/ Language: Русский / Genre:sf, / Series: Славянские хроники (Русалка)

Русалка

Кэролайн Черри


Кэролайн Дж. Черри

Русалка

( Славянские хроники (Русалка) 1)

1

Зима заметно отступала. Янтарные вечера и дневной туман постепенно съедали оставшийся снег, превращая его в бесчисленные лужи. Целый день с крыш и навесов соскальзывали и с глухим стуком падали в последние осевшие сугробы сверкающие сосульки.

Одна, особенно большая, все еще висела на крыше там, где около украшенного петухом крыльца, выходящего на запад, натекла огромная лужа. Где-то совсем рядом раздавался звук, похожий на потрескивание льда. Это тетка Иленка взбивала масло. В это самое время Петр Кочевиков, направив лошадь прямо на крыльцо, решил добраться до сосульки.

Саша Мисаров остановился и, не выпуская из рук полных ведер и затаив дыхание, наблюдал, как падает сосулька.

Лошадь, прогромыхав по деревянному настилу, чуть приостановилась перед мощеной бревнами дорожкой, увязая в грязи, как на грех, всеми четырьмя ногами, а потом ступила на бревна, заливая их грязью. Тут из кухни выскочила тетка Иленка и, размахивая ложкой, начала причитать, вспоминая все силы, начиная от Солнца на небе до великих князей и их наместников на земле.

— Петр! Петр! Ты только посмотри, что ты сделал с моим крыльцом и моим помостом! Ах, Боже мой…

Иленка увидела, что маслобойка упала, а молоко начинает подтекать на крыльцо, и тут же схватила стоявшую в углу метелку.

— Посмотри! Посмотри! — закричал кто-то из молодых парней. — Оглянись, Петька! Теперь тебе не миновать беды!

Метла засвистела в воздухе, Петр подхватил шапку и пригнулся в седле, направляя лошадь в сторону от дорожки, а вместе с ним и остальные хулиганы, среди которых почитай все были сыновья из богатых семей Воджвода.

Они с гиканьем и смехом развернули коней, чтобы поскакать назад, в оружейные залы.

Тетка Иленка загнала Петра в угол между конюшней, изгородью и баней, но ему удалось перемахнуть через стоявшие рядом банные скамьи, и он опять поскакал вдоль покрытой грязью дорожки, выворачивая бревна и обдавая свою преследовательницу с ног до головы грязью.

Вытаращив от неожиданности глаза, Иленка вновь было схватилась за метлу, чтобы возобновить атаку, но вся конная ватага уже опять мчалась по двору, разбрызгивая грязь и разбрасывая небольшие горсти монет.

— Это за маслобойку! — закричал Дмитрий. С очередным взмахом шапки в грязь посыпались новые монеты.

— А это за вино! — закричал Петр, едва не задев резного петуха на воротном столбе у конюшенного двора. Продолжая громко смеяться, он резко откинулся в седле, чтобы не удариться головой о ворота.

Последний комок грязи тяжело шлепнулся об забор, и хулиганы скрылись вдали.

Саша опустил на землю ведра и бросился выбирать из грязи серебро. Он протянул монеты Иленке, которая, к общему удивлению, на этот раз не обрадовалась деньгам.

— Хулиганье! — продолжала выкрикивать она, а затем изо всех сил ударила метлой у сашиных ног. — Прибери здесь все!

Как будто и в этом была его вина. Чаще всего во многом, что бы ни случалось в трактире «Петушок», виноват был именно он, Саша Мисаров. Вот и теперь он был виноват в очередной раз и в том, что разбилась маслобойка, доставшаяся Иленке еще от ее бабки, и что убежало масло, и что Петр Кочевиков и его распоясавшиеся собутыльники вытоптали лошадьми весь трактирный двор, и он стоял среди этого разбоя, словно круглый дурак. Хорошо еще, что Дмитрий Венедиков догадался хоть как-то уладить все на скорую руку, да тетка Иленка не съездила его метлой по-настоящему. А дядя Федор… Он наверняка скажет, после десяти лет терпеливого молчания:

— Зачем мы держим этого непутевого мальчишку?

Петр, тем временем, не чувствовал никакого огорчения по поводу произошедшего. Он был в меру пьян, под ним была добрая лошадь, которую он только вчера выиграл в кости, у него были друзья, и не простые, а со связями, вплоть до двора самого великого князя Микулы. Молодые девицы и женщины влюблялись в него до безумия, лишь только ловили его взгляд или слышали его постоянные остроты. Он был настоящим баловнем судьбы и уж едва ли помнил о таких человеческих недугах, как голод и бедность, и никогда не вспоминал о своих родственниках, которые и сами по много лет не встречались с ним, если не было нужды занять денег.

Он не был, как говорится, рожден для богатства, но по всему было видно, что он умел извлекать пользу из жизни. Он, казалось, не обладал врожденными манерами, но всегда имел запас остроумия и редкую способность к подражанию. Дети из знатных семей Воджвода вполне обоснованно считали, что Петр, по его собственным словам, служил противоядием от скуки и лекарством от чрезмерной серьезности.

Итак, вечер только начинался для веселой компании, которой удалось вполне благополучно покинуть «Петушок».

— Едем вместе с нами на постоялый двор, — сказал Василий.

— У меня есть другие дела, — чуть подмигнув ему, ответил Петр.

Василий всегда понимал его с полуслова и подмигнул ему в ответ, а простодушный или попросту глуповатый Иван спросил:

— Какие еще дела?

Тут Андрей и Василий уже не выдержали и, сорвав с головы шапки, принялись колотить его.

— Но ведь, вот какой мошенник, — сказал Дмитрий, — никак не соглашается назвать ее имя. Кто же это такая, кого наш Петр предпочитает игре в кости?

Тот лишь лукаво улыбнулся.

— Настоящий мужчина никогда не скажет этого, — заметил он и поскакал вдоль Торговых рядов. Ему еще нужно было успеть заменить свою лошадь и купить пригоршню леденцов…

Может быть, из-за теплой погоды, но так или иначе, старый Юришев закончил игру со своими почтенными приятелями очень рано. Это был тот самый вечер, когда очаровательная красавица Ирина, по уверениям ее служанки, должна была быть совсем одна.

Петр обошел дом кругом и, пройдя через калитку девичьего сада, взобрался на крышу бани, а оттуда перелез на лестницу, и по ней дошел до дверей, которые, как его уверяла все та же служанка, будут открыты с того часа, как взойдет луна.

Но уже спустя несколько минут Петру пришлось покинуть дом через окно второго этажа, а старик Юришев с мечом в руке уже бежал по садовой дорожке, огибая дом, и выкрикивал:

— На помощь! Стража! На помощь!

Петр даже упал, когда приземлялся на грязную мостовую, но быстро поднялся и сначала побежал в сторону конюшен, находящихся у трактира «Цветок», в котором он всегда останавливался, но слуги боярина отрезали этот путь, и ему пришлось отступить к восточной стороне дома.

Сюда же спешил и запыхавшийся хозяин с поднятым мечом.

— А, черт! — выругался Петр, делая бросок в сторону. Его нога задела за один из больших цветочных горшков, он упал и, с пронзительным криком, начал переворачиваться, стараясь спастись от бешеных взмахов меча.

— Попался! — кричал Юришев, замахиваясь мечом в очередной раз, в то время как Петр продолжал уворачиваться от сверкающего клинка. Наконец ему удалось, перевернувшись почти на месте, вскочить на ноги. В этот момент в доме распахнулись ставни, и вдоль улицы понеслось:

— Негодяй!

Петр споткнулся об остатки разбитого горшка и почувствовал удар в бок. Он увидел, что рукоятка меча находится невероятно близко от его груди, и тут же взглянул прямо в лицо Юришеву. Оба застыли на мгновенье, будто пораженные шоком от смертельного страха. Петр громко закричал, как только Юришев дернул клинок на себя.

Возможно, что именно шок заставил боярина замешкаться. Петр, обхватив руками бок, спотыкаясь, бросился со всех ног вдоль по улице, прежде, чем стража смогла остановить его. Он бежал прямо на конюшенный двор трактира, и, выскользнув через его задние ворота, оказался в темном переулке. Он стоял в темноте, прислонясь к воротам с наружной стороны, и переводил дыханье. До него доносились звуки, смысл которых не оставлял никаких сомнений: его искали. Теперь и конюшня, и его комната на постоялом дворе будут тщательно обысканы.

Сейчас ему следовало уходить отсюда подальше. Он должен идти не торопясь, чтобы ничем не отличаться от обычных прохожих, но прежде следовало успокоиться, потому что он чувствовал, как тяжело постукивало сердце после борьбы и быстрого бега. Он не ощущал сильной боли от раны, не ощущал и сильного кровотечения, прикладывая к ней пальцы. Это позволяло надеяться, что, скорее всего, рана представляла лишь сквозной порез кожи чуть выше пояса, который, может быть, и разболится к утру, но уже дня через три не будет его беспокоить.

«Чертов старик!» — подумал он. «И эта чертовка Ирина, у которой даже в мыслях не было предупредить его о засаде и которая даже не удосужилась сообщить своей служанке, что ее муж был кем-то предупрежден. Возможно, Юришев и сам уличил ее в происходящем, и сопротивление Ирины было полностью сломлено. И только один Бог знает, что еще она могла рассказать своему мужу…"

В самом конце дороги он заметил всадников и понял, что поиски охватили теперь все улицы и переулки.

— Он убежал, скорее всего, в другую сторону! — прокричал кто-то из них.

В этот момент зазвонил колокол, извещавший об охоте на вора. При этом звуке распахнулись ставни во всех домах переулка.

Петр старался держаться все время в тени, а затем, сопровождаемый собачьим лаем, бросился в чей-то сад. Он бежал, а страх только придавал ему силы и выдержку. Миновав три квартала, он уже со спокойным лицом, уверенной неторопливой походкой заставил себя войти в освещенный фонарями конюшенный двор трактира «Олениха». Там он заплатил молодому конюшему, чтобы тот отнес записку Дмитрию, который должен был находиться в общем зале.

— Мне нужно поговорить с ним, — пояснил он и добавил, чтобы малый ненароком не напугал Дмитрия: — Это записка от его сестры…

Петр надеялся, что конюший не обратил особого внимания на его трясущиеся руки и прерывистое дыхание.

— Поторопись, малый!

Через некоторое время конюший вернулся в сопровождении Дмитрия и указал тому пальцем в самый темный угол. Тогда Петр вышел вперед, чувствуя, как подрагивают его колени и тело пронзает острая боль от раны. Слабость охватила его именно сейчас, когда он надеялся вот-вот получить помощь.

— Ты весь в крови, — воскликнул Дмитрий.

— Это все люди старика Юришева, — сказал Петр. Ему было стыдно признаться, что это сделал сам боярин, и поэтому он старался говорить уклончиво. — Женщину вынудили поступить таким образом, я больше чем уверен в этом…

Он сделал несколько шагов в сторону приятеля, чувствуя, что вот-вот упадет, и попытался ухватиться за Дмитрия. Но тот очень поспешно убрал свою руку и отступил назад, показывая тем самым, что у него нет желания быть замешанным в этом деле.

— Я не шучу, Дмитрий!

— Так, значит, вот почему вся эта суматоха на улицах? А боярская стража? Они видели тебя?

А тем временем, колокол продолжал звонить, напоминая об опасности всем жителям Воджвода.

— Они видели меня, да еще и ранили в бок. Ради Бога, Дмитрий, не будь таким недоверчивым. Послушай, мне нужно где-то спрятаться, пока все не утихнет…

— Но только не у меня! Поищи какое-нибудь другое место, но только подальше от меня! Я не хочу иметь никаких неприятностей, связанных с этим!

Петр, словно в шоке, неподвижно смотрел на Дмитрия.

— Тогда, может быть, Василий…

— Ни Василий, ни кто либо еще! — очень резко сказал Дмитрий. — Это звонит колокол, предупреждающий об охоте на вора. Слышишь? Убирайся отсюда!

— Я хочу сам попросить Василия, — сказал Петр, собираясь было идти прямо на постоялый двор. Но Дмитрий схватил его за плечо и повернул с такой силой, что Петр едва не согнулся от боли.

— Нет, — прошипел Дмитрий. В слабом свете фонарей его лицо напоминало застывшую маску. — Нет! Мы не хотим иметь с тобой дела при подобных обстоятельствах! Подумать только, жена Юришева?! Ведь его двоюродный брат заседает в суде!

— А твоя сестра — княжна…

— Оставь в покое мою сестру! Не впутывай ее в эту историю! Только попробуй упомянуть стражникам ее имя или имя моего отца — и я вырву твое сердце, Петр Кочевиков! А теперь оставь меня! Убирайся отсюда!

Дмитрий быстро поднялся на освещенное крыльцо трактира, а Петр неподвижно смотрел ему вслед, испытывая такое же чувство, какое он только что уже испытал, глядя в лицо боярина Юришева. Он ощутил, как дрожат его колени и подгибаются ноги, будто он израсходовал весь запас своих сил. Возможно, это было следствием того, что ему потребовались дополнительные силы для излишней смелости и решительности, а, может быть потому, что они были просто ограничены, и после всех злоключений сегодняшней ночи, когда он выдерживал удар за ударом, его сил хватило лишь на то, чтобы добраться до постоялого двора, где он надеялся получить помощь друзей. Но, как теперь оказалось, ему больше некуда было идти.

Сейчас он сам должен решиться на что-то. Конюший видел его здесь и наблюдал за его встречей с Дмитрием. И если у Дмитрия из-за этого возникнут какие-то неприятности, то его отец доберется до Петра, где бы тот ни был, и ему не придется рассчитывать на пощаду.

С этими мыслями он вышел за ворота конюшни и нырнул в ближайший переулок. В этот момент звон колокола прекратился. «Это хорошо», — подумал Петр и затаил дыхание. У него даже закружилась голова при мысли о том, что вся эта суматоха постепенно затихнет.

Или его преследователи временно разошлись по домам и погоня готова вот-вот возобновиться с новой силой?

Он продолжал идти и чувствовал, как кровь все сильнее истекает сквозь прижатые к ране пальцы, а в ушах все настойчивее раздаются глухие тяжелые удары, которые заглушают все остальные звуки. Нарастающая боль в боку и спине мешала ему осмысленно воспринимать окружающую обстановку. Единственное, что еще не подводило его, были глаза, которые обшаривали улицу в поисках подходящего убежища.

Так он шел, полагаясь на зрительную память, и наконец добрался до колодца, за которым были знакомые ворота, украшенные петухами, миновав которые он оказался на мощеной бревнами, покрытой грязью дорожке. Спотыкаясь и скользя по жидкой грязи, он добрался до конюшенного двора, куда через изрезанные полосками света ставни доносились смех и крики из переполненного трактира. Он мог даже различить голос Федора Мисарова, который велел принести очередной кувшин вина из погреба.

Ноги сами потащили Петра подальше от трактира. Федор Мисаров всегда поддерживал сторону Юришева, который, в свою очередь, держал в кармане всю местную власть. Петр подумал о том, не поискать ли ему темное местечко где-нибудь в конюшне, где он смог бы немного отдохнуть. Он хотел лишь присесть в темноте… собраться с мыслями, привести в порядок дыхание и вновь обрести остроту восприятия окружающего, чтобы обдумать, что делать дальше, куда идти, а может быть… может быть, вывести одну из лошадей, стоящих сейчас в конюшне, и… на время вообще сбежать из Воджвода.

Он вырос на улицах этого города, родившись здесь, он провел тут всю жизнь, а о других местах знал лишь по рассказам Василия да Дмитрия или их приятелей. Но он был уверен, что обязательно найдет подходящее место, где сможет укрыться. Его способности помогут ему отыскать тот единственный счастливый путь, который приведет к удаче. А он очень верил в свою судьбу…

… Если бы только утихла боль, если бы только он не потерял вместе с вытекающей кровью остатки жизни…

Он прилег, уткнувшись лицом в солому, не обращая внимания на фырканье лошадей, которых встревожило его присутствие, а может быть, и запах крови, разносившийся в темноте конюшни. Но все звуки, возникавшие сейчас во дворе, тонули в громком пении, по-прежнему доносившемуся из трактира. Так он лежал, отдыхая от пережитого напряжения, и уговаривал себя, что кровь не будет так сильно вытекать, если он будет лежать тихо, не делая лишних движений.

Но смертельный страх не проходил. Ведь он, на самом деле, знал, что обманывает сам себя: кровь по-прежнему вытекала из раны, и он был близок к потере сознания. В этот момент лошадь неожиданно пришли в движение, и послышался чей-то голос:

— Тппру-у, Хозяюшка, в чем дело?

Ему даже показалось, что недалеко от него появился свет, и даже послышались звуки приглушенных шагов, будто кто-то шел по соломе. Если это люди боярина, выследившие его, то они наверняка убьют его прямо здесь.

Но это был всего-навсего мальчик, который в поднятой руке держал фонарь. Петр узнал в нем Сашу Мисарова, который теперь замер в нескольких шагах, не сводя с него застывшего испуганного взгляда. Вопрос же о том, что здесь делает Петр, прозвучал по меньшей мере, глупо.

— Я умираю, — огрызнулся тот, пытаясь приподняться. Но это была неудачная попытка. Он тут же упал вниз лицом, на солому, и даже закричал, когда Саша попытался его поднять.

— Я схожу за дядей, — сказал Саша.

— Нет! — Петр был еще в состоянии говорить, несмотря на то, что лицо его полностью утонуло в соломе, сердце тяжело стучало, а дыхание было затруднено. Его тело только что испытало новый приступ боли, и теперь казалось, он всем своим существом пытался определить, насколько лучше или хуже его новое положение. — Нет! Только позволь мне немного отдохнуть здесь. Не зови своего дядю. Я попал в беду и не хочу, чтобы и он оказался замешан в этом. Я только отдохну здесь и через час-другой отправлюсь своей дорогой…

— Но ведь ты истекаешь кровью, — сказал мальчик.

— Я знаю об этом, — проговорил Петр сквозь зубы. — У тебя есть что-нибудь для перевязки?

— Только то, что я использую для лошадей.

— Принеси!

Мальчик исчез. Петр по-прежнему лежал, уткнувшись лицом в солому, и пытался собрать силы, чтобы еще раз попытаться встать: возможно, что его не оставляло желание выбраться из конюшни на улицу, отыскать там укромное место и присесть. Может быть, он смог бы послать мальчика в «Цветок», чтобы тот попытался привести оттуда его лошадь…

Нет, он не мог позволить себе ничего подобного. Ведь они наверняка обыскали все окрестности, поговорили почти с каждым встречным и непременно будут следить за его комнатой на постоялом дворе…

Наконец мальчик вернулся и, шурша соломой, опустился рядом с ним на колени.

— Я принес воду и немного бальзама для раны…

Петр, закусив губу и находясь все в той же неудобной позе, пытался развязать узел на своем поясе. Наконец узел был развязан.

— Сделай все, что ты можешь, малый. Я буду в долгу перед тобой.

Мальчик очень осторожно ослабил пояс, поднял рубашку и застыл, сдерживая дыхание.

— Ну, что ты таращишь глаза! — проговорил Петр. — Перевязывай!

Лошади завозились и зафыркали, когда с тяжелым стуком, разбрызгивая грязь, во двор трактира въехали верховые. Послышался звон колокольчика.

— Эй, есть здесь кто-нибудь? — раздался грубый голос. — Сторож!

— Подожди! — быстро сказал Петр. Но мальчик уже вскочил на ноги и бросился к дверям, а Петр так и остался стоять на коленях, упираясь локтями в покрытый соломой пол. Он даже не мог дышать от боли, и теперь отдыхал, опустив голову на руки, чтобы как-то справиться со слабостью и сделать два-три глубоких вдоха.

Он слышал, как всадники обменялись приветствиями с мальчиком и как один из них спросил:

— Ты не видел Петра Кочевикова?

Петр тут же впал в отчаяние, пока не услышал ответ мальчика, который прозвучал очень слабо, будто говоривший находился от него на значительном расстоянии.

— Нет, господин.

— А ты знаешь его?

— Да, господин, знаю. Он был здесь сегодня, еще засветло.

— Кто-нибудь появлялся около трактира?

— Нет, господин. Только лишь те, кто сейчас сидит внутри…

— Их следует проверить.

Петр сделал глубокий вдох, убеждая себя, что должен пересилить боль и спрятаться в тени, потому что если Саша даже и будет стоять на своем, преследующие должны будут обыскать конюшню. Он с трудом поднялся с пола, помогая себе руками, качнулся в сторону и упал, повторяя про себя: «Дурак!» Он сумел сдержать рвущийся наружу крик и попробовал дышать, чтобы поскорее рассеялся туман, все еще стоявший в его голове после падения и мешавший ему видеть окружающее. До него доносились приглушенные голоса, среди которых он различал один, принадлежавший Федору Мисарову.

— А что он сделал?

— Убил, — последовал ответ.

— Кого?

— Самого боярина Юришева. Господин Юришев застал его в верхнем зале, прямо у дверей комнаты своей жены, и преследовал негодяя до самой улицы, пока сам не свалился — замертво…

«Да нет же, нет!» — подумал про себя Петр. «Они все врут!"

— Если вы увидите его, — продолжал все тот же голос, — то не испытывайте судьбу. Потому что на жертве не было ни малейшей раны.

«Человек просто умер», продолжал рассуждать Петр, прислушиваясь к разговору. «Какие же дураки! Ведь он был просто никудышный слабый старик!"

Теперь Петр ждал, со злобным предвкушением, когда Саша Мисаров вступит в разговор и заявит, что ему известно, где следует искать злодея, потому что Петр не видел никакой причины, которая хоть как-то могла бы удержать мальчика от доноса. Ставки были очень высоки, чтобы незнакомый человек мог, ни с того, ни с сего, принять на себя подобный риск. Но прошло некоторое время, и всадники, развернувшись, ускакали.

«Боже мой», подумал Петр, «неужели мальчика все еще нет здесь?"

Ему казалось, что Саша мог быть или в помещении трактира, или, услышав все подробности о происшедшем, рассказать все Федору, который должен был тут же вернуть погоню…

Но вместо этого он услышал, как старший Мисаров давал тому наставления:

— Не забудь запереть на ночь ворота.

Потом до Петра донесся и голос мальчика, который казалось, был совсем рядом, где-то около стены конюшни.

— Хорошо, дядя. Я так и сделаю.

Петр почувствовал, что теряет последние силы, и даже пучки соломы, которые он сжимал все это время, вывалились из его ослабевших рук, а из глаз непрерывно текли слезы. Каждый вздох заканчивался резкой болью в боку и спине.

Он увидел, как мальчик вошел в конюшню и бегом бросился в его сторону. Он рассказал, что теперь уже и городская стража ищет Петра. Он еще говорил что-то, просил, чтобы Петр держался, обещал, что еще раз перевяжет его и позаботится о нем…

А Петр терялся в догадках, почему он так поступает.

2

Петр проснулся от резко ударившего в нос запаха лошадей и сена, и только потом уже ощутил боль. Но все же ночь благополучно прошла, и солнечные лучи, играя плавающей в воздухе пылью, уже пробивались сквозь щели между бревнами. Пробуждение обрадовало его, и даже боль в боку показалась ему вполне сносной. Он боялся двигаться, но, тем не менее, не оставлял мысли об этом. Лежа и раздумывая над тем, с чего бы ему начать свое движение, он прислушивался к окружающему: лошади занимались своими обычными делами, лениво переступая в стойлах, трактир пробудился и постепенно наполнялся звуками и голосами, среди которых он различал голос Иленки, покрикивающей на мальчика:

— Сашка, а ну бери ведра, ленивая деревенщина! — А где-то в соседях, совсем рядом, заливался петух.

Затем он попытался припомнить, почему он лежал на этом полу, уткнувшись лицом в солому, и воспоминания постепенно вернули его к произошедшему: слуги, исполняющие княжеский закон, до сих пор ищут его по всему городу, смерть старого боярина Юришева неотвратимо свершилась, и потому он, Петр Кочевиков, проживший в Воджводе всю свою жизнь, должен покинуть этот город, а придурковатые боярские стражники, к тому же, объявили его замешанным еще и в колдовстве…

Эти заявления были нелепы хотя бы потому, что он хорошо запомнил, как выглядело лицо Юришева, когда они стояли, столкнувшись нос к носу, и оба были смертельно напуганы. Скорее всего, испуг и свел старого боярина в могилу, и произошло это тут же, на месте. А что касается колдовства, то в Воджводе не найдется ни одной местной ведьмы, способной совершить такое дьявольское чудо.

По крайней мере те из них, кто жил в городе или ближайших окрестностях, промышляли тем, что собирали различные слухи, а потом недорого сбывали их своим посетителям. Если где и были подлинные колдуны, подумал Петр, то уж никак не в Воджводе.

Все случившееся объяснялось очень просто: старик умер от испуга, а его стража всего-навсего лишь защищала теперь свою репутацию. Вероятно, кто-то из них тайно внушил отговорку о колдовстве местным властям, а остальные дружно ее подхватили. Вот такова была, на самом деле, правда о случившемся прошедшей ночью. Петр Кочевиков гораздо больше верил в человеческие слабости, чем в способности колдунов, потому что доказательства человеческой слабости встречались на каждом шагу, а колдовство всегда стояло под вопросом, как, например, в случае с «маленьким старичком», который, считаясь самым распространенным домовым, должен был бы оберегать конюшни, но которого никто никогда не видел. Колдовство на самом деле всегда было предметом ничем не ограниченной веры в возможности других людей.

Он наверное мог бы даже воспользоваться этим в другое время, но именно сейчас эта самая человеческая слабость предлагала ему выбор: или быть повешенным с соблюдением всех правил и законов, или же получить более быструю расправу. Стража будет гоняться за ним без всяких правил… возможно, подгоняемая страхом самим оказаться на месте Юришева.

Единственный путь получить хоть какую-то безопасность заключался в том, чтобы покинуть пределы города, а для этого он должен миновать городские ворота… где стража, по общему мнению, редко выполняла свою работу должным образом, следя за теми, кто входит или выходит за городские стены. Но теперь, после совершенного убийства, они будут очень тщательно следить за выходом из города, и нет никакой надежды выбраться за ворота днем. Поэтому для него не оставалось ничего лучшего, как прятаться в конюшне до наступления темноты, а потом испытать судьбу, разумеется при условии, что он сможет ходить, в чем, однако, у него еще не было полной уверенности.

Рана по-прежнему продолжала болеть, хотя прошедшая ночь должна была бы ее успокоить.

— Как ты себя чувствуешь?

Петр ухватился за ограждение стойла, чтобы попытаться встать. Но его испуг был напрасным: это всего-навсего вернулся Саша, силуэт которого вырисовывался в дверях. В руках у него были ведра. Он подошел ближе и опустился около деревянной подпорки.

— Я принес тебе яблоко, — сказал мальчик. При этом он поднял одно из ведер с водой и добавил: — А это очень чистая вода, мы заливаем ее только в кормушки.

— Спасибо, — сказал Петр, в голосе которого не слышалось приличествующего такому случаю одобрения. Он припомнил свои завтраки в «Цветке», постель в своей комнате, свои любимые вещи, лошадей, все еще так и остававшихся в конюшнях, и ему стало грустно. Он подумал о том, что никто из его друзей не протянул ему руку помощи, и вот теперь оставался этот мальчик, прислуживавший в «Петушке», над которым, как было известно всему городу, с самого рожденья тяготело проклятье неудач. Так говорили злые языки, но Петр Ильич Кочевиков воспринимал эти слухи почти так же, как относился к разговорам о колдунах, ворожеях или гаданьям на кофейной гуще. Родители этого ребенка погибли в огне, что явилось кульминацией всех несчастий, которые могут припомнить многие, и которые начались именно с момента его рождения…

Теперь все, посещавшие «Петушок», часто поговаривали между собой, подталкивая при этом друг друга локтем, когда Саша совал свой нос в дела, происходившие в общем зале трактира: «Взгляни-ка на него, да пролей каплю на пол для домового, разве не видишь, что среди нас человек с дурным глазом…"

Петр вспомнил, что и сам не раз поступал так, принимая все это за шутку, и так же делали его друзья.

И если бы он соблазнился прямо сейчас этой быстро промелькнувшей в его голове мыслью, то мог бы подумать, что его собственные дела складываются так плохо именно из-за присутствия мальчика…

Он даже не рискнул бы посчитать его сейчас дураком, потому что не мог представить себе, где бы еще в Воджводе ему удалось бы провести так безопасно целую ночь, как не в компании Саши Мисарова.

— Как ты чувствуешь себя с утра? — спросил тот, усаживаясь на корточки перед Петром. Он достал из глубины кафтана хлеб, яблоко и протянул все это Петру.

— Лучше, — ответил Петр, припоминая отдельные моменты прошедшей ночи, когда Саша перевязывал его рану и допоздна сидел около него. А может быть, Саша обычно и спит прямо здесь, в конюшне? Это было вполне возможно, если учесть отношение родственников к мальчику.

— Они говорят, — сказал Саша, — будто ты прошлой ночью вломился в дом боярина Юришева.

Петр даже прикрыл глаза, а его рука, вместе с яблоком, замерла на полпути ко рту.

— Я просто навещал там друга. Я не вор, — сказал он.

Разумеется, подумал он про себя, и сама госпожа и ее богатые родственники будут отстаивать версию кражи со взломом. Никак иначе не может быть сказано о боярыне Ирине, кроме как об убитой горем вдове.

— Они говорили еще, что тебя кто-то нанял, чтобы напустить колдовство на этот дом.

— Напустить… колдовство…

Саша чувствовал себя явно не в своей тарелке.

— Я не собирался делать ничего такого, — продолжал Петр с замирающим сердцем. — Но они наверное говорили о чем-то определенном?

— Они говорили, что это было связано с делами самого боярина Юришева. Кто-то из его врагов нашел колдуна, а уж этот самый колдун и решил все устроить через твое участие, и именно от этого боярин и умер.

— Ах, Боже мой, — только и смог сказать Петр.

— Вот охотники за ворами и ищут тебя. Они были и здесь. Я не знаю, слышал ты или нет их прошлой ночью… Я знаю, что Дмитрий Венедиков твой приятель, да еще Василий Егоров. Я мог бы отнести им записку.

Петр тут же вспомнил, как Дмитрий вытолкал его прочь, и это воспоминание до боли обожгло и испугало его.

— Нет, — сказал он, — не нужно.

— Но ведь они богаты, — запротестовал Саша. — Они могут помочь тебе.

Так вот, значит, где было объяснение тому участию, которое мальчик принял в судьбе Петра: он сам выдал себя, заведя разговор о его богатых друзьях, от которых надеялся получить маленькую выгоду и для себя.

Но Саша с самой прошлой ночи ошибался, надеясь, что богатые друзья помогут Петру.

— Так все-таки почему же? — спросил он мальчика, пытаясь между словами откусить сморщившееся за зиму яблоко. — Почему ты рискуешь, приглядывая за мной?

Саша только покачал головой, будто все еще раздумывая над происходящим.

— Ведь нельзя сказать, что я могу быть неблагодарным, — заметил Петр. Саша по-прежнему не спускал с него глаз, а Петр хотел знать, насколько могут совпадать его собственные мысли с рассуждениями мальчика. Наконец Саша сказал:

— Но что же ты будешь делать, если не обратишься к своим друзьям?

— Да нет, разумеется, они помогут, — сказал Петр. — Они, вне всякого сомнения, узнают, что произошло. Но им не нужно знать, где я нахожусь именно сейчас, на тот случай, если кто-нибудь спросит их об этом: тогда они абсолютно честно смогут сказать, что не знают. Но со временем они уладят это дело. Ведь у них есть и связи и влияние. Поэтому все, что мне сейчас необходимо, это остаться здесь, вне досягаемости стражи.

— И как долго ты собираешься пробыть здесь?

— Я не знаю, может быть, несколько дней. Ведь сейчас я не могу даже ходить, Саша Васильевич! Если же ты отправишься к моим друзьям и при этом что-то случиться, да если стража узнает обо мне раньше, чем мои друзья успеют хоть что-то предпринять в городской думе, меня убьют немедленно, без следствия, без суда и без всякой тому подобной канители. Теперь ты знаешь, какова, на самом деле, правда. Поэтому самым безопасным для меня будет оставаться здесь, пока мои друзья не исправят положение. Мне нужно всего лишь спрятаться и больше ничего, только место, где я мог бы поспать, ну, может быть, немного еды, но я боюсь даже просить, чтобы…

Саша все больше хмурился, а Петр неожиданно почувствовал, что опускается до того, чтобы упрашивать конюшего, который ничего не должен ему и который, вполне возможно, если жадность возобладает над ним, может, отправиться прямо к Дмитрию и рассказать ему, где скрывается Петр.

А если Дмитрий откажет ему… то найдутся и другие места, куда может отправиться Саша Васильевич, чтобы продать свою тайну.

— Я принесу тебе еду, — сказал мальчик, и его взгляд при этом был очень беспокойным. — Но ты должен знать, что здесь такое место, где то и дело снуют разные люди. Сколько дней тебе может понадобиться?

— Если наверняка, — сказал Петр, пытаясь выторговать как можно больший срок, на который он мог отважиться остаться, — если наверняка, то не более четырех дней.

Саша внимательно посмотрел на него, и в его взгляде не было заметно особенного удовлетворения.

— Хорошо, — сказал он наконец.

С этими словами он вывел лошадь из самого последнего темного стойла, и, собрав вилами несколько охапок соломы, бросил ее в угол освободившегося пространства, а затем помог Петру добраться туда.

Петр от испытанного напряжения даже потерял дыхание, когда мальчик устраивал его на новом месте.

— Набрось на себя соломы, — посоветовал ему Саша.

Солома вызывала зуд, но она же и согревала. В стойле было гораздо лучше, чем в проходе, где постоянно чувствовался сквозняк. Саша накрыл солому попоной, выложил хлеб и, пододвинув наполненную водой меру, которой обычно отмеряли зерно, уселся около Петра, молча разглядывающего окружавшие его удобства.

Он все еще думал о Дмитрии, когда Саша, закончив свою работу, вышел из конюшни. Воспоминания с каждым разом вызывали у Петра новые приступы ярости, особенно когда дошла очередь до боярыни Ирины, которая, так же, как и Дмитрий, старалась спасти себя и свою репутацию…

Затем его мысли вновь вернулись к Саше, который, вполне возможно, уже отправился добывать свою выгоду. А кто бы, в конце концов, отказался от нее в этом мире?

Ведь каждый мог понять мальчика, который хотел сделать что-то лично для себя. А если вспомнить, то и Петр Ильич Кочевиков сам начинал жизнь, не чураясь подобных правил. Так же жил и Илья Кочевиков, сын трактирного игрока, чужой человек в Воджводе, для которого самыми близкими людьми на протяжении всей жизни были городские стражники, и который погиб так и неизвестно от чьей руки и неизвестно по каким причинам, хотя слухов и пересудов об этом ходило очень много.

Теперь каждый мог думать, горько размышлял Петр, что после стольких прошедших лет грехи отца можно было бы искупить самим образом собственной жизни, а кроме того, каждый мог думать, что и друзья всегда остаются друзьями: и в плохие, и в хорошие времена.

Дмитрий и другие его приятели происходили из семей, где отцы жили в вечном страхе перед окружающим миром: они постоянно помнили, что прежде всего должны были спасать самих себя, и сам Бог запрещал им рисковать для кого бы то ни было, кто не относился к их кругу…

Вот так они и должны были бы рассудить. Наверняка, его друзья сидели сейчас в трактире и потихоньку обсуждали друг с другом все стороны этой ужасной истории.

Особенно, они должны были бы обсуждать меру своей ответственности за него.

«Как мы можем доверять ему?» — наверняка говорил кто-то из них. «Да, конечно, как ни крути, а здесь сказывается воспитание, кроме всего. Он был забавником, а теперь ему не до смеха. Бедный малый…"

«А возможно…» И от этой мысли Петр буквально похолодел, а кусок хлеба стал сухим и застрял у него в горле, «возможно, что эта самая любвеобильная и томящаяся от скуки Ирина отыскала способ, как одним махом отделаться от опостылевшего мужа, и нашла для этой цели козла отпущения».

Сейчас никто во всем городе, при подобных обстоятельствах, не посмел бы занять сторону Петра, да и вокруг города не было ни единого места, куда не проникли бы слухи и сплетни о случившемся, а потому он нигде не мог чувствовать себя в безопасности.

Поэтому, чтобы хоть как-то успокоить себя, он стал думать о самых дальних местах, какие только приходили ему на ум: о Южном море, о сказочном Киеве, о Большой реке, и строил планы, как преодолеть ворота Воджвода, как незаметно проскользнуть мимо сторожей. Но постепенно, спустившись с небес на землю, он задумался над тем, хватит ли серебра в его кошельке, чтобы подкупить конюшего и уговорить его помочь Петру, и о том, сколь велики могли быть ожидания мальчика по части вознаграждения и как они могли вырасти, если родственники боярина назначат награду за помощь в поисках злодея.

Ведь родственники Ирины, если Саша в конце концов сможет сообразить, что же произошло на самом деле, были из той породы, которые готовы заплатить сколько угодно, лишь бы быть уверенными, что смерть Петра наступит без всякого разбирательства.

Те же, кто согласится в конце концов приютить злодея-колдуна, никогда не будут интересоваться, виноват он или нет.

Везде, куда ни глянь, приближение весны сопровождалось грязью. Грязь была кругом, и она постоянно собиралась на мощеных бревнами дорожках, когда чьи-нибудь чуть оступившиеся ноги соскальзывали с бревна в лужу, а потом вновь становились на помост. Затем эта грязь и попадала с бревен помоста на деревянный пол трактира. Поэтому постоянно использовались вода и щетки, с помощью которых отмывались бревна и полы. Однако вода, смешиваясь с грязью, застаивалась рядом с бревнами и служила постоянным источником этому бесконечному процессу.

Саша неустанно объяснял этот очевидный факт Иленке, стараясь убедить ее в том, что, если бы дорожка была в ширину не на два, а на три бревна, то людям приходилось бы меньше оступаться и на полу было бы меньше грязи. Но тетка Иленка не поддавалась ни на какие уговоры, а хотела только одного: чтобы помост, крыльцо и пол были выскоблены жесткой щеткой. И Саше ничего не оставалось делать, как скрести, потому что все равно ему нашли бы какую-нибудь другую работу или же, что вполне могло случиться, в один прекрасный день они могли ничего не найти для Саши Васильевича, о чем он нередко мог слышать из разговоров дяди и тетки.

Прошло почти десять лет с тех пор, как они взяли к себе этого мальчика, о котором во всем городе никто не хотел сказать доброго слова, выговаривая лишь опасения о том, что он может стать причиной многих несчастий. Теперь ему было пятнадцать лет, он был уже достаточно высокий, но все еще продолжал тянуться вверх.

Он боялся, что однажды, когда он сделает какую-нибудь досадную ошибку, и дядя Федор, который всегда внимательно следит за ним, скажет, как он уже частенько поговаривал, что мальчик вполне может позаботиться о себе и сам.

Федор Мисаров вполне мог сказать, что они заботились о нем и проявляли милосердие целых десять лет, пожалев в свое время пятилетнего ребенка, оставшегося сиротой. Они не обращали внимания на то, что он был им не родной, пока он болтался где-то, не попадаясь никому на глаза, до тех пор, пока что-нибудь не случалось в трактире или поблизости от него.

В таких случаях дядя Федор очень строго предупреждал мальчика, что за все происшествия, начиная от пожара на кухне или порчи лошади в конюшне, все в городе будут припоминать, что есть особые причины, по которым подобные случайности происходят в «Петушке».

Поэтому дядя всегда старался держать мальчика подальше от глаз посетителей трактира, заставляя его часами подметать двор, носить воду или убирать навоз из конюшни. Дядя Федор всегда наставлял его быть аккуратным и тщательно выполнять любую работу. И Саша старался быть внимательным и осторожным, как только мог. Он всегда тщательно ухаживал за лошадьми, аккуратно обращался с посудой, когда приходилось мыть ее, и осторожно носил полные ведра с водой. Он всегда тщательно проверял все задвижки, замки и двери в стойлах, следил за лампами и горшками с маслом, и даже за поднимающимся тестом, которое Иленка ставила для хлеба, и заготавливал дрова для растопки печей. Саша скреб и чистил все кругом и ни разу не разбил ни одной тарелки и не оставил незапертых ворот…

И все завидовали ему и считали его очень удачливым.

А может быть, все было гораздо хуже, чем простая зависть.

Он очень хорошо помнил все слухи и знал, что говорили о нем некоторые люди, жившие по соседству с его родителями, когда те неожиданно погибли. Ведь даже дядя Федор и тетка Иленка напрочь отрицали это, утверждая, что он не виноват в этом пожаре, иначе они никогда не взяли бы его к себе. Ведь и дядя Федор, и тетка Иленка рисковали своим добрым именем, своим состоянием, которое все было заключено в этом трактире, и они не раз говорили ему об этом, пытаясь таким образом отвлечь его от подобных мыслей. Но он всякий раз возвращался к этим воспоминаниям, когда казалось, что окружающие обходятся с ним очень подло.

Больше всего на свете он старался не желать никому зла, потому что очень часто ему снился огонь и слышались крики родителей внутри горящего дома. Еще ему снилась женщина, стоявшая у дверей соседнего дома, которая постоянно твердила, что этот мальчик — колдун…

Его отец одно время слишком часто бил его, как утверждала эта старуха, и вот… дом сгорел…

Саша согнул спину, как частенько советовал ему дядя Федор, и скреб бревенчатый помост, пока не перестал думать об этой старухе. Он скреб и смывал грязь водой, снова скреб, и снова смывал, пока бревна не стали абсолютно чистыми, а справа и слева от дорожки не образовались большие грязные лужи.

— Хорошо, хорошо, — раздался сзади него чей-то голос, и он узнал человека раньше, чем оглянулся в его сторону через плечо. Это был Михаил, его сводный двоюродный брат, который был старше его. Одетый по-праздничному, он направлялся вверх по улице в трактир «Олениха», где ухаживал за дочкой хозяина. Саша слышал, как еще утром Михаил говорил об этом на кухне.

Саша подхватил свою щетку и ведро и решил пройти по самому краю бревен. И, хотя места на помосте, чтобы разойтись двоим, было достаточно, Михаил плечом оттеснил его с дороги прямо в грязь.

— Неуклюжий болван, — сказал он, превращая все происходящее в забаву.

Саша временами ненавидел его, но это раздражение быстро проходило. Он не отваживался даже подумать, например, о том, чтобы затолкать своего разряженного противника в грязь прямо сейчас, после одной из его мелких проделок. Проступки, подобные этому, были очень опасны для его репутации и положения в доме и могли нарушить расположение к нему, хотя бы внешнее, дяди Федора и тетки Иленки.

Но он втайне надеялся, что такой случай может произойти позже, где-нибудь по пути к «Оленихе», и возможно, что лужи там окажутся значительно больше.

Он даже испугался, когда поймал себя на этом, испугался нарастающего раздражения к Михаилу, испугался самой мысли о том, чтобы поднять руку на двоюродного брата и самому сбросить его в грязь.

Больше всего на свете он боялся, что все разговоры соседей о нем могут оказаться правдой, боялся, что даже не желая Михаилу зла, он каким-то образом мог сделать то, чем сейчас был очень напуган, нечто похожее на то, что, как все говорили, сделал Петр Кочевиков со старым боярином, тайно сговорившись с кем-то.

Петр вполне откровенно спрашивал его, почему Саша помог ему в самый первый момент. Но ведь это было так просто: Петр никогда не причинял ему никакого вреда, а сам, тем временем, отчаянно нуждался в помощи…

Так было до тех пор, пока у ворот трактира не появилась стража, и не было произнесено этих страшных слов, связывающих Петра с колдовством и убийством…

В тот момент Саше очень хотелось спрятаться как можно дальше, в самый темный угол, чтобы никто и никогда даже не вспомнил бы о его существовании. Теперь же… Теперь он продолжал помогать Петру Кочевикову, и даже приносил ему еду. Он помогал ему спрятаться от закона, потому что, услышав обвинение, предъявленное Петру, он всем своим сердцем почувствовал, что Петр невиновен во всех приписанных ему грехах, он не любитель таких забав, он не способен сотворить подобную жестокость и невредимым сбежать оттуда. Петр просто не может причинить никому никакого вреда, и нельзя даже помыслить, чтобы соединить Петра и убийство.

Точно так же, как нельзя соединить Петра и колдовство…

И если они верят, что Петр Ильич был замешан в этом, тогда они в любой момент могут поверить, что любой человек способен на такие вещи, и если охотники найдут того, кто укрывал его, то тогда весь город может припомнить массу самых разных слухов о конюшем из «Петушка», и никто не будет интересоваться, правда это или нет.

Поэтому Саша хотел, чтобы Петр Ильич как можно скорее оставил их конюшню — это было все, что он мог придумать в качестве решения. Но Петр отказался, ссылаясь на то, что ему нужно было еще некоторое время, чтобы окрепнуть, а Саша и сам не знал, как еще можно помочь такому ослабевшему человеку, который едва ли мог передвигаться. Невозможно было выгнать его на улицу, даже если бы Саша и был абсолютно уверен, что никакая стража никогда не узнает, кто прятал от них беглеца всю ночь и весь день. Он же думал о том, как хорошо было бы выпроводить его из конюшни, просто сказать ему, что он должен уйти, и быть уверенным, что при этом он окажется за воротами «Петушка» раньше, чем кто-нибудь успеет увидеть его. Саша должен был убедить себя сделать это прежде, чем с обитателями трактира произойдет что-то ужасное, потому что они-то уж явно не несут никакой ответственности за Петра Кочевикова, даже если он совершенно ни в чем невиновен. Саша же нес полную ответственность и за дядю Федора, и за тетку Иленку, которые приютили его именно тогда, когда никто другой не рискнул бы этого сделать…

Но мальчик чувствовал всем сердцем, что он не хочет видеть Петра пойманным и убитым.

Он надеялся придумать что-то.

Он надеялся, что ничего страшного не произойдет.

Но он знал, что такие надежды редко сбываются.

3

Мальчик пришел только под самый вечер, захватив с собой пару вареных репок и большой кусок хлеба, увидев который Петр очень обрадовался. Работа на кухне не прекращалась весь день: с утра доносились запахи свежеиспеченного хлеба, а к вечеру пахло тушеным мясом. По бревенчатой дорожке не прекращался топот ног приходящих и уходящих людей, сопровождаемый криками, смехом и хлопаньем дверей в трактире.

Но за все это время пока никто, слава Богу, не заявился в конюшню за лошадьми, и Петр мог позволить себе проспать несколько часов, пока голод не разобрал его. Он был бы рад, если бы кто-нибудь предложил ему то маленькое блюдце молока с кусочками хлеба, которое все еще оставалось около стойла после вчерашнего завтрака, наверное, какой-нибудь черной или белой кошки.

Прежде всего Саша отломил кусочек хлеба и положил его на блюдце. Он оставлял его не для кошки, а для того, кто доглядывал за домом и за конюшней.

— В трактире говорят, — сказал Саша, откусывая хлеб, — будто за тебя объявлена награда от боярыни и ее родни.

Петр почувствовал, что теряет присутствие духа.

— Так, так. И сколько же?

— Они говорят, — голос Саши перешел на правдиво-доверительный тон, — шестьдесят серебром.

— Могу только сказать, что я немного обижен.

Саша недоверчиво посмотрел на него, будто почувствовал вырвавшуюся наружу горечь, а возможно, и от той мысли, что он не должен был бы заводить этот разговор.

Но почему же он все-таки заговорил об этом? Петру было очень важно это узнать. Возможно, мальчик хотел выяснить, сколь более высокую цену могут предложить ему друзья Петра?

— Почему они так думают о тебе? — спросил мальчик. — Я имею в виду колдовство.

«Может быть, он боится меня?» — подумал Петр, пытаясь спорить с самим собой. Это обстоятельство открывало пред ним новые возможности и позволяло по-иному взглянуть на отношения с мальчиком. «Может быть, только по этому этот малый не отправился до сих пор за стражей?"

— Вполне возможно, что я знаю кое-кого, кто занимается колдовством, — сказал Петр.

— Кто же это?

И это спросил тот самый мальчик, который выставлял блюдечко с хлебом и молоком, чтобы задобрить домовых, охраняющих конюшни и амбары, и который никогда и никому не поверил бы, если бы ему сказали, что все это обычно съедает кошка. Он немедленно возразил бы на это точно так же, как обычно делают старики: кошка не может съедать оставленное всякий раз.

— Я наверное был бы недостаточно сметливым, если бы сказал это. Разве не так?

Саша закусил губу и нахмурился, а Петр почувствовал, что дальнейший разговор в этом направлении может оказаться небезопасным, учитывая глубокое выражение горя, которое он увидел на детском лице. Он потерял появившуюся было нить разговора и теперь не знал, в какую сторону лучше направить его. Любое неосторожное слово может или заставить мальчика помочь ему, или вынудит побежать за сторожами.

— Но ведь если ты знаешь такого колдуна, — сказал Саша, — почему же он не помог тебе?

Любая мысль погибала от той туповатой монотонности, с которой Саша Васильевич задавал вопросы.

— Я не верю в то, что ты сделал это, — продолжал он. — Мне кажется, что скорее это сделали родственники боярыни. И они наверняка все врут. Его родственники говорили, что Юришев знал о том, что ты должен прийти в дом, и устроил ловушку. Но теперь их не видно и не слышно, а служанка боярыни повесилась, ее нашли еще вчера утром. Они говорят, что она помогала тебе…

«Боже мой», — подумал Петр, — «они убили эту бедную девочку…"

— Люди боятся, — сказал Саша.

Петр рассек рукой воздух.

— Если есть колдун, — продолжал мальчик, — значит, он сделал и это?

— Нет никакого колдуна! — едва не закричал Петр. — Я не виделся с женой Юришева, а боярин решил устроить ловушку, чтобы поймать меня. Должно быть, с ним случился припадок, и теперь вся его семья хочет доказать факт прелюбодейства и требует конфискации приданого жены, а ее родственники хотят вернуть все назад. Им нужны деньги эти деньги, на которые Юришев построил мельницу! И вот теперь они убили служанку. Ты думаешь, они не убили бы и меня, и кого угодно еще, если бы это свидетельствовало в пользу Юришева? Здесь замешаны деньги, Саша Васильевич, и из-за них они готовы убить и тебя, точно так же, как и меня. Пожалуйста, не будь дураком на это счет!

Саша выглядел испуганным.

— Мои друзья делают сейчас все возможное, — сказал Петр. — Но дело требует времени. Должно быть, у них назначены необходимые в таких случаях встречи, а возможно, они уже и виделись с нужными людьми. А пока все это продолжается, все, что ты должен сделать, так это достать мне какую-нибудь одежду.

— Одежду?

— Ты же видишь, что я весь перемазан кровью, и даже обычной грязью. Если же на мне будет чистая одежда, шапка или что-то в этом роде, то любой, кто войдет сюда, не будет приглядываться ко мне. Мне нужно что-нибудь большое, объемистое, похожее на то, что обычно носит твой дядя.

— Мой дядя!

— Да мне не нужны хорошие вещи, я вполне обойдусь каким-нибудь старьем… И, может быть, каравай хлеба…

Саша выглядел так, словно у него было несварение желудка.

— Ведь для всех будет только лучше, — сказал Петр, — если я смогу убраться из города недели две или около того, а для этого мне нужна твоя помощь, Саша Васильевич.

— Я…

Мальчик неожиданно умолк, а где-то совсем рядом послышались шаги.

— Кто-то идет! — прошептал он. — Укройся!

Петр отодвинулся в свой угол и осторожно подгреб на себя солому, а Саша вновь укрыл его сверху попоной и вышел из стойла. Петр слышал легкий скрип соломы под его ногами.

