горького, Лядов был одним из последних, кто остался в городке, он не желал искать другой работы, раз любил ту, на которой провел уже четверть века. Один, в почти пустом городке, где даже свет и воду выключили, он пожелал себе смерти или забвения в ночь под Новый 1993 год. И очутился здесь.

Знать бы тогда Лядову, что через неделю за ним приедут из Семипалатинска-13, где на подобном же максимовскому предприятии разворачивается производство по контакту с одной азиатской страной... впрочем, Лядов об этом так и не узнал.

Потому что приехали седьмого января.

И никого в его квартире не нашли. Даже удивительно - все вещи на месте, а человека нет. И гитару не взял.

Решили, что ушел в лес, заблудился и погиб. Мало ли что может случиться с человеком в новогоднем лесу.

О нем помнила только первая жена - давно снова замужем, а сын Коля зовет отчима папой.

- Будьте готовы, - сказал Берия. - Я начал подготовку к акту. Строжайшая дисциплина. Считайте себя мобилизованными. Физически вы готовы?

Лядов пожал плечами:

- Я давно жду. Хочу посмотреть, как они запрыгают.

- Посмотришь.

- Появились новые средства? - спросил Майоранский. Он стремился к благородной деятельности. Он стольких убил, что считал себя совсем безвинным.

- Только что беседовал с доктором Фрейдом, - ответил Берия. - Вы получите уколы, которые позволят вам находиться в тылу врага трое суток. Надеюсь, что больше задерживаться не придется. Трое суток - это с запасом. Придется ехать на поезде.

- Мы не шпионы, - сказал Лядов, - нам нечего бояться.

- Тогда играйте в шахматы, - сказал Берия. - Только берегите себя. Не падайте, не ушибайтесь и не ввязывайтесь в турниры.

- Виселица по мне еще не плачет, - сказал Майоранский.

Он почесал жидкую треугольную бороду. Он думал. Берия мог следить за ходом его мыслей. Он не доверял. И правильно делал.

Отпустив биологов, Берия вышел с Елагина острова через мостик с другой стороны, куда уже подъехали велосипедисты. Они немного отдохнули.

- В Смольный! - приказал Берия.

От Елагина острова до Смольного путь неблизкий, особенно если ты едешь на машине, которую влекут за собой четыре велосипедиста.

Берия откинулся на кожаную спинку открытого лимузина.

Предстоял разговор с Леонидом Моисеевичем, доктором по прозвищу Фрейд. Доктор - маленький, деликатный, добрый - был постоянно робок и потому склонен подчиняться приказам: он выполнял их, потому что не знал, как их не выполнить. А согласившись, был дотошен в исполнении, потому что честен. Он всегда держал слово. Такому человеку, как Лаврентий Павлович, доктор Фрейд был удобен.

Но сначала его надо убедить или испугать.

Какой путь наиболее удобен сейчас?

Надо начинать с роли доброго следователя.

Беспокоила девушка, которую привезли в Смольный. Кто, зачем может наблюдать за ним? Подслушивать консулов? Может быть, в городе есть силы, затеявшие захватить власть?

Не генерал ли? Чертов самурай!

В конце концов в столице не так много активных организаторов. В большинстве случаев здесь обитают амебы. А вот самурай - интересная птица. Но у него нет сил захватить власть. И не нужна она ему. Он имеет что хочет.

Перед въездом в Смольный Берию ждал сержант.

Девушка убежала. Ничего удивительного. Подвалы, старые ходы, крысиные норы, кабели и трубы...

Берия в который раз пожалел, что у него нет пистолета. Сейчас бы размазать этого сержанта по стенке.

Берия просчитал про себя до пятидесяти. Сержант покорно стоял перед велосипедистами. Те смотрели на него, наклонив машины и упершись о землю одной ногой.

- Ты ее знаешь в лицо, - сказал он сержанту. Совершенно спокойно. Только снял очки, протер и снова напялил. Спрятал под поля шляпы.

- Так точно, - сказал сержант.

- Ты ее найдешь. Но так, чтобы тебя не заметили и не разгадали. В таком случае тебя, сукин сын, никто жалеть не будет. Я тоже тебя жалеть не буду. А вернешься, не выполнив приказа, мои ребята тебя ликвидируют.

Ребята, велосипедисты, ответили на эти слова довольным гулом, словно цепные псы.

- Ну куда ты пошел, дурак? - остановил сержанта Берия. - Сначала поднимись в штаб. В архив. В отдел внешнего наблюдения. Пускай тебе там дадут рапортичку на японского генерала. Через него отыщешь эту девку. Ты понял?

- Так точно, товарищ министр!

- Исполняй.

Берия поднялся по широкой лестнице. Ему всегда мерещилось, что эта лестница освещена неверным светом прожекторов, стоят пулеметы и пирамиды винтовок. По лестнице спешат люди с красными повязками на рукавах. Часовые курят цигарки... Ждут Ленина.

Берия поднялся по лестнице. Впереди маячила спина сержанта.

Он прошел к себе в кабинет.

У двери стоял часовой Василий, фамилию Берия забыл.

- Доктора привезли? - спросил Лаврентий Павлович.

- Доктор здесь.

- Приведите сразу. Ну, чего вы цацкаетесь!

Сам уселся за стол. Столы был пуст. Он и в Кремле не любил на столе бумаг.

Почему-то старая гвардия, бывшие сотрудники, никак не могли отделаться от грубых манер. Впрочем, грубость требовалась, чтобы подавить первую линию сопротивления арестанта. Задержанный должен понимать, что здесь он козявка, дерьмо, ничтожество.

Но Лаврентий Павлович в последнее время потерял интерес к формальным правилам игры, и страдания отдельных людей его перестали забавлять. Сегодня, например, с этим повешенным претендентом. Ничего не шевельнулось в душе. Висит, и хрен с ним!

Когда часовой втолкнул Леонида Моисеевича, Берия с укором сказал ему:

- Дурак, старого человека обижаешь. Иди отсюда, мы без тебя поговорим.

Часовой сразу ушел, даже каблуками не щелкнув, такая вот распущенность царила в этих местах. Впрочем, и это не самое главное.

- Садись, Моисеич, - сказал Берия. - В ногах правды нет.

- Спасибо, Лаврентий Павлович, - сказал доктор. Доктор всегда ходил в халате, пожелтевшем, не очень чистом, он раньше служил у императора Киевского вокзала, потом попал в плен к бандитам, они продали его Калининскому Голове. Врачи всегда нужны. И так, меняя хозяев, Леонид Моисеевич добрался до Ленинграда, а там попал в руки Лаврентия Павловича. Лаврентий Павлович полюбил его, насколько мог полюбить другого человека, но доктору о своей любви никогда не говорил и даже не намекал. Он был уверен, что признание в любви так обезоруживает, что тебя любая ворона заклюет.

