/ / Language: Русский / Genre:sf_history / Series: Река Хронос

Усни, красавица

Кир Булычев

Роман замечательного русского писателя Кира Булычева входит в серию психологически-интеллектуальных детективов о сыщике поневоле Лидии Берестовой.

Таких не убивают Эксмо Москва 2006 5-699-16481-2

Кир Булычев

Усни, красавица

Глава 1

Стрельба на рассвете

Именно случайности, большей частью невероятные, правят нашей жизнью. Хотя мы и делаем вид, что невероятные случайности происходят крайне редко. События понедельника 14 февраля 1994 года полностью подтвердили этот тезис, который Лидочка не хотела выдвигать, но который выдвинулся сам по себе.

Невероятные события начались примерно в шесть часов утра. Лидочке пришлось встать в эту немыслимую рань, потому что Андрюша улетал в Каир на конференцию по коптскому искусству, а любящая жена была обязана приготовить своему рыцарю в дорогу сытный завтрак, проверить, не забыл ли он подтянуть подпругу, поправить перья на шлеме и вычистить «Пемоксолью» железные рукавицы, а потом, услышав, как к дому подъезжает такси, присесть на дорогу, помолчать ровно тридцать секунд и проводить мужа до выхода, нежно поцеловав его на прощание…

Лидочка подошла к окну, отодвинула занавеску, ожидая, когда Андрей покажется из подъезда. Возле машины он остановился, поглядел на кухонное окно и помахал Лидочке. Потом машина уехала, а Лидочка вернулась к столу допивать кофе. Было семь часов двадцать пять минут.

Допив кофе, Лидочка стала рассуждать, лечь ли ей досыпать или, раз уж поднялась, затеять уборку, которую собиралась устроить уже вторую неделю, но за делами, сборами и суматохой все откладывала. К тому же накопилась стирка, но включать стиральную машину, которая шумит, как самолет с четырьмя моторами, в половине восьмого утра нетактично – соседи решат, что началась война.

Лидочка стояла в неуверенности посреди кухни, когда услышала, что к дому подъехала машина. А так как переулок в такое раннее время обычно тих и транспорт без особой нужды сюда не заезжает, то она предположила, что Андрей таки умудрился забыть дома нечто жизненно необходимое. Она кинулась к окну. Оказалось, что подъехало не такси, а белая «Тойота», откуда вылезла Лариска из шестой квартиры, существо глупое, злое и красивое, а из другой дверцы появился толстощекий молодой человек без головного убора, причесанный на косой пробор, одетый в пальто на пять размеров шире, чем следовало. Толстощекий оперся на крышу машины со своей стороны и давал Лариске какие-то указания, а она кивала и переступала с ноги на ногу – очевидно, торопилась в уборную. Все это было мало похоже на расставание влюбленных, но в любви ведь главное – не манера расставаний и встреч, а то, что происходит между этими событиями.

В тот момент, когда Лидочка поняла, что эта сцена ее не касается, и намеревалась отойти от окна, в переулок ворвалась еще одна машина, вишневая «Нива». Толстощекий обернулся в ее сторону. Вторая машина затормозила, поднимая облачко пухового, выпавшего за ночь снега. Когда она, почти остановившись, поравнялась с белой «Тойотой», стекла с этой стороны опустились и оттуда высунулись руки. При свете уличного фонаря Лидочка успела сообразить, что в руках были пистолеты. Это смахивало на американский боевик, и Лидочка догадалась, что за этим кадром неизбежно последует второй – вспышки желтого огня из пистолетов, падающие фигуры, кровь на снегу…

Так и оказалось. Началась стрельба. Толстощекий что-то кричал и отмахивался от вспышек, как от пчел, завопила Лариска и побежала к подъезду. Вокруг Лидочки гремело и звенело, «Нива» рванулась вперед, и Лидочка кинулась было к двери, но, вспомнив, что она в халате и шлепанцах, побежала обратно к окну. На снегу расплылось темное пятно, но возле пятна никого не было. Лидочка увидела, что Лариска тащит толстощекого к подъезду, а его светлое пальто испачкано, рука безжизненно болтается, а с пальцев льется тонкая струйка крови. Лариска, надрываясь, упорно волокла мужчину, понимая, что оставлять раненого на улице в двадцатиградусный мороз дожидаться «Скорой помощи» было для него убийственно.

В кухне резко дохнуло холодом, и Лидочка поняла, что окно разбито – остались лишь острые ножи стекла, которые стремились к середине, в одном из ножей была круглая дырочка с лучиками: в стекло угодило несколько пуль, хотя Лидочка могла поклясться, что стреляли в толстощекого, а вовсе не по ее кухонному окну на втором этаже.

Одна пуля попала в раму и пропилила в ней ровную полукруглую канавку, а когда Лидочка стала обозревать кухню далее, чтобы определить, что же еще натворили в ее доме участники рассветных боев, то увидела, что ее любимый белый кувшин, который она лет шесть назад купила в Таллине, разбился.

Законопослушный обыватель обязан вызвать милицию, если под окном убивают людей. Лидочка смахнула с телефона осколки и белую фаянсовую пыль, набрала «02» и стала объяснять сердитой девице, что звонит со Средне-Тишинского переулка, но девица оборвала Лидочку, сказав, что сигнал уже прошел и оперативная группа выехала.

Именно в тот момент, обозревая кухню, Лидочка подумала о том, насколько обычны в нашей жизни невероятные совпадения.

Во-первых, маловероятно, что настоящее покушение с участием автомобилей, красавиц и миллионеров, а тем более в семь утра, произойдет точно под окном твоей кухни. Еще менее вероятно, что ты будешь стоять у окна, а случайные и неслучайные пули будут летать вокруг тебя, бить твои стекла и посуду. С другой стороны, можно подумать: «Как мне повезло, что Андрюша успел покинуть поле чужого боя за пять минут до его начала!»

Но невероятные совпадения того дня, из которых складывается наша обыкновенная жизнь, еще только начинались.

И они были скорее грустными, чем забавными. Разумеется, спать совсем расхотелось, и Лидочка стала ходить вокруг телефона и ждать, когда любящий муж позвонит из Шереметьева, чтобы сообщить, как хорошо он доехал до аэропорта, и она на это скажет ему, что только что вышла из-под обстрела. Потом Лидочка решила, что из Шереметьева дозвониться нелегко, но продолжала надеяться, только вынесла телефон в коридор и закрыла дверь на кухню, пока из квартиры не выдуло остатки тепла.

Раз телефон молчал, Лидочку подмывало позвонить кому-нибудь из знакомых и сообщить о том, что она пережила перестрелку. Но тех, кого она любила и кого могли заинтересовать ее приключения, было жалко будить. А тем, кого будить не жалко, было плевать на приключения Лидочки. Так что она накинула пуховик и возвратилась к окну, чтобы сверху наблюдать прибытие «Скорой помощи» и милицейского «жигуленка». Их встречала Ларискина мамаша в лисьей дочкиной шубе внакидку. Эта тупая страхолюдина просто лучилась счастьем, потому что оказалась в центре внимания.

К тому времени уже весь дом проснулся и был в курсе событий. Наверху топали, внизу слышались голоса, и все недостатки массового типового строительства в то незадачливое утро стали особенно очевидны. Можно было слышать, как время от времени хлопала входная дверь, и тогда Лидочка приклеивалась к окну, чтобы не пропустить продолжение этого увлекательного фильма.

Через какое-то время медики вынесли из подъезда носилки с раненым. Лариска бежала рядом. Несмотря на сопротивление врачей, она все же залезла в карету «Скорой помощи» и укатила в больницу со своим капиталистом – пожалуй, она решила полюбить его за муки.

Карета уехала. Стало уже совсем светло. В дверь позвонили, и Лидочка почему-то решила, что принесли почту.

Она подошла к двери и спросила:

– Почта?

Приятный баритон ответил вопросом:

– Ну какая может быть почта, гражданка, в восемь часов утра?

Лидочка внутренне согласилась и отворила дверь.

За дверью стоял милицейский лейтенант лет тридцати, высокого роста и самоуверенной красоты, выдававшей в нем не очень умного человека.

– Извините, – сказал он, не делая попытки войти в квартиру или совершить какое-нибудь иное насильственное действие. – Здесь на площадке холодно и дует, а вы практически босиком. Вернитесь, пожалуйста, в квартиру.

Этими словами он растрогал Лидочку, и та сказала:

– Заходите, заходите, вы, наверное, по поводу стрельбы?

Лейтенант вошел и остановился в прихожей.

За его спиной обнаружился ранее не замеченный комендант Каликин в старой боевой шинели с нашитыми на нее орденскими планками. Такие же комплекты были прикреплены к его кителю, пиджаку и спортивной куртке. Лидочка подозревала, что и к халату, но в халате ей видеть коменданта не приходилось.

– Я могу разуться, – сказал лейтенант.

– Не надо, я вас прямо на кухню поведу, – сказала Лидочка. – Они вели стрельбу по окнам.

– Старший лейтенант Шустов, – сообщил милиционер, – Андрей Львович. Из восемьдесят восьмого отделения милиции. Провожу дознание по поводу стрельбы, которая имела место у вашего дома.

Он говорил так, словно заранее составлял протокол. Отрепетирует и перепишет на бумажку.

– Смотрите, – сказала Лидочка и почувствовала, как в ней постепенно растет праведный гнев. – Вы только посмотрите, во что они превратили мою кухню. Вы не боитесь мороза?

Она открыла дверь на кухню. Там стоял жгучий мороз.

Комендант Каликин отпрянул, но лейтенанта холод не пугал.

– Оставайтесь в помещении, – приказал лейтенант Андрей Львович Шустов. – Или наденьте какие-нибудь валенки – на вас смотреть страшно. Верное воспаление легких.

Он прошел к окну и стал разглядывать его разбитую створку.

– Надеюсь, вас рядом не было? – спросил он.

– Вот именно, – ответила Лидочка. – Я тут и стояла.

– Ясно, – сказал Андрей Львович. – На шум побежала. Как мотылек на свет фонаря. Я точно выразился…

– Лидия Кирилловна.

– Вот именно, Лидия Кирилловна. Сотни людей, не менее достойных, чем вы, находили свою смерть по причине любопытства.

– Я больше не буду, – сказала Лидочка. Ей стало спокойно, потому что при таком человеке ничего плохого произойти не могло. Она пошла в спальню и крикнула ему оттуда: – Андрей Львович, вы пока изучайте, а я оденусь. В самом деле, неудобно.

– В самом деле, – согласился Андрей Львович. – И на ноги что-нибудь потеплее. А потом принесите мне плед, пожалуйста.

– Плед?!

– Или одеяло! – закричал комендант. – Мы пока прикроем окно.

Лидочка быстро оделась. Она слышала, как старший лейтенант прошел по прихожей, выглянул на лестницу и кому-то крикнул:

– Ты зайди сюда, Смирнов, ты посмотри, как общественность страдает!

Сразу же по прихожей затопали сапоги, и голос тонкий, вовсе не начальственный, подтвердил из кухни:

– Черт знает что делают.

Второй милиционер оказался капитаном, низеньким, животастым, ему было зябко и не очень интересно. Лидочке показалось, что он больше всего хочет возвратиться в их теплое тесное восемьдесят восьмое отделение, которое было ей известно по всевозможным паспортным делам. В прошлом году она как раз теряла паспорт и восстанавливала его, ожидая своей очереди в узком коридоре, по которому очень деловито проходили парни в штатском – видно, спешили ловить опасных бандитов, а те милиционеры, что в форме, курили на крылечке, рассуждая о ремонте машин.

– Вы сюда не заходите, Лидия Кирилловна, – сказал Андрей Львович. – Обязательно схватите воспаление легких.

«Наверное, у него с этой болезнью связаны какие-то жуткие воспоминания, – подумала Лидочка. – Может быть, она унесла всю его семью».

Лидочка послушно закрыла дверь на кухню. Все равно квартира выстудилась. Даже хотелось надеть пальто и сапоги, но как-то неловко было ходить в таком виде по собственному дому, когда воспитанный Андрей Львович свою шинель снял и теперь терпел на кухне жгучий мороз. Из кухни выскочил комендант Каликин, воротник шинели был поднят, шапка нависла над костяным носиком, нижняя губа отвисла и дрожала от холода.

– Ремонт надо делать, – сообщил он, прикрывая дверь. – Срочно нужен стекольщик, а где его найдешь?

– Вы мне поможете? – спросила Лидочка и обрадовала этим вопросом коменданта.

– Нелегко, – сказал он, – но для вас как пострадавшей я обязан, слово ветерана!

Серые глазки ветерана слезились от холода.

На кухне шел спор и проникал сквозь дверь.

– А я что могу поделать? Он вчера обещал камеру починить. Обещал? – это был голос толстенького капитана.

– Ну почему у вас все ломается именно тогда, когда нужно срочно? – сердился лейтенант Шустов.

– Знаете, у вас, оперативников, все просто – догнал, поймал, пристукнул, – гневался толстенький капитан, отступая из кухни под напором лейтенанта Шустова. Он открыл дверь и вместе с волной мороза выкатился в коридор.

– Ну почему ты ее не задержал? – спросил лейтенант.

– А как ты ее задержишь, если она не в свою смену вышла и ей ребенка в детский садик вести?

Они надвигались на Лидочку и совсем было притерли ее к стенке, но на помощь пришел комендант.

– Товарищи милиция, – сказал он. – Вы мне жиличку совсем замордовали. Она человек случайный, но жертва. У нас как бывает – стреляют, наводят беспорядок, а в результате наблюдаются жертвы из мирного населения.

Лидочке порой казалось, что костеносый комендант начитался рассказов Зощенко и старательно подражает их персонажам.

– А Кацнельсон где? Разве у него камеры нет?

– Кацнельсона я поднимать не буду, он сутки отдежурил, – ответил капитан.

– Но нельзя же, в самом деле, зимой человека с разбитым окном оставлять, – заметил лейтенант Шустов.

– Пускай гражданка часа три потерпит, я в райотделе кого-нибудь попрошу.

– Как так потерпит? – возмутился комендант. – Чего она потерпит?

– Пока придет фотограф, – ответил толстенький капитан. – Мы должны снять следы на кухне.

– А где раньше были? – строго спросил комендант. – Ведь на улице тетка снимала – и в подъезде. Я сам видел.

– Тетка уехала, – ответил лейтенант. Он чуть улыбнулся. Почему-то сравнение фотографа с теткой его развеселило.

– А вы пока и пригрейте вашу соседку, – буркнул толстый капитан.

– Соседку? – комендант вдруг обиделся. – Я здесь работаю, а проживаю в другом районе.

– Так пригрейте в другом районе, – сказал капитан, проталкиваясь к двери.

– Во-первых, – рассудительно ответил комендант, – каждый знает, что у меня третий месяц сестра из Чечни, бежавшая с тремя детьми, живет. Во-вторых, как, простите, гражданка Берестова будет оставлять квартиру без присмотра, да еще с открытым окном?

– Ну, сюда не залезут, – сказал с лестницы капитан.

– На второй-то этаж? – комендант даже обиделся. – На второй этаж запрыгнуть можно. Позову Бубку, он и прыгнет.

«Нет, наверное, он успел с утра выпить, – подумала Лидочка. – Уж очень образно мыслит».

– Да обойдетесь вы без этих фотографий! – рассердился комендант. – Пишите протокол. Пожалейте интеллигентного человека!

Никогда раньше Лидочка не ощущала такой теплоты и заботы со стороны Каликина.

– У нас, – сказал заботливый комендант, – пока что нужного размера стекла есть, а завтра уже не будет.

– Нет, – прогудел баритон Андрея Львовича. – Мы тогда оставим все как есть, а в десять я лично подниму Осипа Давыдовича, и мы его пошлем сюда сделать фотографии.

– Так, – сказала Лидочка. – Мне надоело мучиться. Какой вам нужен фотограф?

– Понимаете, – красивый Андрей Львович попытался донести до ее сознания, что дважды два четыре. – Мы имеем дело с вещественными доказательствами серьезного преступления. Характер повреждений вкупе с баллистической экспертизой могут помочь нам определить преступников.

– И что же вас останавливает? – спросила Лидочка, словно не догадываясь о милицейских проблемах.

– Как всегда, – развел руками лейтенант. – Техника подводит.

– Пока мы все не умерли, – сказала Лидочка, – я вам сделаю нужные фотографии. А вы за это оставите меня в покое.

– Лидия Кирилловна, – вежливо произнес Андрей Львович. – Вы меня не так поняли. Мне нужны не любительские фотографии, а профессиональные. Это нелегкая и специфическая работа. Поэтому я советую вам поехать куда-нибудь к родственникам, погреться…

– А я не советую оставлять квартиру без присмотра, – резко возразил рыцарь Каликин. – Мало ли кто теперь под видом проникает?

– Пожалуйста, выслушайте меня, – произнесла Лидочка, стараясь не стучать зубами. – Я работаю в музее, фотографирую всевозможные специальные объекты, например, насекомых или растения. Для научных изданий. Мои фотографии печатались во многих странах – это не любительские фотографии. Я могу точно воспроизвести на пленке любой предмет, в нужном вам масштабе. А для того чтобы вы поскорее ушли и позволили товарищу Каликину вставить мне стекла, я готова потратить на ваши цели «Кодак» и доставить фотографии по назначению через два часа.

– Нет, спасибо, – ответил твердо Андрей Львович. – В любом деле должен быть профессионал. Одни фотографируют бабочек, а другие – трупы.

– Какое счастье, – не выдержала Лидочка, – что вам сегодня не досталось ни одного трупа, а то пришлось бы их зарисовывать.

– Слушайте, Лидия Кирилловна, – решил помочь ей Каликин, – вы им покажите какие-нибудь журналы. Может, проникнутся?

Лидочка отрицательно покачала головой.

Она взяла с подоконника мокрого Ваню – как-то привезенное с юга и безумно разросшееся растение, о котором в суматохе забыла. Вернее всего, на таком морозе мокрый Ваня погиб.

– Не смейте! – закричал Андрей Львович.

– Оставьте меня в покое, – совсем уж рассердилась Лидочка. – Мы не можем с вами до бесконечности стоять в моей кухне и губить растения только потому, что вы не умеете работать.

– Это мы еще посмотрим! – воскликнул Андрей Львович. Но толстый капитан, вернувшийся от двери, потянул лейтенанта за рукав. Ему не терпелось уйти.

– А пускай она снимет, Андрюша, – сказал он. – А то в самом деле только время теряем.

Андрей Львович изобразил грозный взор. Он никак не мог придумать достойного пути отступления.

Тогда Лидочка, обняв холодный глиняный горшок с поникшими ветвями, ушла к себе в комнату. Ей показалось, что там тепло, как на июльском пляже. Хотя она понимала, что это тепло – лишь видимость и даже здесь температура приближается к нулю, что плохо отразится и на других цветах, стоявших на окне.

Открыв шкаф, Лидочка вытащила «Минолту», в которую как раз был заряжен «Кодаколор» и оставалось еще полпленки. Вспышка на «Минолте» была хорошая, кольцевая.

Ей хотелось произвести впечатление на этого упрямого красавца.

Когда она возвратилась на кухню, Андрей Львович вел телефонный разговор со своим отделением. Капитан исчез, комендант подпрыгивал от холода, и полы шинели ритмично взлетали.

– Что снимать? – спросила Лидочка.

Андрей Львович сдался и доступно объяснил Лидочке ее простую задачу: сфотографировать разбитое стекло, канавку в раме, а потом найденную возле дальней стены пулю и выщерблину на стене. Лидочка спросила, стоит ли сфотографировать осколки белого кувшина, но Шустов ответил, что кувшин его не интересует.

Лидочка приложила к раме прозрачную полуметровую линейку с делениями для масштаба. Никто ее не похвалил за такой научный подход к делу, но никто и не помешал приложить линейку. Когда Лидочка сфотографировала щербину на дальней стене и пулю на полу, Андрей Львович оторвал в туалете от рулона кусок бумаги и, завернув в нее пулю, положил в карман.

Во время работы Лидочка чуть согрелась – но эта иллюзия исчезла через минуту после того, как закончила снимать. Она поспешила к себе в комнату и там стала дышать на пальцы, чтобы их отогреть.

Вскоре заглянул лейтенант.

– Мне надо с вами поговорить, – сказал он.

– Фотографии я вам сделаю к вечеру. Время терпит?

Она знала, что время терпит, и лейтенант знал, что время терпит.

– Не спешите, – сказал он. – У нас бы они раньше чем послезавтра не отдали. То бумаги нет, то фиксаж кончился. Обеднели, стыдно признаться. С этим надо кончать!

С чем надо кончать, Лидочка не поняла.

– Если вам удобнее, – совсем уж миролюбиво закончил лейтенант, – то давайте поговорим в отделении. А потом уж следователь в прокуратуре с вами встретится. Тут пахнет организованной преступностью, а такие дела ведутся там.

Старший лейтенант показал пальцем на потолок, где положено заниматься организованной преступностью.

– А когда вы хотите меня видеть? – спросила Лидочка.

Они стояли в прихожей. Дверь на кухню была закрыта, но из-под нее тянуло холодом.

– Вот комендант вам стекла вставит, вы к нам и заходите. Я еще по улицам пройду – но вряд ли кто-то что-нибудь видел. Может, вы и будете наш единственный свидетель.

– К счастью, я ничего особенного не видела, – поспешила ответить Лидочка. – И интереса для преступников не представляю.

– Не шутите этим, – сказал старший лейтенант. Он был катастрофически лишен чувства юмора.

– Так я пошел за стеклом? – спросил комендант.

– Идите, идите, – велел лейтенант.

– А кто оплатит материал и работу? – спросил комендант у Андрея Львовича.

Тот пожал плечами. И Лидочке был ясен этот жест – «я эти окна не бил, почему меня нужно спрашивать?».

Комендант ушел за милиционером. Он поклялся, что тут же будет обратно – одна нога здесь, другая там. Не успеешь замерзнуть. По крайней мере, до смерти не замерзнешь.

Теперь, когда все убрались из дома, можно либо спрятаться в спальне, либо пойти на лестницу – там теплее. Но там можно встретить кого-нибудь из любопытных соседей. Сейчас бабушки и домохозяйки пошли гулять с собаками, а прогулки с собаками заменяют давнишние прогулки по главной деревенской улице – к середине улицы все новости уже известны.

Придерживая воротник пуховика, Лидочка подошла к окну. Уже совсем рассвело, снег был куда светлее сизого неба. Несколько ворон расселись на ветвях тополей в детском садике на другой стороне переулка. По очереди они слетали вниз, на мостовую, на снег, ходили возле кровавых пятен, разглядывая, но не трогая их. Собака, из непородистых, что развелись за последнее время в доме, – таких дешевле кормить, – потащила Рыжову из второго подъезда к красному пятну, а хозяйка стала оттаскивать собаку и тут же натолкнулась на председателя кооператива Добровольского, в вышедшей из моды пыжиковой шапке пирожком и с толстой тростью, – тот уже, конечно, все знал и занял пост возле кровавых пятен, чтобы популярно разъяснить обитателям дома суть ночных событий.

Лидочка оторвалась от окна, под которым собрались уже человек шесть, не считая собак, и кто-то уже кинул взгляд наверх, на разбитое стекло ее кухни.

Вскоре пришел комендант. Он вел себя как заговорщик, посвященный в страшную тайну. Сразу прошел на кухню, поставил стекла к стенке и выглянул в окно. Потом стал вытаскивать из затвердевшей и замерзшей замазки зубы стекол и притом покрикивал на зевак, чтобы шли по своим делам, нарочно привлекая этим к себе внимание.

Лидочке казалось, что с приходом коменданта сразу стало теплее, и она даже вознамерилась пойти к нему на кухню, чтобы поставить чайник и согреть отважного мастера, но тут зазвонил телефон.

Этот звонок относился к области совпадений, потому что Татьяна Иосифовна Флотская не смогла бы застать Лидочку дома – не будь рассветной перестрелки, она бы уже ехала на работу. Так что пуля, неточно выпущенная из автомата в Средне-Тишинском переулке, послужила толчком к дальнейшим невероятным событиям.

Лидочка прошла с телефоном в туалет, куда не так громко доносились удары коменданта, который отбивал замазку, и спросила, кто звонит.

– Простите, – произнес капризный женский голос, за которым Лидочке почудилась средних лет аристократка в китайском атласном халате. – Правда ли, что я говорю с Лидией Кирилловной Берестовой?

– Это вы? – почти догадалась Лидочка. – Это вы, Татьяна Иосифовна?

– Только не надо утверждать, что ты со мной знакома, – отозвалась аристократка. – Если я тебя и видела младенцем или качала на коленке, то совершенно запамятовала этот исторический момент. Но я рада, что ты меня все же отыскала. Честное слово, рада. И чтобы услышать твой голосок, я прошла больше километра до телефона-автомата – единственного средства связи нашего поселка с городом. И если у нас случится беда, надо будет вызвать «Скорую», то я со всей ответственностью утверждаю, что машина приедет через неделю после смерти больного!

– Но где вы, Татьяна Иосифовна?

– Разве я тебе не сказала?

– Нет еще.

– Я получила зимнюю дачу, от «Мемориала». Слышала о такой организации?

– Разумеется.

– Ты можешь называть меня тетей Таней, правда, если сочтешь это возможным.

– Спасибо.

– Поняла. Я привыкла к обертонам в чужих интонациях. Следовательно, пока я для тебя – Татьяна Иосифовна. Кто там у тебя стучит?

– Окно разбилось, – сказала Лидочка. – Сейчас вставляют новое.

– Ты на каком этаже?

– На втором.

– И, конечно же, без решеток. Одинокая женщина без решеток на окнах второго этажа – верная кандидатка на изнасилование. Тебе кто-нибудь об этом говорил?

– К сожалению, пока что нет. К тому же я замужем, только мой муж в командировке.

– Считай, что ты получила бесплатный совет и поторопишься его исполнить. Или подвергнешься нападению. Ты что молчишь? Ты подверглась?

– Простите, Татьяна Иосифовна, – произнесла Лидочка. – А нельзя ли мне все рассказать вам при встрече?

– Ты хочешь меня повидать?

– Да.

– У тебя ко мне дело или сентиментальные переживания?

– Простите, дело.

– Замечательно! Ненавижу лицемерок. И дело требует личной встречи?

– Да.

– Странно, я не думала, что у нас с тобой могут быть дела. Честно говоря, я вспоминала о твоем существовании раза три в жизни, когда листала семейный альбом и видела фотографию твоей бабушки. Она умерла?

– Да, – ответила Лида. – Она умерла.

Из кухни донесся пронзительный скрип, затем частые удары и треск. Лидочка догадалась, что комендант надрезал алмазом полосу стекла, а затем, постучав по краю ручкой резака, отломил ее.

– Разумеется, Лидочка, я рада, что ты меня отыскала. Так тяжело терять близких… Но я думаю, что ты искала меня не из-за родственных чувств.

Когда-то Маргошка Потапова жаловалась на свою дочку, что растет она – исчадием советской эпохи. Это были слова Маргошки. Маргошка имела все основания так рассуждать, проведя лучшие годы рядом с вершиной власти, и, какие там выводятся исчадия, знала отлично. Таня училась в сто десятой школе, с младенчества знала, что такое персональная машина и почему ей не надо готовить домашних уроков – все равно похвалят и переведут. За это, за маму и папу, арестованных в начале войны, она была жестоко и несправедливо наказана. Ее выслали из Москвы в сорок шестом году, в день, когда она получила серпастый и молоткастый паспорт. Страна успешно завершила борьбу с бесчеловечным нацизмом, комсомольцы совершали все новые подвиги, а девочка Таня Флотская ехала по этапу на восток, потому что на нее давно, уже несколько лет, лежала убийственная разнарядка – как подрастет и изготовится мстить за родителей – тут же изолировать. В последующие годы избалованную пухлую, добрую, хорошенькую девушку Таню Флотскую били, насиловали, морили голодом и холодом. Она под гнетом этой немыслимой жизни коренным образом изменилась и выросла бабой наглой, хитрой, жадной и лживой, она стала тусклым исчадием советской эпохи и научилась в ней безбедно существовать. Но не более того – существовал некий мистический барьер, который вставал на ее пути, как только судьба подводила ее к богатству или к счастью. Миновать этот барьер она так и не смогла.

В лагерях она пробыла недолго, зато несколько лет съела ссылка в Муйнаке, притулившемся с юга к Аральскому морю. Была она кастеляншей, библиотекаршей, санитаркой и даже поварихой в рыболовецкой артели и твердо усвоила, что за пайку надо платить.

Несмотря на тяготы юности, выросла она знойной красавицей, такой, что никогда не догадаешься, что она прошла через гнилые вертепы, а казалось, что это сытое, отмытое и умасленное благовониями балованное дитя гарема.

В Нукусе она окончила пединститут, ей пришлось выйти там замуж за преподавателя марксизма-ленинизма, тоже из бывших, потом ее понесло от мужика к мужику, все они попадались умельцы получать свое и не дать Татьяне заслуженной доли. В путешествиях по стране она сменила несколько мужей и любовников, прижила с одним из них дочку Аленку, сама все толстела от романа к роману. Наконец осела в Москве, подкинула дочь Маргарите, бросила мужа-профессора взамен на деловитого, уставшего от московских интриг корреспондента «Юманите». Это была перспектива заграницы и настоящих денег. Но счастье лишь поманило. В душный день на экскурсии в Сухуми Мишель умер от инфаркта. Бывший муж не принял обратно раскаявшуюся Татьяну.

Бежали годы, и даже косметические вмешательства не могли удержать расползающееся лицо и мягкое тело Татьяны. Каинова печать неудачного брака с иностранцем зарубила маленькую карьеру. Пришлось заниматься переводами по журналам и даже кое-какой распродажей подарков, за каждым из которых скрывалась романтическая страсть прошлых лет. Обнаружилось, что жизнь пролетела слишком быстро и виноваты в том большевики. Когда же большевики начали терять власть, Татьяна догадалась, как можно использовать их падение, чтобы извлечь шерсти клок из губителей ее молодости. Она быстро и крепко прижалась к «Мемориалу», организации бывших политических заключенных и иных жертв сталинского режима. И там, использовав опыт лагерной и ссыльной жизни да многолетних интриг, вскоре достигла определенных высот. По крайней мере, ей досталось почти постоянное место в писательском Доме творчества «Переделкино», достойная пенсия, возможность давать интервью и дважды в год ездить за рубеж в качестве писательницы, так как Татьяна писала беллетризированные мемуары, и первый том уже увидел свет. Ее книга раскупалась потому, что в девяносто первом году откровенные признания дочери Марго Потаповой, любовницы Сталина и жены генерала НКВД, прошедшей лагеря и тюрьмы, утоляли читательскую страсть к темным тайнам прошлого. Со второй книгой дело застопорилось, и Татьяна не могла отыскать издателя – за три года сменилась мода: о лагерях, Сталине и генералах читать не хотели. Но сам факт причастности к разоблачительному процессу и надежда на итальянскую литературную премию для узников тоталитаризма обеспечивали Татьяне Иосифовне некую нишу в мире бывших мучеников. А в то же время Татьяне не хватало именно советской эпохи. В ней она выросла, в ней страдала и в ней прожила все свои взлеты и падения. В новую демократию она не верила, и торгаши ее искренне раздражали, хотя по избранной за нее историей роли ей приходилось избегать дружбы с коммунистами. Когда-то давным-давно она подкинула свою маленькую, прижитую в неудачном союзе дочку Маргошке и умчалась строить личное счастье. Маргошка и Алена не простили ей этого предательства, но и они не были Татьяне нужны. Когда Марго умерла, Татьяна даже не появилась на ее похоронах, а на следующий день уехала к далекой родственнице во Францию читать там перед узким кругом интеллектуалов лекции о Сталине, о тиране, который любил качать ее на коленке и шутя пускать сладкий удушающий трубочный дым ей в носик…

Лидочка Берестова, давно забытая, сразу попала в категорию ненужных родственников, но Татьяна понимала, что отделаться от нее всегда успеет, сначала надо выяснить, зачем та ее разыскивает.

– Я вас искала не только из родственных чувств, – призналась Лидочка. – Мне хотелось с вами поговорить. Я не отниму у вас много времени.

– Это не телефонный разговор? – спросила Татьяна.

– Не знаю, – улыбнулась Лидочка. Но Татьяна, конечно же, этой улыбки не уловила.

– Я не покидаю мою скорбную обитель, – сообщила Татьяна почти серьезно. – Осталось так мало жить, а надо рассказать людям правду.

– Я могу приехать к вам, куда вы скажете.

– Ну что ж, – в голосе Татьяны появились такие знакомые Маргошкины нотки: Лев Толстой рассуждает вслух, когда допустить пред свои очи надоевшую поклонницу. – Ну что ж, давайте заглянем в мою записную книжку…

Лидочка явственно услышала, как на другом конце линии шуршат страницы блокнота. Комендант на кухне вслух выругался, возглас еще не утих, как раздался звонкий грохот. С ужасом Лидочка догадалась, что он уронил на пол только что обрезанное стекло. Обняв телефон, Лидочка бросилась на кухню. Разбилось не стекло – разбилась литровая бутыль с подсолнечным маслом, которая стояла на кухонном столе. Почему Лидочка ее не спрятала – уму непостижимо… Комендант глядел на хозяйку, как кот, застигнутый с ворованной селедкой в зубах, а Лидочка сказала:

– Ну и слава богу.

Она отлично понимала, каково оттереть кухонный пол от разлитого по линолеуму подсолнечного масла, но была счастлива, потому что будет это делать в тепле – стекло цело.

Комендант, конечно, не понял причин радости и принял улыбку за грозный оскал.

– Я сам, – сказал он. – Вы только скажите, где тряпка, и я сам.

– Вставляйте стекло! – сурово произнесла Лидочка, сообразив, что надо воспользоваться обстоятельством и поторопить замерзшего коменданта. И была права.

Возвращаясь в спальню, подальше от двадцатиградусного мороза, она всей спиной чувствовала, как спешно и бережно комендант потащил стекло к очищенной от осколков раме.

– Ты меня слушаешь? – пищала телефонная трубка.

– Одну минуту, – попросила Лидочка, – у меня маленькая авария.

– Авария?

– Стекольщик на кухне вылил на пол литр подсолнечного масла.

– О боже! – воскликнула Татьяна Иосифовна, искренне сочувствуя Лидочке. Трудно отыскать на свете нормальную женщину, которая не пришла бы в ужас от такой новости. – Сначала пожертвуйте губкой, – приказала Татьяна, – и соберите все с пола, как можно тщательнее. Только затем займитесь настоящей чисткой…

– Хорошо. Спасибо, – прервала ее монолог Лидочка. – Расскажите мне, пожалуйста, как и когда мы с вами сможем увидеться?

– А хотя бы сегодня! – ответила Татьяна чуть более радостно, чем можно было бы ожидать.

Лидочка насторожилась. Ничего плохого об этой женщине она не знала, но не доверяла ей. Бывает – человек ничего еще не сделал, но ты ждешь каверзы.

– Ты меня слушаешь, Лидочка? – спросила Татьяна Иосифовна. – Можно тебя так называть?

– Конечно, я буду рада, Татьяна Иосифовна.

– Ведь я куда старше тебя.

– Да, вы старше.

– Значит, тебе нужно со мной поговорить без свидетелей?

– По важному делу.

– Надеюсь, ты не несешь с собой плохих вестей? Плохих гонцов раньше убивали.

Татьяна Иосифовна засмеялась жидким, влажным смехом.

– Честное слово, я не знаю ничего плохого, – поспешила заверить ее Лидочка. – Мне нужен ваш совет по поводу событий, которые случились тысячу лет назад. Когда-то ваша мама приняла у нас на хранение шкатулку…

Краем уха Лидочка прислушивалась к звукам из кухни. И ей даже казалось, что уже становится теплее, хотя надежда на это была наивной.

– Да что я тебя все допрашиваю и допрашиваю, – возмутилась самой себе Татьяна Иосифовна. – Приезжай, конечно же, приезжай. Нынче и приезжай. Я тебе сейчас все расскажу. Бери бумагу и карандаш. Заодно запишешь и расписание электричек.

Лидочка села на край кровати, послушно записала окоченевшими пальцами, как идти, куда поворачивать, какую тропинку выбирать… Но это было не все.

– Да, вспомнила, – сказала Татьяна Иосифовна, убедившись в том, что Лидочка все записала правильно. – Я тут два дня хворала, не вылезала на улицу: мне страшны такие морозы – я тебе как-нибудь расскажу, где и когда я отморозила верхушки легких… Я не выходила, а наш сельский магазин мне недоступен по расстоянию. Лидочка, не в службу, а в дружбу, запиши, пожалуйста, что нужно больной старухе, чтобы не умереть с голоду и накормить тебя достойным обедом. Хорошо, зайчонок? Только ты не думай, я тебе все отдам, мне сегодня или завтра принесут пенсию, так что все до капельки. Мы, бедные люди, всегда щекотливы в денежных расчетах. Ты меня слушаешь?

– Конечно, Татьяна Иосифовна.

– Знаешь что – называй меня тетей Таней. Честное слово, мне как-то теплее, душевнее слышать от тебя такое обращение. Я испытываю страшный дефицит человеческого общения. Иногда хочется выть. Буквально выть… Эта снежная пустыня и эта собственная ненужность никому на земле…

Наступила тягучая пауза, и Лидочка представила, как Татьяна Иосифовна, тетя Таня достает платок, прикладывает его к увлажненным глазам, к носу. И когда Лидочка мысленно досмотрела эту процедуру, Татьяна Иосифовна произнесла:

– Не слушай меня, старую. Не слушай. Это минутная слабость. У меня есть свой долг в жизни… Приедешь и увидишь меня совсем другой. Это я от простуды расклеилась. Так что записывай, что нужно тебе купить. Картошка у меня есть… впрочем, картошки купи килограмма три. У тебя рынок далеко? Три килограмма, не больше, чтобы не тяжело тащить. Ненавижу, когда молоденькие девушки таскают тяжести.

– Татьяна Иосифовна…

– Тетя Таня.

– Тетя Таня, я давно уже не хрупкая и не молоденькая девочка. Я женщина средних лет и привыкла таскать сумки.

– Ах, оставь! Я же знаю, когда ты родилась! Я все помню.

Черта с два ты что-нибудь помнишь, тетя Таня, подумала Лидочка.

– Говорите дальше, – сказала она. – Я записываю.

– Мясо на твоем рынке есть?

– Должно быть.

– Считай, нам с тобой повезло. На обед у нас с тобой свиные отбивные. Купи шесть штук – вдруг судьба принесет к нам гостей. Я так не люблю казаться бедной… если тебе известна моя жизнь, то ты поймешь чудачества старухи.

– Ну какая вы старуха! – возразила Лидочка.

– Каждый из нас стар настолько, насколько он себя таким ощущает. А я состарилась давно. Впрочем, давай кончим эту пустую дискуссию. Слушай меня дальше. Я понимаю, что помидоры и огурчики нам с тобой сейчас не по карману, но если вдруг попадутся чуть подгнившие…

Оставляя жирные следы на паркете, в комнату вошел комендант и сказал, не обращая внимания на то, что Лидочка говорит по телефону:

– Я сейчас вставил без замазки – в такую температуру замазка, сами понимаете… Гвоздиками закрепил. Днем второе стекло достану, сделаем все, как в аптеке.

– Подождите, одну секундочку, – сказала Лидочка. – Не уходите.

– Ты это мне? – спросила в трубку Татьяна Иосифовна.

– Нет, тетя Таня. Я все поняла. У меня тут небольшая авария, и мне надо поговорить с человеком.

Комендант подошел к стеллажам с книгами и стал рассматривать книги на верхней полке, закинув голову так, что был виден тонкий пробор, разделявший редкие пряди – буквально по волоску.

– Все. Я поняла, – ответила тетя Таня обиженным голосом, – у каждого свои дела… да, одну секунду! У меня кончился майонез. Может, встретится… но специально его не ищи, хорошо, Лидия?

Лидочка повесила трубку. Она была рада тому, что тетя Таня решила ее использовать по хозяйству. Потеря времени и денег как бы уменьшали объем благодарности, которую Лидочка должна бы испытывать к тете Тане, если та согласится и сможет помочь.

– Я принципиально не беру денег, – громко заявил комендант. – У меня, конечно, было намерение поживиться от ваших благ, потому что я наблюдаю за внутренней жизнью всех квартир и давно надеялся получить в подарок книгу вашего супруга Андрея Сергеевича. Не удивляйтесь, что простой ветеран войны интересуется исторической литературой. Я ведь тоже не всегда был комендантом. Не всегда… Но получилось так, Лидия Кирилловна, что я нанес вред не меньше, чем принес пользы. И если вы дадите мне тряпку, то я займусь уборкой на вашей кухне, не претендуя на вознаграждение.

Уборкой на кухне он заниматься не собирался, это была дань вежливости, так что Лидочка отдала ему книгу, в которую вложила крупную купюру, а когда дверь за ним закрылась, Лидочка с глухой раздраженной тоской некоторое время стояла в прихожей, медленно поворачивая голову от почти невидных жирных следов коменданта у входной двери к подсолнечным лужам дальше по коридору и масляному морю, которое выползало из кухни и норовило затопить всю квартиру.

Так что ближайшие часы в жизни женщины грозили быть напряженными.

Лидочка дошла было до кухни, от которой уже не так несло холодом, но тут вспомнила – вернулась к телефону, позвонила Алеше в фотолабораторию, объяснила ему, что приедет через час и чтобы тот отменил свой визит к парикмахеру, так как нужны срочнейшие отпечатки.

Потом внутренне собралась, поборола в себе отвращение и, разувшись, направилась прямиком через кухню, стараясь не наступать на осколки бутыли, взяла губку, тазик и занялась уборкой.

Кончила она, и то лишь приблизительно, сбор растительного масла на кухонном полу и в коридоре лишь через полчаса, так что пришлось тут же отмываться и бежать в фотолабораторию.

* * *

– Вы наш следователь? – спросила Лидочка у Андрея Львовича, который работал в кабинете не один – помимо его школьного, обтянутого сверху черным дерматином стола, там стояло еще два таких же. День выдался солнечным, и потому кабинет, покрашенный в казенный голубой цвет, чем-то Лидочке понравился – то ли календарем с Гавайскими островами на стене, то ли тем, что на окне стояло три горшка с цветами. В том числе и мокрый Ваня, только пышный, здоровый, не подмороженный, как у Лидочки.

– Нет, я сыщик, – сказал лейтенант Шустов.

Андрей Львович Шустов, который встретил Лидочку в коридоре случайно, возвращался от начальства, но сделал вид, что специально вышел ей навстречу. Вряд ли он был настолько глуп, что надеялся на то, что Лидочка ему поверит, но от людей, обладающих глазами столь непроницаемого черного цвета, можно ждать чего угодно.

Он не скрыл радости от встречи с Лидочкой, и это было неудивительно.

Лидочка, помимо очарования, обладала еще одним странным и полезным качеством – она могла передавать, сама не прилагая к тому старания, свое настроение иным людям. И если у нее было настроение хорошее, радостное – а Лидочка была человеком, склонным к смеху и добрым надеждам, хотя жизнь так редко дарила ей основания для надежды, – она могла создать хорошее настроение у человека и куда менее жизнерадостного, чем Андрей Львович Шустов.

Когда они вошли в кабинет, Андрей Львович кивнул на стол у двери и сказал, перехватив взгляд Лидочки:

– Цветы разводит у нас Соколовская, Инна Соколовская. Она скоро придет. Но я тоже обладаю склонностью к комнатным растениям.

«Господи, только не так красиво!» – мысленно попросила Лидочка лейтенанта.

– Вы хорошо сделали, что пришли, – сказал Андрей Львович, изящно поправляя чуть более длинные, нежели положено милиционеру, кудри. – Вы садитесь, Лидия Кирилловна, выкладывайте, что вас привело.

– А я думала, что мы с вами сотрудничаем, – ответила Лидочка. Но было приятно, что Шустов запомнил, как ее зовут.

Андрей Львович засмеялся. Ему понравилась мысль о сотрудничестве с Лидочкой.

Лидочка положила на стол пакет.

– Что это такое? – спросил Андрей Львович, не дотрагиваясь до конверта.

– Вы же просили, – сказала Лидочка и вытащила пачку фотографий.