— Что ты здесь делаешь? — раздался чей-то голос.

— Ужинаю, — сказал Саша. — Сейчас я просто решил минутку передохнуть. — Мальчик был явно напуган: Михаил стоял в проходе между стойлами, с головы до ног покрытый грязью.

Саша решил не спрашивать, как это случилось. Он и без того почувствовал слабость и пустоту в желудке. Утреннее раздражение уже прошло, и сейчас он чувствовал только ужас от того, что его тайное злое пожелание сбылось и доказательства пришли прямо к нему в дом…

«Слава Богу, что я не подумал тогда о чем-нибудь более худшем», — мелькнула в его голове навязчивая мысль.

— Хватит стоять с открытым ртом, — едва не закричал Михаил. — Дурак! Разве не понятно, что я не могу войти в дом в эдаком виде! Принеси мне воды и сухую одежду. Ты слышишь, что я сказал?

— Я сейчас же вернусь, — ответил Саша и быстро пошел к дверям конюшни, выбежал на бревенчатые подмостки, поднялся на крыльцо и скрылся внутри дома. Пройдя сзади кухни и ведущей наверх лестницы, он добрался до комнаты Михаила, которая запиралась только тогда, когда в доме находились посторонние. Он открыл дверь и, сорвав висевшую на деревянных вбитых в стену колышках первую попавшуюся одежду, побежал назад.

— Куда ты собрался, Саша? — бросилась было за ним тетка Иленка. — Саша Васильевич, что это ты такое делаешь?

Он остановился уже за порогом, подпрыгнув на месте.

— Михаил упал в лужу, — сказал он и выбежал на улицу прежде, чем Иленка смогла хоть что-нибудь понять.

Шаги, тем временем, приближались к стойлу. Петр старался даже, насколько было возможно, сдерживать дыхание, потому что боялся малейшего шороха соломы или неосторожного движения попоны.

Неожиданно человек остановился: кто-то еще, спотыкаясь на бегу, появился в конюшне.

— Я нашел твою одежду, — раздался голос мальчика.

— Прежде подай мне воды, дурак!

— Я принес и воду, — сказал Саша. Послышался дребезг передвигаемого ведра. — Я сейчас вернусь, в ты можешь пока раздеваться.

Шаги мальчика вновь удалялись.

Петр по-прежнему сдерживал дыхание, прислушиваясь к шагам в проходе между стойлами и к странным звукам, похожим на удары по ограде стойла, как будто ее раскачивали взад и вперед. Мгновенье спустя он понял, что означал весь этот шум, сопровождаемый скрипом и глухим ворчаньем: Михаил снимал свои сапоги, начиная таким образом приводить себя в порядок, как посоветовал ему Саша.

«Боже мой, только не это», — подумал Петр, представив себе, как замерзший и мокрый Михаил устроится со всеми удобствами на куче попон и соломы, лежащих в углу стойла.

Как только шаги приблизились, его убежище было обнаружено тут же, потому что Михаил, посвечивая фонарем, дернул попону в свою сторону.

Он закричал от неожиданности, отскакивая назад, а Петр, задыхаясь и пошатываясь, вскочил на ноги и ухватился за меч. Михаил же продолжал кричать, призывая на помощь и с шумом выбираясь из стойла в центральный проход.

— Помогите! — кричал он, уже почти раздетый, скользя голыми ногами по соломе. — Это он! Это он!

Петр выбежал из стойла вслед за ним, не выпуская из руки меч, пытаясь догнать его. Он не обращал внимания на боль, которая укорачивала его дыхание, и уже протягивал руку, чтобы схватить Михаила, думая только о том, чтобы не дать ему выбежать из конюшни. Но он упустил эту возможность, потому что был вынужден почти согнуться от неожиданно усилившейся боли, и рука его бессильно опустилась. Михаил стрелой вылетел в темноту двора, с криком и воплями спасаясь от погони.

— Проклятье, — задыхаясь произнес Петр, все еще продолжая бежать к дверям, когда в конюшне появился Саша, размахивая пустыми руками. На лице его застыл ужас.

— Останови этого дурака!

— Я пытался! — закричал в ответ мальчик.

— Мне нужно выбраться отсюда, — сказал Петр, хватая мальчика рукой. — Достань мне лошадь!

— Но у нас уже не осталось на это времени! — вновь закричал Саша. — Идем, идем!

Саша уверенно выдержал направление. Петр же почти ничего не видел. Он лишь держался за руку мальчика и следовал за ним. Они бежали в сторону от дверей, выходящих на западную часть дома, прямо в угол двора, где виднелся сеновал и сад.

— Дурак! — сказал Петр, поворачивая назад от возникшего прямо перед ним забора. Он уже слышал звуки колокола и поднявшуюся вокруг суматоху. — Ведь здесь тупик!

— Нет, — сказал Саша, и Петру ничего не оставалось, как вверить свою судьбу в руки мальчика и продолжать следовать за ним вдоль стогов сена, за которыми в самом углу, на границе с соседним участком, забор, окружавший территорию трактира, был слегка завален.

Саша проскользнул через отверстие.

— Тебе-то легко! — задыхаясь побормотал Петр и, разрывая рубашку о края досок, проделал тоже самое. Он даже оставил на заборе часть кожи с правой руки, но звуки погони, добравшейся уже до конюшни, придавали ему силы. Он бежал, не обращая внимания на боль, согнувшись и прижимая руку с мечом к ране в боку, а Саша вел его лисьими тропами, пробираясь через соседский сад к воротам, откуда они выбрались наконец на узкую дорогу, проходившую сзади «Петушка».

Колокол по-прежнему звонил, крики не стихали, и Петр бежал вслепую, не понимая, то ли его глаза перестают видеть, то ли на дороге было действительно очень темно.

— Куда мы идем? — спросил он наконец, тяжело переводя дыхание. Какие-то внутренние ощущения подсказывали ему, что они все время двигались поперек холма, так и не спускаясь с него.

Саша, так же задыхаясь и разводя руками, как бы показывая направление, сказал:

— К Дмитрию Венедикову.

— Только не к нему!

— А к кому же тогда? Куда?

Петр открытым ртом глотал воздух.

— К воротам, — сказал он. — К городским воротам. Вот все, что нам остается. Я должен прямо сейчас исчезнуть из города…

Саша неожиданно затих, и охватившая его за несколько минут до этого торопливость вдруг куда-то исчезла. Он сделал еще два или три глубоких вдоха, прежде чем сказал:

— И что же мы собираемся там делать? Куда мы собираемся идти?

«Мы» прозвучало, как свершившийся факт. Петр принял это сразу и неожиданно для самого себя. Городская стража наверное уже догадалась, что в «Петушке» кто-то помогал ему, и счастье для Федора Мисарова, что тревогу поднял именно Михаил, а иначе вся их семья была бы вовлечена в эту историю.

— Я не знаю, — признался он мальчику. — Давай сначала все-таки выберемся за ворота, хорошо? А там будет видно, что делать.

Внезапно он ощутил колющую боль в боку и почувствовал, что рубашка намокла и прилипла к коже. Он надеялся, что это был всего лишь пот. Казалось, что сама рана болела меньше, а может быть, это тяжелый шум в ушах только притуплял боль?

Перед тем, как отправиться дальше, он немного помедлил, сунул меч в ножны и пристроил их так, чтобы оружие не сразу бросалось в глаза. Теперь к общему шуму, который так и не смолкал в глубине улицы, прибавился еще и собачий лай.

— Нам нужны лошади, — бормотал он. — Мы могли бы уже проскакать почти через весь город, если бы успели достать лошадей.

Саша, скорее всего, опасался слов, поэтому все время молчал. Он молча шел рядом с Петром по извивающейся дороге дальше, теперь уже вниз по холму, пока тот безуспешно пытался придумать, как достать лошадей или хотя бы одежду, чтобы быть менее заметными. Остальные мысли кружились в бесконечном хороводе, заставляя его время от времени вспоминать о том, что будет, если его поймают и ему придется пронзить себя собственным мечом, а мальчик, который помогал ему, может быть, если не зазевается, сумеет убежать, иначе его достанут стрелы, пущенные людьми боярина…

То, что мальчик помог ему улизнуть от погони благодаря слепому случаю, и то, что они ушли достаточно далеко, еще ничего не решало.

У Петра было неприятное ощущение, что Саша ожидает от него чего-то из ряда вон выходящего, похожего на те граничащие со смертельной опасностью трюки, которыми он славился на весь город…

Но тогда это был Петр Ильич, который не чувствовал приступов острой боли у себя в боку. А теперь предстояло дело вовсе не шуточное.

Он потрогал повязку и ощутил, как его пальцы слегка прилипли к ней. Сейчас боль была меньше, чем прошлой ночью, и он подумал, что это дурной признак.

Ему было не до прошлых шуток, не до друзей, которые так вдруг оставили его, не до чего, а все, о чем он, пожалуй, еще вспоминал, так это о нескольких серебряных монетах в своем кошельке, от которых Саша так благородно отказался, чтобы не грабить его.

Но постепенно острота ума вновь начала возвращаться к нему.

— Подожди, малый, — неожиданно сказал он, хватая Сашу за плечо и прижимая его спиной к ближайшему забору. — У меня есть одна мысль.

И затем внезапный удар обрушился на лицо мальчика. Саша даже подпрыгнул на месте, а потом начал медленно опускаться на колени, ухватившись рукой за челюсть. Но Петр поймал его за рубашку и удержал почти на весу.

— Извини, — коротко сказал он.

— Помогите! — изо всех сил кричал Саша Васильевич и сломя голову несся к воротам. — Помогите мне! Убивают!

Стражники вскочили со своих мест, хватаясь за копья и фонари, стараясь осветить дорогу и бегущего по ней человека. Колокол по-прежнему продолжал звонить, и его звуки растекались вниз по холму, до самых ворот.

— Бог ты мой, — воскликнул один из них, взглянув на лицо мальчика и хватая его за руку.

— Они убивают моего дядю! — всхлипывая, кричал Саша. — Этот убийца и его помощники, их было по меньшей мере трое! Ведь я Саша Мисаров из «Петушка». Мы вместе с дядей Федором пытались задержать этого человека, которого стража нашла в наших конюшнях… Но он сумел убежать от них, а мы бросились вслед за ним, чтобы схватить его, пока они подоспеют, но он оказался не один… Они убьют моего дядю, они наверное уже убивают его, ох, помогите, пожалуйста, помогите…

— Успокойся, парень, успокойся! Где он?

— Вон там! — Саша показал дрожащей рукой в направлении Воловой улицы. — Мой дядя там, они убивают его, скорее, бегите, остановите их! Их было трое там, трое!

Стража бросилась бежать.

Тем временем, Саша Васильевич подбежал к высоким воротам Воджвода, поднял железную щеколду у маленького переговорного окна, едва заметного в тени, отбрасываемой каменной аркой, и распахнул его, беспокоясь о том, что Петра все еще не было видно. Ведь может случиться что-то ужасное, если их пути вдруг разойдутся. Петр страдал от потери крови, это было очевидно, и он мог упасть где-нибудь, мог застрять в Торговых рядах, а Саша оставался здесь, один-одинешенек, на свободе, но без всякого представления о том, что делать. Весь этот план принадлежал целиком ему, может быть, только кроме того, что мальчик не сказал стражникам около ворот, что именно Петр напал на его дядю, а выдумал историю о каких-то грабителях… И вот, если теперь Петр не придет к воротам, он не может даже представить себе, куда он пойдет и как будет жить.

Но как раз в тот момент, когда он открыл ворота, и тяжелая перекладина повернулась, издавая ужасный скрип, раздались чьи-то торопливые шаги.

— Двинулись, — сказал Петр, хрипло, с тяжелой одышкой.

Саша проскользнул в темноту дороги, а Петр, не теряя рассудка, закрыл за ними ворота. Вышло так, что тяжелая перекладина со стуком опустилась на свое место.

— Они заперлись сами по себе! — Петр тяжело дышал, пытаясь прийти в себя. — Вот так удача!

Саша как раз только что очень надеялся, что так оно и произойдет. Он очень хотел этого, и его желание было гораздо сильнее, нежели в прошлый раз, когда он пожелал неудачи Михаилу.

От холода у него дрожали колени, и он подумал о том, что на таком ветру неплохо было бы надеть потеплее кафтан. Он вспомнил кухню в «Петушке», куда ему захотелось вернуться, где он любил сидеть в тепле около печки. Он никогда уже не сможет сделать этого, никогда не увидит свою постель, лошадей и конюшню, не увидит ничего, что изо дня в день составляло целую его жизнь. Он был очень расстроен этими воспоминаниями, и ему не оставалось ничего другого, как следовать за Петром, который держал его за локоть и вел влево, где дорога огибала городскую стену.

Петр тяжело дышал, ему было не до разговоров. Саша был тоже подавлен и растерян, чтобы высказать что-то о происходящем: его губа была рассечена, скулы болели, и он припомнил, что даже стражники у ворот были напуганы видом его лица. Ему показалось, что Петр, может быть, просто пожалел ударить его второй и третий раз.

4

— Куда же мы идем? — спросил Саша, когда северная дорога увела их на достаточное расстояние от города: вокруг чернели почти освободившиеся от снега поля, над которыми раскинулось ночное небо.

— На юг, — коротко ответил Петр.

— Но ведь, на самом деле, мы идем к северу! — возразил ему Саша.

— В том-то все и дело. Если ты хочешь сбежать от княжеской милости, то в первую очередь, ты должен сбежать из княжеской земли. А главное, ты не должен идти именно тем путем, где они тебя ожидают.

— Так куда же все-таки мы идем?

— Есть и другие и княжества и царства, — сказал Петр в промежутках между приступами одышки, — все, что мы должны сделать, так это уйти как можно дальше… Все будет хорошо.

Вскоре Петр был вынужден ненадолго присесть. Они добрались до места, откуда, как им показалось, виднелся то ли большой лес, то ли гребень холма, то ли еще что-то, большое и темное, растянувшееся к востоку. Саша не мог определить, что именно это было, и поскольку кругом не было видно ни огонька, то Петр присел на первый попавшийся камень, ухватившись руками за раненый бок. Голова его безвольно повисла. Саша опустился на корточки, чтобы лучше разглядеть его в темноте. Сейчас он испугался еще больше, чем тогда, у ворот, когда врал стражникам, чтобы отвлечь их внимание. Рана Петра вновь кровоточила, сейчас он не сомневался в этом, и от этого Петр слабел. Мальчик не имел представления, что он смог бы сделать без лекарств, без чистой перевязи, а главное, без всякой надежды отыскать их где-нибудь. Северная дорога, по которой они шли, вела, насколько он знал, только к Беловице. Это была всего лишь небольшая деревня, в которой негде было спрятаться, и она была еще ближе к княжескому двору, чем Воджвод.

— Со мной все будет хорошо, — приговаривал Петр, безуспешно пытаясь подняться с камня. — Со временем мы должны будем свернуть с этой дороги, потому что они наверняка будут преследовать нас, если только у них хватит для этого смелости. Ведь, как знать, может быть, тот самый колдун помог нам перелететь и через городские ворота.

Саша почувствовал неприятный холодок, когда Петр сказал это. А тот рассмеялся и продолжал:

— Один Бог знает, что теперь наговорит стража или твой двоюродный брат, который видел, как я выбегал из того темного угла! Отец Солнце! Ты бы только видел его лицо! Конечно, я должен был бы в момент преобразиться, жаль только, что мой покровитель-колдун не смог превратить меня в копну сена…

— Не смейся над этим! — сказал совершенно серьезно Саша. — Полевик может услышать нас.

— Но ведь он должен понимать шутки.

— Это не смешно.

— Но должно быть. Все это сущая чепуха, обычно рассказываемая на ночь. Поверь мне, что все, начиная от околдованного мной Юришева и кончая нашими превращениями при бегстве через ворота, все это сущая чепуха. Боже мой, да я припоминаю, что еще ребенком я разыгрывал беса на кухне в «Оленихе», когда меня заставляли подтаскивать дрова или посылали в подвал, где обычно развешивали колбасу…

— Ты не мог делать такого!

— Но я делал. Они были в замешательстве и постоянно гадали, что им делать, чтобы избавиться от домового, который поедал их продукты и приносил большой урон в хозяйстве. В конце концов, они уяснили, что все это началось с тех пор, как они наняли меня. Я же побился с ними об заклад, что их дела пойдут в гору, когда они меня отпустят.

— Ты вор?!

— Я был всего-навсего лишь голодным ребенком. У меня не было близких родственников. А не случай, если ты когда-нибудь интересовался этим, то должен знать, что «маленький старичок», пребывающий по твоему убеждению где-то рядом с амбарами и конюшнями «Петушка», есть не что иное, как черно-белая кошка.

Саша даже вздрогнул, услышав подобные разговоры.

— Это не принесет удачи, — сказал он. — Не следует говорить такие вещи, Петр Ильич.

— Бедный Саша. Ведь пора бы понять, что нет никаких домовых, и в обычной бане никто не прячется. Банник не тронет тебя и никогда не расскажет тебе даже такой чепухи, что обычно говорят ряженые колдуны в торговых рядах.

Саша вскочил, отбежал на несколько шагов и уселся на корточках по другую сторону дороги, чтобы быть на почтительном расстоянии от Петра Кочевикова.

Этот человек был злой. Он не чувствовал страха. Тетка Иленка не раз говорила об этом, а Саша еще не верил ей. И вот теперь он был вынужден идти вместе с ним, если только Петр не свалится от потери крови прямо на дороге, еще до наступления утра. Тогда Саша останется один со всеми свалившимися на него напастями.

Надо же сказать такое — нет колдунов.

Да стоит ему только захотеть…

Но вот в этом-то и была. Он мог сделать слишком много, используя свои желания, и поэтому удерживал себя от некоторых из них, словно чувствуя, что Петр Ильич может догадаться о его намерениях.

— Нет никаких колдунов, — доносился до него, тем временем, голос Петра с противоположной стороны дороги.

— Прекрати это!

— Если бы привидения и домовые были и на самом деле чем-то осязаемым, они давным-давно явились бы за мной. И они никогда не крадут того, что люди оставляют для кошки, хотя ты считаешь, что это не так.

Саша встал и повернулся лицом в его сторону.

— Мы и так уже попали в большую беду, Петр Ильич. А пустые насмешки никак не помогут нам.

— Нет, помогут. Они помогут нам не быть дураками. — Петр, покачиваясь, поднялся на ноги. — Это поможет нам, если наши преследователи, например, будут готовы подозревать каждый стог сена и каждую лошадь, а стражники у ворот, которые упустили нас, вряд ли будут заявлять направо и налево, что они просто-напросто поддались обману и оставили свой пост. Они будут говорить, что были околдованы, и они наверняка не пойдут сюда, в эту темень, разыскивать колдунов и оборотней, которые могут проходить прямо через запертые ворота. Так скажи спасибо им за то, что они такие дураки.

— Так куда же мы все-таки идем? — спросил Саша, глядя, как Петр сворачивает с дороги, направляясь через луговину на восток.

— Прямо в ад, ко всем чертям, — сказал Петр. — Или иди со мной, или возвращайся назад и объясняй стражникам, что ты «тоже был околдован».

— Я не хочу! — закричал Саша.

Но Петр молчал, продолжая идти, и мальчику ничего не оставалось, как догонять его.

В темноте они вышли на какое-то место, напоминавшее заброшенную дорогу. Она сильно заросла сорняками, так что идти по ней было еще труднее, чем по чистому полю. Но все-таки это было неплохо, считал Петр, так как дорога вселяла уверенность, что их путешествие будет не напрасным: она удержит их от случайного падения в овраг, она поможет избежать тупиков и хоть куда-нибудь да приведет, или, по крайней мере, уведет как можно дальше от Воджвода. В конце концов, он надеялся хотя бы на это.

— Расскажи что-нибудь, — обратился он наконец к мальчику, видимо почувствовав, что его рассудок слабеет, а мысли разбегаются во все стороны.

— О чем? — спросил Саша.

— О чем хочешь, мне все равно.

— Да я и не знаю ничего, что мог бы тебе рассказать.

— Бог мой, да например, что ты хочешь делать, где бы ты хотел побывать и что тебе хотелось бы увидеть?

— Я не знаю, потому что никогда не думал об этом… Я думал только о том, что мы спрячемся где-нибудь, на время, до тех пор пока твои друзья…

— Не будь наивным… Неужели ты собираешься работать на старика Федора всю оставшуюся жизнь?

Наступила тишина.

— Он хотя бы платил тебе?

— Нет, — ответил Саша слабым голосом.

— Вот старый скряга… Михаил только и делает, что тратит деньги без всякого счета, а ты с утра до вечера только работаешь?

— Михаил его родной сын.

— А ты еще назвал меня вором.

У него не было никакого желания продолжать спор, потому что даже это отнимало силы, но детская покорность судьбе и наивное простодушие привели его в ярость.

— Он просто держит тебя за дурака, малый, используя тебя как ломовую лошадь, поэтому его сын и может просаживать отцовские денежки в первом попавшемся трактире, а ты еще пытаешься оправдать его.

— Он не может обманывать меня.

— Ха-ха. Он просто молча обманывает тебя, только и всего. — Петр вновь почувствовал приступы боли, которая обострялась при каждом шаге. Он уже хотел оборвать разговор, но приводимые ребенком аргументы вызывали негодование, и ему захотелось попытаться понять мальчика.

— Ты должен был бы разбить голову Михаилу еще несколько лет назад. Это, возможно, пошло бы на пользу вам обоим.

— Я не могу.

— Михаил придурковат, а ты нет. Возможно, ты никогда об этом и не думал. Ты позволяешь людям помыкать собой, и они пользуются твоей слабостью, даже не задумываясь над этим. Это происходит и в случае с Михаилом, и с дядей, не говоря уже о твоей тетке. Ты хочешь быть колдуном, малый…

— Не говори так, это приведет к беде! — сказал Саша. — К беде! Ты не веришь в них, а я, может быть, один из тех, кто верит.

— Ты — один из тех… кто верит?…

Возможно, что Саша принял это за издевательство, потому на некоторое время установилась тишина.

— Послушай, малый, конечно, каждый может притворяться и воображать, что угодно. В каждом есть скрытые тайные силы, каждый пытается возмещать свои собственные недостатки на окружающих дураках. Но учти, что ведь со временем ты станешь взрослым.

— Каждый только и говорит о том, что я неудачник, — воскликнул Саша. — Но ведь я хотел, чтобы Михаил упал в лужу, ты понимаешь это? Я хотел, чтобы мы удачно миновали городские ворота, чтобы за нами не было погони и чтобы щеколда упала на свое место…

— Да ведь и я хотел того же самого, но наша удача никак не связана с нашими желаниями.

— Она связана с моими! Дом моих родителей сгорел, Петр Ильич. Михаил свалился в лужу, а мы прошли через ворота, и нас пока никто не нашел. Иногда это дает хороший результат, а иногда — плохой, но ты не можешь заранее предсказать, какой он будет. Например, ты можешь сказать, что больше не желаешь выносить побоев своего отца, и… твой дом сгорает дотла…

Мальчик почти сорвался на крик.

— Но это бессмыслица, — сказал Петр.

Саша насупился, отвернулся в сторону и некоторое время тер глаза.

— Это тебе сказал твой дядя?

— Нет, это сказала наша соседка. Наш дом сгорел дотла. Люди в городе говорили, что я приношу лишь одни несчастья, будто я человек с дурным глазом, а дядя Федор никогда не разрешал мне приближаться к посетителям и объяснял мне при этом, что, если кого-то из них постигнут неудачи, то люди будут уверены, что в этом моя вина.

— Очень любезно с его стороны.

— Но это не простое совпадение! Все происходит в зависимости от моихжеланий…

— Тогда почему бы тебе не захотеть стать князем или царем?

Саша опять насупился и ничего не сказал на это замечание.

— Тогда нечего и говорить, что все происходит так, как ты того хочешь.

— Ты не можешь знать, как это может повернуться в том или другом случае. Если ты рассуждаешь о подобных вещах, то представь себе, что царь может умереть или случиться война. Мне не нравится такое, и я даже не желаю думать об этом!

— Значит, у тебя большие замыслы. Так чего же ты все-таки хочешь, малый?

— Я не хочу ничего.

— У тебя нет никаких желаний? Тогда пожелай, чтобы мы благополучно выбрались из этой истории, если это сработает.

— Ты так ничего и не понял. Ведь нельзя именно так прямо выражать свои желания. Например, если бы мы умерли, то уж наверняка бы выпутались из этой истории, и желание было бы выполнено, но вот таким образом. Ты должен думать о чем-то таком, что не содержит никакого вреда в себе, и даже тогда ты не знаешь чего-то конкретного, потому что думаешь сразу обо всем…

— Итак, ты пытаешься ничего не хотеть и стараешься ни в чем не нуждаться. Но ведь, на самом деле, это сплошная чертовщина, Саша Васильевич. Это та самая чертовщина, в которой ты живешь.

Саша шмыгнул носом.

Петр порой удивлялся и собственной доверчивой глупости, которая, возможно, и привела к тому, что он был предан всеми, кого он до сих пор знал, и поймал себя на том, что вот и теперь был готов поверить этому ребенку с убежденностью и верой, которых он не испытывал сейчас ни к кому другому, принимая во внимание, что совсем недавно он имел свои собственные иллюзии и находился в плену собственных фантазий, о которых, по крайней мере, было приятно вспоминать, если они еще оставались при нем.

Но Саша был другой.

Бедный сумасшедший парень, подумал Петр. И ведь он не совсем потерял рассудок. Во всяком случае, хорошо, что его не подталкивали к этому.

— Но так ты не сможешь добиться верного результата, парень. Ты ведь загадываешь лишь вероятное желание. А вот, к примеру, что ты должен пожелать для нас: царь выезжает на прогулку и встречает нас с тобой. Он видит, какие мы честные и правдивые, и… делает нас богатыми и счастливыми. Так пожелай нам жениться на царевнах и умереть через сто двадцать лет, богатыми, как бояре, и окруженными многочисленными внуками…

— Так ничего не получится.

— Ты слишком простодушен или чрезмерно правдив, Саша Васильевич. Тебе нужно учиться смеяться. В том-то и состоит твоя беда, что ты уж слишком серьезен.

Пока они шли, он все время похлопывал Сашу по плечу, и это очень помогло ему: когда в следующий момент он ударился лодыжкой о выступавший из земли камень, то удержался от падения, тут же опершись рукой о плечо мальчика.

— Петр!

На ногах он устоял только с сашиной помощью.

— Пустяки, — сказал он.

Но нога, видимо, была все-таки повреждена, потому что следующие несколько шагов он смог пройти только опираясь на Сашу.

— Пожалуй, мне лучше ненадолго присесть, — сказал Петр, коротко и тяжело дыша. — Для человека в моем положении, я прошел изрядный путь. Жаль, что приходится задержаться.

Саша надергал остатков сорной травы и привычно, как делает конюх, подбирая сено с сырой земли, выбрал из нее ту, что была посуше. Теперь Петр лежал на подстилке около зарослей колючего кустарника с густыми, плотно переплетенными ветками. Вторую охапку сухой травы мальчик положил сверху, закончив сооружать единственное доступное по сезону убежище.

У них не было ни одеяла, ни теплой одежды. Петр был в одной рубашке, а Саша в самом легком кафтане. Он продолжал упрекать себя за то, что не успел захватить попону или какую-нибудь подходящую одежду. Ему следовало думать об этом, а не только о том, как бежать, сломя голову, со двора.

Или, к примеру, он мог бы вспомнить и о еде, которая вполне могла бы разместиться у него в карманах… если бы Петр еще раньше взял да и сказал ему: «Давай, убежим отсюда, раз и навсегда…"

Теперь, когда они перестали двигаться, Петр может замерзнуть: ночной холод вместе с ветром доберется до них, а одеяло из сухой травы было единственным, что Саша мог придумать.

— Ты добрый малый, — сказал Петр, постукивая зубами. — Хороший парень… У тебя гораздо больше чуткости, чем у Дмитрия, и вряд ли он когда-нибудь обретет ее…

Саша продолжал дергать траву, до тех пор, пока ему не стало жарко, пока он не содрал кожу на руках, и, в конце концов, соорудил около Петра небольшой стог, похожий скорее на маленький крепостной вал. Затем он улегся рядом и навалил всю эту гору сухой травы сверху на них обоих.

Теперь, по крайней мере, он ощущал слабое тепло. Он устроил внутри нечто, похожее на нору, расстегнул кафтан и придвинулся, как можно ближе к замерзавшему Петру.

— Пожелай, чтобы завтра был теплый день, — пробормотал Петр. — Пожелай нам лошадь, а лучше сразу две, когда дойдет до этого очередь, да не забудь про царскую коляску.

— Лучше я пожелаю, чтобы ты был жив, — сказал Саша, стараясь, чтобы это его желание исполнилось как никакое другое.

Он пытался не дрожать, ощущая рядом с собой холодный бок Петра. Но дрожь, которую он с трудом удерживал, была не от холода, а от страха.

— Хорошо, — сказал Петр. Дрожь, охватившая и его, понемногу стихала. — Но я буду рад, если ты не забудешь при этом кое-какие детали.

А спустя еще некоторое время, добавил, все еще слегка подрагивая:

— Не забудь все-таки пожелание про лошадей: постарайся, чтобы обе были быстрыми, если найдешь время, и запомни, что мне всегда больше нравились черные.

5

— Так-таки нет лошадей, — посетовал Петр, просыпаясь утром. В воздухе попахивало морозцем, как тут же успел заметить Саша, а в такое время лучше всего было бы оставаться в их относительно теплом укрытии. Но опасения возможной погони и острые насмешки Петра портили все впечатление об отдыхе.

— Ни лошади, ни нового кафтана, ни кареты, — сказал Петр. — А я еще ожидал, что к завтраку пожалует сам царь. А может быть, к ужину, как ты думаешь?

Саша вскочил, вытряхнул остатки засохшей травы из своих волос и почувствовал, как самые мелкие из них провалились за ворот.

— Да, я вижу, что чувства юмора у тебя нет, — продолжал Петр.

Любой мог бы разозлиться на Петра, если бы в этот момент он не попытался подняться и, покачнувшись, ухватился рукой за ветки кустарника, покрытые острыми шипами. Саша даже поморщился, внутренне содрогнувшись, когда тот разодрал о колючки ладонь. Он опустил руку вниз, стряхивая кровь, затем обсосал рану и поднял руку вверх. Кровь все еще сочилась.

— Ты, случаем, не делаешь заговоры от малых ран? — спросил он.

— Нет, — печально произнес Саша, и начал помогать ему подниматься. — Но мне очень хотелось бы.

Прошло еще некоторое время, прежде чем они двинулись в путь. Холод по-прежнему стоял в воздухе, но при их безодежности он же и был единственным помощником: разогнать его они могли только быстрой ходьбой. И все время мальчик старался помогать Петру.

— Становится немного лучше, — проговорил наконец Петр, когда движение и тепло от поднявшегося солнца разогрели его спину. С этого момента его мысли оживились и голова понемногу начала работать. Он прежде всего подумал о том, что мальчик все утро выглядел тихим и печальным. — Не вешай голову, — сказал он. — Теперь мы уже далеко и от города, и от большой дороги. Мы пересечем ее снова, в конце концов, но уже в таком месте, где нас не будут искать…

— Но в какой же город мы идем? Куда приведет нас эта дорога? Разве ты никогда не слышал, что говорят люди о дороге, ведущей на восток? Эта дорога ведет к Старой речке, и большинство опасается ходить по ней. Здесь ходят только беглецы и разбойники…

— А мы кто такие, как ты думаешь?

— Но… — начал было Саша с выражением страданья во взгляде. Казалось, что он все еще раздумывает над этим.

— Но? — повторил Петр, а поскольку Саша продолжал молчать, закончил: — Вдоль берега реки мы пойдем на юг. Там наверняка должна быть дорога, или сможем использовать реку: попробуем построить лодку или что-то в этом роде. Река течет прямо к морю, и мы сможем попасть в Киев, где много богатых людей.

Саша устало тащился рядом с ним, обхватив себя руками, и выглядел при этом очень сосредоточенным.

— Что ты такой серьезный? — спросил Петр.

Однако ответа не последовало. Тогда Петр похлопал его по плечу.

— Все будет хорошо, парень, вот увидишь.

Мальчик по-прежнему оставался безмолвным. Тогда Петр легонько потряс его.

— Нет никаких желаний?

— Нет, — сказал Саша вялым голосом.

— И нет лошади?

— Нет.

— Ты выводишь меня из терпения.

Вновь последовало лишь одно молчание.

— Послушай, малый, — Петр с силой сжал плечо мальчика, сдерживая свой вспыльчивый нрав. — Ты можешь идти, куда хочешь. Если ты хочешь вернуться назад, возвращайся. Если ты хочешь идти вперед, иди вперед. Только, ради Бога, сделай что-нибудь по собственному разумению. Если ты не хочешь больше слышать про лошадей, то так и скажи: «Закрой свой рот, Петр Ильич». Попробуй, это пойдет лишь на пользу твоей смелости.

Саша отвернулся, но Петр продолжал удерживать его.

— Скажи, скажи это, парень!

— Я больше не хочу слышать о лошадях!

Петр выпустил его.

— А теперь я хочу попросить у тебя прощенья. Он попытался сделать поклон прямо по ходу движения, снимая воображаемую шапку. Но это было явной ошибкой: лишние движения вызывали боль.

Некоторое время они шли молча.

— Твой дядя грабитель, — неожиданно сказал Петр. — Я распутник и транжира, игрок, обманщик и, время от времени, даже проявляю дурной характер, но я клянусь тебе, что я никогда не был грабителем, а ты пытаешься обвинить меня в этом. Посмотри мне в глаза, малый!

Саша поднял глаза и остановился, испуганный, словно кролик.

— Так, хорошо, — сказал Петр. — Теперь скажи еще раз про лошадей.

— Я больше не хочу говорить о лошадях, Петр Ильич!

— Тогда прими мои глубокие извинения, сударь.

Саша выглядел так, будто был напуган ощущениями того, что сходит с ума, но продолжал смотреть на своего спутника.

— Ты имеешь на это полное право, — сказал Петр, и заметил, что медленно-медленно, едва заметно с лица мальчика начала сходить угрюмость. — Тогда идем дальше. Считай, что ты получил мои извинения, и тебе не следует быть таким хмурым.

— Почему же не следует? У нас нет одеял, нет никакой еды, а слуги закона хотят убить нас…

— Тогда чего же еще нам опасаться? Что еще может случиться с нами? Я думаю, что теперь нам может стать только лучше. Если только ты пожелаешь, то… мы можем получить даже ужин…

— Закрой рот насчет ужина, Петр Ильич!

Петр рассмеялся. Мальчик сердито смотрел на него, а он продолжал смеяться, пока ему не стало плохо, и он схватился за свой бок.

— Остановись! — закричал Саша.

Не оставалось ничего больше делать, как пожать плечами и отправиться дальше. Петр шел и все время покачивал головой.

— Прости меня, — сказал Саша, догоняя его.

— Считай, что я уже простил, — сказал Петр не очень любезно.

— Я не сумасшедший, — сказал Саша.

— Конечно, нет. В том-то все и дело, парень.

— Я не могу быть сумасшедшим, — сказал Саша. — Разве ты не видишь, что я просто не могу! Я не могу…

— И все потому, что твои желания сбываются, — сказал Петр с некоторой неприязнью. — Бог мой, да забудь ты весь этот вздор… Или, в конце концов, с помощью твоих заклинаний достань нам лошадей.

Наступила неожиданная пауза, и казалось, что тишину не нарушает даже дыханье.

— А в тех случаях, когда ты боишься потерять выдержку, парень… тогда смейся. Неужели это так трудно сделать?

Раздался еще один короткий вздох, а затем последовала слабая попытка рассмеяться.

— Тебе нужно попрактиковаться еще, — сказал Петр.

Саша подумал о том, что сейчас стояла та самая наихудшая пора, когда земля еще не ожила, остававшиеся в зиму ягоды и семена уже исчезли, а новые были еще в почках, клубни же были все выкопаны, насекомые еще не вывелись из яиц, и все это означало, что даже мыши в небольшом городском саду, рядом с трактиром, не смогли бы найти сносного пропитания, не говоря уже о двух дрожащих от холода путниках, заброшенных в эту пустыню. Но когда-то здесь, видимо, было посеяно зерно, потому что кое-где виднелись высохшие колоски явно одичавших со временем хлебных злаков. Возможно, несколько лет назад здесь были возделываемые поля, или зерно занесло сюда случайно, с полей, расположенных ближе к Воджводу. Саша не мог этого знать. Но, так или иначе, они могли собрать оставшиеся в густой засохшей траве колосья, особенно около камней, где они лучше сохранились во время зимы. В зарослях кустарника сохранилось немного сморщенных засохших ягод, которые или не сумели достать птицы, или это были ядовитые ягоды, чего, разумеется, ни Саша, ни Петр не знали.

Петр уже не говорил: «А ну, пожелай, чтобы у нас появилась порядочная еда». Саша и сам изо всех сил хотел, чтобы именно так и случилось, чтобы у них была еда и они чувствовали себя безопасно и их не настигла погоня, но он даже не представлял себе, куда могут завести подобные желания в этом диком месте. Он продолжал думать о разбойниках и безнадежно пытался не вспоминать о своей, оставшейся теперь так далеко, постели, и о кухне, где хозяйничала тетка Иленка, или о чем-нибудь еще, что было гораздо больше того, что они хотели получить сейчас.

Но другой пищи, кроме зерна, которое Саша собрал с одичавших колосьев, у них не было, а впереди, куда они шли, начинала подниматься полоса леса, которая прошлой ночью была значительно левее, а теперь закрывала уже почти весь горизонт. Она становилась все более и более отчетливой, по мере того как они шли по дороге.

Саша был абсолютно уверен, что в лесу должны быть разбойники и страшилища. Об этом рассказывали путники, нередко заходившие в «Петушок». Они говорили о лесных бесах и чудищах, которые хватают и тащат в чащу всех, кто попадается им на лесных дорогах, о дьявольских лесных духах, которые запутывают лесные тропинки, чтобы человек заблудился в лесу и достался привидениям или диким зверям. Он попытался было заикнуться об этом Петру, но тот назвал все эти рассказы бабушкиными сказками, и, как делал всегда, лишь посмеялся над этим.

Но Саша продолжал и после этого держать все свои страхи при себе. Он никогда еще не видел леса, но знал, насколько там могло быть опасно, и от одного этого возникающее перед ним темное пространство постепенно теряло свою привлекательность, особенно когда он увидел опустошенные зимой безжизненные луговины.

Возможно, что под тенью деревьев сохранилось еще достаточно снега. Он был почти уверен в этом. Наверняка за зиму там были нанесены большие сугробы и до сих пор стоял сильный холод. Тонкая одежда едва-едва спасала их, лишь когда не было ветра и когда солнце грело их спины.

— Мне кажется, что нам пора остановиться, — сказал мальчик, глядя на Петра, как только день еще начал клониться к вечеру, — и отдохнуть. Нам не следует входить в лес, пока не наступит утро. А пока я могу собрать еще немного зерна — нам не повредит, если оно будет у нас в карманах, когда мы окажемся там. И еще я приготовлю постель.

Они были на вершине покрытого кустарником склона, где дорога уже почти полностью заросла, а внизу начинались луговины, граничащие с лесом. Петр остановился и огляделся кругом, опираясь на меч, который он использовал теперь как дорожный посох.

— Ты сообразительный малый, — сказал он, переводя дух. — Да, я тоже думаю, что это очень благоразумно.

В зарослях кустарника и густо переплетенных остатках травы Саша надеялся набрать колосьев, которые составили бы их ужин, после которого они могли рассчитывать на относительно безопасный ночлег.

Кроме надвигающихся сумерек, которые незаметно подступали, пока Саша заготовлял солому и сухую траву, используя для этого меч, его беспокоили звуки, раздававшиеся вдалеке, и которые напоминали ему конский топот. Он с опаской посматривал в ту сторону, поддаваясь тревоге.

Вот звуки раздались снова, сопровождаемые вспышками света, озарявшими все северо-западное пространство неба и растянувшиеся вдоль горизонта холмы.

Солома и засохшая трава, как часто повторял Саша, была их единственной защитой от непогоды. Они набрали ее достаточно, хотя она была мокрая и наполовину гнилая, и теперь Петр сидел, укрывшись Сашиным кафтаном и стуча зубами от холода, привязывал стебли соломы к самым толстым веткам кустарника, стараясь делать все так, как показал ему Саша.

Получалось нечто, похожее на достаточно прочную соломенную крышу, как уже мог видеть Петр, когда они пригнули ветки к земле и те образовали как бы деревянную решетку, устланную соломой. Конечно, в ней было еще множество щелей, от которых можно было бы избавиться, если бы на ветках были листья. Гром грохотал уже вовсю, а они все продолжали свою работу, увязывая охапку за охапкой, ряд за рядом, а Саша рубил новые охапки и затаскивал их под навес, устраивая постель из сухой травы и подкладывая в изголовье побольше соломы.

— Ты очень находчив, — проговорил Петр, стуча зубами, когда Саша присоединился к нему под наскоро изготовленную крышу. — Я хочу сказать, мой дорогой, что не знаю ни одного знатного господина в Воджводе, которого предпочел бы вместо тебя.

— Я должен был бы захватить одежду, — сказал Саша и вздрогнул, когда очередной удар грома обрушился где-то совсем рядом. Его руки побелели, пока он вязал узлы из скрученной засохшей травы. Последовал еще один оглушительный треск, молния осветила все вокруг с неестественной четкостью, разрывая сгущающийся мрак. — Прости меня, Петр Ильич.

— Нам обоим нужно было спешить в тот момент. А если бы у нас и была одежда, то ночью она все равно бы промокла.

Новый раскат потряс окрестности.

— Я приношу одни несчастья!

— Прошлой ночью, насколько я помню, рядом со мной был «колдун»…

Саша нахмурился и сердито посмотрел, услышав очередную насмешку.

— Может быть, мои желания сбываются тогда, когда дело касается каких-нибудь неприятностей, может быть, на мне лежит проклятье, и может быть поэтому меня опасаются даже колдуны.

— Опасаются… колдуны?

— Мой дядя водил меня к ним, вскоре после того, как умерли мои родители. Он спрашивал у них, могу ли я оказаться колдуном, но они сказали, что нет. Они не нашли во мне ничего «колдовского», но лишь заметили, что я родился в плохой день.

— Но ведь это все чепуха.

— Я думаю, что они-то должны знать.

Грохот и вспышки не прекращались, и Саша поминутно вздрагивал.

— Они были просто ряжеными мошенниками, все, без исключения.

— Я этого не знаю.

— Но зато я знаю. Люди, приносящие несчастье, и колдуны — все они лишь обманщики. Ты рассказываешь колдуну о своих несчастьях и спрашиваешь его, что делать, и он говорит тебе, а потом продает все эти сведения другому посетителю, скорее всего, твоему сопернику.

— Веришь ли ты вообще во что-нибудь?

— Я верю в самого себя. А вот лучше скажи мне: если эти колдуны так могущественны, то почему они не могут разбогатеть?

Это на какой-то момент озадачило мальчика. Он собрал очередную охапку соломы, затем сказал:

— Есть колдуны, а есть колдуны настоящие.

— И только потому, что ты веришь в них?

— Я знаю, что они есть.

— Но я, к примеру, знаю, что молоко в конюшне выпивает кошка, и поэтому я верю в кошку, парень.

— Не говори так. — Мальчик сделал какой-то непонятный знак, кулаком и большим пальцем. — Полевик оставит нас без зерна, мы не должны говорить так.

— Полевик… — повторил Петр.

— Да, полевик. Мы должны оставлять ему что-нибудь, мы должны задобрить его. Ведь у нас и без того хватает несчастий.

— Может быть, ты просто боишься, а, малый?

Саша не открывал рта. Он пытался завязать узел, когда раздались очередные угрожающие раскаты грома.

— Это еще терпимо, — сказал Петр. — Видимо, подошла большая туча, а мы совсем маленькие перед ней. Я думаю, тебе не удастся поднять ее повыше, и я не думаю, что ты сможешь отогнать ее назад… Вот ведь в чем состоит по-настоящему опасная мысль, не так ли? Вот что мы имеем: этой туче на нас наплевать, мы уже и без того замерзли и ничего не ели со вчерашнего дня, а ты на самом деле уверен, что можешь только пожелать, и она пройдет мимо нас стороной. Так давай же, попробуй.

— Не шути так! Не забывай, что у нее есть молнии!

— Так, может быть, пожелаем, чтобы и молния убралась подальше от нас? Попросим Отца Небесного.

— Не говори так.

— Ну хорошо, хорошо. Тогда просто, скажем, старого-престарого старичка. — Петр обратил свой взгляд к небу, которое проглядывалось сквозь раскачивающиеся на холодном ветру стебли сухой травы. — Слышишь меня? Ну тогда сделай что-нибудь ужасное! Можешь даже попытаться убить меня! Может быть, тебе повезет больше, чем старику Юришеву! Но только, прошу тебя, пожалей мальчика, он очень добр к тебе!

— Петр! Закрой рот!

Как-никак, а это было все-таки хоть маленькое развлечение. Боль в боку была очень сильной, ветер становился ледяным, и руки его дрожали. Но, тем не менее, он сказал:

— Бьюсь об заклад на твой завтрак, что молния не ударит в нас.

Гром расколол небо прямо над их головой. Саша подпрыгнул на месте.

То же произошло и с Петром.

А когда начался дождь, и небо продолжало громыхать прямо над ними, и им ничего не оставалось, как поглубже забраться в свое убежище, Петр начал думать о том, что он может не дожить до завтрашнего утра, при таком холоде да еще при просачивающейся сверху воде. Ему было очень тесно в небольшом пространстве, где нельзя было уснуть в таком состоянии.

Саша спал как теплый комок около него, не давая возможности подвинуть затекшие колени. Может быть, именно это присутствие уменьшало боль в боку, поэтому, порываясь два или три раза разбудить мальчика, он так и не сделал этого: места в их убежище явно не доставало и мальчику просто некуда было бы подвинуться. Он надеялся, что от холода рана онемеет, если только он сможет думать об этом достаточно долго и достаточно упорно.

Прошло еще много-много времени, прежде чем солнце вновь вернулось на небо.

— Просыпайся, — сказал он, едва ли не из всех сил встряхивая мальчика. — Просыпайся, черт побери. — А когда, наконец, признаки сознания появились на детском лице, добавил: — Видишь, мы все-таки живы. Старичок оставил нас в покое.

— Прекрати это! — сказал Саша.

— Поднимайся, — сказал Петр. Его глаза были влажными от боли в боку и одновременно от надежды, что она может вот-вот стихнуть. — Поднимайся. Ты ведь должен мне завтрак.

Саша встал на ноги и тут же поднял вверх промокшую соломенную крышу, обдавая их градом мелких камней и водяными брызгами. Однако Петр все еще продолжал лежать, пытаясь привести в чувство свои затекшие за ночь ноги, и прошло еще некоторое время, прежде, чем он нашел силы подняться, используя для этого свой меч и камень, оказавшийся недалеко от него, с левой стороны. И наконец, с помощью Саши, который, видимо, неосторожно ухватил его, он окончательно встал на ноги, издав слабое рычанье.

— Прости, — сказал Саша.

Петр кивнул. Из-за тяжелого дыханья он не мог произнести ни слова.

Затем последовал единственный доступный завтрак, состоящий из горсти зерна. Его руки все еще так дрожали, что он едва мог поднести их ко рту, а подрагивающие зубы с трудом разгрызали жесткие зерна. Он просто заталкивал их за щеку, чтобы потом, в течение долгих часов, попытаться что-нибудь сделать с ними, еще не уверенный в том, что в его жизни достанет на это.

— Ты не должен говорить подобных вещей о Боге на небе, — сказал Саша, когда они отправились в путь. — Ты должен попросить у него прощенья. Пожалуйста, прошу тебя.

— О чем? — удивленно спросил Петр. — За то, что он не прибил нас?

— Не забывай, что сейчас мы идем в лес. Там наверняка есть лешие, и только Бог знает, что еще. Не следует обижать эти существа! Пожалуйста!

— Это просто какая-то бессмыслица, — сказал Петр, но в его голосе не было слышно прежнего задора. — Ведь, в конце концов, у меня есть колдун, который помогает мне. Почему, спрашивается, я должен беспокоиться в таком случае?

— Не делай этого, Петр Ильич!

— Тогда отправляйся в Воджвод. Можешь сказать им, что я самый нечестивый из дураков, можешь сказать им, что я похитил тебя, а лесной дьявол расправился со мной, и тебе удалось убежать. Мне все равно, что ты скажешь, но я не хочу выслушивать твою болтовню, парень!

Петр не был расположен, и это было несомненно, к шуткам. Он попытался медленно спуститься по склону, помогая себе мечом как опорой, и было видно, как подрагивают от холода или от слабости его колени. Саша, дрожа от волненья, спускался рядом с ним. Каждый неверный шаг или неожиданный толчок беспокоили его рану, мальчик заметил это особенно сегодняшним утром, и он ругался всякий раз, когда боль резко усиливалась.

— Ну, пожалуйста, потерпи, — говорил Саша, стараясь, как только мог, поддерживать его.

В какой-то момент Петр даже попытался идти чуть быстрее, и тут же поскользнулся на грязи, но, благодаря, может быть, Богу, мальчик успел подхватить его. Петр должен был сказать спасибо и мальчику, который был постоянно так искренне и глубоко добродушен, несмотря на все остальные слабости. Петр стоял некоторое время, держась за него, и наконец похлопал его по плечу, коротко рассмеялся и сказал, часто и тяжело дыша:

— Все хорошо, парень. Видишь, мы не упали.

— Да, — сказал Саша. — Обопрись на меня.

Ему ничего не оставалось, как переложить часть своей тяжести на мальчика, пока они спускались до конца склона, где он наконец смог перевести дыханье. В воздухе немного потеплело, хотя они еще и чувствовали холод от промокшей одежды.

— Отвратительное место, — сказал Петр, вглядываясь в стену деревьев, прореженных густым кустарником. Она закрывала все пространство впереди них и безжизненной серой массой тянулась и вдоль их пути.

Саша молчал.

— Ведь ты знаешь, — сказал Петр, — что Воджвод никуда не исчез и ты все еще можешь вернуться туда, малый. Ведь ты не сделал ничего страшного, и ты можешь всегда наврать им что угодно. Ведь не должен же ты рассказывать о том, что помогал мне…

Саша покачал головой, заранее отрицая его предложение.

— Ну хорошо, — продолжал Петр, начиная нервничать, — здесь должно быть недалеко до реки, будем надеяться на это.

Саша же, согнувшись пониже, взял немного зерна из их запасов и насыпал его на придорожный камень.

— Полевик, — сказал он. — Мы уходим, и спасибо тебе. — Затем он поднялся и бросил небольшую горсть зерна в лесную чащу. — Лес, лес, мы только пройдем через тебя, и от нас не будет никакой беды.

Петр только покачивал головой. Может быть, подумал он, единственным благоприятным выходом для них будет позаимствовать пищу у здешних белок. Но он все-таки прибавил к сашиной горсти и несколько зерен из своего кармана, чтобы порадовать мальчика, а затем бросил еще два или три в серую лесную стену, и громко сказал, чувствуя себя едва ли не последим дураком:

— Лес, лес. Перед тобой двое, безнадежно спасающихся от закона! Мы не причиним тебе вреда, поэтому и ты будь добр к нам и позволь нам безопасно добраться до реки!

Ветер переменился. Он теперь дул со стороны леса, и поэтому был заметно холоднее, чем со стороны лугов.

— Пока что хорошего мало, — продолжал Петр, сдерживая дыханье от внезапной волны холодного воздуха. Он захромал вперед, приговаривая: — Ну, берегись, черти!