Берия был к доктору требователен.

Теперь ему предстояло выполнить ответственное задание.

Другого для этой цели не найдешь.

Предварительно он прощупал Леонида Моисеевича и почти не сомневался в успехе. Но придется не спускать с доктора глаз. Он очень мягок, добр, совестлив, а потому ненадежен.

- Итак, мы отправляем экспедицию на тот свет, - сказал Берия. - Все готово. Ты ждал этого момента?

- Я чувствую себя неловко, - сказал доктор. - Как баран на бойне. А может, это старый козел?

- Я не понял, - сказал Берия.

- На бойне есть специальный козел. Когда приходит стадо овец, его выпускают к ним, и он говорит: пошли, там кормить будут! И ведет их под нож.

- Ночи не спишь, думаешь? - спросил Берия.

- Я тут давнее многих, - сказал доктор. - Я за облаками потолок видел.

- Не говори глупостей. Если надо, я другого козла найду.

- Я рад.

Доктор встал, он держал руки перед собой, сплетя пальцы. Жалкий человечишка. Но вызывает жалость. Куда денешься от собственного доброго сердца?

- Вакцина готова?

- Мне нужны помощники, я не закончил испытаний. Найдите хотя бы одного медика, профессионала.

- Все тебе будет. Отправляйся в институт и жди. Не уходи, не спи, не гуляй. В любой момент - через час, через сто часов - я буду у тебя.

- Что час, что сто часов, - сказал доктор. - Кстати, я написал стихи.

- Читай!

Что час, что сто часов.

Когда умчалось время,

Оставив пустоту и тяжесть в голове...

- Резинка от трусов! - перебил доктора Берия и засмеялся.

- Я вас не понял, - удивился доктор.

- Я тоже стихи писал. Когда мальчиком был. Бедным мальчиком. Сто часов - резинка от трусов. Иди.

Доктор не уходил. Он ждал главного ответа.

- Тебе что-то непонятно? - спросил Берия.

- Я могу, боюсь, подвести вас, Лаврентий Павлович. И погубить невинного человека.

- Погубим - другого пошлем. Важен не человек, важно дело.

- А в чем оно заключается?

- Это государственная тайна.

- А что эти люди будут делать там, наверху?

- Выполнять мое задание, - ответил Берия. - Что еще они могут делать там, наверху?

- Но я надеюсь, что это не преступно?

Берия рассмеялся.

- Преступление - это только точка зрения на поступок, - сказал он. Для тебя преступление, для меня - геройский подвиг во благо нашей многонациональной родины. Теперь иди.

Доктор пожал плечами. Он ничего не добился, хотя был убежден, что становится соучастником преступления. С этой мыслью он покинул кабинет.

Берия не спешил. Он подошел к окну. По асфальтовой, в трещинах, прямой дорожке, шел к воротам маленький сгорбленный человек в белом халате. Он шел в туман.

И вокруг была пустота и безнадежность.

- Ничего, - сказал Берия. - Ничего особенного. Мы с этим справимся.

Доктор остановился, оглянулся, видно, сообразил, что ему некуда идти, и повернул к Смольному.

Берия крикнул:

- Василий, веди сюда Крошку.

Василий услышал. В такой мертвой тишине трудно не услышать.

И побежал по коридору. Трусцой, медленнее шага.

Тут же заглянул сержант, принес папку с делом генерала Мидзогути Кодзи.

Берия раскрыл папку, начал читать.

Он многое знал. Сейчас искал организацию. Подполье. Опасность. Связь с той самой девицей, которую взяли на берегу. А он так и не выяснил, кто помог ей убежать. Наверное, ее хахаль. А может, у них есть боевики?

Вошла Крошка.

Создание чуть больше лилипутки, но лицом - хорошенькая маленькая женщина. У нее была какая-то таинственная любовная история, то ли с большим мужчиной, то ли с настоящим лилипутом меньше ее самой.

Она попала сюда не так давно, в ней сохранилась сила, может, потому, что для поддержания ее маленького организма не нужно было большой энергии.

Берия увидел ее на улице, приказал привести к себе. Он вдруг ощутил желание и думал, что, овладев Крошкой, снова станет мужчиной. Оказалось, что желание не было подкреплено силой. Крошке все равно было лестно. Она любила мужчин и такого серьезного, в очках и шляпе, которую он не снимает даже в постели, полюбила страстно.

Не то чтобы Лаврентий Павлович доверял ей, но она была ему ближе всех, они даже порой лежали в постели часами, и им было приятно.

Настоящее имя Крошки было Зинаида. Зинаида Дурних. Она говорила, что это немецкая фамилия, а Берия понимал, что хохлацкая.

- Садись в углу, - приказал он, - и читай. Ты должна знать все про этого японского генерала и его свору. Пойдешь к нему, вотрешься в доверие. Немедленно.

Генерал рассказал Егору, что его письмо отправлено наверх и, видимо, дошло до адресата в тот день, когда пошел дождь.

Это было немыслимо.

Некоторые прожили по двести лет и не подозревали, что дождь может сюда пробиться. И хоть все понимали, что небо здесь настоящее - ведь поднимались же вверх воздушные шары и уходили на высоте во мглу и непроницаемые облака, но до потолка не добрался еще никто, что означает, что потолка, конечно же, нет - там, наверху, небо. Условное небо, как условна жизнь.

А когда легкий дождик пронесся по городу, подгоняемый легким ветром, тревога охватила всех жителей Ленинграда.

Человек свыкается, смиряется с постоянной бедой, рабством, болезнью, но любое неожиданное смещение событий и появление новых бед пугает, как бы плохо ни жилось. Казалось бы, галерный раб может мечтать лишь о смерти, но, когда поднимается буря, в днище галеры обнаруживается течь, он пугается больше, чем капитан. Может, и потому, что он прикован к скамье и лишен возможности прыгнуть за борт.

Дождь испугал всех жителей Чистилища.

Лаврентия Павловича дождь взбесил, потому что перемены в климате означали для него новую ступень в слиянии со старым миром, который желает и может уничтожить своих слабых нижних братьев.

Он бы еще тянул время, потому что был занят другими планами и хотел действовать наверняка, безошибочно. Но тут сам поехал к Чаянову, который проводил время в Музее этнографии, - ему приятен был академический дух залов кунсткамеры, хоть и разрушенной катаклизмом, в библиотеке которой Чаянов собственными руками навел порядок.

Дверь в кабинет к Чаянову была заперта.

Чаянов боялся покушения. Точнее, боялся Лаврентия Павловича.