Лейтенант стал перебирать их, потом разложил перед собой на столе.

На оконном карнизе прыгали две синички – значит, их здесь подкармливали.

Вошла узкоплечая сероглазая женщина – погоны наполовину свисали с ее плеч. Юбка была слишком длинной и широкой.

Не поздоровавшись с Лидочкой – сыщики не здороваются со свидетелями или подозреваемыми, которые проходят у их соседей по кабинету, – она подошла к окну и коротким накрашенным ногтем потрогала землю в горшках.

– Я поливал, – сказал Андрей Львович. – А ты посмотри, ты сюда посмотри! Ты такое видела?

Лидочкин Алеша постарался – содрал с нее как за выставочные работы, но отпечатки были ясные, цвет – лучше естественного, размер тринадцать на восемнадцать, бумага «Кодак». Что еще может пожелать сотрудник Скотленд-Ярда?

Сыщики отделения милиции и не мечтали.

– Это кто тебе сделал? – спросила хриплым голосом Инна Соколовская.

– Вот, Лидия Кирилловна. Она свидетелем проходит по ночной стрельбе. Это у нее на кухне сделано. В порядке любезности.

– А вы что, работаете в ателье? – строго спросила Инна Соколовская, будто намеревалась тут же обвинить Лидочку в принадлежности к преступной группе фотографов.

– Нет, – ласково ответила Лидочка, хотя Соколовская категорически ей не понравилась. – Я сотрудничаю в прессе.

Соколовская положила фотографии на стол и вытащила из бокового кармана кителя кусок бумаги, в которую были завернуты кусочки хлеба. Она открыла форточку, высунула руку в окно и высыпала крошки так, чтобы они упали на карниз под окном, – Лидочка поняла, что Соколовской хочется видеть, как благодарно птички будут клевать ее подарок.

– А я вам не поверил, – конфиденциально сообщил ей Андрей Львович. – Думал – придется обойтись без фотографий.

– Я пошла к Севостьянову, – сказала Соколовская. – Если мой будет звонить, скажешь.

– Скажу, – согласился Андрей Львович, но Соколовская и не собиралась уходить. Вместо этого она уселась за свой стол, вытащила ящик и стала не спеша в нем копаться, выкладывая на стол бумажки и делая из них стопочки.

– Гражданка Берестова, – сказал Андрей Львович и надолго замолчал. Лидочка уже догадалась, что он жаждет, чтобы его соратница покинула общий кабинет.

Если не считать настенного плаката-календаря с Гавайскими островами, и прибоем, и пачкой «Баунти» поперек пальмовой кроны, кабинет сыщиков был похож на все подобные кабинеты даже дореволюционного образца, вплоть до особенного тоскливого голубого цвета стен в человеческий рост и побелку выше головы, коричневого стального шкафа, застекленных полок с несекретными бумагами и еще одним сейфом – на низкой тумбе. Приметой времени стояли телефоны – на каждом столе по аппарату.

– Как себя чувствует… пострадавший? – спросила Лидочка.

– Состояние средней тяжести, – ответил лейтенант. – Проникающее ранение в области грудной клетки и пуля в бедре.

– Но он будет жить? – спросила Лидочка, все еще полагая себя помощницей милиционеров.

– Мы надеемся, – сказал лейтенант. Он перекладывал фотографии на столе.

– А кто он такой?

– Его фамилия Петренко. Петренко Александр. Приходилось слышать?

Соколовская неожиданно кашлянула. Предупредительно, как кашляют в фильмах о шпионах, чтобы главный герой не проговорился подосланной к нему врагами проститутке.

Лейтенант, как и положено герою, смутился и сложил фотографии в стопку, как бы подводя итог беседе.

– Спасибо, – произнес он. – Спасибо за помощь. Сегодня я занят, но завтра или, в крайнем случае, послезавтра вам придется дать мне показания. Я вам позвоню домой. Или на службу?

– Домой, – ответила Лидочка, – лучше домой. На службе могут неверно истолковать.

– Надо беречь свою репутацию, тогда истолкуют правильно, – наставительно сказала Соколовская.

– Вы меня неверно поняли, – ответила Лида. – Они удивятся, каких я нашла знакомых.

Лидочка поднялась. В конце концов, она выполнила гражданский долг. Соколовская еле кивнула ей. Лейтенант поднялся, ожидая, пока она покинет комнату.

Лидочка вышла в узкий коридор. Петренко Александр. Какая-то украинская фамилия.

Теперь можно было отправляться на рынок. Лидочка была так рада, что наконец-то отыскала Татьяну Иосифовну, что недоверие новых милицейских знакомых ее не огорчило.

* * *

По дороге с рынка – она обещала коменданту быть к часу, чтобы он занес стекло, – Лидочка побежала по магазинам. Уважаемая госпожа Флотская на даче для жертв сталинского режима ожидала от нее материальной помощи. И Лидочка должна была предоставить ей эту помощь в гигантских масштабах, потому что с Татьяной Иосифовной она связывала большие надежды.

Комендант маялся перед подъездом, правда, чтобы не терять времени даром, давал какие-то ценные указания дворнику, вяло бившему ломом по наросшим под сточными трубами глыбам льда.

Лидочке он обрадовался. Даже не стал упрекать в опоздании – мужчине, даже самому эгоистичному, неловко упрекать в опоздании женщину, которая волочит сумку чуть меньше ее самой размером.

– Я стекло достал, – сообщил он. – Пошли работать.

– Только, пожалуйста, поторопитесь, – попросила Лидочка, – мне надо за город ехать, уже скоро два часа.

– Один миг, одно мгновение, – сказал комендант.

Квартира согрелась, только на кухне было еще холодно, тянуло от незамазанного окна.

Комендант повесил шинель в коридоре, под ней оказался пиджак с такими же орденскими планками.

– Я вам так благодарна, – сказала Лидочка. – Вы меня так выручили, просто не представляете. Вы простите, что я вам даже чаю не предлагаю, я на самом деле тороплюсь. Мне за город надо, а там днем зимой электрички редко ходят.

– К тому же, – подтвердил комендант, – они даже расписание не соблюдают. Доходит до возмутительных случаев. А что за спешка такая?

– Моя знакомая, старая женщина, просила приехать сегодня, – сказала Лидочка. – Я эту женщину давно искала.

– Долг надо получать?

– Можно сказать, и долг. Но не в прямом смысле этого слова.

– Ну, не надо, – сказал комендант, будто утешая Лидочку. – Не хочешь – не рассказывай. Меня эти ваши дела не касаются. А от станции далеко?

– Минут пятнадцать.

Комендант взял у Лидочки столовый нож. Он накладывал на раму и разравнивал им замазку.

– Я вас не задержу, – сообщил он. – Только вы меня развлекайте. В милицию ходила?

– А как вы догадались?

– А мне приходилось с этим Шустовым встречаться, – сказал комендант, – совсем по другому делу. И должен сказать, что он произвел на меня впечатление типичного карьериста. Спешит запрягать. Ну, вас-то он не стал бы мучить – вы жертва случайной бури.

– Я фотографии относила, – сказала Лидочка. – И оказалась свидетелем. Шустов сказал, что допускает, что и в меня стреляли не случайно.

– Я согласен, – ответил комендант. – Вы же стояли в освещенном окне – типичная цель. Вот вас и пугнули, чтобы не заглядывались.

– Вы правы, – сказала Лидочка. – Оказывается, Лариса даже не заметила, какая у них была машина.

– У бандитов? – спросил комендант.

– У тех, кто стрелял.

– Я могу найти оправдание ее поведению, – серьезно сказал комендант. Он завершил обводку стекла замазкой и теперь осторожно вел ножом вокруг него, чтобы замазка легла гладко и красиво. – Кромешная тьма, вспышки выстрелов, крики, кровь… удивительно еще, что она не уползла. Я помню, как в первый раз под обстрел попал, на Западном фронте. Это же ужас. А вы меня спрашиваете, какого цвета был немецкий танк. А я вам отвечу: серо-буро-малиновый. Честно отвечу. Потом-то уж, конечно, научился различать. Но большинство в первые дни погибало.

– Я сначала не подумала, что в меня стреляли, – сказала Лидочка.

– Это вы только подумали, что не стреляли.

– Уже рассвело, а фонари еще горели – все было как на сцене. Я даже теперь могу закрыть глаза и все вижу. Эта вишневая «Нива» и их лица, конечно, невнятно – они в машине сидели, – но тот, справа, был усатый.

– Со страху чего только не привидится, – усомнился комендант. – Где вишневый – там и малиновый, где усы, там и борода.

– Вы мне не верите? – В Лидочке взыграла спесь. – У меня хорошая зрительная память. Я даже номер этой «Нивы» запомнила.

– Номер? В такой темноте и на таком расстоянии?

– Машина остановилась как раз вполоборота ко мне, под фонарем, – ну почему мне со второго этажа не увидеть номера?

– И какой же номер? – спросил комендант. Нет, он ей не верит!

– Я боюсь ошибиться… Кажется, первая буква «ю», потом «24–22» и «МО».

– Московский номер, – сказал комендант, словно его успокоила эта информация. – В милиции сказать надо. Хотя наверняка машина ворованная.

– Я скажу, – пообещала Лидочка.

– А может, промолчать? – задумался вслух комендант. – Если они найдут, то без тебя, а если не найдут, то тоже без тебя. Не исключено, что бандиты и стреляли по окну, потому что им не нужны были свидетели.

Лидочка пожала плечами. Это был абстрактный разговор. Тем более что она не была до конца уверена в своей правоте. И уже сомневалась, таким ли был номер машины.

– Я пойду, – сказал комендант Каликин, – не буду вас задерживать, так как вам предстоит поездка в Переделкино. Я вас правильно подслушал?

Конечно же, он присутствовал при разговоре с Татьяной.

– Сейчас соберусь и поеду.

– Ваша знакомая в Доме творчества советских писателей проживает?

– Рядом. Там есть участок дач, которые снимает для своих активистов общество «Мемориал».

– Как же, – сообразил комендант. – Жертвы культа личности. Но учтите, что среди них скрывались порой и настоящие враги и шпионы.

– Я учту.

– Вам с Киевского вокзала ехать.

– Знаю.

Комендант натянул шинель с орденскими планками. Шинель была ему узка – видно, в боевые годы комендант был стройнее. Потом Лидочка сообразила, что ни одна шинель полвека не прослужит. Значит, как износится шинель, комендант Каликин покупает себе новую, точно такую же.

Глава 2

Преследователь

Разумеется, электричку в четырнадцать двадцать до Апрелевки со всеми остановками отменили, две следующие в Переделкине не останавливались, и наконец материализовалась электричка до Нары, отходившая в пятнадцать двадцать две, а к тому времени на перроне скопилось несколько сот человек, которые стояли плотно, как на спасательном плоту парохода «Титаник».

Когда состав подполз к перрону, Лидочка не кинулась, подобно остальным пассажирам, к вагонам, а отошла к середине платформы, соразмерила свою позицию с открывающейся дверью и рванулась к ней напрямик, тогда как основная масса конкурентов давилась, вползая в вагон вдоль его стенок.

Правда, пришлось потерпеть, но чего только не вытерпит русская женщина, если спокойна за содержимое сумки, в которой нет ни яиц, ни банок со сметаной, а лежат лишь небьющиеся и немнущиеся продукты, ибо масло, торт и котлеты под влиянием мороза приняли твердый вид – условно можно было считать, что в руке у Лидочки находилась сумка с булыжниками различных размеров и форм.

В вагон Лидочка попала далеко не первой – ее опередили более шустрые и сильные профессионалы разного возраста и пола, штурмующие эти поезда ежедневно. Но все же ей досталось сидячее место посреди вагона, и за десять минут, прошедших между ее прорывом в вагон и отходом переполненного поезда, она даже успела вписаться в своеобразный мирок, образованный двумя – друг против дружки – скамейками. Шесть мест, семь человек, считая трехлетнего малыша на коленях у мамаши. Итак, четверо взрослых, двое подростков. У девицы на плече сидела грустная белая крыса и мешала юным любовникам целоваться. Они все время шептались, он – сердито, она – лукаво. Потом девица стала гладить и целовать крысу. Лидочка понимала, что наблюдает сцену якобы социального протеста. Подростки сидели у окна, мамаша с трехлетним детенышем, который все норовил погладить крысу, рядом, а на Лидочкиной стороне уместились полная интеллигентного вида женщина лет тридцати, а дальше к окну – мужчина с книгой. Периодически он закрывал книгу и, заложив ее пальцем, начинал мечтать, а все, включая малыша, смотрели на обложку, где парочка испытывала какой-то невероятно изысканный и потому совершенно неправдоподобный способ любви. На самого же мечтательного читателя никто не смотрел.

Поезд нехотя набирал скорость, словно предпочел бы еще постоять на вокзале, перекликаясь и пересматриваясь с другими электричками. Но долг есть долг, и ему пришлось тащить эту толпу пассажиров в снежные подмосковные просторы.

Девица с крысой была желтоволосой, лохматой, хорошенькой, и в ней была некоторая первобытная привлекательность. Правда, до того момента, как она открывала рот и сообщала что-нибудь спутнику. Порой даже крыса поднимала брови и ахала. Крысы не приучены к некоторым словам и интонациям.

Юноше удалось как-то обойти крысу и чмокнуть подругу возле рта. Крыса сбежала на колени девице и строго посмотрела на Лидочку, будто та была во всем виновата. А может, это не крыса, а он – крыс? Король подземного царства, а я отношусь к нему так несерьезно?

– Девушка, прибрали бы вашу тварь, – угрожающе пропела полная Лидочкина соседка.

– А она не кусается, – ответила девица, и они с парнем принялись хохотать, потому что ответ, видно, был отрепетирован давно и казался им удивительно забавным.

Но крыса почувствовала нелюбовь к ней со стороны Лидочкиной соседки и беззвучно змейкой взлетела на плечо девице, где и замерла.

– Специальные отряды существуют, – сказала соседка Лидочке, – чтобы их уничтожать, а некоторые их разводят.

– А она умнее вас, – сообщила девица. – Она все понимает.

– Вы не представляете, как я боюсь этих тварей, – сообщила Лидочке ее соседка, краснощекая женщина с добродушным пуговичным носом и маленькими карими глазами, казавшимися еще меньше из-за выпуклых линз. – Мы их травили в институте, ни одной не вытравили, а кошка умерла.

– Ой! – Лидочке стало жалко кошку.

– Впрочем, она сама виновата, – задумчиво рассуждая вслух, произнесла соседка. – Если б она ловила крыс, не пришлось бы их морить, не погибло бы животное, вы со мной согласны?

– Все равно жалко, – сказала Лидочка.

Они беседовали негромко, словно боялись потревожить чувства девицы с крысой или самой крысы. Но это им плохо удалось: подняв глаза, Лидочка встретилась с крысой взглядом. Крыса слушала весь этот разговор, не спуская черных глазок с женщины напротив. И хотя ни выражение глаз, ни выражение крысиной морды нельзя было разгадать, Лидочке стало неловко перед крысой, об уничтожении соплеменников которой они так равнодушно разговаривали, больше того – жалели кошку.

– Москва превратилась в сплошную помойку, – продолжала соседка, словно они уже давно и дружески беседовали. Она была из тех женщин, что легко сходятся в поездах или даже в очереди и обычно бывают столь настойчивы, что случайный собеседник покоряется и не смеет возразить, даже если вовсе не согласен.

Соседка была доверчива, но настырна, ей обязательно надо было донести до Лидочки груз банальных истин – пересказать газетные и телевизионные стенания.

У Лидочки был с собой недочитанный детектив Рут Рендел, в котором толстый инспектор Уэксфорд отправился ночью к тихой загадочной речке, чтобы отыскать труп невинной девушки. Лидочка достала книжку, раскрыла ее, и соседка, разумеется, тут же спросила:

– Вы читаете по-английски? Я так вам завидую! Знаете, в школе мне казалось, что это совершенно никому не нужно, а теперь поздно. Голова совсем не та…

– Сколько же вам лет? – не сдержалась Лидочка.

– Мне тридцать два, но я выгляжу куда старше, не бойтесь меня обидеть.

По правилам игры, Лидочке положено было возразить, сбросить лет десять с объявленного возраста соседки. Но Лидочка не стала ей подыгрывать. Пускай сама выпутывается. Соседка же замолчала, потому что не знала, как вести себя дальше.

И тут случилась неприятность с крысой.

Лидочка первой увидела причину драмы, но все произошло столь быстро, что она, увидев, не осознала значения виденного.

Виноват был парень.

Высокий, в джинсовой поношенной синей куртке и в кепке, низко надвинутой на нос. Глаз не было видно, но конец крючковатого носа разделял пополам густую щетку усов и чуть не касался вздернутой верхней губы. Лицо было, вернее всего, кавказским, по своей преувеличенной карикатурности схожим с иллюстрацией к диккенсовскому роману, где такие носы и острые подбородки встречались у отрицательных персонажей.

В тот момент Лидочка поглядела вдоль вагона и увидела, как усатый парень не спеша вытащил изо рта белый комок жевательной резинки и, скатав шарик между пальцами, запустил его в крысу, которая сидела на плече у хозяйки спиной к молодому человеку и неодобрительно разглядывала Лидочку.

От неожиданности, а может, от боли крыса подпрыгнула и слетела с плеча девочки на спинку скамейки. Вроде бы первой завизжала Лидочкина соседка и попыталась вскочить на скамейку. Лидочка никак не могла сообразить, что надо сделать, чтобы остановить этот визг, заразный и перекрывающий все шумы электрички – и грохот колес, и устоявшийся гул голосов, и даже заунывное нытье младенца.

Испуганная крыса ринулась было на пол, но, остановленная прыгнувшей навстречу собакой, снова метнулась наверх, угодила кому-то на колени, спрыгнула, понеслась между ног и сумок. Никто, разумеется, не понимал, что произошло. Но визг первой из женщин был искренен и страшен в этом замкнутом пространстве, и люди тут же начали вскакивать, спрашивать, перекликаться и передвигаться толпой к выходу – хотя до очередной станции было еще не близко.

Кто-то подхватил визг Лидочкиной соседки.

Сама Лидочка чуть не упала, потому что владелица крысы сообразила, что произошло, и кинулась вдогонку за своей подружкой. Ей было труднее, чем крысе, вырваться из толчеи и растущей паники, но девушка была сильнее и злее, и потому она все же пробилась к выходу из вагона. Люди, стоявшие в тамбуре, лишь догадывались, что в центре вагона что-то произошло, вернее всего, кого-то убили, но сами еще не выработали для себя линии поведения. Наоборот, они тянули головы, вставали на цыпочки, стараясь разглядеть причину паники.

Лидочка встала – она не могла не встать, – иначе все еще пребывавшая в истерике соседка истоптала бы ее: та взобралась ногами на сиденье и сидела на корточках, крупно дрожа и всхлипывая. Лидочка, в отличие от остальных, знала, что искать глазами, и ей повезло: тесная толпа у самой двери на мгновение раздалась, туда отчаянно стремилась девочка. Лидочке удалось увидеть или угадать белый комочек, вылетевший в тамбур, там, где она мелькнула, в ужасе закричал ребенок – и тут же сквозь толпу прорвались девица со своим дружком.

Скорее из стремления сделать что-то для спасения любимицы, чем желая проявить свою власть над событиями, находящимися совершенно вне пределов этой власти, подросток, бежавший за девицей, рванул стоп-кран, чем вызвал вспышку криков и мужских ругательств, но поезд послушался и дернулся, словно пес, которого хозяин осадил на поводке. Возмущенный голос машиниста возник под потолком вагона. Машинист требовал ответить, что происходит, в противном случае грозил какими-то карами, а женщина, сидевшая напротив, стала показывать в окно и кричать:

– Вот они, смотри!

Подобно чуду – такого быть не могло, – Лидочка увидела, как по склону, покрытому девственным глубоким снегом, бежит, утопая, почти невидимая замаскированная, как финский лыжник белым халатиком, крыса, а на некотором расстоянии от нее, размахивая руками, крича и страшно радуясь своей удаче, карабкаются девица и ее спутник. Крыса первой перевалила через хребет насыпи и скрылась в щели забора, преследователи заметались вдоль забора – поезд двинулся вперед рывками, набирая скорость. Лидочка прильнула к окну, заинтригованная драмой и готовая заплатить любую цену за то, чтобы узнать, чем она завершится, и страстно болея за хозяев крысы. Она успела увидеть, как юноша стал подсаживать девицу, чтобы она перелезла через забор, а когда, поняв, что ничего более не увидишь, Лидочка перевела взгляд внутрь вагона, поняла, что все, буквально все, кто мог, – глядели в окно. И теперь один за другим отваливались от живого экрана, усаживались, утрясались, кляли молодежь, а этих, сбежавших с крысой, тем более, и никто не заступился за них, а Лидочка не посмела пойти против течения. Впрочем, ее мнение никто и не спрашивал. Соседка Лидочки спустила ноги, уселась как следует, а места убежавших заняли два старичка, схожие, грустные и немного пьяные.

– Сумасшедший дом, – сказала соседка Лидочки. Она вынула большой несвежий платок и принялась громко сморкаться. Потом извинилась перед Лидочкой, как перед знакомой, и сказала, что это у нее нервное – всегда так случается, если она переволнуется.

– Вы думаете, они поймают то животное? – спросила соседка.

– Это будет ужасное горе, – ответила Лидочка, – если крыса погибнет.

– Вы в самом деле ее жалеете?

– Не крысу, а девочку, – сказала Лидочка.

Соседка отвернулась и стала глядеть в окно. Снег, прошедший ночью, прикрыл простынкой придорожную грязь, накопившуюся за недели, сровнял следы, принес обманчивую тишину и благополучие, словно уговаривал поверить в зимнюю девственность природы.

– Как странно, – сказала соседка. – Совсем нет границы между жизнью и смертью. Даже плакать хочется. – Она уперлась в лицо Лидочки растерянными близорукими глазами, сведенными в точки сильными стеклами очков. – Мне крысу не жалко, но бывает, что страдают люди. А окружающим совершенно неинтересно. Можно быть убийцей, а никто тебя не может в этом обвинить.

Лидочка послушно согласилась, у нее не было никакого желания поддерживать разговор с этой женщиной, и она даже заподозрила ее в том, что та чувствует себя неловко оттого, что стала источником паники в вагоне. Но вскоре она убедилась, что соседка уже забыла об инциденте и собственном в нем поведении, куда более сильные чувства владели ею.

– Наверное, у меня нервы не в порядке, – сообщила соседка, – я буквально как на иголках сижу. У вас бывало такое чувство?

На свете есть немного стран, где ты рискуешь подружиться с соседкой по вагонной скамейке. Россия – первая из них.

Лидочка делала вид, что читает, но некоторые из заявлений соседки требовали обязательного ответа, и тогда приходилось откладывать книгу, чтобы не показаться невоспитанным человеком.

В сущности, для Лидочки было не столь уж важно, кем будет ее считать визгливая соседка, но, однако, их уже связывали эфемерные нити дорожного знакомства.

Соседка ее, Соня, Сонечка, Софья Александровна, так она представилась, говорила, не умолкая. Она была возбуждена, но Лидочка не знала, то ли это свойство характера, то ли следствие переживаний.

Соседка спросила, до какой станции едет Лидочка, но ответа не дождалась – на самом деле ее не интересовало, куда Лидочка направляется.

У этой Сонечки, очевидно, были проблемы с мужчинами, вернее, с их нехваткой: ногти были слишком ярко накрашены, а лицо разрисовано более, чем нужно для того, чтобы соблазнить Шварценеггера. И в то же время она оставалась непривлекательной, как диванная подушка.

Соня поведала о каком-то газетном сообщении – некий муж бросил жену с тремя детьми, а когда та стала жаловаться компетентным органам, то он убил ее и всех детей, а может быть, намеревался это сделать. Почему-то с этой темы разговор переключился на события в институте, где работала Софья Александровна. Там одна молодая и прелестная женщина собирается покончить с собой из-за того, что один мерзавец ее оставил. Лидочке хотелось дочитать до конца главу, и потому она лишь кивала головой, словно соглашаясь с сентенциями Софьи, и подробности мучений сослуживицы Софьи пропустила мимо ушей.

Порой Лидочка исподлобья посматривала на парня в кожаной кепке, как бы желая показать ему, что он виновен в эпизоде с крысой, но, конечно же, ни в чем его не убедила – парень равнодушно смотрел в окно и на взгляды Лидочки не реагировал. А Лидочка понимала, что даже если она сейчас встанет, укажет перстом на молодого человека и обвинит его в маленькой житейской драме, то, во-первых, никто ее не поймет, во-вторых, никто не поверит, и, в-третьих, если даже и поверит, то останется равнодушным к тому, что уже стало древней историей для всех пассажиров вагона.

Но в конце концов Лидочка не выдержала и сказала своей соседке, не глядя на человека в кожаной кепке:

– Я знаю, почему убежала крыса.

– Почему? – Соня обрадовалась, что Лидочка наконец-то вступила с ней в разговор, – ее смущала неотзывчивость Лидочки.

– Вон тот парень у дверей кинул в нее жвачкой.

– Вполне возможно, – сразу согласилась Соня. – Мы живем в обществе, где понятия добра и зла перемешались. Зло правит нами.

Лидочка подумала, что краснощекая Соня похожа на школьную учительницу. У нее был профессиональный тон.

– Чего он хотел? – додумала вслух Лидочка.

– Он мог в меня попасть, – Соня состроила жалобную мину, маленький носик даже покраснел, – своей слюной. А что, если он болен СПИДом?

Это был странный вывод. Лидочка обернулась и встретилась глазами с молодым человеком, который запрокинул голову назад, обнаружив под козырьком черные томные глаза.

Он не отвел взгляд, и Лидочке почудилось осуждение, – может, он обладает таким невероятным слухом, что услышал, о чем они с Соней говорили? Это было немыслимо.

– Они снимают квартиры вокруг Москвы, – сообщила Соня. – Город буквально в осаде.

Лидочка поняла, что соседка имеет в виду «лиц кавказской национальности» – этим гнусным эвфемизмом пользовались даже члены правительства, ибо в нем скрывалась смесь опаски перед организованной сплоченностью чеченцев или, скажем, осетин и презрения великого белого человека к черноволосым кавказцам. Обыватель как бы мстил им за то, что грузины столько лет правили Россией и делали это столь уверенно и жестоко. Может, из-за этого в конфликте грузин и абхазцев многие россияне внутренне были на стороне абхазцев, а наемники из казаков в абхазской армии бились с грузинами не только за хорошие деньги.

Парень кавказской национальности отвернулся и снова посмотрел в окно.

Лидочка подумала: было бы хорошо, если бы он сошел раньше.

– Вам далеко? – снова спросила Соня.

– Мне через одну, в Переделкино, – сказала Лидочка.

– Молодец, – сказала Соня, как будто Лидочка правильно ответила урок, – мне тоже там выходить.

И, несмотря на недавнее желание поскорее отделаться от соседки, Лидочка искренне обрадовалась: Соня выходит вместе с ней, потому что в ней уже созрела внутренняя уверенность, что парень с крючковатым носом тоже едет в Переделкино и что он каким-то образом угрожает Лидочке.

Наверное, десять лет назад, нет, меньше – пять лет, Лидочка не обратила бы внимания на этого парня, по крайней мере, не заподозрила бы угрозы. Какая может быть угроза средь бела дня, когда вокруг люди? Да и кому нужна женщина средних лет и скромного вида? Но пять лет назад людей не расстреливали вот так, запросто у подъезда собственного дома, и в газетах не констатировались очередные убийства очередных банкиров и директоров. Казалось, что даже убийцы перестали бояться кары – масштабы преступлений маньяков стали теперь исчисляться десятками жертв, и это тоже стало привычным.

Лидочка не связывала того кавказского парня с ночными событиями у дома – к тому не было никаких оснований, но существовало какое-то внутреннее сходство безнаказанности. Лидочке показалось даже, что в мимолетном взгляде, брошенном на нее парнем с крючковатым носом, была наглая угроза, с какой кот смотрит на полузадушенную мышь, с которой еще не наигрался.

Поезд затормозил у занесенной снегом платформы – снег был настолько утоптан по краю, что легко было скользнуть под вагон, и углублен тропой по середине открытой платформы. Железные дороги сдавались разрухе последними, но сдавались и они. Платформы перестали убирать, ступеньки лестниц провалились, у единственного телефона-автомата была оторвана трубка, а бетонный забор, за которым тянулся густой высокий лес, частично рухнул – бетонные квадраты углами высовывались из снега.

– Вам с платформы направо? – спросила Соня.

– Да, – согласилась Лидочка.

Сердце сжалось – парень в кожаной кепке сошел с поезда и сразу стал виден, когда несколько человек, также покинувших электричку, потянулись к началу платформы, где была лестница.

Парень и не думал скрываться. Он словно поджидал Лидочку. Но на нее не смотрел.

– Он мне не нравится, – сказала Соня, как будто угадав мысли Лидочки. – Мне кажется, что он за нами следил. Кстати, у меня есть газовый баллончик. Вы не возражаете, если я его приготовлю к бою?

– Нет, не возражаю, – ответила Лидочка. С Соней ей стало как-то спокойнее. К тому же выглянуло солнце – февральское, еще холодное, но совершенно настоящее, светящее с синего неба, цвет которого был интенсивен из-за снежного царства вокруг. Загрохотала, набирая скорость, электричка и скоро унесла с собой не только грохот, но и все остальные звуки, словно высосала их из воздуха. Лидочка обернулась: парень с крючковатым носом стоял на платформе, разглядывая верхушки сосен. Женщины прошли так близко от него, что Лидочка заметила даже наклеенный на его щеке кусочек пластыря.

– Я надеюсь, что нам по дороге, – сказала Сонечка. – Вы меня взволновали этим чеченцем.

– Почему чеченцем? – спросила Лидочка, уже догадываясь об ответе.

– Они все чеченцы. Или азербайджанцы. Им дома не сидится, а мы, лопоухие, – лучшая в мире добыча. Толстые зайчики, грабь – не хочу.

Лидочка хотела было рассказать Соне, что на рассвете она видела, как убили человека, но спохватилась – получилось бы, что она как бы соглашается с Соней, а она не была с ней согласна. И Лидочка понимала, что в иной ситуации была бы даже рада отвязаться от Сони, существа мелкого, завистливого и питающегося не столько колбасой, сколько сплетнями и суевериями. Но сейчас она была даже благодарна Соне за то, что та мелко, как болонка, семенит рядом, – Лидочке хотелось оглянуться и посмотреть, следует ли за ними тот парень, но надо было заставить себя не оборачиваться. Даже если он идет сзади, он не должен догадаться, что Лидочка его боится, потому что, вернее всего, он очень хочет ее испугать. И только ли испугать?

– Вы не в Дом творчества писателей идете? – спросила Соня.

– Нет. Мне нужны дачи «Мемориала», за Домом творчества направо.

– Вот это совпадение! – обрадовалась Соня.

– Какое совпадение?

– Скоро узнаете. Я загадала и раньше времени не могу сказать.

Узкое шоссе, повернув, вывело их к воротам имения, которое, как сообщила Соня, принадлежало патриарху, потом дорога стала огибать кладбище.

– Вы знаете… – Соня показала на поднимающиеся на холм, прижавшиеся друг к дружке могилы.

– Здесь похоронен Пастернак? – угадала Лидочка вопрос Сони.

– Вот именно, – Соня была недовольна тем, что ей не удалось показать эрудицию. Она шмыгнула покрасневшим помидорчиком носа, поправила толстые очки и мелко засеменила вверх – дорога, обогнув кладбище, сбежала к мостику, за которым справа открылось заснеженное поле, а слева потянулся забор, принадлежавший, как сказала Соня, главному питомнику советских писателей. Здесь в творческих муках родились многие шедевры социалистического реализма. Соня явно повторяла чьи-то слова, вернее всего поэта-авангардиста, о котором и принялась рассказывать Лидочке:

– Я здесь позатот Новый год встречала, меня тогда один Борис кадрил, он потом в Штаты уехал. Ему самому путевку не дали, но у него там каждый второй – знакомый, вплоть до Евтушенки. Двое суток гудели. Группен-секс был самым невинным развлечением.

Соня привирала, но Лидочка не стала возражать. Сырой морозный ветер дул с поля.

– Здесь природа обалденная, – продолжала Соня. – Тишина, сосны – правда, компания смешанная. Приличных людей немного.

Видно, с авангардистом ничего не вышло. Даже в пределах группен-секса. В то же время поэт-авангардист, склонный к разврату, и в поклонниках украшает женщину. Это тебе не реалист Некрасов.

Из ворот Дома творчества, за которыми были видны старые дачи и гараж, вышла пара пожилых людей, тепло закутанных. Они придерживали друг друга, чтобы не поскользнуться. Шарфы у них были замотаны под поднятыми воротниками, точно как у первоклассников. Старички вежливо поздоровались с Соней.

– Еще помнят, – сразу сообразила Соня. – Два года прошло. Я с ними о жизни много говорила. Он Чехова помнит.

Лидочка не стала спрашивать Соню, в каком году умер Чехов, потому что Соня ответила бы, что речь идет о другом Чехове, скажем, о племяннике великого писателя.

Вскоре забор кончился, и они свернули на узкую дачную улицу, ограниченную оградами из штакетника. Ветер задувал сюда не так яростно, но все равно было зябко.

– Когда вы со мной рядом сели, – сказала Соня, и ее карие глазки излучали радость, – я подумала, вот бы хорошо, если бы мы с вами сошли на одной станции. Вы мне с первого взгляда понравились. Я подумала, а может быть, вы писательница?

– Я художница… и фотограф. Теперь – фотограф.

– А я что говорю! Это же почти одно и то же. Вот моя любимая писательница Вика Токарева, вы с ней незнакомы? Вика Токарева сама иллюстрации к своим книжкам рисует.

– Вот никогда бы не подумала.

– Вы еще много от меня узнаете! Вы будете благодарить небо, что оно нас свело.

Когда Лидочка сказала, что она фотограф, в том не было притворства. Когда-то она была убеждена в том, что отдала жизнь искусству. Но основным плодом ее таланта стали сотни акварельных иллюстраций к Большому ботаническому атласу СССР, который готовил ее институт. Лидочке пришлось уехать, а оригиналы пропали неизвестно куда. А в последние годы Лидочка увлеклась фотографией, сначала в качестве компенсации призванию, а потом – осознав, что обрела истинное занятие.

Направо вел узкий проулок.

Лидочка остановилась, чтобы попрощаться с Соней. Соня остановилась, чтобы попрощаться с Лидочкой, потому что, как они тут же признались друг дружке, нельзя поверить в столь невероятное, а впрочем, обычное совпадение.

Возвращаясь потом мысленно к произошедшим событиям, Лидочка понимала, что ею управляли чудодейственные совпадения. Ведь и утренняя пуля могла попасть Лидочке в сердце, и потом знакомые бы говорили: «Представляешь, какое невероятное совпадение! Она провожала Андрюшу, подошла к окну, и тут ей в сердце попала пуля рэкетира. В центре Москвы в шесть утра, ты представляешь?»

То, что Сонечка Пищик направлялась именно к Татьяне Иосифовне, а не в любой из домов по Киевской железной дороге – также было удивительным совпадением.

– Сейчас вы мне скажете, – радостно сообщила Сонечка, когда они бок о бок повернули в узкий переулок, – что вам нужна дача номер шесть – бывшего поселка «Чайка», в котором живут ветераны «Мемориала»?

– Дача шесть, – покорно согласилась Лидочка.

– И вам нужна Татьяна Иосифовна Флотская?

– Почему вы так думаете? – частично смирившись с господством случайностей и бессмысленностью здравого смысла, Лидочка все же сопротивлялась слишком обширным знаниям соседки по электричке.

– А очень просто, – глазенки Сонечки за очками сверкали, как в битве, полные щечки алели, а губы бантиком все старались разъехаться в тонкий полукруг – как рисуют дети смеющегося человечка: точка, точка, два крючочка… – Вы же признались, что идете на дачу номер шесть? Правильно?

– Правильно.

– А на этой даче зимой остается лишь одна Татьяна Иосифовна. Она работает над мемуарами. Ей нельзя мешать, ей нужен полный покой и изоляция. А другие дачи вокруг пустуют. Летом за них страшная драка между ветеранами. А зимой живи – не хочу. Вы знаете, эти ветераны лагерей совершенно не отличаются от ветеранов большевизма – такие же склоки и борьба за копейку. Честное слово. Я не выношу всех этих демократов-плутократов и других грабителей народа. Татьяна вам приказала продуктов привезти?

– А вы ее родственница? – осторожно осведомилась Лидочка. Ведь Соня знала даже о продуктах, в которых нуждалась Татьяна Иосифовна.

– Не совсем родственница, – возразила Соня и вытерла варежкой красный носик. – Я – лучшая подруга ее дочери. Это совсем не значит, что она меня за это любит.

– А я когда-то знала ее мать, – сказала Лидочка.

– Бабушку Маргариту? Так я ее еще по школе помню. Я помню, как она Аленку до третьего класса через дорогу водила.

Сумка с продуктами оттягивала руку: там четыре килограмма картошки, капуста, апельсины, отбивные, помидоры – общим весом больше чем полпуда.

Лидочка бросила взгляд на руки Сони – впрочем, этого можно было не делать, ведь они уже минут десять шагают рядом: хозяйственную сумку Соня не несет – только простую дамскую сумочку через плечо.

Лидочке хотелось спросить, почему Соня приехала налегке, но тут ей словно ударили в затылок: она обернулась.

Тот парень стоял у входа в тупик, отделявшийся от переулка, сунув руки в карманы синей, плохо гревшей куртки, кепка еще более съехала на нос. Он стоял и притопывал. Ему было холодно.

Соня тоже обернулась.

– Так я и думала! – громко заявила она. – Мелкий бандит. Сейчас я с ним поговорю.

– Постойте! – крикнула ей в спину Лидочка.

Но Соня уже уверенно направилась к парню, снимая на ходу с плеча сумку, будто это был автомат.

Похоже, что парень тоже решил, что в него сейчас будут стрелять. Он шагнул в сторону – и исчез.

И тут Лидочка догнала Соню.

– Ну что вы делаете! Вы с ума сошли! Чем вы хотели его испугать?

– Гласностью, – ответила Сонечка. – Преступный мир тем и известен, что боится гласного суда.

В переулке возникли быстро шагающие молодые люди – компания, видно, из местных, потому что они громко обсуждали поведение какого-то Степана, но тут же они миновали просвет между заборами, словно сцену, и скрылись за кулисами.

Сцена была пуста.

– У меня газовый баллончик, – сказала Соня. – Я уже вам об этом говорила?

– И все же давайте пойдем к Татьяне Иосифовне, – попросила Лидочка.

Соня похлопала себя по сумке.

– Вот здесь лежит. И знаете – ужасно хочется попробовать, но, как назло, никто на меня не нападает. Я даже жду.

– Едва вы успеете вытащить газовый баллончик, как любой бандит отнимет его у вас прежде, чем вы из него выстрелите. И очень на вас рассердится.

– А вот это мы посмотрим, – сказала Соня, но Лидочке удалось развернуть ее и направить к даче.

* * *

За зеленым штакетником густо стояли елки и березы, указывая на то, что участок – не коммерческий, а дача в традиционном понимании этого слова, придуманная еще Чеховым: там пьют чай на веранде, танцуют под граммофон или более современное устройство, флиртуют за сиреневым кустом, стреляются в белой беседке… но никогда не разводят картошку или огурцы. В лучшем случае, крыжовник.

Дач было несколько, от калитки можно насчитать пять. Лишь к двум из них вели тропинки, вытоптанные в глубоком снегу.

– Мы у нее с Аленой два раза были, – призналась наконец Сонечка.

Она просунула руку сквозь доски и нащупывала крючок или засов.

– Алена – это кто? – спросила Лидочка.

– Алена – ее дочка. Вы разве не знаете?

– Я же сказала, что никогда не видела Татьяну Иосифовну.

За ночь поднасыпало снега, и потому открыть калитку было нелегко – пришлось навалиться вдвоем, и на снегу остался очищенный полукруг.

Они прошли к даче гуськом.

Татьяна открыла не сразу, пришлось ждать минуты три. Сонечка, относившаяся к Татьяне Иосифовне скептически, сообщила:

– Думаете, она нас не видела? Она наверняка с утра у окошка стоит. Но надо же гонор показать. К тому же она сейчас вычисляет, почему это черт нас вместе принес? А вдруг мы знакомы?

Наконец за дверью послышались шаги, и оттуда донесся низкий голос:

– Не открывайте сразу, я отойду, чтобы не простудиться.

Щелкнул замок.

– Раз, два, три, четыре, пять, – сказала Соня. – Вышел зайчик погулять…

Так как Соня медлила, Лидочка сама отворила дверь.

Они оказались в прихожей, кое-как освещенной из узкого окна над дверью.

Дверь в комнату приотворилась. Татьяна Иосифовна сопливо спросила в щель:

– Дверь на улицу закрыли?

– Закрыли.

– Как следует? А то она неплотно прикрывается, и из-под нее дует.

– Все в порядке, Татьяна Иосифовна, – сказала Соня. – Мы как следует ее закрыли.

И тут Лидочка почувствовала в голосе своей новой знакомой необычные нотки – опаски, легкого повизгивания, какими встречает мелкая собачонка забредшего на площадку дога.

Дверь в комнату заскрипела, преувеличенно громко, словно в фильме ужасов. Татьяна Иосифовна отпрянула назад, прижимая к лицу носовой платок.

– Я надеюсь, – прогундела она сквозь платок, – что вы не принесли с собой инфекцию.

Это было странно слышать от простуженного человека.

В комнате было жарко и душно, пахло дешевыми духами, под потолком жужжали мухи.

– Здравствуйте, – сказала Лидочка, – моя фамилия Берестова. Я договаривалась с вами о встрече по телефону.

– Заходите, заходите, дитя мое, – сказала Татьяна Иосифовна жеманно.

Она была мягким, расширяющимся к полу существом в лиловом халате. Но как только Татьяна Иосифовна отняла от носа платок, Лидочка увидела, что лицо хозяйки не совсем соответствует столь объемному и текущему к земле телу. Толстощекое лицо было снабжено острым, красным в конце британским носом, тонкими сомкнутыми губами и выступающим вперед острым подбородком. Еще несколько лет, и это лицо станет лицом старой карги, ведьмы, злой колдуньи – пока же будущее в значительной степени скрывалось за дымчатыми очками. Если очки Сони были невелики и безжалостно уменьшали и без того небольшие глазки, то очки Татьяны Иосифовны могли заменить собой колеса старинного автомобиля, и глаза за ними казались карими, в зелень, озерами, что смягчало резкий и неприятный облик пожилой женщины.

Лидочка оглянулась на Соню, не будучи уверена, к кому из них относится приглашение, но Соня оставалась в дверях, всем видом изображая почтение и даже смирение. Значит, приглашали не ее.

Татьяна Иосифовна не замечала Соню.

Даже не поздоровалась с ней.

– Пальто вешайте здесь, – сказала она Лидочке. – Тут же снимайте обувь – мне за вами трудно убирать. Вчера ко мне привели целый класс – познакомиться с настоящей писательницей! – Тут Татьяне Иосифовне пришлось прервать рассказ и шумно высморкаться. Но и без этого Лидочке было понятно, что школьники в передней у писательницы наследили и ей пришлось за ними убрать. Может быть, из-за этого писательница и занемогла.

Лидочка разделась, а все еще незамечаемая Соня повторяла ее движения, и, пока Лидочка, сидя на стуле, стаскивала сапоги, Соня стояла, опершись об этот же стул рукой, и другой тоже снимала сапоги.

Тем временем Татьяна Иосифовна взяла у Лидочки сумку с продуктами и исчезла с ней – видно, пошла разбирать. Лидочка оказалась права, потому что почти сразу справа, где, по всей видимости, была кухня, донеслись возгласы удовлетворения, низкие, басовитые, напоминавшие Лидочке уханье марсиан из «Войны миров», когда те кушали добрых англичан.

– Чего ты ей такого притащила? – вполголоса спросила Соня.

– Что она попросила. Картошки, мяса, еще чего-то…

– С рынка? Мясо с рынка?

– Мясо с рынка.

– Это она ценит.

И Лидочка поняла, что Соня почему-то нуждается в Татьяне Иосифовне, но при том побаивается и недолюбливает ее. И эти чувства взаимны.

