/ / Language: Русский / Genre:love_history / Series: Женская библиотека

Барышня Дакс

Клод Фаррер

Клод Фаррер (наст. имя Фредерик Баргон, 1876–1957) – морской офицер и французский писатель, автор многочисленных «экзотических» романов и романов о морских приключениях. Слабость женщины и сила мужчины, любовь-игра, любовь-каприз, любовь-искушение и любовь, что «сильна, как смерть», – такова мелодика вошедших в сборник романов и рассказов писателя. «Барышня Дакс» – роман «воспитания чувств» и «утраченных иллюзий» Алисы Дакс. Из пасмурного Лиона мы следуем за героями в Швейцарские Альпы и Монте-Карло – романтические прогулки под луной, нежные объятия и страстные поцелуи, дуэль, когда на карту поставлена честь дамы. «Барышня Дакс закрыла глаза, чтоб лучше представить себе эту аллею, где только что решилась ее судьба… С закрытыми веками она видела сумеречный пейзаж. Деревья простирали осенние ветви. Почва усеяна желтыми и белыми листьями. Потом ее плечи задрожали под мягкой лаской обнимавшей их руки… И бесконечно нежный голос прошептал восхитительную фразу: «Разве вы не знаете, что вы красивы?..»

rufr А.Г.Мовшенсон1c4f4526-11c6-102d-ae6e-05a52be70666 Roland FB Editor v2.0 24 October 2009 OCR & SpellCheck: Larisa_F 2c306ecd-11c6-102d-ae6e-05a52be70666 1.0 Подружки Северо-Запад Санкт-Петербург 1994 5-8352-0300-4

Клод Фаррер

Барышня Дакс

Стратонике

Позволишь ли ты мне поставить твое имя на первой странице этой книги? Это история одной бедняжки, жалость к которой наполнит твое сердце; неприкрашенная и простая история девушки, каких много, одной из тех, которых все мы не раз встречали и к которым мы относились с пренебрежением…

Помнишь ли ты один из первых наших дней, день, проведенный в бесцельных и сладостных блужданиях по лесам и около озера? Это было там, в нашей Утопии, в октябрьский вечер, бесконечно тихий. Ты устала, и мы присели на краю лужка. Мы ждали сумерек, чтоб отважиться пройти вместе через селение. Пастух спросил нас, не видали ли мы его коз.

Мы тогда думали о многом, чего нельзя высказать, а говорили совсем о другом, равнодушно.

Вспомни… На балу накануне молодая иностранка держала себя кокеткой. Случайно мы упомянули в разговоре ее имя. Я помню до сих пор звук твоего голоса, когда ты пожалела эту бедную девушку, дурно воспитанную, дурно вооруженную для жизненной борьбы, с пустой головой и мягким сердцем.

«Барышня Дакс» зародилась в этот миг в моем воображении, оплодотворенном твоей мыслью. Теперь, посвящая тебе эту книгу, я только возвращаю тебе свой долг. Не откажи принять ее.

К. Ф.

Часть первая

Ван Бук. У тебя странные взгляды на воспитание женщин. Ты бы хотел, чтоб им следовали?

Валентин. Нет.

Мюссе

I

В этот день, 25 июля 1904 года, в двадцатый день своего рождения, Алиса Дакс в сопровождении горничной рано вышла из дому, чтоб пойти пешком к исповеди.

Было душно; тучи низко нависли над городом. Лионское лето показывало настоящий свой лик, обильный грозами и худосочный.

– Поедем на трамвае, барышня? – предложила горничная.

– Нет! Разве если дождь пойдет.

Барышня Дакс не любила ни трамваев, ни дождя. Трамваи – это место сборища всех злых старух, готовых ославить ветреницей всякую девушку, которая осмелилась бы оторвать взгляд от кончика своих ботинок; а дождь делает все некрасивым и унылым… Как будто жизнь не была и так уже достаточно угрюмой без того, чтоб небо вмешивалось со своими слезами!

Пройдя Парковую улицу, барышня Дакс вышла к реке. От водяной поверхности слегка повеяло прохладой, и на набережных листья каштанов и платанов шелестели.

При входе на мост Морана барышня Дакс обернулась к своей спутнице:

– Видите, – объяснила она, – мы переходим через Рону. Вот здесь Бротто, наш квартал; напротив – Терро, где находится папин склад. Дальше – Сона, а за Соной на пригорке – Фурвьер. Вы запомните все это?