Но Берия не намеревался убивать. Дождик испугал его настолько, что он чувствовал нужду в союзниках. Дождик - свидетельство тому, что перемычка рассасывается и не сегодня-завтра исчезнет вовсе, погубив всех жильцов Чистилища. Надо спешить. Разборки и расправы с неверными и коварными коллегами можно отложить. Глупо оставаться одному перед лицом угрозы.

Лаврентий постучал.

В двери был стеклянный глазок. Его притащили из какого-то нового дома.

Берия отступил назад, давая себя рассмотреть.

- Это вы, Лаврентий Павлович? - спросил из-за двери Верховный вождь. Что вам надо?

- Беседы, - ответил Берия.

Берия оглянулся. За его спиной был зал библиотеки. И никого больше.

- Не валяйте дурака, - сказал он. - Если мы будем бояться своих союзников, с нами легко расправятся.

Чаянов все еще колебался.

- Александр Васильевич, - сказал Берия. - Если понадобится, я всегда найду возможность с вами разделаться. Но это не входит в мои интересы.

Чаянов открыл дверь.

Ему было неловко за подозрения. Он сказал:

- Извините, но я отвлекся. Занимаюсь изящной словесностью. Перо, простите, стремится к бумаге. Я отпустил охрану - на что мне она?

У Чаянова не было настоящей охраны. Берия предлагал ему своих людей, но Верховный сказал, что на Него никто не покусится. Теперь, наверное, раскаивается. Или радуется тому, что не доверился собственной Госбезопасности.

Лаврентий Павлович вошел в кабинет Верховного вождя Чистилища.

Чаянов был одет тщательно, в костюм, потертый, но выглаженный наверное, держит под матрасом, подумал Берия. Галстук, светлая сорочка типичный средний чиновник нашего времени.

Только лицо не чиновничье, но и не научное. Этакий... радиолюбитель.

- Дождь, - сказал Берия.

Не снимая шляпы, он прошел к узкому высокому окну.

Дождь прекратился, но мостовая была мокрой. Велосипедисты раскрыли зонты. Откуда у них зонты? Ведь раньше дождей не было.

Чаянов тоже подошел к окну.

- А я не заметил, - сказал он. - Этого быть не может.

- Но случилось, Александр Васильевич.

Пока Чаянова не избрали Верховным, Берия избегал обращаться к нему по имени-отчеству. А теперь подчеркивал такое обращение.

- Вы считаете, что это связано... с общей тенденцией?

- Есть другой вариант? - спросил Берия. - Люди живут здесь по сто лет, по двести лет - никто никогда ни капли с неба не видел.

- М-да, - согласился Чаянов. - В такой ситуации надо отложить в сторону обиды и заговоры. Вы знаете, что кто-то убивает люден? Они исчезают.

- Мне это известно лучше, чем кому бы то ни было. Я - единственный, кто старается с этим бороться.

- А есть мнение, что за убийствами стоит ваша служба, - сказал Чаянов. Не вовремя сказал. И не дождавшись ответа, переменил тему разговора: Дождь был холодный? - спросил он.

Берия снял очки и без нужды протирал их. Он не ответил.

- Все ложится в логическую цепочку, - сказал Чаянов. - К сожалению, все это - явления одного порядка.

По набережной шел человек. В длинном пальто. Незнакомый.

Берия подумал, что он так еще и не выяснил, кто та девушка, кто тот мужчина? Он опасался отправлять экспедицию наверх, если возле сидят шпионы. Агенты неизвестного врага. Враг должен быть известен. Неизвестного очень трудно уничтожить.

Человек поравнялся с велосипедистами, что стояли перед входом в музей. Что-то сказал им, велосипедисты отвечали.

- Глупо, - сказал Берия, - подозревать меня в желании убивать местных жителей. Потому что мне нужен мир, населенный людьми. Чем их больше, тем лучше. Неужели вы этого не понимаете?

- Понимаю, - сказал Чаянов. - Расскажите мне, как идет подготовка к экспедиции.

- Что бы вы хотели узнать?

- Когда, сколько людей, где расположена цель вашего похода? И наконец, главное, о чем вы так упрямо не хотите рассказать нам, Лаврентий Павлович. Как вы сделаете, чтобы эти люди остались живы и выполнили задание?

- Наоборот, - улыбнулся Берия, поворачиваясь спиной к окну. Его силуэт казался Чаянову страшной карикатурой на человека, бочкой с большой затычкой. - Они должны знать, что, оставшись там, наверху, предав меня, они обязательно погибнут. У них должно быть одно желание - вернуться как можно скорее.

- Сколько же они там пробудут?

- Не больше трех дней. И это правда. Я нашел врача, который имеет вакцину.

- Вы не врете?

- Я не буду делиться с вами секретом. Не хочу, чтобы все стали бегать наверх на экскурсии. Но когда там, наверху, не останется живых, я сам организую вам экскурсии.

- Они вам поверят?

Это означало, что Чаянов поверил не до конца.

Лариса Рейснер вбежала в комнату. Черные, ничуть не потускневшие коротко остриженные кудри туго закрутились.

- Дверь была открыта, извините, - сказала она. - Вы знаете, что шел дождь?

- Я промок, - сказал Берия. - Дождь мог быть радиоактивным.

- Но дело не в этом, - сказала Лариса.

Она замолчала, переводя дыхание - в этом мире нельзя долго бегать.

- Что еще случилось? - спросил Берия капризно. Любое чрезвычайное происшествие касалось его, а он не выносил неизвестности. Он не любил, если узнавал о чем-то не самым первым.

- Там человек, чужой.

- Ну и что? Даже я не всех знаю, - сказал Берия.

- Вы не поняли, Лаврентий Павлович, это совершенно новый здесь человек. Он одет по-новому, это военный.

- И что же? - спросил Чаянов. - Я не понимаю.

- Он только что пришел... его увидели. И он начал стрелять.

- Что ты говоришь! - Берия направился к двери. Именно не пошел, не побежал, а направился, как положено выдающимся людям.

Он спешил навести порядок.

- Он не понимает! Он не понимает, что этот человек вышел из отверстия где-то рядом, совсем рядом...

Берия понимал куда больше, чем эти интеллигенты. Он знал, что сегодня не Новый год. И нигде нет Нового года, даже в чертовом Китае, даже у мусульман. Август месяц. Конец августа, скоро дети в школу пойдут.

Это означает, что нарушилось самое главное правило двух миров: переход возможен только в "Юрьев день". У Берии была неплохая память, он помнил еще с детства поговорку: "Вот тебе, бабушка, и Юрьев день". Эта поговорка знаменует собой отмену известного издавна правила отпускать крепостных к другому барину. Хотя за день многим не перебежать.