– Спасибо, Лида, – произнесла Татьяна Иосифовна, вернувшись в комнату. – Если бы не жестокая простуда, я бы вас расцеловала. Это ничего, что я вас просто по имени называю? Ведь я вдвое старше вас, Лидочка. Вы знаете, что я должна вам сказать? Да вы проходите, проходите в комнату. Шлепанцы нашли? Так проходите. И садитесь пока.

– Я вам помогу готовить…

– Это мы еще обсудим. Соня, поищи получше, там должны быть другие шлепанцы, я не желаю, чтобы ты разгуливала по дому босиком и оставляла всюду следы.

– Какие следы может оставить человек в чулках? – спросила Соня.

– Грязные, – лаконично ответила Татьяна Иосифовна.

Соня присела на корточки у вешалки, возле которой были свалены сапоги, валенки, туфли и даже, кажется, галоши.

– Мне и без того трудно выходить из дома. И некогда, и трудно. И как вы понимаете, люди привыкли тебя использовать, радуются такой возможности, но очень редко сами способны на альтруистические поступки. Вы меня понимаете?

– Если вы обо мне…

– Меньше всего я думала сейчас о тебе, девочка. Ты – счастливое исключение.

– Я к вам приехала, – вмешалась забытая Соня, – чтобы поговорить об Алене.

– Ну что там еще у вас произошло? – капризно спросила Татьяна Иосифовна.

– Еще не произошло, – произнесла Соня так, словно сообщила о завтрашнем наводнении, – но в любую минуту может произойти.

Лидочка последовала за Татьяной Иосифовной на кухню, так как поняла, что ее присутствие там может понадобится. Соня тоже направилась на кухню, к счастью просторную. Продукты, привезенные Лидочкой, были разложены на столе, который никто не вытирал лет пять.

– Я плохой повар, – сказала Татьяна Иосифовна и склонила голову, словно клюнула что-то острым ножом. – Моя жизнь сложилась так, что я почти всегда голодала. Для меня было счастьем съесть целую картофелину. Но приходилось делить ее с ребенком. И ребенку доставалась большая часть.

Лидочка поймала себя на недостойной мысли – ей представилось, как Татьяна Иосифовна делит большую-большую картофелину на две части и себе берет меньшую, но потом добавляет к ней шмат сала и всякие прочие яства, и это называется у нее суп из топора.

– Я распухла еще в ссылке, – сказала она Лидочке, словно угадав, что ее вид неубедителен для новой знакомой. – Я была у сотни врачей, последние годы провела на диете. Даже в Голландию в прошлом году ездила – там практикует удивительный чародей с острова Бали… – Вдруг ее тон изменился. – Это вам не так интересно! Вам кажется, что жизнь еще впереди и вы никогда не станете такой же старой развалиной, как я. И это неправда!

Теперь перед Лидочкой стояла Складовская-Кюри, только что открывшая радиоактивность.

– Вы будете старыми, дряхлыми, немощными. Это неизбежно… Но я провела жизнь в мучениях и тоске по ближним, я была лишена жизни и потому имею право быть уродливой. А вы нет!

– Вы не уродливая, – поспешила возразить Соня.

– Что же вы тогда именуете уродством, мои крошки? – Татьяна Иосифовна усмехнулась. И тут же, не дожидаясь ответа, продолжила: – Я думаю, что мы обойдемся без супа. Но вот мясом и картошкой займется Лидия. Я убеждена, что она отлично готовит. К тебе, Софья, у меня доверия нет, готовишь ты плохо, – сказала она, забыв о Лидии и выходя из кухни с Соней, словно вопрос с обедом был уже окончательно решен.

Уже войдя в комнату, Татьяна Иосифовна крикнула оттуда:

– Я разберусь с Соней и тут же поговорю с вами. Так будет лучше, Лидочка.

«Что ж, – подумала Лидочка, – не будем спорить, ибо если моя миссия удастся, если я приехала сюда не зря, то можно приготовить ей обед».

Кухня была оборудована разномастно, скудно, но посуды было достаточно для троих, только найти тарелки и ложки удалось не сразу, – видно, Татьяна Иосифовна пользовалась только одним комплектом и редко мыла посуду. Ее мало кто навещал, если и навещали, то не кормились. На счастье, в кухне была газовая колонка, и Лидочка пустила воду, чтобы сначала хотя бы вымыть кастрюлю и нож. Потом уж, пока картошка будет вариться, она вымоет остальное.

Несмотря на то, что лилась вода и шумела газовая колонка, Лидочка отлично слышала беседу, что велась за стенкой, – перегородка была фанерной или картонной, да и женщины вскоре после начала разговора повысили голоса. Лидочка не испытывала угрызений совести из-за того, что подслушивает чужие тайны: ведь, в конце концов, Татьяна Иосифовна знает об акустических особенностях ее дома. Да и нет особенных тайн в разговоре, хотя, конечно, он не предназначен для посторонних ушей.

– Ты могла бы чего-нибудь привезти, – это были первые слова Татьяны, услышанные Лидочкой. – Посмотри, Лида – чужой человек, совершенно чужой, но не поскупилась на элементарные продукты для пожилой женщины.

– Неужели вы ей не подсказали, что вам нужны эти элементарные продукты? – спросила Соня, показывая зубки.

– Она – чужой человек, впервые здесь.

– И еще не знает, как вы умеете использовать людей.

– Еще одна подобная фраза, Соня, и ты вылетишь отсюда.

– Лиде что-то от вас нужно, вот пускай и старается. А я к вам притащилась из-за вашей дочки, в этом вся разница.

– Как ты цинична, Соня.

«В таких случаях, – подумала Лидочка, – спортивные комментаторы говорят, что боксеры проводят разминку».

– Вы не спрашиваете, почему я вдруг приехала. Взяла и приехала, – послышался голос Сони.

– Чтобы пообедать? – с иронией спросила хозяйка дома.

У нее был молодой голос, он не состарился вместе с хозяйкой. Когда говоришь с такой женщиной по телефону, рассчитываешь увидеть благородное изящное существо – только таким природа дает звучные с хрипотцой голоса. Здесь же природа схитрила.

– Меня беспокоит состояние Алены, – произнесла Соня.

– Оно всех давно беспокоит, – ответила Татьяна Иосифовна, щелкнув зажигалкой и, видимо, закурив сигарету.

– У меня такое впечатление, что она на грани срыва, – сказала Соня.

– И это заставило тебя бросить все и кинуться ко мне, в глушь, зная, что я давно уже не авторитет для собственной дочки и что мои увещевания вызовут лишь обратную реакцию.

– Но все же вы ее мать. А я ее ближайшая подруга.

– Меня вообще удивляет, что у Алены может быть подруга. Я вспоминаю слова: «И у крокодила есть друзья». Ты слышала?

– Неужели вам безразлична судьба вашей единственной дочери?

В голосе Сонечки задрожали слезы.

– О господи! Почему я родилась в стране демагогов?! – воскликнула Татьяна Иосифовна. – Ты лучше расскажи мне, что вам с Аленой или тебе одной от меня нужно. Только учти, что денег у меня нет и никогда ни для Алены, ни для тебя не будет.

– Мне не нужны ваши деньги, – сказала Соня. – Я приехала, потому что всерьез обеспокоена судьбой Алены. Вы знаете, что она практически перестала принимать пищу. Она похудела на пять килограмм.

– Я мечтаю об этом.

– В ваши годы об этом можно не задумываться.

– Не спеши загонять меня в могилу.

Лидочка хотела отбить мясо, но потом передумала. Ей становился весьма любопытен нечаянно подслушанный разговор о незнакомой Алене, дочери Татьяны Иосифовны, и уж совсем не хотелось напоминать собеседницам, что за стеной стоит невольная слушательница.

– Так что же изменилось? – Татьяна Иосифовна сердилась. – Чем ее состояние отличается от того, что было год назад?

– Она в кризисе.

– Это что означает?

– Это означает, что Алена близка к самоубийству. Я не боюсь этого слова, потому что я стараюсь предотвратить это несчастье, но я не всесильна.

– А чем я могу помочь?

– Вы рассуждаете, будто вы и не мать Алены, а совершенно посторонний человек. Даже соседи по дому беспокоятся о ее состоянии.

Разговор за стеной прервался.

Лидочка представила себе, как Татьяна Иосифовна, вальяжно расположившись на диване, медленно курит, не глядя на Соню, а та нервно примостилась на краешке стула, готовая продолжить свою речь и понимая, что у нее нет слушателя.

Лидочка представила себя на месте Сони – и ощутила бессилие от бесплодной попытки выполнить миссию.

– Ты хочешь, чтобы я позвонила и поговорила с ней? – спросила наконец Татьяна Иосифовна.

– Только при условии, что вы не скажете, что я к вам приезжала.

– Ну уж совсем сумасшедший дом! А с чего это я ей позвоню? Что я ей скажу? До меня дошли слухи?..

– Если она узнает, что я ездила к вам, она меня никогда не простит. Вы сделаете еще хуже. Вы не представляете! Она же как на краю пропасти – неосторожный толчок, и она может сорваться вниз!

Соня громко всхлипнула, Татьяна Иосифовна недовольно произнесла:

– Не надо этих театральных представлений. Они никому еще не помогали.

– Я не представляю…

– Мне пришлось, в отличие от тебя, прожить трудную жизнь, на грани голодной смерти, поминутно всем рискуя. И я научилась эту сволочную жизнь ценить. Ценить каждую ее минуту!

– Татьяна Иосифовна, я все знаю, – устало произнесла Соня. – Мы же сейчас не о вас говорим, а об Аленке. Вы же живете в отдельной даче, водопровод, канализация и так далее. А ваша дочь в Москве готова покончить с собой.

– Но уж не от голода! – воскликнула Татьяна Иосифовна. – А от простой банальной причины, которую я называю распущенностью.

– Вы можете называть это как хотите, но я, как ее ближайшая подруга, официально вам заявляю: Аленушка страдает. Искренне страдает. Из-за этого мерзавца она готова покончить с собой.

– Когда на сцене появляется очередной мерзавец, я это и называю распущенностью. Нельзя метаться всю жизнь в поисках мужских объятий. Нужно уметь сохранить чувство человеческого достоинства.

Лидочка поставила кастрюлю с очищенной картошкой на плиту, потом стала искать, где Татьяна хранит масло, чтобы поджарить мясо. Она опустилась на корточки, открыла дверцы шкафа под кухонным столом. Оттуда выбежали вереницей несколько больших черных тараканов. Лидочка отпрыгнула и чуть не села на пол – она не выносила этих тварей.

– Извините, – бубнила за стеной Соня. – Я приехала к вам не потому, что люблю слушать ваши поучения. Со мной все в порядке. Я не собираюсь травиться или стреляться. Речь идет о вашей единственной дочери.

– Но я же не могу к ней поехать! Я физически не в состоянии.

– Заставьте ее приехать к вам! Прикажите. Вы же умеете.

– Ну, хорошо, хорошо. Я сейчас кончаю шестую главу воспоминаний. Кстати, как тебе название: «Остров ГУЛАГа». Правда, неплохо? Я билась над названием две недели. А в пятницу проснулась ночью и подумала: ведь лагерь – это остров, один из островов – ты меня поняла?

– Татьяна Иосифовна! – Сонечка могла быть упорной. – Я приехала к вам потому, что боюсь за судьбу вашей дочери. Неужели вы не понимаете, что речь идет о жизни и смерти хорошего человека! При чем тут название книги?

– Жизнь нам дается только один раз… – начала было Татьяна Иосифовна и оборвала сразу, узнав, видно, в ней неудачную цитату.

Лидочка чуть было не рассмеялась: уж больно забавно прозвучала цитата в устах Татьяны Иосифовны.

Подсолнечное масло обнаружилось в холодильнике, на дне литровой банки.

– Вы говорите о своей дочери, – голос Сонечки повысился, она перешла в наступление, – словно она вам чужой человек, будто мы с вами не сидели на кухне и не обсуждали ее судьбу после первой попытки самоубийства.

– Ах, ты напомнила! – с сожалением произнесла Татьяна Иосифовна и вплыла на кухню. Лидочка как раз собиралась лить масло на сковороду.

– Нашла масло? А я боялась, что не найдешь. И, пожалуйста, Лидочка, не трать много масла – мне так трудно ходить в магазин.

Соня стояла в дверях, смотрела в спину старой писательницы и старалась привлечь внимание Лидочки гримасами и дать ей понять, с каким чудовищем ей, Сонечке, ратующей за спасение подруги, приходится иметь дело.

– Ты, разумеется, слышала наш разговор, – утвердительно произнесла Татьяна Иосифовна. – Не возражай, здесь перегородки фанерные, каждое слово слышно.

– Я занималась обедом, – ответила Лидочка, но это прозвучало как попытка оправдаться.

– Я ценю твою деликатность, но она сейчас никому не нужна. И раз уж ты оказалась здесь в это время и в этот час, – старая женщина подняла вверх толстый указательный палец, как бы призывая аудиторию к молчанию, – то тебе недурно бы знать, что Алена – моя родная дочь, ей тридцать два года, она ни на что не годна…

– Татьяна Иосифовна, ну как вы можете! – теперь Соня готова была расплакаться.

– Да, могу! Имею на то моральное право! – Она обернулась к Лидочке. – А знаешь ли ты, Лидия, что за последние годы Алена ни разу не удосужилась навестить больную мать, не привезла ей жалкого кусочка хлеба! Ни разу не поздравила с Рождеством. В это трудно поверить? Но это именно так.

– Но речь идет о ее жизни! – вмешалась Соня.

– Хватит! Я знаю, что Аленочка истеричка! – Теперь обе они стояли на кухне, почти прижимаясь к Лидочке, и кричали друг на дружку через ее голову. – Еще в школе она устраивала дикие скандалы – мне пришлось трижды переводить ее в разные школы.

– Но не об этом сейчас речь! Не время выяснять отношения. Вы должны поговорить с ней, иначе будет поздно.

– Она уже пять раз устраивала самоубийство! – кричала Татьяна Иосифовна Лидочке. – Пять раз, и каждый раз весьма разумно! Так, чтобы не повредить своему здоровью.

– Как вы смеете! Это голый цинизм! – кричала Соня в другое ухо Лидочке. – Вы потеряете последнее близкое вам существо на этом свете.

«Господи, они же обе на сцене, а я – зрительный зал. И еще заплатила за билет натуральным продуктом».

– Прекратите бой, – попросила Лидочка. – Скоро ленч будет готов.

– Ленч? – Татьяна Иосифовна как бы переваривала значение слова. Потом поняла, улыбнулась. – Ленч, – повторила она. – Какое сладкое слово. Вот именно, сладкое. Со мной сидела одна болгарка из Земледельческого союза, если не ошибаюсь. Она всегда говорила это слово – сладкая погода, сладкий надзиратель…

На время бой прекратился – женщины принялись помогать Лидочке накрывать на стол, а Татьяна Иосифовна вовсе расщедрилась и достала полбутылки «Мартини», сообщив, что к ней приезжали брать интервью из «Столицы», и она взяла гонорар бутылкой «Мартини».

Перемирие, отвлечение от главной темы спора, было кратким, но продолжение спора приняло несколько иной характер. Татьяна Иосифовна сказала Лидочке:

– Вся моя молодость прошла в лишениях. Мне не на кого было опереться, и прежде чем я осознала себя и свое место в жизни, я уже попала под тяжелый пресс сталинских репрессий.

Татьяна Иосифовна говорила все громче, как бы с трибуны.

– Я старалась дать Аленочке все, что могла. Но много ли могла я? Мне приходилось отрывать от себя последние куски!

– Татьяна Иосифовна! – вмешалась Сонечка. – Не надо об этом!

Татьяна Иосифовна осторожно отрезала кусок мяса, осмотрела его и спросила:

– А у вас на рынке есть санитарный контроль?

Неожиданный переход сбил Лидочку с толку – она даже не сразу сообразила, что же Татьяна Иосифовна имеет в виду?

Но и Татьяна Иосифовна забыла о вопросе, потому что обернулась к Соне и сказала ей:

– Алена может иметь ко мне субъективные претензии. Но никак не объективные. В конце концов, факт наличия у меня собственной личной жизни не должен был отвращать ее.

– Я не говорю о прошлом! – Сонечка посмотрела на Лидочку умоляюще, словно искала у нее поддержку. – Но сегодня вашей дочери очень плохо. Она близка к смерти.

– Ах, оставь, я ненавижу шантаж! – воскликнула Татьяна Иосифовна. – К сожалению, с возрастом у Аленки выработался псевдосуицидальный комплекс. Вы меня понимаете? То есть Алена стремится к самоубийству, но не к самой смерти, а к попытке, чтобы вызвать сочувствие или страх у окружающих. В первую очередь у разочаровавшихся поклонников.

– Татьяна Иосифовна! – взмолилась Соня. – Поймите же, что у Алены, кроме нас с вами, нет близких людей.

– Она сама в этом виновата.

– У нее нет никого! Неужели родная мать от нее отвернется?

Обе женщины удовлетворяли свою страсть к театральности, обеим роли достались трагические, со слезой, и конфликт грозил достичь древнегреческих высот.

– Лучше тебе уехать, – сказала Татьяна Иосифовна. – Пока еще не поздно, тебе лучше вернуться в Москву. Твое присутствие выводит меня из себя.

– Я не уеду, пока не добьюсь от вас согласия позвонить Аленушке. Хотя бы позвонить.

– Ну подожди, сначала поедим, – ответила, подумав, Татьяна Иосифовна.

Она стала быстро и обильно накладывать себе в тарелку картошку и мясо, словно мысленно уже отсчитывала, кому сколько положено, и себе, как старшей, выделила большую дозу.

Она ела шумно, мелко и быстро, как бы стараясь растянуть удовольствие от еды и в то же время насладиться как можно интенсивнее.

Соня ела также с удовольствием, но, поймав на себе взгляд Лидочки и ложно истолковав его, громко сказала:

– Кусок в горло не лезет, честное слово.

– Это от избалованности, – заметила Татьяна Иосифовна. – Ты не знаешь цену сухой горбушке.

– Вы бы радовались, что мое поколение обошлось без этого, – ответила Соня. – А вы как будто злорадствуете.

– Я говорю горькую и нелицеприятную правду. И мало кто любит ее слушать.

Соня вздохнула и отрезала кусочек мяса. Лидочка видела, что Сонечка голодна и с удовольствием умяла бы всю тарелку, но она сама загнала себя в роль несчастной подруги, лишившейся аппетита.

– А кто чайник поставит? – спросила Татьяна Иосифовна. – Лидочка привезла торт, и он уже почти разморозился.

Соня поднялась и спросила:

– А где чайник?

– Синий чайник стоит на плите. Милостями Лидочки даже растворимка появилась в нашем доме.

Сонечка пожала крутыми плечиками и направилась на кухню. Татьяна Иосифовна спросила Лидочку:

– Вы мне рассказали по телефону о шкатулке. Может, вы сможете ее описать?

– Разумеется! – сказала Лидочка. – Эта история началась еще до войны. Моя бабушка дружила с вашей мамой.

– Я знаю, знаю! – радостно ответила Татьяна Иосифовна. – Я даже нашла ее фотографию. Соня, достань альбом. Вон там, на стеллаже. Правее, еще правее. Ну что же ты, слепая, что ли? Синий! Вот именно. Спасибо.

Соня уселась на свое место, а Татьяна Иосифовна раскрыла старый, переполненный наклеенными, а то и просто вложенными фотографиями, альбом. На первой странице оказалась групповая фотография, судя по одежде – тридцатых годов.

– Вот моя мама, а рядом – ваша бабушка, Лида. Мне же мама все рассказывала. Я сама плохо помню вашу бабушку, но мама рассказывала. И я сразу узнала. Я поэтому и вас сразу узнала.

На глянцевой, чрезвычайно четкой фотографии – так и представляешь себе покрытый черным платком, согнутый вперед торс фотографа, как бы приставленный сзади к деревянной, на ножках коробке с пирамидальной гармошкой объектива, – была изображена группа людей на фоне фонтана и пальм. Группа состояла из нескольких обритых либо коротко остриженных мужчин в белых сорочках и светлых мятых брюках, возлежащих у ног легкомысленно хохочущих девиц в сарафанах и панамках. Все эти люди излучали жизнерадостность и беззаботность.

– Тридцать пятый год, – сообщила Татьяна Иосифовна. – Мало кто из них протянул больше двух лет.

– Это точно ваша бабушка, – сказала Соня, показав на молоденькую Лидочку, стоявшую в обнимку с бровастой, пышной, чернокудрой красавицей.

– Правильно, – согласилась Татьяна Иосифовна, – а рядом моя мама. Меня же, как всегда, оставили в Москве.

– А я думала, что вашего папу в честь Сталина назвали, – разочарованно произнесла-протянула Соня. – А он получается старше.

– Нет, когда папа родился, никто не подозревал о том, что один грузинский бандит станет освободителем человечества. Поэтому моего папу назвали так в честь одного плотника.

– Плотника? – удивилась Соня. – А почему плотника?

– Такая была специальность у папы Христа. Иисуса Иосифовича. Поняла?

– Ах, я совсем забыла, – Соня покраснела, даже круглый носик покраснел. Особенно покраснели щечки – казалось, что их незаметно помазали свеклой.

– Тогда считали, – сказала Лидочка, – что с вашей мамой, с Маргошкой, ничего не случится. Она имела большие заслуги перед партией… – Лидочка, произнеся эту формулу, сделала осторожную паузу, опасаясь, что вызовет вспышку гнева у диссидентки, но Татьяна Иосифовна лишь послушно склонила голову. – И ее муж, ваш папа, занимал большой пост.

– Это никому не помогало, – сказала Татьяна Иосифовна. – Сталин с наибольшей яростью уничтожал старые ленинские кадры.

Она вздохнула. Сонечка, как дитя другой эпохи, не подумав, произнесла:

– Что Сталин, что Ленин – один сатана.

– Ах, что ты понимаешь! – вздохнула Татьяна Иосифовна.

Сонечка и в самом деле ничего не понимала.

– Моя бабушка, – сказала Лида, – оставила у Маргошки шкатулку с археологическими находками и дневниками деда. На время. А потом началось…

– И всех арестовали? – спросила Соня.

– Не сразу, – ответила Лидочка. – И это – долгий рассказ.

– Человеческие судьбы – всегда долгий рассказ, – подтвердила Татьяна Иосифовна.

– Все эти годы в нашей семье сохранялась надежда, – продолжала Лида, – что шкатулка с находками и документами хранится где-то в вашем доме. Ведь Маргарита, как я знаю, даже чувствуя опасность ареста, уговаривала мою бабушку не брать у нее шкатулку. Потому что она хранит ее в безопасности.

– Она не смогла сохранить не только себя, но и меня! – с осуждением заметила Татьяна Иосифовна.

– Господи, какая тайна! Как интересно, – прошелестела Соня.

– А поэтому вы можете понять, что мы никогда не теряли окончательно надежды, – сказала Лидочка. – Ведь так хочется надеяться.

– А какая это была шкатулка? – спросила Татьяна Иосифовна. – Если она была в нашем доме, то я бы запомнила, я помню все мамины вещи.

– Вряд ли Маргарита увезла эту шкатулку в тюрьму или в ссылку.

– Но она могла выкинуть все вещи, а шкатулку использовать как ящик, – предположила Соня. Лидочка давно допускала такой вариант и огорчилась тому, что, помимо нее, так же думает посторонний человек.

– У меня есть ее рисунок. Моя мама сделала его по памяти.

Лидочка достала лист, сложенный вчетверо.

Она развернула его на столе, между тарелками. Это была простая шкатулка, формой напоминающая сундучок, из-за того что крышка была немного выпуклой.

Шкатулка стояла на ножках, сделанных в форме деревянных шариков, а рядом аккуратно были проставлены размеры – двадцать на тридцать два сантиметра, а высота – шестнадцать сантиметров.

– Она большая, – сказала Сонечка, отмерив расстояние на столе.

– И тяжелая, – добавила Лидочка.

– Нет, – уверенно сказала Татьяна Иосифовна, – такой шкатулки я не видела.

Лидочка, конечно же, готовила себя именно к такому ответу, но тем не менее была ужасно расстроена.

– Вы говорите об археологических находках, – произнесла Татьяна Иосифовна. – «А может быть, они лежали не только в шкатулке?»

Лидочка подхватила кончик путеводной ниточки.

– Как же я не подумала! Конечно, что-то могло сохраниться и без шкатулки.

– Впрочем, – Татьяна Иосифовна склонила крупную птичью голову, посаженную на моржовое тело, – я могла и видеть шкатулку, но не обратить внимания… В каком году, вы говорите, она была передана моей маме?

– В тридцать восьмом.

– За три года до ареста мамы.

– И вам уже было… – Лидочка запнулась.

– Мне было восемь.

– Но, может, Маргарита хранила шкатулку в другом месте?

– Где? – вскинулась Татьяна.

– На даче?

– У нас тогда была государственная дача. Мама никогда не хранила там ценных вещей. Садовый участок она купила уже в конце пятидесятых.

– Но у родственников…

И тут Лидочка обратила внимание на то, что Соня подмигивает ей. Она даже не поверила сначала своим глазам. Что хочет сказать Соня?

– У нас было мало родственников, и никто не пережил этой кровавой бойни, – заявила Татьяна Иосифовна, подводя итог разговору. – Но я допускаю, что мама могла куда-то спрятать вашу коробку. И затем скрыть от меня сам факт обладания ею. Допускаю… Она не хотела, чтобы я знала то, о чем лучше не знать. Лишнее знание в те годы – лишний риск. Лишний шанс погибнуть. Она и без того меня не уберегла.

– А что она могла поделать? – вмешалась Соня.

– Не мне сейчас судить маму, – ответила Татьяна Иосифовна, и стало понятно, что она давно уже ее осудила.

– Если бы я за мою мамочку взялась, – вздохнула Соня, – на ней бы живого места не осталось. Я уж не говорю о моем родителе. Но у них была своя жизнь, Татьяна Иосифовна. А то тут недолго и вас осудить.

– Это не входит в твою компетенцию, – холодно оборвала ее Татьяна Иосифовна. – Когда у тебя будут собственные дети, тогда мы посмотрим, как ты будешь себя вести. – Сказав так, Татьяна взяла кастрюлю и выскребла из нее на свою тарелку остатки картошки. Потом полила ее соусом с пустой уже сковородки.

– Не исключено, что у Маргариты были драгоценности. Аленка как-то вспоминала, что у бабушки было кольцо с изумрудом.

– Чепуха, – заявила Татьяна. – Маргарита была бессребреницей. Это было ленинское поколение революционеров, которые не думали о выгоде для себя. Вы путаете ранних идеалистов и хапуг тридцатых и сороковых годов.

Татьяна Иосифовна бросила на тарелку кусок хлеба и, насадив его на вилку, стала возить по донышку, чтобы собрать самое вкусное.

– Я думаю, что никогда не избавлюсь от чувства голода, – сказала она, почувствовав взгляд Лидочки.

– Я вас так понимаю, – вдруг поддержала старуху Соня. – Я ночью встаю, иду на кухню, открываю холодильник, достаю кусок колбасы и жую, представляете?

«Интересно, почему Соня подмигивала мне? Имело ли это отношение к шкатулке? Но есть возможность проверить…»

Татьяна выскребла тарелку и спросила:

– А что у нас с кофе, девочки? – Она явно подобрела.

– Я сейчас принесу чайник, – сказала Лидочка.

– Ты, по-моему, хозяйственная, – решила Соня. – А я в чужих домах совершенно не ориентируюсь.

Лидочка не поняла, хвалят ее или осуждают.

– Ну, где же наш торт? – капризно спросила Татьяна. Лидочка принесла из кухни чайник, затем поднос с чашками и торт. И, садясь вновь за стол, как бы невзначай заметила:

– Видно, мне не остается ничего другого, как спросить о шкатулке вашу Алену.

– Конечно, – сразу, с готовностью согласилась Соня. – Именно так. Я вам дам ее адрес. А то, хотите, сама спрошу.

– Спасибо, – сказала Лидочка. – Мне очень хочется надеяться, что хоть что-то от этой шкатулки сохранилось. Клянусь, там не было никаких драгоценностей – только дневники моего деда и археологические находки.

– А какие находки? – спросила Соня.

– Когда-то перед революцией мой дед копал в городе Трапезунде, в Турции.

– А как он туда попал?

– В то время там стояли русские войска.

– И он сделал открытие?

– Да, он сделал открытие.

– А как к этому отнеслись турки?

– Честное слово, не знаю. Но, насколько мне известно, находки связаны не с турками, а с грузинами.

– Я вас потому слушаю, – сказала Соня, – что у меня в памяти все это всплывает, – она и в самом деле будто прислушивалась к собственным воспоминаниям и искренне желала вспомнить. – И мне даже кажется, что я помню рассказ о тетрадях – они были в синих твердых переплетах.

– Правильно, Соня, – в Лидочке проснулась надежда. – И где вы могли их увидеть?

– Я постараюсь вспомнить, – сказала Соня.

– Я все более склоняюсь к тому, что шкатулка была спрятана на маминой даче, – подсказала Татьяна Иосифовна. Она произнесла эти слова с каким-то вторым значением, которого Лидочка не могла разгадать.

– Свежо предание, но верится с трудом, – кухонным голосом отрезала Соня. – Вы же отлично знаете, что дача сгорела.

– Ах, я об этом все время забываю. Это так далеко от меня. К тому же мне «Мемориал» выделил настоящий дом, с газом, ванной, не то что мамина хибара.

– Что ж делать, – съязвила Соня. – У кого-то «Мерседес» по заслугам, а кто-то на мотоцикле всю старость проездил.

– Лучше пойди и поставь снова чайник, – велела Татьяна Иосифовна. – А то кипятку на донышке осталось.

Сонечка послушно поднялась и прошлепала на кухню, отбивая шаги задниками старых тапочек.

– Меня очень беспокоит Алена, – тихо сказала Татьяна Иосифовна. – Я стараюсь не показать это при дурехе Соне, но на самом деле я буду тебе очень благодарна, если ты съездишь к Аленке, не только из-за шкатулки, а как… ну как молодая, но старшая родственница.

– Я же не родственница.

– Ах, какая разница. Ты давно уже родственница. Ты сделаешь это для меня? Ну выслушай ее, помоги ей определить свое место в жизни, убеди ее, наконец, что нельзя мыслить лишь этим самым местом – иначе мужчины не будут тебя уважать.

– А я думаю, что позвонить надо вам. – Оказывается, Соня уже возвратилась из кухни и, конечно же, слышала часть разговора.

– Ты не представляешь – что это для меня означает! – взъярилась Татьяна. – Километр по глубокому снегу человек практически без ног одолеть не может.

«Но одолела, когда заинтересовалась моим письмом», – подумала Лидочка.

– Я не могу привести в порядок дом, хотя для меня это трагедия. Я не хочу жить в грязи, но не могу вымыть пол. Я даже пыль вытираю лишь на уровне живота, – и Татьяна горько засмеялась.

– Тогда давайте договоримся, – неожиданно заявила Соня, демонстрируя Лидочке добрую сторону своей натуры. – Я останусь у вас, вымою полы, вытру пыль, а вы позвоните Алене.

– Честно? – спросила Татьяна Иосифовна.

– Честное пионерское.

Обе теперь улыбались, и Лидочка поняла, что, несмотря на споры и ссоры, эти две женщины знакомы давным-давно и этот стаж, события, которые они вместе пережили, и, видно, любовь к несчастной Алене объединяют их куда больше, чем кажется с первого взгляда.

Они пили кофе, говоря о вещах нейтральных, но близких к теме шкатулки – об археологии и экспедициях, в которые так часто ездил Лидочкин дед, а теперь ездит и муж, Андрей Берестов, о тайнах и последних открытиях – причем Лидочка обрела в женщинах внимательных и благодарных слушательниц. Наконец Лидочка сказала, что ей пора идти. Уже темно, а ей не хочется возвращаться поздно. И, конечно же, ее поняли, потому что хоть Переделкино – относительно спокойное место, все же даже по центру Москвы в темноте женщине теперь лучше одной не ходить.

Так что Лидочку никто не задерживал. С Соней они договорились созвониться завтра с утра. Татьяну Иосифовну Лидочка обещала не забывать и обязательно навестить в самое ближайшее время, а не как только у той кончатся продукты и окончательно откажут ноги.

Сонечка не спешила начинать уборку, а включила старый телевизор и была огорчена тем, что в нем уже не осталось красного цвета и изображение было желто-зеленым. Но шла какая-то серия какого-то бразильского фильма, и потому Соня приклеилась к экрану и обо всем забыла.

Татьяна Иосифовна сделала жалкую попытку вспомнить что-нибудь о Лидочкиной бабушке и этим как бы восстановить древние связи, но, конечно же, ничего не вспомнила. Лидочка оделась. За окном было черно.

Татьяна Иосифовна проводила ее до дверей и, когда Лидочка вышла на крыльцо, с удивлением поперхнувшись ломким морозным воздухом, долго гремела сзади ключами и засовами, чтобы не впустить в дом ни мороз, ни воров.

Лидочка поняла, что в ней забрезжила надежда отыскать если не шкатулку и не предметы из Трапезунда, то по крайней мере тетради Сергея Серафимовича.

Лидочка дошла до калитки, рассуждая о возможном везении и о том, как вещи порой переживают своих хозяев, отворила калитку и несколько секунд постояла, оглядывая улицу и пока еще не сознавая, почему так странно себя ведет. Потом вспомнила: восточный человек в джинсовой куртке.

Вспомнив о нем, поморщилась и тут же постаралась отогнать неприятную мысль разумным уверением о том, что на двадцатиградусном морозе ни один кавказец не сможет продержаться два часа.

Она отправилась по проулку к улице. Снег стал лиловым, отражая по-зимнему черное холодное небо. Он скрипел так, что, казалось, звук ее шагов доносился по крайней мере до поспешившего показаться на небе месяца.

Интересно, станет ли Соня мыть пол или так и останется у телевизора? А Алена ждет родственного участия и не дождется. Впрочем, может быть, она более нуждается в участии какого-то неизвестного джентльмена?

Эта мысль проскочила быстро, как продолжение прежних рассуждений, и тут же оборвалась, потому что, повернув на улицу, Лидочка услышала быстрые шаги.

Она не сразу обернулась, сначала представила себе, что это торопится из школы девочка с портфелем или семенит старушка, опаздывая на электричку.

Но потом она поняла, что шаги мужские и кому они принадлежат. Потому что чеченцы вовсе не боятся морозов, а их сакли расположены на склонах гор выше линии вечных снегов или альпийских лугов… что за чепуха лезет в голову – надо же обернуться и посмотреть, далеко ли этот человек, надо решать, куда бежать спасаться – на пустую платформу или вернуться назад к Татьяне. Впрочем, на платформе могут оказаться нормальные люди… и они не дадут ее в обиду? Но до платформы бежать минут пять. За эти пять минут он ее убьет. Она чувствовала, что он хочет ее убить – только ради этого можно подвергать себя таким мучениям…

Лидочка не заметила, как побежала вперед – жертва всегда убегает вперед, не глядя куда, чем облегчает задачу преследователю.

Но, пробежав несколько шагов, поскользнувшись и потеряв скорость, Лидочка спохватилась – что я делаю? Он же меня сейчас догонит…

И Лида поняла, что больше всего ей хочется остановиться и спросить у молодого человека: «Простите, а что вам от меня надо? Я ведь ни в чем перед вами не виновата».

«А он не для разговоров со мной мерз. Он ждал, пока мы останемся одни…»

Надо закричать…

А то так громко скрипят шаги – ее, сбивчивые, неровные, его – мерные, уверенные в своей силе, в себе, словно он загонял жертву в угол, откуда не было выхода… Однако выход был, он представлял собой улицу, ведущую к железной дороге, но ей никогда в жизни не добежать до железной дороги…

Надо закричать… но почему-то не получается, дальше мыслей о крике дело не идет – рот открывается и закрывается вновь – разве это стыдно: звать на помощь? Но кто придет тебе на помощь? Люди лишь крепче запрутся в домах.

Вроде справа приоткрыта калитка.

Ринуться на участок? Но дом стоит темный, вернее всего, хозяев нет дома… и на затененном соснами участке бандиту будет куда удобнее разделаться с Лидочкой.

Здесь, под редкими фонарями, хоть останется надежда…

Надо обернуться. Он уже совсем близко, а у нее сапоги на каблуках. Это же надо быть такой идиоткой – собраться за город, а сапоги на каблуках. Но она же не знала.

– Лида… Ли-д-да-а-а!

Зачем он зовет ее?

– Лида, постой!

Это не его голос. Это знакомый голос. Надо обернуться, а как обернешься, если страшно.

Все же голова обернулась сама, и тут Лидочка поскользнулась, потеряла равновесие и совершила отчаянное падение в стиле раннего Голливуда, когда комик долго по-куриному машет руками на краю крыши небоскреба, чтобы потом сорваться и повиснуть над пропастью, держась за карниз носком ботинка.

Во время этого гимнастического номера Лидочку развернуло, и она увидела, как молодой человек в джинсовой куртке тормозит у начала ледяной дорожки, но смотрит не на нее, а обернулся, закрывая ее от взора того, кто и звал Лидочку.

– Лида! – донеслось из-за спины, и в это мгновение хлопнула калитка, та самая, в которую Лидочка хотела было нырнуть, и оттуда появился пьяный мужик с рюкзаком за спиной и мощным сверлом в руке – такими пользуются любители подледного лова.

В руке Лидочкиного преследователя что-то блеснуло, а может, ей показалось, что блеснуло, потому что должно было блеснуть, и он кинулся бежать. Он побежал назад, обогнул Соню, которая, уверенно расставив толстые ноги, стояла посреди дороги. Она погрозила ему вслед кулаком, а потом поспешила помочь Лидочке подняться.

– Он тебя испугал, да? – спрашивала Соня. Ее очки аж запотели от сопереживания, а у Лидочки тряслись губы, и она не могла ничего ответить.

– Он тебя преследовал?

– Помочь? – спросил, нависая сверху, мужик с коловоротом.

– Спасибо, не надо. Вы на станцию? – произнесла Соня.

– На станцию.

– Тогда не спешите, – приказала Соня. – Чтобы моя подруга вашу спину впереди видела. Я не хочу, чтобы на нее нападали.

– А как же я спину буду показывать, если поезд через четыре минуты? – удивился мужик. – Спешить надо.

– Тогда иди, – согласилась Соня. – А я выскочила, потому что ты забыла бумажку с адресами и телефонами.

Соня сунула в руку Лидочке смятый листок бумаги и добавила:

– Завтра позвони, все узнаешь о своей шкатулке. А сейчас беги! Чтобы спину не упустить.

И весело засмеялась.

– А ты? Ты не боишься возвращаться? – спросила Лидочка.

– Он сейчас уже к Москве подбегает, – ответила Соня. Она сняла очки и стала их протирать.

Лидочка поспешила за спиной мужика. Она успела на электричку, а когда уже сидела в полупустом холодном вагоне, то ноги отнялись. Лидочка сидела и боялась, что ноги не отойдут до Москвы – как тогда доберешься до дома?

Чтобы отвлечься от печальных мыслей, Лидочка смотрела в окно на пробивающиеся сквозь февральский снег огни все растущих, чем ближе к Москве, домов.

Потом развернула листок с телефонами и адресами. Оказывается, Алена Флотская жила на Васильевской улице, недалеко от Лидочки, пешком можно дойти…

Но избавиться от страха, который укоренился в ней, она не смогла. И если дверь в вагон открывалась, она резко оборачивалась, хотя было безопаснее прятать лицо и делать вид, что спишь. Если ее ищет убийца, то он скорее заметит женщину, которая смотрит на него в упор.

Убийца так и не показался.

Непонятно было, кому могла Лидочка досадить настолько, что ее подстерегал незнакомый и страшный человек. Это не мог быть отвергнутый поклонник, потому что всех своих поклонников Лидочка знала в лицо, и не мог быть наемник поклонника, так как все ее поклонники были самостоятельными людьми. Врагов случайных и сознательных у нее вроде бы не было… Грабитель? Но грабители не ждут два часа на жутком морозе. Сексуальный маньяк – допускаем, но сомневаемся по той же морозной причине: за два часа сексуальные позывы на морозе в двадцать градусов гаснут – это вам любой доктор скажет. Ну, а если без шуток, что это все означает?

Лидочка ничего не придумала и, конечно же, не догадалась связать восточного человека с утренними событиями и выстрелами у подъезда.

Толпа пассажиров внесла ее в метро – каждый третий волочил трехцветную пластиковую сумку размером с молодого бегемота, но больше весом, остальные тащили тележки с двумя-тремя сумками. Притом все спешили и сердились на Лидочку, которая ничего не волокла и не толкалась.

Какого черта он за ней гонялся?

В вагон метро она забралась предпоследней – за ней влез амбал с чемоданом. Он нажал чемоданом Лидочке на живот, и она стояла целую остановку, прижавшись к чемодану.

Он хотел ее убить? За что же можно ее убить?

На «Белорусской» из вагона выплеснулось несколько тысяч мешочников, и все одновременно принялись штурмовать эскалатор метро. Спрятанная в стеклянном стакане у подножия эскалатора дежурная кричала в микрофон, чтобы пассажиры не ставили тележек на ступеньки, потому что их колеса заклинивает между ступеньками и происходят аварии. Когда Лидочка была на полпути к выходу, эскалатор неожиданно остановился, все повалились вперед, и люди начали сердиться на дежурную за то, что она сглазила, другие – проклинать торгашей. Затем все стали подниматься пешком на высоту десятиэтажного дома. Когда до выхода с эскалатора оставалось двадцать ступенек, эскалатор без предупреждения рванулся вперед и снова все, кто на нем были, повалились, но назад.

Лидочка, избитая, на ватных ногах, вышла из метро.

Сколько же можно мучить русскую соломенную вдову? В нее стреляют, за ней бегают, ее сбрасывают с эскалатора. Ну и денек…

Совсем уже стемнело, лед вокруг Белорусского вокзала был покрыт замерзшей грязью и скользкими кусками картонных ящиков. Последние торговки выкрикивали что-то у киосков, милиция уже ушла по домам, мелкие бандиты вытащили на мостовую столики со стаканчиками – завлекать приезжих идиотов игрой в наперстки. Лидочка скользила по буграм черного льда и замерзшим хлопьям картона.

Глава 3

Допрос

Лидочке ничего не снилось. Как провалилась в сон, вымывшись с дороги, так и вывалилась из него, от телефонного звонка.

Красавец Андрей Львович говорил с ней, как со старой приятельницей.

– Проснись, красавица, проснись, – заявил он, – открой сомкнуты негой взоры. Узнали меня?

– Пушкин, – уверенно ответила Лидочка.

– Нет, я серьезно, – сказал лейтенант.

– И я серьезно, Александр Сергеевич.

– Андрей Львович, – поправил ее лейтенант. – Ну ничего, со временем привыкнете к моему голосу.

– Это что, угроза? – поинтересовалась Лидочка.

– Мало ли что может случиться? – ответил лейтенант. – От врачей и милиции не отказываются.

Лидочке хотелось спать, глаза не открывались. Даже угроза постоянных встреч с милицией ее окончательно не разбудила.

– Вы меня слушаете? – спросил лейтенант.

– С трудом, – призналась Лидочка.

– Мне надо с вами поговорить, – сказал лейтенант. – Я сейчас как раз собрался в отделение, по дороге вас захвачу.

– У вас «Мерседес»? – спросила Лидочка, проникаясь отвратительным чувством беспомощности перед роком в лице милиционера. Ее самый сладкий утренний сон вот-вот будет добит.

– Нет, на своих двоих, – сказал лейтенант.

– Тогда я сама найду к вам дорогу. Часа через два.

– Часа через два я буду на другом объекте, – сказал лейтенант. – А мне надо записать ваши показания. Следователь мне не простит, если их в протоколе дознания не будет. Так что вставайте, вставайте. Я у вас через…

– Два часа! – закричала в трубку Лидочка.

– Через двадцать пять минут! – лейтенант дьявольски захохотал и бросил трубку.