— Не шути, — сказал Саша. — Пожалуйста, не шути Петр Ильич. Разве ты не знаешь, что рассказывают? Леса очень опасны, если ты будешь совать нос в их дела.

— Я ничего не знаю об этом, и я не хочу беспокоиться из-за подобных сказок. Они приносят лишь один вред.

— Есть, например, лешие, у которых ноги вывернуты задом наперед, и мы не должны ступать по их следам, чтобы не заблудиться. А есть лесовики, которые будут привлекать тебя своим пением, а ты будешь идти и идти за ними…

— Мы будем придерживаться дороги, — сказал Петр, поглаживая свои скулы. — И ничего не будем трогать. Мы будем разговаривать очень вежливо и с чертями, и с лешими, будем продолжать идти вперед и не будем обращать никакого внимания на певчих, которые могут оказаться на деревьях, и которые должны явно походить на здешних птиц, если они только водятся в этом лесу.

— Олени, должно быть, съели здесь все зерно, — сказал Саша.

— Они наверняка не сделали этого, к моей радости.

— Если только всех оленей не переловили волки.

— Послушай, малый… — начал было Петр, но тут же попытался найти более подходящие слова. — Тогда эти волки должны быть сыты, и, следовательно, мы будем в безопасности. Постарайся быть повеселее, а то так ты накличешь на нас беду.

— Я-то нет, — воскликнул Саша с негодованием. — Я-то нет, Петр Ильич, а вот ты, накличешь.

— Ну, хорошо, хорошо. Но ведь все-таки я не колдун, и какое тогда значение имеют мои слова?

Саша с большой опаской взглянул на него, словно не доверяя этому, последнему доводу.

— Запомни, что нет ничего другого, кроме удачи, — продолжал Петр, излагая преимущество собственных взглядов на вещи, — которая бывает, например, в игре. И я сомневаюсь, что Отцу Небесному нужна твоя помощь в его собственных делах.

Саша застыл на мгновенье с открытым ртом, затем быстро закрыл его, и после этого долгое время путники шли молча.

Иногда человек может стесняться самого себя и поэтому может быть замкнутым, но этот мальчик был так чистосердечен… Он действительно относился к той породе людей, которые без оглядки могут пожертвовать собой ради себе подобных. Обычно он и сам во время игры или забавы радовался, найдя кого-нибудь, столь же легковерного, как и Саша. Но тот не терял своей благожелательности, сколько бы Петр ни наблюдал за ним. Возможно, что мальчик попросту был более твердым, чтобы так просто расстаться со своими представлениями об окружающем, чем кто-либо другой, с кем доводилось Петру сталкиваться в жизни. И это, может быть, и было главной причиной того, что Петр потратил много времени, раздумывая над тем, что всем качествам Саши Васильевича можно дать лишь самую высокую цену, если рассматривать его с точки зрения определенной пользы (поскольку в такой ценности была скрыта мораль подлеца, Петр очень точно постарался провести границы, до которых он был намерен использовать его). Кроме того, ему казалось, что мальчику нужен воспитатель и защитник, роль которого Петр благородно решил взять на себя, по крайней мере, чтобы при случае удержать его от самоубийства.

Но сегодняшним утром он пересмотрел все свои соображения. Мальчик определенно имел острый ум, он мог распознать негодяя, когда столкнулся бы с одним из них. И теперь, без всякого сомнения, даже если бы Саша и вернулся назад в «Петушок», он должен был бы знать, что его дорогие дядя и тетя были самыми настоящими подлецами. Но он отбросил все это в сторону и сделал, казалось, самый неожиданный выбор из целого клубка собственных перепутанных мыслей: решил определить себя покровителем, и Петр Ильич Кочевиков оказался как раз тем самым дураком, за которым был нужен присмотр.

Петр с большим трудом мог понять, как это случилось с ним, и у него возникла очень нерадостная мысль, что возможно ему придется испить полную чашу этой заботы, и кроме того, вполне могло быть, что мальчик имел в голове какой-то собственный гнусный план…

Если только исключить то обстоятельство, что он был очень чистосердечен.

Это и смущало и соблазняло одновременно… Обдумывая происходящее, Петр Ильич припомнил объяснения, которые делал на этот счет его отец. Он утверждал, что на земле есть лишь два сорта людей, одни из которых живут только умом, а другие всегда полагаются всего лишь на удачу. Следуя этим советам, он постепенно убедился, что удача хороша только при наличии явного обмана, например, как при игре в кости, залитые свинцом…

Тем временем, боль в боку не прекращалась, и, скорее всего, от воспоминаний, начала болеть еще и голова. Ведь надо же было вообразить в молодые годы, что верные друзья могут сделать его богатым и счастливым, а пока эта дурь закончилась, он оказался в самом худшем положении, какое можно было вообразить, и Саша был абсолютно прав, жалея его. А еще этот необычайный дурак вбил себе в голову, что он настолько неотразим, что ни одна женщина не может думать ни о чем больше, как только о нем.

В общем-то было видно, что Саша Васильевич не так сильно и нуждался в нем, но по-прежнему был очень чутким и внимательным, и упорство, с которым он проявлял свою заботу и которое можно было принять в равной мере и за глупость, и за злодейство, хотя ни то, ни другое никак не сочетались с его знанием определенных вещей, с одной стороны, и с мягкосердечностью, с другой.

В конце концов, он устал думать обо всем этом, утомленный тяжелыми ударами в голове и приступами острой боли в боку, едва ли не при каждом шаге. Возможно, что он случайно столкнулся с таким не по годам развитым малым, который каким-то внутренним чувством уловил, что он должен по мере сил защищать этого мерзавца и игрока (с чем он, может быть, и не достаточно хорошо справлялся, но это можно пока оставить в стороне), или, что еще более невероятно, с бедным парнем, который был так захвачен его нравом и образом жизни, что не нашел ничего лучше, как просто посчитать его за господина, которому он должен был помогать.

«Я думаю, что ты ошибаешься на мой счет», должен был бы сказать Петр, будучи полным дураком. «Ты должно быть ошибаешься во мне, принимая меня за порядочного человека, Саша Васильевич».

Это было бы так, если исключить то, что мальчик мог, на самом деле, видеть, что я из себя представляю. Ведь вряд ли бы мы встретились с ним при лучших обстоятельствах.

"… И почему, собственно говоря, нужно быть дураком?» Петр продолжал размышлять, пока они шли, нагибаясь под сухими бьющими по глазам ветками деревьев. «Обдумай свое поведение, Петр Кочевиков! Если мальчик хотя бы наполовину не в своем уме, так подари ему ощущение народного волшебства и не мучай его правдой жизни. Он лучше всяких нормальных людей знает, как ему поступить.

… И когда-то, как только мы минуем весь этот путь, и может быть, доберемся до Киева, где вокруг будут воспитанные и культурные люди, я, возможно, научу его защищаться.

… По крайней мере от других, менее щепетильных негодяев».

Утреннее солнце по-весеннему грело их, но к полудню дорога значительно углубилась в лес, где еще виднелись остатки зимних сугробов, а ветки густо нависали вдоль всего их пути, буквально смыкаясь между собой, и день постепенно превращался в сумерки.

— Поешь, — настаивал Саша, когда они остановились отдохнуть около поваленного дерева, где было небольшое пространство, освещенное солнцем, и где они набрали немного воды из маленького ручья, чтобы помыть принесенное с собой зерно. Мальчик отдал Петру большую часть всего, что собрал еще на лугу, и, после некоторых раздумий, оценив, насколько холодным был ветер, добавил: — Вот, одень мой кафтан…

Его, видимо, все больше и больше охватывала тревога за Петра, у которого стали еще сильнее дрожать руки, кожа посинела, а равнодушие к окружающему проявлялось все заметнее и заметнее. Тетка Иленка наверняка бы сказала в этом случае, что больному человеку для леченья нужна хорошая еда да теплая постель, а Саша ничем не мог ему помочь, ведь у него не было никакой силы произвести ни того, ни другого, да и не предвиделось. Он с внутренней тоской думал о том, что если вспомнить, как тетка Иленка по привычке обвиняла Сашу во всем, что происходило в «Петушке», то Петр действительно имел повод для подобных обвинений: если бы он не загадывал то несчастье, которое кончилось тем, что Михаил попал в лужу, возможно, и Петр покинул бы «Петушок» более отдохнувшим, теплее одетым и с хорошим запасом еды. Но Петр настойчиво отказывался принимать в расчет все Сашины промахи, и даже с силой потрепал его по щеке за предложенный кафтан.

Все это оставляло в душе мальчика странное ощущение, тем более, что Петр, как казалось, и сам отчетливо понимал, насколько опасен для него холод, но никогда не попросил бы у него кафтан, и потому Саша должен был еще острее ощущать свою ответственность за все теперешние обстоятельства, в которых пребывал Петр Ильич, если под этим подразумевать хотя бы забытые попоны, которые могли бы сейчас заменить им одеяла. Но он никогда не обвинял и не ругал Сашу за это. Все слова, что Петр сказал по этому поводу, заключали лишь одну или две насмешки, похожие на то, как он подшучивал над собственным везеньем. Это были почти дурацкие шутки, которые скорее беспокоили, чем обижали. И они беспокоили его именно из-за состояния Петра.

Разумеется, Саша думал, что если он, может быть, виноват в том, что Петр упустил свою удачу, он должен отвечать и за все то, что природа скрыла от ушей и глаз Петра Ильича, хотя возможно, что и полевик может слышать Петра Ильича не намного лучше, чем слышит его сам Петр Ильич, и не больше, чем Петр Ильич чувствует холод, поселившийся в этом лесу, и не больше Петра Ильича понимает те шушуканья, которые часто можно услышать на кухне «Петушка», и из которых следует, что дорога на восток — гиблое место для путников.

— Я слышал, — заговорил Саша, когда они отдыхали у подветренной стороны поваленного дерева, — я слышал, что на этой дороге часто попадаются хутора. А еще я слышал, что здесь были и путешественники, и города и многое другое, но потом в этих местах появились разбойники, и царь велел построить новую дорогу, которая шла прямо на юг, потому что ничего не мог поделать с ними…

— Чего только ты не наслушался, — сказал Петр хрипловатым голосом, затем опустил руки в холодную воду и чуть обмыл свое лицо, прежде чем гримасничая и покусывая губы все-таки натянул на себя кафтан. — Позволь, я лучше расскажу тебе про Киев, малый. Там есть дворцы высотой с гору, а крыши их отделаны золотом. Ты когда-нибудь слышал про такое? А ближайшая к городу река течет к Южному теплому морю, где водятся диковинные чудовища.

— Что это за чудовища?

— Они похожи на драконов, — сказал Петр. — На драконов, чьи зубы остры, как копья, и расположены по обе стороны рта. Когда они плачут, то из глаз катятся жемчужины.

— Жемчужины!

— Так рассказывают.

— А ты не веришь даже в банника! Как же может дракон плакать, чтобы вместо слез из глаз выпадал жемчуг?

Саша не должен был бы задавать этого вопроса. Петр некоторое время раздумывал над этим, и постепенно его веселое настроение пропало. Он выглядел измученным и бледным.

— Действительно, — сказал он, переводя дух после попыток одеть кафтан. — Насчет драконов и у меня есть сомненья, это так. Но в Киеве живет Великий Князь, и все, что я знаю об этом, истинная правда. Правитель Киева богат, богаты и его бояре, а богатый народ сорит золотом направо и налево, расставаясь с ним так же легко, как птицы с перьями. Вот что я слышал. И все золото, какое есть, рано или поздно, попадает в Киев. Поэтому наверняка там должно быть припасено немного для тебя и меня. Глаза у Петра даже заблестели, когда он говорил о золоте. И он еще сказал «тебя и меня», чего Саше ни разу в жизни не приходилось слышать, сколько бы он ни напрягал память. Услышать вот это «тебя и меня» было гораздо более удивительным и гораздо более желанным по сашиному счету, чем слушать о драконах, плачущих жемчужинами. Петр сомневался в существовании полевика, а Саша, в свою очередь, сомневался в существовании Киева и отделанных золотом дворцов, но это «тебя и меня» было для него самым дорогим и реальным, оно было здесь и сейчас.

Пока они отдыхали, Саша знал, что Петру было немного лучше, но постоянно наблюдая за ним, он видел, что настроение его падает…

— Да, — сказал он, чтобы доставить ему хоть какую-то радость. — Да, мне хотелось бы увидеть все это, и, разумеется, я верю, что Киев есть на самом деле.

Однако больше всего он верил в то, что они были пропащими людьми: ведь если они вернуться назад в Воджвод, то слуги закона повесят Петра, а, может быть, их обоих, но если они будут продолжать свой путь через лес и не найдут здесь никакой пищи, то надежда на жизнь и с этой стороны исчезнет.

— Когда мы доберемся до Киева… — начал Петр, как только они отправились в путь. И он рассказал ему о слонах с ногами, обвитыми змеями, и о сказочной птице Рух, которая несла огромные яйца при дворе индийского короля.

— Это более похоже на правду, чем говорящий банник, — сказал Петр, подмигивая ему, и тут же зацепился ногой за торчащий из земли корень и едва не упал, резко наклонившись в сторону мальчика.

— Со мной все хорошо, — сказал он, весь побледневший и дрожащий. Но, тем не менее, не разрешил Саше взглянуть на свою рану. — Оставь ее в покое, — сказал он, отмахиваясь от него. — Оставь ее.

Но бледность с его лица не исчезала, и теперь, пока они шли, Петр даже не пытался шутить или рассказывать свои обычные небылицы.

Постель, которую они приготовили на ночь, на этот раз состояла из кучи полусгнивших листьев, которую они сложили около старого бревна. Даже вечер был настолько холодным, что в сумеречном свете было заметно, как дыхание превращалось в иней. Поэтому Саша и пытался извлечь огонь, из всех сил натирая палкой кусок сухого дерева, которое использовал как трут. Но он преуспел лишь в том, что разогрелся сам да истер все руки, но не получил даже ни одного завитка дыма. Он подумал, что, возможно, ему попалось слишком влажное дерево, даже среди того, что здесь можно было считать сухим, а возможно, у него ничего не вышло и потому, что в глубине собственного сердца он знал, что огонь был тем единственным заклинанием, которого он боялся, что огонь убил его родителей, что огонь был его проклятьем и его бедой, и что он страшно боялся его, несмотря на безнадежное положение, в котором они сейчас находились.

— Жаль, но ничего не выходит, — сказал он, тяжело дыша, на что Петр заметил:

— Остановись, малый. Ведь ты уже в кровь стер себе руки. Так ты все равно ничего не получишь.

Но по крайней мере он разогрелся, и ему хотелось поделиться своим теплом. Они укрылись кафтаном, и Петр предположил, что сегодняшняя ночь не должна быть столь тяжелой, как предыдущая, а утром он будет чувствовать себя еще лучше. Возможно, он пробормотал что-то еще, вроде того, что им следует встать пораньше, когда кругом будет самый холод, и остаток ночи повести в дороге, а отдыхать позже, когда будет совсем тепло.

Но перед рассветом было то самое время, когда Петр наконец засыпал, а кроме того, дорога, по которой им предстояло идти, делала поворот, и Саше показалось, что будет слишком глупо сбиться с пути, потеряв таким образом последнюю надежду на спасенье.

Поэтому, на следующее утро, проснувшись с восходом солнца, они не сказали друг другу ничего о том, что хотели отправиться в путь еще до рассвета. Петр потратил еще долгое время в попытках подняться на ноги. Когда ему наконец удалось это, и он встал, весь покрытый потом, то отметил, что сегодняшнее утро было гораздо теплее, хотя Саша этого явно не ощущал, наблюдая, как дыханье по-прежнему схватывается морозом, теперь уже в отблесках рассвета, проникающих через толщу деревьев.

С возрастающей остротой Саша чувствовал, что их обстоятельства подчинены какому-то несчастному року, когда Петр вновь начал повторять свои несвязные рассказы о Киеве, о княжеском дворе, о слонах, сказочных птицах и золоченых крышах, о том, как его отец однажды видел Великого Князя, и как его дед водил караваны на Великий Восток. Но о матери Петр не упомянул ни разу, и поэтому Саша наконец спросил его:

— А у тебя была тетка или кто-нибудь еще?

— Нет, — очень быстро и легко ответил Петр, и Саша почувствовал, что он врет. — Они мне были просто не нужны: ведь отец выиграл меня в кости.

— Но такого не может быть.

— Ого, — рассмеялся Петр, но негромко, стараясь не дышать очень глубоко. — Ты, я вижу, уже кое-что знаешь. Может быть, у тебя есть и девица?

— Нет.

— Нет даже на примете?

— Нет. — Это приводило его в замешательство и заставляло говорить какую-то глупость. — Вокруг нас было не так много людей. — Но в это вообще нельзя было поверить, потому что вокруг «Петушка» было множество соседей. — Во всяком случае, очень мало моего возраста, — добавил он.

— И совсем не было девиц?

— Нет.

— А то вот есть Маша, дочка дубильщика…

Саша чувствовал, что его лицо начинает гореть, и подумал, что Петр Ильич и его друзья знают наперечет весь город.

— Или дочка пивовара, — сказал Петр, — Катя. Не знаешь ее? Та, что всегда в веснушках?

— Нет, — ответил он с тоской.

— Никого?

— Нет, Петр Ильич.

— И нет ни одной знакомой ведьмочки или колдуньи?

— Нет, — сказал Саша, на этот раз очень резко. — Какая девушка захочет разделить мою судьбу?

— А, — сказал Петр, неожиданно чуть хмурясь, словно все услышанное было явной новостью для него. Он слегка подтолкнул Сашу локтем. — Но если бы у тебя были бы деньги, ты мог бы иметь сколько угодно и проклятий, и бородавок, все равно, любой папаша в Воджводе прямо вытолкал бы за тебя свою дочь. И ни один из них не заметил бы ни одной бородавки.

Тепло от солнечных лучей начинало разогревать Сашино лицо, и в какой-то момент он был даже рад, что в лесу столько тени.

— Девицы же в Киеве, — начал было Петр и вдруг остановился, опершись рукой о ствол дерева, и некоторое время не говорил ни слова, а Саша беспомощно стоял рядом. — Черт возьми! — наконец сказал Петр, с трудом переводя дыхание.

— Петр, позволь мне взглянуть на твой бок. Дай мне посмотреть, что я могу сделать.

— Не надо! — ответил тот, сделав еще один вдох и добавил более спокойно: — Не надо, мне сейчас будет лучше. Это лишь минутная острая боль, она приходит и уходит…

Саша почувствовал, как к нему внезапно подступает холод, хотя сейчас была не ночь, когда все страхи непомерно возрастали, а ясный день, и все шутки Петра были бессильны, чтобы разогнать его.

— Разреши мне осмотреть повязку, — сказал он. — Петр, пожалуйста, прошу тебя.

— Нет.

— Ну не будь дураком, разреши мне помочь тебе.

— Уже все в порядке, черт возьми. Оставь меня в покое! — Петр оттолкнулся от дерева и вновь пошел по дороге, помогая себе мечом, как посохом. Это был уже не тот Петр, который досаждал тетке Иленке, разъезжая по двору и размахивая шапкой. Сейчас по дороге шел усталый измученный человек, сгорбившийся, с опущенными плечами, ступающий медленно и неуверенно.

Саша молил Бога, чтобы Петр Ильич вернул назад свою былую силу, и был полностью уверен в том, что это очень справедливое желание.

А может быть, Петр был прав, и он просто безобидный дурак, потому что, несмотря на все его старания, тот не стал чувствовать себя лучше ни сразу, ни какое-то время спустя после этого. Единственное, что можно было сказать, так это то, что Петр по-прежнему оставался на ногах, медленно, но передвигал их, и у него пока не было новых приступов острой боли, однако Саша не мог сказать, хорошо это было или плохо.

Он не смог развести огонь, он не смог найти ничего больше, чем застывшую мелкую рыбешку, вмерзшую в ледяную кромку ручья, и нашел несколько ягод, вместо того, чтобы отыскать пушную или пернатую дичь, которая наверняка водилась в этих лесах.

Все кругом будто вымерло. В такое время года, когда зима медленно умирает, но все еще не покидает землю, а весна еще не обретает жизнь, в таких заброшенных местах выжить могли только призраки, а больные и старые должны были умереть: вот так обычно говорили люди в городе. И в последнюю ночь, перед тем, как вся природа пробуждалась навстречу весне, городские женщины выходили на улицу с распущенными волосами и, развязав пояса, копали небольшой ров около городской стены. При этом они играли на волынках и зазывали Весну. Мужчины в это время прятались по домам. Исключение составляли лишь колдуны, которые тоже принимали участие в обряде и тоже играли на волынках, обращаясь с просьбами к богам и добрым духам, чтобы они отвели от них все несчастья в этом сезоне.

Так они и шли: Петр в одолженном на время кафтане, который трещал на его могучих плечах, и мальчик, прослывший неудачником. И если было на земле самое злополучное место, так оно было именно в этом лесу, в котором кроме двух скрывающихся от закона людей, и диких зверей, которых они смертельно боялись, были только мертвые деревья, мертвые кусты, бесплодная земля и безжизненные ручьи.

Может быть, здесь и был лесовик, но Саша пока не чувствовал его присутствия. Он даже прошлой ночью тайно выложил на старый сухой лист несколько засохших ягод и зерен, и, сдерживая дыханье, тихо приговаривал, чтобы не услышал Петр: «Пожалуйста, сделай так, чтобы мы не заблудились. Пожалуйста, сделай так, чтобы Петр не спотыкался, это причиняет ему боль. Пожалуйста, приведи нас в какое-нибудь благополучное место».

Казалось, что подобного умиротворения очень мало для неосязаемого и безмолвного духа, который к тому же, может быть, враждебно настроен к путникам, а может быть и сам нездоров от пребывания в таком лесу. Поэтому Саша взял колючку, проколол себе палец и выдавил из него несколько капель крови. Он слышал от кого-то, что так частенько делают колдуны. Он слышал страшные вещи про то, как иногда подношение в виде крови может только ухудшить дело, несмотря на то, что там же находились и другие подношения, хорошо известные духам.

— Ради Бога, скажи мне, что ты там делаешь? — спросил его Петр, когда они остановились на отдых в защищенном от ветра месте. Саша очень испугался, что Петр может сказать что-то, вызывающее раздражение у невидимых глазу обитателей леса, поэтому с чувством полной безнадежности сказал:

— Отыскиваю съедобные корешки.

— Не очень-то похоже, чтобы ты что-то искал, — сказал Петр без прежней бодрости в голосе, а, главное, в тот самый момент, когда Саша только что сообразил, что он врет в самый неподходящий момент. А что, если его услышат злые духи? Что будет тогда с ними в этом лесу?

«Человек с дурным глазом», подумал он, обвиняя себя во всех грехах. «Ах, Отец Небесный, отведи от нас все несчастья. Петр никогда не обидел никого, и он не заслужил таких страданий».

Но Небесный Отец был, видимо, не из той породы богов, которые позволяли часто беспокоить себя, особенно в тех случаях, когда в беду попадали негодяи и беглецы, и было бы слишком ожидать, что он будет спасать дурака от его собственной глупости, какую бы цену за это ни давали.

6

Петр в конце концов все-таки уснул, подложив под разболевшуюся голову руку, и проснулся уже утром, почувствовав, как падавший сквозь завесу деревьев солнечный свет неожиданно ослабел, и в лесу стало темнеть. Пробуждение от сна в какой-то момент чуть-чуть приободрило его, пока он не услышал раскаты грома и не увидел над собой угрожающе темное небо.

— Черт возьми, — сказал он, снова прикрывая глаза и чувствуя, как вновь возвращается утомление и подавленность: ему не хотелось двигаться, не было никакого желания предаваться надеждам и мечтам. Киев был всего лишь мечтой, сказочным сном, а такой сон мог стать реальностью только для очень удачливых людей. А вся удача Петра Кочевикова на сегодняшний день состояла из холодной постели на мерзлой земле посреди нескончаемого леса, да ожидавшая и его, и мальчика голодная смерть, к которой они неумолимо приближались после множества самых глупых ошибок.

Одной из таких ошибок было то, что они выбрали именно эту дорогу. Ошибочны были их надежды и ожидания неизвестного, как ошибочно было и то, что они не пошли полем, а углубились в этот лес. Уж лучше было бы повеситься, чем испытать такой конец. На самом деле, лучше.

Вот уже и капля дождя упала ему на лицо, а за ней другая.

— Небесный Отец, — в отчаянии произнес Саша, встав на колени, — прошу тебя, не делай этого.

— Небесный Отец, видать, выпил лишнего прошлой ночью, и теперь у него самое скверное расположение духа. — Слова Петра оказались еще более грубыми, чем породившие их мысли.

— Пожалуйста, не говори такое.

Мальчик, как всегда бывало в таких случаях, сильно испугался.

Ведь он верил в банников и в лесовиков, и это вселяло дополнительный страх перед вероломством изрыгающего гром неба.

Но он все-таки подошел к Петру, помог ему встать на ноги и поднял с земли меч, который тот по-прежнему использовал как опору в пути.

Неожиданно, когда они шли под мелким моросящим дождем, Саша заметил кустарник, на котором было много оставшихся на зиму засохших ягод. Он даже разодрал о колючки руки, пока снимал этот сохранившийся с прошлого года урожай, и кровь бежала по его пальцам, смешиваясь с каплями дождя.

— А вот и завтрак, — сказал Саша, и Петр взял протянутую ему пригоршню сухих ягод и попытался съесть их, но у него запершило в горле, когда он выдавил из них кислый терпкий сок: он явно не испытывал аппетита к такому угощению. Сегодняшнее утро ему показалось теплым, несмотря на мелкий дождь, который до блеска отмыл ветки деревьев и устроил под ногами кашу из размокших гнилых листьев.

— Возьми кафтан, хотя бы на время, — сказал Петр. — Я уже разогрелся от ходьбы.

Однако мальчик отказался.

— Мне тоже сейчас тепло, — сказал он, но Петр знал, что он врет.

Неожиданно Петр поскользнулся. Это, должно быть, причинило ему сильную боль, но он удержался на ногах, не подавая виду, испытывая легкое головокружение. Он помахал рукой перед сашиным бледным и испуганным лицом, рассмеялся, поглядывая вверх, и сказал:

— А вот попробуй, помешай этому дождю. Небесный Отец не смог добраться до нас с помощью молний, и поэтому он до сих пор не может унять своего раздражения. Это очень похоже на поступки богатых людей: они очень часто срывают зло подобным образом.

— Будь осторожен, — умолял Саша, пытаясь взять его за руку, но Петр отмахнулся от него и начал самостоятельно спускаться вниз по склону, чаще всего просто съезжая на ногах. Он подыскивал место, относительно защищенное от моросящей влаги, где можно было бы остановиться, и вглядывался в сетку дождя, постоянно моргая глазами от падающих водяных капель.

— Петр!

— Старче, — обращался тот, тем временем, к небу, пытаясь даже поднять вверх руку. — Попробуй еще раз! Покажи все, на что ты способен!

— Петр! — Саша бросился вниз, сам поскользнулся и упал на колени.

Петр пожимал плечами и разводил в стороны руки.

— Подумать только, не способен даже на самый плохонький удар! Видимо, старичок уже расстрелял все свои заряды. Да, видимо он порядочно одряхлел. Он наверное уже перекидал и перебил все свои горшки и выбросил все обломки, а теперь опустился просто до тихой бессильной злобы. — Петр покачал головой и наблюдал, как Саша поднимается с колен, а затем пошел по дороге, которую раскинул перед ними лес. Возможно, ее можно было и не считать дорогой, потому что в любой момент она могла навсегда исчезнуть среди зарослей дикой травы и безжизненных деревьев. Она скорее походила на призрачное пространство, на мираж, на сон, подобный тем снам, в которых беглецам грезился далекий Киев.

Она была так же обманчива и ложна, как надежды на обретение богатства.

Но дорога была также опасна и обманчива, как то тепло, которое помогало Петру переносить дождь, которое старалось убедить его, что он может идти, не чувствуя холода. Так он шел, пробираясь сквозь низко опущенные ветки, и вдруг, неожиданно для себя, упал, оказавшись на коленях, а мальчик стоял рядом с ним и дергал его за руку, упрашивая подниматься и идти. Весь этот день отложился в его памяти как сплошное море раскачивающихся веток, как склоны, сплошь усыпанные полусгнившими листьями, как стена голых безжизненных деревьев, и идущий рядом с ним мальчик, который вот и сейчас не переставал говорить:

— Петр, Петр, вставай, ты должен идти…

Но сам он только и смог сказать хриплым голосом, еле-еле ворочая языком:

— Я устал, я очень устал, малый. — В этот момент он неожиданно ощутил, каково было ему на самом деле: голова раскалывалась от боли, казалось, что весь мир превратился в сплошное бесконечное переплетение безжизненных лишенных листьев веток, все уголки леса с неумолимой жестокостью были похожи друг на друга, каждое дерево походило на соседнее, одна груда гнилых листьев ничем не отличалась от другой, и боль с безысходной неотвратимостью вновь начала преследовать его, только теперь он чувствовал, что его не столько беспокоила рана, сколько голова. В какой-то момент он почувствовал резкий внутренний толчок и едва не ослеп.

— Но послушай, — собираясь с силами, возразил он мальчику, — это глупо. День и так уже клонится к вечеру.

— Поднимайся, — сказал Саша. — Пожалуйста, Петр Ильич, поднимайся. Ведь это запах дыма, разве ты не чувствуешь его?

Вряд ли он мог ощущать с заложенным носом и простуженным горлом какой-то слабый запах. Скорее всего, мальчик опять врал, и Петр был уверен, что Саша делал это с единственной целью: чтобы заставить его идти вперед.

И все-таки он шел, поддерживаемый мальчиком, который направлял его неуверенные шаги. Теперь они вновь вышли на более или менее заметную дорогу, где земля между мертвыми деревьями была еще гуще засыпана старыми листьями, а кора на стволах почти облупилась, как будто эти деревья умерли уже много лет назад.

Он находился в таком отчаянии, что в конце концов смог, как во сне, представить себе и не только этот дым, а смог даже отчетливо вообразить, что впереди, среди сухих деревьев, лежит ровная широко открытая дорога, за которой виднеется серый дощатый сарай, забор и серый, полуразвалившийся дом, покрытый лишайником и обросший мхом, как и те деревья, которые окружали его. Но, оказалось, что это все-таки был не сон.

Петр остановился, стараясь унять дрожь, и ухватил за плечо Сашу, который продолжал тащить его вперед.

— Ведь ты сам говорил мне о разбойниках…

— А что еще нам остается делать? Где еще мы сможем найти помощь?

Петр стоял опершись на меч и пытался оторвать руку от плеча мальчика. По правде говоря, он не мог себе представить, почему был таким дураком. Ведь только на первый взгляд казалось благоразумным, чтобы кто-то из них подошел к этой двери. Петр шел с большим трудом, тяжело покачиваясь из стороны в сторону, и Саша придерживал его, помогая переставлять ноги, и в результате, оба они шли медленным петляющим шагом. В слабеющем сумеречном свете серые бревна и серые деревья сливались в одну расплывающуюся серую массу, как будто высохшие деревья и дом срослись друг с другом, одновременно состарились и лишились жизни. Никакой свет не пробивался сквозь закрытые ставни. Столбы, поддерживающие крыльцо, покосились, старые бревна поросли лишайниками, двор зарос сорной травой.

За деревьями, окружавшими дом, можно было видеть речку, небольшой причал, столб, на котором висел колокол, и лодку, такую же дряхлую, как и сам дом.

— Боже мой, — сказал Петр, видимо от боли переходя на шепот, — скорее всего, это дом перевозчика, а это — старая переправа. Мы, должно быть, оказались близко от какой-то большой дороги.

Когда они проходили мимо ворот, Петр подумал о разбойниках. Он осторожно двигался по вытоптанной грязной дорожке, которой, это было видно, часто пользовались и которая вела к длинному деревянному настилу, примыкающему к крыльцу. Он успел подумать и о том, что у них есть все шансы быть убитыми здесь, и о том, что с ними могут произойти и другие, не менее ужасные вещи. Раздумывая над этим, он стоял, прислонившись к стене, прислушиваясь, как мальчик стучал в дверь.

— Наверняка, дома никого нет, — сказал Саша, и Петр обратил внимание, что голос мальчика становится таким хриплым и неуверенным, как и его собственный.

Он бросил взгляд вверх, где находилась задвижка, явно опущенная вниз.

— Да, гостей здесь видно не ждали, — сказал он, — и сейчас, я думаю, не стоит проявлять щепетильность. Вполне возможно, что сам перевозчик находится где-то рядом, и нам остается только потянуть за веревку, чтобы открыть дверь. Пожалуй, мы войдем в дом без приглашения — по крайней мере, деревенские приличия допускают это.

Саша потянул за кончик веревки, задвижка пришла в движение, и, как только он слегка подтолкнул дверь, она тут же открылась.

— Хозяева? — позвал Саша, скорее от страха застать в доме кого-нибудь спящего или же просто глуховатого. Петр стоял сзади, почти на самом пороге, и поглядывал то на него, то на полки, расположенные около печки, на кровать и на стол, на беспорядочно расставленные горшки, связки трав, куски веревок и инструменты, на все, что было видно сквозь дверной проем. Освещенные слабым огнем, горевшим в очаге, все предметы, находящиеся в доме, отбрасывали по сторонам причудливые тени. Тепло и запахи пищи вызвали аппетит у промерзших и голодных путников. — Есть здесь кто-нибудь? Мы хотим поискать у вас приюта.

— Мы благодарны за любую помощь, какую нам только смогут оказать, — пробормотал Петр из-за его плеча и подтолкнул мальчика вперед, через порог, чтобы самому встать немного поудобней. Саша повернулся и обошел Петра слева, чтобы помочь ему пройти к самому теплому месту в этом доме, к печке, где в чугунном горшке уж давно прел чей-то ужин.

По запаху это напоминало рыбную уху и пахло просто великолепно. Петр намеревался только посидеть у огня, на теплых камнях, но Саша сдвинул крышку горшка, сунул туда палец и попробовал, каково было содержимое. Это действительно была рыбная уха, заправленная репой.

Петр с тяжелым вздохом прислонился спиной к теплым камням очага и, запрокинув голову, сказал:

— Все, чего бы я хотел сейчас, малый, так это выпить. Поищи, может быть, в доме есть что-нибудь?

Саша, слушая его, чувствовал угрызения совести: своровать что-то на кухне был один грех, но воровать в доме, словно грабитель, совсем другой.

Однако, состояние, в котором находился Петр, было вполне уважительной причиной для кражи, мальчик был абсолютно уверен в этом. Он наполнил котелок водой из стоявшего у дверей бочонка и постарался, насколько это было возможно, отмыть грязь со своих рук, оставляя небольшие лужи на пыльном полу. Вытереть руки ему было нечем, и тогда, в конце концов, он вытер их о свою грязную рубашку, мысленно представляя себе, какое недовольство по поводу этого дома могла бы выразить тетка Иленка, если бы увидела окружающий беспорядок и пыль…

Но сейчас он считал, что все было просто прекрасно. Этот дом, вместе со всем его деревенским беспорядком и неустроенностью, был для него словно царский дворец, если смотреть на вещи со стороны их сиюминутной значимости для двух путников, заблудившихся в дремучем лесу. Он долго смотрел на котелок, потом подошел с ним к печке и зачерпнул из горшка немного того восхитительно пахнущего блюда, которое хозяева приготовили себе на ужин, и, встав на колени, протянул котелок Петру.

— Сейчас я поищу, есть ли в этом доме что выпить, — сказал он. — А ты пока поешь, если сможешь.

Затем он подумал, что раз он позаимствовал какую-то часть ужина для двоих, то он обязательно должен добавить в горшок немного репы и подлить немного воды. Поэтому он вытащил из висевшей рядом связки пару самых больших реп, отыскал на столе нож, разрезал их, положил в горшок и, добавив еще немного воды и соли, попробовал полученный результат и решил, что небольшая добавка из дикорастущего укропа была бы как раз тем, что нужно для настоящего вкуса.

Он отыскал укроп в связке травы, подвешенной на потолочной балке, отломал несколько стеблей, размял их руками, бросил в горшок и помешал. Затем, через некоторое время, он наполнил едой котелок и для себя.

Петр уже закончил свою порцию, очистил котелок до дна, и, облизывая палец, спросил с выражением явной тоски:

— Так можешь ты отыскать эту выпивку, в конце-то концов.

— Не знаю. — Саша поставил свой котелок на печь рядом с горшком и проверил один за другим стоящие недалеко кувшины. Он пошатывался от усталости и боялся что-нибудь разбить, когда переставлял их непослушными руками. В основном везде было различных сортов масло, а в одном из кувшинов было что-то такое, от чего он неожиданно начал чихать. Он всегда с большим беспокойством совал нос куда бы ни было, что отличалось по запаху от масла. Все остальное, как казалось ему, пахло ядом. Он знал, например, что с помощью ядов травят домашних насекомых-паразитов: в трактире тоже приходилось ими пользоваться. Хранили их там обычно в старом сарае, потому что тетка боялась держать их в доме: на кухне всегда было много разных помощников, и она боялась любой ошибки, которая могла бы привести к несчастью.

Он заметил в полу небольшой лаз в подвал. Там было темно и пахло так, как обычно и должно пахнуть в подвале. Он встал на колени и долго всматривался внутрь, но не смог разглядеть ничего, кроме деревянных ступеней спускающихся вниз, где виднелся деревянный пол, стоящие вдоль стен многочисленные горшки и кувшины и свисающие сверху куски веревок…

То, что он намеревался сделать, было почти откровенное злоумышленное воровство. А ведь в доме непременно должны быть сторожа, и совершенно неважно, во что верит или не верит Петр. Волосы дыбом встали у него на затылке, когда он осторожно спустился по узким ступенькам в это мрачное сырое место, где был застоявшийся холодный воздух. Всего ступеней было пять или шесть. В этой проросшей плесенью темноте, на одной из полок, он нашел кувшины, сама форма которых подсказывала ему, что внутри них было то, что нужно. Он взял один, открыл и вдохнув носом, фыркнул.

Разумеется, никаких сомнений на этот раз быть не могло. Это была не отрава и не какое-нибудь ядовитое масло.

Он слышал, какие-то звуки в самом дальнем углу подвала, будто там что-то слабо скреблось, как обычно скребется насекомое.

Однако он не бросился, как угорелый, наверх по ступенькам. Он был спокоен и даже, как ему казалось, имел некоторый запас смелости, и едва слышно убеждал сам себя, что никакой домовой не будет возражать против кувшина с водкой, если уж он не противился в тот момент, когда они только открывали дверь в дом.

— Пожалуйста, прости меня. Мой приятель, на самом деле, очень нуждается в этом, но мы никакие не воры, — бормотал он извинения себе под нос.

Он даже капнул несколько раз на пол из кувшина, чтобы задобрить домовика, если тот слышал его, а затем поднялся наверх и очень осторожно опустил крышку лаза, стараясь успокоить колотящееся от испуга сердце.

Спустя еще некоторое время он почувствовал себя дураком и подумал, что Петр обязательно уличит его в том, что он беседовал в этом подвале с крысами и прибавит еще какие-нибудь шутки. Петру в этот самый момент было явно не до них: его грязное, заросшее щетиной лицо отражало боль и терпеливое страданье.

— Я очень торопился, — сказал Саша. Он отыскал на кухонном столе глиняную чашку, наполнил ее и протянул ему, а когда заметил в углу кровати кучу стеганых одеял, то разложил одно из них на горячих камнях, прямо под спиной Петра, пока тот пил. Петр выпил чашку до дна, придерживая ее грязными окровавленными руками, и выглядел при этом таким слабым, таким жалким и несчастным, как будто начал терять присутствие духа, как бывает с человеком при неожиданной и тяжелой болезни, когда он лишается последних сил и его охватывает лихорадка.

Саша подумал, что будь кто-то другой на его месте, то возможно, что помощь Петру была бы оказана гораздо скорее и лучше. А у него вся лечебная практика сложилась из опыта ухода за лошадьми, и сама мысль о том, что ему придется иметь дело с раненым человеком, повергала его в страх. Но он все же надеялся, что перевозчик вот-вот вернется, надеялся на то, что он знает гораздо лучше него, что следует делать в подобных случаях. Саша же сейчас мог, по крайней мере, приготовить горячую воду для компрессов, и если в доме есть полынь и прованское масло, то для начала можно было бы использовать еще и их.

Поэтому он подвесил котел с водой на свободный крюк над огнем и уселся доедать свою порцию рыбной ухи, и ни больное горло, ни страх перед ожидающим их не смогли заставить его отказаться от этого. Сейчас, по крайней мере, казалось, что Петр выглядит не таким удрученным и, видимо, чувствует себя значительно лучше, судя по тому как спокойно и безмятежно он наблюдает за ним и за окружающим.

Но одновременно Саша заметил и то, что у Петра видимо начался резкий приступ боли, и он даже замер на мгновенье, не донеся ложку до рта. Петр же лишь коротко и торопливо сказал:

— Все хорошо. — И тут же перевел разговор на другое, сомкнув брови, так что между ними пролегла глубокая складка. — Что там интересного в подвале?

— Я толком и не разглядел. Кувшины, какие-то вещи, связки репы. — Он едва не добавил про крыс, чтобы хоть чем-то вывести Петра из оцепенения и что, по его мнению, тому должно было понравиться. Он боялся вот так, походя, легко шутить над подобными очень естественными вещами: это было противно его натуре. Он сделал было попытку, но она оказалась безуспешной. — Что-то внезапно стукнуло, и я побыстрее поднялся наверх.

— Я понимаю, — с пьяной настойчивостью продолжал Петр, и при этом складки между бровей постепенно разглаживались. Он говорил так, будто, на самом деле, беспокоился о том, что Саша так быстро поднялся из подвала. Но это было лишь под влиянием выпитого. — Хорошо еще, что там не оказался хозяин.

— Нет, его не было там, — заверил его Саша, ожидая, что Петр непременно пустит одну из своих насмешек по поводу привидений, но в этот момент складка вновь появилась у него меж бровей, а его губы вытянулись в безжизненную белую линию.

Эта картина окончательно расстроила сашин аппетит.

— Тут есть немного теплой воды, сказал он. — Может быть, ты хочешь умыться?

Было видно, что Петр не очень-то был рад предложению мальчика. Саша встал, отыскал кусок холста и, намочив его в горячей воде, протянул Петру, чтобы тот протер как следует лицо и руки. Затем очень осторожно, и Петр при этом уже не возражал, он снял с него кафтан.

Рубашка под ним оказалась вся пропитана кровью, причем рядом со старыми подсохшими пятнами появилось большое новое.

Петр старался держаться как можно увереннее, но, на самом деле, выглядел явно больным и был ужасно обеспокоен состоянием своей раны:

— Хочешь еще выпить? — спросил Саша.

Петр кивнул. Саша наполнил его чашку, и Петр пил медленно, чуть запрокинув голову назад, к теплым камням. А Саша в это время развязал его пояс, поднял рубашку и попытался ослабить повязку.

— Ай! — едва не задыхаясь, неожиданно закричал Петр, и часть содержимого чашки выплеснулось ему на грудь и потекло вниз, до самой перевязи. — А-ах, Боже мой, — простонал он, когда она немного намокла, — ах-х-х… — Он побледнел и откинулся всей спиной к печке, у него не было даже сил, чтобы держать чашку в руке. Саша взял ее, а Петр опустился на стеганое одеяло, обливаясь потом.

Теперь и у Саши задрожали руки. Эти рана по своей тяжести не имела ничего общего с теми, которые, как часто случалось, получали лошади. Она была слишком тяжелой, чтобы он мог применить к ней свои познания, и он не придумал ничего лучшего, как чуть-чуть смочить повязку.

— Немного легче, — задыхаясь проговорил Петр. Он пытался восстановить дыханье между словами. — Но оставь ее в покое на ночь, тогда я смогу дотерпеть до утра.

— Но мне кажется, что дело ухудшается, — сказал Саша, поминутно вздрагивая, будто от холода, хотя и сидел рядом с огнем.

— Раны вызывают небольшую лихорадку. Это всегда говорит о заживлении.

— Но с лошадьми бывает всегда по-другому, — сказал Саша. — Я на всякий случай смочил повязку теплой водой и приложил лекарственные травы.

Петр только покачал головой.

— Мы ведь даже не знаем, кому принадлежит этот горшок с рыбой. Если ты будешь продолжать свои упражнения и дальше, я буду вообще ни на что не способен, и я не думаю, что это…

Неожиданно до них донеслись звуки шагов: кто-то медленно и тяжело шел по деревянному помосту к крыльцу. Сашино сердце начало биться в такт с этими звуками, напоминающими глухие удары, как только Петр схватился за свой меч.

— Помоги мне подняться, — сказал он, и Саша, понимая, что у них нет другого выхода, на тот случай, если придется защищаться, подошел к Петру с таким расчетом, чтобы подставить свое плечо под его здоровый бок. Он безнадежно старался поднять его, в то время как Петр все пытался ухватиться за выступ печи.

В этот момент щеколда поднялась, дверь распахнулась, и худой, с редкой бородой старик, одетый в рваный кафтан, медленно перешагнул через порог, освещаемый светом горевшего очага.

— Разбойники! — закричал он в припадке негодования. — Воры! — Его злобный взгляд чем-то напоминал дьявола, а в руке он держал крепкий посох, который явно был готов использовать.

— Нет! — закричал Саша, удерживая Петра за руку, наполовину от страха, что Петр может пустить в ход свой меч, а наполовину потому, что он был единственным, что еще как-то удерживало Петра на ногах. — Пожалуйста, господин! Мы никакие не воры. Мы вошли сюда потому, что мой приятель ранен.

Старик перехватил посох и пристально посмотрел на них. Один его глаз видел явно лучше другого, а рука, сжимавшая посох, была шишковатой, по старчески кривой, но все еще достаточно крепкой, чтобы двумя ударами разделаться с мальчиком и с Петром, если учесть состояние, в котором тот находился.

— Брось меч! — приказал старик, тем временем, уравновешивая в руке посох.

— Я думаю, что нам следует быть благоразумными, — обратился Саша к Петру, который почти всей тяжестью повис на его плече, и Саша едва выдерживал его вес. — Петр, ведь этот дом принадлежит ему, а нам некуда больше идти, поэтому делай, что он говорит!

— Брось его! — повторил старик, угрожающе направляя тяжелый конец посоха в ту сторону, где перед ним находились две ничем незащищенные головы, в то время как Петр постепенно слабел, беспомощно опускаясь на пол и стукаясь головой о печные камни.

Он медленно, но упорно терял сознание. Саша опустил на одеяло и взглянул на старика, не обращая внимания на посох, который подрагивал в воздухе на расстоянии руки от его лица.

— Господин, — сказал он, стараясь унять дрожь, от которой у него постукивали зубы, — меня зовут Саша Васильевич Мисаров, а это Петр Ильич Кочевиков, мы оба из Воджвода. И мы не воры. Петр ранен, и в таком состоянии прошел со мной через этот лес…

— Ни один порядочный человек даже близко не подходит к этому лесу.

— Но нам пришлось бежать!

— Это в таком-то возрасте? — Конец посоха вновь сделал угрожающее движение. — Лучше говори правду.

— У него была любовная интрижка со знатной госпожой, но женщина проболталась об этом, а ее муж ранил его мечом. Я же помог ему убежать.

— А теперь украл мою еду, мои одеяла и еще к тому же по-хозяйски расположился у меня в доме!

— Деньги, — пробормотал Петр и сделал слабое движение рукой. — У меня есть деньги. Дай их ему.

— Деньги! Что здесь можно купить на них? Разве ты видел хоть кого-нибудь здесь? Я ловлю рыбу и гну спину на своем огороде, а ты предлагаешь мне деньги! — Он толкнул Сашу в плечо концом посоха, причем сделал это не один раз. — Но с другой стороны… — Теперь посох опустился, с грохотом ударяясь об пол, и Саша вновь взглянул на лицо старика, поражаясь тому, что он никогда еще не видел ни такой усмешки, которую можно встретить лишь у волка, ни таких глаз, напоминающих те, что чаще всего встречаются на изображениях дьявола.

— С другой стороны… ты не похож на законченного вора.

— Нет, уверяю вас в этом.

— А умеешь ли ты работать, мальчик?

— Да, господин, — сказал Саша едва слышно. Это прозвучало как заключение сделки и подразумевало пищу и крышу над головой, и внезапно он почувствовал в этом хоть маленькую надежду для них обоих.

Ему не очень-то понравилось, когда старик вцепился в его руку, поднимая его на ноги, и долго смотрел ему в глаза, пока Саша не почувствовал, что уже не может отвести своего взгляда. Пальцы у старика были крепкие и очень сильные, а темные глаза влажно блестели, и невозможно было определить, что они выражают на самом деле.

— И ты будешь делать все, что тебе прикажут?

— Да, господин.

Петр, тем временем, пытался сесть. В этот момент тяжелый конец посоха опустился вниз. Раздался легкий звон, и меч, за которым потянулся было Петр, оказался от него еще дальше, почти у самых ног старика. Саша упал на колени между посохом и головой Петра и замер, чувствуя, как у него вот-вот остановится сердце.

Но внезапно в очаге зашипело: это кипящий в горшке ужин начал уходить через край.

— А ну-ка, останови его! — сказал старик. — Дурак! — И Саша, подпрыгнув едва ли не на месте, завернул рукав на ладонь и, развернув крюк, на котором был подвешен горшок, отвел его от огня. Старик, тем временем, подхватил меч и, пройдя через комнату к столу, смахнул с него концом меча очистки репы.

— Я уже вижу, ты ел мой ужин, ты разворовал мои запасы…

— Я всего лишь добавил немного репы в горшок, господин, с учетом того, что нас было двое…

— Я должен поужинать, — сказал старик, пододвигая лавку поближе к столу. Он поставил свой посох и меч, отобранный у Петра, около стены по обеим сторонам стола, и ударил костяшками пальцев по деревянной поверхности. — Малый! Я жду!

— Ведь он сумасшедший, — прошептал Петр, безуспешно пытаясь подняться, и соскальзывая вниз вдоль печной стены. — Будь осторожен.

— Мальчик!

Саша схватил черпак, наполнил котелок из горшка, поставил его на стол и положил рядом с ним ложку, а когда старик принялся за еду, то он успел наполнить водкой чашку и поставил ее перед ним.

— Узнал, где взять это? — сердито проворчал старик. — Вор!

— Я прошу прощенья, господин. — Саша сделал короткий нервный поклон и встал, заложив руки за спину, когда старик все-таки решил сделать глоток-другой.

Клочковатые брови старика медленно поднимались и опускались по мере того, как он ел.

— Что ты умудрился сделать с этим?

— Я положил только соль. Ну, еще немного укропу… — Но ему показалось слишком самонадеянным продолжать рассказывать об этом. Саша прикрыл свой рот и прикусил губу.

Брови задвигались вновь, но на это раз уже не были столь сердито насуплены. Старик проглотил вторую и третью ложку и, казалось, был вполне доволен поданным ужином. Он выпил еще, затем последовала четвертая ложка, а чашка с водкой была мгновенно выпита почти залпом, и лишь небольшие капли остались на его редкой бороде.

— Еще, — сказал старик, подсовывая котелок прямо в руки мальчику.

Тот наполнил его еще раз, а старик без лишних разговоров заработал ложкой.

— Ты пришел прямо из Воджвода? — спросил он, не поднимая головы.

— Да, господин.

— И он тоже?

— Да, господин.

— И его ранили прямо в Воджводе?

— Да, господин.

Старик ударил кулаком по столу.

— Меня зовут Ууламетс, Илья Ууламетс. А это мой дом, а вокруг него моя земля. Здесь единственным законом является только мое слово. Насколько я понимаю, ты хочешь, чтобы твоему приятелю оказали помощь?

— Да, господин.