Но если пошел дождь и кто-то провалился к ним в конце августа, то дела наши плохи. И раздумывать и планировать дальше нет смысла.

Все. Сегодня же. Завтра. Я не могу больше ждать...

Берия сбежал по лестнице вниз. Велосипедисты стояли тесной группой, прислушивались.

Сзади послышались быстрые шаги. Лариса и Верховный спешили за ним.

Берия слушал.

Были слышны выстрелы.

Их здесь странно слышать. Природа оставила этот мир без огнестрельного оружия.

- Изготовиться! - приказал сержант.

По команде велосипедисты открыли багажники велосипедов и вытащили из них короткие черные арбалеты - самое мощное и редкое оружие, их положено иметь только полиции.

- Зачем он стреляет? - спросил Чаянов.

- Он стреляет в людей, - сказала Лариса. - Он бежит там, за Биржей.

Впереди пошли три велосипедиста и сержант - один велосипедист остался сторожить машину консула безопасности.

Открылся простор площади перед Биржей, прямо - ростральные колонны и направо мост к центру города.

Солдат стоял на ступеньках Биржи, оттуда ему было лучше видно вокруг.

На ступеньках неподвижно лежал человек.

Солдат нервно озирался.

Сержант скомандовал веселым голосом - давно ему не приходилось так командовать:

- Рассредоточиться! Номера первый - второй заходь справа, третий за мной перебежками!

От звука этого голоса Берия взбодрился. Началась славная охота на человека!

Велосипедисты двумя парами побежали к ступеням Биржи, так, чтобы зайти к солдату с флангов.

В центре остались Берия и Чаянов с Ларисой, но они не спешили вперед. Они предпочитали быть наблюдателями.

Солдат не стрелял, ждал, пока враги подойдут поближе. А может, раздумывал, куда бежать.

- Может, спросить его, чего он хочет? - спросила Лариса.

- Сначала его надо уничтожить, - сказал Берия. - А потом будем разговаривать.

Но Лариса, как всегда, тут же сделала наоборот. Она взяла за обычай делать все поперек Лаврентию Павловичу. Настолько очевидно, что Берия даже подумал, не влюблена ли она в него. Так бывает с женщинами, которые не смогли побороть свою любовь и не смеют в ней признаться. Об этом ему рассказала когда-то чудесная птичка, весь организм вздрагивает и напрягается, когда вспоминаешь о ней.

Лариса быстро пошла вперед, она поднялась на несколько ступеней, солдат отступил чуть выше и смотрел теперь на нее.

- Эй! - крикнула Лариса. - Мы не желаем вам зла. Откуда вы, зачем к нам прибыли?

Солдат смотрел на нее. Слушал.

- Вы убили людей?

- Нет, - вдруг ответил солдат. - Я из части ушел, сил нет, как сержант Митяев меня бил, неуставные отношения, понимаешь, вот я и ушел из части. Что будет?

- Ничего не будет, - сказала Лариса.

- А я у вас одного убил, - сказал солдат, показывая автоматом на человека, лежавшего у его ног. - Я не хотел, я думал, что он за мной.

- Ничего, мы разберемся, - сказала Лариса и пошла к нему. - Отдай мне оружие. Хватит убивать, правда? У тебя же мать есть. А невеста есть?

Солдат не знал, что ответить. При чем тут невеста, когда ты стоишь на верхней ступеньке гигантской лестницы, весь открытый, и не знаешь, кто тебя убьет.

И тут ближайший к нему из велосипедистов поднял арбалет и ловко, быстро выпустил стрелу. Стрела летела прямо и чуть жужжала.

Она вонзилась солдату в плечо так, что чуть не опрокинула его.

Солдат завертелся на месте, схватился за плечо, между пальцами била кровь, он рванул стрелу, стрела выпала на камни. Солдат прижал к животу приклад и дал длинную очередь.

Некоторые пули попали в велосипедистов, один упал, другой согнулся вперед, прижимая живот. Упала Лариса: ей досталось хуже других - в лицо. Солдат побежал вдоль фасада Биржи.

Велосипедисты, те двое, что остались на ногах, пустили вслед ему по стреле. Одна из них угодила солдату в лопатку и торчала из камуфляжа, дергаясь от каждого его шага.

- Ах, суки! - кричал солдат. И тут было так тихо, что издали его слова долетели до Берии.

- Это неприлично, - сказал Чаянов. - Не было никакого смысла его убивать. Прекратите эту погоню, Лаврентий Павлович.

- Во-первых, это мое дело, - сказал Берия. - Мое дело. Во-вторых, мне не остановить людей, они полны справедливого гнева.

- Ах, не говорите красиво! - рассердился Чаянов и побежал по ступенькам наверх, туда, где лежала Лариса Рейснер.

Он присел над ней, повернул к себе ее лицо. Лицо было размозжено пулей, и Чаянов понял, что даже если Лариса выживет, она уже никогда не станет такой же красивой, как прежде.

Красота не восстанавливается.

Чаянов не видел, как Берия и два велосипедиста гнались за солдатом.

У солдата не оказалось больше магазинов, автомат заело - он выкинул автомат.

В спину ему угодила еще одна стрела.

Он бежал к воде, к парапету, почему-то решив, что там ему удастся спастись.

У парапета остановился, поднял кулак, стал грозить, материться.

Берия видел, какой он молоденький, лет восемнадцать.

А что значит - неуставные отношения? С таким термином Берия еще не сталкивался, надо будет обязательно поговорить с недавно прибывшими.

Велосипедисты подбежали совсем близко, подняли перезаряженные арбалеты.

Солдат понял, что пощады не будет, он перевалился через парапет и сгинул.

На граните и асфальте было много алой крови, такой у местных не бывает. Живой крови.

Потом они все подбежали к парапету.

Здесь воды Невы медленно ударялись о гранит и выворачивали под мост и вниз, к Академии художеств.

Вода была красной, в ней угадывался силуэт солдата.

Его уносило водой.

Потом вода взмутилась, показалась голова солдата, он хватал воздух. Сержант был готов к этому. Он сразу выпустил стрелу, точно в горло. Солдат стал тянуть к горлу руки, но не дотянул и ушел вглубь.

- Собаке, - сказал Лаврентий Павлович чужие слова, - собачья смерть.

Он посмотрел на сержанта. Тот ответил:

- Так точно, товарищ маршал Советского Союза.

- Пойдите помогите товарищам, - сказал Берия, - положите их в мою машину, только не запачкайте сидений. И быстро везите в Смольный к доктору.

Сам же Берия пошел к Чаянову. Тот все еще сидел, держа на коленях голову Ларисы.

