/ Language: Русский / Genre:sf,

Ретрогенетика Оглянись Генетика !

Кир Булычев


Булычев Кир

Ретрогенетика (Оглянись, генетика !)

Кир Булычев

Ретрогенетика

Авт. назв.: "Оглянись, генетика!"

Цикл - "Гусляр"

Славный майский день завершился небольшой образцово-показательной грозой с несколькими яркими молниями, жестяным нестрашным громом, пятиминутным ливнем и приятной свежестью в воздухе, напоенном запахом сирени. Районный центр Великий Гусляр нежился в этой свежести и запахах. Пенсионер Николай Ложкин вышел на курчавый от молодой зелени, чистый и даже кокетливый по весне двор с большой книгой в руках. По двору гулял плотный лысый мужчина - профессор Лев Христофорович Минц, который приехал в тихий Гусляр для поправки здоровья, подорванного напряженной научной деятельностью. Николай Ложкин любил побеседовать с профессором на умственные темы, даже порой поспорить, так как сам считал себя знатоком природы. - Чем увлекаетесь? - спросил профессор. - Что за книгу вы так любовно прижимаете к груди? - Увлекся антропологией, - сказал Ложкин. - Интересуюсь проблемой происхождения человека от обезьяны. - Ну и как, что-нибудь новенькое? - Боюсь, что наука в тупике, - пожаловался Ложкин. - Сколько всего откопали, а до главного не докопались: как, где и когда обезьяна превратилась в человека. - Да, момент этот уловить трудно, - согласился Лев Христофорович. - Может быть, его и не было? - Должен быть, - убежденно сказал Ложкин. - Не могло не быть такого момента. Ведь что получается? Выкопают где-нибудь в Индонезии или Африке отдельный доисторический зуб и гадают: человек его обронил или обезьяна. Один скажет - "человек". И назовет этого человека, скажем, древнеантропом. А другой поглядит на тот же зуб и отвечает: "Нет, это зуб обезьяний и принадлежал он, конечно, древнепитеку". Казалось бы, какая разница, никто не знает! А разница в принципе! Минц наклонил умную лысую голову, скрестил руки на тугом, обтянутом пиджаком животе и спросил строго: - И что же вы предлагаете? - Ума не приложу, - сознался Ложкин. - Надо бы туда заглянуть. Но как? Ведь путешествие во времени вроде бы невозможно. - Совершенная чепуха, - ответил Минц. - Я пытался сконструировать машину времени, забрался во вчерашний день и там остался. - Не может быть! - воскликнул Ложкин. - Так и не вернулись? - Так и не вернулся, - сказал Минц. - А как же я вас наблюдаю? - Ошибка зрения. Что для вас сегодня, для меня вчерашний день, - загадочно ответил Минц. - Значит, никакой надежды? Профессор глубоко задумался и ничего не ответил. Дня через три профессор встретил Ложкина на улице. - Послушайте, Ложкин, - сказал он. - Я вам очень благодарен. - За что? - удивился Ложкин. - За грандиозную идею. - Что же, - ответил Ложкин, который не страдал излишней скромностью. Пользуйтесь, мне не жалко. - Вы открыли новое направление в биологии! - Какое же? - поинтересовался Ложкин. - Вы открыли генетику наоборот. - Поясните, - сказал Ложкин ученым голосом. - Помните нашу беседу о недостающем звене, о происхождении человека? - Как же не помнить? - И ваше желание заглянуть во мглу веков, чтобы отыскать момент превращения обезьяны в человека? - Помню. - Тогда я задумался: что такое жизнь на Земле? И сам себе ответил: непрерывная цепь генетических изменений. Вот среди амеб появился счастливый мутант, он быстрее других плавал в первобытном океане или глотка у него была шире... От него пошло прожорливое и шустрое потомство. Встретился внук этой амебы с жуткой хищной амебихой - вот и еще шаг в эволюции. И так далее, вплоть до человека. Улавливаете связь времен? - Улавливаю, - ответил Ложкин и добавил: - В беседе со мной нет нужды прибегать к упрощениям. - Хорошо. Мы, люди, активно вмешиваемся в этот процесс. Мы подглядели, как это делает природа, и продолжаем за нее скрещивание, отбор, создаем новые сорта пшеницы, продолжаем эволюцию собственными руками. - Продолжаем, - согласился Ложкин. - Хочу на досуге вывести быстрорастущий забор. - Молодец. Всегда у вас свежая идея. Так вот, после беседы с вами я задумался, а всегда ли правильно мы следуем за природой? Природа слепа. Она знает лишь один путь - вперед, независимо от того, хорош он или плох. - Путь вперед всегда прогрессивен, - заметил Ложкин. - Тонкое наблюдение. А если нарушить порядок? Если все перевернуть? Вы сказали: как бы увидеть недостающее звено? Отвечаю - распутать цепь наследственности. Прокрутить эволюцию наоборот. Углубляясь в историю, добраться до ее истоков. - Нам и без этого дел