— Чтобы его покормили, перевязали рану и сделали все, что положено?

— Да, да, господин… Если только вы сможете. — Саша обрел надежду, но одновременно почувствовал и тревогу. Все складывалось уж слишком удачно. — Может быть, вы знаете, как следует лечить такие раны? Мне приходилось ухаживать лишь за лошадьми, я…

Старик слегка пристукнул рукой по столу, проглотил еще ложку.

— Лечение целебными травами и уход за больным мне очень хорошо знакомы, парень, можешь поверить на слово. Но здесь есть один сложный вопрос: я не знаю, как мне получить вознаграждение за труды. А кроме всего, я должен получить вознаграждение еще и за то, что ты будешь здесь есть, а так же будет есть и твой друг, вы будете пользоваться моим очагом и моими одеялами, да и неудобство, которое он создает мне, тоже чего-то да стоит. Так вот, для того, чтобы хоть как-то скомпенсировать все это, я должен использовать тебя. Не возражай, — сказал он, как только Саша открыл было рот. — Делай то, что я буду говорить, и не пытайся раздражать меня, иначе я выкину вас обоих на дождь и холод, и как тогда будет поживать твой друг, как ты думаешь?… Как ты думаешь, он будет поживать?… Наверное ему придется помирать, не так ли?… И как тебе это понравится?

— Нет, мне совсем не понравится это, господин, — сказал мальчик и сглотнул комок в горле.

— Не подпускай ко мне этого сумасшедшего, — раздавался откуда-то из-за его спины слабый голос Петра. — Оставь меня в покое, мне не нужна его помощь.

— Пожалуйста, не слушайте его, — сказал Саша. — У него лихорадка, и она не кончается уже несколько дней.

— Мне не нужна его помощь! — продолжал кричать Петр и вновь пытался встать.

— Извините меня, — сказал Саша и, торопливо поклонившись, подбежал к Петру, чтобы вовремя удержать его от ненужных напряжений. — Ну, пожалуйста, Петр, не делай этого…

— Это сумасшедший старик, — с бешенством прошептал Петр. — Не подпускай его ко мне, вот и все. Со мной и так ничего не случится…

— Я буду следить за ним, — сказал мальчик, но Петр привалился больной стороной к каменной кладке и сказал:

— Он не должен прикасаться ко мне.

А тем временем, старик Ууламетс добавил еще порцию водки в свою чашку, поднялся с лавки, пошарил на соседней полке, где отыскал какую-то бутылку и добавил из нее немного темной жидкости в водку. Саша предположил, что это было своего рода лекарство, наблюдая за стариком, который теперь направился к ним.

— Я не буду пить это, — сказал Петр.

— Это как раз облегчит твою боль, — сказал Ууламетс, — потому что она еще впереди. — Затем старик сделал движение, как будто хотел выплеснуть содержимое чашки на пол, но в этот момент Саша с криком вскочил со своего места, стараясь спасти чашку, которую Ууламетс в конце концов протянул ему.

— Ну пожалуйста, — сказал Саша, обращаясь к Петру, усаживаясь перед ним на колени и протягивая чашку. — Пожалуйста, выпей это. — Он поступал так потому, что больше ничего не оставалось делать и больше некого было просить о помощи. Единственной надеждой был этот старик и его медицинские познания, который, видимо, мог остановить начинавшееся воспаление. — А то, чего доброго, ты умрешь.

Петр нахмурился и протянул руку к чашке с черной жидкостью. Он одним глотком выпил ее и вдруг вздрогнул, будто на вкус она была такой же отвратительной, как и на вид. После этого он оглянулся на старика, который громыхал ножами в шкафу.

— Что он там делает? — спросил Петр. — Малый, что он ищет там?

Саше не хотелось отвечать ему. Он видел, что Ууламетс достал из шкафа: множество ножей, кувшинов, горшочков и небольших коробков. Саша чувствовал под своей рукой, как Петр постепенно опускается на пол, и слышал его затихающее бормотанье:

— Останови его, малый, Бога ради, не дай ему зарезать меня…

Но как человек, хоть однажды имевший дело с лечением лошадей, Саша понимал, что происходит. Он осторожно, как только мог, поддерживал полусонного Петра, пока его голова не свалилась, а затем осторожно же уложил его и помог старику снять с раны старую повязку.

— Она присохла, господин, — сказал он, громко шмыгая носом и торопливо вытирая его рукавом. — Пожалуйста, будьте осторожны.

— Ты еще будешь учить меня, что мне следует делать? Нагрей воду. Чтобы был кипяток! И пошевеливайся, чтобы и от тебя была польза.

— Да, да, господин, — сказал он, торопливо подвешивая над огнем котелок с водой, чтобы тут же возвратиться и быть уверенным, что Ууламетс не сделает ничего плохого.

— Так значит, рана сквозная? Спереди и сзади? — спросил старик.

— Да.

— Он был ранен мечом?

— Я думаю, что да.

Старик что-то бормотал себе под нос, а затем надавил на рану. Петр вскрикнул.

— Пока хорошего мало, — сказал старик, но Саша мог бы и сам сказать то же самое. Ууламетс намочил маслом кусочек мха и положил его на оставшуюся присохшую часть повязки, затем встал и еще раз наполнил чашку.

Он выпил медленно, глоток за глотком, пока доставал то один, то другой предмет из шкафа.

Саша в этот момент не осмеливался произнести ни слова, а лишь продолжал придерживать почти бесчувственную руку Петра, шмыгал простуженным носом и временами подрагивал, несмотря на тепло от очага и несмотря на обещания старика сделать все как следует.

Дела были плохи, он уже понял это, когда Ууламетс подошел к ним вновь, чтобы снять остатки повязки. Мальчик хотел даже закрыть глаза, но не мог, помня о том, что обещал Петру проследить за его леченьем.

7

А затем была лишь ужасающая боль, разорвавшая на куски его сознание. Он так и не понял, каким чудом оказался в лесу, заблудившись в самой его чаще, где, обессилевший, упал в окружении бесчисленных леших и бесов. Многие из них почему-то имели лица его давних друзей или знакомых, некоторые были с лошадиными головами, а у других были головы черных и белых кошек.

Но вот он вновь оказался в мрачной лачуге, около горящего очага, а над ним пел какую-то заунывную песню все тот же ужасный старик. Казалось, что он пел не для него, а потому лишь, что сидел рядом с ним, наклоняясь вперед и выпуская прямо ему в лицо дым из костяной трубки.

Петр закашлялся. Он с ужасом вглядывался в этот словно бы рисованный призрак, освещенный отблесками огня, и как будто в продолжение своих ночных кошмаров он увидел тут же, рядом с собой, лицо Саши Мисарова, плавающее в облаках дыма. Освещенное огнем, оно одним своим присутствием напоминало о злорадстве всего происходящего, в то время как звуки пения, подобно колоколу, гудели в его ушах, а едкий дым раздирал его горло.

Он снова закашлялся. Тогда пение неожиданно прекратилось.

— Укрой его, чтобы он был в тепле, — сказал старик. Он забрал свою трубку, вместе с которой исчез и раздражавший Петра отвратительный дым. Сам же старик превратился в огромную тень, растворяющуюся где-то вверху, среди беспорядочных потолочных балок.

Саша склонился над Петром. Весь его облик, странным образом искаженный, навевал что-то зловещее. И едва Петр смог пошевелиться и чуть-чуть вздохнуть, как Саша подтянул на нем одеяло до самого подбородка и расправил его со всех сторон. Теперь Петр был бессилен, чтобы хоть как-то противодействовать тому, что бы ни делали с ним Саша или старик.

— Лежи и не двигайся, — сказал мальчик, и его слова отдались в ушах неприятным гулом. — Лежи тихо. Теперь все будет хорошо. Самое страшное позади, и сейчас ты можешь поспать.

Он никак не мог вспомнить, о чем говорил мальчик. Слова, произнесенные им, звучали угрожающе и пугали Петра. Он наблюдал, как по потолку метались причудливые тени, напоминающие кошек, мчащихся по потолочным балкам. Эти странные созданья постоянно меняли свои причудливые формы, то замирали на какое-то мгновенье, сливались, разлетались в стороны и исчезали, чтобы появиться вновь.

— Я все время буду рядом, — сказал Саша.

— Хорошо, — ответил Петр, едва шевеля губами. Он все еще не был уверен, что может доверять Саше, или по крайней мере, этому видению, которое имело с ним сходство. Виденье было таким призрачным и хрупким, что Петр невольно вспомнил о том, что его друзья частенько проделывали над ним злые шутки. Сейчас он не мог лишь припомнить, когда и сколько их было. Но он был почти уверен, что теперешнее его состояние и место, где он сейчас находился, были результатом одной из них.

— Этот старик — колдун, — шептал, тем временем, Саша, в очередной раз подтягивая одеяло ему на подбородок. — Я знаю, ты не веришь в колдунов, но этот самый-самый настоящий. Он говорит, что ты мог бы умереть, если бы не добрался до этого дома. А еще он сказал, что ты должен лежать очень тихо и не пытаться вставать, если даже и почувствуешь небольшое улучшение.

Петр не был уверен, что ощущает себя хоть на чуточку лучше. В голове у него стучало и звенело, возможно, от дыма, а, может быть, от странного пения, а его бок был так крепко перевязан, что казался полностью онемевшим. Но в этот момент он услышал, как Саша сказал:

— Я собираюсь поспать, прямо здесь, рядом с тобой, и никуда не исчезну.

Дневной свет ворвался в окружавший их ночной хаос, разрушая его. Это был привычный дневной свет, в лучах которого беспорядочно плясали пылинки, и Саша наслаждался, лежа в приятном тепле, и думал о том, что его теперешние ощущения могли бы поспорить с теми, которые он имел в своей комнате в «Петушке», хотя этот странный убогий дом перевозчика явно отличался от трактира. Он наблюдал, лежа под одеялом, как Ууламетс с треском и грохотом открывает одну за другой ставни на окнах и в комнате становится светлее и светлее. В таком тепле выздоровел даже Сашин нос, а горло побаливало лишь чуть-чуть, несмотря на столько дней, проведенных на холоде.

И рядом с ним был Петр, который изредка шевелился под стеганым одеялом, натянутым на голову. Все это не могло не радовать Сашу. В течение ночи он просыпался время от времени, чтобы убедиться, что Петр жив и чувствует себя хорошо. И всякий раз, когда его вновь клонило в сон, ему чудились всякие ужасы, от которых он даже боялся засыпать. Но теперь, когда он видел, что Петр проснулся настолько, что смог укрыть себя от проникающего в дом дневного света, ему захотелось еще немного поспать и, отгородившись от солнечных лучей, испытать настоящий отдых.

Но если в этот самый момент ставни открывала бы тетка Иленка, она бы тут же схватила метлу и немедленно подступила бы к мальчику, все еще потягивающемуся в постели, независимо от того, как тяжело было тому подниматься сегодняшним утром. Но у него не было никакого желания портить отношения со стариком. Поэтому он встал и, пригладив рукой волосы, с почтительным поклоном подошел к Ууламетсу.

— Могу ли я чем-нибудь помочь, господин?

— Бери ведро, — сказал старик, — и отправляйся на речку. Тебе следует наполнить вот этот бочонок. Когда будешь черпать воду, соображай, не захватывай песок.

— Хорошо, господин, — сказал Саша, накинул свой пропитанный кровью грязный кафтан, висевший на деревянном колышке рядом с дверью, схватил ведро и выскочил за порог.

Ему пришлось несколько раз подняться по узкой дорожке, ведущей от реки к дому, каждый раз проходя под аркой из переплетенных ветвей безжизненных деревьев. Ясное солнечное утро отчетливо высветило контуры всего окружающего, и хотя в воздухе попахивало морозом, к полудню должно было быть настоящее тепло: это предвещал яркий солнечный свет над широкой окаймленной деревьями рекой, которая вела к великому златоглавому Киеву.

Саша тут же подумал о том, что однажды, когда их долги Ууламетсу будут так или иначе выплачены, он наконец-то сможет выполнить свое заветное желание: путешествие вниз по реке. А там их ждет Киев. Он старался не думать сейчас о своем долговом соглашении, заранее зная, что Петр будет очень зол на него, когда догадается, что он вступил со стариком в торговую сделку, в которой сам оказался предметом торга. Это был в высшей степени бессрочный и очень неопределенный договор, по которому Саша обязывался оказывать всяческую помощь старику, но сам старик при этом так и не сказал, сколь долго это будет продолжаться и в какой форме будет выражаться оказываемая помощь…

Он пытался мысленно разговаривать с самим собой и с Петром, отчетливо представляя себе, что Петр несомненно будет возражать против такого соглашения, если даже и учесть, что сделка была мерой платы за его собственную жизнь. Петр все равно будет настаивать на разрыве и попытается убедить его в том, что при этом ничего страшного не случится, поскольку и сам Ууламетс, на его взгляд, такой же насквозь фальшивый колдун, как и те, которых можно было встретить в Воджводе…

Может оказаться так, что Петр будет настолько зол, что попытается даже сбежать в Киев и оставить его здесь, а перспектива остаться один на один с этим стариком…

Саша припомнил и дым и огонь, и весь остальной ужас, который вселял в него Ууламетс всякий раз, когда Саша отступал от его приказаний. Он старался пошире открыть глаза навстречу солнечному свету, чтобы поскорее избавиться от этих кошмарных картин и почти от физического ощущения ужаса, который пробрал его до костей. Он догадывался в глубине души, что наверняка было что-то ужасно опасное и зловещее, связанное с Ууламетсом, что скрывалось за, теперь уже простым и очевидным, фактом, определявшим его принадлежность к колдунам.

Теперь он был абсолютно уверен, что этот дом, стоящий на перевозе, никогда не был тем самым местом, где Ууламетс провел большую часть своей жизни. Во всяком случае, не в большей степени, чем эта лодка, огромная, потемневшая от времени, которая теперь стояла на якоре у причала, вряд ли когда-нибудь принадлежала Ууламетсу… и, следовательно, каким-то образом он заполучил это место. Лишь один Бог знал, когда это было, что сталось с перевозчиком, а так же и то, что этот старик вообще делал здесь, в этом лесу, настолько безжизненном, что в нем нельзя было встретить даже зайца…

Ууламетс возился в подвале, разбирая хранившиеся там коренья, когда Саша вернулся в дом с первым ведром. Он перелил его в бочонок и вновь отправился к реке, даже не попытавшись удостовериться, что Петр по-прежнему спит и ему ничего не угрожает. Он поступил так потому, что у него появилась внезапная ужаснувшая его мысль, что Ууламетс являет собой одну из разновидностей лесовиков, самого злобного свойства, который, в силу каких-то причин может быть известен с этой стороны лишь загадочным лесным созданьям, и совершенно бессилен по отношению к людям. Но вот по отношению к одиноко спящему человеку…

Это, разумеется, был всего лишь приступ детского страха, и даже ему было известно, что достаточно спрятать голову под одеяло, как тут же можно избавиться от домового. Если и было что-то, чего Ууламетс почему-либо не сделал прошлой ночью, когда он возился с ножами, то…

Саша никак не мог выбросить из головы того факта, что Ууламетс попытался вчера пролить на пол часть содержимого чашки, сопровождая это движение странным отвратительным взглядом, который выражал его полное удовлетворение всем проделанным…

Но все-таки в его взгляде, скорее всего, было не отвращение. Может быть, злорадство и ненависть, а может быть, желание заставить Петра страдать…

Саша ускорил шаг, зачерпнул ведром воду и поднялся в дом.

Но когда он появился на пороге, то увидел, что там ничего не изменилось: старый Ууламетс, сидя за столом, в желтоватом свете, падавшем в комнату через пергамент оконной рамы, сосредоточенно листал какую-то книгу, а Петр все еще спал, укрывшись с головой, мирно и спокойно.

Саша решил, что был полным дураком, и отправился за третьим ведром, отгоняя от себя мысли о бесах с длинными когтями и лесовиках. Ууламетс был колдун, и это было абсолютно точно: он убедился в этом, когда наблюдал прошлой ночью, когда Ууламетс держал свои руки над раной, как лицо Петра, покрытое потом и перекошенное от боли, стало постепенно обретать свой прежний цвет и покой.

Ни один колдун в Воджводе не мог сделать этого… или, может быть, не было раненых людей, которым было доступно подобное леченье. Почти каждый человек в городе знал бы его, люди стадами шли бы к этому колдуну и, в конце концов, могли бы сделать его таким богатым, как не приснилось бы и во сне ни одному боярину. Ведь, пожалуй, тогда он мог бы даже стать царским лекарем.

А Ууламетс действительно мог бы спуститься по реке до Киева и поискать там своей удачи при таком-то уменье…

А разве нет?

Тогда почему же он сидел в этой лачуге рядом с речным перевозом, где уже давным-давно никто не появлялся, среди этих лесов, в которых не селились ни белки, ни зайцы?

Он назвал их с Петром разбойниками, при первой же встрече.

Но где же в этом лесу могли жить разбойники, в которых так любили верить люди, жившие в городе? А если все-таки у них и было какое-то тайное жилище в глубине лесной чащи, так чем же они могли здесь кормиться, когда кругом не было ни путешественников, которых можно было бы грабить, ни дичи, на которую можно было бы охотиться, если, конечно, не допускать той мысли, что они жили так, как заявлял о себе Ууламетс: ловили рыбу и выращивали овощи? Но едва ли можно представить, что такие люди могли позволить себе подобный образ жизни.

Перед Сашей открылось противоречие его теперешнего бытия, как несоответствие правды солнечного утра и неправды всего остального, окружавшего его, и опасность которого могла во много раз превысить ту радость, которую он получал, греясь под теплыми солнечными лучами. И очень возможно, он был бы прав, если бы был благоразумен и захотел вернуться в Воджвод, где по утрам продолжал бы ухаживать за лошадьми или поджидал выходящую прогуляться по перилам кошку, которая всякий раз желала ему доброго утра… и делать множество обычных домашних дел, которых он был лишен здесь, в этом затхлом пыльном месте, на берегу реки, по которой, наверное, никогда не проплыла ни одна лодка.

Хорошо еще, что рядом с ним был Петр, без которого он не знал бы, что ему и делать. Ведь уже сама мысль остаться наедине со стариком пугала его, и он не мог даже выразить словами причину этого страха, хотя и не был так наивен, как считал Петр: например, он очень хорошо знал, каких именно клиентов дяди Федора следует избегать и как именно можно ускользнуть от нежелательных встреч.

Подтаскивая к дому уже третье ведро, он продолжал раздумывать над тем, почему все-таки в тот момент Ууламетс пронзил его взглядом своих глаз, не позволявших ему отвернуться в сторону, которые однажды остановившись на нем, сделали его полным дураком, так что он промямлил «да» на предложение старика, согласившись заплатить цену, размер которой заранее был ему неизвестен… И сам тут же нашел для этого необходимый ответ: потому что в противном случае Петр мог бы умереть, а ему пришлось бы оставаться одному в этом доме.

Он полагал, что Петр не смог бы уйти без него, не смог бы проявить такую жестокость, а, наоборот, должен был быть благодарен ему… за то, что он, не оказавшись в действительности сколь ни будь способным колдуном, чтобы вылечить его, заключил самую дурацкую сделку с тем, кто мог оказать реальную помощь.

К полудню Ууламетс заставил его отмыть и выскоблить бревенчатый настил и крыльцо (для чего понадобилось воды еще больше, чем он принес до этого), починить болтающуюся обшивку и сломанный ставень. В полдень проснулся Петр. Он был все еще болезненный и слабый, но он должен был признаться самому себе, что больше не чувствовал прежней боли. Он выпил немного чаю, который Ууламетс предписал ему, затем встал, завернувшись в остатки своей рубашки, и с помощью Саши подрагивающей походкой неверной походкой вышел на воздух.

Петр был немногословен. Он лишь заметил, что чай очень хороший и что самочувствие его значительно улучшилось. И лишь под самый конец прогулки, когда они вернулись назад к крыльцу, он сказал, что в самом лучшем случае они задержатся здесь на пару дней, а затем снова отправятся в путь.

— Мы не сможем, — страдальческим голосом произнес Саша. Мы не сможем «снова отправиться в путь». Старик держит нас расчетом за твое лечение.

— Но мы можем заплатить ему.

— Мы ведь уже пытались сделать это, — сказал Саша, догадываясь, что Петр мог и не вспомнить очень многого из того, что происходило прошлой ночью, и ему даже пришлось остановиться, чтобы продолжить разговор, пока они были одни. — Он колдун, и он сказал, что не хочет брать деньги.

Петр рассмеялся. Его голос был все еще слаб, но в нем слышались оттенки отчаяния, смешанного с безрассудством.

— Все колдуны хотят получать деньги, и это единственное, в чем они действительно преуспели.

— Но только не этот.

— Этот старик очень способный лекарь, умело использующий травы. Его лекарства очень хорошо помогают. Мы заплатим ему серебром, у меня еще кое-что осталось, мы заплатим за жилье, еду и, может быть, даже за нашу дорогу, если мы сможем убедить этого старого козла уступить нам лодку…

— Он не перевозчик. Я даже не думаю, что здесь в ближайшее обозримое время вообще был какой-нибудь перевоз, во всяком случае с тех самых пор, когда закрылась дорога на Восток. И он не захочет взять деньги, Петр. Он не заинтересован в этом.

— Хорошо. Что же тогда он хочет?

Это был тот самый вопрос, ответа на который у Саши до сих пор не было, и он просто пожал плечами.

— Я думаю, что возможно ему нравится, как я готовлю обед, а, может быть, ему просто-напросто нужна хоть какая-то компания на несколько дней… — Конечно, все это звучало как полнейшая чепуха. — А может быть, я помогу ему что-то сделать по хозяйству. Я обещал, что сделаю это. Тебе нужен отдых, а я буду скрести его полы, таскать воду, и это пока все, что он просил меня сделать.

— Этот старый козел заставил тебя работать все утро, по крайней мере с тех самых пор, как я проснулся. — Петр слегка побледнел от попыток самостоятельно стоять и теперь наклонился, чтобы ухватиться за перила крыльца. — Мне кажется, что ты нашел себе нового дядю Федора, который слишком озабочен тем, чтобы сделать тебе несложное одолжение и иметь все время чисто вымытые полы. Я уже понаблюдал за этим старичком! Я ему просто не верю.

Но при этом в глазах Петра был заметен и очевидный страх. Саше хотелось бы знать, как много из событий прошлой ночи может тот припомнить, или, возможно, в его голове все еще звучит та самая странная ночная песня?

— Колдуны есть, — сказал Саша. — И этот старик как раз один из них. У меня нет на это счет никаких сомнений, и мне кажется, что очень небезопасно обманывать его. Нельзя даже представить себе, что он может сделать.

— Это чертовски верно, что нельзя даже представить, что он сделает! Он может подсыпать зелья в наш чай, а потом приготовить из нас ветчину, вот что он может сделать! Послушай меня! — Петр еще крепче ухватился за перила. — Мне очень не нравится его взгляд, и мне не нравится иметь дело с сумасшедшими. Я не хочу есть и пить с сумасшедшим, который готовит чай, хотя во всех подобных случаях, которые мы знаем, врачи предписывают обычный суп. И ты не можешь себе представить, что нечто подобное может происходить в мире. Ради Бога, парень… не верь этому человеку и, пожалуйста, не считай себя обязанным ему за что-либо.

— Да, но я обещал ему…

— Но послушай, ведь я тоже мог бы помочь человеку на скорую руку, если бы он истекал кровью у меня на полу, а ведь меня едва ли можно назвать порядочным человеком! А что, в конце концов, ему стоила эта помощь? Уверяю тебя, что не больше той работы, которую ты для него уже сделал, а поскольку ты закончил ее, то мы можем уходить.

— Но он колдун! — не сдавался Саша. — Петр, пойми, ведь ты уже умирал, а он вернул тебя почти с того света…

— Вздор! Я всего-навсего лишь устал и замерз. Мне была нужна постель и еда…

— Ты ничего не помнишь! Я видел все, что он делал! Посмотри на себя. Ты весь в поту и белый, словно призрак, и ты не сможешь никуда идти, во всяком случае в ближайшие дни.

— Все, что ты видел, было лишь очень хорошее представление, парень. Я никогда не умирал, и, разумеется, я не умирал и сегодняшним утром. Поэтому у меня нет планов оставаться здесь после того, как я почувствую себя в норме.

Он все-таки продолжал говорить об этом, а сам едва ли мог стоять без посторонней помощи.

— И не думай об этом, — сказал Саша. Это прозвучало почти как приказ, но поскольку перед ним был не вполне здравомыслящий человек, по крайней мере таким Петр казался в это утро, то Саша попытался слегка смягчить свое замечание. — Пожалуйста, Петр Ильич. Пожалуйста, наберись терпенья и делай то, что он просит, хотя бы несколько дней, и пожалуйста, прошу тебя, не сбегай и не оставляй здесь меня одного…

Петр неожиданно начал дрожать, у него даже постукивали зубы. Воздух был все еще слишком прохладен для него, а рубашка, которой пытался прикрыться, ничем не отличалась от рваного лоскута.

— Я не оставлю тебя здесь, — сказал он. — Будь я проклят, если я сделаю это. Но только не обещай ничего этому старому козлу, и не позволяй ему запугивать тебя. Если же он будет угрожать, то скажи об этом мне.

— Но я уже обещал ему, — сказал Саша. Он тут же добавил, как бывало, что-то еще, чтобы предотвратить возражения, и отвел Петра в дом, где влил в него очередную чашку горячего чая.

Были вещи, которые Петр обычно понимал, и были другие, которые он понимать отказывался, не говоря уже о том, чтобы просто в них поверить, во всяком случае до тех пор, пока уже не становилось поздно.

Возможно, что это было просто глупо, частенько думал Саша, а возможно, что и нет. И если Петр когда-то бывал чем-то чрезмерно напуган, то сейчас его страх полностью относился к этому месту и к этому человеку.

Доводы Петра звучали достаточно убедительно, кроме одного момента: попытки уйти из этого дома вдоль берега реки. Саша очень сомневался, что Ууламетс позволит им сделать это прямо сейчас или хотя бы в ближайшее время.

Теперь вопрос состоял именно в том, когда он разрешит это, если разрешит вообще.

Сначала Ууламетс заставил его привести в порядок шкафы и вытереть пыль, а после этого Саша должен был заняться приготовлением обеда. Пока он смахивал пыль с многочисленных горшочков, часть из которых была запечатана глиной, он обнаружил на этих глиняных пробках нанесенные острым предметом царапины, на счет которых он подумал, что это могли быть либо таинственные знаки, либо, скорее всего, такие же пометки, какие делала тетка Иленка, не умевшая ни читать, ни писать. В этом случае знаки должны были просто означать, что здесь находились грибы, там — мох или лишайник, а в следующем — горькая полынь. Кроме горшочков, в шкафу были и другие предметы, названия которых он просто не знал.

Что же касается Ууламетса, то он почти все свободное время провел за чтением книги, делая иногда какие-то записи. Он начал читать ее еще при дневном свете, но продолжал читать и в сумерках, при свече. Перерыв в этом занятии он использовал для того, чтобы сходить на реку, откуда вернулся с двумя вполне приличными рыбами, которых отдал Саше, чтобы тот почистил их. Петр же предложил свою помощь, чтобы почистить репу, пока Саша возился с рыбой в конце двора.

Внезапный шум и потрескивание крыльев заставили мальчика отвлечься от рыбы, и он с тревогой взглянул вверх. Там он увидел, как недалеко от него, прямо на землю сел ворон и с достоинством направился к рыбным потрохам. Это была первая птица, первое живое существо, которое он увидел во всей округе, за исключением рыбы, предназначавшейся на обед. Птица, тем временем, поглядывала на него единственным поблескивающим черным глазом: второго у нее просто не было. Он был рад скормить ей все отбросы после чистки, только бы она оставила рыбу в покое.

— Добро пожаловать, — сказал Саша этому летающему созданью, и оно сделало головой странное движенье, которое должно было, скорее всего, означать поклон, а может быть, было просто-напросто частью ритуала, сопровождающего осмотр места обеда. — Думаешь, что тебе здесь приготовили целое стадо? Пару кроликов? А может быть, оленя?

Ворон взглянул на него очень холодно, удерживая в полузакрытом клюве болтающиеся рыбные потроха, а затем, после надлежащего обдумывания, захлопнул его совсем.

— Ах, да, — сказал Саша, — слишком много вопросов. Прошу прощенья, братец Ворон.

Тот ухватил очередную порцию и взглянул на мальчика явно не без корысти.

При обычных обстоятельствах никто бы и не обратил внимания на это летающее созданье, но только не в этом лесу. Саша с радостью оставил ему потроха и, прихватив рыбу, отправился в дом, даже не обернувшись в сторону незваного гостя.

Ведь это был всего-навсего лишь обычный ворон, большой любитель полакомиться рыбой.

— У реки летает какая-то черная птица, — сказал он старику, который по-прежнему был занят своей книгой.

— Она часто появляется здесь, — сказал Ууламетс, даже не взглянув его сторону. Поэтому Саше ничего другого не оставалось, как сунуть рыбу в кипящую воду, после чего он отмыл руки и полез за горшочками с приправой.

Петр в это время дремал в углу, а может быть, просто благоразумно притворялся спящим, чтобы избежать нечаянной ссоры.

Мальчик оказался хорошим поваром. Петр понял это по приготовленному им рыбному блюду. Сейчас у него не было настроения возражать против чего-либо, и он старался держать голову опущенной вниз и следовать здравому смыслу, на который указал ему Саша. Ведь он и на самом деле был слаб, как новорожденный котенок, а поэтому не должен не считаться с присутствием старика и его тяжелого посоха.

Но он внимательно приглядывался ко всему окружавшему его в этом странном доме, рассчитывая, что здесь можно будет найти что-нибудь необходимое им, например, чистую рубашку, а, может быть, даже кафтан или одно, а то и целых два одеяла.

Особенно он не спускал глаз с Ууламетса и прислушивался к тем указаниям, которые в этот вечер старик давал по поводу готовящихся рыбы и чая. Он делал это на тот случай, если их очаровательный хозяин захочет добавить что-либо к уже опробованному им рецепту.

Ууламетс просидел весь день над книгой, сгорбившись и водя по строчкам пальцем, и отрывался лишь ненадолго, чтобы дать очередные приказания мальчику.

Возможно, что это были его обычные занятия, за которыми он проводил время в этом запустелом месте: сидеть целыми днями за столом и читать книгу, ставить на реке сети, готовить рыбу и вновь возвращаться к чтению.

Один Бог знал, что он вычитывал в ней или какие мысли завладевали им на долгие часы, под шелест страниц да под звуки капающего со свечи воска.

Эта картина никак не укладывалась у него в голове: старик в безжизненном лесу, зачитывающийся своей книгой до того, что слова, казалось, истощали его мозг.

И, видимо, единственным наслаждением теперь для него была Сашина стряпня.

— Вкусно, — сказал Ууламетс, постукивая ложкой по котелку. — Положи еще.

А когда мальчик в очередной раз наполнил его котелок, старик сказал:

— Закрой окна снаружи.

Саша вежливо поклонился и вышел. Ночной мрак, окружавший дом, казался еще гуще, когда внутри дома было относительно светло. Петр очень внимательно вглядывался в темноту сквозь открытую дверь и не мог понять, почему у него шевелятся волосы на затылке. Он не успокоился, пока Саша невернулся и не закрыл за собой дверь.

Петр подумал, что глупо бояться темноты. Никакой разницы не может быть между этой ночью и теми, которые они уже пережили. Но он, тем не менее, даже расплескал свой чай, когда совсем рядом со ставнями раздалось хлопанье крыльев.

Саша обернулся и взглянул на окно, как будто сомневаясь в его надежности.

— Ради Бога, скажите, что это? — пробормотал Петр.

— Это всего-навсего лишь птица, — сказал Ууламетс. — Просто птица.

Это действительно было так, у Петра не было сомнений на этот счет. Скорее всего, это мог быть один из голубей, которых сам же старик разводил, чтобы из них готовить обед.

— Сегодня ночью, — продолжал Ууламетс, указывая ложкой в сторону каждого из них, — сегодня ночью будет новолуние. И поэтому ночью мне предстоит кое-какая работа. Я имею в виду корни. Их нужно выкопать из земли. — Седые брови поползли вверх, была наполнена очередная ложка. Старик некоторое время сидел, причмокивая губами, затем добавил: — Я очистил весь горшок, чтобы ничего не пропадало. — Он отставил свой котелок и встал из-за стола. — А уж после работы я отправлюсь спать. Ты не хочешь пойти со мной, а, малый?

— Нет, господин, — сказал Саша, а Петр бросил быстрый оценивающий взгляд в сторону своего меча, который по-прежнему стоял у стены, рядом с посохом старика.

Ууламетс пожал плечами и снял с колышка свой кафтан.

Петр тоже поднялся со своего места, обошел стол и взял в руки меч и посох, протягивая их старику. Тот протянул руку и взял лишь посох.

— Это тяжеленная работа, — сказал Ууламетс, — выкапывать корни. — Он поднял задвижку. — Молодые никогда не любят грязную работу, им нужен только результат. Вот точно такой же была и моя дочь.

И вот этот засохший старик, оказывается, имел дочь? Это показалось Петру невероятным.

Ууламетс вышел в ночной мрак и захлопнул дверь. Защелка опустилась.

Наконец-то Петр смог вздохнуть.

— Мы уходим отсюда, — сказал он. — Сегодня ночью.

Саша лишь испуганно посмотрел на него, но ничего не сказал. Петр подошел к двери, снял висевшую на колышке рубаху и одел на себя. Саша по-прежнему стоял неподвижно, будто разом лишился способности говорить и что-нибудь делать.

— Возьми одеяла и несколько веревок, — сказал Петр, а когда увидел, что Саша все еще колеблется, добавил: — Или мне это сделать самому? Возьми одну связку репы. А еще я видел там вяленую рыбу. Ведь путь до Киева очень долог.

— Петр, ведь он не простой старик, и, кроме того, не забывай, что он помог нам!

Петр пристально посмотрел на мальчика.

—… По крайней мере, — продолжал Саша слабеющим голосом, — по крайней мере, мы не должны брать ничего лишнего. Достаточно одного одеяла и одной связки репы: от этого мы можем только выиграть, мало ли что может случиться.

Неодобрение, которое высказывал мальчик, неприятно обжигало своим безрассудством. Петр медленно подошел к печке, подобрал оба одеяла и, чертыхаясь, видимо от затрудненного дыхания, бросил одно из них на пол и снял с потолочной балки висящий там моток веревок, пока Саша доставал связку репы.

— А сколько верст ты сможешь пройти, Петр? Выдержишь ли ты дальний переход? — спросил Саша, спрыгивая с лавки со связкой репы в руках и вопросительно глядя в сторону Петра. — Послушай, Петр, ведь есть и другие возможности. Давай не будем делать этого. Ведь мы даже представить не можем, на что способен этот старик…

— Со мной ничего не произошло, как видишь. Просто старый шарлатан устроил хорошее представление. Скорее всего, он лишь чем-то одурманил меня. Ты сам пил этот чай. Один Бог знает, что он намешал в него. Он ведь мог сделать это прямо у тебя на глазах. — Петр разложил одеяло на столе и завернул в него репу, подвернув концы одеяла в середину. — Захвати нож, он нам наверняка пригодится.

— Я не могу воровать!

— Это не воровство, запомни, а всего-навсего справедливая плата за твою работу. Возьми вон тот нож. И еще возьми рыбу, она ему достается даром.

— Нет, — сказал Саша.

— Дурак, — пробормотал Петр и связал веревкой углы одеяла. Взяв в руки концы веревки, он закинул этот импровизированный мешок за спину, взял стоявший у стола меч, прихватил нож, а затем снял с колышков свой пояс и сашин кафтан. — Послушай, парень, если тебе хочется оставаться в этом доме, рядом с ним, то ты, конечно, можешь так и поступить. Но если у тебя есть хоть капля здравого смысла…

— Я иду с тобой, — едва слышно, прерывая дыхание, сказал Саша, а Петр накинул на него кафтан, завязал свой пояс, поднял задвижку и открыл дверь.

И в то же мгновенье, что-то огромное, похожее на собаку, с диким рычаньем бросилось на них.

— Боже мой! — закричал Петр.

Он так быстро захлопнул дверь, что страшилище ударилось со всей силой об нее, издавая громкий лай и толкая дверь снаружи, в то время как он толкал ее изнутри. Саша бросился к двери. Теперь они вдвоем удерживали ее, а она содрогалась под ударами когтей. Еще до них доносился злобный хриплый лай.

— Что это за чудище? — едва взвизгивая спросил Петр, стараясь опустить еще один засов, чтобы противостоять сыпавшимся на дверь ударам. — Что это за исчадие ада?

Наконец засов встал на свое место, и они услышали стук когтей на крыльце: неизвестное существо спустилось вниз.

В следующий момент новый удар был нанесен в окно и сопровождался скрежетом когтей о ставень. От такой неожиданной атаки запоры на окне затрещали и едва не выскочили.

— Боже мой, — только и мог произнести Петр. Его колени дрожали, но он старался не показывать страха. Он встал подальше от двери, чтобы было удобнее управляться с мечом, который он теперь держал в руке. Так он стоял и прислушивался к происходящему вокруг дома. Тем временем, атаки на окно прекратились, и скрежет когтей вновь послышался на крыльце.

Опять посыпались удары. Зверь царапал дверь когтями и лаял как собака.

— Это наверняка «маленький старичок», — прошептал Саша.

— Какой же это человек, черт возьми! Это проклятая черная собака!

— Это не собака. Это не собака, Петр. Это существо знает, что кое-что украли в этом доме…

Петр слышал звуки скребущихся о дерево когтей. Возможно, что это был всего-навсего глупый обман, вызванный их поспешными сборами в дорогу и окружающей темнотой, из-за чего им это существо и показалось особенно страшным: темная густая шерсть и огромные черные зубы. Он даже попытался представить себе, как обычно выглядит собак, какая у нее пасть и какой звук она издает, если щелкает зубами.

Вновь последовал удар в дверь. Он был так силен, что затрещал засов.

Затем раздались шаги тяжелых лап. Петр почувствовал, что его рука, сжимавшая меч, была мокрой от пота.

И в этот момент он услышал, какое-то новое движенье, но оно происходило внизу, под самым полом.

— Мы должны вернуть все, что мы взяли, — прошептал Саша.

— Но ведь это же просто-напросто собака! Ну, послушай меня, ради Бога!

— Это не собака… — Саша расстегнул кафтан и вновь повесил его на прежнее место, на колышек около двери. Он протянул к Петру руку. — Ну, пожалуйста.

И теперь тот почувствовал себя полным дураком. Ведь если бы он не был так слаб от раны, то немедленно распахнул бы дверь и отрубил бы голову этому бесовскому созданью.

Если оно было там лишь одно.

Послышалось свистящее шипенье и треск двери, а в следующий миг раздался пронзительный кошачий визг.

Петр вздрогнул.

— Петр!

Тогда он сбросил одеяло с плеча, и Саша бросился со всех ног, чтобы развязать веревку и положить все на прежнее место.

Удары и скрежет когтей о дверь не прекращались.

— Вот видишь, твоя уловка ничем не помогла, — сказал Петр. — Черт побери, малый, а ведь оно таки не прислушалось к твоим бабушкиным сказкам.

— Не нужно насмехаться, Петр, пожалуйста! Сейчас не время шутить…

— Клянусь тебе, что «маленький старичок» в «Петушке» мне понравился гораздо больше. Очень приятная кошечка. Целыми днями чистит уши и вообще прилично себя ведет. Но этот… Боже мой!

Очередной удар когтями в дверь был нанесен с такой силой, что от неожиданности Петр чуть не упал, и даже подогнул колени, а из дверного косяка полетели щепки.

А под полом, на том самом месте, где он стоял, раздался тяжелый глухой удар.

Петр продолжал держаться на ногах, но чувствовал, как у него останавливается дыхание и он погружается в ночной кошмар, из которого нет хода назад, и что многие вещи просто потеряли смысл с тех пор, как они вошли в этот дом, и что вполне может случиться так, что вряд ли вновь все встанет на свои места.

У него не было никакого желания быть убитым этим привидением, в которое он решительно отказывался верить.

— Я вижу, сегодня неудачная ночь? — спросил он Сашу. — Но попробуй все-таки пожелать, чтобы это существо исчезло отсюда. Ведь это как раз по твоей части?

— Спрячь свой меч, — сказал Саша в ответ. — Это раздражает его. Убери, пожалуйста, прошу тебя.

Мальчик был очень серьезен. Но достаточно серьезным было и существо, поджидавшее их на крыльце. И Петра охватило странное, отдающее смертельным ужасом подозрение, что этой ночью, прямо сейчас, все, в чем он сомневался чего не знал наверняка, оказалось самым настоящим и реальным.

— Спрячь его! — не унимался Саша.

Он убрал меч в ножны и вновь вернулся в середину комнаты, пожимая плечами и слегка важничая, но, тем не менее, с опасением поглядывая в сторону двери.

Однако за ней стояла полная тишина.

Он так же мало верил в сашины умозаключения, как и в собственное желание проверить, что же все-таки находилось под полом.

Саша же немедленно схватил кувшин с водкой, стоявший на столе, и выдернул затычку, на что Петр очень живо среагировал.

Но мальчик лишь капнул несколько раз на пол, чтобы жидкость затекла в щели между досками.

— Не хватало, чтобы ты еще напоил его, — сказал Петр. — Разве мало у нас было неприятностей?

Саша пристально посмотрел на Петра, но однако, несмотря на волнение, все же закончил весь ритуал умиротворения духов. Этот мальчик, столько времени проводивший в конюшне, в этот момент был единственным, кто ни на мгновенье не сомневался в правоте своих поступков.

Петр тут же поднял вверх руки в знак примирения.

— Прости меня, — сказал он. — И у них я тоже совершенно искренне прошу прощенья.

За этим последовала тишина, изредка прерываемая скрипом половиц.

Петр и Саша некоторое время молча переглядывались.

Но было слышно лишь завывание ветра.

— Я приготовлю чай, — сказал Саша. — Мне кажется, что это нам сейчас не повредит.

Петр, однако, с большим удовольствием выпил бы водки. Но почему-то сейчас ему было стыдно признаться в этом, и он присел за стол, уговаривая самого себя, что дрожь и слабость в коленях и руках была лишь следствием раны, да тех нескольких дней, проведенных в холоде и голоде, пока они пробирались через этот безжизненный лес.

Тем не менее, он был рад тому, что мальчик суетился, занявшись хотя бы таким простым делом, как заварка чая, что, возможно, отвлекало его от размышлений о происходящем за дверью. Чай, в конце концов, давал и ему возможность хоть как-то унять дрожь в руках, не говоря уже о том, что он согревал.

— Я думаю, что «он» успокоился, — сказал Саша, усаживаясь за стол против Петра.

— Какой такой «он»? — с наигранным удивлением спросил Петр. — Я не могу себе даже представить, какую живность может держать старик…

Саша смотрел, насупив брови, и с выражением откровенного огорчения прикусил губу.

Петр подумал, что этот взгляд вполне мог означать обвинение его в глупости, которая выражалась прежде всего как раз в том, что он отрицал то самое безрассудство, которое только что происходило на его глазах. Но от внутреннего страха он не видел этого сколь-нибудь отчетливо, или не успел разобрать, что это могло быть на самом деле.

Если все эти ужасы действительно явились перед ним, выйдя из бабушкиных сказок, и тут же набросились на него, лишь только он собрался переступить порог, то в этом случае реальным должно было бы быть и все остальное, о чем у него даже не было никакого желания вспоминать.

Он уронил голову на сложенные руки и подумал о том, что в своих странствиях они выбрали явно не ту дорогу.

Но, однако, здесь была лодка. И хотя он не имел никакого представления о том, как следует управлять ни маленькой, небольшой лодкой, тем не менее, предполагал, что стоит только перерезать веревку и сесть в нее, то даже такая большая и старая посудина приплывет туда, куда надо. Река — это самый безопасный путь, который должен привести их в Киев. Это проще, чем идти вдоль берега, где на каждом шагу их могут поджидать создания, напоминавшие то, которое только что бегало вокруг дома. Впрочем, на реке могло произойти крушенье…

Он не умел плавать, и, вполне возможно, что мальчик, тоже.

Итак, все его мысли вновь возвращались к берегу, и он дал себе слово, что если им удастся выбраться из этого дома без сколь-нибудь серьезных происшествий, они должны немедленно отправляться прямо на юг и идти как можно осторожней.

— Мы все-таки попытаемся еще раз, — сказал Петр. Саша же взглянул на него и с беспокойством прошептал:

— Не забывай, что я говорил тебе: этот старик — колдун, и он ужасно опасен.

— Да, да. Скорее всего, так же, как и ты. Разве не это я слышал во все время нашего пути от Воджвода? — съязвил Петр.

— Нет, я, конечно, не такой как он. — Саша взъерошил волосы. — Он может возвращать назад умерших!

— Но ведь я-то не умирал, черт побери!

— Ты был уже холодный, Петр. Ты был холодный, как лед, твое лицо уже теряло все признаки жизни, и, в первую очередь, цвет…

— Я просто замерз от долгого пути через этот лес, тем более почти три дня без всякой пищи. — Он дотянулся до кувшина с водкой, налил почти половину чашки и сделал несколько медленных глотков. Сейчас он не хотел ни говорить, ни думать об этом, во всяком случае, не этой ночью.

— Но ведь так было, Петр, — сказал Саша. — Почему ты отворачиваешься от правды?

— Потому что все, о чем ты говоришь, сплошное безумие! — ответил тот.

Во всяком случае, он больше ничего не мог сказать по этому поводу.

Он допил водку и наполнил чашку в очередной раз.

А Сашу не покидали грустные мысли о том, что Петр очень зол на него. Он продолжал думать об этом, когда тот, медленно передвигаясь на пьяных ногах, отправился спать.

Его родственники очень походили на Петра: они тоже отказывались верить в то, что над ним тяготело проклятье. Но, тем не менее, косо посматривали на него и часто хмурились при этом, если дела шли не так, как им бы того хотелось.

Петр, разумеется, не поверил, что во дворе появилось какое-то странное существо, даже и тогда, когда оно едва не разделалось с ним, и, конечно, он не верил ни в каких колдунов. Однако его хмурый взгляд говорил Саше, что он еще поразмыслит о своих убеждениях. Возможно, что он и ошибался на этот раз, но признаться в этом он смог бы только тогда, когда, как он сам не раз говорил Саше, найдет здесь хоть одного, самого плохонького представителя этого племени.

А возможно, что в этом и была его ошибка. Ведь избежать ошибки очень трудно, особенно в подобной ситуации. Перед таким волевым и, возможно, обладающим сверхъестественной силой созданьем, как Ууламетс, собственные Сашины желания и попытки хоть как-то повлиять на их будущую судьбу напоминали лишь тихий шепот, который едва ли звучал на фоне страшной бури, и, разумеется, его никто не мог услышать. Но Саша был уверен, что те, к кому он обращался, были здесь, однако эта уверенность не могла доставлять ему полной радости, когда он находился в таком отвратительном месте.

Но самым худшим был неотступный страх, что Ууламетс знал о Сашиных тайных устремлениях. Это приглашение на ночную прогулку было обращено именно к нему, а не к Петру…

А Петр в этот момент бессильно опустил голову на руку, как будто мужество и уверенность полностью покинули его.

Прошло еще много времени, прежде чем наконец-то вернулся Ууламетс. Петр в конце концов уснул на одеялах около очага, подложив под себя меч. Он выпил достаточно много, так что его сон сопровождался храпеньем и тяжелыми вздохами.

А Саша продолжал ждать, иногда проваливаясь в дремоту, приходил в себя и всякий раз прислушивался, не раздавались ли на крыльце шаги старика. И когда он наконец услышал шаги Ууламетса, постукивание тяжелого посоха и скрип дверной щеколды, то бросился к порогу, чтобы снять со старика потертый кафтан.

— А ты все еще не спишь, — сказал то, стараясь говорить полушепотом и осторожно пристраивая у стены свой посох. — Я не собирался беспокоить тебя в такой час.

Вряд ли кто-нибудь смог врать такому человеку, как этот старик, Саша сам пришел к такому выводу. Он подошел к столу и налил Ууламетсу полчашки водки.

— Мой приятель собирается уходить отсюда. Что-то ему не понравилось здесь.

Старик, слегка нахмурясь, взял чашку и, склонившись над столом, медленно выпил.

— Мне это не удивительно.

— Мой приятель и я… — тут Саша сделал паузу и поклонился. — Мы хотим отправиться в Киев, хозяин. Мы хотим оставить вас.

— И это после того, как сначала попытались ограбить мой дом…

— Это было лишь одеяло да связка репы. Но больше ничего.

—… без всяких угрызений совести.

— Мы понимали, что ничего не должны вам, мой господин. Ведь в конце концов, мы не воры. Вот чего только мы не понимаем: что же все-таки вы хотите от нас? И мы хотим, чтобы вы сказали нам об этом.

— Ха. — Ууламетс выпил еще, вытер свои тощие седые усы тыльной стороной ладони. — Сказать тебе?

Саша глубоко вздохнул и сложил ладони, чтобы кончики пальцев касались друг друга, как это делают торговцы на ярмарках.

— Но в дорогу нам нужна связка репы и одно одеяло. Неплохо бы еще и связку вяленой рыбы, а если бы вы могли отвезти нас на лодке до Киева, мы были бы вам очень благодарны.

Ууламетс пристально смотрел на него, неподвижными, как у волка глазами, а потом ухмыльнулся, так же весело и приятно, как, возможно, это мог седлать добрый домовой.

— В Киев?

— Да, господин, если вы можете. Если же нет…

— Я не хочу.

— Тогда нам потребуется одеяло, репа и рыба. Ну, еще нужна чистая рубашка и подходящий кафтан для Петра. Ведь он все-таки не простого звания, он не может идти в таких лохмотьях.

— Да, уж в этом я уверен. Человек из общества, где не привыкли утруждаться: там все легкое, и руки, и душа и еще более легкая мораль.

— Но он не вор. Никто из нас не вор и никогда им не был. — Голос мальчика начал дрожать, и он очень боялся, что может все испортить. — Мы собираемся заплатить за все, что возьмем, но дело в том, что вы не хотите брать деньги. Я предложил отработать за все это и выполнил свое обязательство. Теперь мы должны бы быть в расчете. Чего же вам еще надо? — Его голос сорвался, а подбородок предательски задрожал. — Если вы предложите сделать что-то еще, что на ваш взгляд уравняет наш счет, то мы готовы сделать все, что лежит в пределах здравого смысла.

Ууламетс упорно не сводил с мальчика своего волчьего взгляда. Он сделал еще глоток, поставил чашку на стол и встал, выпрямившись во весь рост.

— Предлагаешь сделку, а?

— Только в обмен на те вещи, которые нам нужны, господин. Еще нам бы очень хотелось, чтобы вы доверяли нам и не устраивали никаких обманов.

— А ты очень осторожный малый.

— И не готовили нам никаких неожиданных случайностей.

Ууламетс повернулся и сделал несколько шагов в сторону очага, где спал Петр. Там он остановился и почесал затылок, взъерошив седые волосы, словно раздумывая о чем-то, затем медленно повернулся и взглянул на Сашу.

— Да, да. Очень умный и ловкий малый, — сказал Ууламетс, опять переходя на полушепот. — Предположим, что у меня есть виды на тебя.

— Что? — спросил Саша.

— У меня нужда в умном парне. И это мне может понадобиться завтра ночью, если кое-что произойдет.

— А что нужно делать?

— Выкапывать корни. — При этом на губах старика появилась улыбка, скорее напоминающая звериный оскал. — Но придется делать и кое-что еще. Возможно, что эта работа займет несколько ночей. Во всяком случае, пока я не найду то, что ищу.