Лидочка поняла, что Андрей Львович сдержит свое слово. Пришлось вставать, так и не выспавшись и не изгнав из себя вчерашние страхи и переживания. Причем утром они приняли странную форму. Войдя на кухню, Лида хотела подойти к окну, но не посмела – ей стало страшно. Ноги буквально прилипли к полу – сказалась замедленная реакция на вчерашние события. Голову ломило так, словно Лидочке уже исполнилось сто лет, хотя это было неправдой. Она заставила себя сделать крепкий кофе. И пока была в ванной, кофе убежал.

…В дверь позвонили. Лидочка поглядела в глазок. Никогда раньше не глядела в глазок, а на этот раз поглядела. Подумала, что пора бы Андрею позвонить из Каира, хоть они и не договаривались о таком звонке – жили по принципу много и часто ездящих людей: если вестей нет, это хорошие вести. Как только случается беда, о ней сразу становится известно.

За дверью стоял лейтенант Шустов, в шикарной шинели и ушанке. Только сейчас через глазок Лидочка увидела, что у него есть усы, небольшие черные усы.

Она открыла дверь и сказала, чтобы лейтенант проходил на кухню, кофе ждет.

Лейтенант стал отказываться, ссылаться на то, что им надо спешить, но Лидочка сама еще не завтракала, – так что лейтенанту пришлось подчиниться. Он разбавил свой кофе морем молока и выпил залпом. Пока Лидочка допивала свой кофе, он проверил, хорошо ли вставлено стекло, и спросил, когда комендант принесет стекло для внутренней рамы, а то дует. Лидочка сказала, что комендант ищет стекло. Лейтенант рассеянно водил пальцем по следу от пули. Потом смотрел в окно, как бы проверяя, откуда эта пуля прилетела. Он был серьезен. Лидочка подумала, что когда он говорил с ней по телефону, то был еще дома и вел себя как простой молодой человек, а теперь он уже ощущает себя на службе.

– Вы не женаты? – спросила Лидочка.

– Был женат, – ответил Андрей Львович. – Неудачно. Не сошлись мировоззрениями.

– Да, – сказала Лидочка, – это сложнее, чем не сойтись характерами.

Андрей Львович в очередной раз не понял ее, к тому же он, оказывается, не знал, что женщинам помогают надевать пальто или шубу. Может быть, в этом и заключалось несходство его с женой мировоззрений.

Когда они спустились вниз, было около девяти – невероятно раннее время, если забыть, что вчера она поднялась в шесть. Первой в дверь лейтенант Лидочку не пропустил – но она уже начала привыкать к свойствам его характера. Лейтенант даже задержал ее, выглянув наружу первым и посмотрев по сторонам, как положено делать полицейским из американского боевика. Не увидав никакой мафии, он пошел вперед, правда, придержав дверь для Лидочки. На улице было холодно, как вчера, сразу обожгло щеки.

– Крестный отец спит? – спросила Лидочка.

– А черт его знает, – ответил лейтенант. И Лидочка поняла, что на этот раз ответ лейтенанта следует понимать буквально. По какой-то, еще неясной для Лидочки причине лейтенант Шустов полагал, что ей может грозить опасность. А он вовсе не был похож на человека, который ни свет ни заря приходит за девицей от офицерского безделья…

– А что нового о Петренко? – спросила Лидочка.

– Ему повезло. Пуля пронзила мышцы. Выкарабкается.

– Не нам судить, – сказала Лидочка и смутилась – почему она должна учить морали лейтенантов?

– Судить будет суд, – согласился лейтенант.

Они вышли на площадь Тишинского рынка и направились вдоль сквера. Рынок лишь недавно открылся, но первые белорусские торговцы, что привозят утренними поездами сардельки и сметану, уже располагались на тротуаре.

Лейтенант крутил головой, словно искал злоумышленников, Лидочке он сказал о белорусских торговцах:

– Ну что будешь делать? Они нам своей грязью весь район погубили.

– Вы бы отвели им место, наняли бы уборщиков…

– Ничего не помогает – не хотят за собой убирать. Рынок.

Последнее слово прозвучало ругательно. Свобода торговли, хотя и приносит прибыль, для милиции – источник беспокойства.

В отделении было мало народу. У дверей стоял «газик» с решетками на окнах, туда сажали каких-то сонных оборванцев. В коридоре было пусто и пахло дымом хороших сигарет. Андрей Львович провел Лидочку к себе в комнату, разделся сам и повесил ее пуховик на вешалку в углу комнаты. Она села за стол, лицом к окну. Перед глазами была Васильевская улица. Надо будет сегодня позвонить этой Алене. Жаль, что она не взяла с собой сумку, в которую положила записку с телефоном, а то можно было бы зайти к ней прямо из милиции. Ее дом где-то рядом.

– Я вас пригласил, – заявил лейтенант безличным голосом чиновника, не имеющего ничего общего с галантным ее приятелем, который провожал ее от дома до отделения, – чтобы снять с вас показания относительно перестрелки, имевшей место по Средне-Тишинскому переулку вчера утром.

– Но вы же все знаете.

– Лидия Кирилловна, – сказал лейтенант, – вчера мы разговаривали. А сегодня мне к следователю идти, показывать, что сделано.

– А разве вы не следователь? Я думала, что вы как комиссар Мегрэ.

– Давайте без шуток, – осадил ее лейтенант. – У нас не Франция. У нас следствие ведет прокуратура.

– А вы?

– Мы ей помогаем, – сказал лейтенант, и Лидочка поняла, что его не устраивает такой порядок вещей, он предпочел бы французские порядки.

– Значит, вы как служебная собака, – рискованно произнесла Лидочка. Но лейтенант почему-то не обиделся, а понял ее правильно.

– Вот именно, – сказал он. – Мы прибегаем, берем след, догоняем, хватаем, получаем пулю в живот, а Чухлов разбирает бумажки и проявляет неудовольствие. Все верно.

– Чухлов – это следователь?

– Следователь прокуратуры, – уточнил Шустов. – Мы с вами поговорим, а он прочтет.

– Так, может, ему лучше сразу поговорить со мной?

– Если он сочтет нужным, то он вас вызовет. А может, не вызовет. У него тридцать дел, только и успевает закрывать.

Они помолчали. Этим Лидочка выражала сочувствие своему знакомому милиционеру. Но оказалось, зря.

– И это хорошо, – признался Шустов. – А то бы меня вообще делами завалило. Я же за день два-три раза выезжаю, в городе беспредел. Когда мне все расследовать?

– Значит, он не успевает, и вы не успеваете, – поняла Лидочка.

– Но записать все нужно, – закончил разговор лейтенант. – Вы оказались одной из двух свидетельниц.

– А кто вторая? – Лидочке вдруг стало обидно, что она потеряла монополию из-за того, что какая-то бабуся с шестого этажа выглянула на шум.

– Как кто? Забыли, что ли? Лариса, ваша соседка, – она же тащила его.

– Я думала, что она – потерпевшая.

– А в чем она потерпевшая? Что пальто кровью испачкала?

– Ее могли убить.

– Но ведь не убили.

– Вы жестокий человек, лейтенант.

– Жизнь заставляет… Не улыбайтесь, я даже не шучу. Вы бы насмотрелись на то, что я вижу, – вообще бы в человечестве разочаровались. А я терплю. Жена бывшая меня просто умоляла – Андрюша, уйди из розыска, будем хорошо жить, устроишься, как человек. Чудачка. Я же авантюрист.

– Значит, вами управляет не совесть?

– А вы детективы читали? Наши, совковые?

– И не деньги?

– Теперь за американские принялись. Давайте перейдем к делу. Меня в любой момент могут отозвать. Чует мое сердце, надвигается бешеный день. Итак, начнем с начала: ваше имя, отчество?

– Берестова Лидия Кирилловна.

– Год рождения?

– Тысяча девятьсот пятьдесят девятый.

– Вот бы никогда не подумал.

– А что вы подумали?

– По крайней мере, на десять лет моложе.

– Нет, к сожалению, я гожусь вам в тети.

– Очень любопытно. Только я вас тетей называть не буду.

– Я этого и боялась.

– Проживаете по адресу…

– У вас указано.

– Что можете сообщить по поводу событий, имевших место возле вашего подъезда вчера, в семь часов утра? Почему вы так рано поднялись?

– Я провожала мужа в командировку.

– Куда?

– Это имеет отношение к делу?

– Возможно.

– Он улетал в Каир, на конференцию по коптскому искусству.

– Он что, этим искусством занимается?

Лидочка уловила в вопросе снисходительность настоящего мужчины, который занимается настоящим делом, к недомерку-искусствоведу.

– В частности, он разбирается и в этом. Иначе зачем бы египетскому правительству его приглашать?

– Не знаю, – отрезал лейтенант.

Было очевидно, что на месте египетского правительства он загнал бы Лидочкиного мужа на полуостров Таймыр.

– Расскажите, что вы видели.

– Было тихо, – почему-то Лидочка вспомнила сначала, как было тихо. – И вдруг я услышала, что к дому подъезжает машина. Я решила, что Андрей что-то забыл, понимаете?

– Конечно, понимаю. Самое обидное, – согласился следователь. – Я как-то билет дома оставил. На самолет. Подхожу к стойке для багажа, чтобы отметиться, и вспоминаю, что билет лежит на столе. Дома лежит, понимаете?

– Понимаю, – сказала Лида.

Перед окном проехал троллейбус. Люди поднимались, готовясь выйти на последней остановке. Шустов записывал. Из-за этого возникла пауза.

– Пора вам переходить на диктофоны, – сказала Лида.

– Пленки не подпишешь, – возразил Шустов. Он поставил жирную точку и произнес: – Продолжим наш разговор. Следовательно, вы подошли к окну. Кстати, ваш муж уехал на служебной машине?

– Нет, на такси, – сказала Лидочка. – Я подошла к окну и увидела другую машину, белую «Тойоту». В ней было двое. Один толстолицый в большом длинном пальто, вернее всего, верблюжьего цвета.

– Почему вернее всего?

– Потому что рассвет только начинался, и отличить верблюжий цвет от светло-голубого нелегко.

– Но именно верблюжий, а не серый? Почему? – вскричал Андрей Львович.

И в то же мгновение Лидочка заглянула на много лет назад и поняла, почему он стал именно сыщиком и не мог стать никем иным. Он любил дознаваться. Он уже в первом классе допрашивал своих сверстников: а где ты был, а куда ты пойдешь… от него несчастная жена ушла, потому что он ее замучил допросами. Нет, даже не сами допросы были так сладки Андрею Львовичу, как возможность поймать человека, загнать в угол, заставить его смешаться, сбиться с толку, соврать, а потом вывести на чистую воду.

– Верблюжий цвет я вычислила по фасону, – сказала Лидочка.

Шустов отложил ручку, заглянул Лидочке в глаза и спросил:

– Объясните, пожалуйста, что вы имеете в виду под фасоном.

Лидочка искренне ответила:

– Это невозможно, Андрей Львович.

– Вы правы, – признал тогда лейтенант. – Оно было песочным.

Лидочка ему нравилась. Она была женщиной мягкой, доброй и стеснительной. У нее было лицо, которым можно любоваться, – правильный овал, обрамленный забранными сегодня назад пепельными волосами, губы чуть более полные, чем нравилось лейтенанту, зато такого нежного розового цвета, словно никогда в жизни Лидочка не дотрагивалась до них помадой. И глаза у женщины были серыми, большими, а ресницы вокруг темными и густыми. Пожалуй, глаза были очень красивыми. Лейтенант не знал Лидочку и не догадывался, что губы и ресницы были умело тронуты косметикой, хотя Лидочка и спешила сегодня утром, и, уж конечно, он не подозревал, что Лидочкины глаза могут менять цвет и становиться стальными и узкими, если Лидочка гневается.

Помимо симпатии к прелестной женщине, что так остро и недоброжелательно почувствовала Инна Соколовская, которая надеялась женить на себе Шустова, Андрей Львович имел и дополнительные виды на Лидочку. По обстановке в квартире, по количеству книг, по одежде этой женщины, ну и, конечно же, на основе информации, походя выуженной у коменданта, лейтенант Шустов понял, что Лидочка – не простая жиличка и не простая гражданка, а ее муж не какой-нибудь искусствовед, а член-корреспондент Академии наук и член президентской комиссии. В последние месяцы Шустов принялся коллекционировать нужных людей, ибо понял, что пора уходить в большую политику, где чувствуется такой дефицит квалифицированных юристов и решительных молодых людей, готовых навести в стране спокойствие и порядок. А в таком случае Берестовы могли ему понадобиться. Только не следует думать, что Шустов был циничным и на все готовым карьеристом – все его политические планы пока что оставались в его воображении.

Временно признав свое поражение в вопросе о верблюжьем цвете пальто, Шустов сделал вид, что удовлетворен данным ответом, и стал задавать следующие вопросы.

– Что еще вы может сказать о пострадавшем? – спросил он.

– Ничего, – ответила Лидочка. – Кроме того, что он был модно пострижен.

– То есть без головного убора?

– Разумеется, Андрей Львович. Иначе бы я не догадалась, что он толстощекий и модно пострижен.

– Вы его раньше видели?

– Может быть.

– Что это значит?

– Могла видеть его с Ларисой, но не обратить внимания. Он не первый и не последний толстощекий кавалер нашей фотомодели.

Лидочка постаралась не вкладывать в эту фразу никаких эмоций, чтобы не навлечь на себя новых вопросов следователя.

– Откуда вы знаете, что она фотомодель? – сразу вцепился в это слово Андрей Львович.

– Потому что все в доме знают о том, что она – фотомодель. – На этот раз Лидочка вложила в наименование обозначение профессии.

Шустов был цепок, но не чуток. Его удовлетворил ответ.

– На какой автомашине прибыл пострадавший? – спросил следователь.

При ближайшем рассмотрении глаза у следователя оказались не совсем черными, а темно-шоколадными, но все равно совершенно непрозрачными, что смущало Лидочку, потому что она не могла заглянуть внутрь следователя. Пальцы у Андрея Львовича были не очень короткими, но сильно сужались к концам, и ногти были острыми, как у женщины.

– Пока следствием не выяснено, кто в этой ситуации пострадавший, а кто нет, мы с вами воздержимся от оценок, хорошо? – спросила Лидочка исключительно для того, чтобы перехватить инициативу.

– Это не оценка! – Андрей Львович повысил голос, и Лидочка подняла вверх густые брови – чуть растерянно и почти жалобно. Глаза ее излучали беззащитность, и лейтенант смутился.

– Может, вы хотите чаю? – спросил он. – Я могу поставить. У нас плитка есть.

– Нет, что вы, Андрей Львович, – лукаво ответила Лидочка, – вы же плитку от пожарных в сейфе прячете. А вдруг кто войдет?

– Нет, в шкафу, – сказал Шустов, но улыбнулся. – Я повторю вопрос?

– Не надо. Я помню. Он касается машины. Так вот, ваш Петренко приехал в белой «Тойоте». Эту машину два часа спустя увезли на буксире ваши сотрудники. Вернее, я надеюсь, что это были ваши сотрудники, а не просто угонщики.

– Наши, наши, – успокоил ее следователь.

Солнце уже поднялось довольно высоко – февраль звал весну. По подоконнику ходил голубь, ждал крошек от Инны Соколовской.

– Откуда вы знаете, что это была «Тойота»? – спросил следователь.

– У моего начальника такая же, – ответила Лидочка.

– Вы могли ошибиться. Они теперь все похожи. – В голосе лейтенанта промелькнула горечь небогатого человека.

– Нет, я не ошиблась, – сказала Лидочка.

– Хорошо. – Андрей Львович вздохнул, будто Лидочка чем-то его огорчила. – Что вы еще можете мне сообщить по этому делу?

– А потом к дому подъехала другая машина.

– Какой марки?

– «Нива».

– Цвет заметили?

– Вишневая.

– И что сделала эта машина?

– Эта машина притормозила, и я увидела, что окна с моей стороны в машине опустили и в них появились стволы.

– Какие стволы?

– Я сначала думала, что пистолетные, но вы мне вчера объяснили, что стреляли из автоматов.

– Так, – произнес следователь, словно поймал Лидочку на серьезном проступке. – Но вы-то не видели, из чего стреляли.

– Зато я видела их лица.

– Но они же были в глубине, в темноте.

– Нет, они выглянули.

– Вы бы могли их узнать?

– Одного, может, узнала бы. Усатого.

– Но может, ошиблись? – Лидочке показалось, что лейтенант надеется на ошибку. И пошла ему навстречу:

– Может быть, я и ошиблась.

– Хорошо, – сказал Шустов. – Теперь давайте перейдем к следующему вопросу. Вы стояли у окна. Вас было видно с улицы?

– Разумеется. На кухне горел свет, занавеска была откинута.

– Значит, вас могли увидеть из машины, – голос следователя сошел на нет. Он замолчал и стал постукивать концом ручки по листу бумаги. – Вас могли хорошо видеть из машины.

– Вряд ли хорошо, – возразила Лидочка. – Но мой силуэт – да!

– А знаете ли вы, – спросил Шустов, – что выстрелы по вашему окну были не случайны?

– Вы хотите сказать, что они меня заметили?

– Да, вы поставьте себя на их место. Вот они едут медленно, вот они увидели свою жертву. Он же вышел из машины.

– Он вылез и пошел к Ларисе, чтобы проводить ее до подъезда.

– Тут они снизили скорость?

– Почти остановились.

– Теперь представьте себе, Лидия Кирилловна, что все окна в вашем доме были совершенно темными. И лишь в одном окне на втором этаже, как раз над подъездом, горит свет. Там стоит женщина и смотрит.

– Все случилось слишком быстро, чтобы они меня разглядели.

– Так они вас и не разглядывали! Они вас и убивать не хотели!

– Так зачем стреляли?

– А затем, чтобы отогнать вас, чтобы вы их не рассмотрели. Неужели не понятно?

– Понятно.

– Они боялись, что вы запомните их… или хотя бы машину.

– Я и запомнила.

– А еще больше они боялись, что вы заметите номер машины. Ведь бывают чудеса.

– Номер у них был такой, – сказала Лидочка, – «ю 24–22 МО»… Я говорю, что номер у них был…

– Вы не могли его запомнить!

– Но у меня хорошая память на цифры, – сказала Лидочка. – И они проехали под самым фонарем.

– Так чего же вы раньше молчали?

– А вы меня не спрашивали!

По виду Шустова можно было заключить, что он жаждал назвать ее идиоткой, но удержался.

– Ну почему? Почему вы сразу не сказали! Мы же сутки потеряли!

Андрей Львович был глубоко удручен. И Лидочка даже поняла почему. Он ведь должен был допросить ее вчера и выудить информацию. А раз не выудил, значит, сам виноват. О номере машины следовало спросить сразу, когда был шанс эту машину задержать.

Но Шустов не любил признавать поражения.

– Ну как же могли! – сказал он и отбросил карандаш. Карандаш покатился по столу, следователь и свидетельница дружно полезли под стол, чтобы подобрать его, столкнулись под столом головами, а карандаш тем временем укатился под шкаф.

– Честное слово, – сказала Лидочка, стоя на коленях под столом, – я думала, что его не знаю. Но когда меня комендант спросил, я вдруг вспомнила.

– Где ее теперь найдешь, – следователь вылез из-под стола и уселся на свой стул раньше, чем это же успела сделать Лидочка. – Ваше счастье, – сказал Шустов, – если они не догадались, что вы заметили номер.

После чего он покинул кабинет.

На этот раз его не было долго. Раза два звонил телефон, но Лидочка не поднимала трубку. Заглянул человек в синем мятом костюме и спросил, где Вартанян. Лидочка не знала, где Вартанян, но предположила, что он владелец третьего стола в комнате.

– Сейчас мы подняли все силы на поиски машины. Если что – вы наш основной свидетель, – заявил Шустов, возвратившись после долгой отлучки.

– Меня нужно спрятать и сменить мне паспорт. Так всегда делают в Америке, – по мере сил серьезно сообщила Лидочка.

– В Америке нет паспортной системы, – возразил следователь.

– Какой ужас! – заметила Лидочка. – Как они находят друг друга?

– К сожалению, Лидия Кирилловна, – сообщил Шустов, – мы с вами собрались здесь не шутить. Мы имеем дело с серьезными преступниками, для которых ваша жизнь не представляет большой ценности. Это жестокие и беспринципные люди. И сейчас, в период, так сказать, разгула демократии, они потеряли всякий стыд и страх.

Лидочка не стала спорить. Но она не любила выражений типа «разгул демократии» или «Эльцина на плаху!», тем более «Демократов на виселицу!», хотя бы потому, что в этом была некоторая несправедливость. Ведь ей, Лидочке, никогда не придет в голову звать к топору или отправлять на плаху коммунистов. А ее как демократку кто-то желает обезглавить. А с сегодняшнего дня к категории желающих присоединились обитатели вишневой «Нивы» и, возможно, сыщик Шустов.

– Я вам советую, – продолжал между тем Шустов, – не рассказывать знакомым о ваших наблюдениях, особенно о номере машины. Надеюсь, никто об этом не знает?

– Никто, – твердо ответила Лидочка. – Кроме одного человека.

– Это еще кто? Подруга?

– Нет, комендант Каликин.

– Зачем вы ему рассказали?

– Я ему специально не рассказывала. Просто я при нем вспомнила номер «Нивы».

– А он что?

– А он предложил мне сообщить об этом в милицию.

– Правильно. А когда это было?

– Вчера в половине второго. После того как я побывала у вас с фотографиями. Помните, я принесла фотографии, а потом пошла домой. Каликин мне стекло вставлял.

– И почему же вы не пришли к нам?

– А я как-то не составила о вас благоприятного впечатления, – ответила Лидочка. – К тому же я спешила на поезд.

– Могли позвонить. Для этого не надо благоприятного впечатления.

– Мне показалось, что вам все это дело – до лампочки.

– Не знал я, что вы пользуетесь такими выражениями! – зло заметил лейтенант. – Но следовало бы думать, что независимо от ваших предположений у вас есть гражданский долг.

– Извините, очевидно, вы правы, а я не права. Но я очень спешила.

– Ваше счастье, что вас никто не пристукнул по дороге, – заявил милиционер. – А если бы они знали о номере, то точно бы пристукнули.

И тут к Лидочке возвратился вчерашний ужас – ужас, пережитый на поселковой дорожке перед молодым человеком в джинсовой курточке, который бежал за ней. Господи, как все понятно и просто…

– Что вы замолчали? – вторгся в ее страх голос лейтенанта. – Что-то уже было? Да говорите вы!

– Было, – призналась Лидочка.

Она рассказала лейтенанту о ее вчерашнем преследователе. Лейтенант слушал невнимательно, будто мысленно торопил ее, поддакивая и кивая головой, словно говоря: «Ну я же вас предупреждал!»

Лидочка видела это нетерпение, но не могла остановиться и рассказывать короче – словно сидела перед исповедником и должна была выложить ему все свои грехи. Сама на себя злилась за это, но продолжала тонуть в подробностях.

– Ясно, – прервал наконец ее рассказ Шустов. – Он побежал к шоссе, так что в поезде его не было. Значит, послали одного.

– Но, может быть, это совпадение… какой-нибудь сексуальный маньяк?

– Если вам так приятнее думать, – сказал лейтенант, – то пожалуйста.

Наконец-то она услышала в его голосе иронию. Сама виновата – показала себя глупой курицей.

– Но даже если наш дорогой комендант сообщил куда следует, что в моем лице можно ухлопать единственного свидетеля…

– Комендант Каликин вне подозрений, – отрезал лейтенант. – Он – ветеран, председатель ячейки общества ветеранов, трижды ранен. К тому же ему уже семьдесят лет. Давайте вычеркнем его.

– Давайте вычеркнем.

– Другое дело – он мог кому-то проговориться. Ведь старики у нас разговорчивые.

– Мне его спросить?

– Вам следует ни во что не вмешиваться. Спрашивать буду я. А пока мы с вами зафиксируем ваши показания.

– А что мне делать?

– Лучше всего переехать на несколько дней к кому-нибудь из родственников.

– У меня нет родственников.

– Тогда будьте осторожны и не открывайте незнакомым.

Зазвонил телефон. Звон у него был пронзительный и противный.

– Да, – сказал Шустов. – Нет, не могу. Я же сказал: не могу, у меня свидетельница. Мы показания оформляем… Понимаю… А где Петренко?.. Слушаюсь.

Он положил трубку.

– Ну вот, – сказал он виновато. – Этого я и боялся. Совершенно людей нет. Стоим, как спартанцы под Фермопилами.

Лидочка не удержалась и сказала:

– Фермопилы – не деревня, а горный проход. Под ним стоять трудно.

Шустов только поморщился.

– Я оформлю показания после обеда, – сказал лейтенант. – Вы идите. Мы с вами завтра поговорим. Вам в самом деле некуда уехать?

– Лучше уж я буду держать оборону дома, – ответила Лидочка. – В случае чего вам позвоню.

– Хорошо. Будьте осторожны, – сказал лейтенант.

В комнату заглянул милиционер и сказал:

– Поехали. Все тебя ждут.

Лидочка поняла, что она здесь лишняя, и пошла к двери. Но в дверях спросила:

– А вы сегодня утром за мной заходили… потому что заподозрили, что они могут меня испугаться?

– Испугаться или напугать. Но убивать они пока не будут, – обещал Шустов.

Они вместе прошли по коридору. Шустов проводил Лидочку до выхода и вернулся к себе, а Лидочка направилась в сторону рынка.

Комендант стоял на загаженной детской площадке, где в основном прогуливают собак, и ждал Лидочку.

– Ну как? – крикнул он. – Ничего не случилось?

– А что должно было случиться? – спросила Лидочка. В ней уже жило подозрение к коменданту, она размышляла, как бы спросить его, что он сообщил о ней бандитам.

– Лидия Кирилловна, – комендант почти бежал к ней. – А я здесь дежурю. Мне из милиции звонили, предупредили, чтобы я принял меры…

– Какие меры?

– Ну вы же понимаете! – Комендант приблизился к ней и перешел на шепот: – Вам угрожает опасность от бандитов. А я, как ветеран, и если надо, то и мои товарищи ветераны обещали товарищу Шустову обеспечить вашу безопасность.

– Спасибо, – только и могла сказать Лидочка.

Каликин проводил ее до подъезда, но там она попросила его возвратиться к своим неотложным делам.

Комендант согласился с ней, но тут же вошел в лифт следом за ней и, пока за Лидочкой не захлопнулась дверь, стоял в лифте, выглядывая наружу.

Лидочка прилегла на диван, но сон не приходил.

Может, позвонить Алене Флотской и договориться о встрече? Лидочке хотелось надеяться, что следы шкатулки отыщутся – ведь Соня утверждала, что видела шкатулку собственными глазами.

Мысли перенеслись от шкатулки к делам более близким и земным. Сейчас она понимала, нет, даже верила в то, что усатый парень в джинсовой куртке был подослан теми же, кто стрелял по ее окну. И он появился на сцене вскоре после того, как она сообщила коменданту о номере машины. Если эта машина не ворованная, то, конечно же, лучше заткнуть Лидочке рот. Будь она на их месте, непременно бы заткнула.

От таких мыслей стало неприятно.

И тут же (ведь каждый умеет себя успокаивать) пришла спасительная мысль: лейтенант разбудил ее так рано утром, чтобы иметь предлог выйти с ней вместе из дома. И если потенциальные убийцы поджидали ее – то желал пугнуть их своим бравым видом. Хотя мог бы и не пугнуть – тогда бы в ее висок вонзилась роковая пуля, и ее безжизненное тело, выскользнув из рук лейтенанта Шустова, тяжело опустилось в снег… Значит, он успокаивал ее, утверждая, что комендант – ветеран и отличник боевой и политической подготовки, тогда как, кроме коменданта, никто не знал о номере машины. Это был обман. На самом деле Шустов Каликину не верил, он даже обезвредил коменданта, позвонив ему прежде, чем Лидочка вернется домой. Теперь комендант знает, что он разоблачен и не посмеет убить Лидочку.

Рука сама потянулась к телефону – если комендант не бродит вокруг дома, наблюдая за тем, как дворник Тамарка чистит дорожки от снега, и не меняет лампочки во втором подъезде, то он таится в своей комнатке, выделенной для коменданта кооперативом.

Лидочка набрала номер.

Комендант откликнулся сразу – словно сидел и ждал указаний от банды убийц.

– Вас Берестова беспокоит.

– Внимательно слушаю, Лидия Кирилловна.

– Скажите, пожалуйста, когда лейтенант Шустов вам звонил, он дал вам понять, что вы единственный, кто слышал от меня о номере машины?

– Как вы сказали? – комендант откашлялся.

– Как вы слышали, – грубо ответила Лидочка. Грубость заключалась не столько в словах, сколько в интонации.

– Нет, я только просил вас повторить. Слух у меня старческий, не всегда понимаю.

– Значит, предупредил, – сказала Лидочка. – Потому что вы единственный. И если кто-нибудь будет… – нет, слово «покушаться» какое-то безвкусное, надо сказать что-то попроще, – ко мне приставать, угрожать, то ясно будет, откуда идет информация.

Комендант молчал.

Лидочка повесила трубку.

Она была довольна собой – пожалуй, впервые в жизни оскалилась и сама посмела угрожать человеку… А если старик ни в чем не виноват? Если он и на самом деле лишь ветеран и активист, а бандитам не понравилось то, что за ними наблюдают со второго этажа?

Она поднялась, поставила чайник. Никуда она нынче не пойдет. Хоть убейте. Будет отсиживаться в осажденной крепости, то бишь в собственной квартире…

Пора звонить Алене, нескладному чаду Татьяны Иосифовны Флотской, с неудавшейся личной жизнью. Телефон Алены был на листке из блокнота Сони, вместе с Сониным домашним телефоном. Второй листок – служебный телефон Сони. Соня может нравиться или не нравиться, но, по крайней мере, она спасла Лидочку от усатого бандита.

Время бежало незаметно. Шел уже двенадцатый час, когда Лидочка, позавтракав, наконец набрала номер телефона Алены.

Трубку взяли сразу.

Подошел мужчина.

– Вас слушают, – сказал мужчина знакомым голосом. Таким знакомым, будто Лидочка случайно набрала другой знакомый номер.

– Будьте любезны, попросите Алену, – произнесла Лидочка. Чей же это голос?

– А кто ее спрашивает?

Голос был похож на голос лейтенанта Шустова. Это какое-то наваждение. Неужели сейчас окажется, что лейтенант Шустов и есть тот мерзавец, который издевается над несчастной Аленой? А что такого? От милиции до ее дома два шага. Она могла идти домой и встретить бравого волоокого лейтенанта. Тот напросился к своей любовнице на чашку кофе.

– Ее нет дома? – вопросом ответила на вопрос Лидочка.

– Она дома. Но кто ее спрашивает?

– Она не может подойти?

– Да, она не может подойти.

– Тогда передайте ей, что я позвоню позже.

– Хорошо, – ответил после заминки голос милиционера Шустова. – Но скажите, кто звонит.

– Она меня не знает.

– Тем более.

– Ну ладно, – Лидочка поборола желание швырнуть трубку. – Скажите ей, что звонила Лидия Берестова. Я ей позвоню позже. Когда позвонить?

– Лидия Кирилловна? – спросил мужской голос. – А зачем вы сюда звоните?

– Потому что мне надо встретиться с Аленой, Андрей Львович, – ответила Лидочка. «Если ты, голубчик, не хочешь сам хранить инкогнито, то почему я должна больше других за тебя переживать?»

– Лидия Кирилловна, вы находитесь в родственных связях с гражданкой Флотской? Или вы знакомы?

– Это уже допрос?

– Нет, я просто удивлен совпадением.

– Андрей Львович, когда мне перезвонить?

– Я сам вам позвоню, – сказал Шустов. – Вы из дома?

– Нет, с космической орбиты!

– Мне не до шуток.

– Куда же я денусь? Я боюсь бандитов.

– На самом деле? – спросил Шустов. – Тогда повесьте трубку. Когда я освобожусь, то я вам позвоню.

Все милиционеры – хамы. Это не тайна, а банальная истина. Даже лучшие из них.

С досадой кинув трубку, Лидочка вздрогнула, потому что в то же мгновение телефон зазвонил.

«Ну что ж, самое время вам, лейтенант, сменить тон и поговорить со мной по-человечески», – решила Лидочка и подняла трубку.

Голос был женским, высоким, срывающимся.

– Лида? Это ты, Лида? Я тебе уже десятый раз звоню – куда ты исчезла?

– А кто это говорит?

– Это я, Соня. Ты меня не узнала? Это неудивительно… – Соня захлебнулась словами и громко всхлипнула в трубку.

– Что случилось, Соня?

– Я же говорила, я же тебе говорила! – закричала Соня.

И тут же в мозгу Лидочки как бы щелкнул выключатель, и все стало на свои места. Вчерашние сетования Сони на то, что Алена готова покончить с собой. Пребывание лейтенанта Шустова в квартире Алены и его подозрительность к людям, которые звонят туда по телефону. И этот звонок Сони…

– Что случилось с Аленой? – спросила Лидочка.

– Она… она ушла от нас.

Господи, где она подслушала этот эвфемизм? Ушла от нас…

– Почему она умерла?

– Она отравилась… – Соня плакала, потеряв способность членораздельно говорить, но говорить ей хотелось – она, видно, в самом деле искала Лидочку, которая волей случая оказалась свидетельницей вчерашних разговоров.

– Выпей воды, – посоветовала Лидочка.

– Я не могу, я из автомата…

И Лидочке пришлось терпеть, вылавливая между рыданиями отдельные фразы и даже слова. Она поняла наконец, что же произошло утром с самой Соней. Та, оказывается, спозаранку приехала с дачи, но ее беспокоило, как себя чувствует подруга. С вокзала она позвонила ей – никто не подошел. Было еще рано, Алена могла спать. Тогда, движимая тревогой, Соня все же поехала к ней – у нее был свой ключ от квартиры Алены. С дороги она еще раз позвонила и тоже без результата.

Когда Соня вошла в квартиру, она увидела, что Алена лежит на диване, рядом – телефон и несколько таблеток. Видно, отравившись таблетками, Алена попыталась позвонить по телефону. Но опоздала – умерла, лишь подняв трубку стоявшего на тумбочке аппарата.

Соня кинулась звонить в «Скорую помощь», но сначала приехала не «Скорая помощь», а милиция. Молодой черноглазый лейтенант. Он стал разговаривать с Сонечкой, как с преступницей, он ужасно себя вел.

Потом прибыли эксперты и другие люди, и Соня смогла уйти из той квартиры – она все равно не хотела там находиться… Зная, что Лидочка живет поблизости, она стала дозваниваться Лиде. Почему Лиде? А кому же еще?

В том была некоторая логика. Вернее всего, у Сони и Алены не так много друзей – они образовывали некий замкнутый мирок: две подруги и несчастная любовь одной из них. Или обеих?

А Лида – это новое приобретение, это свежо в памяти, это – рядом. Лидочка – нечто, объединяющее Соню с Татьяной Флотской. Ей по крайней мере не безразлично то, что произошло.

– А когда это случилось?

– Можно, я к тебе приду? А то я на улице, совсем окоченела, у меня ни одной силы не осталось.

– Хорошо, иди, – согласилась Лида и стала объяснять дорогу.

Соня пришла через пять минут – видно, звонила с Тишинской площади, от аптеки. За это время Лидочка успела снова позвонить Алене, однако там уже никто к телефону не подходил. Потом она стала звонить Шустову, но на работе он еще не появлялся. Пришлось смириться и надеяться на то, что Андрей Львович вскоре сам объявится – хотя бы из профессиональной любознательности.

И тут пришла Соня.

За прошедшие часы она постарела лет на десять. По красным пышным щечкам побежали лиловые ниточки вен, веки распухли, и под глазами образовались мешки. Кожа была сизой, как у алкоголички. Наверное, у Сони какие-то нелады с обменом или почками…

– Слушай, дай чего-нибудь выпить, – попросила она с порога. – Я так больше не могу.

Лидочка провела Соню в большую комнату, хотя таких вот дневных гостей принято принимать на кухне, но на кухне было холодно. Соня уютно устроилась на диване, а Лида достала из буфета початую по какому-то давнему поводу бутылку коньяка. Она налила коньяк в рюмку, потом пошла на кухню, чтобы нарезать сыр и взять крекеров, а когда вернулась, увидела, что Соня наполняет вторую рюмку.

– Прости, – сказала Соня, – это, наверное, подозрительно смотрится, но я, в принципе, непьющая. Это у меня шок.

– Ничего, ты только закуси. А я тебе сейчас сделаю кофе. Или чай?

– Кофе, растворимку, и покрепче. – А когда Лидочка уже была на кухне, ставила чайник, то услышала: – Сахару два куска!

Соня постепенно оживала.

Кофе они пили вместе, у Сони перестали дрожать пальцы. Она уже обрела способность рассказывать о том, что же произошло. Правда, время от времени сама подливала себе коньяк.

Оказывается, она застряла у Татьяны Иосифовны, они смотрели телевизор, потом снова ругались.

– Ну, ты понимаешь – мы с ней как кошка с собакой, но довольно давно знакомы… Нас Аленка объединяет.

Тут Соня сделала паузу и тихо сказала:

– Объединяла.

Это изменение времени снова вызвало слезы, и Лидочка побежала за валерьянкой.

Не дозвонившись Аленке с вокзала, Соня приехала на Васильевскую и сначала позвонила в дверь. Было уже больше десяти.

«Ага, я в это время сидела у Шустова», – поняла Лида.

Когда никто на звонок не откликнулся, Соня открыла дверь своим ключом.

– Понимаешь, я, честное слово, не подозревала. Я, конечно, все время беспокоилась, но чтобы так на самом деле случилось – это я и представить себе не могла. Честное слово!

– А она пыталась покончить с собой раньше? – Лидочка вспомнила, что об этом Татьяна Иосифовна говорила вчера на даче.

Соня ответила не сразу – Лидочка поняла, что ей сейчас неловко чем-то обидеть погибшую подругу, словно прошлые попытки самоубийства были постыдными поступками.

– Конечно… у нее были попытки. Но они были ненастоящие. Она никогда не принимала смертельную дозу. У нее срабатывало чувство самосохранения. Она сама вызывала «Скорую».

– Извини, что я тебя перебила.

Кофе был каким-то железным на вкус – и Лидочке вдруг показалось странным посмотреть на себя со стороны: вот она сидит, кладет в кофе сахар, хрустит крекером – они обсуждают смерть молодой женщины, а из кухни тянет холодом, потому что комендант Каликин не вставил еще разбитое пулями стекло во вторую раму. Бред какой-то, а не жизнь! И на улицах совершенно не убирают… Бежать бы отсюда.

– Я вошла. А шторы закрыты. Алена любила полумрак, для нее яркий свет – пытка. Она как пантера – сидит в полумраке, а глаза сверкают… сверкали. Ужасно, когда надо поправлять себя. Ты понимаешь, я ей глаза закрыла, я не могла, чтобы она на меня смотрела. Глаза закрылись, а все лицо как мрамор – твердое и ледяное. Куда холоднее, чем температура в комнате. Ты не задумывалась о таком феномене – почему покойники холоднее, чем воздух?

Лидочка пожала плечами.

Она этого не знала.

– У нее однокомнатная квартира. Хороший дом, между сталинским и хрущевским, еще кирпичный, и кухня восемь метров, но одна комната… Прости, куда-то язык мой меня увел…

Соня высморкалась и допила кофе.

– Еще сделаешь? А то у моего организма странная особенность – как только случается несчастье, мне сразу хочется спать. Представляешь!

За второй чашкой Соня снова рассказала, как она вошла в комнату и увидела Алену на диване, рука свесилась… Она, видно, хотела набрать номер, но не успела – и умерла.

– Умерла… я никогда не привыкну к этому слову.

Лидочка молчала – Соне лучше было выплакаться.

Неожиданно Соня переменила тему:

– А как он смел так со мной разговаривать? Представляешь – они приехали, я чуть живая, вот-вот в обморок грохнусь. А он со мной разговаривает, будто я Алену зарезала. Ты понимаешь?

Лидочка поняла, что, вернее всего, эти обвинения направлены в адрес ее милицейского приятеля Шустова.

– У него такая работа – подозревать, – сказала Лидочка. – В принципе, они обыкновенные люди.

– Послушала бы тебя Татьяна, – усмехнулась Сонечка, – для нее любой мент или гэбист – преступники. А для них – мы преступники. У нас полдержавы сегодня преступники, а полдержавы – завтра. Чудо из чудес! Впрочем, этот лейтенант мог бы сначала поговорить, а потом допрашивать.

– Он тебя там допрашивал?

– Фактически допрашивал. Словно он инквизитор, а я – Джордано Бруно или Галилей. Отвратительное чувство.

– Так о чем он спрашивал?

– Сначала накинулся на меня, почему я ее трогала? Ну я ему постаралась объяснить, что я была в истерике, что я сначала вызвала «Скорую», а потом мне показалось, что Аленка еще оживет, – ну как ему объяснить, что я не очень соображала? Мне все казалось, что она еще оживет, что она в шоке! Я ее попыталась раздеть, потом одеялом накрыла, чтобы ей теплее было. Ну неужели это не понятно?

– По инструкции, наверно, нельзя мертвых трогать, – сказала Лидочка.

– Какая, к черту, инструкция, когда передо мной моя лучшая подруга и я не могу поверить, что ее нет! Я же ее звала, я ей искусственное дыхание хотела сделать – ты скажешь, что я дура? Я не дура – у меня нет ближе человека, это все равно что половина меня самой умерла.

Лидочка понимала Соню – и ее ужас в полутемной квартире, и дикую нелепую надежду на чудо, и одиночество, и даже страх перед тем, что еще вчера было близким ей человеком.

– А когда она умерла? – спросила Лидочка.

– Ой, они при мне не говорили. Там приехал еще один, осматривал – я их не знаю. Я ушла, как разрешили, а они – не задерживали. Сказали, потом вызовут. Я знаешь что думаю – я думаю, что она долго не спала и переживала. И наконец решилась. Решилась – ночью. Ночью всегда делаются самые темные дела, правда? Мы с тобой спали, а она глотала эти чертовы таблетки и запивала их – меня бы сразу вырвало, мой организм бы сопротивлялся. А она, наверное, хотела умереть…

Соня допила кофе, отставила чашку и вдруг зарыдала. Сквозь рыдания прорывались слова:

– Ну как же так… ну зачем я уехала? Если бы я рядом была, она бы осталась жить… я убью его!

Лидочка не хотела спрашивать, кто этот негодяй, которого Соня считает виновником смерти подруги. Будет время – расскажет.

– Надо Татьяне Иосифовне сообщить, – сказала Лидочка. – Туда надо позвонить?.. Съездить?

– Зачем ездить? – удивилась Соня. – Там есть сторожка – как бы комендантский пункт. В ней телефон. Оттуда она в Москву звонит. А если не ответит, то в Дом творчества можно позвонить. Там тоже телефон есть. Только давай не сразу позвоним. По большому счету, Татьяне до лампочки – есть Аленка или нет. Я знаю. А мне сейчас говорить об этом – нет сил.

– Соня, тебе надо немного отдохнуть, – сказала Лидочка. – Может, ты поспишь у меня?

– А можно? – спросила Соня.

На нее смотреть было страшно. Не помогли ни коньяк, ни кофе.

– Я тебе постелю на диване. И ты поспишь.

– Ой, спасибо, Лидочка! Ты настоящий человек, с большой буквы.

Сонечка с облегчением налила себе еще рюмку коньяка и выпила.

– Теперь мы, так сказать, не за рулем, – сообщила она. – Имеем право на заслуженный отдых.

Она как будто вылила все слезы и отдала все эмоции, а теперь была пуста, словно шкура, сброшенная змеей, и мысль о сне казалась ей самой сладкой мыслью на свете.

Соня покорно и молча стояла у книжных стеллажей, ожидая, пока Лидочка постелит ей на диване, потом ушла в ванную.

– Я тебе этого никогда не забуду, – сообщила она Лидочке на прощание и тут же заснула – через минуту уже похрапывала. Она спряталась во сне от всех тяжких мыслей.

Через пять минут, Лидочка как раз мыла чашки и рюмки, позвонил Шустов.

– Извините за беспокойство, – сказал он. – Вы меня узнаете?

– Теперь я узнаю вас даже среди ночи по двум словам.

– По каким словам? – не понял сыщик.

– По любым словам, – ответила Лидочка.

– Понятно. Какие-нибудь инциденты были?

– Вы имеете в виду покушения на меня или инциденты вообще?