Горничная была совсем недавно из деревни Элебелль в Савойе. У госпожи Дакс было правило находить прислугу в самых глухих захолустьях, «чтоб они были не такие балованные», и рассчитывать ее через три месяца, «чтоб жизнь в большом городе не успела их испортить». В результате служили, может быть, и плоховато, но было приятно, что сварливые наклонности властной хозяйки дома были направлены на неопытную прислугу.

Барышня Дакс взошла на мост и пошла быстро, савоярка семенила по пятам. Разговаривать было невозможно: не то чтобы барышня Дакс была горда, но о чем говорить с этой гусятницей, которую оторвали от стада? Рона текла полноводная, шумливая и неспокойная, усеянная зелеными водоворотами и рассекаемая быками мостов, будто корабельными носами. По обоим берегам, вдоль величественных набережных, Лион сверкал великолепием древней столицы.

Налево была новая часть города. Высокомерный ряд широких фасадов, правильных и богатых; роскошный город негоциантов, шелковников, которые, отсидев весь день в конторах на другом берегу, возвращаются вечером отдыхать в свои особняки в Бротто. Семейство Дакс жило здесь на Парковой улице. Направо – старый город, расположенный на полуострове, вытянувшийся между двумя потоками, от отвесного холма Круа-Русс до острого мыса, где встречаются оба течения. Две мили высочайших домов, начиная с вершины, рядами покрывают склоны холма и кучей стоят внизу на полуострове между кривых улиц, узких, как коридоры, и мрачных, как темницы; старый город, энергичный и трудолюбивый, который покупает, продает, производит и не перестает богатеть.

Посредине моста барышня Дакс остановилась, чтобы насладиться ветерком; но величественное зрелище она удостоила только рассеянного взгляда. Барышне Дакс было двадцать лет. Хорошо воспитанный отпрыск буржуазной семьи, она любила только зализанные акварели, подчищенные сады и слащавые романы, полные сантиментов, настоянных на розовой водице. Грубая красота жизни не казалась ей красивой.

Сойдя с моста, барышня Дакс пересекла Толозанскую площадь и пошла по улице Пюи-Гайо. Здесь двигался целый поток пешеходов – рабочие, служащие, посыльные. Толкаемые со всех сторон, они останавливались, перебрасывались несколькими словами, прямо на улице заключали сделки. Склады изрыгали через широкие ворота тюки шелка, их наваливали в фургоны с парусиновым верхом, и четыре жестоко нахлестываемые лошади уносили их к фабрикам. Вереница трамваев бесконечными звонками с трудом прокладывала себе дорогу среди этой давки. И не будь на ней торцовой мостовой, заглушавшей гул колес, деревянных башмаков и подошв, улица была бы шумнее вокзала. Напуганная служанка совсем потерялась среди снующей толпы: барышне Дакс пришлось дожидаться ее на перекрестке.

На площади Терро, перед старым мрачным дворцом, свидетелем смерти Сен-Мара,[1] барышня Дакс остановилась еще раз посмотреть, идет ли пар из ноздрей у четырех Бартольдиевых коней.[2] Исполинские свинцовые кони вздыбились посредине водомета, и искусный литейщик устроил так, что из их ноздрей и ртов ясно вырывается дыхание – водяная пыль. Фонтан действовал; четверка коней дымилась; с детским любопытством барышня Дакс долго смотрела на них. Когда она стояла так перед фонтаном, ее крепкая девическая фигура привлекла внимание какого-то прохожего, который задел ее. Внезапно обернувшись и почувствовав себя женщиной, она не смогла удержаться, чтоб не взглянуть на него. Он был недурен, молод, с красивыми задорными усиками. Барышней Дакс овладело мимолетное сожаление, что неприлично бросить второй взгляд на этого незнакомца, который ею восхищался. Но это было бы ужасно. Барышня Дакс была скромной девицей. Она тотчас удалилась, ускорив свой мальчишеский шаг; и прохожий не стал преследовать ее; у нее была некрасивая походка, как у всех только что переставших расти.

Барышня Дакс прошла Алжирскую улицу, мост Фейан и перешла через Сону. Она шла в Фурвьер, где ее духовник, недавно переменивший приход, был викарием.