Он подумал, что наверное был дураком, раз собирался спросить согласия у Петра, но все-таки вовремя вспомнил, что сказал бы Петр по этому поводу. В то же время ему непременно хотелось знать, что же именно толкнуло его на сделку с Ууламетсом.

Что было сильнее: случай получить работу или тяга к колдовству, которым несомненно обладал Ууламетс?

— Вот и все, что я хочу от тебя, — сказал старик. — А когда я получу то, что хочу, ты можешь забирать свою репу, свою рыбу и два одеяла. Когда у меня хорошее настроение, я бываю щедрым.

8

Утро следующего дня началось с заготовки дров: таково было желание старика, который провел очередной день в сидении за столом, в то время как бедный малый наколол, перетаскал и сложил дрова, обливаясь потом.

Петр наблюдал за происходящим, не допуская даже мысли, что должен подменить мальчика. Он выздоравливал, причем так быстро, что иногда это начинало его беспокоить, особенно если учесть, что ему наговорил мальчик о месте, в котором они находились. Еще вчера рана была покрыта засохшей коркой, а сегодня утром струпья и короста сменились новой розовой кожей, которая была еще очень тонкой, но он уже подумывал о том, что при необходимости вполне мог бы и пуститься бегом.

Однако ему казалось очень опрометчивым показывать свое состояние старику.

Поэтому он только лишь наблюдал за Сашей, как тот, обливаясь потом, таскал дрова, сдирая кожу и натирая мозоли на руках.

Он даже задремал прямо на крыльце под слабыми солнечными лучами, которые пробивались через кроны деревьев, и сквозь сон прислушивался к звону топора и шорохам реки, оставаясь на крыльце все время, пока солнце достаточно грело.

По крайней мере, так он был все время рядом с мальчиком и в какой-то момент даже сказал самому себе, что теперь, когда он стал чувствовать себя гораздо лучше, он сможет воспротивиться барским замашкам этого неуемного старика или же просто-напросто приставить свой меч к его глотке и заявить ему о том, что они забирают его лодку, одеяла и все остальное, что может понадобиться им в пути.

Но всякий раз, когда его мысли завершали свой круговорот, он вновь возвращался к раздумьям о том, что его выздоровление проходило невероятно быстро, а за этим немедленно следовали воспоминания о том ужасном существе, которое поджидало их за дверью в прошлую ночь, и, в таком случае, было бы гораздо благоразумней как следует еще раз обдумать все происходящее.

Подобные мысли были бы слишком утомительны даже для здорового человека.

А Ууламетс, тем временем, сидел, погрузившись в свою книгу, а Саша потел и колол дрова, пока поленница не выросла выше его головы.

После дров он занимался стиркой, для чего в котле была приготовлена горячая вода. Отмочив и как следует прополоскав одежду в котле, он развесил ее на ветках деревьев сушиться на солнце.

Когда он покончил со стиркой, изрядно содравши кожу с ладоней, на крыльце появился Ууламетс и сказал, что они могут постирать и свою одежду, а пока она будет сохнуть, он даст им кое-что из своих запасов, и если эти вещи подойдут им, то они могут даже взять их себе. Им не оставалось ничего, как последовать его совету, и даже удалось еще и помыться горячей водой.

— Боже мой, — пробормотал Петр. — Смотри, какое радушие с самого утра. Что это случилось со стариком?

Ууламетс подал им не только одежду, которая хоть и оказалась не совсем по размеру, но была вполне сносным облегчением, а принес еще бритву и бронзовое зеркальце, и Петр, усевшись на колоду, начал бриться, пребывая в самом хорошем за последние дни настроении, в то время как Саша заканчивал стирку.

Но оно сохранялось у него лишь до тех пор, пока он не задумался над тем, почему старик неожиданно стал таким любезным после вчерашней ночи, и над тем, где же все-таки находилась та собака, которая всю ночь преследовала их, и не было ли все произошедшее частично следствием того, что он прошлой ночью много выпил.

Его совсем не устраивали ответы, к которым он приходил и которые указывали на то, что причины происходящего находились в пределах ограниченного пространства, в которое и он, и мальчик попали волею судьбы, но заключения и выводы указывали еще и на то, что границы необъяснимого постоянно сужаются, подступая все ближе и ближе к нему.

— Старик разговаривал с тобой о чем-нибудь прошлой ночью? — наконец спросил он Сашу, когда они сидели на куче поленьев, поджидая, пока просохнет одежда.

— Я сказал ему, что мы хотим добраться до Киева, — сказал Саша. — Он же потребовал, чтобы я помог ему кое в чем до нашего ухода. Он согласен за эту помощь дать нам еду и одеяла.

Саша старался не глядеть на Петра, когда рассказывал об этом. Он все время смотрел в ту сторону, где за пределами двора начиналась серая стена леса.

Петр, тем не менее, понял, что Саша не сказал ему всей правды. Он видел явную разницу между тем непосредственным и беспокойным парнем, который был таким находчивым, сопровождая его в пути, и этим молодым человеком, который отказывался взглянуть в его сторону, когда отвечал на вопрос, и который говорил теперь спокойным, размеренным, словно отрепетированным голосом.

— Так что же он хочет заставить тебя сделать? — спросил Петр.

Саша на мгновенье замер в нерешительности и, все еще не глядя на Петра, ответил:

— Мне думается, что эта работа связана с волшебством.

Петр было фыркнул, но вовремя остановился, не желая реагировать на услышанное именно таким образом, потому что это мгновенно возводило между ними почти непроницаемую стену.

— Разумеется, ты немедленно сказал ему, что и сам являешься колдуном.

— Нет, не являюсь, — сказал Саша. — Не являюсь, во всяком случае по сравнению с ним. Поэтому я не говорил вообще ничего. Однако ты — говорил кое-что.

— Я?

— Ты сказал, что думаешь об этом как о ничего не стоящей чепухе, как о вздоре. А это отпугивает тех, кто ищет себе помощников. Ведь если бы ты был колдуном, ты никогда не стал бы выбирать себе помощника среди людей, подобных тем, кого ты сейчас являешь. Раз ты сомневаешься в чем-то, что может нарушить заклинание или что-то в этом роде, ты не добьешься успеха, если даже и будешь таким же способным, как и он.

Петр все время держал рот на замке и пытался думать точно так же, как этот молодой и легковерный малый, который преклонялся перед колдунами и домовыми и которого он всеми силами старался вытащить из этого места, даже если тот был чрезвычайно настойчив в своей собственной глупости.

«Почему, в конце концов, я должен заботиться о нем?» — стал задумываться Петр. — «Если он доволен всем этим, оставь его. Кто заставляет отвечать за дураков?"

А затем он попытался рассуждать более глубоко, опускаясь в те области сознания, где отсутствовали слова, а действовали лишь образные воспоминания, о том, как мальчик заботился о нем здесь, в этом доме, о том, как он отдавал ему свой кафтан и остатки собранного в поле зерна и не имел на его счет ни одной задней мысли, в отличие от Дмитрия, не допуская даже намека на эгоизм.

Но факт оставался фактом: с этим мальчиком было удобно. Мальчик, без гроша за душой, был, на самом деле, его другом, чего ни Дмитрий, ни остальные никогда не смогли сделать из-за черствости их сердец. Поэтому, несмотря на все свои внутренние протесты, он чувствовал в себе необходимость сделать что-то действительно полезное, пока Саша работал, до костей истирая свои пальцы.

Это было совершенно незнакомое чувство, которое он и сам не мог понять, почти так же, как он не мог, например, понять, почему он не попытался ускользнуть из этого дома сегодняшним утром, просто, забыть про все долги и уйти.

— Не верь ему, — сказал Петр, обращаясь к Саше тихим слабым голосом. — Он не такой благообразный, как кажется. Ведь я не спрашиваю, где он взял всю эту одежду, которая сейчас на нас. Она явно не его размера, и я не думаю, что она когда-нибудь принадлежала ему… Ведь только один Бог знает, что, на самом деле, произошло с ее владельцем. Все, что мы должны сделать прямо сейчас… — Он уже было подумал о том, чтобы войти в дом, взять в руки меч и забрать все, что им нужно. Но Саша был слишком честен, чтобы поддержать это… — Мы должны спуститься к реке, отвязать лодку и уплыть подальше отсюда.

Саша ответил ему лишь после небольшой паузы:

— Я не думаю, что нам удастся далеко уйти.

— Но ведь ты и так слишком много переработал на него, а о тех двух чашках чая, которые мы выпили, не стоит и беспокоиться.

Саша с некоторой тревогой взглянул на Петра.

— Нет, — сказал он. — Пожалуйста, потерпи еще хотя бы один день. Когда я разговаривал с ним, он сказал, что с охотой поможет нам, если мы поможем ему…

— Помогать ему… В чем, собственно, мы можем помочь ему, скажи мне ради Бога? Что именно он просил тебя сделать?

— Он не посвящал меня во все подробности…

— Боже мой…

— Возможно, что эта помощь включает в себя многое…

— Ради Бога, малый, послушайся меня…

— Я думаю, что он должен сдержать свое слово, именно так они поступают чаще всего…

— Они, они… Эти жалкие мошенники в Воджводе, которые врут по три раза в час каждому попавшему в их сети простаку. И этот человек точно так же обманет тебя, Саша Васильевич, можешь даже не сомневаться в этом. Он может искалечить нас, отравить или сделать Бог знает что еще, но помочь…

— Он не может врать, если дело касается волшебства, я не думаю, что он может так поступить. — Саша нахмурил брови. — И ты не можешь знать, что все колдуны в Воджводе являются шарлатанами. Возможно, что большая часть их похожа на меня: они владеют очень малой долей искусства волшебства, которой не достаточно, чтобы добиться настоящих результатов. Они всего лишь не мешают событиям развиваться. Но я знаю многое, что связано с этим, и знаю, как опасно использовать в таких случаях ложь. Огромная опасность подстерегает любого из них, если они, и на самом деле, не знают, что хотят получить. Очень опасно бездумно пользоваться этим даром. Я знаю это, Петр. Я не способен на что-то серьезное, но я знаю, как действуют эти вещи, потому что я чувствую их. — Он даже несколько раз стукнул себя в грудь. — Вот здесь. Но я не могу дать тебе лучших объяснений.

— Батюшки мои!

— Я говорю как раз о тех самых вещах, с некоторыми из которых мы столкнулись в этом доме. Когда ты сталкиваешься с ними в очередной раз, то ты узнаешь о них все больше и больше.

— Послушай, малый, но ведь так может пройти вся жизнь…

— Я знаю, знаю, что ты скажешь. Ты думаешь, что я просто дурак. Но ведь это не так, Петр!

Саша встал с бревна и пошел прочь.

— Подожди, малый…

Саша остановился, согнув плечи и опустив голову.

— Ведь я никогда не говорил, что ты дурак, — продолжал Петр. — Я прошу у тебя прощенья, поверь мне. Я говорю это от чистого сердца. Ты очень благоразумный юноша, но ты не должен полностью полагаться только на себя. Ведь именно ты спас мою жизнь, и я никогда не забуду этого.

— Тогда слушай, что я говорю, — сказал Саша.

— А что потом? Поверить этому человеку? Нет, я отказываюсь.

— Просто не делай ничего. По крайней мере, пока. И не оставляй меня здесь одного.

Мальчик был явно напуган, это было очевидно, но он еще не потерял своего рассудка.

— Не смей ходить куда-нибудь, не сообщив мне об этом, — очень сурово заявил ему Петр. — Если же ты должен будешь пойти куда-то со стариком, то мы должны идти вместе. Вот мое отношение к происходящему.

— Но ведь ты-то, как раз, и не сможешь пойти. Если он отправляется за каким-то лишь ему одному известным делом, твоя помощь будет бесполезной, если ты не веришь в то, что происходит. Ему очень не понравится это.

— Это тот самый человек, который вырвал меня у смерти, чтобы вновь вернуть в жизнь. Это великий мастер, парень. Следует отдать должное его ловкости и уменью. И, разумеется, если он может делать, то, что ты говоришь, он не будет нуждаться в моей помощи. Я глубоко убежден, что он предпочтет твою.

Саша выглядел очень расстроенным.

— Но только не планируй уйти с ним тайком, — сказал Петр. — Ты слишком чистосердечен, и если его занятия могут сделать тебя счастливым, то я готов поверить во что угодно, по крайней мере на то время, пока он будет занят своими заклинаниями. Я не буду делать ничего, что так или иначе может обидеть его, за исключением того, что буду сопровождать вас.

Одежда высохла к вечеру, поленница была сложена, полы вымыты, рыба почищена, обед приготовлен, подан и съеден…

По Сашиным представлениям, теперь старик должен был подняться из-за стола, взять свой кафтан, посох и предложить ему отправиться с ним. Так оно в конце концов и вышло. Когда Ууламетс собрался, Саше оставалось лишь смиренно произнести:

— Да, мой господин.

Затем он снял с колышка свой новый кафтан и одел его, стараясь не глядеть в сторону Петра. Он все-таки боялся темноты, уже сгущавшейся за дверью дома, боялся старика, и, в равной мере, боялся, как бы Петр не выкинул какую-нибудь глупую шутку.

Петр тоже встал и взялся за свой кафтан, висевший рядом с дверью. Саша наблюдал за ним краем глаза, когда Ууламетс сказал:

— Тебе не обязательно идти вместе с нами.

Петр не сказал ни слова, только потуже подтянул пояс, да снял с соседнего колышка шапку.

— Оставайся здесь, — совершенно недвусмысленно сказал ему старик.

Но Петр, должно быть, не слышал его, так как не обратил на эти слова никакого внимания.

Тогда Ууламетс начал хмуриться. Он посмотрел на Сашу, который притворялся, что не замечает раздражения старика по поводу упрямой настойчивости, с которой Петр собирался последовать за ними, и старался как можно ниже опустить голову, все время думая о том ужасном созданье, которое могло поджидать их в темноте двора, и как им удастся преодолеть границу этого зловещего пространства и добраться до леса.

— Ну хорошо, — сказал в конце концов старик, подхватывая свой посох. — Очень хорошо.

С этими словами он открыл дверь и спустился на темное крыльцо.

Тяжелое хлопанье крыльев послышалось на крыше. Когда же Саша, пересиливая страх, взглянул вверх, то не увидел ничего, кроме промелькнувшей тени. Петр шел сзади, почти рядом с ним, и Саша неожиданно почувствовал радость от его присутствия. Эта радость смешивалась с чувством вины, потому что в глубине души он все-таки осознавал, что как ни ждал он помощи от Петра, но, тем не менее, ему не хотелось выдавать это за предмет своего желания. У него были предчувствия надвигающихся на них несчастий, среди которых больше всего его беспокоило нечто, чего он не мог выразить словами, а только лишь ощущал, что оно сосредоточено вокруг Ууламетса, подобно злонамерению, которое не имеет конкретного назначения и источника и за которое поэтому никто не несет никакой ответственности. В этом и заключалась главная опасность, это был риск, которого было очень трудно избежать.

Поэтому единственное, что он желал, так это чтобы Петр был рядом с ним. Петр же упорно шел следом, сначала по неровной тропинке, а потом по старой дороге, туда, куда вел их Ууламетс. Вскоре они вышли к реке, где у причала стояла старая лодка.

— Куда мы идем? — спросил наконец Петр, когда они отошли на значительное расстояние от дома. Но старик ответил ему не более того, чем ответил ему Петр на предложение остаться дома.

Тогда Петр поймал в темноте сашину руку и остановил его.

— Куда мы идем? — задал он вновь все тот же вопрос. Но Саша лишь попытался высвободиться, зная, что нет смысла пытаться убеждать в чем-то Петра, и уж наверняка никакого смысла нет в том, чтобы пытаться в чем-то убедить Ууламетса. Он лишь хотел удержать обоих от попыток выдвинуть свои ненужные сейчас аргументы, сделать то, чего хотел старик, и вернуться назад вместе с ними, целым и невредимым.

Старик тоже замедлил шаг. Казалось, что он растворился среди лесной чащи, превратившись в ее часть. Он стоял согнувшись, опираясь на свой посох, и ухмылялся с тревогой и беспокойством.

— Эй, малый? — позвал он негромко. Его голос стал еще более глухим и низким, так что задевал за живое, напоминая чем-то голос дяди Федора: — Ведь у нас с тобой была заключена сделка. Разве ты забыл об этом, парень?

Саша хотел поскорее догнать старика, а Петр все продолжал удерживать его.

— Куда мы идем? — в очередной раз спросил он, и тогда Ууламетс, опираясь на посох двумя руками, ответил:

— Вверх по реке. Нам осталось очень немного. — Теперь это был спокойный, даже безмятежный голос, в котором звучала уверенность, отгонявшая все детские страхи. Ууламетс даже добродушно улыбнулся. Вполне возможно, что всего лишь минуту назад его улыбка могла изображать и оскал вурдалака. Скорее всего, это была лишь игра лунного света, и мимолетное наваждение, вызванное беспричинной паникой. Нужно быть полным дураком, чтобы представить себе, что в этом лесу, через который они шли совершенно спокойно столько времени, могло быть какое-то зло. Ууламетс делал им знаки рукой, продолжая улыбаться.

Здесь следовало либо идти, либо чувствовать себя полным дураком. Саша предпочитал первое. Петр попытался было безуспешно остановить его, с отвращением повторяя: «… Очень немного». Он стоял совсем близко от него, когда Ууламетс повернулся и, нащупав посохом дорогу, вновь начал прокладывать перед ними путь.

— Но ведь он сумасшедший, — пробормотал Петр, переводя дыханье. — Отправляться ночью в такое место, чтобы выкапывать корни…

Ветки то и дело били их по лицу, будто кто-то невидимый все время размахивал перед ними метлой. Корни задевали за ноги. Саша без особого успеха пытался всякий раз ухватить ветку, которую отпускал Ууламетс, и она тут же била его по щеке. Он поминутно вздрагивал, но продолжал идти, иногда смахивая слезы, наворачивающиеся от боли, но торопился, опасаясь потерять в темноте фигуру старика.

— Сумасшедший, — продолжал выражать свое неудовольствие Петр. — Мы все сумасшедшие, раз выбрались из дома в такое…

Звуки, доносившиеся с реки, заглушали треск раздвигаемых кустов, особенно на близком от воды расстоянии. Течение здесь было быстрым, вода постоянно подмывала берег, и они шли, разбрызгивая грязь и часто попадая в многочисленные лужи. Особенно сильно страх охватил мальчика, когда он полностью потерял из виду Ууламетса, и в его воображении тут же возникла ужасающая картина того, что старик решил просто подшутить над ними, оставив их на растерзание тем страшным существам, которые могли обитать на этом затянутом ночным мраком берегу.

Он провалился в воду, и остановился, увязая в грязи по самые лодыжки. Петр оттащил его назад и некоторое время продолжал удерживать.

— Давай вернемся назад, — сказал Петр. — Он хочет, чтобы мы заблудились. Оставь его! Идем назад, к дому.

Но Ууламетс вновь возник впереди них, словно серый призрак, приглашая следовать за собой.

И Саша пошел вперед. У него не был объяснений на тот счет, почему он делает это. Наверное просто потому, что ему казалось невозможным повернуть назад на глазах у старика, стоящего впереди и наблюдающего за ними. Да и глупо было бы делать что-либо такое, что могло повлиять на безрассудство Петра или на характер Ууламетса. Он не имел представления, почему Петр все-таки отпустил его и почему сам решил следовать за стариком и мальчиком. Возможно потому, что Петр думал о том же самом, что и Саша: о страшном существе, которое подстерегало их прошлой ночью за стенами дома. И поэтому Петр мог прийти к выводу, что идти назад, к дому, не такая уж безопасная вещь. Казалось, что сейчас для них нигде нет безопасного места, и, разумеется, его не было и там, куда сейчас шел Саша, где их ждал Ууламетс, и где лунный свет и звуки реки сплетались в удивительное кружево, обманом действующее на глаза и уши.

Единственной надеждой в этом пугающем пространстве был сам старик.

— Вот сюда, — сказал Ууламетс, придерживая мальчика за плечо, — сюда, сюда, мой добрый малый… — и неожиданно повернул Сашу лицом к воде. — Видишь вот этот куст боярышника?

— Что ты собираешься делать? — спросил старика Петр, пытаясь ухватить его за руку. Но тому стоило лишь взглянуть на него, как весь облик Петра резко изменился: сейчас он был напуган и обескуражен и всем своим видом напоминал человека, который по ошибке ухватил за руку какого-то незнакомца.

В этот момент сердце мальчика тяжело забилось, особенно когда он увидел, как Петр Кочевиков был в одно мгновенье укрощен и запуган, и он чуть было не ощутил, как костлявая ладонь старика сжала руку Петра с такой силой, что узловатые цепкие пальцы проникли едва ли не до костей, прямо сквозь рукав кафтана. Но тут Ууламетс посмотрел ему в глаза, ослабил давление на руку, а затем похлопал его по плечу. И в загадочном лунном свете все представилось так, что нигде и никогда вам не удалось бы увидеть более мягкого обращения и нежного отеческого взгляда, как сейчас между этой парой.

— Добрый малый, — сказал Ууламетс и, сжав теперь уже руку мальчика, вложил в нее нож. — Вот здесь, здесь, вот на этом месте, как раз около реки… здесь надо копать.

— Для чего? — спросил тот, хотя, казалось, и не был настолько глуп, чтобы не понять этого. Сейчас все окружающее постепенно отдалялось и представало перед ним, будто во сне. Он оглянулся и увидел Петра, стоящего с несчастным видом сзади него, на самом открытом месте, слева от деревьев.

— Для того, чтобы ты мог кое-что отыскать там, парень, — сказал Ууламетс, сдавливая его плечо. — Копай здесь, да следи за тем, чтобы не свалиться в воду…

Саша приблизился к самой прибрежной кромке и опустился на колени, ощущая, как вода пропитывает штаны и полы кафтана. В этом месте все звуки реки особенно громко и отчетливо отдавались в его ушах. Он не исключал возможности, что эта часть берега могла быть сильно подмыта, и отметил про себя этот факт лишь с той целью, чтобы не забывать о нем, не наклоняться очень низко и не особенно доверять тому, что было под ногами.

Он начал рыть землю острием ножа, и только теперь почти в полной мере смог осознать все происходящее, особенно когда Петр сказал, обращаясь к нему:

— Разве каждый из нас уже сошел с ума?

На что Ууламетс ответил:

— Тише, веди себя спокойно и будь терпелив…

Старик не успел договорить до конца, как неожиданно отпрянул назад. Река заглушила все окружающие звуки, кроме шума сухих колючих ветвей, когда они трещали и ломались, цепляясь за его кафтан. Случай, казалось, был самым обычным, но здесь он показался весьма примечательным, возможно потому, что после всего случившегося с ними, был бы не менее примечательным и всякий другой случай, на этом заколдованном участке берега, в такую лунную ночь, когда в дело вступают волшебные силы. Но ничего, кроме странного бормотанья старика больше не нарушало привычную тишину, и Саше даже показалось, что Ууламетс разговаривает сам с собой, напевая очень тихую, даже нежную песню.

«Этот волхв, этот колдун», говорил сам себе Саша, «этот волшебник заставлял их сохранять тишину и говорить шепотом. Он наверняка сам мог поддерживать и окружавшую их тишину и даже успокоить саму реку». Старик продолжал негромко петь, и журчащие звуки его слегка гнусавого голоса, казалось, словно укутывали их в полупрозрачную ткань из безжизненных веток и мертвого лунного сияния. Он, видимо, и сам не мог очнуться скорее всего, даже и не имел такого желания. Земля и покрывавшие ее листья пахли влагой и гнилью, серебряное лезвие ножа поблескивало в лунном свете и монотонно врезалось в хитросплетения корней, которые бежали от куста к самой кромке берега.

Но ведь в этих корнях не было никакой силы. Саша никогда не слышал ничего подобного этому и подумал, что, скорее всего, было еще нечто, чего хотел Ууламетс…

Так что же здесь нужно отыскать? Этот вопрос Саша готов был задать, когда повернулся в сторону Ууламетса. Внезапно он потерял дар речи, когда краем глаза заметил какое-то странное движение. Оно тут же исчезло, как только он взглянул в том направлении. Там по-прежнему стояли облитые лунным светом только Ууламетс и Петр, и оба не отрываясь смотрели в его сторону…

Петр, казалось, был чем-то встревожен и порывался сказать, что опасность была где-то совсем рядом…

— Саша! — закричал он, и мальчик повернулся в сторону, вновь замечая краем глаза все то же странное движение: будто что-то белое, почти невесомое, парило в воздухе недалеко от Петра. Но виденье исчезало, как только Саша поворачивался прямо в том направлении, где стоял Петр, с поднятыми руками, словно белый призрак был виден лишь ему одному, и Ууламетс, крепко сжимавший свой посох, опираясь на него. Его губы непрерывно двигались, но никаких звуков не было слышно…

Саша вскочил на ноги и в тот же миг увидел, как Петр неожиданно свалился на землю, словно его лишенное костей тело больше не могло поддерживать само себя. Саша бегом преодолел разделявшее их пространство и, приблизившись, почувствовал, как в воздухе пронеслось что-то холодное, холодное столь смертельно, что сам воздух, который он вдохнул, казалось, отдавал зловредной сыростью и гнилью.

— Петр! — закричал Саша и бросил взгляд в сторону Ууламетса, рассчитывая на помощь. Виденье вновь пронеслось в пределах его углового зрения, словно след белого облака, которое тут же исчезло, как только он захотел взглянуть прямо на него: он опять видел только одного Петра… Но как только он чуть перевел взгляд, чтобы попытаться определить, куда все-таки исчезал этот странный призрак, то своим боковым зрением он вновь увидел, как тот медленно двигался вокруг Петра. Тогда Саша понял, что может видеть его лишь только так, краем глаза, и было ясно, что видение никуда не исчезало и не перемещалось: оно непрерывно парило вокруг и над Петром, кружась и укутывая его белым туманом…

— Остановите это! — взмолился он, хватая за рукав Ууламетса. — Остановите это, разве вы не видите? Помогите ему!

— Помочь ему? — Слова прозвучали так, словно старик почувствовал себя оскорбленным, и ударил посохом по земле, прямо между своими ногами. — Черт с ним! Не он первый!

Белый призрак был все еще там, легко и бесшумно двигаясь над Петром, и вдруг… Петр начал следовать за ним, как будто мог отчетливо видеть его. Ууламетс бросился вслед, волоча за собой Сашу, которого удерживал за рукав, и раздвигая ветви кустов своим посохом. Он без устали бормотал одно и то же:

— Так ты видел ее, малый? Ты хорошо разглядел ее?

Саша все время, пока они пробирались через лес, пытался уберечься от веток и острых колючек. Теперь он уже понимал, что они преследовали призрак… и он был почти уверен, что это был за призрак.

— Так ты видел ее?

— Да, — запинаясь проговорил Саша. Ему было трудно дышать, но желание идти вперед и разглядеть загадочное виденье не оставляло его, и он поминутно вертел головой, чтобы не терять из вида быстро идущего впереди него Петра, который никогда бы не пошел в этот лес по собственной воле. — Петр! — закричал он. — Остановись!

Но Ууламетс ухватил его, словно крысу и неожиданно ударил по голове концом посоха.

— Пусть он идет! — прорычал он. — Пусть идет. Скажи мне только, когда вновь сможешь увидеть ее!

Некоторое время он вообще ничего не видел ни в одном из направлений, ослепленный неожиданным ударом посоха, но поклялся себе, что постарается. Он несколько раз глубоко вздохнул и попытался уверить себя, что обязательно увидит то, что требовал от него старик, потому что очень боялся потерять Петра, если они вдруг остановятся прямо сейчас… Ведь ни ему, ни Петру больше не от кого было ждать помощи, как от волшебства, которым обладал Ууламетс, и от его же хорошего расположения, которое Саша и был должен купить.

— Я вижу ее, — соврал он, а затем соврал еще раз, когда его зрение восстановилось, и он наконец-то смог разглядеть фигуру идущего впереди них Петра. — Она все еще там…

И старик заторопился вперед, увлекая мальчика за собой сквозь густо сплетенные ветки, которые били его по лицу и по рукам. Так они шли, когда Саша нечаянно споткнулся и буквально сел верхом на поваленное дерево.

В это-то момент он и потерял из виду Петра, который скрылся среди густых кустов.

— Петр! — позвал он, замирая от испуга. — Петр!

— Замолчи! — сказал старик, ухватив его за воротник и пытаясь поднять с дерева.

Петра нигде не было видно, когда он с трудом встал на ноги, ощущая руку Ууламетса, который по-прежнему ухватив его за воротник, теперь увлекал вдоль склона, усыпанного полусгнившими листьями. Здесь Саша едва не упал еще раз, а потом они вместе со стариком, скользя по мокрым листьям, начали спускаться вниз…

И тогда он увидел на дне лощины какое-то бледное пятно. Он бросился вниз, а старик тяжело дыша старался не отставать, чертыхаясь и проклиная его, когда им приходилось спотыкаться и терять равновесие.

Да, это был Петр, одиноко лежавший на земле, Петр, с абсолютно белым холодным лицом и такими же ледяными руками…

— Но где же она? — закричал Ууламетс. — Где она?!

Саша обхватил Петра, пытаясь отыскать в нем хоть какие-то признаки жизни. Его руки безжизненно падали, когда он пытался согреть их своими, а лицо было холодным и мокрым, как будто он только что вышел из реки, хотя вся его одежда была сухая. Каким-то образом на его голове все еще оставалась шапка. Саша снял ее, тихо окликнул Петра, и от полного отчаяния начал похлопывать ладонями по его лицу, а затем тряхнул:

— Петр Ильич, просыпайся…

Ууламетс, подталкивая его в бок, опустился рядом на колени и положил свою ладонь Петру на лоб. Сердце у Саши едва не выпрыгнуло из груди, когда он случайно прикоснулся к этой ладони и почувствовал, как она горяча. И еще, должно быть, он ощутил и боль, хотя и не был уверен, потому что как раз в этот момент Петр шевельнулся, и его глаза открылись. Тогда старик неожиданно схватил его за горло и сжал, с дикой настойчивостью требуя ответа:

— Куда она ушла? Дурак, куда она ушла?

Петр даже не пытался сопротивляться. Саша обхватил его руками, стараясь оттеснить старика, и закричал, глядя вверх и указывая на гребень лощины:

— Туда!

Ууламетс поднялся и некоторое время пристально смотрел в том направлении, пока Саша крепко обхватив Петра руками, старался прижать его к себе. Он чувствовал, что тот уже начинает дышать.

— Где? — вновь и очень резко спросил Ууламетс. И вновь раздался тяжелый удар посоха о землю.

— Она исчезла, — сказал Саша, и прикрыл голову Петра своей рукой, ожидая, что старик может нанести удар.

Но Ууламетс опустился на поваленный полусгнивший ствол почти рядом с ними, прислонив к плечу посох.

— Что ты видел? — спросил он, и в голосе его чувствовалось утомление. — Что ты видел, малый?

— Я не совсем уверен, — сказал Саша. Сейчас он дрожал с ног до головы. Он должен был врать, но это у него всегда получалось очень плохо.

Он старался не отпускать от себя Петра, как единственную свою опору в этом мрачном месте. А в этот самый момент его воображение рисовало жуткие картины: ему чудилось, что кто бы сейчас ни был перед ним, пусть даже это был и Петр, Саша должен был быть готов к тому, что в любое мгновенье может быть разодран на куски когтями и клыками. О таких случаях часто рассказывали путешественники: Петр на самом деле мог давным-давно исчезнуть где-то в глухой лесной чаще, а Саша мог держать в своих руках лешего или еще какое-нибудь более страшное существо, принявшее облик его приятеля.

Но в этот момент Петр пробормотал что-то неразборчиво и грубо, и начал поминутно вздрагивать, как и Саша, что окончательно доказывало, что это наверняка был Петр Ильич, которого мальчик держал своими руками. Петр даже взглянул на него, стыдясь своей слабости и пытаясь подняться. Затем все-таки высвободился от удерживающих его рук и сел, не сводя глаз с Ууламетса.

— Моя дочь предпочла тебя, — сказал старик грубым и хриплым голосом. — Но я бы никогда не удивился этому. — Ууламетс потряс посохом в их сторону, слегка задевая Петра по ногам. — Так куда же она ушла?

— Твоя дочь, — пробормотал Петр. Он покачивал головой и теребил руками волосы. — Твоя дочь, старик…

— Куда она ушла? — едва не закричал Ууламетс. Петр подтянул колени вверх, обхватив их руками, а Саша бросился между ними, думая, что старик захочет ударить его. Но Петр, тем временем, глубоко вздохнул и поднял руку, указывая прямо перед собой в сторону лесной чащи, а Ууламетс встал и начал вглядываться туда, будто мог что-то увидеть кроме лунного света да плотной стены безжизненных деревьев.

— Ты действительно смог разглядеть ее? — прошептал Саша, а Петр лишь покачал головой и продолжал все так же сидеть, когда Ууламетс вернулся к ним.

— Нам надо отправляться домой, — сказал старик, и Саша очень обрадовался этому.

— Да, господин, — сказал он, подавая Петру руку, чтобы помочь встать на ноги.

Петру было нечего сказать, и поэтому за все время пути он не произнес ни слова. Он только один раз запротестовал, отказываясь от помощи и уверяя, что может идти сам, хотя было видно, что он хромал, тяжело дышал и часто терял равновесие на скользких местах.

— Помогите ему, — упрашивал Саша, обращаясь к старику, но Петр не хотел помощи ни от того, ни от другого и продолжал ковылять, пока они не дошли до крутого подъема, ведущего во двор.

В этот момент что-то ударилось о забор.

— Вероятно, кролик, — сказал Саша, увидев, что Петр остановился около ворот и, казалось, застыл там. Он ухватил его за руку и потащил по дорожке вслед за стариком. Он и сам боялся оглянуться назад, чтобы поинтересоваться, что или кто может наблюдать за ними сквозь забор.

Теперь-то он знал, что все, что окружало их, было самой настоящей реальностью. Он знал, что все что он видел и слышал, происходило на самом деле, а не казалось ему, как знал и то, что теперь и сам стал частью всего окружавшего их. Он понимал, что Петр подвергался опасности, потому что это существо, этот белый призрак, на самом деле был мертв и проводил время за охотой на берегу реки. И то, что Ууламетс сказал, обращаясь к Петру: «Моя дочь предпочла тебя…", еще больше усложняло дело…

— Еще немного вперед, — сказал он Петру, из которого, казалось, вышли остатки сил за время их путешествия, или так действовал на него окружающий холод.

Неожиданно ощущение холода начало действовать и на Сашу, в тот самый момент, когда он вновь заметил краем глаза белый призрак.

— Хозяин! Господин мой, Ууламетс! — позвал он, поскорее ухватившись за Петра.

Старик быстро повернулся назад.

— «Оно» здесь, — сказал Саша. — «Оно» здесь, и преследует нас…

— Скорее в дом, — сказал им старик, уже с самого крыльца. Он поднял задвижку и распахнул дверь, откуда на них хлынули золотистые потоки света от горевшего очага, образуя на крыльце странную картину из мечущихся теней. — Быстрее, внутрь.

И в этот момент Саша подумал, что кто бы ни был этот призрак, дочь или нет, старик был охвачен смертельным ужасом.

9

В доме ощущалось тепло, там были стеганые одеяла, в которых можно было завернуться, освободившись от влажной, почти сырой одежды, там была чашка водки… и Петр наконец в полной мере ощутил, что возвращается к жизни.

Он чувствовал себя чуть глупым и в чем-то слегка обманутым. Остановившись около печки, он пил водку из чашки, в то время как Ууламетс прошел прямо к своей драгоценной книге, освещенной масляной коптилкой, а Саша метался между печкой и столом, откуда раздавалось бормотанье старика. Он все еще не освободился от испуга и, видимо, поэтому не сменил промокшую одежду, в которой сидел на земле у реки. И все это безрассудство, как в итоге с полным правом мог считать Петр, стоило им того, что они едва не повстречались со смертью.

— Вот, — угрюмо сказал Петр, протягивая мальчику чашку, — выпей немного. Это согревает.

Саша сделал небольшой глоток, сморщил лицо, как только проглотил обжигающую влагу, и тут же вернул чашку.

Пока ни Петр, ни старик не произнесли ни слова, а тишина, стоявшая в доме, нарушалась лишь странными звуками, будто под домом что-то двигалось, видимо испытывая какое-то неудобство. Доносившаяся с низу возня скорее всего напоминала медведя, пожелавшего устроить себе берлогу в подвале, если только забыть о том, что в это время года медведи уже просыпаются и подобные занятия для них сейчас просто не имели смысла.

Саша же продолжал вертеться в пространстве между столом и печкой, не сводя глаз ни с Петра, ни с Ууламетса. В какой-то степени обстановка в доме раздражала Петра. Сейчас он больше всего хотел, чтобы поскорее наступило утро, когда солнце наполнит смыслом окружающее и объяснит весь тот кошмар, который произошел этой ночью. И надеялся, что с первыми солнечными лучами и сам освободится от этого кошмара, как от ужасного сна. Он подумал, что его память находилась в страшном беспорядке или от удара в момент падения в лесу, или от того, что он поверил в тот бессмысленный вздор, который постоянно вбивал в его голову мальчик, и в итоге просто-напросто вообразил, что рядом с ним находится девушка, которая появилась прямо из кустов боярышника, твердость и остроту шипов которого он мог подтвердить по своей израненной правой руке.

Он сделал еще глоток. Ууламетс перевернул очередную страницу, затем еще одну, открыл чернила и что-то записал, поскрипывая пером, которое явно принадлежало черному ворону. Неожиданно Петр почувствовал, как его охватывает дрожь, в горле покалывает, а душевное равновесие постепенно исчезает.

Тогда он подумал о том, что во время обеда Ууламетс наверняка имел возможность что-то подсыпать в рыбу, а, может быть… (Он постарался как можно быстрее проглотить то, что было у него во рту и почувствовал, как жидкость обожгла его больное горло и все остальное, что встретилось на ее пути)… даже и в вино. Но это было бы слишком жестоко.

Следующая его мысль была о том, что они должны были бы уйти отсюда завтра, не дожидаясь, пока он совершит над ними очередного насилия…

В этот момент Ууламетс поднялся из-за стола, убрал чернила, закрыл и отодвинул книгу.

Нахмурившись и некоторое время помедлив, он подошел к огню и остановился около Саши и Петра.

— Она, — спросил он, — она выглядела… очень несчастной?…

Петр откинул назад волосы, поднял чашку и пристально взглянул на старика.

— Кто выглядел несчастным? Этот твой призрак? Или, быть может, эти странные виденья, вызванные твоими заклинаниями из грибов или невесть чего еще, что ты подливаешь в этот чай?

— Моя дочь, — закричал на него Ууламетс. — Моя дочь. Показалась ли она несчастной?

— Она твоя дочь! — воскликнул Петр и от неожиданности даже сбросил одеяло, совершенно не обращая внимания на Сашу, который тут же ухватил его за руку. Он уселся перед огнем, не выпуская чашку из рук, накинув себе на спину одеяло. — Она лишь призрак, вызванный в воображении под действием грибного яда, налитого в чай. Как я могу узнать, счастлива она или нет?

Разумеется, он мог бы добавить, что девушка, которую он видел во сне, была потерянной и рассерженной, и что она пыталась заговорить с ним… А ее лицо, с беззвучно шевелящимися губами, было бледным и покрыто, словно бисером, водяными каплями…

— Дерзкий негодяй! — произнес в раздражении старик и сорвал с него одеяло. — Моя дочь никогда не имела никакого представления о мужчинах, и лишь только поэтому она выбрала тебя!

Петр пристально смотрел на него, стараясь понять, насколько легче с подобным безумием согласился бы Саша. Сейчас он стоял на коленях рядом с Петром, уговаривая его ответить Ууламетсу…

— Ведь это его дочь, — нашептывал мальчик, дергая Петра за локоть. — Он очень беспокоится о ней. Не забывай, что она умерла, Петр…

— Тогда тем более, у него был вполне обоснованный повод беспокоиться о ней! Ты понимаешь, что это безумие, полнейшее безумие! — Он задумчиво разглядывал свою чашку с каким-то фатальным безрассудством и, видимо, ощущал естественный страх от того, что ее содержимое может оказаться отравленным.

— Так скажи ему!

— Она была вся промокшая, вот как она выглядела, — прорычал Петр, — и я очень сомневаюсь, что она была намного счастливее меня. — Его зубы начали постукивать один о другой, и он тут же сделал большой глоток того яда, который был всего-навсего лишь плод его воображения. Но сейчас, до самого рассвета, у них не было иного лекарства, он очень хорошо это знал, и может быть поэтому решил ублажить мальчика, если уж не старика. — Она пыталась что-то сказать, но под конец исчезла…

— За каким деревом? — задал Ууламетс неожиданный вопрос.

— За каким деревом? В том месте был чертовски густой лес, разве ты не заметил этого? За каким, черт возьми, деревом? Откуда мне знать? — Он припомнил рассказы старых бабок, что утопленницы очень часто появляются около своих любимых деревьев, где завлекают приглянувшихся им молодцов, обрекая их на смерть. Вот и он, должно быть следовал за ней, но только во сне. Доза снотворного была так велика, что он даже свалился с ног, а Ууламетс все сочинял какие-то небылицы, стараясь приободрить их своими вопросами о происходящем, как обычно поступают знахари и шарлатаны, и заполнял их память только тем, что было нужно ему. — Я не спросил ее о ее дереве, это просто не пришло мне в голову.

Ууламетс отошел от них с явным негодованием, а Саша схватил Петра за руку и зашептал:

— Петр, я думаю, что она — русалка. А это самый опасный из всех призраков… она очень опасна, даже для собственного отца. Ведь весь этот мертвый лес лежит на ее совести. Не шути такими вещами, лучше поговори с ним. Расскажи ему все, что ты видел.

— Я ничего не видел, — сказал Петр с нарастающим раздражением. — Он наверняка отравил ту рыбу, что была у нас на обед, вот что он сделал. Ведь я велел тебе следить за ним, а в итоге нам мерещится утопленница, и в подвале мы слышим медвежью возню. — Он сделал очередной глоток, уговаривая себя, что если водка тоже была отравлена, то она наверняка должна обеспечить крепкий сон без всяких сновидений, а ночью ничего лучшего и не надо.

— Петр, а она сказала что-нибудь?

— Я не хочу больше говорить об этом.

— Оставь его, — сказал Ууламетс из своего угла. — Пусть он напьется до отупения, если это то, чего он хочет. Совершенно не обязательно, чтобы он был трезвым. — И Ууламетс вновь уселся за стол и занялся своей книгой.

— Ну пожалуйста, — не унимался Саша, — господин Ууламетс…

— Не будь таким легковерным, — огрызнулся Петр.

— Сегодня ночью ничего не понадобиться, — сказал Ууламетс, — кроме его присутствия здесь.

Любой человек может чувствовать законное негодование, когда единственная компания, в которой он вынужден находиться, состоит из такого созданья, как этот старик. Разумеется, у него здесь был новый друг, вот этот самый мальчик, о котором он должен заботиться и которого он должен опекать… Петр подумал, что однажды он произвел в друзья Дмитрия, и перенял от него множество недостатков, как в свое время унаследовал массу недостатков от своего отца. Конечно, он при этом имел свои собственные, один Бог знает, сколько их было, и среди них особенно выделялось то, что он постоянно искал уважения и преданности среди тех, кто был моложе его.

Скорее всего, это происходило потому, что он, как иногда казалось ему самому, не мог внушать этого чувства более зрелым людям…

Тем самым зрелым людям, которые, черт бы их побрал, не имели чувства юмора, которые не умели даже смеяться и были заняты тяжелым, порой изнурительным трудом и мелкими заботами. Среди них попадалось и множество негодяев, которые лишь посмеивались над теми, кого грабили. Это было еще более жестоко, и Петр никогда не хотел попасть в их число. Достаточно, что среди них был его отец, бог, покровительствующий этому племени, знал это, и Петр, конечно, старался не отставать от него, с той лишь разницей, что стремился чаще всего при случае ощипывать дураков, чтобы они поумнели, да устраивал всевозможные проделки над трезвыми и трудолюбивыми людьми, например, просто будил их среди ночи, обычно для собственного развлечения. Он всегда стремился сколотить компанию богатых и веселых приятелей, среди которых должна обязательно быть подходящая женщина, где он мог бы демонстрировать свой острый ум. Все это, как ему казалось, составляло достаточно скромные устремления для веселого и беззаботного парня, живущего в мире, где, как ни странно, очень немногие стремились выполнять такую роль.

Но этой ночью он решил, что должен выйти из этого ряда. Он, должно быть, заблуждался во всем, если в итоге оказался здесь, без единого друга в целом мире, только с мальчиком, который, как он считал, был на его попечении, и который был из породы тех самых трезвых волов, безнадежно принимающих этот мир всерьез, и который теперь каким-то образом держит его самого в руках и меняет как товар в какой-то странной сделке с каким-то самозваным колдуном, совершая все это, разумеется, для его же, Петра, собственного блага, и никогда не согласится с тем, что этот колдун отравил их каким-то дурманящим ядом… и только Бог знает, что случилось, на самом деле, с его дочерью…

Наконец-то он понял, что был пьян. Вероятно, колдун варит людей в своем котле, или скармливает их кому-то, кто сидит у него в подвале. Разумеется, что это домовой. Русалки, домовые и дворовые лешие постоянно устраивают возню под домом, как раз под теми самыми половицами, где сидит старик.

Уронив голову на руки, он прислушался к разговору, который вели мальчик и Ууламетс. Старик рассказывал о заклинаниях и колдовстве, о том, как он узнал, что сможет вернуть свою дочь назад, если ему удастся отыскать нужное дерево.

А мальчик стоял подле него и выслушивал все это.

Тот самый мальчик, который считал самого себя колдуном, сейчас внимательно слушал старика и даже отвечал на его вопросы. «Какой она показалась тебе?» спрашивал старик.

А Саша отвечал: «Словно что-то легкое и почти прозрачное, похожее на белое облако. А вы не смогли разглядеть ее, господин?"

Старик ответил после небольшой паузы: «Нет».

Тогда мальчик тут же задал следующий вопрос: «Как вы узнали, где следует ее искать?"

В этот момент до Петра донеслись характерные звуки наполняемой чашки, и ответ старика: «Сам не знаю. Но моя дочь не согласилась бы так легко расстаться с жизнью. Предрасположенность…"

В этот момент чашка стукнула о стол.

«Предрасположенность ее матери и моя способность помогли мне…", сказал Ууламетс, резко обрывая разговор. «Иди спать, малый…"

Чашка явно подвергалась опасности. Саша осторожно забрал ее из ослабевших пальцев Петра и поставил на полку, а Петр даже не дернулся. Старик по-прежнему был занят книгой, Петр спал, и Саша посчитал, что это было хорошо: Петр определенно не имел никакого понятия о происходящем. Этот факт никоим образом не позорил его, и это Саша тоже понимал. Ведь если человек был слеп и глух по отношению к некоторым вещам всю свою жизнь, и затем у него, как скажем у Петра, под ногами оказывался кто-то еще, то, как Саша уже давно представлял себе, он мог насмехаться над ним и разыгрывать его именно так, как делал это Петр, когда с кажущимся безрассудством проносился на коне под аркой ворот «Петушка», там где была укреплена вывеска, но внешне это выглядело лишь простой случайностью. И Петр, в отличие от других окружавших его людей, знал гораздо лучше, где следовало остановиться.

Вот приблизительно так Саша и воспринимал Петра, и сам при этом был весьма раздосадован присутствием этой девушки-призрака, которая, кроме всего, оказалась очень жестокой: все русалки всегда отличались редкой жестокостью, такова была их природа. Но пока… пока Петр был единственным из них, кто хотя бы мельком видел ее, и единственным, кто мог, Саша надеялся на это, иметь по крайней мере случай для объяснения с ней. Она же постоянно исчезала и устраивала свои проделки, на этот раз уже над бедным Петром, который провел всю свою жизнь в счастливой уверенности, что на дворе может быть только собака, а в подполе — только медведь, и что никакие желания Саши Мисарова не могут иметь над ним никакой силы.

Он же на самом деле хотел, чтобы Петр был в безопасности. Это единственное, о чем он разрешал себе думать, сидя рядом с ним у огня, прислушиваясь к тихому шелесту страниц книги, которую все еще читал старик, и чувствуя, что домовой в подвале дома был очень сильно обеспокоен и явно показывал, что он здесь является хозяином.

Он сам хотел иметь и покой и безопасность. Он не мог простить Ууламетсу, что тот пытался разыграть их, а главное, того, что старик не предупредил его именно тогда, когда предупреждение могло бы помочь. Он не мог простить и себя, за то что растерялся, когда следил за Петром, и забыл, что его желание могло иметь некоторую силу и против волшебства. Поэтому теперь он сидел, напрягая волю, и посылал внутренние желанья, которые заключали их с Петром безопасность, и делал это со всей силой, какую только имел. Он не хотел видеть русалку: он потерял к ней всякий интерес, был убежден в этом и старался поддерживать эту убежденность, насколько ему позволяли внутренние силы.

Спустя некоторое время он заметил, что домовой немного успокоился и теперь без всякой цели просто бродил по подвалу. Саша подумал, что это был хороший знак.

Он и не мог заставить себя думать по-другому.

Однако совершенно неожиданно у него появилось странное обостренное чувство настороженности, как будто откуда-то слева исходило что-то, и, к тому же он заметил, что уже сравнительно долго не слышно шелеста страниц: все это время Ууламетс, не отрываясь, смотрел на него.

Тогда он понял, что увлекшись, сделал огромную ошибку, фактически позволяя обнаружить свое занятие.

Ууламетс долго смотрел на него, и наконец согнул палец, подзывая его к себе. Саша отбросил одеяло, встал и подошел к столу с нарастающим ощущением опасности. Прямо под его ногами завозился домовой, так что сотрясались даже потолочные балки. Он подумал о том, что желал бы утихомирить его, прямо сейчас, около старика, и таким образом испытать себя в сравнении с сидевшим перед ним колдуном, но это была лишь мимолетная мысль, всю глупость которой он отчетливо понимал, как понимал и то, насколько глупо было сейчас вообще что-либо делать, кроме как оставаться благовоспитанным и уважительным, без малейшей попытки защитить себя, возможно за исключением лишь того случая, когда будет рушиться самая последняя надежда.

Итак, мальчик поклонился и взглянул на Ууламетса. Половицы на полу мягко заскрипели.

— Кто послал тебя? — как можно спокойней спросил его старик.

— Можете мне поверить, хозяин, нас никто не посылал. Только…

— Только что?

— Когда я был еще маленькой, мои родственники думали… — Он начал запинаться, и убрав руки за спину, сделал глубокий вдох, -… что я или колдун, или человек с дурным глазом, или что-то еще в этом роде. Но единственное, что сказали колдуны в Воджводе, так это то, что я родился в дурной день.

— Родился в дурной день… — Старик фыркнул и потянулся за своей чашкой. Сделав глоток, он помолчал, а Саша чувствовал, как у него останавливается сердце и прерывается дыхание. Он еще некоторое время боролся с головокружением, когда старик продолжил: — Они были просто дураки.

Саша не знал, что ответить на замечание Ууламетса. Его первым предположением было то, что старик считал их дураками из-за ошибки, но отнюдь не из-за того, что им не удалось утопить его еще при рождении. Он надеялся, что его теперешний хозяин, Ууламетс, не имеет большой склонности к тому, чтобы исправить их возможную ошибку, если дело было только в ней. И он, сдерживая дыханье, даже надеялся на то, что Ууламетс, может быть, скажет ему кое-что более приятное о нем самом, чем любой из колдунов в Воджводе.

— Как же ты забрел в такую даль, — спросил старик, — если ты никого не убивал?