хватает, - возразил Ложкин. - А перспективы? - спросил профессор, наклонив голову и прищурившись. - Это не перспективы, а ретроспективы, - сказал Ложкин. - Великолепно! - воскликнул Минц. - Чем пользуется генетика? Скрещиванием и отбором. Нашу с вами новую науку мы назовем ретрогенетикой. Ретрогенетика будет пользоваться раскрещиванием, открещиванием и разбором. Генетика будет выводить новую породу овец, которой еще нет, а ретрогенетика - ту породу, которой уже нет. И ученым не надо будет копаться в земле. Заказал палеонтолог в лаборатории: выведите мне первого неандертальца, хочу поглядеть, как он выглядел. Ему отвечают: будет сделано. - Слабое место, - заявил Ложкин. - Слабое место? У меня? - Ваш неандерталец жил миллион лет назад. Вы что же, собираетесь миллион лет ждать, пока его снова выведете? - Слушайте Ложкин. Если бы мы отдавались на милость природе, то сорта пшеницы, которые колосятся на колхозных полях, вывелись бы сами по себе через миллион лет. А может, и не вывелись бы, потому что природе они не нужны. - Ну, не миллион лет, так тысячу, - не сдавался Ложкин. - Пока ваш неандерталец родится, да еще своих предков народит... - Нет, нет и еще раз нет, - сказал профессор. - Зачем же нам реализовать все поколения? В каждой клетке закодирована ее история. Все будет, дорогой друг, на молекулярном уровне, как учит академик Энгельгардт. - Ну ладно, выведите вы, что было раньше. А что дальше? Какая польза от этого народному хозяйству? Ответ на свой вопрос Ложкин получил через три месяца, когда пожелтели липы в городском саду и дети вернулись из пионерских лагерей. Лев Христофорович стоял у ворот и чего-то ждал, когда Ложкин, возвращаясь из магазина с кефиром, увидел его. - Как успехи? - поинтересовался он. - Когда увидим живого неандертальца? - Мы его не увидим, - отрезал профессор. Он осунулся за последние недели: видно, много было умственной работы. - Есть более важные проблемы. - Какие же? - Вы знакомы с Иваном Сидоровичем Хатой? - Не приходилось, - сказал Ложкин. - Достойный человек, заведующий фермой нашего пригородного хозяйства "Гуслярец". Зоотехник, смелый, рискованный. Большой души человек. Тут в ворота въехал газик, из которого выскочил шустрый очкастый человечек большой души. - Поехали? - спросил он, поздоровавшись. - С нами Ложкин, - сказал Минц. - Представитель общественности. Пора общественность знакомить. - Не рано ли? - спросил Хата. - Спугнут... - Нам ли опасаться гласности? - спросил Минц. После короткого путешествия газик достиг животноводческой фермы. Рядом с коровником стоял новый высокий сарай. - Ну что же, заходите, только халат наденьте. Хата выдал Ложкину и Минцу халаты и сам тоже облачился. Ложкин ощутил покалывание в желудке и приготовился увидеть что-нибудь необычное. Может, даже страшное. Но ничего страшного не увидел. Под потолком горело несколько ярких ламп, освещая кучку мохнатых животных, жевавших сено в дальнем углу. Ложкин присмотрелся. Животные были странными, таких раньше ему видеть не приходилось. Они были покрыты длинной рыжей шерстью, носы у них были длинные, ноги толстые, как столбы. При виде вошедших людей животные перестали жевать и уставились на них маленькими черными глазками. И вдруг захрюкали, заревели и со всех ног бросились навстречу Хате и Минцу, чуть не сшибли их, ластились, неуклюже прыгали, а профессор начал доставать из карманов халата куски сахара и угощать животных. - Что за звери? - спросил Ложкин, отошедший к стенке, подальше от суматохи. - Почему не знаю? - Не догадались? - удивился Хата. - Мамонтята. Каждому ясно. - Мне не ясно, - сказал Ложкин, отступая перед мамонтенком, который тянул к нему недоразвитый хоботок, требуя угощения. - Где бивни, где хоботы? Почему мелкий размер? - Все будет, - успокоил Ложкина Минц, оттаскивая мамонтенка за короткий хвостик, чтобы не приставал к гостю. - Все с возрастом отрастет. Ваше удивление мне понятно, потому что вам не приходилось еще сталкиваться с юными представителями этого славного рода. - Я и со старыми не сталкивался, - сказал Ложкин. - И прожил, не жалуюсь. Откуда вы их откопали? - Неужели не догадались? Они же выведены методом ретрогенетики раскрещиванием и разбором. Из слона мы получили предка слонов и мамонтов близкого к мастодонтам. Потом пошли обратно и вывели мамонта. - Так быстро? - На молекулярном уровне, Ложкин, на молекулярном уровне. Под электронным микроскопом. Методом раскрещивания, открещивания и разбора. И вы понимаете теперь, почему я отказался от соблазнительной