Шустов не стал уточнять.

– А как комендант? – спросил он.

– Вы его пугнули?

– Я никогда никого не пугаю.

– Но вы сказали ему, что вам известно, что только он знает про номер машины.

– Может быть, – сказал Шустов, словно судьба Лидочки его уже не так волновала. – Но если у вас есть три минуты, то расскажите, что за история с вашим звонком Елене Флотской?

– Какая история?

– Вы давно знаете ее?

– Я ее вообще не знаю.

– Мне что, зайти к вам и взять у вас показания?

– Андрей Львович, мы с вами уже неплохо знакомы, – сказала Лидочка. – Вы же знаете, что я не отношусь к преступным личностям.

– Это мало о ком можно сказать с уверенностью, – ответил Шустов, и Лидочка не знала, шутит он на этот раз или нет.

– Но мне кажется, что я к этой категории не отношусь, – упрямо повторила Лидочка.

– Вам лучше знать.

– Если у вас есть лишнее время, то приходите, снимите с меня показания. Но я думаю, что на этом этапе вам лучше заняться другими делами.

– Почему?

– Потому что мне достаточно двух минут, чтобы рассказать вам всю правду и только правду.

– Хорошо. Говорите, а потом я решу, что с вами делать.

– Вас смущает, что я прохожу сразу по двум делам?

– Это только у меня, – пояснил Шустов. – А сколько еще следователей и сыщиков вами занимаются?

– Вы будете слушать?

– Уже слушаю.

– Мой дед – археолог, – сказала Лидочка. – В свое время, когда вас и на свете не было, он попросил некую Маргариту Потапову, она же Маргарита Флотская, взять на хранение шкатулку с бумагами и археологическими находками, интересными и ценными лишь для моего деда. Вы меня слушаете?

– Внимательно слушаю. Продолжайте.

– Мой муж тоже археолог и занимается теми же проблемами. Так что записи и материалы ему очень нужны. Но Маргариту Потапову арестовали в сорок первом году, и следы ее затерялись.

– Отдали черепки в безопасное место! – фыркнул лейтенант. – Лучше бы обратно в землю закопали.

– Ну вот, они не могли оценить грядущих опасностей. Им казалось, что Маргарита – вне опасности. Ее муж был заместителем наркома и членом ЦК.

– Таких-то в первую очередь и ликвидировали.

– Он был верным сталинцем!

– И что же?

– Я с вами не спорю. Я просто объясняю вам ситуацию. Мы долго искали следы Маргариты Потаповой или ее родственников. И вот совсем недавно мне удалось узнать, что дочь Маргариты – Татьяна Иосифовна Флотская жива и живет под Москвой. И вчера я к ней поехала.

– Куда?

– На станцию Переделкино. Там несколько дач выделено для членов «Мемориала». Кстати, когда я туда ездила, за мной и гонялся этот самый бандит, о котором я вам рассказывала.

– Что же вы мне сразу не сказали, к кому ездили?

– А разве кто-нибудь из нас мог подозревать, что ее дочка покончит с собой?

– Откуда вы знаете, что она покончила с собой?

– Никакой в этом тайны и никакого заговора нет, – ответила Лидочка, которой не хотелось тратить силы на убеждение милиционера. – Вчера на даче я была вместе с Соней Пищик, подругой Алены Флотской. Она как раз приехала к Татьяне Иосифовне, чтобы поделиться своей тревогой. Она беспокоилась, что у Алены… как это сказать?

– Депрессия, – подсказала Сонечка, которая стояла в дверях спальни. Она, оказывается, услышала разговор и поднялась. – Депрессия, только я не думаю, что надо обсуждать мои дела с милицией.

Она явно догадалась, с кем говорит Лидочка, и была настолько разгневана, что густо покраснела.

– Она у вас, – догадался лейтенант: видно, телефон хорошо работал. – Она не велит вам со мной разговаривать.

Почему-то милиционеру это показалось забавным.

Соня хлопнула дверью и удалилась в большую комнату. Лидочке было неловко – хоть она и не сказала милиционеру ничего такого, что могло бы повредить Соне, но, может быть, вообще ничего не следовало говорить?

– Кстати, – сказал лейтенант, – хоть мы с вами еще об этом побеседуем – вы когда вчера уехали с дачи?

– Это не телефонный разговор.

– Мне некогда сейчас оформлять документы. Может быть, от быстроты зависит расследование.

– А разве Алена не покончила с собой?

– Вернее всего, она покончила с собой, но в таких случаях мы всегда проводим экспертизу и допрашиваем свидетелей.

– Даже когда эксперт уволился в коммерческую организацию, а лимитов на пленку не дали.

– Ваша ирония неуместна, – ответил лейтенант, который, видно, подслушал эту фразу в каком-то сериале с претензией на элитарность. – Вы не ответили на мой вопрос.

– Я уехала в темноте, было часов семь, даже больше семи.

– А гражданка Пищик?

– Позвать Соню к телефону?

– Передайте ей трубку.

Лидочка положила трубку на столик и позвала Соню. Та появилась почти мгновенно, словно стояла под самой дверью.

– Лейтенант Шустов хочет тебе что-то сказать.

– Еще чего не хватало! – заявила Соня, но трубку взяла.

Чтобы не подслушивать, Лидочка ушла из комнаты. На столике перед диваном стояли две рюмки – одна, Лидочкина, была лишь пригублена. Лида допила коньяк.

Вскоре в комнату вернулась Соня. Она была еще сердита, но гнев ее угас.

– Завтра просил меня к нему прийти.

– Это его работа.

– Да что ты все о работе, о работе! Они все садисты! Ты не знаешь, какими похотливыми глазами он на меня сегодня глядел. Совершенный козел.

Лейтенант не показался Лидочке совершенным козлом, но спорить она не стала.

– Он еще требует, чтобы я ехала к Татьяне. Еще чего не хватало! Может, ты съездишь?

– Но ведь договорились, что ей можно позвонить.

– А он говорит, что звонить бесчеловечно. А разве человечно, если она услышит эту новость из моих уст? После моих просьб! После того, как я ее умоляла позвонить Алене! Ведь я считаю, что Татьяна – потенциальная убийца своей дочери. Если бы она вовремя поддержала дочь, Алена осталась бы жива. Можно я еще себе налью?

Выпив очередную рюмку коньяку, Соня задумалась.

– Самое обидное – ты даже не представляешь, насколько обидно, – произнесла она, почесывая толстое колено, обтянутое черным шерстяным чулком, – что этот козел почувствовал облегчение. Вот бы не хотела! Ты понимаешь, что Аленка пошла на это, чтобы его наказать. Я клянусь тебе, что она его наказать хотела. Чтобы он зарыдал, понимаешь, опомнился, понял, что он натворил, какого человека убил! А знаешь, что получится? Он утрется и пойдет дальше, даже вздохнет с облегчением. Из всех подлых мужиков – он самый подлый.

– Соня, я же ничего не знаю, – перебила ее монолог Лидочка. – Ты говоришь мне о ком-то, словно я с ним знакома.

– Ты права. Я вижу в тебе подругу, как будто мы тысячу лет знакомы.

– Так о ком ты говорила?

– Об Олеге. Об Осетрове. Об этом партийном ошметке.

– Знаешь что, Соня, – заявила Лидочка. – У меня от вас всех голова идет кругом. Еще вчера утром я была обыкновенной женщиной и не участвовала в смертях, убийствах и покушениях. Сейчас – я в центре какой-то гигантской интриги…

– Не преувеличивай. Никакой интриги нет.

– Лейтенант Шустов другого мнения.

– Твой лейтенант – козел и садист. Я тебе говорю со всей откровенностью. В отличие от тебя я знаю мужчин.

– Меня не интересуют мужчины, – сказала Лидочка. – Мне была нужна шкатулка.

– Лида, я должна тебе сказать, что у тебя типичная вязкость сознания. Для тебя шкатулка важнее человеческих судеб. Стоит твоя шкатулка у Алены. И всегда стояла. Ее Аленке бабка Маргарита отдала. Но я не хотела говорить при старухе…

– При ком?

– При Татьяне Иосифовне. Она жадная, как Гобсек. Если бы я при ней сказала, что шкатулка стоит у Алены на комоде, она бы бросилась получать ее через суд. Все же карельская береза!

– Но ты внутрь заглядывала?

– К сожалению для тебя – заглядывала. И знаю, что шкатулка пустая, как космос. В ней Аленка хранила свои старые пуговицы. Килограмм пуговиц.

– А где же вещи? Дневники? Ты не знаешь?

– Подумай, с чего бы мне спрашивать у Аленки про твои бумаги? Откуда мне знать, что шкатулка не всегда была пустой? Может быть, и Аленка этого не знала. Стоит шкатулка, как всю жизнь стояла, а бебехи из нее еще до войны выкинули.

Лидочка не нашлась, что сказать: Соня была права.

– Я тебе хотела сказать об этом, а потом подумала – ты же все равно будешь Аленке звонить, пускай она тебе сама скажет. Какое мне дело до чужих шкатулок?

– Жалко, – сказала Лидочка.

– Жалко, – поняла ее Соня. – А мне в тысячу раз жальче. Тебе ведь жалко, что Аленка не сможет рассказать тебе про тетрадки, а мне ее как человека жалко. У нее, конечно, были недостатки, но она притом – моя лучшая подруга. А может, и единственная.

– А при чем тут мерзавец?

Соня налила еще коньяку.

– Извини, – сказала она, – но я постепенно у тебя отогрелась. И физически, и душевно. Ничего, что я твое время отнимаю?

– Я не спешу.

– Тогда я расскажу тебе грустную историю жизни моей подруги Алены Флотской.

Наверное, эта формула и даже подзаголовок рассказа уже давно созрели под выпуклым лбом Сони. Лидочка наблюдала за интересным феноменом, как у нее на глазах ужас перед лицезрением смерти и горе от гибели подруги сменялись ощущением участия в важном событии, важном ее собственной ролью в нем, то есть отравилась не просто Алена, а отравилась Подруга Сони.

И, как бы подтверждая мысль Лидочки, Соня заметила:

– Ей уже все равно, а нам, живым, нести бремя. Так могла бы сказать и Татьяна Иосифовна, и нечто подобное она обязательно скажет…

– Не надо так жалеть себя, – не удержалась Лидочка, не терпевшая фальши. – Ты здорова, молода, у тебя все впереди.

– Друг бывает в жизни только один, – наставительно возразила Соня. – Второй может и не попасться на жизненном пути.

– А может и попасться, – заметила Лидочка.

Соня только отмахнулась.

– Это история, достойная пера Льва Толстого, – произнесла она с выражением, словно это был номер, с которым она выступала на детских утренниках. – Представь себе краснопресненскую школу, двух девочек в параллельных классах, обе бедные, но не лишенные способностей и амбиций. У Алены Флотской фактически нет матери. То есть формально она есть, но у нее очередной муж или любовник в Ташкенте или Питере, а ребенка тянет из последних сил бабка Маргарита, отсидевшая по лагерям и тюрьмам. А у меня все похоже, но еще проще. Если кто и сидел, то мой папаша за растрату или хулиганство – я его плохо помню. Он приходил к нам иногда по воскресеньям, от него пахло водкой, он давал мне конфеты, а маму тащил в постель.

– Ты можешь мне все это не рассказывать, – заметила Лидочка, которую вовсе не увлекала жизненная история Сони Пищик.

– Что любопытно, – продолжала Соня, не обращая внимания на реплику Лидочки, – мы в школе не очень дружили. Так, симпатизировали, но компании были разные. Можно сказать, Аленка была романтик и всегда оставалась на бобах, потому что ставила слишком высокую планку. Попрыгает, попрыгает возле нее воздыхатель и бежит к более доступной цели. Аленка же начинает переживать, кидаться вслед, но поезд уже ушел… А я жила проще, у нас была компания, мы знали, что мальчикам надо давать, а мальчики тоже полезны в личной жизни. Без особых иллюзий, но с интересом. Ну что говорить – я в девятом классе аборт первый сделала, а Аленка в институт девственницей поступила. В общем – истеричка.

– Это называется истеричкой?

– Разумеется. – Соня была искренна. Судя по всему, она была грудастой толстушкой с круглыми коленками, рано созревшей и соблазнительной для сверстников. В десятом классе Соня Пищик была притчей во языцех – не шлюха, но девочка с большим жизненным опытом. А к тридцати она уже стала младшей по чину подругой той самой Аленки, к которой в школе относилась снисходительно и даже с некоторым презрением.

– Я все пела, это дело, – продолжала свой рассказ Соня. – А зима катит в глаза. Школа позади, я сделала попытку поступить в институт, но тут наш папочка совсем слинял – нашел себе другую сексуальную партнершу, денег – ни фига. Мои парни готовы были сводить в кабак и даже на концерт рок-музыки. И концы. Я знала, что должна платить. И мне, честно говоря, нравилось так платить. Я ужасно сексуальная. С Петриком у меня такой роман был – ты не представляешь! Он меня раз в такси на заднем сиденье трахнул – представляешь?

Петрика Лидочка еще не знала, так что не смогла оценить значимость этого воспоминания. Разговорчивость Сони ее утомила, но она не могла ее остановить, понимая, что в значительной степени это – реакция на шок, который испытала Сонька, увидев мертвую Алену.

– В институт я провалилась, но мама устроила меня в районную библиотеку. Сначала я думала, что рехнусь в бабском коллективе. Но потом поняла, что если отдавать работе лишь минимум времени и ни грамма души, то можно прожить и на доменном производстве. У меня даже появились кое-какие поклонники, я чуть замуж не выскочила, но он в Израиль уезжал, а я подумала – как я буду жить, когда вокруг одни евреи? Это же точно антисемиткой станешь. А дети пойдут? Как им жить с антисемиткой-матерью?

– Проблема, – согласилась Лидочка. Соня выпила еще коньяку.

– Завершаю эпопею, – сказала она. – В своей карьере я попала в библиотеку Тихоокеанского института. С повышением и в поисках мужика. Было это года три назад. И вдруг вижу – Аленка Флотская, из нашей школы, за книжкой ко мне приходит. Я чуть не расплакалась от радости – все же родной человек! И ей было приятно меня встретить. Она к тому времени кончила институт, поступила в аспирантуру – все же у бабки Маргариты сохранились какие-то связи, да и сама Аленка – голова номер один. И расцвела она как роза. Ты не представляешь. Я тебе покажу…

Вдруг Соня закручинилась, из ее глаз медленно выкатились слезы.

Лидочка поняла недосказанное: я тебе ее покажу… на похоронах.

Соня отдышалась и продолжала:

– У нее как раз тогда кончался роман – трагически. Он женился на другой. У Аленки такое свойство – глупость почти психическая: она всегда любила не тех, кого надо.

Соня поднялась с дивана и, продолжая монолог, начала неспешное путешествие по комнате, как следопыт в джунглях, исследующий пути к логовищу зверя. Ему все важно в пути – и где была лежка, и чем питался зверь, и какую ветку сломал.

– Ты была за границей? – спросила Соня. – Не отвечай. Я сама отвечу. Япония?

– Китай и Бирма.

– Жалко, что не Япония. Китай и Бирма – страны бесперспективные. Мы с Аленкой в прошлом году в шоп-тур ездили, в Эмираты. Честно говоря, пожалели, что ввязались. Доходы мизерные, унижения страшные, а я чуть было в публичный дом не попала – оказалась очень во вкусе турецких гаремов. Не веришь?

– Верю.

Лидочка не поверила. Хотя, честно говоря, вкусы турецких гаремов были ей незнакомы. И откуда взялись турки в Эмиратах, она не знала.

Наконец Соня справилась со своими чувствами и продолжала:

– Институт наш не очень большой, и молодежи сначала было мало. Так что мы с Аленкой оказались в «звездах». И в устном журнале, и в капустниках – нас мужики тянули. Обычная академическая жизнь. Я думаю, что мы даже нашли свое счастье. Все своим чередом. У меня возник один перспективный мужик, немолодой уже, но, сама понимаешь, кому в нашем бальзаковском возрасте нужны молодые? Мне тридцать минуло… Правда, недавно. Никогда не дашь?

– Не дам, – согласилась Лидочка.

– И тут эта трахнутая перестройка. Это не значит, что я против демократов или перестройки вообще. Перестраивайтесь сколько угодно. Тебе надоело?

– Мне скоро уходить.

– Закругляюсь.

Лидочка узнала, как молодые женщины ходили в институт, не столько рассчитывая сказать свое слово в науке, как рассчитывая устроить личную жизнь. Причем они даже ездили два раза на пикники и вместе были в Симеизе, который оказался заштатным местечком, где по кипарисовой аллее бродили шахтеры-туберкулезники, ночевавшие под навесом на пляже, да снобистская компания из какого-то московского издательства. В Ялте они познакомились с Артуром, которому понравилась Соня, но Аленка увела его из-под носа у подруги. Из-за этого они рассорились, но случилось так, что у Артура оказалась другая любовница, с которой он не мог или не хотел порвать. Аленке пришлось сделать аборт, причем в последний момент, она все надеялась. После этого эпизода Аленка с Соней даже не здоровались в институте, но потом, сделав аборт, Аленка попыталась покончить с собой, наевшись таблеток. А когда она поняла, что теряет сознание, то ночью, в три часа, позвонила – кому бы вы думали? Правильно, обманутой и отринутой подруге Соне! Так устроен человек. Соня ей все, разумеется, простила, прискакала к ней ночью, помогала «Скорой помощи» прокачивать ей желудок, доза оказалась неопасной, но в институте кто-то узнал, и это было отвратительно, об Аленке говорили «эта самоубийца». Тогда Соня и познакомилась с ее матерью Татьяной Флотской, они скрывались у нее с Аленкой неделю на даче. Бывает любовь с первого взгляда, а бывает и отвращение с первого взгляда. Так у Сони с Татьяной. Впрочем, и Аленка к маме теплых чувств не питала за то, что та бросила ее на руках у бабушки в самом нежном возрасте, а сама устраивала свою личную жизнь. Этого дети родителям не прощают.

К этой стадии рассказа Соня уже усидела половину бутылки коньяка, чуть опьянела и стала свободнее в выражениях.

– Наступила перестройка, и оказалось, что академическая наука никому не нужна. Честное слово, никому. И тут в отделе произошло событие. К нам перевели из ЦК КПСС пожилого мужика. Еще вчера он заведовал сектором, перед ним сам директор на пузе ползал, а уж о завотделом и говорить не приходится. Господин Ростовский взял его на работу – все понимают, что эта перестройка скоро кончится и тогда коммунисты спросят – а с кем ты был в тяжелую для родины годину? Наш Ростовский тогда ответит – я дал приют и минимальную зарплату гонимому руководителю среднего звена. И в него, в Олега Осетрова, наша Аленка врубилась с лету. Осетрову примерно пятьдесят, у него уже есть маленький внук. Красавец-мужчина, метр восемьдесят, для ЦК – предел, высоко не поднимешься, они длинных не терпят, помнишь, как Ельцина гоняли? А правда, что у Ельцина все-таки мать – еврейка? Мне точно говорили. Я сама было глаз на Осетрова положила, но Аленка, конечно же, меня обштопала. Покойница была с мотором, а фигура как у фотомодели.

Лида отметила про себя, как по мере рассказа Соня все более отстранялась от подруги: она уже называла ее покойницей – так о погибшей сегодня подруге не говорят. Впрочем, отношения двух сравнительно молодых, но засидевшихся в девках подруг не поддаются рациональному описанию. Время утекает меж пальцев, словно песок. Порой страшно проснуться и подумать – а вдруг ты уже опоздала? И ты бросаешься в авантюру, не имеющую шансов на успех и, может, даже теряешь шанс в ином, скромном, но надежном уголке. Но остановиться не можешь. А вдруг выгорит?

Так случилось с Аленкой. Она решила соблазнить Олега Дмитриевича Осетрова, красавца из ЦК, и преуспела в том быстро и красиво, потому что Олег был растерян, устал от нервотрепки предыдущих двух лет – развала и гибели системы и, в отличие от своих начальников и коллег, не проявил склонности и умения в сфере бизнеса. Вот и пришлось ему пересиживать эпоху в оживающей лишь в дни зарплат и компенсации комнате отдела Австралии. Вчера еще наш посол в Австралии приходил к тебе с отчетом и дрожал перед твоим столом. А сегодня ты – старший научный… А вдруг коммунизм не вернется? Или – его возводить молодым?

Аленка всерьез влюбилась в Осетрова, и тот был польщен, в первую очередь именно польщен ее влюбленностью. Он прожил свою жизнь, вечно остерегаясь бдительных глаз врагов и завистников. И романы у него были малочисленны и всегда происходили на юге в санатории, если жена не увязывалась за ним. Так что он порой нарочно выбирал неудобный для нее месяц – ведь происходившая из министерской семьи жена тщательно следила за тем, чтобы у нее была путевка не только в соответствующий рангу санаторий, но и в соответствующий рангу сезон.

Редкие санаторные романы, да один или два случая в командировках были лишь эпизодами, приключениями, необходимыми для самоутверждения. И потому Олег Дмитриевич Осетров был неопытен в любви и даже искусстве служебного романа. Хорошенькая и знающая себе цену Аленка уложила его к себе в постель через неделю после знакомства и сделала это так, что до конца дней своих Осетров будет уверен, что он овладел ею почти насильно.

А потом все это оказалось значительно серьезнее, чем планировалось. Наслаждения от победы над бывшим красавцем из ЦК не получилось – в постели он был скучен, бездарен и по сравнению с прошлыми любовниками Алены – ничтожен. Никакой красивой жизни с ним не было и быть не могло, потому что он по старой партийной привычке больше всего боялся огласки, даже в отделе в присутственные дни старался не замечать возлюбленной, держа ее на расстоянии. Встречались они всегда днем, к шести этот монстр должен был вернуться домой, в семью, желательно по дороге купить кочан капусты или шесть килограмм печенья для его благоверной, которая вот-вот лопнет от жадности и гордыни. За три года романа он умудрился ни разу не съездить с ней ну не то что в Ниццу или в круиз – в подмосковный пансионат не смог. Трудно поверить, но они даже единой ночи вместе не провели. Аленка всегда говорила – я бы ему многое простила, если бы хоть раз проснулась с ним на одной подушке.

Это была банальная история обманутых надежд, которые строились на песке. Лидочка знала о десятках подобных историй, словно их штамповали на небесах, чтобы никого ничему не научить. Товарищ Осетров был недостаточно силен, чтобы разорвать эту связь, к тому же трепетал перед оглаской. Наверное, порой Олег Дмитриевич мечтал, чтобы Аленка угодила под машину или утонула в речке – но она была живуча. И роман тянулся, не принося даже физического наслаждения, потому что Олегу Дмитриевичу не нужна была постоянная любовница, ставшая жалким заменителем супруги – он знал наперечет все недостатки ее тела: и недоразвитость грудей, и плоский зад, и форму родинок, и то, что она скажет, когда он войдет в квартиру, и какие упреки он услышит, раздевшись, и новые упреки, когда соберется уходить…

Соня говорила размеренно и вовсе не то, что случилось на самом деле. Она поведала Лидочке историю любви одной подруги, рассказанную другой подругой, то есть историю, далекую от действительности, но субъективно существующую в мозгу Сони, то есть не придуманную, а прочувствованную. Лидочка же слышала не слова, а воссоздавала ситуацию и знала, что ее понимание куда точнее, чем воспоминания Сони.

В последние месяцы отношения любовников зашли в полный тупик. Алена становилась все агрессивней и требовательней. Ведь она отдала этой скотине три лучших года своей жизни – а что получила взамен, кроме постоянных унижений и двух абортов, один из которых чуть-чуть не кончился трагедией? Ничего. Она заявила ему открыто, что если он не решится на последний шаг – если он не уйдет к ней – ведь тысячу раз обещал – неважно, что делал это все, чтобы заставить замолчать, – то она открыто расскажет обо всем в институте. Она понимала, что другой мужчина лишь усмехнулся бы: какой институт, какой профком в эпоху рынка и базара? Но для Олега Дмитриевича, который жил надеждой на возвращение прошлого, это была не пустая угроза. И в то же время Алена понимала, что одной такой угрозы окажется недостаточно, и решила подкрепить ее угрозой самоубийства.

Разумеется, в изложении верной Сонечки и этот эпизод прозвучал иначе.

Желание получить мужчину себе в личное пользование объяснялось якобы ее детской верой в его клятвы, а угрозы покончить жизнь самоубийством не возникало вовсе – оказывается, Соня просто чувствовала такую опасность, потому что в глазах Алены она увидела смерть. Ну, может, не смерть, а нечто особенное, неземное и потому угрожающее… Именно это и заставило метнуться в отчаянии к жестокосердной матери – если ее уговоры и мольбы не помогали, оставалась одна надежда на авторитет Татьяны.

Слушая ее, Лидочка не понимала – да, впрочем, и не понять ей этого никогда: насколько план с угрозами исходил лишь от Аленки, а насколько он был выпестован тридцатилетними девицами совместно. Тогда и поездка к маме была частью заговора.

Но почему тогда Аленка умерла? По всему судя, никто этой смерти не планировал. И не ожидал. Ни мама, ни Соня. Они вели себя как в театре, ожидая игрушечной дуэли Гамлета с Лаэртом, а не холодного тела на ковре и не милиционеров, которые громко разговаривают, курят и даже матерятся, переступая через труп молодой женщины.

Может быть, она все же обманула Соню? Может, она решила умереть, но скрыла это решение от близких?

Нет, сказала себе Лидочка. Весь этот роман был понятен, и время для самоубийства было давно упущено.

– Хотела бы я посмотреть ему в глаза, когда он узнает, до чего довел Аленку, – сказала, подытоживая монолог, Соня.

– Он еще не знает?

– А кто ему скажет? – отмахнулась Соня.

– Я думала, что ты уже сказала.

– Не надо песен, – отрезала Соня. – Я считаю, что он косвенный убийца Аленки. Неужели я буду с ним разговаривать?

– Ты хочешь рассказать о нем милиции?

– А ты думаешь, что я должна его щадить? Ты что, забыла, что моя лучшая и единственная подруга находится в морге и, может быть, ее уже разрезают – с них станется! – а я должна покрывать ее убийцу?

– Это твое предположение.

– Вот именно об этом предположении я и хочу сообщить, – ответила Соня, и глазки ее, маленькие за очками, стали такими холодными и злыми, что Лидочка даже пожалела товарища из ЦК.

– Я бы на твоем месте не лезла в это дело, – заметила Лидочка.

– Спросят – отвечу. Я не отвечу, Татьяна скажет. Или кто-нибудь из отдела.

– Ах, конечно, – вырвалось у Лидочки. Как же она не подумала – в отделе три года кипит, потом тлеет роман между двумя сотрудниками. Роман, о котором знают все и о значении которого наверняка имели беседы с Олегом Дмитриевичем его товарищи. А может быть, знали, но не придали значения? Махнули на него рукой? Как бы то ни было – весь отдел, конечно же, в курсе дел, вернее всего, привык и смирился, как со скрипящей дверью в комнату, но теперь-то, после трагедии, Олег Дмитриевич окажется под лучами прожекторов, и неизвестно, удастся ли ему выкарабкаться из этой истории. Если Алена хотела отомстить, то, очевидно, ее месть осуществится.

– А Татьяна Иосифовна знала о нем?

– Разумеется, знала. И не выносила его. Да, она плохая мать, она равнодушный, глухой к чужим бедам человек, но когда дело касается мужчин, ее нюх начинает работать. Она давно отговаривала Алену… но разве на нее повлияешь?

– Значит, вчера ты знала, что Алена решила припугнуть товарища Осетрова?

Соня прищурилась, размышляя. Лидочка чувствовала, что права, и видела, что Соне не хотелось признаваться в излишней информированности.

– Я не знала, – сказала она наконец. – Конечно, я не знала. Но догадаться могла. Дурак бы на моем месте догадался.

– Она впервые это проделывала с ним?

– С Осетровым?

– Да.

– У нее такое в жизни уже было.

– А Осетрову она только грозила?

– Лидия! – не выдержало сердце Алениной подруги. – Ты говоришь так, словно не Осетров убил Аленку, а она сама его убила. Теперь легко говорить – она сама во всем виновата. Хотела увести пожилого человека, а когда не получилось, стала шантажировать.

– А разве не похоже?

– Ты бы посмотрела на Осетрова. И тогда бы говорила. Мужику шестой десяток, перспектив никаких, зарплата нищенская – кому он нужен?

– Кто нас разберет, – ответила Лидочка. Она была уверена, что ни размер зарплаты, ни внешние данные не были и не будут решающими факторами в душевных драмах.

– Вот именно! – Соня одержала малую победу и защищала честь погибшей подруги.

День был в полном разгаре. Соня взглянула на часы.

– Мне в институт надо, – сказала она. – Ты же понимаешь. Это я к тебе от шока прибежала, а вообще-то мне надо быть в институте. Там же никто еще ничего не знает.

Соня поднялась.

– Значит, я побежала в институт, а ты, будь другом, доберись до Татьяны. Надо же старухе сказать, что ее дочь отравилась.

Слова были недобрыми, словно Соня сводила счеты с Татьяной Иосифовной.

– А ты пол-то хоть вымыла вчера? – неожиданно для самой себя спросила Лидочка.

– Пол?

– На даче. Ты же осталась, чтобы вымыть пол.

– Но я же, честное слово, хотела пол вымыть, – Соня вдруг покраснела. – Я хотела, но потом был сериал, я совсем забыла, что сериал, а потом мы с Татьяной чай пили, заговорились, а потом уже поздно стало, и мне пришлось у нее ночевать… А утром? Впрочем, я думаю, что она сама тоже забыла о моем обещании. Только ты, Лида, со своим холодным бесчувственным умом помнишь о таких пустяках. И мне вообще непонятно, зачем ты об этом спросила?

– Не знаю, наверное, из-за твоей просьбы. Я подумала, что ты совсем недавно от нее уехала, а я должна позвонить и сказать…

– Можешь не звонить, – отозвалась Соня. – Кто-нибудь обязательно порадует.

Она поднялась и стала собираться. Она была немного пьяна, и движения ее были более размашистыми и резкими, чем следовало.

– Извини, что я спрашиваю в такой день. Но для меня это все равно важно. Ты сказала, что шкатулка стоит в квартире Алены…

– Ну сколько раз мне нужно повторять! Стоит. На комоде.

– И ты эту шкатулку видела?

– И трогала, и открывала, и закрывала – я ее знаю, как собственный унитаз.

И, сделав столь изящное сравнение, Соня покинула Лидочку. Та хотела, правда, опередить ее и глянуть в дверной глазок, но Соня не знала о страхах и опасениях Лидочки и потому оттолкнула ее своим тугим, плотно сбитым телом.

– Я тебе позвоню! – крикнула Соня с лестницы. Голос ее звучал гулко. Лидочка закрыла дверь и поспешила к телефону – кто-то звонил.

Оказалось – Татьяна Иосифовна.

– Лида, Лидочка, неужели это правда? – спросила она вместо приветствия. – Ничего от меня не утаивай, скажи всю правду, какой бы тяжелой она ни была.

– Татьяна Иосифовна, простите, но все, что я знаю, я знаю от Сони и милиционера.

– Она погибла?

– Соня только что ушла от меня. Она ее обнаружила утром.

– Это случилось ночью?

В их разговор вмешался чужой голос и сказал:

– Это шестое стройуправление?

– Повесьте трубку, вы мешаете, как вам не стыдно! – сказала Татьяна Иосифовна. И в голосе ее была такая убедительная сила, что тот, неизвестный мужчина отключился. – Представляете, Лидочка, – сказала Татьяна. – Я сидела и спорила о каких-то не очень важных вещах с этой Софьей, когда моя единственная дочь умирала… я никогда себе этого не прощу.

– Но вы-то при чем?

– Я не уделяла ей должного внимания. Так сложилась моя жизнь.

– Боюсь, что вы вряд ли могли бы что-то сделать. – Лида говорила то, что Татьяне хотелось услышать. – Ваша дочь была взрослым человеком и сама решала, что ей делать.

– Людям кажется, что они решают. На самом деле – они рабы случая. В нашем роду женщины погибали от любви.

Заявление было сомнительным, но Лидочка его не оспаривала. Ей хотелось узнать, каким образом Татьяна узнала о гибели дочери.

Татьяна сама решила эту маленькую загадку.

– Меня вытащили к телефону, который в километре от дачи. Телефонограмма. Это так называется. Коменданту поселка звонили из Аленкиного института. Мне невыносимо думать, что в институте уже знают. А когда я сюда пришла, оказалось, что звонили еще из милиции. Вы не представляете зачем?

– Молодой человек, вежливый? – спросила Лидочка.

– Вот именно.

– Тогда я знаю, что он сказал.

– Даже знаешь, что сказал?

– Он попросил прощения, что действует не по правилам, но он очень занят и выражает свое соболезнование…

– Что-то в этом духе.

– Но ему главное было узнать, когда от вас уехала Соня и оставались ли вы на даче одна.

– Ты чудо – Лидочка. Именно так… – Татьяна сделала паузу. Потом воскликнула: – Неужели он подозревает, что я могла приехать в Москву, чтобы предложить своей дочери снотворные таблетки?

– Нет, лейтенант Шустов любит порядок. И он, на всякий случай, ищет подтверждения показаниям других лиц.

– Ты имеешь в виду Соньку? Но ведь она не уезжала! Мы с ней засиделись – я ее не люблю, но я к ней привыкла. Мы засиделись, а потом она уехала утром, ранней электричкой. Впрочем, что я говорю… не все ли равно, кто звонил и кто уехал! Мне так трудно поверить… я еще в шоке. Меня тут накачали таблетками. Как будто мать может пережить смерть своей дочери, если выпьет флакон валерьянки… Лида, Лидочка, скажи, скажи, в чем я виновата? Что я не сделала? Что я должна была сделать?

– Не казните себя, Татьяна Иосифовна. Ведь, может, и лучше, что это случилось, когда вас не было рядом – иначе вам было бы еще тяжелее.

Лидочка никогда бы не посмела сказать так другой матери – но здесь был особый случай.

Лидочка так и не увидела Аленку живой. Она узнавала ее косвенно, шаг за шагом, из чужих уст. И пока что она не встретилась с настоящим героем, который стал причиной ее смерти. Соня расстроена, но она и торжествует, потому что какая-то справедливость в ее понимании восстановлена. Смертью Алены наведен порядок в мироздании, злодеи будут наказаны. Соня всех предупреждала, била во все колокола, но звон не донесся до нужных ушей. Пусть будет хуже этим ушам.

Татьяна Иосифовна готовится выполнить долг безутешной матери, она будет вполне удовлетворена тем, что трагедийность ее собственной фигуры возрастет: «И помимо всего она потеряла единственную дочь!» Но Татьяне на самом деле спокойнее оттого, что она не присутствует при самом событии. И не участвует в нем.

– А как меня привезут? – спросила Татьяна.

Лидочка не знала, как должны привезти мать Алены.

– Я могу за вами приехать, – сказала она неуверенно. И не потому, что была глуха к страданиям других людей – люди, с которыми она познакомилась вчера, не были ей приятны, и ей не хотелось быть втянутой в круговорот их чувств и поступков.

– Нет, – ответила Татьяна после некоторого раздумья. – Пожалуй, я тебя оставлю в резерве. Сейчас буду звонить в «Мемориал». Должны же они обеспечить транспорт. И, кстати, венок… и материальную помощь. Конечно же, они обязаны предоставить материальную помощь. Я хочу быть уверенной в том, что Алена будет достойно предана земле.

Лидочка хотела сказать, что об этом позаботится институт, но промолчала – не ее дело вмешиваться в эти частности. Хотя, как подумала она, любопытно, что при полном развале Академии, какие-то обязательные функции институты продолжают выполнять – в частности, организацию похорон. На зарплату денег может не остаться, но похороны институт обеспечит, в крайнем случае и Президиум поможет.

– Ты никуда сегодня не уходишь? – спросила Татьяна.

– Еще не знаю.

– Я буду тебе звонить. А ты запиши местный телефон. Если будут новости, немедленно сообщи мне, здесь будут люди – они так добры ко мне. Они добегут ко мне и расскажут. Правда? – Последнее слово относилось к тем, кто стоял рядом с Татьяной. – Вот видишь, – закончила она. – В тяжелые моменты русский человек всегда приходит на помощь слабому и несчастному. До свидания, Лидочка, и спасибо тебе за участие. Я никогда не забуду благородной роли, которую ты сыграла в моей трагедии.

– Ну, что вы, – ответила Лидочка, которая не знала, какую роль она сыграла, она хотела попрощаться, но оказалось, что Татьяна еще не спросила главного:

– Лидочка, а ты не знаешь, какое снотворное выпила Аленка?

– Нет, Соня мне не сказала.

– Ну как же так! Пожалуйста, узнай для меня. Может, милиция знает?

– Я постараюсь, – хотя было совершенно непонятно, зачем ей это узнавать.

– Тогда до свидания, девочка.

Татьяна всхлипнула и повесила трубку.

Лидочка убрала со стола. «Я совсем забыла, что меня саму собирались убить», – подумала она. Отказались они от этой мысли или нет? Надо спросить у коменданта Каликина… Что же не звонит Андрей? Уже давно должен был долететь. Вот он удивится, если узнает, что шкатулка существует, стоит в двух шагах от нашего дома, правда, пустая. А владелица ее, которая, вернее всего, знала, куда делось содержимое шкатулки, покончила с собой сегодня ночью. Как будто судьба погрозила пальчиком и усмехнулась, не желая возвращать Берестовым семейные реликвии.

* * *

Странное состояние владело Лидочкой – она не могла заставить себя покинуть надежность квартиры и ступить на лестницу. Как будто была убеждена в том, что нечто страшное ждет ее на лестнице или в подъезде. Она понимала, что в ней накопилось нервное напряжение последних суток. В ней боролись два человека – один требовал действий, утверждал, что, лишь преодолев препятствия, можно возвратиться к нормальной жизни. Так что сначала надо добраться до булочной, затем побывать в издательстве «Наука» и получить там деньги за фотографии… Другой человек, осторожный и запуганный, уверял, что хлеба еще немного есть, гонорар пустяковый, подождет, а вот Андрюша может в любой момент позвонить из Каира, и он очень удивится, что ее нет дома, и будет беспокоиться, к тому же ей самой хочется услышать его спокойный голос…

В результате победил второй, осторожный человек, и Лидочка, убрав квартиру, запустив белье в стиральную машину, села поработать. Телефон она поставила рядом. В течение второй половины дня он почти не звонил – обычно в это время никого дома не бывает, и телефон знает об этом. В шесть позвонил Андрей. Она была счастлива услышать его голос, потому что уже начала строить в воображении ужасные картины авиационной катастрофы, отгоняя их и не в силах отогнать. Слышно было очень плохо. Так плохо, что приходилось кричать, и, конечно, Лидочка ничего не стала кричать Андрею об утренней перестрелке и почти найденной шкатулке – событий было столько, что для объяснений потребовалось бы минут десять. А у Андрея было денег в обрез, и он сам, узнав, что дома все в порядке, закончил разговор. И, только повесив трубку, Лидочка поняла, что даже не спросила, в каком отеле он остановился и какой у него там номер телефона – ведь ей следовало теперь позвонить ему самой.

Ну ладно, подождем следующего звонка.

Почти сразу позвонил комендант. Казалось бы, ему проще заглянуть перед уходом с работы. Но он позвонил и сказал, что не посмел беспокоить, так как еще не достал второго стекла. Что же касается всяких нападений и угроз, о которых говорил лейтенант Шустов, то Лидочка может не беспокоиться. Комендант по своим каналам предупредил бандитов, чтобы они не смели появляться по соседству. Потом он пожелал спокойного вечера и даже поинтересовался, благополучно ли долетел Андрей Сергеевич.

– У вас есть свои каналы? – удивилась Лидочка.

– Москва вся пронизана мафиозными связями, – внятно объяснил ей комендант. – Каждый второй – бандит. А у коменданта большое хозяйство. Неужели вы думаете, что в нашей работе можно обойтись без контактов? Нельзя. Помните, как нам телефоны ставили – тогда нелегко было это сделать. Зато у нас на автоплощадке три места не принадлежат жильцам. Не замечали? Ну ладно, вы не автомобилист. А подвал мы сдаем фирме? Нужно же на какие-то деньги дворника и уборщицу иметь? А фирма какая? Голландская. Из кого состоит? Из трех азербайджанцев. Можно и еще примеры приводить, но довольно и этих.

Говорил комендант вежливо, умильно, как бы по-дворницки. Но Лидочка знала, что он не дворник, а полковник, ветеран и председатель ветеранов, так что в любой момент он может сменить интонацию.

Потом Каликин спросил, правда ли, что она сообщила номер той машины милиционеру Шустову?

– Правда, – ответила Лида с замиранием сердца. Она поняла, как сердится на нее мафия за этот донос.

– Ну и молодец, – сказал комендант. – Я же их предупреждал, не вяжитесь к нашим уважаемым товарищам. Все равно номер ваш в милиции, а примет ваших женщина не помнит. Правда?

– Правда, – ответила Лидочка после короткой паузы.

– Лидия Кирилловна, – настойчивее повторил комендант. – Вы меня, может, неправильно поняли, но мне хочется довести до вашего сознания, что вы не запомнили лиц тех людей, которые были в машине. Для вашего же блага. Так и милиционеру сказали. И зря они беспокоятся. Вы меня поняли?

Только тут Лидочка его поняла и с облегчением, почти искренне ответила:

– Я совершенно не запомнила никаких лиц. Я и так плохо лица запоминаю, а в темноте, в машине тем более – я же специально не приглядывалась.

– Вот и умница, – одобрил комендант. – Значит, я людей не обманул.

На этом он и попрощался.

Лейтенант Шустов позвонил уже в восьмом часу, узнать, как там дела. И вообще, никто не беспокоил Лидочку?

Лидочка ответила, что день прошел спокойно.

– Комендант звонил?

– Он в самом деле знаком с бандитами?

– Откуда мне знать? – в голосе Шустова ей послышалась насмешка. – Если я об этом узнаю, то подберу ему статью.

– Я ему сказала, что сообщила вам номер машины.

– Но, наверное, не запомнили, кто стрелял? Не увидели?

– Почему вы так думаете?

– Я ничего не думаю. Но учтите, что от вас я и не требую, чтобы вы кого-то запомнили. Раннее утро, перепуганная стрельбой женщина… даже суд никогда не рассчитывает на такие подарки. Да и я, как профессионал, ваши показания принимал бы с подозрением.

– Значит, я ничего не видела?

– Ваше дело.

– А как себя чувствует Петренко?

– Пострадавший находится в больнице и просит отпустить его домой, потому что полагает, и притом с основанием, что больница не самое безопасное для него место.

– Вы его прячете?

– Мы не в Америке. У нас для этого денег нет. Но место, где он лежит, не афишируем.

– Если они захотят, то доберутся до Петренко?

– Может быть.

– И убьют его?

– Допускаю.

– И вас не будет мучить совесть?

– Я подозреваю, что сегодня чуть попозже он смоется из больницы. И его не поймают. Вас это устраивает?

– Спасибо. А что известно об Алене Флотской?

– А что может быть о ней известно? Покончила с собой. Думаю, что всерьез она и не собиралась этого делать. Но так получилось. Уже не первый случай в моей практике. Хотят пугнуть, а дозу не рассчитывают.

– Вы так уверены?

– Она не оставила предсмертной записки, но я отыскал ее записную книжку. В ней записи на ближайшие дни, настоящие самоубийцы так не делают.

– Уже известно, почему она это сделала?

– Вы любопытная, Лидия Кирилловна.

– Как и всякая женщина.

– Мы не рассказываем посторонним тайну следствия. Но с вами я могу поделиться. При одном условии.

– При каком?

– Если вы дадите мне слово, что в самом деле раньше не были знакомы с погибшей и позвонили ей случайно.

– Я же сказала! Я ее так и не видела! Мне нужна была шкатулка, вернее, информация о шкатулке, которую мои родственники передали на хранение ее бабушке в тридцать восьмом году.

– А где эта шкатулка теперь?

– Это меня интересует не меньше, чем вас. Ко мне сегодня приходила Соня Пищик, она говорит, что шкатулка хранится дома у Алены.

– Ага, – сказал Шустов.

– Что это означает?