Ему показалось, будто Ууламетс воздействовал на него, пытаясь уже второй раз остановить его сердце. Во всяком случае он чувствовал себя именно так. Он чувствовал, что задыхается, но все же проговорил:

— Я сам не знаю, господин. Я старался не думать об этом.

— И как же ты это делал, как ты пытался? Объясни мне.

— Я пытался не думать ни о чем, что могло бы повредить нам в дороге.

— Кто научил тебя этому?

— Да просто я учился этому всякий раз, когда дела шли достаточно плохо, и после каждого такого случая я знал, как следует поступать, чтобы в следующий раз было лучше. Я просто знаю, как сделать, чтобы было лучше. Ууламетс поднял бровь и некоторое время смотрел на него, пока его рот не скривился в отвратительной усмешке.

—… Знаю, как седлать, чтобы было лучше, — хихикнул он. -… Как сделать лучше. Разумеется, что лучше. — И он продолжал еще некоторое время хихикать, видимо, каким-то собственным мыслям. А Сашу в этот момент охватило отвратительное чувство, сдавившее его горло. — Так значит, знаешь, как лучше всего можно стать таким как я?

— Да, господин.

— Очень неглупо, — сказал Ууламетс. — Ты находчивый малый. Твоему приятелю очень повезло.

«Повезло находиться рядом со мной?» подумал Саша. Он не на шутку был удивлен и даже сжал свои руки, от неожиданно охватившей его совершенно безрассудной надежды, которую он вдруг почувствовал в этом старике, которой был осведомлен явно больше всех, кто до сих пор обращал внимание на мальчика. Но опять-таки, он не исключал и того, что Ууламетс, говоря об удаче, сопутствующей Саше, имел в виду только то, что Петр, всего-навсего, не попал в еще большую беду, находясь в его компании.

— Если рассмотреть самую суть, — сказал Ууламетс, — то ты ухитряешься поступать очень благоразумно и очень удачно охраняешь себя от собственной неопытности, которая может причинить тебе вред. Это почти безупречная защита. Очень хорошая работа, парень.

— Благодарю вас, мой господин, — прошептал Саша и еще раз пожелал, чтобы и он, и Петр были в безопасности против очередного нападения, которое наверняка должно вот-вот последовать.

— И ты очень осторожен. Ты не очень-то падок на лесть и совсем не доверяешь, когда тебя хвалят.

— Нет, мой господин, совсем не доверяю.

Ууламетс сдвинул брови. Он вновь согнул палец, подзывая мальчика еще ближе. «Нет», подумал Саша, и остался стоять на прежнем месте.

Старик улыбнулся, и улыбка превратилась в неприятную усмешку.

— Да, у тебя безупречная защита. Но не забывай, что ведь яйцо тоже безупречно, но ранимо. Неопытно и слишком слабо. Никогда не забывай этого. Ты еще слишком молод, Саша. Когда-то у меня был ученик, но, к сожаленью, он оказался дураком.

Сейчас он еще сильнее хотел, чтобы с ними ничего не случилось, куда бы не занесла их судьба. Его желание было столь велико, что он почти не замечал ни окружавшей его комнаты, ни Ууламетса, сидевшего перед ним. Он видел только себя и Петра, как единое неразделимое целое, и лишь догадывался, что в этот момент Ууламетс встал, взял в руки свой посох и сделал шаг в сторону. Он не обращал на старика никакого внимания. Сейчас его занимал только Петр и их общая безопасность, а остального он просто не хотел видеть.

— Ты очень упрямый, — донеслось до него бормотанье старика. — Но мне приходилось встречать дураков и раньше.

Он же продолжал стоять, стараясь изо всех сил не двинуться с места. Неожиданная резкая боль пронзила его лодыжки, и он даже не заметил, как опустился на колени, будто сам пол приблизился к нему.

— Хорошо, малый. Очень хорошо. Волшебство очень легко дается молодым. — Теперь он почувствовал легкое прикосновение к своим волосам, и услышал, как старик продолжал: — Но еще проще оно дается тем, кто сам является волшебным созданьем. Твой приятель находится в опасности, вернее вы оба находитесь в ужасной опасности, и ты должен благодарить самого себя, что тебе удалось найти этот дом прежде, чем моя дочь нашла тебя. Но теперь-то она наконец вас отыскала. Я допускаю, что могу кое-чем помочь этой беде, но как же я смогу заставить ее отказаться от задуманного? Поэтому теперь не должно быть никакого вмешательства в происходящее с твоей стороны, иначе ты пропащий человек, малый. Я достаточно силен, чтобы немного побить тебя для вразумленья, но я решил не делать этого.

Саша подумал, что, видимо, его собственные усилия не пропали даром и его желанья подействовали даже на Ууламетса. Поэтому он решил не останавливаться на этом, а продолжал поддерживать свои внутренние устремления еще и еще, не прерываясь ни на мгновенье, а потом вдруг прервал их и встал, наконец исчерпав все свои возможности.

— А это уже наглость с твоей стороны, — заметил Ууламетс, стоявший сзади него, опершись о посох.

— Вы сказали, что отпустите нас, и исполните свое обещание, если я сделаю то, что вы просили. Вы обещали дать нам с собой еду, одежду и одеяла.

— Да, разумеется, я хотел бы поступить именно так, — сказал старик. — Но весь вопрос в том, как вы сможете выйти из этого леса, а это уже совсем другое дело. — Ууламетс вернулся к столу и прислонил посох к стене. — Сила волшебства в значительной мере зависит от долгого опыта, а легкость, с которой оно достигается, зависит от молодости. Чем проще повод для обращения к нему, я думаю, что ты понимаешь меня, тем легче может быть достигнут результат. Моя дочь значительно старше тебя, но причины, по которым она прибегает к волшебству, гораздо проще твоих. Ты можешь назвать в качестве первой причины то, что она — русалка. А разве ты смог бы остановить ее сегодняшней ночью? Думаю, что нет. Поэтому, вполне возможно, ты хотел бы получить совет.

Несомненно, он хотел получить совет, но только от кого-то другого, не от этого старика. Но Петр вот-вот был готов сбежать из этого дома, и, поэтому Саша не мог отказываться от предложения. Ууламетс был прав в одном: они действительно оказались в серьезной опасности. А искать помощь можно было только здесь, в этом доме.

— Что мы должны сделать? — спросил Саша с достаточной кротостью в голосе. Однако, как и раньше, он не был настроен верить всему, что скажет Ууламетс.

Но Ууламетс на самом деле был достаточно благоразумен, чтобы понимать это. Он долго и пытливо смотрел на мальчика.

— Я хочу вернуть свою дочь, — наконец сказал он, — и все остальное представляется мне очень просто: она хочет заполучить твоего приятеля, ты же хочешь, чтобы он остался жив. Твое желание имеет определенную силу, что может оказаться полезным, если ты будешь и дальше упорствовать в своем прямодушии, да еще научишься парочке полезных вещей.

— Чему именно, мой господин?

Ууламетс ухмыльнулся, оскалив зубы.

— Например, попытаешься узнать характер своих врагов и саму сущность своих собственных желаний, а так же сущность естества, с которым тебе придется столкнуться. Мне всегда хотелось иметь рядом с собой кого-нибудь еще вроде тебя, парень, еще в то время, когда ты даже не появился на свет.

10

Петр приоткрыл один глаз, приподнялся и вдруг сморщился от резкой боли, разрывавшей его голову на части.

Много, слишком много водки выпил он прошлой ночью.

Его все еще преследовали путаные картины ночных снов, где в сплошную карусель сливались и лес, и когда-то утонувшая девушка, и он, бегущий через чащу и преследующий исчезающее лицо…

Это, возможно, была самая приятная часть сновидений. А что касается самой неприятной, то он неминуемо с ней столкнулся, стоило ему лишь проснуться с ужасной головной болью и вновь увидеть дневной свет, пробивающийся сквозь ставни.

Ууламетс уже сидел за своей книгой. Но большее потрясение, бросившее его в дрожь, Петр испытал, когда поднял голову и увидел, что на самом краю лавки сидел Саша и спокойно беседовал со старым безумцем. Их головы иногда тесно соприкасались, как у людей, посвящающих друг друга в свои сокровенные тайны. Но самое обидное и повергающее Петра в полное расстройство заключалось в том, что о чем бы они ни говорили, они сразу замолчали и оба уставились на него с одинаковым многозначительным выражением, как будто он уличил их в тайном сговоре.

Его состояние после выпитого ночью напоминало ему ощущения, вызванные появлением призрака, после подмешанной, как он был уверен, в рыбу отравы. Вот что было началом всех его напастей, после которых все окружающее потеряло смысл и после чего последовала та ужасающая сцена в лесу…

Или, что тоже очень возможно, ему только приснилось, что они были в лесу.

Он отвернулся и стал пристально смотреть на темные пыльные стропила, где не было раздражавшего глаза яркого света, и так попытался сдержать подступающую тошноту.

Вскоре он услышал скрип дерева и уверенные шаги. Это к нему подошел Саша и склонился над ним: встревоженное молодое лицо выплыло на фоне темного потолка.

— С тобой все хорошо? — спросил он.

— Надеюсь, что будет, — пробормотал Петр. Говорить ему было еще трудно.

— Может, хочешь чая?

Он чувствовал, как его выворачивает изнутри.

— Нет, — сказал он и закрыл глаза. — Я хочу просто немного полежать.

Саша похлопал его по плечу. Но даже легкое прикосновение отдавалось болью по всей коже. Он слышал, как мальчик отошел к столу и сказал старику, что с Петром все в порядке.

Петр припомнил, что Саша и Ууламетс говорили прошедшей ночью о нем, когда утром он вновь увидел их, уютно сидевших и шептавшихся о чем-то. И под впечатлением этих мыслей он почувствовал пустоту и слабость в груди, которая теперь уже не имела ничего общего с выпитой вчера водкой.

Так он и страдал почти все утро, пока Саша не принес ему чай с медом и немного лекарства, на котором настаивал Ууламетс. Он выпил чай, но отказался от отвратительного варева, которое приготовил для него старик. Саша умолял его принять лекарство, убеждая в том, что от него не может быть никакого вреда, но Петр выплеснул содержимое чашки на тлеющие угли.

— Петр! — едва не закричал Саша.

— Пусть помучается еще, — сказал Ууламетс, полагая, что Петр будет вполне удовлетворен собственной безопасностью.

— Пусть моя боль остается при мне, — сказал он. — По крайней мере я буду знать, что обязан этим самому себе… Держись подальше от меня!

— Пусть будет так, — сказал Саша.

— Дурак! — прошептал Петр. Его голова по-прежнему раскалывалась от страшной боли при малейшем напряжении. Он медленно сполз вдоль каменной кладки, подбирая под себя колени. Саша вернулся к своему колдуну, а Петр так и остался в этой позе: голова шла кругом от постоянной путаницы в мыслях, которые так и не покидали его после сновидений и пьяных кошмаров прошедшей ночи, обостренные тяжелым утренним похмельем.

Его меч по-прежнему стоял около стены, недалеко от сидящего за столом старика. Он отметил про себя его местонахождение и заодно еще раз оглядел комнату, как бы проверяя наличие одеял и одежды, висящей на колышках около двери, и связки репы, висевшей под потолком, на тот случай, если он решится претворить в жизнь свой план побега.

Для этого ему остается лишь сломить упрямство мальчика и любыми средствами заставить его сесть в лодку, а дальнейшее уже не будет представлять большого труда. Ведь, рано или поздно, должен же Саша обрести здравый смысл? Что, в конце концов, может сделать старик против такого молодца, как Петр, да еще вооруженного мечом и с огромным стремлением к побегу? Ведь единственным источником страха были незаурядные таланты старика управляться с тяжелым посохом, да его влияние на Сашу, которое продолжаться только лишь до тех пор, пока ему удавалось подсыпать свое зелье в рыбу, которая составляла их обед.

В конце концов, с большой осторожностью и немалыми усилиями, Петру удалось встать, и он, медленно передвигая ноги, спустился к реке, на разведку.

Саша поспешил за ним по узкой сырой дорожке, ведущей с берегового откоса к стоящей у причала старой лодке.

Петр нахмурился, увидев, что одиночество нарушено, и, скрестив на груди руки, повернулся в его сторону.

— Пожалуйста, — начал Саша, — вернись в дом.

— Разумеется, я вернусь туда, но в свое время, — сказал Петр. Он должен был так или иначе поговорить с этим опасным безумцем, а для этого он должен набраться терпенья, которого ему всегда не хватало. Рассуждая таким образом, Петр внимательно приглядывался к стоявшему против него мальчику, и отметил про себя, что, разумеется, Саша был высок и достаточно силен для своего возраста, возможно даже слишком, чтобы Петру удалось силой заставить его сесть вместе с ним в лодку, если мальчик будет сопротивляться попыткам Петра сбежать из этого дома.

И с этими мыслями Петр повернулся и медленно побрел к самому краю причала, откуда прыгнул в старую лодку, поднимая вокруг себя клубы пыли и остатков залежавшихся листьев.

— Петр!

Саша не отставал от него. Он догадался, что тот задумал. А Петр продолжал осматривать лодку, стараясь не обращать никакого внимания на тревогу, которая прозвучала в голосе мальчика, а может быть, просто, не хотел вступать в бесполезный спор. Он хотел отойти с ним подальше от борта, и поэтому упорно двигался вперед, туда где находилась небольшая палубная надстройка, которая могла служить хоть каким-то убежищем: не было смысла начинать что бы то ни было, находясь у самого борта, где мальчик мог случайно свалиться в воду, и не было никакой нужды усложнять положение тем, чтобы вытаскивать из воды наполовину бесчувственное тело, особенно учитывая теперешнее состояние Петра.

— Петр, ну пожалуйста!

Петр отошел за надстройку, ближе к корме, и прислушался к приближающимся шагам. Там Саша и догнал его. У него мелькнула мысль, что, возможно, это даже очень хорошо: в самом начале убедиться, в каком состоянии находится лодка. Поэтому, пожав плечами, словно одобряя свои внутренние побуждения, он повернул назад, к рулевой рукоятке, которая слегка покачивалась, под действием течения реки, удерживаемая покрытым плесенью канатом.

— Все выглядит так, будто эта посудина поможет нам хоть чуть-чуть приблизиться к Киеву, — сказал он Саше, поднимаясь к огораживающему рукоятку барьеру, чтобы проверить ее исправность. — Или ты не согласен с этим?

— Мы не сможем уйти далеко, — сказал Саша. Он остановился почти рядом с Петром. — Петр, пожалуйста, послушай меня. Ведь она очень опасна…

— А мне кажется, что лодка выглядит вполне прилично, — сказал Петр, не обращая внимания слова мальчика.

— Петр! — Саша схватил его за руку и старался оттащить подальше от барьера. Он в страхе бросился от кормы, увидев что-то, похожее на белую вуаль, прикрывающую парящее в воздухе лицо и заполнявшее пространство над палубой, в котором, он был уверен в этом, ничего не должно было быть. Одновременно он почувствовал, как повеяло ледяной влагой с резким запахом речной воды и водорослей, и как холодное прикосновение тронуло его кожу.

— Бежим! — закричал Саша. Петр побежал, постоянно оглядываясь назад, и неожиданно остановился у самого борта, столкнувшись с Сашей.

Видение вскоре исчезло, а он продолжал стоять, пытаясь унять дрожь в коленях и вновь подступившую головную боль. Он по-прежнему ощущал порывы ледяного ветра на мокрой руке и лице. Он еще не привык убегать от опасности, похожей всего лишь на холодный ветер, так же, как не привык, позволять, чтобы при этом его хватали ледяными пальцами, удерживая на месте.

— Что-то попало мне на лицо, — сказал он, глядя на верхушки деревьев. — Что-то, похожее на водяные брызги. — Но ни одна из веток не нависала над кормой лодки. — Может быть, это в воде играла рыба?

— Она ищет тебя, — сказал Саша, стараясь удержать его за руку. — Ради Бога, Петр, очнись. Не забывай, что она все еще здесь!

Ему и самому очень хотелось прийти в свое привычное состояние. Может быть, это все еще водка продолжала действовать на него? Ведь старые пьяницы очень часто наблюдали картины, которых никогда не было в действительности, и, вполне возможно, что они тоже испытывали прикосновение несуществующих пальцев к своему лицу?

— Петр! Вернемся в дом! Пожалуйста!

Он встал на самый край лодки и прыгнул на причал, едва удержавшись на ногах. Саша приземлился рядом с ним, поймал его руку и потащил за собой вверх по холму. За время подъема он раз или два ощутил знакомое дуновение холода.

Ощущение это быстро прошло, словно ледяное облако, растворившееся в воздухе и исчезнувшее с последним сильным взмахом ледяных пальцев. Петр же, не переставая, бежал из всех сил, ощущая боль и спотыкаясь на каждом шагу, пока не добрался до крыльца, где теряя силы, прижался к стене дома, обхватив руками раненый бок.

Этого не могло быть на самом деле. Он стыдился своего бегства, и все время оглядывался вокруг, в надежде увидеть что-то, кроме серой громады леса и берега реки, но при этом не мог объяснить того простого факта, что по его шее стекала холодная речная вода.

Саша распахнул дверь и закричал, едва не задыхаясь и глотая слова:

— Хозяин, господин Ууламетс. Она была здесь!

Петр стоял на прежнем месте, все так же прислонясь спиной к стене, когда Ууламетс торопливо спустился во двор и остановился, в надежде что-нибудь увидеть.

— У твоей дочери очень холодные руки! — сказал вдруг Петр, не удержавшись от доли сарказма, на который был способен в данный момент, чтобы разбавить им то небольшое представленье, которое разыгрывал перед ними Ууламетс, или то сумасшествие, которым тот явно страдал, или что-то еще, чем могло быть, на самом деле, поведение старика.

Тем временем, Ууламетс вернулся к дому, явно раздосадованный и не скрывающий гнева.

— Дурак. Иди в дом и сиди там, иначе мы ничем не сможем помочь тебе.

Петр открыл было рот, чтобы выразить свой обычный протест, но старик проскользнул мимо него в дом, и ему ничего не оставалось делать, как следовать за ним, или же доводить до конца план побега, но дрожь в коленях, мучительная пульсирующая боль в голове и неприятная пустота в желудке не оставляли ему выбора.

— Петр. — Саша поймал его руку, когда они медленно входили в дом. — Ты видел теперь все это при дневном свете. Ведь ты это видел, верно?

Тот кивнул, поскольку согласие в данный момент привносило мир в их отношения. На самом деле, этот шаг не был капитуляцией, потому что внутри себя он решил не вступать в дальнейшее обсуждение всего, что происходило в этом доме и в этом лесу. Поэтому, войдя в комнату, он уселся около огня, чтобы еще раз обдумать все случившееся, в то время как Саша продолжал обсуждать с Ууламетсом происшествие на реке, особенно отмечая то, что ему не удалось ничего рассмотреть…

— Но Петр должен был все видеть, при полном дневном свете…

— На самом деле, не имеет большого значения, происходило это днем или ночью, — сказал Ууламетс. — Дневной свет может лишь скрыть от нас многие подробности. На самом же деле ты никогда не сможешь увидеть ее полностью с помощью одних лишь своих глаз.

— Ты просто сумасшедший, — неожиданно резко сказал Петр, по-прежнему сидя около самого очага. — Как это можно видеть что-то без помощи глаз?

— Очень просто, — сказал Ууламетс. — Мы почти всякий раз делаем это, разве я не прав? Ты видел ее в своем воображении.

Он почувствовал неожиданную неловкость от того, что Ууламетс разбил все его доводы и не оставил ему никакой опоры.

— Вот, пожалуй, единственное место, где она действительно могла быть, — заметил он в раздражении, ощущая, как опять втягивается в разговор. — Ведь на самом деле она и была всего лишь игрой воображения. Игра воображения, вот все, что мы наблюдали и что преследовало нас.

— Ты ошибаешься. Опасность, которая исходит от нее, к сожалению не ограничивается воздействием на твое весьма слабое воображение, Петр Кочевиков. Твое заблуждение и вред, который от него исходит, именно сейчас подвергают опасности твоего молодого приятеля, который возможно может, а возможно и нет, сделать для тебя большое дело: помочь тебе. И если оно окажется не по силам для его здравого смысла, то у тебя вообще не будет никаких шансов рассчитывать на чью-либо заботу и помощь. Жизнь — очень большая роскошь в этом лесу.

А Петр, отвернувшись и глядя вдоль комнаты, еще раз вытер свою шею, под влиянием не проходящего ощущения леденящей сырости, и еще раз постарался убедить себя, что это всего лишь холодная роса, брызнувшая на него с ветки или что-то еще в это роде.

Разумеется, была еще и другая возможность: он мог поступать как и те, кто был рядом с ним. Он мог улыбнуться Ууламетсу и сказать, что он очень сожалеет и готов принять за правду любые доводы старика, например, так, как это делал Саша. И поскольку Саша решил придерживаться тех же взглядов на вещи, что и старик Ууламетс, то Петр увидел в этой ситуации единственную надежду вырваться из этого леса, а то, что он внутреннее смирился с сумасшествием старика, откладывало их побег на какое-то более отдаленное время.

Он просидел почти целый день, прислушиваясь к тому, что рассказывал Саша Ууламетсу о событиях на реке. Он, черт возьми, рассказал ему о том, что они ходили осматривать причал, если уж не саму лодку. Но вскоре он рассказал и об этом, поддавшись настойчивым расспросам старика. Петр старался смотреть в потолок, на потемневшие стропила, и, поминутно сжимая зубы, обращался ко всем богам в недоумении, почему его так просто оседлал какой-то дурак.

Но он и сам знал ответ на этот вопрос: он понимал, что Саша нашел в отношениях со стариком как раз то самое, к чему стремился всю свою жизнь. Ведь старый колдун сказал ему, что его собственное представление обо всем происходящем вокруг абсолютно правильное, а его желания действительно могут изменить существующее положение дел именно тем самым путем, как мальчик и собирался сделать мальчик.

— Ну, а что ты скажешь по поводу лошадей? — спросил он Сашу, когда тот присел рядом с ним поближе к огню.

— Каких лошадей?

— Или о царской карете. Или это будет по плечу лишь нашему призраку, а ты пока будешь считаться новичком в этих делах?

— Петр, послушай старика. Пожалуйста, послушай его.

Но тот сделал движение рукой, будто находясь на торжественном приеме, и сказал:

— Разумеется. Я уже и так слушаю его целый день без передышки. Я уже узнал, что у меня есть третий глаз и все прочее. Боже мой, малый, я-то думал, что в тебе гораздо больше здравого смысла.

— Петр…

— Теперь он хочет отыскать это проклятое дерево. Чудесно. Давайте отправимся в лес, и я найду вам вполне подходящий экземпляр. А пока мы будем ковылять в темноте, опасаясь свалиться в трясину, он будет петь свою песню, чтобы его дочь встала из могилы. Вот это, уверяю тебя, будет зрелище. Во всяком случае, сегодня ночью я постараюсь обойтись без рыбы, у меня будет обед по собственному рецепту.

Саша выглядел совершенно разбитым.

— Я никогда не был беззащитным. Учитель Ууламетс…

— Учитель, я не ослышался?

— Не забывай, что он все время говорит нам лишь правду. Я клянусь тебе в этом. Из-за того, что она находится здесь, в этом лесу нет никаких животных, и это только благодаря моей удаче мы смогли так далеко войти в него и добраться до дома старика.

— Браво! И таким образом мы стали приманкой для призрака.

— Если мы сможем найти ее дерево, или старику удастся околдовать ее, то тогда мы будем спасены. Иначе мы не будем в безопасности даже здесь. Она никогда не откажется от тебя.

— Очень настойчивая молодая дама. Почему бы нам не открыть дверь и не пригласить ее в дом?

— Не смей говорить так. Будь очень осторожен и не пытайся сам вызывать какие-нибудь ее действия. Это не подходящий случай для того, чтобы разыгрывать шутки.

Петр вновь ощутил холод на своей спине.

Удивительно, что это ощущение усилилось после ужина, который состоял из рыбы для старика и мальчика, а сам он обошелся лишь парой небольших реп и даже не притронулся к выпивке. Он ужасно хотел спать, особенно утомленный поскрипыванием бревен в стенах дома, и подумал, что причиной этого скрипа, скорее всего, была неустойчивость земли, оттаивающей после зимних холодов.

Когда бревна скрипели, то казалось, что весь дом приходил в легкое движение, от половиц до стропил.

Но ощущения могли очень часто вводить в заблуждение, особенно, когда человек был утомлен и его клонило ко сну. Саша давным-давно мирно спал рядом с Петром на теплых камнях, завернувшись в одеяло. Ууламетс наконец кончил писать и, устроившись на своей кровати, тоже спал, тихонько похрапывая. Петр подложил руки под голову и дремал при затухающем огне очага, прислушиваясь к потрескиванию половиц и стропил и к завыванию ветра, раскачивающего сухие деревья.

Неожиданно до него донеслись одинокие шаги, сначала на дорожке, а затем на крыльце.

Он приготовился было разбудить Ууламетса и даже поглубже вздохнул для этого, полагая, что тот, несомненно, знал всех своих визитеров и их привычки. Но по каким-то необъяснимым причинам он на мгновенье задержал этот вздох и замер, не шевелясь и не произнося ни звука.

Наконец кто-то постучал в дверь.

Саша зашевелился, а Ууламетс проснулся и теперь сидел в кровати.

Несколько мгновений никто не двигался. Затем Ууламетс поднялся и направился к двери.

— Не открывай ее! — закричал Петр, глядя на то, что собирался сделать старик. Он быстро прополз под столом и, миновав лавку, наконец-то добрался до меча, как раз в тот момент, когда дверь открылась и в комнату ворвался ветер, который начал раздувать тлеющие в чаге угли.

Петр ухватился за меч, освобождая его от ножен, и с бьющимся до боли сердцем, помогая себе рукой, перебрался через лавку и встал на ноги.

Она уже была там: парящее в воздухе, смешанное с туманом белое облако, подрагивающее на ветру. Кое-где среди этой туманной белизны виднелись остатки речных водорослей.

Ветер все сильнее кружил по комнате, раскачивая подвешенные к потолку связки сухой травы и выдувая искры из очага.

— Закрой дверь! — закричал Петр. — Ради Бога, закрой ее!

На этот раз его услышали. Ууламетс с усилием начал закрывать ее, и Саша подбежал к нему и навалился на нее всем своим весом, пока засов не встал на свое место. Стоявшая рядом метла упала, а вместе с ней с полки свалилась последняя чашка и с треском разбилась.

— Боже мой, — задыхаясь проговорил Петр.

Ууламетс лишь молча взглянул на него. А Саша выглядел как настоящий призрак. Он все еще прижимался к двери, хотя в доме все успокоилось и ветер больше был не страшен его обитателям.

Петр даже забыл убрать меч в ножны, а положил его на стол и налил в стоящую там чашку водки из кувшина, хотя бы не пролив ничего на стол. Сейчас это было все, на что были способны его руки.

Пока дом потрескивал, из подвала, в котором явно кто-то находился, доносилось недовольное рычанье.

Сейчас Петр ощутил в полной мере, как велико его желанье попасть в Киев или в какое-то другое место, где он смог бы провести хотя бы сегодняшнюю ночь, если на то пошло.

— Всего один ветер? — невнятно пробормотал Ууламетс, обращаясь к нему.

Петр выпил и поднял глаза на старика. Его не покидало болезненное чувство, что Ууламетс, к тому же, знал все окружающее их, а он, Петр, нет. Вслед за ним и Саша знал окружающие места гораздо лучше Петра. А Петр был все еще очень далек от того, чтобы поверить, будто Ууламетс имеет хоть какие-то достаточно добрые намерения по отношению к Саше или к нему. Стальной меч, лежащий на столе, выглядел устрашающе и грозно, как всегда, но, как видно, он был бесполезен при встречах с призраками.

Саша начал подбирать разбросанные связки сушеных трав, уцелевшие чашки и остальные предметы, свалившиеся на пол один Бог знает откуда.

— Иди, иди, — сказал старик, помахивая рукой Петру, и тот взял чашку, подхватил свой меч, ножны и отправился к одеялам, чтобы присесть там, пока Саша убирал комнату.

Петр сидел, мрачно думая о том, что он здесь бесполезен. Он был абсолютно бесполезен и для старика, и для Саши, если учесть, что в этом месте почитались законы волшебства, а никак не настоящий живой ум. И потому у него не было каких-либо внутренних побуждений встать и помочь ему. Это был в полном смысле сашин старик, поэтому пусть он и работает на него. Старик же хотел использовать Сашу в качестве приманки для этого странного призрака, потому что выяснил для себя, что тот обладает достаточной ловкостью и уменьем, так что его, Петра Кочевикова, приберет к себе какой-нибудь черный бог, если он окажется достаточно глуп и останется здесь, находясь фактически за пределами того, чего так хочет Саша.

А может быть, этого, на самом деле, хочет сам старик? Как знать?

И Саша стал для него почти столь же бесполезным. Он очень изменил свой образ мыслей и свои привязанности. Кто знает, почему? Может быть, старик «околдовал» его, втягивая в свои дела?

Но если все происходящее вокруг Петра совершалось лишь благодаря волшебству, а сам Ууламетс был непревзойденным мастером в этом деле, то Петру казалось, что единственное, на что могли рассчитывать и он, и Саша, это сбежать отсюда еще до того, как старик сумеет впутать их обоих в свои таинственные планы.

Но что он надеялся найти в Киеве? Еще одного Дмитрия Венедикова или других таких же приятелей, какие окружали его в Воджводе? Саша был его единственным другом, каких у него еще никогда не бывало, который сносил любое неудобство со стороны Петра, и был единственным, который, знает Бог, заботился о нем в пути через этот лес и защищал от призрака.

Так почему же он так или иначе должен идти в Киев, когда его друг находится сейчас здесь, в полном распоряжении Ууламетса?

Он поставил чашку, вложил меч назад в ножны и бросил ревнивый взгляд в сторону Ууламетса, который сидел за столом, склонив голову на крепко сжатые узловатые руки. Его губы не переставая двигались, произнося, должно быть, какие-то одному Богу известные заклинания, которые могли исполниться, а могли и не сбыться: у Петра все еще были сомнения на этот счет, особенно, если это касалось призраков. Ведь никогда не было никакой уверенности в том, что колдовство даст нужный результат. Не было никакой уверенности даже и тогда, если бы сработала какая-то часть колдовства, которое Ууламетс направляет против… Бог весть кого.

И наконец, после таких раздумий, Петр сказал, даже не пытаясь подняться с места:

— Так что же мы собираемся с ней делать?

Однако Ууламетс продолжал бормотать, похоже разговаривая сам с собой. Саша перестал подметать пол и теперь стоял, опираясь на метелку и глядя на Петра с каким-то неопределенным выражением: возможно это было беспокойство.

— Предположим, что мы нашли ее дерево, — продолжал Петр, ощущая как его захватывает нарастающая волна собственной глупости с каждым словом, слетающим с языка. — И что же затем? Вы вдвоем будете упрашивать ее оставить меня в покое?

При остром уме он всегда старался все расставить по своим местам, но именно в тот момент, когда Саша перестал убирать с пола черепки от разбитых горшков и чашек, Петр почти преднамеренно заставил себя вспомнить то самое лицо, которое совсем недавно парило в ночном воздухе и исчезло, словно уносимое ветром. Он заставил себя пережить еще раз весь страх, который тогда охватывал его. Сейчас он отказывался верить в то, что это было, но продолжал упорно напоминать себе, что он все-таки немного поумнел и теперь, именно по этой причине, собирается поверить в произошедшее с ним, если все это действительно существует здесь и связано именно с этим лесом. А Саша по-прежнему стоял, держа в руках метелку, а в ногах у него лежали битые черепки.

— Учитель Ууламетс говорит, что может вернуть ее назад, к жизни.

— А разве такая разновидность колдовства не является опасной?

Это замечание Саша оставил без ответа.

— И как же он собирается это сделать? — спросил Петр. — Что ему для этого нужно? Могу сказать тебе, что даже я слышал кое-что о средствах для колдунов…

— Я не знаю, что он собирается делать, — сказал Саша. — Он говорил лишь о том, что хочет отыскать место, где она находится постоянно. Ведь он не может ни видеть, ни даже слышать ее. Я сам могу лишь едва-едва видеть ее, вот в чем дело. Но зато ты можешь видеть ее ясно и отчетливо. Разве не так?

Саша явно хотел признания, и вся его поза, выражающая ожидание, подтверждала это. Петр кивнул с явной неохотой и нахмурился.

— Русалка чрезвычайно сильна, — сказал Саша, переходя на полушепот, в то время как старик продолжал что-то бубнить в другом углу комнаты. Саша подошел ближе и уселся на корточках около огня, прислонив метлу к каменной кладке печи. — Учитель Ууламетс сказал, что ей было всего шестнадцать лет, и он до сих пор не знает, что произошло, на самом деле: была ли это лишь простая случайность, или что-то другое. Если она просто утонула, это одно дело: с таким типом русалок очень плохо иметь дело. Но если она утопилась, то это еще хуже.

И сразу последовал вопрос.

— А что именно плохо?

— Да то, что многие были убиты ею.

Петр скривил губы и некоторое время задумчиво рассматривал камни между своих ног.

— Так значит, вот чем она занимается? Ищет мужчин. Я когда-то слышал об этом. И что же она делает с ними?

Он тут же подумал, что это очень глупый вопрос, видя как засмущался Саша. Тем не менее мальчик сказал:

— Я не совсем уверен… И я не думаю, что кто-нибудь может точно сказать это. Они…

—… все умерли, — закончил за него Петр. — Замечательно.

— Вот почему мы не должны отходить от тебя ни на шаг. Потому что мы не знаем.

Петр очень ненавидел это «мы», и его ненависть была неподдельна. Он с хмурым видом взглянул на меч, который все еще сжимал в ладони.

— Русалки спят очень мало, — продолжал Саша, — пока не исполнят свое желание. И если им очень долго ничего не попадается, то они просто увядают. Но если они пробуждаются, особенно самые неистовые из них, то они становятся чрезвычайно опасными. И ведь не только она охотится здесь, кроме нее есть еще водяной.

Петр уставился на Сашу, не скрывая тоскливого выражения лица.

— Да, разумеется, есть еще и водяной, охраняющий реку, и леший, охраняющий лес. Эти таинственные существа есть в каждом уголке, окружающего нас пространства. Они подкарауливают нас везде, и каждое из этих привидений выражает свое неудовольствие и требует выкупа. — Он покачал головой. — Полнейшее безрассудство с их стороны, должен сказать.

— Не…

—… шути? Думаешь, Они шуток не понимают?

— Нет, действительно не понимают.

— Я не знаю, почему ты так уверен. А может быть, все эти годы они только и делали, что дожидались именно хорошей шутки.

— Не…

—… смей говорить в таком тоне? — Петр сделал легкое движение рукой, напоминающее реверанс. — Весь мир ненавидит легкомыслие. Пожалуй, я исправлю эту ошибку и извинюсь перед первым же лешим, которого встречу здесь.

— Петр…

— Я говорю вполне серьезно. — Он взял в руки чашку. — Ну, прошу тебя, будь добрым малым. Сегодня у меня была очень тяжелая ночь.

— Но ты не должен больше пить.

— Да я и не буду. — Он все еще продолжал держать в руке чашку, и Саша после короткой паузы взял ее и вскоре вернулся с наполненной почти наполовину. Петр уселся поудобней и выпил, прислушиваясь к потрескиванию углей и к звукам доносившимся из-за стола, где старый Ууламетс не то что-то напевал, не то просто бормотал себе под нос, смешивая очередное зелье в своих горшках.

Саша некоторое время наблюдал за стариком, стоя неподвижно и сложив руки на груди, а Петр, глядя на него, мрачно подумал, что если Саша хотя бы до некоторой степени был сведущ в колдовстве, то наверняка он улавливал какой-то особый смысл в занятиях старика. Разумеется, что при этом на его лице не было ни самодовольства, ни самоуверенности.

Петр подобрал под себя одеяло, пододвинул поближе меч, исчерпав таким образом весь запас удобств, которые можно было получить в теперешней ситуации, и закрыл глаза. Он пытался хоть немного отдохнуть без воспоминаний о белом облаке…

Он смог увидеть ее лицо, стоило ему только закрыть глаза. Это было лицо молодой девушки, очень бледное и безнадежно несчастное. У нее были красивые длинные волосы, маленький подбородок и огромные глаза, которые смотрели на него и с тоской, и с гневом…

Он подумал, что во всем происходящем с его стороны не было никакой ошибки, и ему было трудно даже вообразить, чем он мог так провиниться, хотя и признался, продолжая рассуждать сам с собой, что, разумеется, грехи у него были. Это заговорила его внутренняя совесть, которая слегка освежила его память против всякого на то желания. Он вспомнил не об одной дюжине шальных проделок, в которых принимал участие в Воджводе. Но его подсознание мгновенно поправило его, заставляя вспомнить о сущности ее натуры, и его тут же охватило чувство протеста: он не причинил ей никакого вреда, а она упорно продолжала преследовать его.

Она едва ли была старше Саши. А ведь он вряд ли согласился бы представить Сашу той компании, где обычно сам проводил время, или посвятить Сашу во многие вещи, которые представляли для него личный интерес. Он не мог отчетливо выразить причины такого отношения, за исключением, может быть, того, что это привело бы в смущение их обоих. Она была так молода и так похожа на Сашу, что он воспринимал ее облик не иначе, как выражение оскорбленной невинности, а поэтому преследование с ее стороны казалось ему гораздо менее опасным, нежели мстительное недоверие подлеца или негодяя.

Но он по-прежнему считал, что у нее не было причин преследовать его. Ведь он не совершил никакого греха, повторяя ошибки собственного отца: тот не оставил ему иного, положительного примера.

Она парила в воздухе совсем близко от него, словно была влюблена, как ему порой казалось, что было слишком для молодой девушки, с которой он не собирался разделять постель.

Он делал отчаянные попытки вырваться из этого ужасного сна, который в этом смысле становился просто невыносимым для него…

Вдруг он почувствовал чье-то прикосновение к своей руке и тут же пришел в себя. Он увидел, что лежит прямо против тлеющего очага, все еще излучавшего тепло, но несмотря на это принялся яростно вытирать свое лицо и шею.

Но там он не обнаружил никакой воды. Тогда он сел посреди одеял, в полутемной комнате, освещаемой мерцающим заревом тлеющих углей, и понял, что за руку его держал всего-навсего Саша, а холодная вода, стекающая по его шее, была реальностью лишь в его ощущениях.

— С тобой все хорошо? — прошептал Саша.

Петр перевел дыханье, откинулся на теплые камни и бросил взгляд в сторону кровати старика. Ему все еще казалось, его окружает ледяная вода.

— Черт бы побрал такую удачу, — прошептал он, глядя на Сашу и пожимая плечами. Поеживаясь, он обернул старое, но сухое одеяло вокруг своей шеи. — Мне довелось ухаживать за многими женщинами, но самой преданной из них оказалась мертвая девица.

Сашины пальцы вновь осторожно сжали его руку.

— Может быть, ты хочешь, чтобы я разбудил старика?

— Нет, нет. Ведь это же был всего лишь сон, и он уже прошел вместе с этой дрожью.

Саша продолжал сидеть неподвижно. Петр поглубже завернулся в одеяла и обхватил себя для верности руками. Только через какое-то время он осознал, что Саша давно уже сидел рядом с ним.

Он был очень рад этому. Уж если ему суждено поверить в русалку, подумал он, то морально он имел право поверить Саше Мисарову, именно Саше, подумал он, а не Ууламетсу.

Он подумал и о том, что вряд ли ему сможет помочь его меч, но, тем не менее, придвинул его поближе к себе, на случай тех немногих ситуаций, которые он действительно понимал.

11

Саша проснулся с тревожным чувством и услышал как потрескивают деревянные части дома, услышал слабые звуки, издаваемые спящим Петром, которого он разглядел в слабых отблесках тлеющих углей, и который явно испытывал страдания.

Он хотел понять, что именно разбудило его, как неожиданно его сердце замерло, когда он увидел, как что-то черное скользнуло под стол через всю комнату. Это могла быть обманом тусклого освещения: именно это и удержало его, чтобы немедленно разбудить Петра. В следующий момент под этим столом оказалась пара маленьких поблескивающих глаз, глаз, которые неподвижно остановились на нем, удерживая на месте, так что он боялся даже вздохнуть.

Саша отметил про себя, что Петр пошевелился, но просыпаться не стал. Что-то с дребезгом ударило в ставень, наверное ветер.

Но вот черная тень вновь метнулась по полу и укрылась в темноте, так что Саша остался в недоумении, видел ли он вообще что-нибудь. Он все еще боялся пошевельнуться.

Затем он услышал треск у второго ставня, который был расположен в конце дома.

Петр глубоко вздохнул, а Саша положил ладонь ему на плечо и слегка встряхнул его, но Петр так и не проснулся. Саша же, с одной стороны, был бы рад разбудить его, а с другой — нет, из-за боязни, что Петр может выкинуть какую-нибудь глупость, а шум, обязательно возникающий в таких случаях, может плохо подействовать на то, что находилось под столом, или на то, что находилось за окном, хотя и не знал доподлинно, каковы были истинные законы неестественного, окружавшего его. Поэтому он не мог ни на что решиться, даже тогда, когда услышал, как заскрипели доски на крыльце. Так он и сидел, как дурак. С одной стороны от него был Петр, по другую в своей кровати — Ууламетс, и оба беспокойно ворочались во сне.

Неожиданно Ууламетс проснулся и сел в кровати, что немного обрадовало Сашу, но с другой стороны заставило его сердце перевернуться от страха, потому что все происходившее было самой настоящей реальностью. Как только Ууламетс спустил ноги, сашино горло сжалось от попытки предупредить его, однако то, что находилось под кроватью не причинило ему вреда: вместо этого оно выбралось оттуда и с помощью лап, похожих на человеческие руки, забралось на кровать. Ууламетс же встал, сделал несколько шагов босыми ногами по полу, а затем остановился, оглядываясь и прислушиваясь к полной тишине в доме.

— Там что-то есть, — прошептал Саша, и Ууламетс резко взглянул в его сторону. — На крыльце.

Ууламетс подошел к столу и, казалось, еще некоторое время прислушивался.

— Это плохо, — сказал он наконец. — Это совсем плохо. — Старик взял мешок и начал наполнять его чем-то сухим и коричневатым на вид. Саша подумал, что это наверняка был мох. — Дважды за одну ночь. Она становится слишком настойчивой. Или здесь дело в чем-то еще.

Неожиданно вдоль пола скользнуло существо, оккупировавшее до этого кровать.

— Что… — начал было Саша и затаил дыхание в тот самый момент, когда «оно» коснулось ног Ууламетса и начало карабкаться вверх по ножке стола. В конце концов существо забралось на стол и уселось там, маленькие черные глазки поблескивали всякий раз когда оно поглядывало на тлеющие угли. У этого странного существа была гладкая мордочка, черный, похожий на кошачий, нос, а рот и челюсти имели явно человеческие формы, и все оно напоминало большой сбитый из пыли черный шар, усеянный в беспорядке торчащей шерстью, как раз такой, какой может выгрести метла из-под домашней мебели.

Ууламетс же едва взглянул на него. Сейчас он был занят тем, что складывал в мешок многочисленные горшочки и старался получше переложить их мхом. В этот момент ставни вновь затрещали, и существо, сидевшее на столе, повернулось на едва видимых ногах и зашипело.

Ууламетс тоже взглянул в сторону окна. Отблески тлеющих углей высвечивали гримасу боли, отражавшуюся на его лице, а, возможно, и страха. Саша был не вполне уверен в этом. Он поднялся на ноги, тогда как Петр спал словно мертвый.

А Ууламетс продолжал возиться с мешком.

— Что мы собираемся делать? — спросил Саша.

— Мы, — сказал Ууламетс, — отправляемся искать ее.

— Искать… ее?… Но ведь она вот здесь, снаружи.

Ууламетс лишь бросил на него хмурый взгляд.

— Она не показывается мне, я не могу ее видеть.

Тогда у Саши возникло очень неприятное чувство, которое посещало его уже не раз, что, несомненно, были еще большие секреты и тайны, чем те, которые Ууламетс записывал в свою книгу, и все, случившееся в этом месте, было гораздо серьезнее, чем простой случай с утопленницей. Ууламетс использует их, как нередко говорил Петр, в качестве наживки для призрака, и Саша подозревал, что здесь было не только отчаяние убитого горем отца. Возможно, это мнение было слишком пристрастным, ведь на самом деле, он просто не знал, до какой степени отчаяния может быть доведен человек, но по своим собственным представлениям он полагал, что если человек может самым бессердечным образом третировать своих гостей, получая от них нужную ему выгоду… такой человек был очень похож на дядю Федора.

— Разбуди его, — сказал старик, обращаясь к Саше.

— Чтобы идти в эту ночную темень? — попытался возразить мальчик.

— Я уже объяснял тебе: независимого от того, день за окном или ночь, опасность для нас остается все та же.

— Тогда, может быть, нам следует подождать до наступления дня, — не сдавался Саша, — ведь сейчас, кроме всего, мы можем свалиться в реку.

— Но опасность будет еще больше, если нам придется встретиться с ней у себя дома, — хрипло проговорил Ууламетс. — Никогда не впускай. Никогда не впускай ее в этот дом. Делай только то, что я говорю. Разбуди его и запомни, что у нас нет выбора. Или ты глух и нем к опасности, в которой мы оказались? Или ты просто дурак?

— А что вы скажете об опасности, подстерегающей Петра?

Старик взял в руки железную сковороду и стукнул ею об стол. Черный шар немедленно зашипел и подскочил к потолку и там, перепрыгивая с одной балки на другую, скрылся в темноте. В этот момент на своем месте начал ворочаться Петр, который так и спал, свалившись у теплых камней и не выпуская из рук меча.

— Прошу прощенья, — сказал Ууламетс. — Но пришло время вставать, Петр Ильич. Мы уже готовы.

— Готовы для чего? — спросил Петр, старясь втиснуть слова в паузы между вдохом и выдохом.

— Она здесь, — сказал Ууламетс, а Саша тут же подумал, что должен сделать что-то, или хотя бы сказать… Но он все еще не мог понять, находится ли он сам под действием колдовства, или это щемящее чувство, которое убеждало его в правоте слов Ууламетса, исходило из его собственных ощущений. — Мы очень быстро должны идти, — сказал старик, начиная одеваться. Когда он пересек комнату, отыскивая на кровати свою одежду, на потолочных балках послышалась какая-то возня, сверху свалилась покрытая плесенью корзина и, подпрыгивая, покатилась по полу.

Петр взглянул вверх, перекладывая из руки в руку меч, теперь уже освобожденный от ножен. Саше показалось, что Петр был слегка испуган, хотя об истинной причине его испуга догадаться было трудно: то ли Петр находился под действием таких же, как и Саша, ощущений, то ли эта возня под потолком вывела его из себя.

Ууламетс подтянул штаны под своей широкой рубахой и надел сапоги. Саша молча стоял, одетый во все, кроме кафтана, а Петр все еще поправлял волосы, которые лезли ему на глаза.

— Подъем, — свирепо проговорил Ууламетс. — Поднимайся.

— И куда идти? — спросил Петр. Меч с легким щелчком вернулся на свое место, в ножны. Он поднялся на ноги. Волосы же его продолжали торчать во все стороны. Он взглянул на Сашу, и в этот момент отблески углей и падающие тени придали его лицу выражение безнадежности и отчаяния. Он начал задавать ему вопросы, на которые у того не было ответов.

— Он говорит, — сказал Саша, — что она не должна переступать этот порог, а мы должны отправиться туда, где по его представлениям она находится постоянно. В противном случае нас ждет непоправимая беда, и самое худшее будет, если она войдет в этот дом.

Петр уже второй раз провел рукой по волосам. Но и эта попытка не принесла лучшего результата. Он выглядел опустошенным и недоумевающим, как человек, которого только что разбудили, нарушив крепкий сон, или оторвали от скверных сновидений.

— Это означает, что мы должны отыскать ее дерево, — пробормотал он себе под нос, покачивая головой. — Батюшки мои, конечно. Это чудесный план: прямо в полночь мы отправимся на поиски призрака и его дерева.

Неожиданно он посмотрел в сторону двери. Взгляд его был все таким же опустошенным, но рука еще крепче вцепилась в меч.

— Петр? — негромко окликнул его встревоженный Саша, подошел и встал рядом с ним.

— Она здесь, совсем рядом. Может быть, даже за этой дверью… Она говорит… — Петр неожиданно затряс головой и взглянул на Ууламетса.

— B что же она говорит? — спросил тот.

— Не доверять тебе, — резко отрезал Петр, и Саша весь напрягся, ожидая, что старик разразится гневом. Но Ууламетс лишь коротко заметил:

— А вместо меня поверить только ей? Я бы на твоем месте отказался. — Старик снял с колышка свой кафтан и накинул его на плечи. — Это может быть весьма пагубным для тебя, а в конечном счете, и для всех нас. — Он начал просовывать веревку от щеколды в отверстие на двери, с тихим бормотаньем, напоминающим пение, как он обычно делал, а затем сказал, обращаясь к Саше: — Принеси мой мешок, малый. И постарайся быть с ним поосторожней.

У Саши мелькнула было мысль отказаться от этого поручения и занять во всем происходящем сторону Петра, но либо смелость, либо глупость удержали его от этого — он так и не понял, что именно было здесь главным. Он подхватил мешок, который старик весь вечер чем-то набивал, а тот взял в руки свой посох и поднял щеколду.

На дворе было безветренно. И вокруг дома не было ничего угрожающего.

— Пошли, — сказал Ууламетс, и они, подхватив с колышков свои кафтаны, последовали за ним.

Не было и в помине ни призрака, ни ветра, ни дыхания опасности, словом ничего, до тех пор, пока дворовик не прошмыгнул между ногами у Петра, которому пришлось буквально задушить внутри себя громкий крик, готовый вырваться в ночную тишину.

— Что это? — воскликнул он, переводя дыханье и сжимая рукой рукоятку меча, когда вырвавшееся на свободу существо исчезло где-то за изгородью.

— Ничего, — сказал Ууламетс, показывая жестом, чтобы Петр закрывал дверь, а сам уже начал спускаться вниз по настилу. Когда он спустился к самому его основанию, то спросил: — Ты видишь что-нибудь? Или, может быть, ты что-нибудь чувствуешь?

Петр завязал поверх кафтана пояс с прикрепленным к нему мечом и показал рукой на стоящий прямо перед ними лес.

— Думаю, что нам в эту сторону, — сказал он. И, хотя его зубы постукивали, он уверенно двинулся через двор впереди всех, толкнул рукой ворота, не переставая бормотать себе под нос: видимо выражая недовольство холодом, темнотой и окружающими его дураками. Он повел их прямо в сторону реки.

Саша осторожно поворачивал голову в разные стороны, чтобы воспользоваться боковым зрением и оглядеть окружавший их лес, но нигде не увидел никаких призраков. Он догнал Петра почти у самого причала, едва ли не бегом спустившись по склону к реке, и, ухватив того за руку, зашептал:

— Она, на самом деле, сказала это? Насчет старика? А, Петр? Ты сейчас видишь ее?

— Старик захотел прогуляться, — сказал вполголоса Петр, — вот все, что мы имеем. Он старался быть как можно спокойней, чтобы не дрожать, хотя эта ночь из всех, проведенных ими в лесу, была самой теплой. — И я должен сказать, что это чертовски глупая затея, парень.

— Она говорила это? Насчет того, кому следует верить?

Ууламетс тоже преодолел почти весь склон, и теперь было слышно, как он приближался, ругая и Петра, и Сашу за такой головокружительный, на его взгляд, спуск, при котором можно было сломать себе шею. Поэтому времени для долгих объяснений у них не было.