Правый берег Соны составляет крутой холм, на котором некогда была расположена древняя столица римских галлов: Лудгунум, Лионская Лютеция. Теперь Лудгунум только предместье – самое мрачное, самое тесное, самое шумное, но и самое прекрасное в своей нескладной старости, которой фабричный дым сообщил налет, свойственный старой бронзе.

Это благочестивое предместье колоколов и монастырей, предместье, где устраивают иллюминацию в церковные праздники, в отличие от рабочего предместья на другом берегу, где иллюминация бывает в дни праздников революционных. Все здесь дышит стариной – убеждения и стены. Вот стрельчатое окно времен Генриха Второго, а женщина, которая высунулась из него, без сомнения ежедневно ходит к обедне.

Вот дома, которым по два, по три столетия, – дома, которые стали лачугами, а были дворцами. Переулки с лестницами. Садики на террасах. То здесь, то там акация или липа, подпирающая какую-нибудь развалину. И трава на мостовой.

Церковь расположена на вершине холма: Собор Фурвьерской Богоматери, куда паломничают католики со всей Европы. Фурвьер – тому прошло восемнадцать столетий – был форумом Венеры, центром и акрополем твердыни Клавдия.

На языческих развалинах, забытых и засыпанных, храм расположен, как на некоем троне. Он огромен. На него пошло так много гранита и мрамора, что здание, благодаря всем этим камням, кажется очень тяжелым – словно вот-вот продавит холм, на котором стоит. Но так лучше. Фурвьер вполне гармонирует с равниной, которая тянется у его башен, – с Лионской равниной, вечно покрытой туманом и как бы придавленной слишком низкими облаками. Задумчивому и сумрачному городу подходит грузный храм, подходят четыре башни, которые служат шпилями и вздымаются к плотному и бесцветному небу, подобно молитвам крестьян, прикрепленных к земле.

Когда барышня Дакс взошла на паперть, луч солнца проскользнул между двумя облаками. Но этот луч не нашел на туманно-серой церкви ни одного белого пятнышка, где он мог бы отразиться. Только высоко над крышами пылала позолоченная статуя архангела Михаила, повергающего рогатого дьявола.

Барышня Дакс поморщилась:

– Нечего сказать!.. Хорош этот противный город, насквозь серый!

II

В ризнице церковный сторож узнал барышню Дакс.

– Вы, верно, к господину первому викарию? Он здесь, я сейчас предупрежу его. Угодно будет вам обождать в его исповедальне?

– Нет, я постучусь к нему.

Барышня Дакс постучала в белую деревянную дверь в конце коридора с беленными известкой стенами.

– 38. Посему выдающий замуж свою девицу поступает хорошо, а не выдающий поступает лучше.

39. Жена связана законом, доколе жив муж ее; если же муж ее умрет, свободна выйти за кого хочет, только в Господе.

40. Но она блаженнее, если останется так, по моему совету; а думаю, и я имею Духа Божия.

– Войдите!..

Аббат Бюир, духовник барышни Дакс, отложил книгу.

Аббат Бюир был превосходнейшим священником, верил в Бога и любил свою паству. Он был уже старый, совсем седой, и такой худой, что его легко было принять за душу, уже расставшуюся с телом; прекрасную душу, чистую и свежую, хотя и старенькую; но душу, совсем чуждую миру людей; душу благочестивую и мечтательную, которую и тридцать лет духовничества не научили тому, что такое реальная жизнь. Аббат Бюир, чистейший священнослужитель, ненавидел наш век, следовательно, не понимал его. Так что он вовсе не был светским пастырем, что, конечно, было лучше и для него, и для его исповедников.

Алиса Дакс с самого начала принадлежала к ним. Аббат Бюир принял ее первую исповедь, когда она была еще маленькой девочкой. Он последовательно боролся сначала с ее любовью к сластям, потом с леностью, вспышками гнева, детским тщеславием; теперь он боролся с беспокойным пробуждением ее чувств. Но борьба была не слишком ожесточенной. Не то чтоб священник был склонен к преступной снисходительности, но девушка обладала пламенным благочестием, и аббат Бюир считал ее избранной овцой среди погибшего стада нынешних христианок.

– …Господь да пребудет с вами, дочь моя, и в нынешний вечер, и вечно. Вы пришли исповедаться? Но разве уже настало время?