– Разгадку для Шерлока Холмса, – ответил лейтенант. – А я думал, что же стояло на комоде?

– Вы видели?

– Нет, но я могу сообщить ее размеры. Тридцать два на двадцать четыре сантиметра.

– Правильно! Но как вы догадались?

– На комоде пыль. Алена Флотская была большая неряха. А в одном месте пыли нет. Там что-то стояло, примерно тридцать на двадцать четыре сантиметра. Я и решил – коробка с нитками и пуговицами. Зачем она кому-то понадобилась?

– Она пропала?

– Вот именно. И дорогая шкатулка?

– Наверное, не очень. Я ищу дневники, которые в ней когда-то хранились.

– На комоде лежали кучей нитки, пуговицы – всякие пустяки. Кому-то шкатулка понадобилась, вот он все и высыпал. А когда Пищик ее видела?

– Не знаю. Спросите у нее.

– Спрошу, – сказал лейтенант.

– Почему вы замолчали? Это вам кажется важным?

– Не знаю, – сказал лейтенант. – Вообще-то, это не телефонный разговор.

– Разве сейчас слушают?

– У нас всегда слушают.

– Но мы же не обсуждаем важных дел. Одна девушка покончила с собой. Каждый имеет право покончить с собой.

– Если эта шкатулка исчезла два-три дня назад, это меня не касается, – ответил лейтенант. – Но если сегодня ночью, то, значит, кто-то к ней заходил. Может быть, эта встреча и подтолкнула гражданку Флотскую к роковому решению.

«Ну почему он всех называет гражданками? Неужели и меня он именует гражданкой Берестовой? А почему бы и нет?»

– У вас есть подозреваемые?

– У нее были интимные отношения с одним из ее сослуживцев. Но если гражданка Пищик к вам заходила, то она наверняка вам об этом поведала.

– Поведала. Вы его будете допрашивать?

– Наверное, придется, – ответил Шустов. – Но, вообще-то говоря, не хочется. Такие дела, где виноватых не найдешь, я бы закрывал, пусть живут, как хотят. А то у нас бандиты на свободе гуляют, а мы самоубийцами на личной почве занимаемся.

– Но бывает же, что человека довели до самоубийства.

– Боюсь, что гражданка Флотская сама себя довела.

– Вы – женоненавистник.

– Вы так думаете потому, что я развелся? Но мы с Галей и сейчас поддерживаем нормальные отношения.

– Нет, я пошутила.

– В следующий раз осторожнее шутите, а то я не всегда вас понимаю, – признался милиционер.

– Андрей Львович, – Лидочка постаралась говорить ласково и убедительно, – мне на самом деле важно узнать, куда делись те вещи, что когда-то лежали в пропавшей шкатулке. Я очень прошу, если будете спрашивать людей о шкатулке, вы потом мне расскажете, что узнали, хорошо?

– Хорошо. Но у меня нет доказательств принадлежности шкатулки вам или вашим родственникам.

– Андрей Львович, вы можете спросить у Татьяны Иосифовны. Она – мать…

– Знаю. Проживает в дачном поселке на станции Переделкино, где пишет свои воспоминания. Я спрошу ее.

– Заранее спасибо.

– Не спешите. Отдыхайте. Я пойду поужинаю, а то весь день без горячей пищи. И не бойтесь. Никто вас больше не тронет. Но, конечно, никому не открывайте, не посмотрев предварительно в глазок. Никому. Ясно?

– Ясно.

– Спокойной ночи.

Спать было еще рано – половина девятого. Лидочка устроилась с книжкой на диване, но, конечно же, не читалось – слишком много впечатлений.

Потом потянуло в сон.

Лидочка быстро отправилась в ванную – она боялась, что заснет.

Глава 4

Ты никого не видела

Утро началось со звонка в дверь.

Лидочке показалось, что еще ночь – так сумрачно было за окном.

Звонок был настойчив, он сбивал мысли, в нем была угроза, как бы продолжение тут же забытого ночного кошмара. Звонили убийцы… Лидочка кинулась было к двери, как была, в одной ночной рубашке, но потом остановилась в коридоре, замерла, стараясь проснуться и привести в соответствие мысли и окружающий мир.

Для этого сначала надо было посмотреть на часы, но часы остались в комнате. Тогда лучше заглянуть в глазок.

Лидочка заглянула в глазок и обнаружила, что за дверью, опираясь на палку, в меховой широкой шубе и в сером шерстяном платке стоит Татьяна Иосифовна Флотская. Этого еще не хватало!

Лидочка открыла дверь.

– Ты спала? – спросила Татьяна, не скрывая укоризны.

Лидочка знала, что услышит дальше, и потому молча отошла в глубь коридора.

– Я уже дошла до станции, доехала до Москвы, по Москве бултыхалась полчаса или час, еле тебя отыскала, у вас все переулки перекопаны. Думала, что придется звонить.

– Вы бы позвонили из автомата, я бы вас встретила.

– Я подозревала, что ты дрыхнешь, поэтому и дала тебе лишних полчасика поспать. Я-то ранняя пташка – как запоет вертухай, как ударят по рельсе, так я и бегу в сортир.

Татьяна хмыкнула и принялась разматывать платок.

– К тому же, – сказала она, – на улице жуткий мороз. Не стой как скифская баба. Поспеши на кухню, поставь чайник – чашка кофе меня спасет.

Что Лидочка и сделала.

Пока чайник грелся, она быстро ополоснулась, оделась и приготовила нежданной гостье завтрак.

Татьяна объяснила, и это было естественно, что ночью ей стало не по себе. Совсем не по себе. Она начала плакать и поняла, что должна найти каких-то людей. И тут обнаружила, что людей-то и нет. Племянница уехала в Германию, друзья, если они и были, вымерли или покинули эту страну, и вдруг оказалось, что проще и приятнее было поехать к Лидочке, с которой познакомилась сутки назад. Ведь именно Лидочка – не чужая. Они практически родственники, встретившиеся после долгой разлуки, Лидочка того же возраста, что и несчастная Аленка, и именно в ней Татьяна почувствовала родственную душу, ты понимаешь?

– Человек в стрессовой ситуации, – рассуждала Татьяна, большими глотками спеша допить чашку кофе в расчете на добавку, – ведет себя на первый взгляд нелогично, им руководят инстинкты. Инстинкт рода, инстинкт самосохранения. Как ни странно, меня вел к тебе инстинкт самосохранения – раненое животное чутьем понимает, какие травы для него целебны, а какие – ядовиты. Под ядовитой травой я имею в виду Соню. Вот к ней в трагический момент жизни я бы не смогла обратиться, потому что она недобрый человек…

Татьяна Иосифовна продолжала говорить, выговариваясь, видно, за недели одиночества и за вчерашний день, когда это одиночество она почувствовала в полной мере. А Лидочка с безнадежностью размышляла о том, что, вернее всего, сегодняшний день тоже погибнет – Татьяна Иосифовна послана ей злою судьбой, чтобы лишить свободы.

После третьей чашки кофе Лидочка смогла все же вставить вопрос в сплошной поток речи гостьи:

– Какие у вас планы, Татьяна Иосифовна?

– У меня? Планы? Не говори глупостей. Какие могут быть планы у старухи, только что потерявшей единственного родного человека?

– Но ведь вы ехали, наверное, не только для того, чтобы поговорить со мной?

– Если ты думаешь, что я хочу поехать в морг, – испуганно заявила Татьяна, плотно обволакивая кухонную табуретку мягким телом, – то ты ошибаешься. Я не переживу той картины. Нет, ни в коем случае. Ни одна мать не может увидеть свою дочь в таком виде.

Лидочка ничего не ответила, но почувствовала громадное облегчение от того, что ей не придется сопровождать в морг несчастную мать. Впрочем, не исключено, что лейтенант Шустов заставит ее туда поехать – Лидочке приходилось читать в американских детективах, как несчастную мать или жену везут в морг на опознание…

– Но я подумала, – сказала Татьяна, – что мне все-таки надо зайти к себе в квартиру.

– А где это?

– Где Аленка жила. Это же теперь моя квартира! Я – наследница.

Наверное, формально так и было. Некогда, вернувшись в Москву, Татьяна подселилась туда, к Аленке с бабушкой. Потом она купила небольшое кооперативное жилье на «Аэропорте», где почти не бывала, потому что сдавала квартиру одному швейцарцу, предпочитая свежий воздух Переделкина.

Татьяна вытащила мужской бумажник, извлекла из кармашка небольшую фотографию хорошенькой, чернокудрой, с острым носиком девушки. И Лидочка наконец-то увидела Аленку.

– Она была полной? – спросила Лидочка.

– Нет, совсем худой. Чертами лица мы похожи, но должна тебе сказать, что в двадцать, даже в тридцать лет я была как тростиночка, а теперь вот – результат неправильного обмена веществ.

– Вы хотите туда пойти? – спросила Лидочка.

– Разумеется. Ты меня проводишь туда? Это два шага, всего два шага. А то я за себя боюсь. Я одна не выдержу!

– Конечно, – согласилась Лидочка.

Из двух бед ей выпала меньшая – хоть не надо ехать в морг. К тому же ей любопытно было побывать в той квартире.

В том, что в ее быстром согласии присутствовали и корыстные мотивы, Лидочка призналась лишь самой себе: ей хотелось увидеть то место, где стояла шкатулка, и, может быть, случайно заметить, как из-под комода высовывается уголок когда-то завалившегося туда дневника.

– Единственная деталь, – заметила Татьяна Иосифовна, – ключей у меня нет. Я их давно уже потеряла.

– А как же мы туда попадем?

– Я знаю из разговора с лейтенантом Шустовым, что ключи находятся у него. Он мне сказал по телефону. В крайнем случае отберем у Соньки. Ей они уже не понадобятся.

Лидочка позвонила в милицию, подошла Инна Соколовская, Лидочку она не узнала или сделала вид, что не узнала, но призналась, что лейтенант Шустов будет к десяти.

* * *

Пока они собирались да шли до милиции, с заходом на рынок – надо купить чуть-чуть зелени: Татьяна испытывает нехватку витаминов, пока отдыхали на скамеечке в коридоре милиции, Татьяна все говорила, но, к сожалению, не сказала ничего достойного запоминания. Мучения и лишения, которые ей пришлось претерпеть, долгие годы оставались лишь ее бедой и собственностью, но, когда она дожила до иных времен, она решила, что государство, общество и каждый отдельный член общества обязаны заплатить за причиненное ей зло. Причем это правило распространялось на всех жителей нашей страны, включая собственную дочь Татьяны, из-за чего и усугубились противоречия, а потом и вовсе вражда между этими женщинами. Так что и теперь Татьяна была убеждена в том, что ее беды, в число которых вошла и смерть дочери, должны разделяться остальными. Ближе всех была Лидочка, ей больше всех и досталось. Причем Татьяна нагружала своими терзаниями представителей человечества не поровну, а в зависимости от их податливости. Лидочка была мягкой и воспитанной, ей достался груз побольше. Соня – невоспитанная грубая эгоистка, значит, с нее и спрос меньше. Татьяна, как опытный сборщик налогов, чувствовала, с кого можно сколько взять, чтобы и по миру не пустить, и лишнего жирку не оставить.

Потому-то постепенно проявилась и главная цель приезда – не желание проводить в последний путь свою единственную дочь, а скорее опасение того, что эта Соня Пищик сегодня же вытащит из квартиры все ценные вещи, если она уже не сделала это с утра пораньше.

Главное – отобрать у нее ключи. И даже, может быть, срочно поменять замок, чтобы обезопасить память о девочке. Почему врезание нового замка называлось заботой о девочке, Лидочка не поняла. Да и не положено ей было понимать.

В отделении милиции было пусто – похоже, сегодня все сотрудники разъехались с утра по заданиям. Лишь в паспортном отделе толпились какие-то люди, приезжие, судя по одежде и смуглости. Лидочка первой сунула голову в кабинет Шустова. Тот сидел за своим столом, положив перед собой квадратный кусочек бумаги, затачивал, уперев концом в бумагу, карандаш. Лидочку он увидел сразу – смотрел на открывающуюся дверь. И был ей рад.

– Привет, – сказал он. – Мне Инна сказала, что вы звонили. Что стряслось? Кто обидел?

– Я к вам по делу.

– К сожалению, – он положил карандаш на стол, смял бумажку и кинул комочек в корзину. – К сожалению, все ко мне идут по делу, а я так хотел, чтобы от безделья.

Он уже увидел вплывающую в комнату тушу Татьяны Иосифовны и потому завершил фразу дипломатично:

– Хорошие примеры заразительны. Не зря я вас вчера так рано разбудил.

Он обогнул стол и вышел к ним навстречу, как делают демократически настроенные министры. Но у министров соответствующие кабинеты, а у Шустова комнатенка в десять квадратных метров, шкаф и сейф. Так что получилось тесно, и пришлось долго топтаться, прежде чем все расселись.

– А я уже догадался, кто вы, – сказал Шустов, приняв серьезный, соответствующий случаю вид. – Вы будете Татьяна Иосифовна Флотская, мать трагически погибшей гражданки Елены Флотской?

Лидочка оценила память Шустова. Тот понял ее удивление и объяснил, словно оправдываясь:

– Так я же это дело веду, мне его следователю передавать. Пока не передам, я всех свидетелей и родственников помню. А потом забуду, не бойтесь.

– Я не боюсь, – сухо заявила Флотская. Кажется, ей не понравился красавчик, словно она уловила в его голосе насмешку. Но насмешки не было. Лидочка уже познакомилась с Шустовым и знала, что он человек серьезный. А если старается шутить, то от напряжения перегорают пробки во всем квартале.

– Татьяна Иосифовна пришла к вам, – начала было Лидочка, и тут Шустов совершил роковую ошибку.

– Не беспокойтесь, Татьяна Иосифовна, – заявил он официально, – я лично отвезу вас в морг. Как раз проведем дополнительное опознание, у нас нет показаний члена семьи. Так что я все устрою. Я думаю, завтра анатомы кончат с ней работать, и мы поедем, добро?

– О, нет! – Татьяна Иосифовна сглотнула слюну. Лидочке показалось, что ее тошнит от страха. – Я инвалид, мне нельзя волноваться, у меня плохое сердце…

Шустов растерялся и обернулся за поддержкой к Лидочке.

– А нельзя обойтись без опознания? – спросила она.

– В принципе можно. Но я решил, что Татьяна Иосифовна специально для этого приехала.

– Нет, – отрезала Татьяна Иосифовна и поглядела сквозь импортные очки на лейтенанта так, что он должен был провалиться сквозь землю. К счастью для лейтенанта, он глядел на Лидочку, ожидая от нее совета, и не заметил убийственного взгляда.

– У Татьяны Иосифовны проблема, – сказала Лидочка и замолчала. А почему она должна работать переводчиком? – Татьяна Иосифовна, объясните все лейтенанту Андрею Львовичу.

– Мне нужно попасть в мою квартиру, – скупо произнесла Татьяна.

– Ради бога, я не имею ничего против, – сказал лейтенант. – Но я при чем?

– Как? – строго спросила Флотская. – А ключи у кого?

– Вы имеете в виду квартиру вашей дочери?

– Приватизированную, – уточнила Татьяна, но тут же сообразила, что взяла неверный тон, и поправилась: – Я мать, в конце концов!

– Да разве я возражаю? – сказал лейтенант. – Простите, Татьяна Иосифовна. Конечно же, квартира опечатана. Но мы почему это сделали? Мы это сделали потому, что вас в городе нет, и мы не знали, когда вы вернетесь, а чтобы посторонние лица приходили, нам не нужно.

– Вы хотите сказать, что квартира опечатана? Моя квартира опечатана?

Лидочка кинулась на помощь Шустову:

– Но так всегда делается. Ведь Андрей Львович не возражает.

– Значит, я не могу попасть в мою собственную квартиру? – Татьяна Иосифовна рвалась к скандалу. Она уже мысленно готовила уничтожающие письма в средства массовой информации.

– Татьяна Иосифовна, – Лидочка повысила голос. Надо было пресечь наступление в самом начале. – Поймите же. Второй ключ есть у Сони, у Сони Пищик. Андрей Львович не хотел, чтобы она, не будучи родственницей, бывала в квартире.

– Вот именно! – закричала Флотская. – Это я и хотела сказать.

Тут она осеклась, и все тоже молчали, потому что никто не понимал, что же она хотела сказать. Пауза затягивалась. Первой опомнилась Татьяна, спросив тоном пониже:

– Она не сможет войти?

– Вот именно, – ответил Шустов.

– Значит, она все вынесла с утра, – заявила Татьяна.

– Что вы имеете в виду? – спросил лейтенант.

– А то, что она была там с утра, увидела тело моей дочери, вынесла все ценное из квартиры, а потом позвонила вам.

– Так, – Шустов уже все понял, а когда он все понимал, то он тоже мог постоять за справедливость. – Простите, гражданка Флотская, но вы упомянули сейчас ценные вещи, которые, по вашему мнению, гражданка Пищик вынесла из квартиры вашей дочери. Вы не могли бы перечислить вещи, имеющие наибольшую ценность?

– То есть как? – Татьяна к такому вопросу не была готова. – Какие ценности?

Лейтенант был на коне. Он взял отлично заточенный карандаш, элегантным движением достал из стола лист бумаги. И по тому, что он решил воспользоваться именно карандашом, который не употребляет в официальной обстановке, Лидочка поняла, что он преподает Татьяне урок поведения, о чем она не должна догадаться. А так как Татьяна была Лидочке несимпатична, она не собиралась мешать лейтенанту проводить урок вежливости.

– В квартире, где прописана ваша дочь Елена, находятся некие ваши ценности. Попрошу их перечислить.

Татьяна растерянно обернулась к Лидочке.

– О чем он говорит? – спросила она так, словно услышала от лейтенанта гнусное предложение.

– Я думаю, – ответила Лидочка, – что Андрей Львович хочет помочь вам выяснить, не пропало ли что-нибудь из дома.

– Какие могут быть ценности у Алены? – строго спросила Татьяна Иосифовна, будто слова о ценностях исходили не от нее, а от лейтенанта.

– Вот именно, – согласился лейтенант.

– Я не была в этой квартире больше года! – воскликнула Татьяна. – Больше года! А вы стараетесь навязать мне чуждое мнение.

– Кого вы подозреваете? – спросил лейтенант, который умудрился пропустить мимо ушей ее слова.

– Именно ее, Софью Пищик, – ответила Татьяна.

– Вы полагаете, что гражданка Пищик взяла в квартире какие-то ценности, наименования которых вы уточнить не можете ввиду того, что давно не были на данной жилплощади. Но назовите хоть один предмет!

– Один?

– Один.

– Магнитофон, – сказала Татьяна. – Магнитофон «Панасоник», который был подарен лично мною Аленке к окончанию института.

– Большой?

– Очень большой.

– Проверим, – сказал лейтенант.

– Проверьте, – повторила за ним Татьяна. Она потеряла свою агрессивность.

– Скажите, пожалуйста, – произнес лейтенант заинтересованно, – а каким поездом уехала от вас гражданка Пищик вчера утром?

– Я не знаю, каким поездом, – ответила Татьяна.

– Приблизительно.

– Это допрос?

– Да никакой это не допрос! Я хочу развеять недоразумения, – сказал лейтенант. – Чтобы вы не беспокоились понапрасну.

– Она уехала… она ушла в восемь часов. Около восьми.

– Допустим, в восемь, – согласился лейтенант. – Электрички у вас в это время часто ходят?

– Откуда мне знать. Неужели вы думаете, что я в восемь утра способна уехать на электричке?

– Я полагаю, что вы способны, – откликнулся Шустов. – Значит, в восемь. Даже если она добежала до станции и сразу села в поезд, то в Москве она была без четверти девять и сколько-то времени потратила, стараясь дозвониться до Алены.

– Никуда она не звонила! – заявила Татьяна, полагавшая, что лейтенант покрывает Соню из каких-то эгоистических соображений.

– Значит, не звонила, – согласился лейтенант, – а прямиком поехала на Васильевскую. И была там, скажем, в половине десятого. А без четверти десять мы расстались с гражданкой Берестовой.

– Расстались с Берестовой? – Татьяна была поражена и охвачена новыми подозрениями. – С Лидой?

– По другому делу, – пояснила Лидочка.

– Как раз без четверти десять меня вызвали в дом к вашей дочери. А звонок в «Скорую» – я проверил – ушел в девять сорок. Через семь минут я был в вашей квартире, там я застал гражданку Пищик в истерическом состоянии. Я даю голову на отсечение, что у нее не было ни возможности, ни сил, ни настроения выносить магнитофон «Панасоник».

– Все может быть, – ответила Татьяна, показывая тоном, что окружена врагами и никому не верит.

– Ну хорошо, допустим, что у нее был сообщник, которому она передала ценные вещи. Но тогда она должна была заранее знать, что Алена умерла. Иначе даже у сообщника, который живет на соседней улице, не было бы времени, чтобы прийти ей на помощь и ограбить вашу квартиру.

– Но она могла вызвать его с дороги.

– Значит, она знала, что Алена погибла?

– Да! Она же мне вчера говорила, что Алена собирается покончить с собой.

– Очень интересно, – лейтенант буквально обволакивал старуху взглядом своих маслин. – Выходит так: к вам приехала гражданка Пищик и сообщила, что этой ночью ваша дочь покончит с собой. И что же вы сделали?

– Не пытайтесь шутить, – грозно предупредила лейтенанта Татьяна. – Это не предмет для шуток. Да, все так, как вы говорите, гражданка Пищик сообщила мне в очередной раз, что моя дочь намеревается покончить с собой. Это уже бывало раньше, и потому я не обратила на это внимания. Потому что это обыкновенная чепуха.

– Значит, гражданка Пищик бросает все дела, едет к вам за город, чтобы предупредить вас о совершенной чепухе.

– Значит, так!

– И вас это не удивляет?

– Удивляет, но не настолько, чтобы выгнать ее за порог. Тем более что она была в обществе вот этой дамы!

Татьяна показала на Лидочку, и этим жестом было ясно сказано, насколько упала Лидочка в глазах Татьяны Иосифовны.

– Затем эта самая гражданка Пищик, которая приехала к вам с чепухой, остается у вас ночевать? Так?

– А куда ей было ехать? Пока мы кончили разговаривать и смотреть телевизор, уходить было поздно. Вашей милостью женщине нельзя появиться на улице после семи вечера.

– Моей милостью? – не понял милиционер.

– Вы умеете воевать лишь с беспомощными женщинами, нищими и лотошниками. Перед мелкими преступниками вы бессильны, а к мафии бежите на поклон.

Лейтенант, вежливо выслушав филиппику Татьяны, возразил:

– Я с вами не совсем согласен. Разумеется, у нас еще много недостатков. И со временем…

– Со временем их станет еще больше, – вставила Татьяна.

Ей стало жарко в шубе, дорогой, но не новой. Лидочка вдруг решила, что шуба подарена какой-нибудь благотворительной организацией – не было у Татьяны денег, чтобы купить такую дорогую, даже не новую шубу. Всю жизнь она просуществовала на грани бедности, и сегодняшняя ее бедность – это богатство по сравнению с тем, что было раньше.

– Даже с нашими ограниченными возможностями мы стараемся защитить жизнь и имущество граждан, – наставительно бубнил молодой лейтенант, а старуха Флотская негромко огрызалась, врезаясь, как топор, в его монолог.

– В общем, так, – сказал лейтенант. – Получите ключи от вашей квартиры и распишитесь вот здесь в их получении. И здесь.

– Бред какой-то! – Проиграв первое сражение, Татьяна взяла верх в войне и потому ворчала, не переставая: – Почему это я должна расписываться в получении своих собственных ключей?

– Тогда подождите, и мы вернем их вам после окончания следствия.

– Ваше следствие никогда не кончится.

Лейтенант пожал плечами. Он кинул на Лидочку несчастный взгляд. У Татьяны оказалось особенное свойство – выматывать людей, которые с ней общаются. Лидочка тоже чувствовала крайнюю усталость.

Татьяна тщательно пересчитала ключи, как будто знала, сколько их должно быть.

– Последний вопрос, – сказала Татьяна. – Когда я получу вторые ключи?

– Какие вторые? У нас одни, – не понял вопроса лейтенант.

– Я имею в виду ключи, которыми завладела гражданка Пищик, – Татьяна старательно подражала лейтенантскому обозначению людей.

Дверца сейфа, из которого лейтенант вынимал ключи, была приоткрыта. Он поднялся, положил в сейф расписку Татьяны и запер его.

– Какие ключи и кому давала ваша дочь, меня не касается, – сухо сказал лейтенант. Он устал от Татьяны и был рад от нее избавиться.

– То есть как так? – Татьяна смотрела на него снизу вверх, как Петр Великий на своего непутевого сына Алексея на картине известного художника Н. Ге.

– Вы поищите ключи у ее друзей, знакомых, может быть, у ее близкого друга, – лейтенант не пытался щадить чувства матери, потому что уже понял, что перед ним сидит не подавленная горем одинокая женщина. По крайней мере, здесь никто не рыдал и рыдать не собирался.

– Вы хотите сказать, что Алена доверяла ключи черт знает кому?

– Вы же сами недовольны, что ключи есть у гражданки Пищик, – заметил лейтенант.

Тут Татьяна была вынуждена признать временное поражение и предпочла прервать переговоры с милицией.

Лидочка была удивлена сначала, что Шустов не воспользовался присутствием Флотской, чтобы допросить ее или хотя бы поговорить о дочери. Но потом поняла, что он настолько не хочет оставаться с Татьяной наедине, что согласен пойти на нарушение милицейского устава и обойтись без допроса. Благо дело было, как понимала Лида, простым и для сыщика неинтересным.

* * *

Дом стоял в отдалении от улицы, служа боковой стеной двора. Семь этажей, ранний хрущевский стиль, когда с фасадов уже сняли все украшения и даже штукатурку, но строили еще из кирпичей и по урезанным вариантам сталинских проектов.

Во дворе и в подъезде они никого не встретили. И когда поднимались на лифте, Татьяна с облегчением сказала:

– А я так боялась соседок! Какая-нибудь идиотка должна была нам встретиться, чтобы выразить мне сочувствие.

Но она рано успокоилась. Реальная опасность поджидала у двери. Татьяна, тяжело дыша и опираясь на свою трость, которая нужна была ей, как она сама выразилась, чтобы не хлопнуться и не заработать перелом шейки бедра, начала копаться в связке ключей. Отыскав подходящий ключ, она сорвала пломбочку с двери и сунула ключ в скважину. Ключ в скважину не влез.

Открылась соседняя дверь на той же площадке, и вышла маленькая, чуть ли не карлица, женщина с круглым сморщенным личиком и воскликнула:

– А я думаю, кого черт принес – я специально прислушиваюсь. А тут звуки. И я думаю, кого черт принес, а это вы, Татьяна Иосифовна. Я как раз думала, а где Татьяна Иосифовна? Неужели родная мать не приедет?

Женщина говорила мягко и переливчато, как говорят московские татары.

– Здравствуйте, Роза, – сухо произнесла Татьяна, она перестала выбирать ключ и выпрямилась, ожидая, что соседка уйдет. Та же не выражала желания уйти. Казалось бы – открой скорее дверь и скройся в безопасности квартиры. Но тут Лидочка поняла, что Татьяна не хочет показывать соседке, что забыла, каким ключом дверь открывается.

– Это такой ужас, я просто спать не могу, – сказала Роза. – Мертвые по ночам ходят, особенно если злые.

– Кто злые? – спросила Татьяна.

– Ну, так о мертвых не говорят, правда, – смутилась Роза. – Мы-то с вами знаем, чего же, свои люди, какой был трудный ребенок, просто ужас. А как мне теперь спать? Некоторые считают, что он ее убил. Это может быть? Я милиции ничего не сказала, зачем им всякие тайны знать, еще хуже будет.

– Кто ее убил? – спросила Татьяна.

– Который к ней ходил. Седой такой мужчина, красивый, вежливый, его Олег Дмитриевич звали, всегда здоровался, очень воспитанный. Такие и убивают, правда? Сначала воспитанный, всякие слова говорит, а когда уже жениться нужно, то убивает. Может, боялся, что Алена беременная была? Испугался, что к его жене пойдет, и убил. Правда, так бывает?

– А разве Алена беременная была? – Татьяна растерялась от равномерного тоненького потока слов.

– А кто ее знает, – сказала татарка, – никто не скажет, пока она сама анализ не сделает, только Раиса Семеновна из шестнадцатой квартиры мне сегодня сказала, что у Алены такой вид был, что как будто она беременная. Особенный вид.

– Этого еще не хватало!

– А он к ней ходил, только не было чувства, я же понимаю. Он вежливый был, он вчера приходил, тоже вежливый был. Я милиции еще не сказала, я думала, вот придет Татьяна Иосифовна, и я ее спрошу, что мне говорить милиции, а что не говорить.

– Милиции это все неинтересно! – отрезала Татьяна и тут, видно, вспомнила, какой ключ ей нужен. Она выбрала его в связке и сунула в скважину. Ключ легко повернулся, но дверь не открывалась.

– А они на нижний тоже заперли, – сказала Роза. Лицо у нее было доброе, улыбчивое, но при том малоподвижное. – Алена никогда на нижний не запирала, только когда в Симеиз ездила, а так не запирала.

Роза показала на самый большой ключ в связке. Татьяна открыла дверь.

Роза осталась на лестнице, но заглянула внутрь квартиры, будто ждала приглашения.

– Они ее унесли на носилках, – сказала Роза им в спину. – С головой накрыта, просто ужасно, я как раз встала и думаю, чаю нет, надо чаю у Алены попросить, а тут эта курносая Сонька, в очках, пришла, как домой к себе ходит, и как начнет потом кричать, мне через две двери слышно.

– Спасибо, Роза, – сказала Татьяна и закрыла дверь.

В квартире пахло холодным табачным пеплом, как от неубранных пепельниц.

– Я должна отдохнуть, – устало произнесла Татьяна. – Я сейчас упаду. Это невозможно – до такой степени совать нос в чужие дела. Она раньше дворничихой работала, потом за водопроводчика замуж вышла. И вот – получила квартиру.

– Зато водопроводчик под боком, – попыталась успокоить ее Лида.

– Какой водопроводчик! Он давно уже в префектуре работает, большой начальник.

– Значит, у вас есть знакомый большой начальник, – уточнила Лидочка.

– У меня нет настроения шутить.

Они стояли в коридоре, страшась сделать следующий шаг – в комнату, где недавно лежала мертвая Алена.

Портрет Алены – ученический, пастельный, видно нарисованный недоучившимся поклонником, висел в коридоре над дверью. Глаза на портрете были синими, черные волосы завивались тугими локонами, губы были слишком красными, нос мамин, острый и вытянутый вперед.

На вешалке висело два пальто, одно – дутое пуховое китайское, второе пальто – шерстяное, внизу – сапоги, туфли и шлепанцы…

Не раздеваясь, Татьяна заглянула в комнату. Дверь отворилась с легким скрипом, и в коридоре сразу стало светлее. Комната оказалась больше, чем ожидала Лидочка, она была наполнена вещами пятидесятых годов: и комод, и диван, вернее, тахта, широкая и продавленная в центре, на которой были разбросаны подушки, но белья не было, хотя Алена, без сомнения, спала на этой тахте – другого спального места не было видно, да и негде его поставить. Овальный стол посреди комнаты был накрыт старой вышитой скатертью, на столе стояла высокая синяя ваза с засохшими розами. Над тахтой висел ковер – комната выглядела странно, словно здесь жил пожилой человек.

Татьяна, видно почувствовав недоумение Лидочки, пояснила, все еще не делая шага внутрь комнаты:

– Здесь все вещи, которые покупала мать, когда получила эту квартиру. Тысячу лет назад. По комиссионкам ездила – вот этот комод три рубля на наши деньги, а тахту практически задаром, только пришлось заплатить за перевозку, представляешь? Теперь бы все это стоило миллионы рублей.

Книжный шкаф был застеклен. Но все книги в нем не помещались – часть их как попало была свалена на шкафу, другие лежали стопкой на стуле, придвинутом к шкафу. Но, в общем, книг было немного. И в комнате было мало вещей, указывавших на Алену, на ее характер, на ее молодость.

– Раздевайся, – сказала Татьяна. – Выпьем кофе.

– Мне не хочется, – сказала Лидочка. – Мне пора идти.

Она была искренна лишь наполовину. С одной стороны, квартира подавляла ее тем, что была обманкой – она была призвана окружить заботой и сохранить хозяйку, а хозяйка вот взяла и умерла, и ничем квартира ей не помогла, а теперь делает вид, что хозяйки никогда не было. С другой стороны, Лидочка хотела понять, где могли скрываться вещи из шкатулки.

– И не вздумай меня здесь покидать, – взмолилась Татьяна. – Я же с ума сойду от страха. Ты пока кофе сделай, а я соберу кое-что, посмотрю и уеду.

Лида послушно прошла на кухню. В навесном шкафу было полбанки растворимого кофе. Она зажгла плиту, поставила чайник.

Кухня более соответствовала Алене. Может быть, она больше времени проводила здесь. Одна из стен была увешана разрисованными под народное творчество досками и досочками для резки хлеба. На полке над столом и холодильником стояли гжельские сосуды и чайники, кастрюли были стальными китайскими, видно, недавно купила – Лидочка сама видела такие в магазине у Тишинского рынка, но, пока рассуждала, купить или нет, их уже разобрали. Из-под приемника, стоявшего на столе, выглядывал уголок записки. Лидочка потянула за угол. На бумажке было написано: «Приду в шесть. В холодильнике котлеты. И огурец». И подпись: «Ал.»

Наверное, эту записку она оставила Олегу. Вряд ли Сонечке стоило писать о котлетах.

Лидочка открыла холодильник, заглянула в него. Он был почти пуст, если не считать пакета молока, куска масла, трех яиц и банки майонеза. Из такого набора предметов не сделаешь вывод, собиралась ли хозяйка квартиры покончить с собой или жить дальше. Или собиралась жить, а потом передумала.

Татьяна возилась в комнате, выдвигала ящики комода.

Движимая любопытством, Лидочка вошла в комнату.

– Я вам не помешаю?

– Заходи, заходи, – откликнулась Татьяна. – Нет никаких гарантий, что самое ценное не утащили милиционеры. Ты же знаешь моральный уровень этих людей.

– У них разный моральный уровень, – осторожно ответила Лидочка.

– Конечно, тебе понравился этот смазливый лейтенант, – заметила Татьяна.

– Вряд ли.

– Интересно он говорит о Сонькином сообщнике. Но кто мешал ей без всякого сообщника вытащить все Аленкины драгоценности и унести их в кармане?

– А у Алены было много драгоценностей? – с сомнением спросила Лидочка. Она уже была убеждена в том, что ни Алена, ни ее мать не были состоятельными людьми и были лишены возможности когда-нибудь разбогатеть. И по даче, и по квартире было видно, насколько обе смирились со своим жизненным поражением.

– Ей их дарили, – сообщила Татьяна.

– Может быть, у вас идеализированное представление о ее поклонниках.

– Аленка бывала сказочно хороша. Мужики падали и умирали у ее ног. И это были неординарные люди. Но если что и оставалось, то Сонька знала об этом куда лучше меня. Ведь я не интересовалась Аленкиными драгоценностями.

– Лучше думать, что их не было. Иначе бы она купила вместо них новые зимние сапоги.

– Ты уже подсмотрела? – Татьяна была недовольна.

Она плюхнулась на тахту и стала оглядываться. Потом осуждающе сказала:

– Ни одной новой вещи. Ни одной.

Говоря так, она как бы признавала допустимость Лидочкиной правоты. Они помолчали. Лидочка ждала в дверях, ведущих в коридор, в прихожую и на кухню. Татьяна сидела на тахте. Засвистел чайник, призывая Лидочку. Татьяна крикнула из комнаты:

– Я боюсь, что похороны обойдутся сегодня в дикие деньги. Ты не знаешь, сколько сейчас стоит достойно похоронить человека?

– Соня обещала поговорить в институте. Я думаю, что там должны помочь.

– Хорошо бы…

Татьяна постепенно смирялась с тем, что дочь ее так и не разбогатела.

Пока Лидочка собирала на стол, чувствуя себя неловко в чужом доме, потому что распоряжалась на кухне без разрешения хозяйки, которого уже никогда не получит, из комнаты не доносилось ни звука. Лидочка заглянула в комнату, чтобы позвать ее, полагая, что Татьяна продолжает раскопки, но оказалось, что она так и осталась сидеть на тахте, лишь опустила голову на толстые, распирающие рукава руки и тихо плачет. На самом деле плачет, не на публику и не для того, чтобы ее пожалели. Просто у нее дочка умерла…

Лидочка вернулась на кухню.

Глупая надежда на счастливую находку, вопреки всем соображениям разума, заставила ее обойти небольшую кухню, заглядывая на полки и отодвигая банки с чаем и солью. Конечно, так не положено делать и с точки зрения следствия, и по законам порядочности. Но Лидочке ничего не было нужно, кроме собственных вещей… Значит, шкатулка стояла на комоде, Шустов вычислил это по пятну на его пыльной поверхности. Кто-то взял эту шкатулку. По словам Шустова, Соня этого сделать не могла, потому что сразу вызвала «Скорую помощь» и ждала милицию. Соня утверждает, что шкатулка стояла, по крайней мере, тогда, когда Соня там была в последний раз. Но уверена ли она в этом? А что, если Алена подарила шкатулку своему другу на день рождения?

Пока Лидочка размышляла, руки помимо воли совершали нескромные движения – они передвигали коробки и пакеты, даже приоткрывали некоторые из них. В большой потертой коробке из-под индийского чая оказались бумаги – какие-то квитанции и счета. К археологии они явно отношения не имели, так что Лидочка не стала их и разглядывать.

Она услышала движение в соседней комнате. Пошла навстречу Татьяне Иосифовне, которая тяжело вплыла на кухню и опустилась на табуретку.

– Ну, где твой кофе? – спросила она. Глаза у нее были красные, щеки плохо вытерты от слез. – Давай, самое время подкрепиться.

Лидочка разлила кипяток по чашкам. Такое чувство, словно она это уже делала… но это потому, что она недавно готовила кофе у себя на кухне.

– Вот мы и остались одни, – сказала Татьяна. – Даже поссориться не с кем… Ведь ссоримся мы чаще всего с людьми, которые нам небезразличны. С чужими ругаемся, собачимся, деремся, сражаемся… а в ссоре есть нечто интимное.

Лидочке захотелось разглядеть комод, где стояла шкатулка.

Как будто услышав ее мысли, Татьяна попросила ее принести из комнаты сумочку, чтобы достать оттуда платок.

Лидочка прошла в комнату, схватила с дивана сумку и тут же обернулась к комоду. Комод был старинный, красного дерева, полированный, но, конечно, весь в морщинках царапин. Он был невысок, до пояса, чуть изогнут, и три его больших ящика были украшены изысканными позолоченными ручками-петлями, чтобы удобнее выдвигать.

Лейтенант оказался прав. Если чуть склонить голову, то сразу увидишь, что точно по центру комода есть пятно чистого дерева, от него тянутся в стороны две полоски – Лида догадалась: лейтенант провел пальцем, чтобы выяснить, прав ли он. Но почему лейтенанту захотелось присмотреться к комоду? Ведь так, без особой нужды, к нему не подойдешь и не станешь вглядываться, стояло что-то на нем или нет.

И тут Лидочка сообразила, что же подвигнуло лейтенанта на исследование комода – сбоку грудой лежали мелкие вещи, так или иначе связанные с рукоделием – пуговицы, катушки ниток, крючки и так далее. И было очевидно, что некто в спешке вывалил их на комод так, что несколько пуговиц упало на пол – эта неправильность интерьера и привлекла внимание Шустова. Увидев груду мелочей, он предположил, что их вывалили из какой-то коробки и потому внимательно присмотрелся к комоду. И увидел прямоугольник, чистый от пыли. Все просто и понятно. Решив свою задачку, лейтенант занялся иными делами, но Лидочка, в отличие от него, узнав, что на комоде стояла ее шкатулка, оказалась перед совершенно неразрешимой задачей – куда двигаться дальше? Где искать концы?

Она вернулась на кухню и сказала Татьяне:

– Оказывается, шкатулка, о которой мы говорили на даче, и на самом деле была здесь.

– Да? – Татьяне и дела не было до какой-то шкатулки. Она смотрела прямо перед собой остановившимся взглядом.

– А почему же вы ее не видели? Раньше?

– Значит, ее здесь не было.

– Но где она была? – Конечно же, нетактично так допрашивать несчастную женщину. Но, в конце концов, эта несчастная женщина уже отняла у Лидочки полдня, потому что ей так было удобнее.

– Ну покажи мне ее! – раздраженно откликнулась Татьяна. – Покажи, и я все скажу.

– Ее больше нет.

– Как так нет? – вскинулась Татьяна. – Вот именно в ней и могли храниться все Аленкины вещи.

– Нет, – ответила решительно Лидочка. – Они там не хранились, потому что шкатулка была полной.

– Полной? Как так? – Татьяна резко поднялась с табуретки. – Что ты имеешь в виду?

Лидочка показала груду мелочей. Но Татьяну это не удовлетворило.

– Если бы там ничего не было, тогда зачем они утащили шкатулку?

– Этого никто не знает. И даже никто не знает, когда это случилось.

– Что ты хочешь сказать?

– Шкатулку могли опустошить два дня назад.

– Вряд ли Аленка два дня терпела бы такой беспорядок, – резонно заметила Татьяна, хотя и не до конца убедила Лидочку – по всему видно, Аленка не была аккуратисткой.

Татьяна возвращаться на кухню не стала, а заявила, что очень устала, что у нее нервное переутомление. Так что ей хочется побыть одной.

Она и в самом деле выглядела очень усталой: поездка в Москву, визиты к Лиде, в милицию, сюда – это превышало ее возможности.

Лидочка спросила, не нужна ли помощь, может, вызвать врача или сходить в аптеку, на что Татьяна ответила, что все лекарства у нее с собой, а «неотложку» она вызовет, если станет совсем плохо. Она действительно хотела остаться одна. Что она будет делать: ляжет ли спать или займется поисками драгоценностей дочери – это уже ее дело.

Татьяна не стала провожать Лидочку, сразу же улеглась на тахту.

– Я позвоню тебе, – сказала она Лидочке. Но не поблагодарила – видно, действия Лидочки были для Татьяны естественны. Лидочка вышла на лестничную клетку.

Тут же дверь в соседней квартире открылась, и показалась карлица Роза. Она широко улыбалась.

– Татьяна Иосифовна отдыхать будет? – спросила она.

– Она пока останется здесь.

– Конечно, надо. Мать все-таки. Они хоть и не очень дружные были, все же мать, а вы как думаете?

– Конечно.

Лидочка собралась было спускаться, но вдруг ее посетила неожиданная мысль, и она спросила Розу:

– А позавчера вечером, когда Алена еще жива была, к ней кто-нибудь заходил?

– А тебе зачем знать?

Приходил, поняла Лидочка. Этот самый приходил.

– Он приходил? – спросила Лидочка.

– Он часто приходил, я за людьми следить не умею.

Еще как умеешь, подумала Лидочка. В американском романе сыщик тут же вынимает из кармана десять долларов и покупает информацию у консьержки. Здесь же соседка, наша родная, ей дашь доллар, она тут же в милицию.

– И что-нибудь выносил?

– Ничего не выносил! – Тут же она спохватилась и быстро добавила: – Да откуда мне знать, выносил, не выносил? Я что, под дверью стою, в глазок подглядываю?

Таким образом Роза выдала механику подсматривания. Впрочем, альтернативы у нее и не было. Глазки изобрели не только для тех, кто боится вора, но и для любопытных соседей.

Лидочка поняла, что Осетров, если и вправду посетил Алену вечером, ничего не унес. Шкатулку не спрячешь под пальто и в портфель не положишь.

– Он в семь приходил? – спросила Лидочка настойчиво.

– Нет, он раньше приходил, наверное, в шесть приходил.

– И долго был?

– Нет, недолго был. – Роза смотрела на Лидочку как заколдованная.

– Он был с портфелем?

– С сумкой своей. Как портфель, но мягкая. Небольшая такая сумка.

– Спасибо, Роза, вы мне очень помогли, – сказала Лидочка голосом адвоката Перри Мейсона. Но Роза не знала, что имеет дело с детективом такого класса, ее как бы отпустило, и она сказала горестно:

– И что это я разговорилась?