Берия покачал головой. Рана была страшная.

- Наверное, лишится глаза, - сказал Берия.

- Она так дорожила своей красотой.

- Да, эстетика, - сказал Берия.

Внизу зашумела машина. Она остановилась, шофер побежал наверх помочь товарищам затащить в машину раненых. Один пошел сам, второго поддерживали, и он кое-как передвигал ноги. "Ну и славно, - подумал Берия. - У нас так трудно найти хороших людей. А я этих чуть не потерял".

- Ее надо к доктору, - сказал Чаянов.

- Сейчас отвезут моих сотрудников, - сказал Берия, - и машина вернется. Тогда мы и ее отвезем.

- Поменяйте порядок действия, - сказал Чаянов. - Первая очередность Лариса. Она - консул республики.

- Она любовница консула Клюкина, - сказал Берия. - И то липовая.

- Она близкий мне человек.

- Мы поехали, Лаврентий Павлович! - крикнул сержант.

- Сдайте их доктору и сразу возвращайтесь за мной, - сказал Берия. - Я буду ждать на мосту.

Машина, в которой сидели двое раненых, взялась с места. Сержант и второй велосипедист крутили педали.

Берия смотрел вслед.

- Ты сволочь, - сказал Чаянов.

- Знаю, - сказал Берия. - Но это вопрос точки зрения, понимаешь? Для тебя сволочь, а для моих сотрудников - добрый бог.

- Тише, - предупредил Чаянов, - она приходит в себя.

- Смотри-ка. - Берия заглянул через плечо Чаянова.

Внимание Чаянова было приковано к Ларисе.

Берия оглянулся. Машина уже почти переехала мост. Оттуда ничего не увидят.

Он быстро вытащил нож. Нож был очень острый и тяжелый.

Он ударил Чаянова ножом под лопатку. Он знал, куда ударять.

Тот сразу обмяк и упал головой вперед. Две окровавленные головы Лариса и Чаянов. Как в фильме ужасов.

Лариса снова застонала.

Берия рванул ее за плечо, освобождая от тяжести Чаянова, тело которого послушно отвалилось в сторону.

Берия резанул тяжелым ножом по горлу Ларисы, в горле забулькало, захрипело, по телу пробежала судорога.

Берия твердо знал закон Чистилища. Только безголовый человек мертв навсегда.

Берия потянул Ларису за тугие завитые волосы и в три или четыре удара отрезал ей голову - у нее была тонкая шея.

С Чаяновым пришлось повозиться. Но, к счастью, нож был отличный, хороший нож достали сотрудники консулу.

Закончив работу, Лаврентий Павлович поднялся, спрятал нож, взял за волосы головы убитых и отнес к парапету. Он выкинул их в воду. Потом поднялся снова и осмотрел тела - нет ли в карманах или ухоронках чего-нибудь ценного?

Ничего особенного он не нашел.

Он оставил тела лежать на ступеньках.

В этом городе ничего не портилось. Тела будут лежать всегда.

И в эти края заглядывают немногие. Когда найдут обезглавленные тела да опознают их, некому будет мстить или обвинять.

Берия не спеша перешел Неву по мосту и у того, Адмиралтейского, берега стал поджидать свою машину.

7. АГЕНТ КРОШКА

Гости собирались на концерт.

На этот раз генерал выбрал для него просторный зал "Ленфильма", небольшой зал, в котором когда-то собирались редакторы или съемочные группы смотреть отснятый материал. Двадцать мягких кресел, белый экран во всю переднюю стену, а сзади дырки в стене, откуда некогда на экран падал луч света.

Генерал выбрал зал, потому что в нем были окна. Прежде они мешали на просмотрах, и их закрывали тяжелыми шторами.

Штор не было. Стульев осталось семь штук.

Гостей встречала Чумазилла. Она была одета как Пьеро: белый брючный костюм, колпак с шариком на конце, на щеках красные круги. Настоящий Пьеро! Неизвестно, где она все это раздобыла.

Чумазилла стояла на входе в студию и каждому объясняла, как пройти наверх.

Гостей набралось человек пятнадцать. Стулья достались желающим, остальные, склонные к богемной жизни, уселись или улеглись на полу, оставив между собой и экраном лишь полосу метра в два. Там и должны были выступать актеры.

Генерал тоже хотел сесть на пол и даже объяснял это японской склонностью сидеть на татами, но его не стали слушать, а посадили в кресло, в первый ряд.

Егор сидел на полу, опершись спиной о стенку, сбоку от экрана, Люся перед ним, полулежа, положив голову ему на плечо. Художник Богуславский из Серебряного века стал говорить, как они отлично смотрятся, и приглашал их к себе в студию, чтобы сделать вот именно такой портрет! Но все знали, что Богуславский давно уже не берет кисти, только говорит о своей студии и даже верит, что на Зверинской у него много полотен, набросков и даже скульптур.

Чумазилла пришла позже всех, отдежурив у входа, и сказала:

- Вроде мы больше никого не ждем?

Егор спросил у генерала:

- Вы уверены, что наше письмо дошло?

- Сколько можно спрашивать одно и то же! У меня нет двухсторонней связи.

Генерал был чем-то встревожен.

Потом стало ясно, что случилось.

В двери возникла хорошенькая девичья головка.

- Здесь театр? - спросила девушка. Маленькая, миниатюрная, почти лилипутка, но все же не лилипутка, а просто маленькая девушка. Трогательная и беззащитная.

Генерал вскочил с кресла. Он не мог скрыть радости.

- Входи, крошка, входи, - сказал он, протягивая девушке руку.

Крошка робела, и Егору показалась, что она покраснела, чего быть не могло.

Генерал вывел Крошку вперед, развернул лицом к аудитории и сказал:

- Я ждал, что Крошка придет. Эта наша новая спутница, добрый человечек, талантливая поэтесса.

- Позвольте! - воскликнул Марат Хубаев. - Место поэзии завоевывается самой поэзией, а не покровительством властей.

- Ну что ты несешь, Марат, - остановила его Чумазилла. - Это банальная сцена ревности. А я тебе намерена сказать, что места с поэзии хватит всем. Раз уж мы переписываем поэмы от руки.

- Я печатаю на машинке, - отрезал Марат. Словно это было весомым аргументом.

- Крошка пришла к нам из Царского Села, там она жила в Лицее.

По комнате прошел шум - было непонятно, зачем жить в Лицее?

- Можно я скажу? - спросила Крошка. Голос у нее оказался глубоким и звучным, непонятно, как он помещался внутри нее.

- Она скажет. - Генерал смотрел на Крошку с нежностью.