идеи отыскать недостающее звено, а занялся мамонтами? - Не понимаю, - сказал Ложкин. - Вы, товарищ, видно, далеки от проблем животноводства, - вмешался Иван Хата. - Ни черта не понимаете, а критикуете. Нам мамонт совершенно необходим. Для нашей природной зоны. - Жили без мамонта и прожили бы еще, - упорствовал Ложкин. - Эх, товарищ Ложкин, - в голосе Хаты звучало сострадание. - Вы когда-нибудь думали, что мы имеем с мамонта? - Не думал. Не было у меня мамонта. - С мамонта мы имеем шерсть. С мамонта мы имеем питательное мясо, калорийное молоко и даже мамонтовую кость... - Но главное, - воскликнул Минц, - бесстойловое содержание! Круглый год на открытом воздухе, ни тебе утепленных коровников, ни специальной пищи. А подумайте о труднодоступных районах Крайнего Севера - мамонт там незаменимое транспортное средство для геологов и изыскателей. Прошло еще три месяца. Однажды к дому N 16 по Пушкинской, где проживал Лев Христофорович, подъехала сизая "Волга", из которой вышел скромный на вид человек средних лет в дубленке. Он вынул изо рта трубку, поправил массивные очки, снисходительно оглядел непритязательный двор, и его взгляд остановился на Ксении Удаловой, которая развешивала белье: - Скажите, гражданка, если меня не ввели в заблуждение... - Вы корреспондент будете? - спросила Ксения. - Вот именно. Из Москвы. А как вы догадались? - А чего не догадаться, - ответила Ксения. - Восемнадцатый за неделю. Поднимитесь на второй этаж, дверь открыта. Лев Христофорович отдыхает. Поднимаясь по скрипучей лестнице в скромную обитель великого профессора, журналист бормотал: "Шарлатанство. Ясно шарлатанство. Вводят в заблуждение общественность..." - Заходите, - откликнулся на стук профессор Минц. Он в тот момент отдыхал, а именно: читал "Химию и жизнь", слушал последние известия по радио, смотрел хоккей по телевизору, гладил брюки и думал. - Из Москвы. Журналист, - сказал гость, протягивая удостоверение. - Это вы тут мамонтов разводите? Журналист сказал это таким тоном, словно подразумевал: "Это вы водите за нос общественность?" - И мамонтов, - скромно ответил профессор, прислушиваясь к сообщениям из Канберры и радуясь мастерству лучшего в сезоне хоккеиста. - С помощью... - журналист извлек из замшевого кармана записную книжку, ретро, простите, генетики? Доверчивый Минц не уловил иронии в голосе журналиста. - Именно так, - сказал он и набрал из стакана в рот воды, чтобы обрызгать брюки. - И есть результаты? Минц провел раскаленным утюгом по складке, поднялось облако пара. - С этим надо что-то делать, - сказал Минц. Он имел в виду брюки и ситуацию в Австралии. - И все-таки, - настаивал журналист. - Можно взглянуть на ваших мамонтов? - А почему бы и нет? Они в поле пасутся. Добывают корм из-под снега. - Ясно. А еще каких-нибудь животных вы можете вывести? - Будете проходить мимо речки, - сказал Минц, - поглядите в полынью. Там бронтозавры. Думаем потом отправить их в Среднюю Азию для расчистки ирригационных сооружений. В этот момент в окно постучала длинным, усеянным острыми зубами клювом образина. Крылья у образины были перепончатые, как у летучей мыши. Образина гаркнула так, что зазвенели стекла и форточка сама собой открылась. - Не может быть! - сказал журналист, отступая к стене. - Это что такое? Мамонт? - Мамонт? Нет, это Фомка. Фомка-птеродактиль. Когда вырастет, размахнет свои крылья на восемь метров. Минц отыскал под столом пакет с тресковым филе, подошел к форточке и бросил пакет в разинутый клюв образине. Птеродактиль подхватил пакет и заглотнул, не разворачивая. - Зачем вам птеродактиль? - спросил журналист. - Только людей путать. Он был уже не так скептически настроен, как в первый момент. - Как зачем? Птеродактили нам позарез нужны. Из их крыльев мы будем делать плащи-болоньи, парашюты, зонтики, наконец. К тому же научим их пасти овец и охранять стада от волков. - От волков? Ну да, конечно... - Журналист прекратил расспросы и вскоре удалился. "Возможно, это, до определенной степени, и не шарлатанство, - думал он, спускаясь по лестнице к своей машине, - но, по большому счету это все-таки шарлатанство". Весь день до обеда корреспондент ездил по городу, издали наблюдал за играми молодых мамонтов, недовольно морщился, когда на него падала тень пролетающего птеродактиля, и вздрагивал, заслышав рев пещерного медвежонка. - Нет, не шарлатанство, - повторял он упрямо. - Но кое в чем хуже, чем шарлатанство. Весной в журнале, где состоял тот корреспондент, появилась статья под суровым заглавием:

"ПЛОДЫ ЛЕГКОМЫСЛИЯ"

Нет смысла передавать опасения и измышления гостя. Он предупреждал, что новые звери нарушат и без того неустойчивый экологический баланс, что пещерные медведи и мамонты представляют опасность для детей и взрослых. А в заключение журналист развернул страшную картину перспектив ретрогенетики: "Безответственность периферийного ученого и пошедших у него на поводу практических работников гуслярского животноводства заставляет меня бить тревогу. Эксперимент, не проверенный на мелких и безобидных тварях (жуках, кроликах и т.д.), наверняка приведет к плачевным результатам. Где гарантия тому, что мамонты не взбесятся и не потопчут зеленые насаждения? Что они не убегут в леса? Где гарантия тому, что бронтозавры не выползут на берег и не отправятся на поиски новых водоемов? Представьте себе этих рептилий, ползущих по улицам, сносящих столбы и киоски. Я убежден, что птеродактили, вместо того, чтобы пасти овец и жертвовать крыльями на изготовление зонтиков, начнут охотиться на домашнюю птицу, а может быть, на тех же овец. И все кончится тем, что на ликвидацию последствий непродуманного эксперимента придется мобилизовать трудящихся и тратить народные средства..."

Статья попалась на глаза профессору Минцу лишь летом. Читая ее, профессор лукаво улыбался, а потом захватил журнал с собой на открытие межрайонной выставки. Центром выставки, как и следовало предполагать, был павильон "Ретрогенетика". Именно сюда спешили люди со всех сторон, из других городов, областей и государств. Пробившись сквозь интернациональную толпу к павильону, Лев Христофорович оказался у вольеры, где гуляли мамонты. Было жарко, поэтому мамонты были коротко острижены и казались поджарыми, словно собаки породы эрдельтерьер. У некоторых уже прорезались бивни. Птеродактили сидели у них на спинах и выклевывали паразитов. В круглом бассейне посреди павильона плавали два бронтозавра. Время от времени они тяжело поднимались на задние лапы и, прижимая передние к блестящей груди, выпрашивали у зрителей плюшки. У кого из зрителей не было плюшки, кидали пятаки. Здесь, между вольерой и бассейном, Минц увидел Ложкина и Хату и прочел друзьям скептическую статью. Смеялись не только люди. Булькали от хохота бронтозавры, трубили мамонты, а один птеродактиль так расхохотался, что не мог закрыть пасть, пока не прибежал служитель и не стукнул весельчаку как следует деревянным молотком по нижней челюсти. - Неужели, - сказал профессор, когда все отсмеялись, - этот наивный человек полагает, что мы стали бы выводить вымерших чудовищ, если бы не привили им генетически любви и уважения к человеку? - Никогда, - отрезал старик Ложкин. - Ни в коем случае. Птеродактиль, все еще вздрагивая от смеха, стуча когтями по полу, подошел к профессору, и тот угостил его конфетой. Маленькие дети по очереди катались верхом на мамонтах, подложив под попки подушечки, чтобы не колола остриженная жесткая шерсть, бронтозавры собирали со дна бассейна монетки и честно передавали их служителям. В стороне скулил пещерный медведь, потому что его с утра никто не приласкал.

... В тот день столичного журналиста, неудачливого пророка, до полусмерти искусала его домашняя сиамская кошка.