— А что ты сам думаешь на этот счет? — спросил мальчика Петр. — Ты сам-то веришь ему? — Его зубы негромко постукивали. — Черт бы побрал этот леденящий ветер.

— Да нет здесь никакого ветра, — зашептал Саша. Он почувствовал, что рука Петра была холодной и влажной. Он еще крепче сжал ее, когда Ууламетс наконец подошел к ним. Сейчас его не покидало самое сильное за последние дни ощущение, что ему следовало бы проявлять побольше недоверия к Ууламетсу, и в то же время не следовало бы и обнадеживать Петра возможностью быстрого побега, потому что Петр все еще находился в плену очень простых представлений о происходящем, а все, что пока могли сделать сашины предостережения, так это привести Петра ночью вот в это самое место.

Но Петр уверенно двинулся в сторону леса, стараясь идти вдоль берега реки, почти в том самом направлении, в котором они преследовали призрак в первую ночь.

— Он действительно знает, где она может быть? — спросил Ууламетс, хватая Сашу за руку.

— По крайней мере, он так говорит, — сказал тот, переводя дыханье, и не только, чтобы было легче соврать: он глубоко дышал после того как ему, на самом деле, пришлось броситься вдогонку за Петром, который шел теперь еще быстрее, в надежде, что будет чувствовать себя более в безопасности в лесной чаще, чем на берегу реки, в камышах и мелкой заводи, которую им еще предстояло перейти. Саша изо всех сил старался догнать его, а Ууламетс не отставал от него, держась все время сзади на близком расстоянии, предупреждая каждый его шаг, останавливаясь и прислушиваясь к окружающему.

Петр тем временем уже выбрался на сухую землю и неожиданно исчез среди деревьев, поглощенный темнотой.

— Петр! — закричал Саша, сунул мешок старику, а сам бросился догонять Петра с неотступным ощущением жуткой боязни потерять его. Он слышал, как старый Ууламетс тащился где-то сзади, чертыхаясь на каждом шагу и уговаривая Сашу хоть на минуту остановиться, но тот не обращал на это никакого внимания. Он едва-едва мог различать бледное пятно кафтана, мелькавшее у самого подножья заросшего лесом холма. Тогда Саша сцепил свои руки, выставил их прямо перед своим лицом и, действуя ими, как тараном, бросился сквозь густую стену колючих ветвей боярышника прямо к холму. — Петр, подожди, я иду к тебе!

Петр, казалось, и не слышал его. Складывалось впечатление, что он двигался вперед, словно человек, хорошо знающий каждый куст в окружающем его лесу, чего про Петра сказать никак было нельзя. Он аккуратно обходил чащобы и ни разу не оказался в тупике. Следуя за ним в одиночестве, Саша предположил, что у Петра явно был проводник, который слишком хорошо знал и лес, и землю, и теперь старался держаться как можно ближе к Петру, чтобы видеть, в каком именно направлении тот шел. Если же он успевал за ним и ошибался, то тогда просто шел кратчайшим путем прямо через кусты, обдирая руки и лицо, цепляясь за сучки кафтаном, но отчаянно продирался вперед.

Он страстно желал в этот момент, чтобы Петр сбавил шаг и прислушался к голосу разума, чтобы русалка оставила Петра в покое и чтобы ему самому повезло, и чтобы он не потерял Петра из вида, и чтобы старик Ууламетс не отстал от него, нашел его след, его самого, а, значит, и Петра. Но обыкновенное чувство реальности подсказывало ему, что он выпускал слишком много желаний для одного раза, так что все они могут оказаться взаимоисключающими, или вообще может произойти нечто ужасное. Но именно сейчас он был так напуган, что не мог с достаточной ясностью обдумать все это. В случае сомнений, как советовал ему учитель Ууламетс, он должен ограничиваться только пожеланиями добра, и Саша старался изо всех сил именно так и делать, продирался сквозь густые заросли. Наконец он увидел Петра, который теперь был на гребне холма и уже собирался предпринять головокружительный спуск в лощину. Тогда он с отчаянными усилиями начал прокладывать себе путь наверх, хватаясь руками за торчащие из земли корни и опускающиеся вниз ветки, и с перепачканными и ободранными руками все-таки успел вовремя подняться наверх.

— Петр! — закричал он. — Я с тобой! Ради Бога, подожди меня!

А Петр уже спускался вниз, по другую сторону гребня, устремляясь к реке. Саша продолжал идти, теперь уже вниз по склону, не обращая внимания на боль и усталость, скользя по сгнившим листьям вдоль ручья, сбегающего вниз.

Что-то настораживающее было во всем, что его окружало. Саша почувствовал это прежде, чем смог осознать, что именно показалось ему странным в том месте, к которому направлялся Петр: между деревьями виднелось открытое пространство, среди которого возвышался небольшой холм, поросший травой и мхом. Во всяком случае, так показалось мальчику при слабом ночном освещении. Сухая трава постоянно путалась под ногами, образуя как бы невидимую границу, к которой теперь приблизился Петр, увлекаемый каким-то, только ему видимым миражем. Это виденье было скрыто от Саши, и ему лишь оставалось убеждать себя в том, что если этом месте пролегала граница между жизнью и смертью, то здесь наверняка должна быть подстерегающая их угроза. Он побежал вслед за Петром, перепрыгивая через камни, и теперь был от него уже на расстоянии вытянутой руки. Не делая никакой попытки задуматься над происходящим, он бросился ему на спину и повалил его на землю: это был единственный способ остановить, спасти его. Он знал, что в следующий момент он окажется на спине, а Петр обязательно будет сверху. Оба тяжело дышали, хватая ртом воздух, а Петр уже упирался руками в его плечи.

— Ведь она убьет тебя! — все еще задыхаясь, проговорил Саша.

Петр склонился над ним, переводя дыханье и оглядываясь по сторонам, будто не понимал где оказался, а затем произнес, между спазматическими вздохами:

— Где старик?

— Я не знаю! Ведь ты убегал от нас, и мне пришлось все время следовать за тобой.

Теперь Петр выглядел еще более сбитым с толку.

— Это ты убегал, — сказал он, будто все, о чем они говорили, было сущей бессмыслицей. Он перевернулся и сел здесь же на землю, привалившись на одну руку, поглядывая по сторонам, в то время как Саша поднялся, держась за свой бок и ощущая, как промокла его одежда от влажной земли. Он боялся даже пошевелиться. Весь лес казался ему слишком спокойным, будто разом вымерли все звуки: не было слышно ни шороха листьев, ни потрескивания веток, никаких других предрассветных звуков. Слышался лишь шум реки, подмывающей берег.

Затем до них донеслись звуки слабого движенья, будто что-то тяжелое волочилось по усыпанной листьями земле.

— Небесный Отец, что это? — выдохнул Саша, осторожно, бочком подходя ближе к Петру и пристально разглядывая верхушки деревьев, окружавших это загадочное место.

Петр встал на колено и начал, как только мог осторожно, вытягивать из ножен свой меч, но при первых свистящих звуках трущейся друг о друга стали странное движение прекратилось, и Петр замер, прислушиваясь к тишине, которую, казалось, не нарушало даже дуновение ветра.

Саша сжал кулаки и даже на какой-то момент прикрыл глаза, стараясь изо всех сил думать только об их безопасности, и от этого напряжения чувствовал сильное головокружение. Когда же он вновь открыл глаза и взглянул на лес, то увидел, что он так и не изменился. Петр, тем временем, поднялся во весь рост, а его меч так и был лишь на четверть выдвинут из ножен. Он вытащил его до конца, со зловещим скрежещущим звуком и сделал несколько осторожных шагов, будто отыскивая что-то, по направлению к странному холму… и внезапно исчез, издав пронзительный крик, будто провалился сквозь землю.

— Петр! — Саша начал пробираться вперед, но поскользнулся, словно на льду, распластавшись на сухой траве начал ползти вперед, к тому месту, где исчез Петр, и наконец заглянул в открывшуюся перед ним глубокую темную яму, на дне которой наверняка должен был быть Петр или, по крайней мере, то, что от него осталось. Он не был уверен, что сможет разглядеть хоть что-то при таком слабом свете. — Петр! — позвал он.

Где-то внизу задвигалась бесформенная серая масса, из которой постепенно появилась рука, затем нога, по мере того как Петр освобождался от налипшей грязи и осыпавшихся сверху комьев земли, и в довершение всего появилась длинная подрагивающая стальная полоса: это был меч, который Петр так и сжимал в другой руке, делая отчаянные попытки встать на ноги.

— Ты можешь сам выбраться оттуда? — спросил его Саша.

Петр убрал меч в ножны и попытался подняться, ухватившись за выступающие из земли камни и торчащие корни, но при этом он еще больше проваливался вниз.

— Осторожно! — закричал Саша, когда почувствовал, что земля прямо под ним приходит в движение. Он пронзительно вскрикнул и начал торопливо отползать назад. Но тут его руки перестали служить ему опорой, и он почувствовал, что сползает вниз, увлекаемый тяжелым потоком из грязи и комьев земли.

В следующий момент он осознал, что падение вниз головой закончилось, и теперь он сплевывал грязь и старался хоть как-то отряхнуться, в то время как Петр пытался его поднять и поставить хотя бы на колени в той топкой и вязкой трясине, которая покрывала дно ямы.

— Какая жалость, — сказал Петр. — Я надеюсь, ничего серьезного?

Саша некоторое время поморгал глазами, чтобы освободить их от грязи, затем поднялся и с отчаянием взглянул вверх, где над ямой виднелся круг ночного неба. Его не оставляла навязчивая мысль о том, что если бы он хотя бы наполовину раскинул своим умом, то не подползал бы так неосторожно к самому краю. Он должен был бы найти что-то под руками: корень или куст, которые могли бы удержать его от падения, в конце концов, он мог бы использовать и свой пояс. Он подумал о дюжине различных способов, которые позволили бы ему не оказаться в таком положении, но теперь было слишком поздно размышлять об этом.

— Ууламетс следует за нами, — сказал он. И это прозвучало как самая большая надежда, которая еще оставалась у людей в их положении, а его главным желанием сейчас было лишь одно: чтобы Ууламетс отыскал их.

— Очень слабая надежда, — сказал Петр и помрачнел, оглядывая яму и продолжая стряхивать с себя остатки грязи и земли. Саше показалось, что в окружающем мраке что-то, тем не менее, привлекло внимание Петра. Он даже посмотрел в ту сторону, где была лишь одна темень, заполнявшая все пространство ямы.

Эта пугающая темнота вызывала у него опасения, которые стали еще больше, когда он увидел на фоне падающего сверху слабого света, как Петр начал осторожно продвигаться в этом направлении.

— Здесь какой-то странный запах, — сказал Петр.

— Там может быть оползень, — старался остановить его Саша. — Старик Ууламетс найдет нас, нам лишь набраться терпенья… Пожалуйста, не ходи туда! Что будет, если земля осыплется в очередной раз?

— Но кругом все выглядит твердым, — сказал Петр и вдруг скользнул куда-то вниз. Теперь его голос доносился как эхо из глубокого колодца. — Здесь вполне может быть проход к реке. Скорее всего, этот путь проделали дождевые потоки.

— Не входи туда! — закричал Саша, которого не оставляло чувство тревоги, как если бы там была либо вода, либо трясина. — Ведь может рухнуть вообще весь этот холм. Петр! Не ходи туда!

— Я не пойду туда, я только попробую заглянуть. Может быть, потом, когда солнце взойдет повыше…

Вновь раздался тот самый звук, будто что-то тяжелое тащилось по земле. Сзади них на дно ямы скатилось несколько комьев земли, но источник звука находился не наверху, а где-то за окружавшей их земляной стеной.

— Петр, — прошептал Саша. — Петр, пожалуйста, вернись назад. Не смей ничего трогать там.

Упало еще несколько камней и посыпалась земля. Петр отошел от земляной стенки и с большой осторожностью вытащил из ножен меч.

— Мне, на самом деле, не нравится это место, — сказал Саша.

Некоторое время оба стояли неподвижно. Странный звук раздался вновь и теперь переместился прямо в темное углубление, почти рядом с которым и стоял Петр.

— Неужели это она? — прошептал Саша, хватая Петра за рукав кафтана, от страха, что тот вновь сделает попытку отправиться в этот темный ход, где его наверняка ждет ловушка, приготовленная для них русалкой. Почти одновременно, у него возникло горячее желание, чтобы старик Ууламетс поскорее разыскал их.

В темноте неожиданно что-то зашипело.

В следующий момент шипенье отчетливо послышалось уже наверху, на самом краю ямы, и что-то маленькое и черное скатилось вниз по осыпающимся стенкам ямы, увлекая за собой комья земли. Оно проскользнуло мимо них и исчезло в таинственном темном отверстии, издавая лай и фырканье. Но уже через некоторое время выскочило назад с поспешностью, как убегает маленькая собак от неожиданно оказавшейся на ее пути большой.

— Боже мой! — воскликнул Петр, когда сразу вслед за этим из темноты показалась волнистая темная масса, преследуя непрошеного гостя.

— Осторожно! — завопил Саша и прыгнул на осыпавшуюся землю, смешанную с грязью, как только что-то черное и извивающееся подобралось к его ногам. Петр забрался повыше вслед за ним, стараясь нанести удар мечом по этой странной массе, целясь в предполагаемую голову. Но она попыталась преследовать их, в то время как маленькое черное существо, похожее теперь на шар, которое спокон веков было известно как «дворовик», шипело, вертелось и пыталось кусать змеевидные черные кольца.

— Вот дураки! — Это Ууламетс наконец-то добрался до ямы. — Хватай его, давай же, хватай его!

— Хватать это? — воскликнул Петр, продолжая размахивать мечом. — Лучше попробуй вызволить нас отсюда!

Но эти слова потонули в новой волне визга и ударов, которые наносил своими короткими передними лапами дворовик. При этом сверху продолжала сыпаться земля. Саша в страхе пронзительно закричал, как только начал опускаться вниз вместе с осыпающейся землей и грязью, прямо к волнообразно двигающейся темной массе. В тот же момент Петр оказался рядом с ним, подталкивая мальчика вверх, на образовавшуюся насыпь и отгоняя черного монстра, обитающего в этом подземелье, в ту сторону, где у него явно не было никаких шансов на побег.

Но как оказалось, даже слабый свет, падавший в яму, довел это странное существ до полного изнеможения. Теперь было видно, что это была черная змея, покрытая частично полинявшей кожей, с беспомощными короткими голыми лапами и плоской головой, которую она все время пыталась спрятать. Казалось, что она сжимается и сморщивается буквально на глазах, превращаясь по форме в некоторое подобие маленького старичка, в то время как дворовик продолжал шипеть и рычать, расположившись теперь в темном углублении, откуда до этого был изгнан черным змеем, и таким образом преграждал тому возвращение в свое темное убежище.

— Имя! Спроси, как его зовут! — закричал сверху Ууламетс. Саша поднял глаза и увидел старика, стоящего на краю ямы, а затем перевел взгляд на странное существо, которое Петр удерживал на месте острием меча, и сказал: — Он хочет знать, как его зовут.

Петр слегка потыкал съежившуюся темную массу. После нескольких понуканий удалось выяснить, что зовут его Гвиур. Это имя скорее вызывало в памяти представление о какой-то необычайной птице. Тем временем, существо медленно пятилось к темной дыре, где, однако, теперь был дворовик, который явно не собирался пропускать его туда.

— Спроси его, где моя дочь, — сказал Ууламетс, наклоняясь вниз. — Постарайся добиться ответа, или пообещай продержать его на свету до восхода солнца.

— Да знает ли эта чертова змея, — воскликнул Петр, — где находится твоя дочь?

Но перед ним была уже не змея. Существо все больше и больше походило на заросшего волосатого старичка, который, видимо от страха, припал к земле и весь дрожал, испуганно приговаривая:

— Солнце, солнце!

— Ты еще увидишь это солнце, — прокричал сверху Ууламетс, — если ты не ответишь мне. Я хочу вернуть свою дочь.

Существо прикрыло свое лицо, издавая лишь тихое сопенье.

— Учти, что он так и поступит, — продолжал уговоры Петр. — Это очень страшный старик.

— И это все, что он хочет? — прошипело созданье, прикрывая лицо когтистыми пальцами. — Его интересует эта тонкая изящная девушка? Я могу сказать ему. Я готов сделать это, только убери это железо. — Теперь между пальцами показался один бледный змеиный глаз, во всяком случае не человеческий. — Я знаю то место, где находится она, и я могу принести ее сюда: ее кости и все остальное. Только скажи этому колдуну, чтобы он отпустил меня.

— Скажи мне лучше, где она! — закричал Ууламетс.

Но в то же мгновенье перед ними снова была змея, извивавшаяся почти на уровне земли, которая мгновенно ускользнула в темную нору, пока дворовик только собирался погнаться за ней.

Вслед за исчезнувшей змеей из норы полилась жидкая грязь. Дворовик отскочил назад, издавая рычанье и отплевываясь, а, тем временем, отверстие исчезло, заполненное вязкой тиной.

— Дурак! — закричал Ууламетс. — Как ты смог упустить его?!

— Сам ты дурак! — закричал в ответ Петр, поворачиваясь кругом, но Саша быстро ухватил его за руку, и возможно, что в этот момент Петр вновь подумал о том, что в этой осыпающейся яме он был не один, а вдвоем, и даже втроем, если считать раздраженного дворовика, и даже вчетвером, если считать змею, которая только что исчезла под землей в направлении реки, и лишь один старик был наверху.

— Он обещал, — сказал Саша, обращаясь к Ууламетсу. — Он обещал сделать это. Учитель Ууламетс, вытащите нас отсюда.

Некоторое время, которое показалось им очень долгим, Ууламетс стоял и пристально смотрел на них, будто поджидая, пока появятся первые признаки бледного рассвета, а затем опустил вниз свой посох.

— Держите, — сказал он.

Петр ухватил конец посоха, стоя на осыпавшейся сверху земле, и удерживал его на высоте своего роста, в то время как Саша влез на плечи Петру, изрядно перемазав его землей и грязью, и полез вверх. Петр отплевывался, ругался, но продолжал удерживать его.

Наконец Саша добрался до верха и ползком перебрался через край ямы, помогая себе локтями и коленями, и вглядывался в предрассветный сумрак, стараясь отыскать старика, который теперь сидел на остатках прошлогодней травы и колдовал над своими горшочками, стоявшими перед ним полукругом.

Саша повернулся и лег грудью на самый край ямы, нагибаясь вниз, чтобы ухватить посох, который ему протягивал Петр и, дотянувшись, изо всех сжал рукой его гладкую поверхность, чтобы Петр мог попытаться при его помощи вскарабкаться наверх. Но он потерпел неудачу в своей попытке удержать посох в таком положении, и в итоге бросил его рядом с собой на траву.

— Я бы использовал для этого большой сук, — заметил Ууламетс, следя за происходящим как беспристрастный наблюдатель.

— Учитель Ууламетс советует взять большой сук или что-нибудь такое, — сообщил вниз Саша.

Петр с явным страданьем взглянул на него. Дворовик по-прежнему был в яме рядом с ним, но Петр решительно не смотрел в его сторону.

— Тогда побыстрее сделай что-нибудь, — сказал он.

Саша поднялся и побежал вниз по склону в сторону видневшихся ближайших деревьев, где наверняка было то, что ему нужно. Он подобрал прямо на земле вполне подходящий на вид длинный и толстый ветвистый сук и поволок его назад к яме, торопясь, как только мог, мимо старика, который по-прежнему сидел на траве, вытряхивая из горшочков какие-то порошки и бормоча под нос непонятные протяжные заклинания.

Саша спустил сук вглубь ямы, а Петр протащил его почти до самого дна, обламывая на ходу мелкие ветки, которые явно мешали ему. Саша опять улегся на краю, чтобы удерживать самые верхние ветки для большей устойчивости. Теперь в яме словно бы росло дерево, макушка которого выходила за ее край, где ее из всех сил держал Саша. По этому засохшему дереву Петр начал подниматься наверх, переступая ногами с ветки на ветку. В конце концов он добрался до сашиной руки и поднялся еще выше, в то время как Саша, стиснув зубы, изо всех сил удерживал сук.

— Малыш! — позвал старик своего помощника.

Дворовик начал быстро карабкаться вверх по веткам и вскоре появился над самым краем ямы. От неожиданности, с которой черный шар возник перед ним, Саша едва не завизжал и отпрянул в сторону, усевшись рядом с Петром, в то время как маленькое существо перемахнуло через край ямы и со всех ног бросилось к Ууламетсу.

Но старик, однако, продолжал, не оборачиваясь, посыпать землю вокруг себя, меняя горшочки и не обращая никакого внимания на его раболепствования.

— И что же он такое делает? — спросил Петр. — Что он думает о своем занятии?… И что это за странное существо?

— Я не знаю, — сказал Саша и подумал о том, что он должен был бы почувствовать хоть что-то, если то, что делал учитель Ууламетс, как он теперь его называть, и было самым настоящим колдовством. Но он чувствовал только дрожь во всем теле, пробиравшую его до костей, да предательскую слабость в глубине желудка.

— Мы должны убираться отсюда, — сказал Петр, и Саша подумал о том же самом, но только более спокойно и хладнокровно. Он хотел учесть все складывающиеся обстоятельства. — Ведь мы так и не знаем, куда ускользнуло то мерзкое созданье.

— Мы уйдем, — сказал Саша, желая этого всей душой, и желая при этом понять, на что же все-таки был способен Ууламетс. — Теперь уже скоро.

Но Ууламетс по-прежнему разбрасывал щепотки непонятно для никому ненужного порошка, продолжая при этом напевать себе под нос, потом неожиданно надергал полные ладони сухой травы и попросил принести кусок дерева.

— Для чего? — спросил Петр. — Ты хочешь развести огонь? Здесь, в такое время?

— Я принесу, — сказал Саша, стараясь сдерживать дыхание. Он просто не видел иного выхода, поэтому вскочил и побежал в сторону деревьев. Отыскав там несколько сучьев разной величины, он так же бегом вернулся к Ууламетсу и положил охапку на землю, опускаясь рядом с ней на колени. — Учитель Ууламетс…

Дворовик набросился на него с громким рычаньем. Старик ни на кого не обращал внимания, а лишь продолжал свое заунывное пенье, которое вызвало у Саши малоприятные воспоминания о той ночи, когда Петр едва не умер. Это была точно такая же песня, исполняемая очень тихо, напоминавшая тот же самый бессвязный бред, лишенный основной мелодии. Затем Саша увидел, как Ууламетс взял мелкие сучки и ветки, разломал их на части и в середину этой кучи поместил охапку сухой травы. После этого старик взял маленький клочок шерсти из горшочка и подсунул его под траву, и наконец взял тлеющий уголек из отдельного горшочка. Саша даже подпрыгнул на месте, когда все сооружение охватил огонь.

— Дурак, — произнес едва слышно старик и даже прервал свое пение. Он протянул руку, в которой был пустой горшочек. — А теперь — воды… Да будь осторожен, с водяным шутки плохи, особенно в его владениях.

— Это то самое существо, что было в яме? Вопрос сорвался с языка прежде, чем Саша вспомнил, что учитель произносил заклинания, и его не следовало отвлекать. Поэтому он втянул голову в плечи, торопливо пробормотал извинения и пустился вниз, где, как он припоминал, был ручей, впадавший в реку. Он был напуган всего лишь одной простой мыслью о том, что отправляется к реке, где оно может устроить засаду.

Он ощущал преследование, и когда обернулся, то сквозь достаточно густой мертвый лес увидел Петра, спускающегося вниз по склону.

— Ты не должен идти за мной! — сказал ему Саша, и покрепче сжал горшок. — Ведь я отправился всего лишь за водой!

— Ты что, превратился в его слугу? — Петр слегка притормозил, спускаясь по склону. — Пусть идет за водой сам.

— Ну, пожалуйста, не пытайся враждовать с ним. Саша добрался до ручья, который был ему всего лишь по щиколотки, зачерпнул воду, а затем торопливо отправился назад. — Старик сказал, что в яме был водяной.

— Это созданье могло быть кем угодно, — заметил Петр, — но я не хочу больше иметь со всем этим никакого дела. — Сейчас Петр полностью напоминал человека, который изо всех сил старался показать, что то, что он видел в темноте, было всего-навсего либо бревно, либо большая змея, либо что-то еще в этом роде, но который никак не хочет перешагивать в своих рассуждениях за этот безопасный предел. Петр все время был рядом с ним, когда Саша возвращался через гребень холма, до тех самых пор, пока не передал горшок с водой учителю Ууламетсу.

Старик взял горшок и укрепил его на рогатине, которую наклонил над огнем.

— Послушай, дедушка, — сказал Петр, приблизившись к нему еще на один шаг. — У меня есть намерение отбыть в Киев. Я думаю, что все, что мы тебе задолжали, мы уже давным-давно отработали, и поэтому вполне можем уйти. Ты слышишь меня?

— По реке? — спросил Ууламетс. — Или через лес? Встречу с кем ты предпочитаешь: с водяным или с моей дочерью?

Петр рассердился и кивнул Саше.

— Он говорит правду, — сказал мальчик. — Петр, мы не должны так делать.

— Мы сделали уже достаточно много, а помощь от старика была очень небольшой. «Принеси мне дрова, зачерпни мне воды». Он, как я предполагаю, будет попивать свой утренний чай, в то время как мы будем охранять его от нападок его проклятого любимца, или еще от кого-то, кто-он-там-такой-на-самом-деле…

— Водяной, — достаточно любезно тут же вставил свое замечание Ууламетс, даже не взглянув ни на того, ни на другого.

— Именно, водяной. Существо, живущее в воде. Но кем бы оно ни было, оно, так или иначе, сбежало. Твоя же дочь способна лишь на то, чтобы запускать холодные пальцы в чью-нибудь шею, да разбить несколько горшков, которые падают, когда она сотрясает ставни. Очень немного для призрака, сказал бы я.

— Возможно, что это и так, — отозвался Ууламетс. — Во всяком случае до сих пор, пока я удерживаю ее от безрассудства, и делаю это вполне умышленно. Но пойди и попробуй справиться с ней в одиночку. Один из вас наверняка дорого заплатит за это, а другой будет горько раскаиваться. Ты не должен уходить отсюда, Петр Ильич. Ведь ты не дурак, и не следует тебе поступать по-дурацки.

В какой-то момент все, что говорил Петр, казалось очень разумным и обоснованным. Но слова старика все перевернули, выбивая остатки доказательств. От этих слов повеяло реальной опасностью, которой был наполнен окружавший их лес, так что Саша даже почувствовал необходимость оглянуться вокруг, но вовремя погасил эту попытку. Он только сжал руками свой пояс и упорно продолжал думать о том, что Петр был прав.

Холодок пробежал по его шее и начал опускаться вниз, как бы растворяясь в нем. Затем это ощущение повторилось. Саша был почти уверен, что сзади него что-то есть, несмотря на то, что даже Петр, стоявший прямо перед ним, не подавал никаких признаков беспокойства. В какой-то момент он не был даже уверен, что может положиться на Петра, если Ууламетс, чего доброго, околдовал его и тот стал слеп и глух ко всякой подстерегавшей их опасности.

— Прекратите это! — сказал наконец Саша. Это был очень серьезный поступок: перечить этому старику. — Учитель Ууламетс, вы хотите запугать нас, и я знаю, что вы все время делаете это.

— Да, это делаю я, — сказал Ууламетс, но ощущение холода и страха не исчезало. Старик повернул голову и взглянул на Петра. — Мальчик верит тебе. Он готов даже враждовать со мной, защищая тебя, а для такого восприимчивого парня это требует значительной храбрости. Но он еще слишком молод. Он может позволить себе попасться на удочку какому-нибудь благовидному мерзавцу из-за своих самых лучших побуждений. Точно так же, как моя дочь. Вот почему я так терпелив по отношению к нему. Но зато ты, не имеющий такого чуткого восприятия мира, в котором Бог отказал тебе, а получивший взамен лишь неисправимый эгоистичный нрав, который не позволяет тебе видеть что-либо в собственном окружении, не укладывающееся в рамки твоего понимания, ты, без всяких сомнений, постараешься использовать этого мальчика для своих бессмысленных целей. Для каких? Чтобы попасть в Киев? Каждое очередное место не будет для тебя лучше, чем предыдущее, где ты потерпел неудачу, потому что неудачи твои, сударь, находятся в самом тебе. И ты будешь вынужден безуспешно переезжать с места на место, таская за собой этот багаж. Но в каком бы месте ты ни оказался, ты везде найдешь лишь самого себя. И что еще более важно: ведь ты хочешь выглядеть мужчиной в глазах этого ребенка, и полагаю, что ты все-таки задумаешься над всей ответственностью, к которой обязывает такое положение.

— Интересно, кем же это ты хочешь представиться, в конце концов? — возразил ему Петр. — Ты и колдун, и учитель, и вообще ученый человек. Но вот только что же все-таки ты изучаешь? Ведь все свое время ты проводишь сидя в полном одиночестве в этом лесу, смешивая это отвратительное зелье и развлекаясь разговорами с птицами и змеями!

— Если ты думаешь, что у тебя достаточно ума, чтобы поговорить об этом, мы оба получим лишь пользу от этого разговора. Сядь и прекрати нести вздор. Представь себе, что если бы я вовремя не подсказал тебе про солнце, и представь себе, что если бы ты беспечно допустил мысль самостоятельно вернуть водяного назад и был бы достаточно глуп и полез в его темную нору? Думаю, что тебе пришлось бы очень горько сожалеть об этом. И то же самое ждало бы и мальчика.

— Он убежал лишь потому, что испугался меча, — возразил Саша. Его очень расстроило то, что старик говорил Петру столь обидные слова, хотя они и были близки к правде. Это расстраивало его еще больше, потому что Петр стоял здесь же, рядом с ним, охваченный гневом, однако ничего не предпринимал в свою защиту.

— Он убежал, потому что солнечный свет ослабляет его, — сказал Ууламетс. — Да, да. Но хорошего пока во всем происшедшем очень мало. Поэтому я и приготовил для тебя работу.

— Что?

— Внутри вот этого холма, в той его части, которая спускается к реке, есть большая впадина, похожая на пещеру. В ней находится его гнездо. И я хочу, чтобы ты положил туда кое-что.

— Не следует так шутить надо мной, — сказал Петр.

— Ты сделаешь это, — сказал Ууламетс, и на его лице появилась как никогда отвратительная усмешка, — как можно быстрее, пока, как я почти уверен, он все еще не вернулся в свою берлогу, а я не смогу предоставить возможности, чтобы он задержался подольше. — С этими словами Ууламетс закрепил горшок на рогатине. — Вот, возьми. Просто брось его туда. Ты уже пытался один раз запугать его, а сейчас тебе даже не надо будет входить внутрь. И, разумеется, ты можешь использовать для защиты свой меч.

— Нет, — сказал Саша, — не ходи туда.

— Это, в конце концов, для его же собственного спасения, — заметил Ууламетс. — Я сделал бы это и сам, если бы мог. Или ты смог бы сделать это. Но в данном случае наш отважный приятель так хочет доказать, что он уверен в возможностях своего меча…

— Ты думаешь, я дурак? — воскликнул Петр.

— Разумеется, нет. И не трус, я надеюсь? Так, может быть, мне самому сделать это? Я, конечно, не такой проворный или сильный…

Петр подошел к нему и взял в руки рогатину с укрепленным на ней горшком. Вид у него был хмурый.

— Нет, — едва ли не закричал Саша. — Нет, не делай этого, Петр.

— Но ведь это очень легкая работа, — с выражением отвращения сказал Петр. — Вот и твой колдун говорит то же самое.

— Так вполне может быть, — сказал Ууламетс, — если тот, кто это делает, не дурак.

— Послушай, старик, — сказал Петр и глубоко вздохнул, покачиваясь на ногах, — у меня терпенья гораздо больше, чем у тебя, и гораздо лучшие манеры, о которых, учитывая, что я был рожден среди отбросов общества, я никогда раньше не заикался.

С этими словами Петр взял горшок в руку, отбросил в сторону рогатину и быстро пошел прочь, в то время как Саша все еще продолжал стоять, будто лишился дара речи.

— Разреши мне пойти с ним! — сказал он наконец, обращаясь к Ууламетсу, и сразу почувствовал облегчение.

И тут же, не дожидаясь ответа, торопливо побежал вслед за Петром.

12

Петр услышал шаги мальчика сзади себя, когда уже был готов пересечь гребень холма. Он повернулся прямо на ходу и подумал, подталкиваемый самыми честными побуждениями, наличие которых у него старик отказывался даже признавать: он должен приказать мальчику немедленно вернуться к Ууламетсу.

Но в следующий же момент он подумал и о том, что мальчик сделал свой выбор значительно раньше, выбор между двумя людьми, и если Петр позволит себе бессмысленно погибнуть здесь и сейчас, то Саша окажется еще в большей опасности, оказавшись под властью Ууламетса.

Поэтому он остановился и ждал, пока Саша не поднимется вверх, и только после этого начал спускаться вниз по склону к реке, перекладывая из руки в руку до невозможного горячий маленький горшок.

— Почему ты не разрешил мне… — начал было Саша.

— Нет, — сказал Петр. — Это совсем не так.

— Ты знаешь, что старик пытался сделать из тебя сумасшедшего?

— А я и есть сумасшедший.

— Будь осторожен, Петр.

«Подходящий совет», подумал тот и сказал:

— А ты умеешь управляться с мечом?

— Нет, — сказал Саша.

— Но, в любом случае, возьми его. — Он снял пояс, на котором висел меч, и протянул его Саше, как раз в тот момент, когда они достигли подножья холма и подошли к зеленоватой, заросшей водорослями водной поверхности. — Запомни главное. Неважно, что ты будешь делать: колоть или рубить, старайся только попасть в глаза, и ничего кроме этого. Возьми его! Я не хочу, чтобы он мешал мне и давил на ребра. Ведь у меня и так одна рука уже занята.

Саша взял меч и повесил себе через плечо.

— Постарайся быть очень осторожным…

— Я и так осторожен, помилуй Бог.

Берег реки в этом месте был очень чистым, за исключением, пожалуй, одиноко растущей молодой ивы, и как нельзя лучше подходил для устройства берлоги, которая, несомненно, должна была находиться под водой, если учесть, что холм, где был еще один вход в берлогу, обнаруженный ими во время падения в яму, находился на значительном расстоянии от склона, по которому сейчас спускался Петр.

И кроме того, это было самое подходящее место, чтобы легко и удобно было прятаться такому змеевидному существу. Когда Петр подошел ближе, то увидел, что не ошибся: меж корней ивы виднелось темное пространство, напоминавшее углубление, при виде которого он почувствовал в груди слабое волнение.

— Ну что ж, — сказал он, — если я швырну дедушкин гостинец не в то место, которое ему нужно, то он не будет радоваться такому исходу, а я даже не знаю, как ему сказать об этом. — Он поставил ногу на торчащий вверх корень ивы и крепко ухватился рукой за пучок свисающих веток, которые оказались гибкими и прочными, хотя на вид были безжизненными, и только при ближайшем рассмотрении можно было ощутить тлеющую в них надежду на будущую жизнь.

— А ведь это дерево живое, — сказал Саша, как только убедился в этом. — Это дерево…

Петр начал оглядываться по сторонам, неожиданно натолкнувшись на бледное лицо, которое принадлежало явно не Саше. Он вдруг пронзительно закричал и отпрянул назад, чтобы найти опору для ноги, когда почувствовал, как что-то захлестнуло его лодыжку.

Он закричал снова в тот момент, когда его дернуло и потащило под воду, а крик превратился всего лишь в струю пузырей, и он почувствовал, как что-то сильное и мускулистое обернулось вокруг него. Когда он попытался освободиться, то ощутил, как новые кольца охватывают его, и в тот же момент он оказался снова на воздухе, в полной темноте. Так продолжалось достаточно долго: он то поднимался вверх, то падал вниз, находясь все время в объятиях мягкого и мокрого существа, форма которого, казалось, меняется с каждым мгновеньем. Он задыхался, отплевывался, чертыхался и как только мог бил облегавшее его мягкое тело, и когда наконец мерзкое существо слегка угомонилось, видимо само устало, оно быстро завертелось, увлекая его с собой. Резкий холод и отвратительная вонь болотистого дна ударили его в лицо.

— Будь ты проклят! — в испуге закричал Петр, и ударил его из всех сил. Он даже потерял горшок, который до этого все время был у него в руке, ударился о мягкое грязное дно пещеры и соскользнул по гладкому ее склону в воду.

Тяжелые кольца заскользили мимо него и, как бы срывая зло, колотили слева и справа от него.

Он начал выбираться из воды, задыхаясь и отплевываясь, стараясь ухватиться за все, что попадалось под руки, и наконец вылез на твердую землю, зацепившись рукой за что-то острое и твердое, что попалось ему среди множества мелких предметов, которые дребезжали и постукивали, напоминая по звуку кости скелета. От этого звука он застыл на мгновенье, хватая ртом воздух и прислушиваясь.

Затем он решил слегка изменить свою неудобную позу. Скелет мягко погромыхивал. Петр ухватился вновь, и на этот раз не услышал никаких звуков, кроме собственного дыхания, но почувствовал, как его руки и ноги начинает охватывать мелкая дрожь.

Он подумал о том, что существо, напавшее на него, не производило никакого шума. Оно могло подстерегать его, свернувшись кольцами на другой стороне пещеры. Все пространство было погружено во мрак, вокруг была холодная вода и плавающие в ней кости. И чем дольше он медлил, тем ужаснее становилось от одной мысли о том, что придется умереть в подобном месте. Он различал слабое свечение воды там, где по его представлениям должна была быть река, и, сделав глубокий вдох, нырнул в воду, стараясь изо всех сил придерживаться этого направления, где в воде был виден свет. Неожиданно в этом месте его пальцы наткнулись на что-то мягкое и липкое, и он тут же успокоил себя тем, что это была всего лишь обычная грязь. Но в следующий момент он ощутил присутствие там странных твердых предметов, которые явно напоминали остатки скелетов, рассыпанных по дну. Кое-где его рука ощущала даже отверстия глазниц на сохранившихся черепах. Он с содроганием отшвырнул их прочь, мучительно стараясь отыскать выход из пещеры и увидеть спасительные корни.

Вдруг что-то зацепилось за него, и он в отчаянии начал бороться, не видя ничего перед собой и лишь стараясь сопротивляться, когда неожиданно понял, что это был всего-навсего мокрый и испуганный мальчик.

— Боже мой! — закричал он изо всех сил, хватаясь за корень ивы, пытаясь удержаться в таком положении и одновременно дотянуться до Саши, который задыхаясь и шлепая по воде, старался подать ему руку, размахивая в воздухе другой, сжимавшей меч.

— А я думал, что ты уже погиб! — воскликнул он.

— И что же ты собирался делать в таком случае? — пронзительно закричал Петр, подталкивая мальчика вверх, на сколько это было возможно, чтобы он смог ухватиться за ветки ивы.

Саша вскарабкался наверх, швырнул меч на твердую землю, и начал подтягиваться сам, удерживая при этом рукой Петра за кафтан, чтобы помочь и ему забраться на относительно высокий берег.

— Дурак! — закричал он на мальчика, потряхивая его, хотя сам все еще дрожал от недавнего испуга.

Но постепенно он прозрел, глядя на Сашу, который был без кафтана, с бледным лицом и с мечом, который он изо всех сил старался не выронить из руки. Все увиденное так подействовало на него, что Петр уселся на землю, все еще не выпуская из сжатого кулака мокрой рубашки мальчика, а тот смотрел на него, будто ожидая быть тут же убитым, и не мог двинуться с места. Но Петр лишь закашлялся и отпустил Сашу.

— Не смей больше делать ничего подобного! — сказал Петр, когда смог вновь обрести дыхание. — Ради Бога, прошу тебя, малый.

Саша лишь молча смотрел на него, постукивая зубами, а его губы при этом имели синеватый оттенок. Петр обхватил его подрагивающими руками и слегка подтолкнул туда, где на берегу лежал его кафтан.

— Укутывайся, — сказал он, все еще вздрагивая. — И пойдем. Ты еще успеешь умереть…

Он подобрал меч и здесь же, на берегу, отыскал и ножны. Его кафтан насквозь промок, побывав в воде, холодной, какую как раз и любила дочь колдуна…

Он все-таки обернулся и взглянул на куст ивы, единственное живое дерево среди этого леса, и почему-то вспомнил о костях, которые ему попались в глубине пещеры.

Саша подхватил его руку и сказал, лязгая зубами:

— Идем.

Петр оторвался от своих мыслей и заспешил вверх по холму, насколько быстро позволяли его силы.

Ууламетс все еще не загасил свой костер. Он взглянул на них с явным удивлением, и Петр подумал, что возможной причиной было то, что он увидел их вдвоем. А еще он подумал о том, что было бы неплохо прямо сейчас свернуть ему шею, но, видимо, эти мысли очень хорошо понял дворовик, который тут же начал лаять и шипеть, когда они, дрожащие и промокшие с головы до ног, спотыкаясь, подходили к подножью холма.

— Пошел прочь отсюда! — прорычал Петр и попытался с силой ударить его мечом. — Пошел!

Тот плюнул в него и зашипел, но тем не менее держался на расстоянии все время, пока они не подошли к Ууламетсу.

— Я доставил этот твой чертов горшок, — сказал Петр. — И еще, я думаю, что мы нашли ее дерево. Оно находится здесь, за холмом. Я думаю, что тебе должна понравится та компания, которая его охраняет.

Ууламетс встревожено посмотрел на него, затем быстро встал, забыв про свои горшки, про мешок, про все на свете и, захватив лишь один посох, устремился к гребню холма. Черный шар отправился следом за ним. Саша смотрел на них с явным участием, но Петр обнял его за плечи и повел к огню.

— Побереги его, — сказал он мальчику, бросая ему меч, а сам подошел к краю ямы, лег на землю и вытащил наверх сухие ветки.

Все, что он мог наломать и бросить в костер, давало вполне достаточный огонь, чтобы согреться и даже попытаться отжать свою одежду, чтобы освободиться от пропитавшей ее воды и слегка просушить хотя бы рубашку, прежде чем вновь одевать на себя. Он только начал делать то же самое с сашиной рубашкой, как с вершины склона спустился старик, раздраженный и злой. Он с силой ударял по траве своим посохом, а дворовик бежал за ним по пятам, словно собака, принюхиваясь к следу.

Петр хмуро взглянул на Ууламетса, когда тот подошел к костру, готовый изложить ему слово в слово все, что он о нем думал. Но старик был молчалив и, немедленно присев на корточки, начал перебирать свои горшочки. Он был хмур, как грозовая туча.

— Так что же мы будем делать теперь? — спросил его Петр.

— Оставайся здесь и не делай ничего! — прорычал Ууламетс едва слышно, подхватил свой мешок с горшками и исчез, вместе с черным шаром, который суетливо заспешил вслед за ним.

— Тем лучше, — сказал Петр, с ожесточением отжимая сашину рубашку и нанизывая ее на длинную ветку, чтобы было удобнее держать над огнем, тем временем, как Саша стоял в его кафтане. — Снимай штаны и сапоги и подержи вот это.

Петр сходил и принес еще охапку сушняка, стараясь согреться еще и от этой работы. Он проделал это несколько раз, поручив Саше следить за огнем, и вскоре костер разгорелся чуть ли не втрое сильнее.

— А ты не проглядишь, когда вернется Ууламетс? — спросил его Саша, явно обеспокоенный. — Если он вернется…

— Пусть затушит его. — Петр уселся поближе к огню и снял свои промокшие сапоги, выливая воду на траву, где вскоре образовалась целая лужа. Он вдруг громко чихнул, высморкался и надел по-прежнему мокрые штаны.

— Я сейчас даже и не думаю, что где-то есть дом, — сказал Саша. Это была весьма мрачная мысль для такого момента. Неожиданно Петр слегка выставил подбородок в сторону реки. — Река, как любая дорога, показывает нам, где мы находимся. Напряги свои мозги, парень. Ты ничего не добьешься одними лишь желаниями.

Саша покраснел, и Петр вспомнил, как назвал его дураком и едва не утопил, когда выбирался из реки.

— Ты сделал все хорошо, — сказал он, снял его кафтан и положил на траву, посчитав, что пожалуй только рубашка может полностью высохнуть за относительно короткое время. Он отжал ее еще раз, нашел пару хороших веток и разложил ее на них, удерживая над огнем. — Но только, ради Бога, скажи мне, что же все-таки ты собирался делать?

— Я хотел подать тебе меч, — сказал Саша. — Когда это страшилище вылезло из норы. Я знал, что оно вышло, еще до того, как полез в воду. — Он опять начал дрожать, и от этого язык совершенно не слушался его. — Так что же там было?

Петр пристально смотрел на пламя, стараясь держать рубашку на безопасном расстоянии от огненного жара.

— Кости и скелеты. Множество костей. Мне кажется, я знаю, что случилось с его дочерью.

— Ты думаешь, что и он знает это? — Петр пожал плечами, вспоминая хорошенькое лицо, принадлежавшее девушке сашиного возраста. Сейчас перед ним был не призрак, а лишь его собственные воспоминания. — Может быть, — сказал он. — Ведь он знал про водяного. И, скорее всего, он не был удивлен, разве не так?

— Но он говорит, что может вернуть ее назад.

— Костям чертовски трудно придать прежний облик, да еще вернуть все остальное. Удастся ли ему это? — Он припомнил, как Саша говорил на следующее утро после той тяжелой ночи, что Петр умирал, а старик вернул его к жизни…

Но сейчас ему не хотелось вспоминать об этом. Он не хотел знать, что, на самом деле, мог делать старик по другую сторону холма, так же как не хотел вспоминать все, что видел внутри пещеры, тем более вспоминать ощущения, которые вызывало прикосновение скользкого тела водяного и грязь, смешанную с тиной у самого входа в пещеру, где торчали многочисленные кости скелетов.

Наконец он проговорил, нарушив затянувшееся молчание:

— Придет время, и мы выберемся отсюда. Теперь старик должен помочь нам, потому что явно у нас в долгу и ему не удастся сказать, что мы не пытались выполнить его просьбу.

Почему-то путь вдоль берега реки казался ему теперь наиболее безопасным, чем было до этого. По крайней мере, если здесь было такое существо, как водяной, то от него можно было легко отделаться: для этого следовало идти только днем, а ночью разводить яркий костер. Водяной проводил все свою жизнь под водой или в темных пещерах, и яркий свет был для него хуже всякой смерти. Что же касается огня, то они могут получать его таким же образом, как это делал старик Ууламетс, извлекая тлеющие угли из глиняного горшка.

— Мы войдем в лес, — продолжал Петр, обращаясь к Саше, — и сможем совершенно точно выйти там, где нам нужно.

— Но нам все еще нужна его помощь, — почему-то шепотом сказал Саша, как если бы их разговор можно было слышать по другую сторону холма. — Только, пожалуйста, пожалуйста, прошу тебя, не пытайся враждовать с ним, не зли его попусту.

Петр видел лицо мальчика, когда тот разговаривал с колдуном, и хорошо запомнил отражавшееся на нем уважение, если не преданность старику. Это обстоятельство очень злило его. Ведь он по-прежнему убеждал себя в том, что дворовик был самой обыкновенной собакой, и временами именно так и выглядел. Что же касается водяного, то он считал это лишь плохим сном. Относительно же сашиных желаний он мог бы сказать лишь то, что они не были более вероятными, чем желания обычного человека, но он видел при этом еще и то, что старик Ууламетс был вдвое упрямее его и, настаивая на своем, очень легко мог запугать такого молодого парня, как Саша, который был к тому же убежден, что его злые намерения могут принести непоправимое несчастье, имеющее тяжелые последствия.

— Я думаю, что старик очень часто проклинает меня, — сказал Петр. — Если в этом горшке что-то было, то как ты думаешь, могло это существо, там, внизу, куда-то сбежать?

— Конечно, он и хотел, чтобы оно сбежало.

— Бог ты мой, — с недоверием сказал Петр, снимая с веток свою рубаху. Она была горячая, так что обжигала руки. — Вот черт возьми!

— Пожалуйста, не надо. Не ругайся здесь. Сейчас не время. — Саша вновь задрожал, и старался сжать коленями руки, чтобы унять дрожь. Слова вновь с трудом поддавались ему.

— Тогда пожелаю ему удачи, — сказал Петр, чтобы водворить мир. — Он нуждается в ней. — И, будто поддавшись благостному настроению, добавил: — Ему нужен кто-то, кто сумел бы разубедить его по поводу этого леса, вот что ему необходимо, на самом деле, и ему следовало бы идти к реке в окружении здравомыслящих людей. Может быть, он и колдун. Может быть, все это и происходит лишь потому, что он колдун, и только в этом и все дело. Что ты скажешь на это? Может быть, он всего лишь заставляет людей видеть подобные вещи, воображать их.

— Ты просто безнадежен! — воскликнул Саша с такой яростью, какую Петр едва ли мог даже предполагать в нем. — Неужели ты думаешь, что все это пойдет тебе на пользу? Это не шутки, Петр! Его дочь умерла! И тебе не следует смеяться над ним!

С этими словами Саша поднялся, натянул на себя кафтан и направился в сторону реки, успев сделать только три шага, как Петр поймал его, побросав ветки и рубашку на траву.

— Не будь дураком! Хорошо, хорошо. Он — колдун, он — все, что ты хочешь, только прошу тебя, держись подальше от этого места, и я поверю во все, во что ты только захочешь. Хорошо?

Саша остановился, задыхаясь и не переставая сопротивляться.

— Что-то случилось там, что-то плохое, — сказал он, пытаясь высвободить свои руки и бросая настороженные взгляды в сторону холма. — Что-то случилось со стариком. Ты так сказал о нем… и все сразу пошло не так…

— Но ведь я вовсе не колдун, — сказал Петр. Холодный ветер продувал ему спину, а вздор, который говорил мальчик, вызывал пустоту и тревогу в груди. — И, кроме того, он не поблагодарит тебя за то, что ты сейчас явишься туда. Ведь если бы ты был ему нужен, он давным-давно позвал бы тебя. Прошу тебя, не вмешивайся в это.

— Я только поднимусь наверх и посмотрю, — сказал Саша. — Только до вершины холма, не более.

Мальчик все-таки настоял на своем. Петр двинулся следом за ним, ощущая постоянную дрожь, которая преследовала его до самого гребня, откуда уже был виден ивовый куст.

Старик лежал на земле, будто застыл в движении в сторону холма, а вокруг были разбросаны все его горшки. Саша сразу побежал вниз, а Петр последовал за ним, чертыхнувшись про себя, когда вспомнил, что оставил меч около костра. Он скользил вниз по заросшему травой склону, стараясь использовать след, оставляемый мальчиком.

Дворовик лежал поверх старика и немедленно начал рычать, заметив их приближение.

Старик дышал, и Петр почувствовал жестокое сожаление, глядя на него. Дворовик не переставая рычал, пока Петр стоял, занятый своими мыслями.

Саша начал очень мягко разговаривать с черным шаром, который, в конце концов, прилег, поскуливая, как собака, и вцепился в кафтан хозяина крохотными, похожими на человеческие руки лапами.

— Будь осторожен! — сказал Петр, когда Саша подошел еще ближе к старику.

Но черный шарик стремительно покинул свое место, и, казалось, стал еще меньше. Теперь он устроился на земле и спрятал свою мордочку за рукав кафтана старика.

Ууламетс покачивал головой и не мигая смотрел на огонь: это все что, Саша мог добиться от него, несмотря на всяческие тщательные расспросы. Все горшочки были разбросаны и перебиты, а все, что старик приготовил, смешивая их содержимое, теперь было рассыпано вдоль берега реки и безвозвратно пропало.

Солнце было уже в самом зените.

— Я думаю, что нам лучше отвести его домой, — сказал Петр, не переставая хмуриться. — И отправляться следует прямо сейчас. Это существо из прибрежного подземелья любит темноту. А кто знает, сколько мы еще можем просидеть здесь вот так?