Может, потому, что она была мала, что он возвышался над ней великой горой, а до этого значительно уступал ростом любому из своих учеников и друзей.

- Когда я осознала себя, - сказала Крошка, - я пошла пешком в Царское Село, к моему кумиру Пушкину. Вы меня понимаете?

- Понимаем, - сказал Марат, готовый уже перейти в стан союзников маленькой поэтессы.

- Я провела несколько лет, а может быть, и месяцев... разве это так важно, в комнате Александра, Саши. На его кроватке. И строки лились из меня, как свежая вода из лейки.

- Хороший образ, - сказал Марат.

- Ты нам потом почитаешь свои стихи?

- Только после всех, - сказала Крошка. - Я здесь новая и не заслужила местечка под солнцем.

- Наш генерал, - прошептала Люся, - плавится как лед под этим солнцем.

- Мне интересно, где он ее раскопал? Ведь он почти не выходит.

- Слово "почти" уже содержит в себе слабость, - ответила Люся.

Сначала выступала Чумазилла, которая раздобыла где-то пьесу Гоцци, в которой был милый и скучный монолог Пьеро, но она произнесла его так весело, с такими ужимками и даже танцами, что ее наградили бурными аплодисментами, и она танцевала на бис.

После нее сам генерал читал Чехова, отрывок из рассказа "О любви". Правда, он заглядывал в томик, который держал в тонкой руке.

Марат Хубаев разразился формалистической поэмой, построенной на повторении гласных. Это было похоже на вой каких-то койотов, но никто не свистел и не гнал Марата со сцены. Все знали его вой, и его не в первый раз слушали.

Потом вышел человек, который редко приходил на концерты, потому что жил где-то далеко, за Удельной; он рассказывал старые анекдоты. Он их набрал уже более трех тысяч и учил наизусть, потому что полагал, что скоро кончится бумага и тогда, как в повести Брэдбери, он будет ходить от поселения к поселению, как живая книга.

Крошка читала последней, все готовы были примириться с ней, даже несмотря на излишнее внимание к ней генерала.

Крошка вышла к экрану.

Это было трогательное существо. Даже бедное платье с кружевным воротничком не казалось противоестественным. Светлые легкие кудряшки падали на воротничок.

- Стихи о жизни и смерти, - сказала она. - Написаны мною под влиянием моего кумира Александра Сергеевича Пушкина. Прошу тишины.

Все и в самом деле замерли.

- Пора, мой друг, пора, - начала Крошка, - покоя сердце просит.

Летят над нами дни,

И каждый час уносит

Кусок моих мозгов.

И мы с тобой вдвоем

Намеревались спать,

Но скоро мы умрем.

Крошка вздохнула. В комнате было тихо, потом генерал захлопал в ладоши.

- Браво, - сказал он. Обернулся к остальным и сказал: - Будем считать это счастливой вариацией на тему.

- А мне кажется, что это издевательство, - сказал Марат. - И я буду настаивать.

- Александр Сергеевич приходил ко мне, - сказала Крошка. - Он нашептывал отдельные слова и выражения мне на ухо. А я запомнила и донесла до вас. Я думаю, что сам Александр Сергеевич не успел записать слова, потому что его убили из пистолета.

- Вот именно, - сказала Чумазилла, - но он успел записать, правда, не про кусок твоих мозгов.

- Ах, оставьте ее, Чумазилла, - вступился за Крошку генерал. - Ей так кажется. У каждого из нас есть свой воображаемый мир.

- Может, она притворяется? - спросил Егор. Тихо, чтобы только Люся могла услышать.

Люся прошептала в ответ:

- Мне она не нравится.

Егор положил руку на пышные волосы Люси. Волосы были живыми, но не такими теплыми, как раньше.

После концерта все разговаривали, спорили, генерал особенно ценил эти возможности общения.

- Пока мы еще интересны друг другу - мы живы, - говорил он.

Крошка уселась у его ног - живой мягкий комочек плоти. Она переводила с одного спорщика на другого удивленный взгляд голубых глаз, приоткрывала коралловые губки, словно хотела вмешаться в разговор, но потом обрывала себя, смущенная смелостью, и поднимала милую головку к генералу. Тот часто мигал, снимал, протирал очки, виновато оглядывался, будто боялся, что его ученики заметят слабость учителя.

Марат Хубаев присел рядом с Егором и стал говорить о поэзии как моменте уважения. Не может человек, искажающий великие строчки даже подсознательно, считать себя поэтом, правда же?

Когда Крошка покинула свое место возле генерала и подошла к Егору с Люсей, Марат демонстративно отошел.

- А вас как зовут? - спросила Крошка у Люси. - Меня вот все называют Крошкой, а у меня есть имя, Миранда. Правда красивое имя?

- Люся.

- А фамилия?

- Тихонова.

- Какое красивое сочетание, - сказала Крошка Миранда. - А вы давно здесь?

- Не очень.

- И вы тоже посвятили себя поэзии?

- Нет.

- Как жаль! Все хорошие люди должны быть поэтами. Мы с вами раньше не встречались?

- Наверное, нет, - сказала Люся. - Я бы вас заметила.

- Ах, как верно! Я бы хотела с вами дружить. И с вашим мальчиком.

- Вы имеете в виду меня? - спросил Егор.

- А вы можете меня поцеловать. Мне все говорят, что у меня шелковая кожа, вы хотите меня поцеловать, правда? А Люся не возражает.

И Крошка закатилась маленькими колокольчиками смеха.

Она легко отстранила Люсю и проникла, пролилась к Егору. Тот почувствовал легкое прикосновение ее губ.

- Ах, он такой у тебя милый, - сказала Крошка. - Мы будем с вами гулять. Вы любите долгие пешие прогулки?

- Мы иногда гуляем, - сказала Люся, которую эта сцена забавляла.

А Егору в ней вдруг почудилось что-то зловещее. Он не мог бы объяснить, что за опасность могла исходить от этой малышки. Но его интуиция била во все колокола.

- А я люблю гулять на Взморье. Там чудесно, правда?

- Правда, - сказала Люся.

- У тебя чудесные волосы. Здесь у всех вылезают. А у тебя не вылезают?

- Нет, не вылезают, - сказала Люся.

- Я только вчера гуляла по Взморью, а вас не видела. Вы вчера гуляли?

- Что значит - вчера? - спросил Егор.

- Значит, недавно, - сказала Крошка. - Егорушка, я тебя буду звать Егорушкой. Ты настоящий викинг - ты моя девичья мечта. Как жаль, что я не могу отнять его у тебя, Люси.

- А вы откуда знаете мое имя? - насторожился еще большее Егор.