– А вы и не говорили ничего такого особенного, – успокоила Лидочка Розу.

– Люди же могут подумать, что я за ними подглядываю, – защищалась бывшая дворничиха.

– Люди так не подумают, – заключила Лидочка и побежала вниз по лестнице. Роза осталась стоять на площадке.

Теперь быстрее в издательство – иначе из-за этих уголовных историй она загубит собственную жизнь.

* * *

В тот вечер у Лидочки случилась еще одна любопытная встреча – ну прямо из детективного фильма!

Когда она возвращалась к себе часов в семь – уже стемнело, она вдруг испугалась идти по лестнице. Нечто внутри, как короткий звоночек, предупредило ее об опасности.

Но домой все равно надо было возвращаться, а за помощью к коменданту не побежишь – он уже давно ушел домой, а где он живет, никто не знает.

Лидочка пошла сама с собой на компромисс. Она поднялась на лифте на третий этаж, вышла из лифта и некоторое время стояла возле него, затаив дыхание. Она ничего не слышала, хотя ей упорно казалось, что некто стоит возле ее двери этажом ниже и тоже затаил дыхание.

Так продолжалось минут пять.

Затем Лидочка стала спускаться вниз, стараясь сделать это бесшумно.

Она спустилась на пролет и, выглянув из-за шахты лифта, увидела в полутьме своей площадки человеческую фигуру. Фигура сидела на узком подоконнике, сгорбившись и, видно, устав подстерегать Лидочку.

Теперь надо было бежать обратно к лифту, потому что мимо фигуры не пробежишь – она очнется и схватит. Но идти к лифту – значит повернуться к фигуре спиной… Лампочка на площадке, конечно же, не горела. «Господи, ну за что все это валится на меня!»

Лидочка, пятясь, стала отступать, нащупывая ступеньки каблуками сапог и на третьей или четвертой ступеньке она чуть-чуть ошиблась и ударила каблуком о ступеньку – почти неслышно, но все же.

Фигура распрямилась.

Лидочка ожидала увидеть того восточного парня в джинсовой куртке.

Куртка была джинсовая, похожая, и брюки были похожими, но надеты они были на Лариску с шестого этажа, жертву вчерашнего нападения.

Лариса стояла, напряженно прислушиваясь, и, видно, сама боялась.

Лидочка, чуть успокоившись, спросила:

– Лариса, вы меня ждете?

– Ой, – откликнулась Лариса. – А вы почему сверху идете?

– А я тебя испугалась, – ответила Лидочка, сообразив окончательно, что Лариса не представляет для нее опасности.

– А я к вам, – сказала Лариса, опомнившись. – Мне на минутку.

– Тогда заходи.

– Нет, мне два слова только, я могу и здесь.

– Заходи, заходи, я не хочу с тобой разговаривать на лестнице.

– Это правильно, – согласилась Лариса.

Лидочка открыла дверь и пропустила Ларису внутрь. Она зажгла свет.

В домашних условиях, без макияжа, Лариса казалась не такой эффектной, зато была милой простушкой, и в этом было свое очарование – она казалась похожей на германскую молочницу с какой-то старой открытки, ей к лицу была бы широкая яркая юбка до земли, белый передник, пышные рукава, открывающие руки выше локтей. И, конечно, золотые по плечам локоны. На самом деле локоны были туго стянуты резинкой и лежали на спине. Хорошие волосы, еще не испорченные перекрасками и химией. Но это скоро пройдет.

– Заходи в комнату.

– Не буду. Я тут скажу.

– Как твой друг?

– Алик? Петрик? Он из больницы сегодня сбежит. Уже все готово. Вы не настучите?

– Нет. Не настучу. Ему там угрожает опасность?

– Еще какая. Они на него не случайно наехали, вы ж понимаете?

– Наверное, если такую стрельбу подняли. Хорошо еще, что в тебя не попали.

– Я тогда об этом не думала.

– А ты откуда этого Алика знаешь? – Они стояли в коридоре. Лариса не говорила, ради чего пришла, а Лидочка задавала пустые вопросы.

– А Петрика я давно знаю. Он же наш, пресненский. Из нашей школы. Он раньше кончал. А меня он помнил, я рано расцвела.

– Ты себя высоко ценишь.

– А то кто же оценит? Это я так, шучу, вы не обращайте внимания. Я к вам пришла, потому что Алик просил. Ему-то к вам нельзя, мы не знаем, кто здесь наводит.

Лидочка чуть было не сказала, что уверена в гнусных деяниях коменданта, но осеклась – даже если Лариса решит, что это шутка, у кого-то другого может не оказаться чувства юмора.

– Алик просил у вас выяснить: вас милиция допрашивала?

– А зачем ему знать?

– Ему ничего от вас не нужно. Но он не хочет впутываться. Честное слово, он нормальный, не рвань какая-нибудь. Он бизнесом занимается, а на него наехали.

– Со мной говорили в милиции.

– Вы сказали, что видели?

– Я сказала, что запомнила номер машины.

– Но люди?

– А Алику хочется, чтобы я их опознала?

– Нет, что вы! Наоборот! Иначе они вас уберут, точно! Надо их знать, поэтому и в милиции скажите, что никого не узнали. Петрику это до лампочки, потому что он их всех все равно знает, а кого не знает, те по найму работают. И в милиции твердо скажите – не помню. Никому это сейчас не нужно. А Алика могут пришить.

– Но я в самом деле никого не видела.

– Вот и умничка, – сказала Лариса и неожиданно поцеловала Лидочку в щеку.

Лидочка замерла от такой фамильярности, а Лариса уже открыла дверь и скрылась в полутьме лестничной площадки.

Застучали ее каблучки.

Лидочка закрыла дверь. Никому не нужна твоя наблюдательность. Все понимают, что ничего, кроме опасности, она не принесет. Удивительно: все – и милиция, и жертва – просят ее не видеть, не слышать и не замечать. И даже примкнувший к ним комендант.

«Какое счастье, что я и на самом деле ничего не знаю, не замечаю и не вижу».

Глава 5

Что в шкатулке?

Позиция полного нейтралитета дала трещину уже следующим утром.

Движимая совестью, которая жестоко казнила ее за трехдневное безделье, Лидочка заработалась допоздна. В результате проснулась в десять от телефонного звонка, но подниматься не стала, дала телефону отзвонить. Снова задремала – и тут опять телефон! Она понимала, что попала в осаду. Однако терпела, сопротивлялась, но и не могла больше спать.

Она лежала на спине, глядела в потолок и размышляла о том, есть ли какая-нибудь надежда разузнать что-то о содержимом шкатулки. И не требовалось долгих размышлений, чтобы сообразить: она себя вела совершенно неправильно. Она могла выяснить куда больше о судьбе шкатулки, если бы задавала правильные вопросы нужным людям. Раз шкатулка стоит в доме Алены, а ее мать Татьяна утверждает, что никогда этой шкатулки не видела, то не следует ли из этого, что существует еще по крайней мере одно семейное гнездо Флотских или какой-то укромный уголок, в котором могут храниться их ценности? Долгие годы Алена жила с бабушкой, с Маргошкой. Маргошка ее и воспитала. А где жила Маргошка последние годы? Почему Лидочка решила, что в той же самой квартире? Наверняка нет. А это означает, что где-то в Москве… Впрочем, а почему именно в Москве – Россия велика. Как рабочая гипотеза эта картинка годилась. Следовало ее проверить. Надо только позвонить Соне или хотя бы Татьяне – вряд ли Татьяна уехала обратно на дачу. Ведь на днях будут хоронить Алену – зачем старухе снова приезжать, на похороны? Кстати, о похоронах тоже надо спросить Шустова.

Ведь похороны связаны с патологоанатомическими делами. Они должны отпустить тело Алены на свободу. А потом уж профком института может заняться своим прямым делом.

Итак, надо вставать и звонить. Сначала Татьяне о ее маме Маргошке, затем Соне – о родственниках Алены, хотя второй звонок может и не понадобиться. Потом надо позвонить милиционеру Шустову и узнать о похоронах – вроде она теперь не чужая для этого странного семейства. Надо ли говорить Шустову о визите Ларисы и ее просьбе молчать? Пожалуй, пока не надо. Он ведь и не требует, чтобы Лидочка все говорила. Забвение и в его интересах – скорее можно будет закрыть дело. Мало ли теперь в Москве бандитов, которые друг на дружку наезжают?

Особой спешки не было – тем более что Лидочка чувствовала себя разбитой, усталой, вообще состояние было такое, как будто день уже клонился к закату, и Лида весь этот день грузила кирпичи.

Телефон зазвонил снова, когда Лидочка была в душе. Еще раз он позвонил, когда она вытиралась, но не успела до него добежать.

Лидочка поставила чайник, засыпала в кастрюльку «Геркулес» и сама позвонила Татьяне.

Никто не подошел.

Странно, она была убеждена, что Татьяна еще дома. Но, с другой стороны, не исключено, что той стало страшно ночевать в квартире, где только что умерла ее дочь, и она бежала оттуда к себе на дачу. Лидочке стало жалко старуху – лучше бы уж ко мне пришла.

Тогда Лидочка позвонила Соне. Соня обрадовалась звонку и сразу принялась рассказывать, как она пришла в институт, и как она все организовала, и как все теперь смотрят на этого Осетрова. Как на прокаженного!

Соня еще не знала, когда похороны, она сама собиралась позвонить Шустову или следователю, с которым, оказывается, вчера встречалась, и он произвел на нее весьма благоприятное впечатление. Он склонен закрыть это дело и ограничиться моральным осуждением. Хотя она, Соня, привлекла бы Осетрова. За доведение до смерти хорошего человека!

– Соня, скажи, пожалуйста, – попросила Лидочка, когда рассказ Сони выдохся. – Шкатулка, о которой ты рассказывала и которая пропала из квартиры Алены – откуда она у нее появилась?

– Я же тебе сказала: от бабушки Маргариты, – уверенно ответила Соня, подтвердив Лидочкины мысли. – Из хибары.

– Это еще что такое?

– А это прошлое дружного семейства Флотских, – ответила Соня. – Когда наша Аленка подросла и ее мамаша Татьяна добыла квартиру только для себя, то Маргарита вообще уехала из Москвы. И последние годы бывала здесь только наездами. У нее была идея, что Аленке не светит замужество, если она будет существовать в однокомнатной квартире с древней бабусей.

– Ну не такая уж Маргарита была древняя, – вступилась за нее Лидочка.

– Ты не знаешь – молчи! Она померла в восемьдесят пятом. Значит, ей было восемьдесят семь, клянусь тебе. Но никакого маразма!

– А как же Аленка согласилась, чтобы бабушка уехала? Ведь за таким старым человеком нужен уход.

– Маргарита сама за собой горшки выносила. До самой смерти. Она и умерла, как говорится, в одночасье. Правда, перед смертью в больницу попала. Но, может, это и хорошо, померла в цивилизованных условиях.

– Цинизм тебе не идет.

– Цинизм никому не идет, но без него не проживешь. Ты меня будешь слушать или намерена читать мне нотации?

– Говори, я слушаю.

– Когда Татьяна подкинула Маргарите младенца, Маргарита решила, что Аленке нужен свежий воздух. И записалась в какое-то садовое товарищество. Построила там хибару, это называлось финский домик, не слыхала?

– Слыхала.

– Развела малину, салат и несколько лет пасла там Аленку. Потом Аленке это надоело, а Маргарита привыкла к своей хибаре, пропадала там круглый год, морозоустойчивая бабка была. А когда она померла, хибара перешла к Аленке.

– И там была шкатулка?

– Там все Маргаритины вещи были – как склад. А когда Маргарита умерла, Аленка кое-что перевезла в Москву. Вот и шкатулку перевезла. Только, конечно, всякие бумажки из нее вытряхнула. И все это погибло.

– Почему ты так думаешь?

– Я не думаю – я знаю. Два года назад в хибару какой-то дебил залез, мы зимой редко там бывали – только когда на лыжах собирались. Этот бомж там костер развел – и сгорела наша родная хибара. И все, что в ней было. До самого подвала.

– А потом?

– А почему тебя интересует, что было потом?

– Ты думаешь, что дневники тоже сгорели?

– Никакого сомнения. И Маргаритина библиотека сгорела, и все ее письма.

– А потом?

– А потом суп с котом. А на второе кошка с картошкой, как говорит моя легкомысленная мамаша. Откуда у Аленки деньги новую дачу строить? Так и осталось пепелище.

– Значит, ты думаешь, что там искать нет смысла?

– Я убеждена.

– Жалко. А я надеялась… Прости, а не могут дневники храниться где-нибудь в квартире Алены?

– Не будь тупой! Квартира Алены – восемнадцать жилых метров, высота потолка два восемьдесят. Кухня шесть метров – какого дьявола человек будет хранить там чужие тетрадки?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. Оставь надежду всяк сюда входящий. Читала?

– Читала.

– А я не читала. Если по телевизору не показывали – для меня пустое место. Вся мировая литература. Еще вопросы есть?

– К сожалению, нет.

– Тогда я в институт побежала. У нас сегодня должны компенсацию давать. Привет, до встречи…

Теперь оставалось сделать еще один звонок.

Лидочка набрала номер Шустова.

Лейтенанта на месте не было.

Инна Соколовская не могла ответить, когда он вернется.

Лидочка стала решать для себя проблему: то ли сесть работать, то ли пойти по магазинам, раз дома не осталось ничего съестного.

Ее раздумья прервал еще один телефонный звонок. На этот раз она сразу подняла трубку. Это был лейтенант Шустов.

– Ну вот, а я уж волнуюсь – звоню два часа, никто не подходит, хотел патрульную посылать.

– Ничего особенного у меня не случилось. Никто на меня не напал.

– Вы меня радуете, – сказал лейтенант.

– А я вам тоже звонила, но не застала.

– Какие проблемы?

– Мне нужно узнать, когда собираются хоронить Алену. От этого могут измениться мои планы на ближайшие дни.

– Пока что я не могу ответить на этот вопрос.

– Что за трудности? – Лидочка уловила в голосе нечто необычное – следовательское, столь несвойственное лейтенанту, даже когда он старался казаться волком следственной службы.

– Ничего особенного, но тело пока побудет у нас. Кое-что выяснилось.

– Что выяснилось?

– Я же сказал – ничего особенного.

– Если ничего особенного, то зачем вы мне звоните?

– Узнать о самочувствии. В интересах следствия.

– Самочувствие у меня нормальное. Так что же у вас произошло?

– Я не могу сказать.

– Ах, бросьте, Андрей! – Лидочка пошла на известную женскую хитрость. Одним ударом она как бы перевела милиционера в разряд своих приятелей. – Бросьте, Андрей. Что-то произошло.

– Вы должны… вы не должны распространять слухи…

– Вы намерены сообщить мне эти слухи?

– А, бог с вами! Завтра об этом все равно все заинтересованные лица будут знать. Я хотел только сказать, что Алена Флотская умерла не от излишней дозы снотворного.

– А от чего же?

– От цианистого калия.

– Как так? Ведь она же травилась снотворным.

– А вот здесь начинается загадка, которую я хотел бы разгадать. То ли она симулировала прием снотворного, желая на самом деле покончить с собой сразу. То ли кто-то подложил ей гранулу цианистого калия. Оба варианта изменяют картину дела.

– Еще бы! Тем более что в первый вариант вы сами не верите – зачем человеку, который и так решил умереть, притворяться, что он умер не так, как было на самом деле.

– Да, сомнительно, но я должен рассмотреть все варианты.

– То есть у вас есть подозрение, что ее убили?

– Да, понадеявшись на то, что мы удовлетворимся вскрытием, понадеявшись на то, что у нас царит разруха и вскрытия производят чуть ли не ветеринары. Но зря понадеялись.

– Это удивительно и даже страшно.

– И теперь мне очень важно узнать, кто последним видел Алену Флотскую.

– Могу дать вам бесплатный совет, – сказала Лидочка.

– Рад получить хоть что-то бесплатно.

– Поговорите с соседкой Алены по лестничной площадке. Ее зовут Роза, она татарка, сидит дома и смотрит в глазок. Знает все – кто к кому приходил и когда уходил.

– Такая карлица? С круглым лицом?

– Точное описание.

– Воспользуюсь.

– Как офицер и джентльмен вы не должны считать, что мы квиты, а рассказать мне, кто убийца.

– Нет, пока следствие не закончено…

– Тогда и я вам не буду помогать.

– Я испуган, – засмеялся Шустов.

* * *

Подозреваемый был всего один.

Лидочка это понимала, а скоро это поймет и Шустов, если еще не понял. А Соня уверена в этом с самого начала. Правда, она не подозревала о цианистом калии, но моральную вину Осетрова считала аксиомой.

Когда его видела Роза? В шесть вечера. И он пробыл у Алены час. Она умерла ночью, часа в два. А в шесть у нее был Осетров, и они с Аленой ссорились. Алена угрожала Осетрову самоубийством, и тогда ему пришла в голову светлая мысль: если ты угрожаешь покончить с собой, то кончай. Только на самом деле, без игрушек. Он возвратился к возлюбленной ночью. Может быть, она как раз собиралась начать свое действо, а может быть, безмятежно спала… Как он это сделал – покажет следствие. Но мотив убийства у него был, возможности – замечательные. Даже Соня пребывала далеко, на даче. Почти идеальное убийство. И если бы патологоанатом не стал копаться глубже, чем принято в наши дни, возможно, она бы уже была предана земле или огню…

К Шустову Лидочка пришла в два часа. Шустов объяснил необходимость в новых показаниях тем, что до сегодняшнего дня велось дело о самоубийстве, и при современной занятости милиции никто бы не посетовал, если какие-то формальности не были бы соблюдены. Человек умер, наследственных сложностей не возникает, все чисто. Захотела умереть – умерла. Но как только этот дотошный патологоанатом отыскал в ней цианистый калий и мы получили на руки еще одно нераскрытое убийство, следователь тут же потребовал оперативной работы, которой Шустову совершенно некогда заниматься. И если бы не его отношение к Лидии Кирилловне, он бы взял бюллетень по поводу язвы – сил больше нет. Еще в прошлом году собирался поступать в Академию МВД, все возможности были. А в этом году сказали – жди, голубчик, жди. Может – год, а может – два, пока не разгребешь авгиевы конюшни. А ведь древние сказочники – хитрый народ. Рассказали, как Геркулес чистил эти конюшни, не прилагая к тому никаких особых усилий. Но хоть кто-нибудь задал себе вопрос, а что делали дальше обитатели этой конюшни, когда Геркулес уехал на свои другие подвиги? А они продолжали гадить под себя, пока не заполнили конюшни навозом по уши, да вот только Геркулес снова не приедет. Поняли аналогию, Лидия Кирилловна? Отлично поняла. И во сколько мне к вам прийти, господин сыщик? Если не хотите со мной пообедать… У меня в три поездка в управление. В два часа, вас устроит?

В маленькой комнате было тесно, потому что на стуле перед столом Инны Соколовской сидела наглого и грозного вида девушка, каждое второе слово ее было матерным. Шустов был зол и сказал Инне:

– Может, вам в КПЗ пойти поговорить?

– Помолчи, падла, – огрызнулась девица.

– Я не могу так работать.

– Товарищ Дзержинский учил нас, – неожиданно возразила Инна, – не давать воли дешевым сиюминутным эмоциям, потому что нам приходится разгребать авгиеву конюшню капитализма.

– Опять авгиеву конюшню! – воскликнул Шустов, но Соколовская, конечно же, не поняла, что имел в виду ее коллега.

– Мы заканчиваем, – уже более миролюбиво сказала Соколовская и велела своей жертве снизить голос на полтона, причем так грозно, что девица стала говорить полушепотом.

– Давайте еще раз пройдемся по вашим показаниям, – предложил Шустов. – Ведь любая деталь теперь может приобрести иное звучание. Пока все думали, что в этом деле участвовал один человек, мы и вели себя соответственно.

– Кто один?

– Пострадавшая, кто же еще? Алена Флотская. А теперь у нас есть и убийца.

– Это тоже ваше предположение. И только.

– Лида, – убедительно произнес лейтенант, забыв произнести отчество свидетельницы. Следовало поставить его на место, но как? – Лида, я сейчас исхожу из презумпции, что он был. Но если мы выясним, что в упаковки со снотворным в качестве бесплатного приложения вкладывается цианистый калий, тогда все претензии будут к аптеке. Я ясно выразился?

Ой, да ты кокетка! Или это называется кокет? Не надо соблазнять меня, лейтенант, я в десять раз тебя старше, я старая мудрая змея, у меня муж в Каире совершает невиданные открытия в области коптского искусства. А впрочем, есть что-то приятное, когда на тебя так смотрит восторженными глазами молодой лейтенант Шустов.

Они вместе с лейтенантом еще раз прошлись по всей ситуации, начиная со встречи в электричке, обсудили ее визит к Татьяне, закончив воспоминания тем, как Соня выскочила с адресом в руке и спасла Лидочку от усатого бандита.

– Вы что же, допускаете, что Соня – лучшая и единственная подруга Алены, могла встать ночью, добежать до шоссе, схватить там попутку, доехать до Васильевской, разбудить подругу, уговорить ее скорее покончить с собой, отравить, вернуться обратно на дачу и с ранней электричкой снова уехать в Москву? Очень сложно.

– Очень сложно, – согласился Шустов.

– Да я твоего Семенова в рот!.. – воскликнула вдруг девица за соседним столом, Лидочка даже обернулась – они сидели с девицей спинами друг к дружке.

Лидочка перевела дух, Шустов постарался не улыбаться.

– Продолжим наши рассуждения, – произнес он. – Получается все же, что Софья Пищик совершить убийство не могла.

– И Татьяна Флотская не могла.

– При условии, что они не находились в сговоре.

– Андрей Львович, одумайтесь!

Проходя, девица толкнула стул, на котором сидела Лидочка. Он мешал ей пройти как королеве. Инна сказала:

– А что поделаешь, с таким материалом нам приходится работать!

Как будто Шустов был виноват в том, что ему достался другой материал.

– Значит, у нас с вами появляются другие кандидатуры, – подытожил Шустов.

– Не у нас с вами, а только у вас, Андрей Львович, – сделала ему выговор Инна Соколовская. – А я пошла обедать. Вернусь через час.

Инна двинулась к выходу и в дверях столкнулась с высоким бледным седым мужчиной в хорошем, но не новом пальто, с рюкзаком в одной руке, пыжиковой шапкой – в другой.

– Могу я видеть Андрея Львовича Шустова? – спросил он.

– Что еще такое? – спросил лейтенант.

– Вы меня вызывали. Я Осетров. Олег Дмитриевич Осетров.

– Подождите в коридоре, я занят, – сухо ответил лейтенант.

– Но вы же меня на четырнадцать часов вызывали. У меня дела, я спешу, сейчас уже половина третьего.

– Я скоро освобожусь, подождите.

– Учтите, – повторил седой мужчина, – я спешу.

Он исчез.

– А вот и главный подозреваемый, – сказала Лидочка. – Чего же вы не сказали, что его вызывали?

– Было бы удивительно, чтобы в этих обстоятельствах я его не вызвал.

– Но у нас с вами все ясно? – спросила Лидочка.

– Лидия Кирилловна, у меня есть соображение, о котором я потом вам скажу, – лейтенант говорил, понизив голос, опасаясь, что его могут услышать в коридоре. – Подождите несколько минут. Я с ним быстренько поговорю, а вы у двери посидите. Потом я вам еще два вопроса задам – и все, расстаемся.

– Какие вопросы?

– В зависимости от результата моей беседы с гражданином Осетровым. Ну подождите, а?

– Ох, что вам будет от Соколовской, если она узнает, что вы так откровенны со свидетелями! А вдруг это я убила Алену?

– Зачем? – совершенно искренне спросил лейтенант. – Ее вы не знали, она бы вас вряд ли пустила ночью к себе. Никаких мотивов не вижу.

– Мотив – шкатулка, которая меня очень интересует. А все возможности у меня были: муж в отъезде, никто меня не контролирует, хоть всю ночь гуляй.

– Кстати, я бы на вашем месте после наступления темноты не гулял, – строго указал милиционер. – Наш район – не самый безопасный.

– Плохо работаете, лейтенант, – отметила Лидочка и поднялась.

– Когда это дело будет раскрыто, – ответил Шустов, – вы сами признаете, что мы работаем профессионально.

Интересно, подумала Лидочка, выходя из кабинета, какая у него биография, что кончал, как живет, – он же для нее теперь стал не просто лейтенант, а самый настоящий Знакомый Лейтенант.

Осетров поднялся, когда увидел, что дверь в кабинет открывается.

– Можете заходить, – сообщила Лидочка и поняла, насколько ситуации в жизни схожи – ведь это больше всего похоже на поликлинику. Вот она вышла от доктора, а следующий зайдет, и его спросят: что беспокоит? И начнут выяснять, что там, в нем, не в порядке.

Лидочка уселась на стул, освобожденный мужчиной, которого и она, и Шустов полагали основным кандидатом в убийцы.

Дверь в кабинет была закрыта. Но дверь-то была фанерной, и со стула, на котором раньше сидел Осетров, можно было отлично слышать все, что говорилось внутри. Голоса звучали настолько явственно, что Лидочка всполошилась, не сказали ли они с Шустовым лишнего, чего Осетрову слушать не положено. Впрочем, лейтенант говорил вполголоса – видно, он знал, что здесь и двери имеют уши.

Голоса изнутри переплетались, наезжали друг на друга, потому что Шустов, заполняя бланк допроса, выяснял имя, отчество и так далее.

Осетров Олег Дмитриевич, тысяча девятьсот тридцать девятого года рождения, старший научный сотрудник Института тихоокеанских проблем, проживает… еще какие-то вопросы.

Лидочка отвлеклась, потому что представила себе, каково сейчас этому немолодому человеку, которого ей так трудно было представить убийцей, точно так же как Татьяну или Соню. Знала она такие ситуации затянувшихся романов, в которых молодая женщина переоценила свои силы или бросилась в последний бой с опозданием – такие романы умирают мучительно, со скандалами и угрозами, особенно если Алена была истеричной натурой. Но никто в нашей действительности не убивает женщин, даже если они угрожают твоему общественному положению. К тому же одного взгляда на Осетрова Лидочке было достаточно, чтобы почувствовать его растерянность и страх. Его поведение выдавало в нем человека, никак не способного к решительным поступкам. Если бы он и положил Алене куда-то, допустим в чай, цианистый калий, потом сам бы вызвал «Скорую»…

– Олег Дмитриевич, я пригласил вас, чтобы получить показания о смерти гражданки Флотской Алены Сергеевны, – произнес голос Шустова. – Вам знакома она?

Осетров откашлялся.

– Да, – сказал он и снова откашлялся, – простите, я немного простужен. Да, мы вместе работаем, в одном отделе.

Мимо Лидочки прошли, разговаривая, два милиционера, поглядели на нее, будто заподозрили в том, что она подслушивает допрос, но, наверное, ей это показалось. Из-за них Лидочка пропустила часть разговора.

– Значит, вы не отрицаете особых отношений с покойной? – спросил Шустов.

– Да, мы были с ней дружны. У нас было много общих интересов.

– И вам приходилось навещать ее в квартире на Васильевской?

– Да, о господи, ну конечно же! – тут Осетрова словно прорвало. Потому что он до этого момента сопротивлялся, как бы исполняя ритуал – если тебя вызвали на допрос и даже если ты заранее решил признаться во всем, все равно первое время, подчиняясь инстинкту самосохранения, ты сопротивляешься, запираешься, словно девушка, добровольно пришедшая на свидание, но оберегающая последние бастионы своей чести.

– Я все вам расскажу, только оставьте меня в покое. Я не менее вас травмирован этой трагедией. Я был дружен с этой женщиной, да, вы можете написать на меня, куда вам угодно, – может быть, я был единственным человеком на свете, который ее понимал! Вот именно! Я все сказал. Теперь пишите, забирайте меня, сообщайте, делайте что хотите…

– Куда писать-то? – спросил лейтенант. Он мог становиться наглым, если человек ему не нравился.

– Как куда?

– А кому есть дело до вашего морального облика? Может быть, вашей жене?

– Только не ей! Она уже столько пережила! Вы не представляете.

– Очевидно, по вашей вине, – заметил лейтенант.

– Скорее по вашей, – отрезал Осетров. Голос у него был злой. – Я лишился любимой работы, я тяну от получки до получки, живу на жалкую зарплату, и вы это полагаете моей виной?

Возможно, лейтенант не знал о цэковском прошлом Осетрова. Он замолчал, чем лишил Осетрова главного оружия – возможности яростно спорить.

В возникшей паузе Лидочка физически ощущала неудобство, которое испытывал за стенкой Осетров. Он пришел сюда в полном смятении – одновременно желая действовать, сопротивляться, жаловаться, понимая в то же время, что его славное прошлое здесь ему лишь мешает.

Первым не выдержал молчания Осетров.

– Так зачем же вы меня вызывали? – спросил он с остатками гонора в голосе.

– Вы приглашены сюда, – вежливо ответил лейтенант, – в качестве свидетеля по делу о смерти Елены Сергеевны Флотской. Я вас уже ознакомил с вашими правами и обязанностями.

– Товарищ следователь, меня сейчас не интересуют права и обязанности. Надеюсь, меня ни в чем не подозревают?

Опять пауза.

Не хотела бы Лидочка оказаться на месте Осетрова.

– Ну? – раздался голос Осетрова.

– Вы о чем? – спросил Шустов.

– Так вы будете меня допрашивать или нет?

– Гражданин свидетель, – Шустов несколько сменил тему, – расскажите мне, пожалуйста, когда и при каких обстоятельствах вы в последний раз видели гражданку Флотскую.

– Алену?

– Если вы ее так называли, то Алену.

– За два дня до ее смерти.

– Как вы узнали о дне ее смерти?

– На следующий день после смерти в институт примчалась ее подружка Соня Пищик, чтобы сообщить о самоубийстве Алены, причем она сделала это так, чтобы все обратили внимание на меня – словно именно я довел ее до самоубийства.

– А это так и было?

– Не повторяйте глупостей, молодой человек, – ответил Осетров. – Наши отношения с Аленой не давали никаких оснований полагать что-нибудь подобное!

Ну вот, подозреваемый приходит в себя – он уже спокойно врет. Словно Шустов ничего не знает.

– Есть другие мнения, – сказал лейтенант. – Продолжайте.

Спокойствие милиционера раздражающе действовало на Осетрова. Если он и был готов сопротивляться, то теперь ему, должно быть, показалось, что все это бесполезно.

– В последний раз я видел Алену Флотскую… в отделе. В явочный день, в среду.

– Да я не о среде спрашиваю, – озлился тут Шустов, – я говорю о дне смерти Флотской. Меня не интересуют ваши отношения дома или на работе – меня сейчас интересует только смерть Флотской. Неужели вам на нее наплевать?

– Ну как вы смеете так утверждать!

– Это вы меня наталкиваете на такую мысль.

Соколовская быстро прошла по коридору, толкнула дверь, вошла. Внутри сразу наступила тишина. Потом голос Шустова произнес:

– Инна Борисовна, я тебя очень прошу, побудь где-нибудь… в коридоре. У нас разговор.

– Еще чего не хватало! – возмутилась Инна и тут же вышла в коридор.

Она уселась на соседний с Лидочкой стул и тоже стала слушать возобновившуюся беседу Шустова с Осетровым.

– У меня есть показания свидетелей, – сказал Шустов, – что вы посетили Елену Флотскую в день ее смерти в восемнадцать часов вечера. Вы подтверждаете или отрицаете этот факт?

Наступила еще одна пауза.

– Это тот самый… любовник? – шепотом спросила Соколовская.

Лидочка кивнула. Соколовская вынула из сумки роман «Роковая страсть» с графиней или герцогиней на обложке и принялась читать.

– Да, я заходил к Алене, – после долгой паузы произнес Осетров. – В тот вечер… два дня назад.

– Ваш визит имел отношение к последовавшему затем самоубийству Алены Флотской?

– Да вы с ума сошли!

– Тогда расскажите, зачем вы пошли к ней вечером?

– Она мне позвонила.

Осетров отвечал теперь ровным, каким-то равнодушным голосом, словно сдался на милость победителя.

– С какой целью позвонила? – Вопрос последовал после паузы, наверное, Шустов записывал ответ.

– У нее было плохое настроение, она попросила меня прийти и поговорить.

– Почему именно вас?

– Я уже сказал вам, что мы были с ней дружны…

– И вас не смущала разница в возрасте?

– Наша дружба не переходила известных границ!

Вот сидит мужчина и предает женщину, гневно думала Лидочка, понимая притом, что никаких оснований гневаться у нее не было. Алена уже мертва, ей все равно, а Осетрову возвращаться домой и в институт. И ему-то страшно.

В коридоре появилась еще одна женщина.

– Вы к лейтенанту Шустову? – спросила она Соколовскую, которая читала роман «Роковая страсть».

– Посидите, – сказала Инна.

Вновь пришедшая оказалась Розой, соседкой Алены. Когда ее успел вызвать Шустов – Лидочка не заметила. Но татарка могла понадобиться ему в любую минуту.

Лидочка уже поняла, что Шустов рассматривает Осетрова как главного подозреваемого. Но для этого ему надо доказать или заставить Осетрова самого поведать о том, как он приходил к Алене ночью. Инна отложила книжку, заложив ее указательным пальцем.

– Расскажите, что происходило во время вашей вечерней встречи с Аленой Флотской.

– Ничего особенного, мы разговаривали.

Роза вдруг узнала Лидочку.

– И вас тоже? – спросила она.

– Потише, – осадила ее Инна, словно они сидели в консерватории.

За дверью продолжался допрос.

– Значит, вы приезжаете вечером, после работы, где вы могли разрешить все ваши деловые проблемы, к своей молодой сослуживице просто поговорить.

– Да, – ответил Осетров. – У людей бывает нужда в беседе, в утешении старшего товарища.

– Надо ли понимать, что вы приехали к ней в качестве старшего товарища?

– Что за странная постановка вопроса? Я не вижу оснований для иронии.

– Вы пожилой человек, у вас семья, у вас есть внук.

– Два внука.

– Два внука… Но вы дружите с молодой одинокой женщиной, посещаете ее квартиру, чтобы она могла побеседовать с вами как со старшим товарищем.

– Я вас понял! – возмутился Осетров. – Понял, что вам удобнее и проще питаться слухами и сплетнями, которые распространяются в институте, в основном с помощью и посредством ее подруги Сони Пищик, которая, к сожалению, работает в нашей библиотеке.

– И никаких оснований к сплетням вы не давали.

– Нет!

– Ой, врет же! – возмутилась Роза. – Ведь врет, он же ходил к ней, они даже в дверях целовались.

– Погодите, – снова оборвала ее Соколовская.

Круглое личико Розы излучало радость кошечки, прижавшей лапкой мышь.

– Хорошо, – произнес сыщик Шустов, – более подробно с вами обсудит эту проблему следователь прокуратуры, который ведет это дело. Моя задача проще – я сейчас как бы собираю мнения, смотрю, кто, когда, где был. Значит, гражданке Пищик доверять не следует?

– Соне? Ни за что!

– Так я ей и передам. Сведения, которые она сообщила, являются чистой ложью. Гражданин Осетров не имел близких и интимных отношений с потерпевшей.

– Не имел.

Опять была некоторая пауза, значит, Шустов записывал ответы Осетрова.

Потом Шустов деловито и как бы между делом спросил:

– А что вы в шкатулку положили?

– Куда?

– В шкатулку. В шкатулку крупного размера, тридцать два на двадцать четыре сантиметра, изготовленную из карельской березы, которая стояла на комоде.

– Я вас не понимаю.

Голос Осетрова звучал настолько неубедительно, что любому понятно было, что он просто тянет время и соображает, продолжать ли запираться или сменить пластинку.

– Значит, все-таки подсмотрела, – сказал он.

– Подсмотрела, – согласился Шустов.

– Это он про меня, – прошептала Роза. Она догадалась и была этим горда.

– Хорошо, я все расскажу. Совершенно честно, но попрошу вас, по крайней мере пока, не записывать мои показания. Примите их в устной форме. Я, в силу своего общественного положения, не могу позволить себе появиться в суде, даже просто свидетелем. Мое прошлое вызывает ко мне вражду со стороны так называемых демократов. Это объективная реальность. До сих пор звучат призывы к ликвидации членов коммунистической партии. Я же был одним из ее руководителей.

– Правда? – тихо спросила Соколовская.

Может, она тоже тайная или явная коммунистка?

– Врет, – ответила Лидочка. – Он был чиновником в ЦК. Таких там пруд пруди.

– Наверное, вы правы, – согласилась Соколовская, – хотя в любом случае интереснее, если ты поймала в чужой постели министра или члена Политбюро.

– Мы тут ни к чему не призываем, – заметил Шустов. – И уж я буду решать, что включать в протокол, а что не включать. Как мне кажется, гражданин Осетров, вы здесь не в таком положении, чтобы ставить мне условия.

– В таком случае я ничего говорить не буду.

– Уж лучше говорите, – возразил Шустов.

– Правильно, – подтвердила его слова Роза, – чего уж там.

– Хорошо, – сдался Осетров. – Я подтверждаю. У меня были интимные отношения с Аленой Флотской, однако я должен вас предупредить, что не являлся их инициатором. Я и не думал ухаживать за молодой женщиной, у меня нет таких склонностей. Но дело в том, что в тот период жизни, три года назад, я находился в подавленном состоянии после разгрома нашей партии и потери места, положения, даже уважения товарищей… Честно говоря, вы можете представить ситуацию, когда еще вчера вы вызывали на ковер директора института, а сегодня должны отчитываться перед заведующим отделом? И еще быть благодарным этим людям за то, что они вас не вышвырнули на улицу… Поймите меня правильно: я остаюсь высокого мнения о моих коллегах. Им ведь тоже было нелегко – пригласить меня, когда идет охота на ведьм, когда само слово «коммунизм» подвергается надругательству…

– Вы могли бы конкретнее? У меня много дел, – прервал его Шустов.

– Я хочу дать вам общую обстановку, в которой произошло мое сближение с Аленой Флотской. Алена была в те дни редким существом, которое, казалось, меня понимало. Я принял ее маневры за чистую монету, потому что моя душа стремилась к какому-то очищению. Я понятно выражаюсь?

– Для меня – понятно, – ответил Шустов. Инна хмыкнула.

Осетров не уловил иронии Шустова. Он слышал только себя.

– У меня было мало женщин, я всегда старался оставаться добрым семьянином, сохранять верность моей супруге.

Еще бы, у вас с этим было строго, подумала Лидочка.

– Но все же бывали исключения? – съязвил Шустов.

– Очень редко. В длительных командировках, вы понимаете?

– И что же произошло с Еленой Сергеевной?

– Мне показалось, что она выгодно отличается от других молодых женщин своей образованностью, чуткостью, открытостью…

– Я вас слушаю, продолжайте.

– Я пытаюсь вспомнить, понять… как это произошло.

– Наверное, на каком-нибудь юбилее, дне рождения, празднике? – пришел на помощь Шустов.

– Почему вы так подумали?

– Потому что обычно интеллигенты выпивают на службе, потом говорят о политике, а потом едут к любовницам, – сказал Шустов.

– Ну, вы упрощаете, – возразил Осетров.

– А если усложнить?

– Усложнить?

– Давно вы стали любовником гражданки Флотской?

– Господи! – вырвалось у Осетрова. Лидочка поняла, как одним ударом Шустов уничтожил и опошлил все еще сохранявшиеся руины романтической любви. От нее ничего не оставалось три дня назад, но теперь она, возможно, начала вновь воздвигаться в воображении Осетрова. И тут на пути тебе попадается прожженный, насквозь циничный милиционер.

– Вы встречались у нее на квартире? – Шустов торопил события.

– Да, – прошелестел Осетров. Женщины под дверью еле различили ответ.

– Это продолжалось…

– Около трех лет.

– Вы ездили вместе на курорты, в круизы, за рубеж?

– Помилуйте! – воскликнул Осетров. – Откуда у меня на это средства?

– Она предложила вам покинуть семью?

– Она этого не предлагала. У нас были отличные отношения.

– То есть вас это устраивало – любовница с отдельной квартирой, куда можно ходить, когда вам удобно, никто не мешает.

– Вы не имеете права вести допрос в таком тоне! Это пытка.

– А ты как ее пытал? – сурово произнесла Роза. – Я все лейтенанту расскажу, я женщина честная, я врать не буду, она на лестницу за ним бегала, она на него кричала, что жить не может.

– Так я и думала, – вынесла свой вердикт Инна Соколовская, поправляя погон.

– Могу ли я записать от вашего имени, – услышали они голос Шустова, – что «наши отношения ничем не омрачались, и мы не намерены были их изменять»?

– Если вам так удобно, записывайте.

– Почему же она угрожала покончить с собой?

– Она? Угрожала?

– У меня есть на этот счет показания различных людей.

– Ложь!

– Я могу устроить вам очные ставки, – пообещал Шустов.

– Как так? Разве меня в чем-нибудь обвиняют?

– Я вас допрашиваю как свидетеля. Но вы свидетель, который говорит неправду.

– Опять подруга Соня?

– Сейчас пойду туда и скажу все, что думаю, – решила Роза.

– Погодите! – попыталась остановить ее Соколовская.

Соколовская была жилистой, как стайер, но и она с трудом удерживала охваченную яростью Розу.

– Не только она, – сказал Шустов.

– Но кто еще? Если вы не скажете, я вынужден буду уйти.

– Тогда я вас задержу.

– Только посмейте!

Слышно было, как подвинулся стул.

– Да постойте вы! – Шустов, видно, тоже поднялся. Но опоздал.

Дверь распахнулась, и в коридор выбежал свидетель Осетров.

Менее всего на свете он ожидал, что именно в тот момент махонькая Роза вырвется из рук Соколовской и бросится к нему с криком:

– Это он! Это он! Не уйдешь, гад вонючий! Убил девочку, такой хорошей, такой доброй была, все за молоком мне ходила, а ты зачем ходил, удовольствие получал, а она потом плакала на всю лестницу. Я, как мама родная, ее утешала…

Осетров стал отступать к двери. Дверь в кабинет оставалась открытой, и в ней, ничего не предпринимая, возвышался лейтенант Шустов.

– Это провокация! – сообщил Осетров Шустову. Он прижимал к груди зеленый рюкзак. – Это гнусная провокация.

– Погодите, гражданка Хуснутдинова, – мягко сказал Шустов. – Мы с вами еще поговорим. Но я вам очень благодарен, что вы узнали этого гражданина и указали нам на его роль в судьбе потерпевшей.

– Это ты говоришь, что потерпевший, – возразила Роза. – А для меня она уже не потерпевший, для меня она уже совсем погибший.

– Хорошо, хорошо, погодите, через несколько минут я вас приму. А вы, гражданин Осетров, уходите или хотите еще со мной поговорить?

– Я ухожу! – решительно заявил Осетров, но вместо того чтобы уйти, отступил в кабинет и даже затворил за собой дверь.

Слышно было, как скрипят, стучат по полу стулья – мужчины вновь занимали свои места.

– Я чего натворила! – расстраивалась Роза.

– Может быть, ты правильно поступила, – сказала Инна. – По крайней мере, он теперь знает, что соврать ему будет нелегко.

– Вы будете дальше рассказывать? – спросил за дверью Шустов.

– Я не несу никакой ответственности за ее самоубийство! – попытался дать арьергардный бой Осетров, но Шустов не обратил на это никакого внимания.

– Записываю, – сообщил он.

– В последнее время, – сдался Осетров, – мои отношения с Аленой ухудшились. Они, разумеется, не стали враждебными, однако ее требования, капризы стали совершенно невыносимы. Я открытым текстом сказал ей, что не могу на ней жениться, не могу покинуть жену, с которой прожил почти тридцать лет, сына, внуков… Иногда она понимала меня и даже сочувствовала. И, наверное, мы нашли бы с ней какой-нибудь путь к мирному расставанию, но ее подруга Соня Пищик делала все, чтобы изобразить мое поведение в глазах Алены в самых плохих красках.

– Подождите, – попросил Шустов. – Я записываю.

Роза энергично кивала головой, подтверждая слова Осетрова.