Старик ничего не сказал на это, ни да, ни нет. Саша безнадежно переводил взгляд с одного на другого, не в силах определить, почему все это свалилось на него и почему Петр спрашивает его о том, что они должны делать.

Разумеется, подумал он, просто потому, что больше не к кому обратиться за советом. Старик Ууламетс едва ли мог знать, что произошло с ним у реки, и каждый должен был согласиться, что в этом и было все дело.

— Мне кажется, что мы должны сделать иначе, — с тяжелым вздохом произнес Саша. — Я лучше сбегаю вниз и попытаюсь собрать хоть что-нибудь из его вещей…

— И не думай об этом, — резко сказал Петр. — Мы не можем рисковать, попадая в очередную ловушку. У нас уже было достаточно приключений, так что спасибо… Пошли, дедушка. — С этими словами он очень осторожно взял старика под руку и так же осторожно помог ему встать на ноги. Ууламетс не протестовал, а Петр только сказал: — Забери его посох, кажется, он очень дорожит им.

Саша поднял с земли посох и с его помощью засыпал золой тлеющие угли, старательно перемешав их. У них не было ничего, чтобы закопать остатки костра, поэтому Саша подошел к самому краю ямы, лег на землю зачерпнул полные пригоршни земли, быстро вернулся к костру и засыпал прорывающиеся вверх слабые огоньки. Он проделал это несколько раз, едва не задыхаясь от спешки. Покончив с костром, он подхватил посох и бросился бегом к гребню холма, где стояли Петр и Ууламетс, поджидая его.

— Пошли? — спросил Петр. Саша кивнул головой, задыхаясь на ветру и ожидая, что Петр найдет какие-то недостатки в его действиях. Но он так ненавидел огонь, так не доверял ему: ни на кухне, где всегда горела огромная печь, ни в конюшне, где иногда бывала зажжена свечка. Когда он думал о том, что они возвращаются в дом целыми и невредимыми, то тут же начинал думать и о том, как огромное пламя несется сквозь лесную чащу, уничтожая все вокруг. И он посылал страстные желания, чтобы там, у подножья холма, костер, засыпанный землей, никогда бы не разгорелся вновь. Это было последнее, что он мог сделать, уходя из этого места, и он старался изо всех сил, так что едва не задохнулся.

— Все в порядке, малый? — Он кивнул еще раз, опираясь на посох, и только тогда смог перевести дух. Петр ухватил его за плечо и слегка встряхнул. — У нас еще много времени, и мы в хорошей форме. Ты слышишь меня?

Он кивнул в очередной раз, способный говорить не больше чем старик Ууламетс. Это, должно быть, все еще действовал страх перед оставленным в лесу огнем, а может быть, страх перед водяным, который преследовал их. Это мог быть страх перед призраком, или страх перед всеми мертвецами, о которых говорил Петр и которые были в этом месте.

Его не покидало странное тревожное чувство, что он оставляет здесь что-то жизненно важное, не доведенное до конца, а может быть, и не выясненное, даже после того как он старательно пытался свести концы с концами в своих рассуждениях.

— Учитель Ууламетс, — сказал он, опуская свою ладонь на руку старика, — нужно ли сделать что-нибудь еще? Может быть, я забыл что-то?

Старик не ответил, он даже не покачал головой и не кивнул, как частенько делал это раньше. Он стоял на гребне и смотрел назад, на холм. Скорее всего, он даже не слышал, о чем его спрашивали.

Петр взял его руку и осторожно положил на свои плечи. Саша подхватил его с другой стороны, и они пошли вниз по склону.

Где-то за лесом прогремел гром.

— Все еще думаешь про огонь? — спросил мальчика Петр. Он бросил в его сторону взгляд, так чтобы не заметил старик.

Было полезно узнать, что Петр и теперь мог по-прежнему несерьезно относиться ко всем их неприятностям и бедам, но Саша был сейчас слишком напуган и охвачен беспокойством, чтобы оценить это в данный момент. У него не было никакого желания затевать сейчас спор, чтобы еще и Небесный Отец вступал с ними в очередную сделку.

— Не смей…

—… делать это, — тихонько сказал Петр, все еще подшучивая над ним.

— Извини, но я очень боюсь.

— А ты находчивый малый, — сказал Петр. — Лучше бы ты почаще думал о своих ногах.

Старик взял протянутую ему чашку трясущимися руками, которые сейчас стали намного сильнее, когда он отогрелся около очага, где пылал сильный огонь, и распространившееся по всему дому тепло постепенно разогнало холод. Саша наполнил еще одну чашку и протянул ее Петру, который, несмотря на тепло, не раздеваясь уселся около самого огня. Он покашливал и выглядел изнуренным: сил у старика было недостаточно, и Петр почти весь путь до дома помогал ему идти.

Пока они шли, старик так и не произнес ни слова. Только один раз, когда Петр поскользнулся на покрытом старыми листьями склоне и упал, старик коротко бросил ему:

— Дурак.

Он даже попытался ударить Петра кулаком. Петр же, сидя на земле прямо под дождем, едва переводил дыхание, но все же ответил ему:

— Старик, ты можешь ползти домой прямо отсюда, хотя я и взялся заботиться о тебе.

На этот раз в словах Петра не было обычного шутливого тона.

Но Ууламетс видимо потерял рассудок после происшествия у реки, а Петр был очень сильно утомлен, пока помогал ему в дороге. Но когда Саша попытался помочь старику таким же образом, как это делал Петр, тот поднялся со своего места и, грубовато оттолкнув мальчика в сторону, вновь повел Ууламетса к дому…

Саша заварил себе крепкий чай, разбавил его водкой с медом и уселся со своей чашкой около огня.

Дворовик же так и не вернулся. Малыш, кажется так его называл старик, куда-то убежал в самый последний момент, и Саша не смог догадаться, куда именно.

— Ты так и не видел Малыша? — тихо спросил Саша Петра.

— У меня нет никакого желания видеть его, — сказал Петр, шмыгая носом. Неожиданно он громко чихнул. — Черт возьми! Если бы дедушка мог пожелать да прогнать отсюда весь этот холод…

— Если бы ты сделал так, как тебе говорили… — заметил Ууламетс с неожиданной яростью, так что даже пролил чай на свое одеяло. — Черт бы побрал твою помощь!

— Что это случилось с ним? — с раздражением спросил Петр. — Что, собственно, я сказал? Ведь я едва не утонул с этой его бутылкой, черт побери. А я еще тащил этого скулящего старика под проливным дождем…

— Петр, — умоляюще заговорил Саша и протянул в его сторону руку, чтобы этот жест усилил его просьбу. — Именно сейчас… не надо. Оставь его, оставь.

— Тебе нельзя поручить даже самого простого дела, — продолжал бормотать себе под нос старик. — Ведь ты не веришь ни во что, верно? Ты не поверил даже простому приказу: оставаться по ту сторону холма, там, где ты был.

— Учитель Ууламетс, — сказал Саша. — Это я первым перешел через холм. Что-то произошло, я почувствовал это, а потом мы это и увидели. Только тогда мы спустились к вам.

Ууламетс вытер рот. Сейчас он выглядел очень старым и очень неуверенным.

— Это должно было получиться, — упрямо повторил он.

Петр покачал головой.

— Что ты понимаешь? — резко спросил его Ууламетс. — Ведь ты виноват. Ты только все испортил. Ведь если бы ты хоть немного задумался над этим делом и приложил к нему каплю своего разума, вместо того, чтобы насмехаться над всем каждую минуту… я бы вернул свою дочь. А теперь она исчезла, ты понимаешь это? Я до сих пор не пойму, что же произошло там в конце концов. Все разлетелось на куски, а она исчезла. Что ты можешь сказать об этом? Тебе хотя бы интересно слушать, что я говорю? Да приходилось ли тебе когда-нибудь беспокоиться о чем-то?

Саша приготовился к тому, что сейчас последует очередная вспышка со стороны Петра, но тот лишь только в очередной раз покачал головой.

— Что это значит? — спросил старик.

— Ничего. Это ничего не означает. — В комнате ощущалась опасность. Саша изо всех сил старался посылать желания, предвещающие только мир, в то время как Ууламетс сердито взглянул на него, и под этим взглядом мальчик застыл, как на морозе, парализованный мыслью о том, что Ууламетс именно в этот момент уже прочитал его мысли, и о том, что он посылал свои желания на протяжении всего рискованного мероприятия, в которое вовлек их старик, хотя и пытался делать это очень осмотрительно и благоразумно.

— Что ты так смотришь на него? — спросил Петр. — Что он сделал?

— Интересно бы узнать, — сказал Ууламетс, поднялся и, ухватив мальчика за плечо, устрашающе взглянул на него. — Ты слишком преуспел за эти последние два дня, парень, слишком преуспел…

— Оставь его, — сказал Петр, но Ууламетс и не думал разжимать руку, а Саша чувствовал как с каждым мгновеньем леденящий холод, охвативший его, становился все сильнее и сильнее.

— Ведь у тебя есть определенные способности, — продолжал старик. — Мы оба знаем об этом.

— Я никогда не желал кому-нибудь вреда!

— Но ты все время печешься о собственной безопасности и о безопасности своего приятеля. Но какой ценой? Разве ты хоть раз задумывался над этим?

— Не забывайте, что и о вашей тоже, — сказал Саша. — И еще о том, чтобы вы нашли свою дочь, и чтобы вообще все шло хорошо. Ведь если что-то одно получилось, то отчего бы не получиться и другому? Разве может что-то получиться лишь наполовину?

Губы старика вытянулись в одну тонкую линию и мелко дрожали, а пальцы крепко впивались в сашино плечо.

Мальчик подумал, что совершил явную ошибку, и почувствовал, как внутри него нарастает щемящая пустота. Сейчас ему казалось, что это вполне могло быть, сколь ни ужасна сама по себе такая возможность.

Старик неожиданно отпустил его, быстро повернулся и запустил свою чашку с остатками чая в огонь. Она разлетелась, как те горшки на речном берегу.

Саша бросил свою чашку вслед за ним, и огонь зашипел и вспыхнул. Петр же не произнес ни слова, а лишь поднялся, накинул на себя одеяло и, подойдя к столу, взял новую чашку и кувшин с водкой. Затем он вернулся к очагу и уселся на свое обычное место, поближе к огню. Наполняя чашку из кувшина, он не переставал яростно глядеть в сторону Ууламетса.

— Мальчик не причинил тебе никакого вреда, — сказал он. — Сейчас я собираюсь спать, старик. Поскольку сон принадлежит только мне, то я им и распоряжусь. Спокойной ночи.

Ууламетс смотрел на него некоторое время, но Саша не мог видеть выражения лица старика. Однако мальчик с отчаянием желал чтобы с Петром все было хорошо, потому что побаивался, как бы старик не причинил ему зла: тот был сильно раздражен таким неповиновением.

— Ты, — сказал Ууламетс, обращаясь к Петру, — неправильно понимаешь свое положение в этом доме.

Петр поднял чашку в знак торжественного приветствия.

— Тогда возьми новую чашку и выпей. Возьми, для разнообразия, свою собственную чашку.

И в тот же момент Саша почувствовал опасность, а почувствовав, направил все свои усилия на то, чтобы остановить ее.

Чашка, которую Петр держал в руке, разлетелась вдребезги. Петр подскочил на месте, а затем отскочил в сторону с широко открытыми глазами, но лишь через некоторое время, казалось понял, что ничего страшного не произошло.

Он начал собирать осколки с одела, и было видно, как дрожит его рука. Саша быстро встал и, завернувшись в одеяло, подошел к старику и осторожно, как обычно обращаются с расшумевшимися клиентами в трактире, тронул того за плечо, приговаривая:

— Ну пожалуйста, господин. Сейчас уже поздно. Может быть, я принесу вам что-нибудь еще? Мне будет очень приятно услужить вам.

Но он очень испугался, потому что почувствовал, как гнев Ууламетса начинает расти и уже добирается до него.

— Да, господин?

— Принеси еще чашки, — сказал Ууламетс. Он сказал именно «чашки». Саша подбежал к полке и вернулся с чашками в руках: одну для старика, а вторую, как, казалось, предполагал Ууламетс, для Петра.

Когда Петр наполнял свою чашку из кувшина, было заметно, что он все еще дрожит: то ли от потери сил, то ли от того, что в его руке неизвестно отчего разлетелась вдребезги чашка. Затем он наклонился и наполнил чашку для Ууламетса, а потом налил немного и в сашину.

Саша уселся на свое место с чашкой в руках и, сделав глоток, даже не сразу почувствовал, как огонь растекается по его горлу.

Где-то в стороне прогремел гром, по ставням застучали первые капли дождя.

— Моя дочь, — вновь заговорил Ууламетс. — Тебе удалось увидеть ее… хоть раз, пока я был за холмом?

Петр покачал головой.

— Нет. — Он взглянул вверх, будто силясь припомнить что-то. — Но вот на реке, еще до этого… около ивы. Но это был всего лишь какой-то миг…

Ууламетс оперся локтем о колено и провел ладонью по волосам.

— Но я не уверен, — сказал Петр, — что я следовал за ней…

За стеной дома прозвучали шаги, будто кто-то шел по мокрым доскам. Звук был немного громче, чем шум дождя.

Сидящие в комнате застыли, едва дыша. Шаги были неуверенными, но вполне различимыми, когда явно приблизились к двери. Затем раздался стук.

Стук в дверь повторился, и Петр поднялся за мечом, который лежал недалеко от очага. У него была слабая надежда, что если это не проделки водяного, то больше ничего сверхъестественного быть не должно, потому что первая его мысль, связанная с ночным визитом, была именно об этом существе, обитающем в мрачной пещере. Но Ууламетс уже торопливо пытался встать, а Саша тут же бросился помогать ему: старик отстранил его и направился прямо к двери, путаясь в волочившемся за ним одеяле.

Петр успел поймать его за руку.

— Это может быть вовсе и не твоя дочь, — сказал он, стараясь рассуждать вполне здраво.

Но Ууламетс лишь прорычал в ответ:

— Мало ты знаешь, — и подрагивающей походкой прошел мимо.

— Дурак, — пробормотал Петр и вместо старика схватил трясущегося Сашу и отвел его в сторону, как только Ууламетс откинул щеколду и резкий порыв ветра распахнул дверь.

В ярких вспышках молний на пороге появилась девушка, она была вся мокрая: с ее светлых волос и с платья потоками стекала вода.

— Папа? — сказала она едва слышно, и обхватила старика руками.

Это был тот самый образ, без всяких сомнений, принадлежавший призраку, но теперь его белизна была лишь следствием холода, а не дыхания смерти, и спадающие на пол потоки воды — всего лишь следствием дождя…

И вот эта девушка, которая являлась ему в сновидениях и которая была недоступна чьему бы то ни было взору, теперь предстала перед ними и ее могли увидеть все.

Он скорее всего должен был бы потерять рассудок или… порадоваться за старика, или хотя бы испугаться, что она вот-вот может превратиться в груду старых костей, смешанных с сорной травой… один Бог знает с какими намерениями…

Но из всех ощущений, посетивших его в тот миг, когда она оторвала голову от плеча отца и изумленно огляделась кругом, он ожидал, скорее предвидел, то что она будет рада увидеть его.

Однако она не показала этого. И он и Саша были для нее не более чем предметы, находившиеся в комнате: стол или стул, а ее интерес, если он и был, ограничивался лишь обычным любопытством к незнакомцам, появившимся в ее доме.

Очень странное ощущение, когда тобой пренебрегает призрак.

Он наблюдал, как Ууламетс подвел ее к огню и предложил ей сесть на разбросанные там одеяла. Он уже давно поднял упавший меч, и, казалось забыл о нем, и во всем доме только Саша догадался закрыть дверь и набросить щеколду, чтобы преградить доступ ветру. И Саша же догадался с изумившим всех самообладанием предложить дочери старика чаю.

Она согласно кивнула. Петр в конце концов отошел к дальнему концу стола и уселся на лавку, все еще сжимая в руках меч и наблюдая за тем, как любящий отец завернул промокшую и продрогшую дочь в одеяло, растирая ее руки, вытирая ее длинные, свисавшие почти до бедер волосы, бормоча себе под нос как она замерзла и как он уже потерял всякую надежду этим утром увидеть ее, и как несказанно рад он был теперь. Неожиданно оказалось, что этот старик, помилуй Бог, имеет сердце, или же он абсолютно выжил из ума.

Тем временем, девушка, красивее которой Петр еще никогда не видел, выжимала воду или, по крайней мере, пыталась так или иначе обсохнуть, завернувшись в груду одеял, и постоянно пожимала отцовские руки, ни на минуту не выпуская их из своих, повторяя, как она рада снова вернуться домой, и как (здесь она первый раз взглянула на Петра) трудно ей было избежать своей судьбы, свойственной каждой русалке, и как она хотела только одного: быть все время как можно ближе к своему отцу. Постепенно она нашла другую тему для разговора с ним.

— Мне так жаль, — сказала она, и слезы потекли по ее бледным щекам, которые неожиданно покрылись лихорадочным румянцем. — Мне так жаль, что все кругом вымерло. Я не хотела, чтобы так случилось, но, в то же время, я не хотела исчезнуть, превратившись в прах. Я не знала никакой другой заботы, как только оставаться живой. Поэтому все они умерли, все до одного, и я лишь сожалею об этом…

При этих словах она начала плакать, в то время как Саша, осторожно балансируя на одной ноге, пытался снять с огня котелок с водой.

Это выглядело смешным и нелепым: мальчик, покачивающийся на одной ноге, и недавний призрак, рыдающий на плече у старика…

Но Петр наблюдал за отцом и дочерью, положив на стол перед собой меч, и очень жалел, что это не его плечо, на которое сейчас лились потоки слез. И еще ему хотелось, чтобы она взглянула в его сторону, и он наверняка мог бы узнать какого у нее цвета глаза: темные или светлые.

И еще ему хотелось бы знать, был ли он просто одной из ее очередных жертв, или она имела какие-то иные причины, когда преследовала его…

Он думал так, потому что ему показалось, что там, около ивы (а в тот момент ему это казалось вполне определенно) она пыталась предупредить его о чем-то, и в последнюю ночь, когда в дом ворвался ветер, она явилась ему во сне, мало похожая на охотницу, а скорее просто на безнадежно потерянную девушку, которая говорила с ним едва слышно, так что он с трудом разбирал слова…

Да, в конце концов она и была просто девушкой. Глупые девчонки всегда сами кидались ему на шею, но он мало обращал на них внимания: мужчина с его внешностью очень скоро понимал, что все это было лишь пустой тратой времени. Его всегда интересовали лишь зрелые женщины из состоятельных семей. Но каждое движение этой девушки, ежеминутно напоминавшее о молодости и жизни приятно изумляло его, было преходящим, но… реальным…

Наконец Саша принес чай, и девушка взглянула на него и непроизвольно коснулась своими пальцами его руки, когда брала чашку. Это прикосновение слегка подтолкнуло его кровь, и он не знал как отделаться от этого состояния, да и вряд ли мог знать: ведь он никогда в жизни не приближался больше чем на пол шага ни к одной девушке, которая могла бы заставить его пережить подобные ощущения. Поэтому он отступил назад, в то же мгновенье наступив на лежащие на полу одеяла и, стараясь сохранить равновесие, сделал несколько странных движений. Он выглядел при этом явным дураком, если бы она в этот момент взглянула на него, но он надеялся, что она не смотрела в его сторону. И как раз в это время он подумал о том, что дочь колдуна может знать многое о людях, так же как и он, будучи чрезмерно чувствительной к окружающему ее миру.

Такая возможность несколько смущала его несмотря на самые лучшие чувства, и чем больше он старался не думать об этом, тем сильнее становилось его замешательство. Он пошатываясь отошел в тень, сделав большой круг возле Ууламетса и его дочери, пряча пылающее лицо. Она наверняка решила, что он законченный дурак, и даже наверняка могла возненавидеть его, особенно потому, что он обладал, как говорил старик Ууламетс, определенной ловкостью, и, кроме того, спал в ее доме и расспрашивал о ней у ее отца…

Таков был его опыт домашних взаимоотношений, в которых, к сожалению, у него всегда была роль человека, сующего нос в чужие дела.

Он уселся на лавку рядом с Петром, упершись в стол локтями, решив про себя, что если он будет рядом с кем-то более зрелым и выдержанным, например как Петр, то будет меньше бросаться в глаза.

13

Ивешка (так звали девушку) все говорила и говорила со стариком, их голоса звучали так тихо, что Петр мог слышать шум дождя за стенами дома, но он все равно продолжал наблюдать за ней и старался даже поймать обрывки слов из ответов, которые давал Ууламетс: как он был напуган тем, что она утопилась, или попала в какую-то беду и пыталась убежать, но девушка отрицала все его предположения…

— Я пошла прогуляться вдоль реки, — сказала она мягким тихим голосом, — и тут меня поймал водяной. Мне бы следовало было узнать его. Но ведь я никогда ничего не слушала… А он выглядел как обычный путник…

Петру показалось это очень странным. Едва ли кто-нибудь ожидал встретить здесь путника за последнюю сотню лет.

Но он неожиданно понял, что именно русалка уничтожила всякую жизнь в этом лесу. Лес стал мертвым. Сколько же могло пройти с тех пор лет?

А сколько же тогда было лет ей самой? И сколько лет Ууламетсу? Разве мог бы кто-нибудь в его возрасте иметь такую молодую дочь?

—… и я подошла к нему слишком близко, — продолжала девушка живым голоском, совершенно спокойно рассказывая о вещах, которые заставили бы побледнеть взрослого мужчину. Петр подумал, что ее спокойствие и весь облик скорее напоминали ему княжну: и лицо, и руки были словно созданы для того, чтобы быть убранными в золото и жемчуга. На ней же было лишь одно тонкое белое платье с порванными грязными рукавами. — Он попросил у меня помощи, а я оказалась просто дурой. Он тут же принял свое настоящее обличье и обхватил меня своими кольцами. Дальше я помню только, что оказалась в реке и захлебнулась водой. Вот и все.

Старик крепко обнял свою дочь. Однако Петру показалось, что в этом проявлении отцовских чувств и в том причудливом тоне, которым Ууламетс говорил ей о своей любви, была изрядная ложь. Если бы его родной папаша, большой любитель поиграть в кости, хоть раз в жизни обнял его подобным образом и сказал бы что-то подобное таким же восторженным тоном, он решил бы, что с его отцом не все ладно. И поэтому, услышав эти потоки красноречия от Ууламетса, он почувствовал, как мурашки поползли у него по коже.

Но, однако, его продолжали грызть сомнения относительно собственных умозаключений, поскольку Илья Кочевиков никогда не являл собой пример отца, и Петр ощущал в душе знакомое негодование от того, что смешивал свои старые представления об Ууламетсе и новые размышления о том, что могло произойти с его дочерью…

И как давно это было? И кто, в конце концов, была ее мать?

— Я знала, — продолжала, тем временем, Ивешка, по-прежнему склонив голову на плечо отца, — что если кто-нибудь и мог помочь мне, то это мог быть только ты. Я так хотела рассказать тебе о своем раскаянии. Я все время не переставала думать… о том… что самое последнее, что я сделала в этом мире, это была ссора с тобой. Все эти годы я могла лишь наблюдать за тобой, где бы ты ни был: в лесу, или на огороде, я всегда была здесь, рядом! Но я не могла даже сказать тебе о своих переживаниях…

Она опять заплакала.

— Тише, тише, — проговорил Ууламетс. Он гладил ее волосы и убаюкивал ее.

Такой нескончаемый поток нежности вызвал явное замешательство у Петра, и тот не нашел ничего лучше, как заняться изучением хитросплетений деревянных волокон на поверхности стола и созерцанием световых бликов, отражавшихся от поверхности стального клинка. Сейчас ему больше всего на свете хотелось покинуть этот дом, и он желал этого так же страстно, как, видимо, делал и Саша, но, к сожалению, другого убежища, кроме этого, у них не было. Ему хотелось встать прямо сейчас и с грохотом и шумом налить себе водки и задать наконец этой девушке свои самые неприятные вопросы, в том случае, конечно, если она не была безумной и разговор с ней мог завести неизвестно куда. Она могла и обидеться, а он не хотел этого, хотя, на самом деле, был очень далек от того, чтобы хотеть что либо от мертвой девушки, чьи кости, очень возможно, он мог трогать сегодня утром на дне реки. Это совершенно не входило в его жизненные планы.

Поэтому он по-прежнему продолжал сидеть рядом с Сашей, который сейчас больше всего напоминал ему тихую мышь, в то время как Ууламетс наконец предложил своей дочери отдохнуть.

— Я больше чем уверен, что эти молодые господа вряд ли сами догадаются уступить свое место около очага, — сказал старик. — Ты будешь спать в своей собственной постели сегодня…

Петр слегка, но с некоторым достоинством наклонил голову, а Саша же попытался встать и поклониться, насколько позволяла это сделать лавка, когда Ивешка взглянула на них, испуганно опустив глаза, и проговорила слова благодарности своим необыкновенно мягким голосом, с которым могла рассчитывать на значительно большее, чем просто место около огня.

Ууламетс подошел к своей кровати и начал вытаскивать из-под нее еще одну, меньшего размера. Саша соскочил с лавки и начал помогать ему. Петр же просто продолжал сидеть за столом, глядя на Ивешку, которая наблюдала за ними. Она стояла перед очагом, озаренная отблесками огня, который позолотил ее белое платье, а распущенные, теперь уже сухие волосы опускались вниз, образуя в воздухе волну золотистого света.

Он напомнил самому себе про Киев, куда так неумолимо стремился, и о том неоспоримом факте, что Ууламетс вряд ли потерпит пребывание мужчины в доме рядом с его дочерью, особенно если учесть ту оценку, которую ему сделал старик. Несомненно, что выселение от очага было намеком на то, что старик не будет больше возражать, если они покинут его дом.

А это означало, что завтра они смогут отправиться в путь вдоль реки, без всяких слов благодарности, прихватив с собой хотя бы половину той провизии, на которую рассчитывали, и… полная победа будет одержана!… а старый скряга может оставаться в этом мертвом лесу, держа дочь на замке…

Не имеет большого значения, что условия жизни в этом лесу частично лежат и на ее совести. Теперь она больше не призрак.

Так ли? Разумный человек должен все-таки обдумать все до конца, прежде чем ложиться спать в темном углу под столом.

— Ты думаешь, она теперь в безопасности? — прошептал он как можно тише, обращаясь к Саше, когда укладывался рядом с ним. Ему казалось, что если у Саши есть задатки колдуна, то он, несомненно, должен чувствовать подобные вещи.

— Что ты имеешь в виду? — прошептал мальчик в ответ. Это было уж чересчур, подумал Петр, для человека с колдовской восприимчивостью.

— Ничего, — сказал он, и натянул на голову одеяло, стараясь заснуть, но, тем не менее, продолжая думать об Ивешке.

Но вдруг, только он успел закрыть глаза, как вместо сна, его сознание самым вероломным образом перенесло его назад и бросило в яму рядом с холмом. А когда он попытался избавиться от этих ощущений, то оказался в пещере, обвиваемый мягкими, упругими кольцами тела водяного. Ни одно из воспоминаний не обещало ни приятных снов, ни спокойного отдыха.

Но он продолжал упорно напрягать свою память, вспоминая Ивешку, озаренную отблесками огня, что помогало ему отогнать мрачные виденья в самые отдаленные уголки своей памяти.

Наконец его воображение, блуждая будто коварный зверь, привело его на берег реки, где Ивешка тронула его своими холодными пальцами… а затем устроило ему неожиданный и малоприятный сюрприз, швырнув все его ощущения на грязное дно пещеры, где он оказался вновь в окружении остатков скелетов.

И он подумал, пытаясь вновь разбить свое неуправляемое воображение, что Ивешка, даже будучи призраком, вряд ли причинила бы ему сколь-нибудь серьезный вред: немного холодной воды на его лицо, сердитый взгляд да поспешное бегство, вот и все, что она пыталась сделать. Оглядываясь назад, он мог теперь отнести все эти поступки за счет безысходности ее положения, а не какого-то мстительного преследования его: она изо всех сил пыталась поговорить хоть с кем-то, но так ни разу и не смогла произнести ни звука. Она пыталась сделать это и там, около ивы, которая и была ее деревом…

И вновь он оказался в пещере, как наяву ощущая всю зловредность, окружающую его. Он слышал, как водяной приговаривал: «Лучшую тройку из пяти.» При этом почему-то голос водяного напоминал ему голос его собственного отца, который он считал наименее пророческим, нежели тот факт, что он вообще вспомнил о нем в этот вечер с необычной отчетливостью.

Затем его мысли вновь вернулись к огню, в отблесках которого он снова увидел Ивешку: мысли так ни разу и не остановились, а продолжали свой бесконечный хоровод, и он совершенно искренне хотел, чтобы они оставили его и дали хоть ненадолго уснуть. Но как только он закрывал глаза, то все более и более мрачные картины начинали выплывать перед ним, и тогда он решил, что лучше некоторое время он вообще не будет спать. Казалось, что за эти несколько дней с ним случилось столько невероятного, что нельзя было и помышлять о какой-либо безопасности: его голова напоминала кипящий котел, где бурлили самые противоположные представления о происходящем, которые отказывались уживаться вместе, и он часто ловил себя на том, что затрудняется отличить вымысел от реальности.

Сегодняшней ночью, когда рядом, около очага мирно спала давным-давно умершая девушка, а его собственное тело все еще испытывало боль от объятий водяного, он неожиданно с полной определенностью ощутил, что не в состоянии больше управлять собственной жизнью, и это обстоятельство очень расстроило его.

Он, разумеется, он мог уйти отсюда, мог уйти хоть завтрашним утром, вместе с Сашей, и никто не сможет остановить их, а два-три дня спустя он будет способен вновь удивляться, если вдруг увидит русалку или домового, или вступит в борьбу с водяным.

Но по ночам… Он был напуган тем, что весь остаток жизни по ночам его будут преследовать кошмарные сны, наполненные непостижимыми для его разума вещами. Его самоуверенность и храбрость были самыми ценными качествами, которые он получил от жизни, и поэтому Петр Кочевиков всегда мог сделать попытку там, где любой другой проявил бы нерешительность. Для человека, который знал лишь науку об удаче, доставшуюся ему в наследство от отца, сам факт существования чего-то неизвестного и невероятного, возникающего почти в каждой жизненной ситуации, было ужасным откровением.

Кто-то мог или слепо не принимать эти обстоятельства в расчет, так чаще всего поступали дураки, или же со знанием дела постараться разобраться в них, если это не требовало больших затрат времени.

Конечно, он мог уйти из этих лесов. И он вполне мог обойтись тем, что годами мог приглядываться к многочисленным женщинам в Киеве и даже не пытаться сравнивать их с неземной красотой Ивешки. И если сложить его таланты, унаследованные от родителя, с сашиными весьма странными способностями, то, как он и рассчитал, они вдвоем могли бы организовать себе вполне беспечную жизнь в том мире, где их окружали обычные люди и обычные заботы.

Но теперь он всегда будет знать, что есть и другие правила, и в один прекрасный момент они могут вторгнуться в его жизнь и нарушить то равновесие, которое он так хорошо просчитал.

Такая возможность может подстерегать его где угодно, даже в Киеве, особенно пока рядом с ним будет находиться Саша Мисаров. Такое могло произойти даже в Воджводе, и если с ним ничего подобного не случилось там, так это лишь благодаря случайности. А ведь любой из местных колдунов вполне мог…

Нет, нет. Он не хотел даже думать об этом. Никакого колдовства в смерти Юришева не могло быть, и ничто, кроме собственной глупости, не вовлекло его в эту историю.

Если только… Если только Саша, конюх из «Петушка», имел очень жгучее желание избежать своей участи, или найти друга, или проверить собственные возможности…

Или он мог однажды пожелать, чтобы настоящий колдун в один прекрасный день взялся учить его, как управлять таким смертоносным даром…

Кто знает? Бог мой, может быть, и сам Ууламетс страстно желал… желал, чтобы кто-то, похожий на Сашу, помогал ему. Кто вообще мог говорить о какой-либо безопасности в этом мире, где любой колдун мог одним движением пальца уничтожить любое равновесие через время и через расстоянье?

Поэтому он хотел, черт возьми, понять, во что был вовлечен, прежде чем покинет это место, чтобы с полной ясностью представить себе, должен ли он в любом случае покинуть его или же у него есть свобода выбора: уйти или остаться.

На утро Ивешка проснулась раньше всех: Саша услышал постукивание ложки, а когда поднял голову, то увидел, что она что-то смешивает в большом котле. Петр, тихо лежащий рядом с ним, все еще спал, и Ивешка улыбнулась и руками показала Саше, что он может лечь и спать еще.

Ему, и на самом деле, не хотелось говорить с ней, пока другие все еще спали, во всяком случае это прежде всего касалось Ууламетса. Он посчитал, что будет гораздо безопаснее, если он воспользуется всеми преимуществами, которые предоставляет сон, и немедленно нырнул под одеяло, поскорее укрыться от утренней прохлады, и закрыл глаза.

Казалось, что прошел лишь один миг, когда он вновь проснулся, ощутив запах печеного теста: сквозь ножки стола и лавки он видел, что над раскаленными углями возвышался трехногий таган, на котором стояла сковорода. Ивешка переворачивала пирожки, разговаривая в то же время с отцом, который в этот момент встал и уже одевался, сокрушаясь на ту тему, что она, определенно, потеряла вкус настоящей еды.

Этот разговор направил сашины мысли в направлении того, каким образом русалки поддерживают себя, или какой мог быть аппетит именно у той, которая была сейчас перед ним.

Но он решил, что не стоит прикидываться спящим, поднялся, и начал будить Петра.

— А вот и наши лежебоки, — достаточно весело приветствовал их Ууламетс, хотя Петр и пробормотал едва слышно себе под нос, что он должен был бы поваляться и еще, после того как вчера тащил старика домой на себе.

— Это наши молодые друзья, — сказал Ууламетс и, взяв свою дочь за руку, представил всех друг другу, стараясь называть полными именами. Такое внимание ввело в смущение Сашу: на его памяти еще ни разу никто никому не представлял его, хотя, почти каждый, кто заходил в «Петушок», разумеется знал его. Никого никогда не интересовало, что конюх тоже может иметь имя. Он едва соображал, что следует ему делать в этой необычной для него ситуации, и все, на что он оказался способен, это поднять глаза на девушку и залиться краской. Он чувствовал, как пылает его лицо, и не имел никаких сомнений относительно его цвета. Петр же, в свою очередь, изящно поклонился и сказал, что никогда еще не видел такой красоты, даже среди знаменитых красавиц Воджвод.

Ивешка была явно польщена его словами, она даже зарумянилась в свою очередь, но тут же всплеснула руками, вспомнив про пирожки, быстро подхватила сковороду с огня и выложила их на приготовленное блюдо.

— Они не подгорели, — сказала она с легким вздохом облегчения. — А теперь скорее, скорее всем умываться, а я буду готовить чай.

Это были чудесные пирожки, гораздо вкуснее, чем пекла тетка Иленка, подумал Саша. На каждого приходилось по два, с начинкой из сушеных кисловатых ягод, которых он так и не нашел в многочисленных кувшинах, хранившихся в подвале у Ууламетса, и вскоре на столе уже не осталось ни крошки. Ууламетс заметил, что такие же пирожки бывало пекла мать Ивешки, и девушка улыбнулась, положив ладонь на руку отца, который сидел рядом с ней.

Ууламетс выглядел очень усталым и исхудавшим за последние два дня, но в то же время было заметно, что он меняется к лучшему, отбрасывая всю горечь и раздражение, которые скопились в нем, и вспоминая, что теперь с ним в доме Ивешка, которая, как и все дети, требуют непосредственности в отношениях. Он по-прежнему сидел, положив свою ладонь на руку дочери, и вдруг заговорил, обращаясь сразу ко всем:

— Я должен кое-что объяснить вам, хотя, говоря по правде, объяснить я могу очень немногое. На самом деле, я сам знаю очень мало, за исключением того, что Ивешка… Тут он слегка сжал ее пальцы. — Ивешка могла убежать от меня. Но дело даже не в этом. Дело в том, что я боялся, что если так могло случиться, а вернее, так оно и случилось, то я никогда не смогу вернуть ее назад.

— Дело в том, что у папы был ученик, Кави, — сказала Ивешка. — Это было очень давно. Я тогда была очень молода и очень наивна. Я не могла поверить, что он мог быть виновен в тех вещах, про которые говорил мне отец. Он был очень красивый и очень уверенный. А еще он умел убеждать. Но когда я узнала его как следует, я была так… — Ивешка опустила глаза, а потом вновь взглянула на отца. — Я была очень расстроена. Ведь отец оказался абсолютно прав. Но мне было очень стыдно признаться в этом. Вот почему в то утро я вышла из дома. Я хотела всего лишь посидеть на причале, чтобы подумать обо всем. А в это время водяной…

Слезы застилали ее глаза, и она прервала свой рассказ. Саша, сидящий рядом с Петром, очень хотел, чтобы тот что-нибудь сказал или сделал, что могло бы успокоить несчастную девушку, которая, он теперь начал осознавать это, была призраком многие годы, может быть, гораздо больше, чем он сам прожил на свете, и которая сразу вновь стала шестнадцатилетней девушкой, но, на самом деле была гораздо, гораздо старше. Он даже почувствовал слабость в груди, вспомнив про водяного и всю его злобность. Он представил себе, как это мерзкое созданье тащило Ивешку в свою подводную пещеру, и от этого ему стало еще хуже.

— Я очень боялся, — сказал очень тихо Ууламетс, — что она сама убила себя или ее убил этот мерзавец. Но я ничего не сделал ему, абсолютно ничего. — Он слегка похлопал дочь по руке. — Но ты вернулась, и хорошо. А все остальное может идти к черному богу, которому поклоняется Кави Черневог. А знаешь, я все время старался ухаживать за твоим садом и огородом, но, боюсь, что преуспел только с репой.

Ивешка вытерла глаза тыльной стороной ладони и неожиданно рассмеялась.

— Это единственное, что осталось из еды во всей округе, — заметил Петр, и было видно, как старик нахмурился. — Но, — продолжал Петр, делая вид, что не замечает этого, — я должен сказать, что с сегодняшнего дня это место станет просто неузнаваемым.

Эта простая похвала очень порадовала Ивешку, но явно не понравилась Ууламетсу, который немедленно встал из-за стола, заметив при этом, что они сами все уберут и помоют посуду. С этими словами он вышел из дома.

Сундуки, стоявшие в подвале, были полны вещей, принадлежавших Ивешке, но кроме них там было много и другой одежды самого разного размера. Она велела привязать веревку между баней и крыльцом и выкатить большие бадьи для стирки. А для того, что чтобы все это сделать, следовало прополоть ссохшуюся сорную траву вокруг бани, да перетаскать, как уже заранее предвидел Саша, бесчисленное множество тяжелых ведер с водой от реки вверх по холму.

Пока они занимались всем этим, Петр ни на минуту не расставался со своим мечом, из чего Саша заключил, что тот ни на минуту не переставал думать об опасности. Петр никогда не спускался к реке с одним ведром, в то время как Саша мог бы выливать второе. Он, казалось, специально утяжелял свою работу, зачерпывая сразу по два ведра, а пока Саша освобождал их, присаживался на корень дерева и ждал. Это помогало им постоянно быть на глазах друг у друга, и само по себе было еще одним доказательством того, что Петр был обеспокоен.

Обеспокоен был и сам Саша. Сейчас, под чистым голубым небом, у него было достаточно времени, чтобы, вдыхая свежий, после только что прошедшего дождя, утренний воздух, подумать об удивительной удаче, которая не покидала их последние два дня. У него невольно напрашивался вопрос: вполне возможно, что те частицы опыта и советов, которые передал ему Ууламетс, помогли ему раскрыть свой талант. Или, что тоже вполне возможно, как часто повторял Ууламетс, удалось хотя бы остановить чью-то злую волю и удержать ее в самый решительный момент…

— Большинство людей обладают природной склонностью к волшебству, — говорил ему Ууламетс в то самое утро, когда начал учить его. — У одних способности очень небольшие, и они, к тому же не стараются совершенствовать их, а лишь окончательно уменьшают. Или же значительно ослабляют вполне развитые способности, растрачивая их то на одно, то на другое, а под конец, торопливо и кое-как стараются получить результат, и очень удивляются, если получают не то, что нужно. Они никогда не поймут того, о чем я постоянно говорю тебе: упорный труд и хороший талант, соединенные вместе, дают все возможности чуть-чуть подтолкнуть удачу в свою сторону. Но большинство хотят использовать одно без другого.

— А каковы же мои способности? — спросил он тогда, полный внутреннего трепета.

— Они могут оказаться отнюдь не маленькими, — сказал Ууламетс. — Вот что я хочу сказать тебе: есть непреложный закон природы, что волшебники и те таинственные созданья, которые возникают из волшебства, гораздо сильнее подвержены действию волшебных сил, чем обычные люди. Их натура, наделенная способностями проникать в области, закрытые для обычных людей, кроме того, может гораздо в большей степени подвергаться заклинаниям, к которым совершенно не чувствительны обычные люди…

— А может ли такой человек… остановить это воздействие? Может ли он?…

— Повернуть колдовскую силу заклинаний вспять? Ты это имеешь в виду? Да. И ты знаешь, как.

Да, наверное он знал. По крайней мере, ему так казалось.

— Позволь мне сказать тебе еще вот что, — сказал затем Ууламетс, когда они сидели за столом в то утро. Саша, наблюдая за тем, как предостерегающе помахивал в воздухе пальцем старик, казалось и сам почувствовал дыхание опасности. — Это очень легко дается молодым, но я хочу, чтобы ты запомнил мои слова. Помни, что для неокрепшего таланта не составляет большого труда войти в мир, где царствуют волшебные духи, но при этом у него не будет достаточных средств защиты, чтобы обеспечить собственную безопасность…

Тем временем, количество постиранной одежды понемногу прибавлялось…

Саша почему-то вдруг вспомнил, как Ивешка сказала этим утром: «У папы был ученик, Кави…"

—… и чем больше ты погружаешься в глубины этих темных сил, тем сильнее они влекут и удерживают тебя. Ты понимаешь, о чем я говорю? Сила очень привлекательна, и нападение дается всегда гораздо легче, чем защита. Применять силу в каждый момент следует только в одном каком-то направлении. По крайней мере помни о последовательности своих действий, которые ты желаешь осуществить, и знай наперед обо всем, что ты затрагиваешь при этом, прямо или косвенно. Все это очень важно, но больше всего, остерегайся проявлять по отношению к чему бы то ни было свою злую волю.

Неожиданно Саша вспомнил, как Ууламетс упомянул за завтраком странные слова о черном боге, которому поклоняется Кави Черневог…

Но еще более удивительным было…

— А откуда, по-твоему, взялась мука? — очень тихо спросил Саша, протягивая пустые ведра Петру? — Откуда взялась мука сегодня утром?

— Иногда мне очень трудно уследить за твоими мыслями, — сказал Петр.

— Я имею в виду завтрак. — Он только тут понял, что, на самом деле, начал разговор с Петром с середины собственных размышлений. — Сегодняшний завтрак.

Петр очень странно посмотрел на него. А может быть, он тоже размышлял в этот же самый момент. Пока Петр отправился по тропинке к реке, Саша устроился на его месте и стал ждать.

Он проследил, как Петр подошел к воде и зачерпнул два полных ведра. Когда Петр, тяжело дыша, поднялся вверх, он поставил ведра на землю и сказал:

— Должно быть, старик торгует с кем-то или производит обмен. Возможно, с теми, кто проплывает по реке.

— Нет, здесь это невозможно. Скорее, он прячет ее. Но зачем, скажи мне, прятать кувшин с мукой?

Петр бросил на него долгий взгляд. В нем начинало проступать беспокойство.

— Я не знаю. Может быть, эта мука случайно сохранилась, а она знала, где ее взять.

— Мука не может храниться вечно. А этот лес стоит мертвым не одну сотню лет, и на реке не бывает никаких купцов…

— Тогда он получил ее с помощью колдовства. Разве не могут колдуны сделать такую простую вещь?

А вот это уже была мысль. Это было придумано гораздо умнее, чем все сашины мысли на тот счет, что за завтраком они ели нечто странное. Но там было еще и масло. Муки вполне хватило на шесть пирожков, и, должно быть, еще осталось, потому что вряд ли можно предположить, что кто-то будет использовать все запасы для одного завтрака. Мука, масло и сушеные ягоды. Это было и в самом деле странно.

Саша устало тащился с двумя тяжелыми ведрами в сторону бани через двор, где в клубах пара работала Ивешка.

— Вот сюда, — сказала она, указывая ему рукой. Он перелил воду в бадью для полоскания и, стараясь обходить мокрую землю, отправился с пустыми ведрами к дереву, где его поджидал Петр.

— Больше всего, — сказал вдруг Петр, когда Саша добрался до дерева, — мне хотелось бы знать, почему вообще сработало колдовство.

— Какое колдовство?

— Ну, которое было использовано для нее. — Петр взял в руки ведра. — Ведь там, в подводной пещере, были лишь одни кости. Как ты думаешь, что можно сделать с ними? Как ты можешь в таком случае вернуть назад тело?

— Я не знаю, — сказал Саша. — Но все это наверняка есть в той самой книге, все, что он когда-либо делал или узнавал, записано там.

— И он говорил с тобой об этом?

— Так обычно делают все колдуны. Он сам сказал мне это. Ведь ты должен следить за ходом событий, и не следует забывать о том, что ты уже сделал или же не осмеливаешься делать. Он работал над этим волшебством долгие годы, собирая каждый кусочек, продвигаясь шаг за шагом вперед.

Петр посмотрел на мальчика, и во взгляде его проглядывало явное недоверие, будто бы тот попросту врал. Но в следующее мгновенье он уже повернулся и пошел вниз по холму.

Когда он вернулся с полными ведрами, то сказал, нахмурясь:

— И все это есть в той книге?

— Я не знаю. Я говорю только то, что он сказал мне.

— Но он хотя бы пытался проделать это раньше? Почему это сработало именно сейчас?

Это был один из самых беспокойных вопросов, среди множества тех, над которыми он часто думал.

— А где домовой? Куда делся дворовик, или Малыш, как он называл его? Ведь мы не видели его с тех пор, как он исчез около того небольшого холма.

Петр скорчил гримасу беспокойства и взглянул в сторону дома.

— Я не знаю. Мне никогда не доводилось видеть, чтобы в каком-то доме были подобные существа. Может быть, дедуля создал их своими заклинаниями, чтобы иметь хоть какую-то компанию, и теперь, возможно, просто забыл о них.

Но Саша подумал, что это маловероятно, за этим могло что-то скрываться. Он подхватил тяжелые ведра и двинулся назад к бане. Он тяжело дышал, когда наконец дошел до нее.

— Ты не таскай воду так быстро, — сказала Ивешка.

— Со мной ничего не случиться, — ответил он.

— Не мог бы ты помочь мне вылить грязную воду? — Саша помог ей опорожнить бадью, а затем налил в нее свежей воды. Платье на девушке все промокло и плотно облегало ее фигуру, так что Саша старался не смотреть на нее. Он забрал свои ведра и вновь отправился к дереву.

— Я давно уже не вижу и ворона, — сказал Саша Петру, — и меня это очень беспокоит.

— Ты переживаешь об этой чертовой птице? — Петр был безнадежно глух к происходившему, что, с другой стороны, означало, что он был раздражен.

— Я беспокоюсь обо всем. — Он очень боялся, что Петр тут же предложит убежать в лес. Но Саша не был уверен в том, что там они будут в большей безопасности, чем здесь. — Я не думаю, что мы должны именно сбегать отсюда. Ведь учитель Ууламетс может оказаться в беде, но я боюсь, что эта опасность может быть такого свойства, что справиться с ней сможет только он сам. Я не смогу. Да и твой меч не сможет помочь, если призрак вновь появится здесь. Он не сможет остановить его.

Петр все больше и больше хмурился, пока окончательно не помрачнел.

— Ты думаешь, что она и есть призрак?

— Я не знаю, кто она.

— Но ведь ты наверняка должен знать это лучше меня. Ведь я никогда не обращал внимания на все эти бабушкины сказки. Да я и не помню, чтобы у меня вообще была бабушка. Так о чем они? Что в них бывает?

Это был самый мучительный вопрос. Все множество известных Саше сказок вызывали в его голове образы странных чудищ с цепкими когтями и огромными длинными зубами. Они могли сбить вас с пути, чтобы потом вы достались другим чудищам, которые могут утащить в реку или напрочь лишить рассудка.

— Скорее всего, лешие и им подобные, — сказал он после некоторого раздумья.

— А может быть что-нибудь еще хуже?

— Думаю, что да. Но я не знаю этого наверное. Иногда мне кажется, что Малыш — это обман. Но ведь мы видели его, когда, на самом деле, его не должно быть.

— Эта чертова собачонка сбежала, поджавши хвост, — проворчал Петр, поднимая пустые ведра. — Или его кто-нибудь съел.

С этими словами он быстро сбежал вниз по склону. Саша видел, как он добежал до берега и некоторое время стоял и просто смотрел на поверхность реки, затем наполнил ведра и с напряжением пошел вверх по тропинке.

— Я не помню, чтобы она хоть раз была злобной, — сказал Петр, опуская ведра.

— Может быть, она просто не могла быть такой, — сказал Саша. — Может быть, она вообще не могла ничего сделать. Но сейчас — я не знаю. Он сказал однажды… он сказал, что чем более волшебным является существо, тем гораздо легче оно поддается воздействию со стороны этого самого волшебства.

— Но это вздор! Зарежь Ууламетса, и готов поспорить с тобой, что он будет так же истекать кровью, как любой другой. Этого существа не могло быть.

— Чтобы волшебство воздействовало на него, — продолжал возражать Саша, но ему казалось, что Петр обратил внимание на существенную брешь в рассуждениях Ууламетса и задумался над этим, а заодно и над тем, что может делать русалка в образе призрака и в человеческом облике.

— Как по-твоему, это будет хорошее волшебство, — спросил Петр, — если какой-нибудь дурак с мечом перережет тебе горло?

— Я очень удивлюсь, если хоть что-нибудь сможет причинить ей вред.

Петр выглядел очень расстроенным, и частенько посматривал на вершину холма, в направлении бани.

— Тогда чего же она может захотеть? — спросил он. — Если она — призрак, и просто не признается в этом, обманывая всех, то чего же она ждет? Рассказы о призраках никогда меня не интересовали. Обычно с ними было связано все то, что внезапно появлялось, беззвучно перемещалось вокруг вас и пугало людей, но все эти виденья лишь только пытались тронуть вас: на самом деле, ни один из них не мог сделать этого. Ну и где же здесь ужас, если отбросить нечистую совесть? Но она, в отличие от этих рассказов, может дотрагиваться до предметов и людей. Поэтому и возникает вопрос: если она призрак, то что она делает здесь?

— Потому что учитель Ууламетс захотел вернуть ее, — сказал Саша, все больше испытывая беспокойства от подобной линии рассуждений. — Потому что он колдун, и он хотел ее возвращения гораздо сильнее, нежели она могла этому сопротивляться. И он хочет, чтобы она оставалась тем, кем он хочет ее видеть.

Петр потер свою шею.

— А что если он захочет оставить нас здесь? Я все-таки не уверен, что в пути нам будет безопасно. Но в то же время я не уверен, что оставаться здесь будет намного безопасней. Я вижу, что рядом со мной находятся два колдуна, которые хотят то того, то этого, в то время как сам я толком не знаю, чего хочу. И мне не нравится такое положение.

— Три, — поправил его Саша. — Сейчас их три.

Петр в очередной раз взглянул в ту сторону, где Ивешка занималась стиркой. Медленно, очень медле