- Мне Кодзи сказал. Он такой милый. Я, может, выйду за него замуж. У меня будет благородный платонический муж. Разве это не исполнение мечты для женщины в моем положении?

- Ничего особенного не вижу в вашем положении, - сказала Люся, которой Крошка тоже не нравилась. Вернее, сначала она находила ее забавной, а теперь вдруг увидела, что у нее маленькие острые зубы, как у акуленка.

Подошел генерал.

- Я позволю себе прервать вашу беседу, - сказал он. - Когда смотришь на вас со стороны, кажется, будто мы там, в живом мире. Я так рад, что вы уже подружились.

- А вы как нашли генерала? - спросил Егор.

- Это я ее нашел, - ответил за Крошку генерал. - Я совершал моцион и вижу эту патетическую фигурку, бегущую по улице. Вот именно.

- За мной гнались крысы, - сказала Крошка и зажмурилась, как будто вновь переживала страх. - Я не знала, куда прибежала.

Крысы были частью фольклора. Многие твердили, что их видели, другие утверждали, что даже умные крысы не смогли бы пробраться в Чистилище. Но Егор с Люсей Знали, что в Чистилище есть по крайней мере один песик. А если в мире есть собака, то крысы должны водиться почти наверняка.

- Вот такие большие крысы.

Крошка расставила ручки, чтобы показать, какие они были большие.

- Крошка будет жить со мной, - сказал генерал.

Крошка сделала шаг, приблизилась к генеральской подмышке, выглядывала, как котенок.

- Дай вам бог, генерал, - сказала Чумазилла.

Все в той или иной степени чувствовали ревность. Генерал был общей собственностью. Платоническая любовь тоже может вызвать ревность.

Егору и Люсе было далеко идти домой. Они вышли пораньше. Хоть Чумазилла и Эдик жили рядом, но хотелось побыть вдвоем.

С Королевского проспекта они свернули по трамвайной линии и прошли мимо Зверинца задами Петропавловской крепости. Колокольня собора когда-то лишилась, а может, и не дождалась золотого острого шпиля, отчего нарушился весь силуэт города.

Потом они перешли через мост к Пушкинскому дому и повернули налево, к ростральным колоннам.

На ступенях Биржи их глазам предстало страшное зрелище. Они знали о бандитах и убийцах, но сцена на ступенях Биржи превышала возможности воображения. Там лежало четыре трупа, два из них - обезглавленные. Видимо, убийца боялся, что его жертвы могут ожить, так бывало с убитыми.

Они не стали подниматься к трупам. Конечно, можно было поглядеть в их карманах - станет ясно, кто убит. Но, в сущности, в Чистилище не играло роли, кто погиб. Вид убитых лишь напоминал о бренности существования.

- Я хочу уйти отсюда, - сказала Люся.

- Как уйти?

Этот разговор Люся затевала не впервые. Егор знал, что она скажет дальше.

Люся была куда серьезнее Егора, она не умела отшучиваться и выбрасывать заботы - будет другой новый день, и все образуется.

У нее в жизни никогда ничего не образовывалось.

- Можно утопиться, - сказала она. - Только надо бетонные глыбы к ногам как следует привязать. Так привязать, чтобы не отвязаться.

- Глупо, - сказал Егор. - Куда мне без тебя?

Так он, не говоря прямо, напоминал Люсе, что остался здесь из-за нее и ради нее.

- Я говорю - только вместе. Может быть, следующий мир будет для нас лучше?

- Ты веришь в еще один мир?

- А кто бы мог поверить, что мы попадем сюда?

- А я думаю, - сказал Егор, - что наши там, наверху, что-нибудь придумают. Обязательно придумают.

- Сначала пускай они придумают лекарство от СПИДа, потом средство от рака, а потом заглянут к нам. Ну как можно придумать, если мы с тобой и все вокруг - как бы и не существуем! Те, кто знает, боятся сказать вслух, чтобы это не перекинулось на Землю. Или планируют спрятать здесь какие-нибудь военные базы или склады.

- И победить Америку, - улыбнулся Егор.

Они шли по мосту, слева поднимался Зимний дворец, внешне почти целый, справа - адмиралтейские здания.

- Интересно, а наш мир - под всей Землей? - спросила Люся.

Она остановилась и стала глядеть на воду.

Они уже забыли о телах на лестнице Биржи - в однообразной действительности, где потеряны связи между событиями, легче забывается.

- А Нева все-таки течет, - сказала Люся, как будто не говорила этого уже несколько раз, - как-то медленно течет. И вода совсем черная.

- Ей нечего отражать, - сказал Егор.

На площади перед Зимним дворцом они встретили пару странников. Старик был в военном мундире времен последней войны, а платье старухи было длинным, до земли. Они принадлежали к разным эпохам.

- А встретились здесь, - сказала Люся.

Старики вежливо раскланялись с ними.

Направо, в бывшем сквере у Адмиралтейства, они сели на лавочку возле памятника дедушке Крылову.

- По улице слона водили, - сказал Егор. - Почему этой Крошке не полюбить басни? Писала бы их.

- Она тебе не нравится?

- Она лживая.

Берия приказал дежурному по Смольному сразу же, как явится, вести Крошку к нему. Где бы он ни был. Сразу вести. Он надеялся на ее доклад. Не первый раз Крошка добывала ему сведения, которые не раскопали бы и десять сотрудников. Лучший агент. И бескорыстный. Ее не перекупить. Она получает наслаждение от работы, от риска и пробежек по краю пропасти.

Сам Лаврентий Павлович спустился в подвалы, где когда-то была кухня института. Там располагалась лаборатория Леонида Моисеевича. За время, которое он трудился под крылом Берии, лаборатория обогатилась вполне приличным оборудованием, которое искали по бывшим почтовым ящикам, ни в чем не отказывая доктору.

Берия не был столь наивен, чтобы полагать, что доктор по прозвищу Фрейд, бывший лейб-медик императора Киевского вокзала в Москве, сможет создать чудо-вакцину. Хотелось бы, но ясно: открытия делают большие коллективы. Недаром атомную бомбу разрабатывали несколько институтов, десятки шарашек и официальных групп в Академии наук. Подпольные гении водятся только в романах Жюля Верна.

Но законы в Чистилище другие. Здесь нет больших коллективов. Здесь вообще непонятно, где искать докторов. Оказывается, как правило, ученые не кончают с собой таким образом.

Здесь нужны доктора. Сильные мира сего нуждаются в медицине. Если кто-то сломал ногу, то вернее всего он так и останется доживать - нога не залечится. Если глубоко порезался, то рана вряд ли скоро заживет. Несчастья случаются не только с простыми грешниками, но и с властителями Чистилища. Леонид Моисеевич смирился с тем, что в его услугах всегда все нуждаются.