– Алена – натура нервная, если не сказать истеричная. Причиной тому ее тяжелое детство, когда ее мать, пустившись во все тяжкие, бросила ее на руках у старой бабушки, девочка росла без отца, она хотела ребенка, работой занималась не той, которая ей подходила… Все мои усилия доказать ей, что вся ее жизнь впереди, что она еще найдет себе и мужа, и отца будущего ребенка… все впустую. Тут были и истерики, и угрозы самоубийства, и даже звонки моей жене. Знаете, как звонят, потом дышат в трубку… а то еще и пустят грязное ругательство. Но это уже Сонькина работа. На службе все уже знали, мне было трудно глядеть в глаза людям… Но ведь и не порвешь так вот, бездушно… У вас можно курить?

– Курите, форточка открыта.

Лидочка догадалась, что последние слова были адресованы Инне, которая вознамерилась было ворваться в комнату и прекратить курение в служебном помещении, но сдержалась.

– Что случилось во вторник, 15 февраля?

– Она позвонила мне и просила приехать. Я не мог, у меня день рождения внука, она отлично об этом знала. Тогда она заявила, что если я этого не сделаю, то она обязательно покончит с собой. Это был чистой воды шантаж, и я не принял его всерьез, но потом пожалел Алену и приехал на минутку. Настроение у нее уже изменилось. Она встретила меня сухо, почти враждебно и сообщила, что на самом деле нам пора расстаться.

– Значит, вы признаете, что находились с потерпевшей в интимных отношениях? – как-то удивительно не вовремя вмешался Шустов.

– А вы об этом еще не догадались?

– Я должен это зафиксировать.

– Да погодите, дайте досказать, потом будете фиксировать, мать вашу!

Слова Осетрова возымели действие. Шустов замолчал.

– Честно говоря, я почувствовал облегчение. И даже как-то воспользовался моментом, чтобы подвести черту под нашими отношениями. Я взял с комода шкатулку. У нее давно стояла на комоде шкатулка, в ней лежали всякие там пуговицы и нитки, сложил, разумеется, с разрешения Лены в нее некоторые вещи, которые мне принадлежали.

– Какие вещи? – недрогнувшим голосом спросил Шустов.

Лидочка вздохнула – все тайны имеют рациональные объяснения.

– Она вернула мне некоторые подарки…

– Бьющиеся? – неожиданно спросил Шустов.

– Почему бьющиеся?

– Да вы подумайте: вот вы пришли в дом к близкому вам человеку, и тот говорит: «Возьми свои подарки, возьми то, что оставлял здесь, помнить о тебе не хочу!» Так?

– Приблизительно так.

– Вы берете с комода шкатулку и высыпаете из нее пуговицы и нитки на комод, а потом складываете в шкатулку ценные вещи. Непонятно.

– Что непонятно?

– Зачем вам понадобилась шкатулка? Неужели в доме не нашлось пластикового пакета?

– Да… Но среди вещей были тяжелые, например, пепельница из нефрита.

– Нет, нет, все равно не получается! У вас с собой был портфель.

– Не портфель, а небольшая сумка, потому что я сказал дома, что иду за хлебом. Совсем маленькая сумка.

– У него маленькая сумка была, – подтвердила Лидочке Роза.

– Ну, взяли бы у Елены Сергеевны какую-нибудь ее старую сумку. А тут – шкатулка! И дома как вы объяснили, что шкатулку принесли?

– Ее никто не заметил, – признался Осетров.

– Ну-ну, продолжайте, – сказал Шустов, который не поверил Осетрову.

– А, в сущности, нечего продолжать. Я ушел. Мне было некогда. А на следующий день узнал о смерти Алены…

– И вы не позвонили ей за весь вечер, вы не беспокоились?

– Знаете, я был зол на нее за эту демонстрацию. И за то, как она себя вела. Кстати, я вспомнил, почему я избрал именно шкатулку. Ведь этот ход мне подсказала Алена. Она так и сказала: сложи все в шкатулку, а потом вернешь… Вот именно…

Врет, врет, подумала Лидочка, жалеет, что не придумал эту версию раньше – она бы так легко все объяснила. И, наверное, Шустов это понимает.

– Значит, вы вернулись домой, – гнул свою линию Шустов, – легли спать и ни о чем не беспокоились.

– Не совсем так. Я беспокоился. Я несколько раз звонил ей за вечер, но было занято, подозреваю, что Алена сняла трубку, у нее была такая манера. Я лег поздно, и мне не спалось…

– А потом?

– А потом… я все сказал…

Опять пауза, наверное, Шустов пишет. Сейчас он попросит свидетеля подписать протокол допроса. И Осетров спокойно уйдет.

Но ведь так нельзя! Неужели не ясно, что Осетров виноват во всем?

Видно, эта же убежденность овладела маленькой Розой.

Колобком она скатилась со стула и ворвалась в комнату Шустова, словно пушечное ядро.

– Зачем неправду говоришь? – закричала она. – Я все видела, я все знаю.

От волнения ее акцент усилился, и она путала падежи.

Инна опять попыталась ее остановить. Лида тоже поднялась, но они с Инной остались в дверях, потому что Роза своим появлением так испугала Осетрова, что он отбежал к окну и прижался к нему спиной. Роза чуть доставала ему до локтя, но она была ему страшна, может, потому еще, что готова была разрушить логическое построение, которое только что, казалось, убедило товарища лейтенанта. Осетров еще не был до конца уверен, в чем состоит угроза Розы, но всей шкурой чувствовал, что погиб.

– Врет он, врет он, врет он! – визгливо повторяла Роза. – Зачем врать надо? Какую шкатулку уносил, если руки пустые были – маленькая сумочка была, а руки пустые. Не брал он эту коробку, гражданин начальник, не брал он ее в тот раз.

– А взял он ее в следующий раз, – закончил эту фразу Шустов, словно заранее знал, что скажет Роза. Будто подстроил так, чтобы Роза все слышала, сидя под тонкой дверью и выступила Немезидой, когда преступнику будет казаться, что ему удалось уйти от правосудия.

– Вот этого я не знаю, не смотрела, но в тот раз он с пустой рукой шел, одна маленькая сумка в руке был… Зачем про ящик говорил?

– Ну, знаете, – нашел наконец слова Осетров, – вы могли и ошибиться, вы все подглядываете, подслушиваете – может быть, в это время вы в соседнем подъезде вынюхивали.

Несправедливые обвинения тяжелее всех переносят те, которым свойственны подобные грехи. Надо было видеть, с каким бешенством кричала Роза, перейдя от ярости на татарский язык, и это придавало всей сцене тем более сюрреалистический характер, так как она наступала на Осетрова, почему-то норовя подпрыгнуть, чтобы вцепиться ему в глаза, а тот был вынужден отступать вдоль стены, пока не попал в угол между стеной и несгораемым шкафом.

– Вы нарочно! – закричал он Шустову через голову маленькой татарки. – Я буду жаловаться министру внутренних дел, а вы еще попрыгаете у меня!

– Гражданка Хуснутдинова, – закричал тут Шустов, – уйдите из комнаты, я вас сюда не звал!

– Как так не звал? – искренне удивилась Роза. – А зачем давал слушать, как он тут врет?

– Я не отвечаю за дефекты строителей, – ответил Шустов. – И попрошу посторонних покинуть помещение.

Никто из женщин помещения не покинул. Только Осетров попытался это сделать, но остановился.

– Я не видела, я спала, – сказала Роза, – но все слышала. Я знаю, когда он к ней второй раз приехал. В два часа ночи. Мой муж, Геннадий Петрович, спросил, ты зачем не спишь? Уже третий час, а я сказала, там, на лестнице, человек есть, наверное, опять хахаль к Алене пришел. А мой муж говорит, ты спи, говорит, у них дела любовные, молодежные. А я говорю, какие молодежные дела у Олега Дмитриевича, если он мне в папы годится? У него внук есть.

– И долго он там был? – быстро спросил Шустов.

– Она меня не видела! – закричал Осетров. – Это все подстроено.

– Я думаю, недолго был, – сказала Роза, – может, полчаса был, может быть, побольше был.

– Пускай все уйдут, – с отвращением произнес Осетров.

– Выйдите, – поддержал его Шустов. – В самом деле, выйдите!

Женщины поочередно вышли из комнаты. Лидочка удивилась тому, как покорно вышла с ними Соколовская. Но, видно, она понимала, что при ней свидетель не стал бы говорить.

И вот они снова уселись в ряд. Розочка в середине. Она все еще не могла успокоиться.

– Зачем он так говорит? – повторяла она. – Убил девушку, да?

Лидочка положила ей руку на плечо, чтобы замолчала. Интереснее было узнать, о чем говорят в комнате.

– Расскажите мне о вашем втором визите к Елене Сергеевне, – сказал лейтенант. Голос его был ровным, будто он не прыгал только что по комнате, отлавливая Розу.

Осетров заговорил мертвым голосом, будто был под гипнозом. Наверно, ему стало все равно.

– Она звонила мне несколько раз, – сказал он. – К телефону подходила жена, Алена бросала трубку… как обычно. В конце концов жене это надоело, и она сказала мне… моя жена многое знает. Я взял трубку, и Алена мне сказала, что ей очень плохо, что она намерена убить себя и хочет со мной попрощаться. Я сказал ей, чтобы она ложилась спать, а завтра я приеду. Это было после двенадцати. Через полчаса она позвонила снова… я как раз мыл посуду. Она требовала, чтобы я приехал. В последний раз. Я наотрез отказался… как каждый бы сделал на моем месте.

– Я не был на вашем месте.

– Шантажу нельзя поддаваться, от этого шантажисты только наглеют.

– Ваша… подруга уже умерла, – сказал Шустов. Наверное, хотел таким образом поторопить Осетрова. А тот вместо продолжения рассказа начал всхлипывать, и было слышно, как Шустов наливает из графина в стакан воду, а Лидочка подумала, что у всех следователей на столе должен стоять графин.

– Я не ложился спать, я ждал нового звонка. И он был. Это был странный звонок.

– Во сколько? – спросил Шустов. – Вы заметили время?

– Примерно в половине второго.

– Расскажите подробнее.

– Она говорила невнятно, я почти ничего не мог разобрать. У меня возникло жуткое подозрение, что она все же наглоталась таблеток. И я подумал – что же со мной будет!

– Вы подумали, что же будет с вами?

– Я сказал жене, что мне надо уехать. Она категорически была против. Она предположила, что это какой-то очередной шантаж Алены. Но я очень испугался. Я позвонил еще раз, но никто не взял трубку… было занято…

– Занято?

– Я сам удивился. Позвонил еще раз… Я представил себе, что она лежит без сознания и не может дотянуться до аппарата.

– Вы поехали?

– Да, я поймал такси… У меня был свой ключ. Кстати, вот, я его хотел возвратить… наверное, лучше вам, да?

– Продолжайте.

– Я поднялся наверх, я позвонил… никто не открыл. Это совершенно ужасно, не дай вам бог… Я увидел, что она лежит… Трубка телефона у нее в руке. Дальше я действовал буквально бессознательно.

– Что вы делали?

Лидочка поняла, что Шустов продолжает записывать.

– Я взял трубку и положил ее на место.

– Почему?

– Не знаю. Но помню, как вытер отпечатки пальцев.

– Вы боялись, что вас заподозрят?

– Это наивно, но мне казалось… я был в шоке… мне казалось, что если убрать все следы моего пребывания там, то обо мне не вспомнят. Ведь мало кто видел, как я сюда приходил.

– Дальше.

– Дальше я стал искать, куда сложить все, что связано со мной. Там были мои фотографии, даже мои часы, которые она хотела отнести в починку, наручные часы… там были мои книги, две книги, я как-то занимался у нее. Потом я пошел в ванную, взял свою зубную щетку и пасту. Я очень чистоплотный человек и не выношу, когда кто-то пользуется моими вещами, и сам не люблю чужих вещей… моя щетка для волос… Я брал только свои вещи, клянусь вам.

– Этим вы ввели в заблуждение следствие.

– Но я был в шоке!

– А потом?

– Потом я ушел. Я положил все в шкатулку, которая стояла на комоде, и ушел.

– Но почему именно в шкатулку?

– Потому что я увидел ее, когда искал, куда же мне положить свои вещи.

– А Елена Сергеевна лежала там?

– Конечно, она лежала. Я старался не смотреть на нее. Я же понимал, что она сделала это нарочно, чтобы отомстить мне за то, что я не хочу на ней жениться. И потому мне надо было перехитрить ее – стереть следы. Да, это не очень хорошо, но это не преступление, и вы никогда не докажете, что это преступление…

– Я не собираюсь доказывать. Этим займутся другие. Я лишь веду дознание, – сказал Шустов. – И меня интересует: когда вы были в первый раз в квартире в тот вечер и Алена выразила желание покончить с собой, вы ничего не подкладывали в коробку с ее снотворным?

– Зачем? Я вас не понимаю…

– Хорошо, к этому мы еще вернемся.

– Что это значит?

– А когда вы приезжали ночью, вам показалось, что она мертва?

– Не показалось! Я пощупал у нее пульс! И сердце… она уже начала остывать.

В кабинете воцарилась тишина. Скрипнул стул…

– Гражданин Осетров, – сказал Шустов после долгого молчания. – Я не буду вас задерживать, хотя, с моей точки зрения, вы остаетесь подозреваемым. И надеюсь, что вы не вздумаете скрываться.

– Боже упаси. А что, есть подозрения, что Алена не покончила с собой?

– Я этого не знаю.

Опять пауза. Потом голос Шустова:

– Я попрошу вас подписаться внизу каждого листа.

– Конечно, конечно… Но если вы думаете… то вы ошибаетесь. Я не могу сказать, что в последние месяцы ее любил, но я очень хорошо к ней относился, и ее смерть… ее смерть для меня потрясение.

– Вы можете идти.

– Ах да, я совсем забыл. Я принес шкатулку. Это же чужая шкатулка. Она вам может пригодиться, как вещественное доказательство. Сейчас достану… такой неудобный рюкзак… Вот она! Держите. Это единственная чужая вещь, которую я взял в квартире у Алены.

– Хорошо, – равнодушно произнес Шустов. – Я выдам вам расписку.

– Не надо, зачем?

– Такой порядок.

«Сейчас он уйдет, – подумала Лидочка, – я войду в кабинет и смогу наконец увидеть эту злосчастную шкатулку. Если это та самая шкатулка. Только пустая…»

Осетров вышел, ссутулясь, быстро пошел по коридору, не взглянув на женщин, которые с нетерпением ждали очереди войти в кабинет. Они были возбуждены и полны любопытства, словно только что возвратились с боя гладиаторов и теперь хотели поделиться с императором Калигулой своими впечатлениями.

* * *

Убегая от Шустова, товарищ Осетров в волнении не подписал акта о сдаче вещественного доказательства в виде шкатулки карельской березы, полированной, имеющей потертости и царапины, размером тридцать на двадцать четыре сантиметра при высоте в шестнадцать сантиметров. Внутри шкатулка неполированная, пустая, без следов пребывания в ней каких-либо предметов.

Женщины, набившиеся в маленький кабинет, рассматривали шкатулку. Роза клялась, что в семь вечера такой шкатулки у Осетрова с собой не было – она бы увидела. А Инна Соколовская, которая тут же принялась поливать из графина цветы, будто они могли высохнуть от присутствия Осетрова, разумно заметила:

– Твой Осетров шкатулку заранее приготовил и в рюкзак поместил, о чем это говорит?

– А о том, – ответил Шустов, который задним числом оформлял протокол сдачи шкатулки, – что, уходя из дома, он был убежден, что придет и все мне честно изложит. А как вошел в кабинет, то его охватило обычное для преступников чувство – желание не сознаваться.

– Не только для преступников, нам об этом еще Муромский читал, в психологии судебной психиатрии, даже свидетелями овладевает страх, и они начинают отрицать очевидные вещи, даже факты, которые не должны им повредить.

– Надо стены красить другим цветом, – заметила Роза. – Такой цвет нехороший, как в тюрьме сидишь.

Роза была права, синий казенный цвет, коричневые шкафы и серый сейф – это была тюремная палитра, враждебная практически любому человеку, а уж тем более тому, кто чувствовал себя в чем-то виноватым. Он понимал, что ему грозит остаться здесь навсегда, – и тут в его организме включались все системы защиты.

– А я почти сразу догадался, что у него в рюкзаке шкатулка. А то бы его с рюкзаком не пустил – мало ли с чем сюда ходить будут? Завтра пулемет принесут… Но здорово я его расколол?

Это была странная сцена, такой не должно быть в милицейском кабинете. Такие сцены могут происходить в адвокатской конторе мистера Мейсона или в кабинете сыщика Ниро Вульфа. Собрались приятели и сотрудники и радуются удаче…

Со шкатулкой в руках Лидочка отошла к окну. Сейчас она откроет ее и увидит мешочек с кусочками темного металла и камни, привезенные когда-то Полиной из Батума, все, что осталось от ее непутевого брата. Как давно это все было… И главное – дневники Сергея Серафимовича.

Пустое… ты нашла шкатулку, шкатулка же представляет, скажем, только сентиментальный интерес. И вряд ли больше.

– Ваша? – догадалась почему-то Соколовская.

– А я с ними и познакомилась, – призналась Лидочка, – потому что искала эту шкатулку. В ней когда-то были наши семейные реликвии. Не очень ценные материально, но дорогие для нашей семьи и для науки.

– Зачем им отдали? – спросила Роза, наслаждаясь собственной причастностью к большому государственному делу.

– Время такое было, до войны еще. Ареста боялись.

– Вот что значит в Бога не верить, – наставительно произнесла Роза. – Бог вас сохранил, а вещи не сохранил. Раз отдали, зачем ему их хранить?

Сентенция не была лишена некоторого смысла, хотя и не утешала. Лидочка держала в руках шкатулку, ей трудно было с ней расстаться. Шустов заметил ее колебания и сказал:

– Закроем дело, отдадим вам, она вряд ли кому понадобится, ведь вещь ваша.

– Когда все кончится, – заметила мудрая Роза, – тетя-дядя прибежит, наследником назовется. Скажет, всю жизнь о такой коробке мечтал. – Роза искренне рассмеялась.

– Что-нибудь придумаем, – сказал лейтенант.

Лидочка с сожалением вернула шкатулку.

– Что же он в ней унес? – вслух подумала Инна.

– А я ему на этот раз поверил, – заметил Шустов. – Он в панике был, хватал то, что ближе всего, под рукой. Если ты комнату бы представляла, то, как войдешь – налево диван и телефон – там она и лежала. Он, конечно, отпрянул. А тут комод. И шкатулка.

– При условии, что он никого не убивал.

– А я думаю, что убивал, – сказала Роза. – Тихий такой, вежливый. Точно, убивал.

– Пока мы ничего не знаем. Будем вести расследование, – решил прекратить дискуссию Шустов. – Сейчас еду в прокуратуру. В связи с вновь открывшимися обстоятельствами будем думать, что делать дальше.

Глава 6

Второе покушение

Хоронили Алену Флотскую через два дня, в воскресенье, 20 февраля. Сначала близкие, включая Лидочку – куда уж теперь от этой близости денешься, – поехали в морг Первой градской больницы.

Морозы уже кончились, может, и насовсем, но поднялся неприятный ветер.

В морге народу оказалось мало. Так мало, что некому было нести гроб до автобуса, который кое-как подобрался задом к лестнице. В высоком, граненом, похожем на внутренность стакана, зале ожидания стены на высоту двух метров были выкрашены в поносный цвет. По стенам, по всему периметру зала тянулись царапины. Труп долго не выдавали, а Лидочка мучилась загадкой – кто и почему царапал стену на высоте человеческого роста. Она наконец не удержалась и спросила Соню. Соня была в черном платке, на рукаве пальто – черная повязка. Непонятно, где она откопала такой обычай, возможно, от членов правительства сталинских времен, правда, у тех повязки были красно-черными.

Соня кинула равнодушный взгляд на стену и пояснила без раздумья:

– К ней крышки гробов приставляют. Привозят и приставляют.

Соня была права. Голубая, кое-как обтянутая материей крышка Алениного гроба была прислонена к стене там, где стояла Татьяна Иосифовна с незнакомой Лидочке приятельницей или родственницей. Помимо них, в гулком зале, с промокшими углами потолка и небоскребами паутин, были и несколько человек из института, и Роза, которая сочла своим долгом…

– Это ничего, что я пришла? – шепотом спросила она.

– Ничего, – ответила Лидочка. – Даже очень хорошо.

Осетрова не было.

Когда наконец велели заходить в заднюю комнату, где толстая женщина за столиком заполняла документы и выдавала трупы, Лидочке пришлось помочь нести крышку гроба, а санитары, которых Сонечка просила помочь за деньги, спешили и, перенеся гроб, ушли обряжать следующего покойника.

В главном зале, куда все прошли постоять вокруг гроба и поглядеть на Алену, в нишах стояли две одинаковые гипсовые, в человеческий рост, женские фигуры в классической манере, обнимающие урны. Видно, их поставили сюда лет сто назад, когда строили морг.

Гроб опустили на каменный стол, и Лида впервые смогла разглядеть женщину, с которой чуть было не познакомилась.

Мертвая Алена Флотская была очень хороша. Перед смертью ее не терзала болезнь и не успела тронуть старость. На вид ей было лет двадцать, не больше – такой, наверное, была гоголевская панночка. Даже здесь, на конвейере, равнодушно выплевывающем покойников в зал, кто-то потратил время и проявил старание, чтобы причесать Алену, даже напудрить – может, это только кажется? – сложить воротничок, завернуть валиком край покрывала… На белом, в голубизну, лице особенно выделялись черные длинные ресницы, губы были чуть розовыми, на чистый лоб упал один из локонов, он оторвался от густой массы волос, как будто хотел остаться живым. Если слова «как живая» имели смысл, так именно в этот момент и именно здесь.

Красота и нежность покойной оказали странное воздействие на всех присутствующих. Впервые в жизни Лидочка увидела, как может плакать агентша, которая до того распоряжалась переносками и заполнением нужных бумажек – очевидно, все были потрясены несправедливостью этой смерти и бессилием ее перед мгновением красоты.

Когда гроб закрыли и перенесли в автобус – на этот раз мужчин было достаточно, потому что пришли два санитара и к ним присоединился шофер автобуса, – Соня, усевшаяся рядом с Лидой, не удержалась, чтобы не сказать правду:

– В жизни Аленка была куда хуже, грубее, даже вульгарнее. Не веришь? Мне лучше знать, я говорю объективно, как лучшая ее подруга.

Автобус ехал недолго, минут десять – ему надо было проехать по Ленинскому, потом свернуть к крематорию Донского монастыря. Там у крематория, как узнала Лидочка от Татьяны, похоронена Маргарита Потапова, и потому есть семейное место для урны, а это очень удобно, потому что если надо будет Аленку навестить, то это два шага от метро, а то теперь все эти новые кладбища находятся за городом, надо истратить целый день, пока доберешься.

Площадка у крематория была расчищена и плотно утрамбована автобусами и людьми, которые сменяли друг друга весь рабочий день. Два автобуса ждали своей очереди. Длинный очкарик из профкома Тихоокеанских проблем вместе с Сонечкой побежал в контору оформлять документы. Начал сыпать снег, он поглощал звуки и создавал мирную добрую атмосферу прощения и спокойствия. Лидочка поймала себя на ненормальном желании скорее пройти внутрь, в зал для прощания, чтобы там открыли крышку гроба и можно было вновь полюбоваться нежной чистотой лица Алены. Если писать спящую красавицу, то писать ее надо с Алены. Но этой мыслью ни с кем не поделишься, нет здесь ни одного человека, настолько близкого, чтобы он не счел тебя сумасшедшей.

Когда их автобус подъехал к крематорию, к нему потянулись люди с разных сторон открытой площадки – оказалось, сюда пришло куда больше людей, чем Лидочка ожидала. История с Аленкой для нее была настолько замкнутой в тесноте квартиры, в коридоре милицейского отделения, что интерес многих чужих людей казался неестественным, и Лидочка вдруг испытала чувство, сродни ревности.

Вряд ли можно было объяснить появление всех этих людей лишь заметкой в газете «Московский комсомолец», где с развязностью желтой прессы под заголовком «Усни, красавица» говорилось о том, что некая молодая сотрудница Тихоокеанского института решила взять в свои руки разрешение личных проблем и кончила дни в морге. В заметке не содержалось ничего, за что можно было подать в суд, но даже Лидочке очень хотелось пойти к редактору и сказать ему, что так не поступают.

Но тут же, подумав, Лидочка поняла причину многочисленности провожающих и появления нескольких венков, что было для нее полной неожиданностью. В тридцатилетнем возрасте смерть еще столь необычна и редка, а связи детства и юности еще свежи и не оборваны, что все последние три дня звонили телефоны в квартирах ее соучеников по школе, по институту. Подруг и бывших соседок обзванивала и Соня, для которой смерть Алены стала самым главным событием в ее жизни. В институте смерть молодой и хорошенькой сотрудницы стала не только сенсацией, ибо каждый понимал связь ее с трагическим романом. К сенсации примешивалось очевидное чувство вины.

Пожалуй, за всю свою жизнь Алене еще не удавалось привлечь к себе такого внимания.

Кремация задерживалась, но никого это не расстраивало, потому что многие не видели друг друга помногу лет и были рады встрече. Люди переходили от группы к группе, почти все подходили к Татьяне Иосифовне и выражали ей свое сочувствие. Приехал даже директор института. Соня прибежала из конторы и сказала, что надо подождать еще минут десять – органист ушел обедать, – потом стала сетовать, что никто не рассчитывал на такое количество, думали, что к Алене придут человек десять, а тут…

– Здесь по крайней мере половина нашего класса, – сообщила она с гордостью.

Тут же она покинула Лидочку и пошла туда, где стояли группой молодые люди ее возраста, в основном в кожаных пальто или шубах – Соня среди них казалась бедной родственницей. Среди соучеников Лидочка узнала Алика Петренко с рукой на перевязи и Ларису. Конечно же, Соня говорила, что они учились с Аленой! Как тесен мир!

Лариса помахала Лидочке. Она была в сшитой из кусочков норковых шкурок дорогой модной шубе и льнула к Алику Петренко так нежно, словно пришла с ним не на похороны, а на конкурс красоты, где ей обещано первое место.

Петренко был центром компании. Самый удачливый и рисковый. И даже те, кто избрал иной путь и даже не заработал себе на кожаную куртку, потому что не чувствовал в том нужды, тянулись к нему, подчеркнуто дружески похлопывали его по здоровому плечу, обнимали, говорили с ним, и Петренко позволял себя трогать и обнимать, как большой дог, снизошедший до маленьких собачек. А так как эта тесная и вполголоса оживленная группа роилась недалеко от Лидочки, она могла увидеть Петренко поближе, чего не удалось сделать несколько дней назад, в то злополучное утро.

Петренко обещал с возрастом стать толстяком, но пока был просто плотен, упруг и розов, но никак не схож с поросенком – это было упрямое напористое и быстрое создание человеческой породы, и при взгляде на него становилось ясно, что попробуй его ущипнуть – пальцы соскользнут с кожи. Несмотря на снег, он стоял с непокрытой головой – его русые волосы уже начали редеть, и потому он зачесывал их на косой пробор.

Лидочку он увидел сразу и тут же вычислил ее, понял, кто она такая, а вернее всего, знал ее давно, – это Лидочка за несколько лет жизни в доме могла и не заметить юношу, ставшего богачом, а он молодую, привлекательную, не шикарную, но классную женщину наверняка видел не раз. И имел о ней мнение. И, может, даже знал о ней больше, чем ей самой того хотелось.

Встретив ее взгляд, он впился на секунду в него светло-карими кошачьими глазами, шевельнув тонкими подвижными губами, как бы здороваясь, улыбнулся, и Лидочка наклонила голову – она была и с ним теперь связана какими-то узами личных отношений, которые существовали настолько очевидно, что он счел необходимым послать к ней Ларису с предупреждением об опасности.

Пришлось ждать еще минут десять, прежде чем наступила их очередь.

Гроб выкатили из автобуса, мужчины двинулись к нему, чтобы внести в приземистое здание крематория, которое в конце двадцатых, когда его построили, было одной из достопримечательностей Москвы, и тогда много писалось о том, что наконец-то большевикам удалось добиться по-настоящему гигиенических условий для покойников.

Краем глаза Лидочка наблюдала за Петренко. Его не было среди тех, кто взялся тащить гроб, но он пошел следом за гробом, близко к нему, неся в левой руке венок. И тут Лидочка поняла, что высокий, весь налитой мышцами, которые с трудом умещались в просторной куртке, парень – телохранитель Алика Петренко. Он шел близко к нему и зыркал глазами – в толпе одновременно было и безопаснее, и рискованней, чем на открытом месте. Поняв, что Алик здесь с телохранителем, Лидочка почему-то успокоилась, как будто не хотела, чтобы на него снова покушались. Но, возможно, у мафиози есть правило – не нарушать кладбищенский покой. Рядом не было никого, кого можно было счесть врагом.

Почти весь зал крематория, до бархатного каната, который отделял подставку для гроба от той ямы, куда гроб через несколько минут опустится, был полон народа. Мужчины сняли крышку гроба и отнесли ее к стене, поставив возле бюста летчика, над которым был прикреплен алюминиевый аэроплан. Летчик разбился еще до войны – это можно было угадать по аэроплану. Лиде пришлось встать рядом с другим бюстом – очень серьезный бровастый мужчина оказался автором проекта крематория. Неужели архитектор считал этот проект делом своей жизни?

Гроб был открыт, люди клали цветы и постепенно из цветов образовался холм. Речей не произносили, но под вялую игру органиста близкие стали подходить и целовать Алену в лоб или просто дотрагиваться до нее.

Лидочка тоже приблизилась и остановилась у гроба, чтобы в последний раз полюбоваться Аленой, которой в жизни не удалось побыть такой красавицей, как в мраморном холоде смерти.

Многие плакали, потому что эта красота подчеркивала дикую несправедливость смерти.

Тут Лидочка наконец-то увидела Осетрова. Он стоял в задних рядах и не делал попытки приблизиться к Алене. Он заметил взгляд Лидочки и задом, задом стал выбираться наружу. Он хотел и быть здесь, и отсутствовать.

Соня решила произнести речь, но Татьяна остановила ее. Она стояла, опираясь на палку, и ее поддерживали с двух сторон родственницы. Татьяна принималась рыдать, и тогда ее утешали, а какая-то пожилая женщина в черном платке доставала капли или порошки и предлагала их Татьяне.

Время остановилось, но потом его неожиданно подстегнул резкий голос распорядительницы похорон, которая сказала со лживым участием:

– Торжественная церемония прощания с дорогим нам человеком и гражданкой нашей Родины Еленой Флотской закончена.

Она нажала на какую-то кнопку, и Лидочке стало страшно, что Алену сейчас опустят в подвал и там окончательно уничтожат. Она мысленно рванулась вперед, Татьяна стала просить, чтобы ее опустили туда, следом за дочерью, громко зарыдала Соня.

Створки ада раскрылись, гроб уехал вперед, потом опустился вниз, и люк закрылся.

Еще с минуту все стояли и ждали, словно гроб еще мог возвратиться, но потом пошли к выходу.

Лидочка шла одной из первых, следом за телохранителем Петренко. Сам миллионер выдвинулся вперед.

Лидочке открылась площадка перед крематорием. Приехал еще один автобус, и возле него стояла кучка старичков. Петренко быстро шел по аллее к выходу, за ним в трех шагах – телохранитель. Рядом, отставая на шаг, спешила Лариса и что-то говорила на ходу. А еще дальше впереди, уже у самых ворот крематория, Лидочка угадала фигуру Осетрова.

И тут от ворот, из-за высокого черного памятника вышел парень в джинсовой куртке.

Лидочка уже настолько уверилась в том, что этот парень – ее личный убийца, что присела на корточки, кто-то налетел на нее, она потеряла равновесие и скатилась вниз по ступенькам. Из-за этого получилась суматоха и шум. Лидочке помогли подняться.

Когда Лидочка встала на ноги, она поняла, что никто из окружавших ее не видел происходившего у ворот.

Только она успела увидеть, что Петренко и его телохранитель промелькнули в воротах и исчезли. Куда же делся парень в куртке, она не поняла. Осетрова тоже не было видно.

– Сейчас к нам, к нам, – приглашала радушно и даже весело Татьяна Иосифовна. – В первую очередь это относится к тебе, Лидочка.

– У меня дела…

– Как ты можешь!

Татьяна стояла у автобуса и говорила:

– Желающие рюмкой водки помянуть мою дочь Алену, прошу в автобус.

В большинстве люди подходили к Татьяне Иосифовне, и она всех благодарила за то, что почтили. Но некоторые полезли в автобус – одноклассники, кто-то со службы, наверное, родственники.

Директор института сказал Татьяне:

– Моя машина стоит у ворот, прошу вас.

– Лидочка, ты со мной? – спросила Татьяна.

– Нет, спасибо, – сказала Лидочка, – я в автобусе.

Ей было страшно проходить между тех кустов, в которых недавно таился и, может быть, сейчас таится парень в джинсовой куртке.

Без гроба, стоявшего недавно в ногах, автобус казался пустым. В автобусе сидели Соня и несколько одноклассников Алены. Они не знали, что случилось с Петренко, потому что кто-то из них спросил:

– А Алик где?

– У него дела срочные, встреча, – сообщила Соня.

– С Рокфеллером, – пискнула одна из одноклассниц, и все засмеялись, но тут же спохватились, что смеяться еще рано.

За спиной Лидочки разговаривали две молодые женщины – бывшие одноклассницы Алены.

– А этот был? – спросила одна. Лидочка догадалась, что вопрос касался Осетрова.

– Такой высокий, седой, красивый. Ты не заметила?

– Нет. Как жалко.

– Мне его Сонька показала. Она его ненавидит.

– Еще бы, лучшая Аленкина подруга.

– А я думаю, что дело в ревности.

– Ну как наша Сонька может ревновать? Пора уж отдавать себе отчет…

– Любовь зла.

– Ты перепутала – это коза полюбила.

Девушки засмеялись.

– А он еще ничего, сохранился, – произнесла одна из них.

– Не соблазняй меня. Я его не видела и не увижу. А правда, что он был секретарем ЦК?

– Не исключено.

– Ну, тогда у Аленки не было шансов.

– А что, если он ее убил?

– Ты что, офигела?

– Ты же знаешь Аленкин характер – что схватила, то мое! А тут пролетела. Он понял опасность и убил ее.

– Она таблеток наглоталась. Это медицинский факт.

– Для кого-то факт, а для кого-то и нет.

– Ты что-то знаешь?

– Если бы знала, била бы во все колокола.

– Ты романтик.

Автобус выехал на Садовое кольцо и, застревая в пробках, пополз к площади Восстания. Интересно, ее переименовали или нет? В переименованиях, охвативших Москву в последние годы, чувствовался элемент игры. Почему-то надо было отнять улицы у Пушкина и Чехова или, допустим, разделить улицу Горького на две – Тверскую и 1-ю Тверскую-Ямскую, внеся этим разброд в умы почтальонов и полную растерянность в воображение приезжих, которые не могли понять, на какую же улицу попали. Но эта твердость в возвращении к временам солидным, православным и даже царьгороховым никак не мешала благополучно существовать могучему кусту Коммунистических улиц, переулков и тупиков на Таганке, Пролетарских, Комсомольских и других порождений большевистского ума. Видно, борьба с Чеховым требовала меньшего гражданского мужества, чем сражение с коммунизмом.

Тем временем разговор подружек на заднем сиденье перешел, как и следовало ожидать, к темам куда более актуальным, чем смерть Аленки Флотской.

– Мне Татушкина говорила, что на Петрика было покушение.

– И что тебе еще эта раззява говорила?

– А что, неправда?

– Об этом лучше не болтать.

– На него наехали?

– На нем висит полмиллиона баксов.

– И не испугался приехать в крематорий?

– Он любил Аленку.

– Значит, наезжали?

– Кто-то, я тебе не буду говорить кто, нанял бандитов. Была разборка, Петрика хотели пришить, но Лариска, та телка, которая с ним сегодня была, его вытащила из-под огня.

– Как Анка-пулеметчица?

Женщины засмеялись. Лидочку подмывало желание обернуться и посмотреть на существ, которые милыми голосами вели такую неженскую беседу. Чувствовалось, они готовы были сами взять автоматы и тут же открыть стрельбу от живота.

– Он собирается рвать на Запад, у него все туда переведено.

– Так он тебе и сказал.

– Каждому жить хочется.

– Тогда они его достанут.

– А может, и не достанут.

Лидочка еле дождалась того момента, когда автобус остановился возле дома на Васильевской. Она поднялась и смогла рассмотреть тех собеседниц, которые только что обсуждали судьбу Петрика. То есть Алика Петренко.

Обыкновенные женщины тридцати с лишним лет, одна из них заметно растолстела и лет через десять станет грузной матроной, вторая, видно, всегда была худенькой, а теперь усохла. Но обе в шубах, перстни на пальцах, схожие сумочки с позолоченными замками и пряжками. Скучные личности, чьи-то жены. Для них самоубийство Аленки и покушение на Петрика – величайшие события года и в то же время обыденность жизни.

В квартирке было чрезвычайно тесно, составили все столы, соединили их досками, скатерти были разномастные, посуду принесли от соседей. Вилки и ножи собирали по всему подъезду, да и обитатели этого подъезда толклись на кухне, зарабатывая право на участие в поминках хозяйственными заботами. Кое-как втиснулись за стол, кому не хватило места, сидели на табуретках в коридоре или теснились в прихожей. Петрик, конечно, не появился. Но все равно Лидочке казалось, что центром внимания остается он – до Алены дела никому не было, за исключением Сони, Татьяны да самой Лидочки.

Роза помогала на кухне, потом носила блюда с нарезанной колбасой, сыром, зеленью и холодными цыплятами. Лидочка сидела напротив большой фотографии Алены над диваном. Ветер взъерошил Аленке волосы, и она пыталась удержать их обеими руками. Очень удачная фотография. Какие у нее были хорошие зубы!

Алена все более становилась абстракцией – это могли быть поминки, а мог быть и десятый юбилей смерти Пушкина, собравший лицейских друзей помянуть великого поэта, хотя никто его таковым не считал, потому что он не сделал карьеры и глупо погиб на глупой дуэли, в которой сам был виноват, о чем можно прочесть в истории Кавалергардского полка.

Бывает такое странное совпадение – «История кавалергардов» лежала на стеллаже, Лидочке надо было только обернуться и протянуть руку. А на открывшейся странице шло описание дуэли другого кавалергарда – Мартынова – и поручика Тенгинского полка Михаила Лермонтова. Авторы «Истории кавалергардов» отдавали должное поэту Лермонтову, но все их симпатии были на стороне Мартынова: «Как поэт, Лермонтов возвышался до гениальности, но как человек он был мелочен и несносен. Эти недостатки и признак безрассудного упорства в них были причиной смерти поэта от выстрела, сделанного рукою человека доброго, сердечного, которого Лермонтов довел своими насмешками и даже клеветой почти до сумасшествия». А на самом-то деле была одна достаточно безобидная шутка о длинном кинжале, который нацепил Мартынов. Об этом Лидочка помнила. Лермонтова надо было убить, и потому для этой роли подошел «добрый и сердечный» Мартынов, который, как вычитала Лидочка из той же «Истории», убив Лермонтова, подошел к нему и по-братски его поцеловал. Из кавалергардов выходили замечательные убийцы.

– Что-то вы зачитались? – спросил мужчина с собачьими, приподнятыми у переносицы бровями и большими брылями – он был либо псом, играющим человека, либо человеком, играющим пса. – Вам положить блин?

Человеку было за сорок, седина тронула его виски и окрасила усы. Он был тяжел, басовит, и Лидочка представила, как он лает – глубоко и редко, а ночью выходит из своей дачи, спускается с крыльца в кусты и там редко и солидно лает, а ему отзываются собаки и собачонки дачного поселка.

Человек положил на тарелку Лидочке холодный блин, на него – столовую ложку кутьи. Лидочка, зажатая между его горячим бедром и острым локтем одной из одноклассниц Алены, извернулась и положила книгу о кавалергардах на место. Загадка – как эта книга могла здесь очутиться?

– Чем вы заинтересовались? – спросил мужчина с брылями.

– Там описано, как убивали Лермонтова, – ответила Лидочка.

– Лермонтова убила тяжелая действительность российского самодержавия, – сообщил мужчина с брылями и представился: – Константин. Просто Константин. И это допустимо, потому что я старше вас ровно настолько, насколько мужчина должен быть старше женщины, чтобы стать ее ровесником.

Лидочке потребовалось несколько секунд, чтобы полностью осознать смысл сказанного.

– Вы вместе работали? – спросила Лидочка.

– Нет, я даже не однокашник.

Соня постучала вилкой о стакан.

– Мы собрались здесь сегодня, – сообщила она, перекрывая тот шум, который возник из-за желания быстрее заморить червячка, – потому что нас объединило общее горе и общая любовь. Мы не могли не явиться сюда, потому что в момент глубокого горя люди собираются вместе, в одну группу, в один рой, в один коллектив…

– Странно, – прошептал одними губами Константин, – бывают же люди, которым обязательно надо подчеркнуть свою монополию на любовь, дружбу, сострадание и даже соучастие в смерти.

– Она была ее лучшей подругой.

– Только не надо это мне объяснять, я это уже знаю, – сказал Константин. – А вы тоже подруга?

– Я на самом деле случайно попала в эту семью за день до смерти Алены.

– Вы ее не знали?

– Нет. Я знаю немного ее мать и знакома с Соней.

– Жаль, вам не повезло. Несмотря на всю истеричность, сумасбродность натуры, несмотря на то, что Алена была искалечена воспитанием, вернее, отсутствием такового, она была личностью незаурядной – ей просто не попался в жизни настоящий мужик, который бы носил ее на руках, но иногда и порол. Так что ей приходилось самой придумывать себе мужчин – одни ее некоторое время носили на руках, но без порки она распускалась, и они бежали от нее быстрее лани, другие старались все чувства заменить поркой – с ней это не проходило.

Сонечка завершила скорбную речь, и все потянулись к рюмкам и поднимали их, разъясняя друг дружке, что чокаться нельзя, потому что пьют за покойницу. Тут кто-то вспомнил, что не поставили рюмки самой Аленке, стали искать пустую рюмку, никому не хотелось жертвовать своей, потом из кухни принесли пустой стакан, наполнили его водкой и сверху положили кусочек черного хлеба.

– Вы так и не представились, – Константин со вкусом выпил свою рюмку, но закусывать не стал.

– Лида, Лида Берестова.

– Очень приятно. А я наследник.

– Я вас не поняла.

– Меня трудно понять без перевода, – улыбнулся Константин, но объяснить ничего не успел, потому что Соня опять стала звенеть по стакану вилкой и объявила, что слово предоставляется любимой учительнице Алены, Клавдии Эдуардовне.

Поднялась физкультурного облика блондинка с волосами, затянутыми назад в пучок с такой силой, что глаза разъехались и омонголились. Физкультурница, которая преподавала литературу, тут же начала рыдать, а ученицы вскочили, чтобы дать ей воды и успокоить.

– Кому и в чем вы наследовали? – спросила Лидочка.

– Я наследовал Маргарите Семеновне Потаповой, это имя вам что-нибудь говорит?

Это имя очень многое говорило Лидочке.

– Извините, я вас не совсем поняла. Вы – родственник Маргариты?

– Нет, даже не родственник.

Тут начала говорить сама Татьяна. Она говорила о безутешной доле матери, потерявшей единственного ребенка. Женщины плакали.

Но уже во время ее речи общий шум за столом, невнятный, приглушенный теснотой комнаты и низким потолком, начал расти так, что к концу речи Татьяне пришлось повысить голос.

– Я бы не приехал, – сказал Константин, – если бы не дурацкая заметка в «Московском комсомольце». Я сначала даже не сообразил, о ком идет речь. А узнал – искренне огорчился.

Татьяна рыдала, ее отпаивали валерьянкой. Разговоры за столом стали громче и веселее. Кто-то вспоминал школьные времена. Лидочка только сейчас поняла, насколько одноклассники перевешивают здесь числом всех других знакомых Алены. Она поняла, что в классе Алена была первой красавицей, а в институте ее первенство уже стало испаряться. На службе круг ее общения ограничивался несколькими сослуживцами. Зато с одноклассницами она поддерживала отноше