Всю жизнь он мечтал заняться наукой Но то жена, то дети, то безденежье, то иные заботы и беды. Настолько серьезные, что решил покончить с этой суматохой и с собой в том числе. А в результате оказался здесь.

Леонид Моисеевич был историческим оптимистом.

Он убедил себя, что все складывается как нельзя лучше.

Заботиться о семье не следует. Деньги не нужны, время не считано.

Значит, судьба хочет, чтобы он углубился в науку.

Ни один человек в Чистилище не знал, что же происходит в организме человека, переместившегося вглубь. А Леонид Моисеевич знал. Для этого не нужен институт. Нужно упорство, определенный талант, хорошая школа 1-го Меда и, главное - время, в котором нет сна и обедов. Идеальная жизнь.

Леонид Моисеевич пережил гибель империи Киевского вокзала и после ряда приключений оказался в Ленинграде. Доктора нужны даже бандитам. В Ленинграде он попался на глаза Грацкому, стал его врачом, потом об опытах доктора узнал Берия. Ему не стоило труда украсть доктора Фрейда и устроить ему лабораторию.

И передать ему сначала двух сотрудников со званием санитаров (они же должны были обеспечить доктора, если нужно, трупами или отдельными органами), а потом и двух ассистентов.

Раньше, пока еще не родилась идея уничтожить Верхний мир, Берия хотел было объединить Фрейда и Лядова, настоящего биолога. Но они не спелись с Леонидом Моисеевичем, Лядов ушел в Шахматный клуб, а доктор вздохнул с облегчением. Он не выносил, когда кто-то стоял над его плечом.

Берия сказал доктору, что надеется на его вакцину. Ну, не вакцину еще, а средство, не испытанное на собаках и мышах - откуда их тут возьмешь? Средство, которое позволит прожить там, в настоящем мире, дня три, четыре. Может, два. При условии, что будешь соблюдать правила. Строгие правила. Иначе сгоришь. Мучительно.

- Все они сделают. Они добровольцы, - сказал Берия, - но одно условие обязательно. И поймите меня правильно, Леонид Моисеевич. Эти люди не должны знать лишнего. Они могут испугаться. Они погибнут от страха.

Леонид Моисеевич кивал кудлатой пегой головой, он знал, как можно погибнуть от страха.

- Это укол? - спросил Берия.

- Это курс подготовки.

- Прошу сделать пилюлю, - приказал Берия. - Самое простое. Пилюлю.

- Это я сделать смогу. Это просто.

- И постарайся сделать эту пилюлю быстро, через час, через два, вечером, понимаешь? Я всегда могу найти другого доктора.

Берия ушел, уверенный, что доктор его боится и что доктор сделает все возможное. И что доктор не может догадаться, правду ли говорит Берия, или просто пугает. А почему бы у Берии не быть другому доктору, другой лаборатории? Это в пределах теории вероятности.

Хотя доктор понимал, что пилюля не поможет. А Берия понимал, что ничего плохого он доктору не сделает и будет беречь его больше, чем себя самого. Доктор - его надежда. А раз надежда, пускай думает, что его цена ничтожна.

Поэтому Берия, спустившись к доктору после смерти Чаянова и неприятного разговора с Клюкиным, который носится по городу и разыскивает свою Ларису, постарался придать лицу выражение замкнутое и злобное.

Впрочем, это ему всегда удавалось.

Доктор жаловался на темноту и хотел перенести лабораторию на крышу Смольного, но Лаврентий Павлович не разрешал, опасаясь диверсантов. В лаборатории и в самом деле было полутемно.

Один охранник сидел на корточках перед дверью. Не спал, не баловался. Вскочил при приближении Берии.

- Вольно, - сказал Берия. - Никаких событий не было?

- Никак нет! - ответил охранник. - Все там, не выходили.

Помещение было широким, мраморные столы сохранились с дореволюционной кухни. На них стояли приборы. Немало приборов. Берия порадовался тому, как ему удалось славно организовать работу лаборатории. Ему не было дела - да он и не узнает никогда - что девять десятых приборов, которые приволокли сюда по его приказу, пользы не приносили. А с половиной остальных доктор и его помощники не знали, как обращаться.

Но зрелище было внушительным, Берии казалось, что у него в подвале работает целый институт. Поэтому он приказал, чтобы сотрудники - Фрейд, санитары и ассистенты - всегда были в белых халатах.

Так они и ходили в белых халатах. Правда, новых не давали, а старые уже испачкались.

Фрейд сразу пошел к Берии. Он почти бежал.

Берия протянул ему вялые негнущиеся пальцы.

- Какие успехи, Леонид Моисеевич? - спросил он. - Скоро вы нас порадуете?

В лаборатории он снова почувствовал себя советским министром и потому пользовался словами и интонациями прошлых лет.

- Мы трудимся, - в тон ответил доктор. - Принимаем меры.

Остальные сотрудники лаборатории замерли на местах, где их застал приход Берии. Это ему понравилось.

- Я намерен привести сюда наших товарищей, - сказал он, - которые отправляются туда.

Он показал пальцем в потолок.

- Я польщен, - сказал доктор.

- И чтобы это была пилюля. Я ее выдам, они проглотят - и пошли!

- Я должен сделать им анализы, - сказал доктор, стараясь не бояться Берии. - Затем мы изготовим вакцину, именно из конкретной крови каждого пациента.

- Этого еще не хватало!

Берия знал, что процедура должна быть именно такой - доктор не раз ему о ней рассказывал. Но делал вид, что впервые слышит о вакцине.

- Иначе я не смогу ничего сделать! - Доктор готов был заплакать. - Мы же хотим, чтобы товарищи вернулись живыми и здоровыми.

- Вот именно, - ответил Берия. - Живыми и здоровыми. И открывшими нам широкие пути к сотрудничеству с товарищами там.

Берия снова указал пальцем в потолок.

Доктор сокрушенно кивнул.

- Какой срок гарантируете? - спросил Берия.

- Я не могу, к сожалению, гарантировать, - ответил доктор. - Ведь мы же не испытывали.

- Значит, может вообще не подействовать?

- Вообще подействует. Мы же проводили некоторые испытания на вас... кровь изменяет параметры. Это факт.

- Тогда постарайся сделать пилюлю, - сказал Берия и рассмеялся.

Сегодня день складывался славно. Чаянов с Ларисой сами подставились ему. И не было свидетелей. Редкое везение!

Дверь в лабораторию осталась открытой. Поэтому Крошка вошла незамеченной, она остановилась недалеко от двери и сказала глубоким, так не соответствующим ее нежным размерам голосом:

- Лаврентий Павлович, можно с вами поговорить?