– Нет, отец мой, я должна бы прийти только через неделю, но так как мы в среду уезжаем на лето…

Господин Дакс, нетерпимый кальвинист, по необъяснимому безумию женился на католичке, и одним из условий брака было, что дочери, которые родятся у них, должны быть воспитаны в вере своей матери. Господин Дакс пошел на это; но теперь это составляло для него предмет постоянных угрызений совести. И эти угрызения совести выливались в тысячу мелких препятствий для соблюдения обрядов барышней Дакс. Господин Дакс, например, разрешал одну исповедь в месяц, но только одну.

– Куда вы едете на лето в этом году?

– В Швейцарию, отец мой. Мама откопала захолустную Дыру – Сен-Серг. Говорят, что нельзя придумать ничего более полезного для здоровья Бернара.

Бернар был младшим братом Алисы, и здоровье Бернара, который, кстати сказать, чувствовал себя как нельзя лучше, всегда занимало первое место среди отцовских и материнских забот. Господин и госпожа Дакс, в высшей степени несходные во всем остальном, сходились на том, что оба любили сына больше, чем дочь, и ни тот, ни другая не скрывали этого.

– Он не болен, Бернар? – неосторожно спросил аббат Бюир.

Барышня Дакс, вызванная этим на откровенность, впала в грех зависти.

– Болен? Не больше моего! Он выдумал какие-то мигрени, в надежде, что его пошлют в Трувиль или в Дьеп. И это превосходно удалось. Но врач предписал горы вместо моря; и Бернар посбавил спеси теперь, оттого что он рассчитывал на казино и оперетку! Так ему и надо. Я сколько угодно могла бы страдать мигренями; я знаю, что бы из этого вышло.

Барышня Дакс сказала это скорее грустно, чем злобно. Аббат Бюир не разделял ее чувств и сердито поднялся:

– Алиса, Алиса! Спаситель сказал святому Петру: «Если брат твой согрешит против тебя, прости ему, я не говорю семь раз, но семьдесят семь раз!»

Алиса смирилась немедленно:

– Простите, отец мой, я всегда была нехорошая. Но виной всему мой язык, вы знаете! В душе я очень люблю Бернара… хотя, по правде сказать, его слишком балуют, а меня нисколько!

– Увы! – сказал священник. – И в тысячу раз более сильное баловство не возместит этому ребенку того зла, которое причинили ему, сделав его протестантом, в то время как вы католичка.

Барышня Дакс опустила голову. Никто не мог больше ее жалеть своих брата и отца за то, что они молились не ее Богу, единственному истинному Богу.

Воцарилось тоскливое молчание. Потом аббат Бюир вспомнил об обычной вежливости.

– А ваша матушка здорова?.. Но сядьте же, дитя мое; вы стоите, как тополь, который хочет еще подрасти! Ну же! Ну! Чего вы ищете там, когда вот два незанятых стула.

Барышня Дакс вытащила из своего угла соломенную скамеечку и по-детски уселась на нее, так что ее колени почти уперлись в подбородок.

– Позвольте мне оставаться так, отец мой! Вы знаете, я только с вами решаюсь дурно вести себя. Мне нравится сидеть так… Вы помните то время, когда мне было семь лет?

Аббат Бюир помнил это очень смутно. Но ребячество этой взрослой барышни, которой по годам полагалось бы иметь грехи, было для него поучительно. Разве не отверсты врата царства небесного для тех, которые подобны малым детям?

– А что нового у вас, Алиса?

– Ничего особенного!

Она по порядку рассказала все, что случилось с ней за месяц, все события своей однообразной жизни: уроки музыки, которые прекратились после большого годичного испытания; играли на фортепьяно одну пьесу в двадцать четыре руки; уроки рисования акварелью; госпожа Северен заболела, и ее заменила новая преподавательница, которая увезла всех учениц в деревню на этюды; наконец, диспансер. Оттого что барышня Дакс была заражена современной манией, делающей из француженок двадцатого века последовательниц Диафуаруса, а не Триссотена.[3]

– Ну а дома?

– Дома все то же, отец мой…

И барышня Дакс, тяжело вздохнув, внезапно замолчала.

Увы! Дома все окрашивалось, пожалуй, скорее в черный, чем в розовый цвет; барышня Дакс, очень нежная и очень чувствительная, под родительской кровлей никогда не находила ничего такого, что утолило бы ее жажду любить и быть любимой.

Господин Дакс, кальвинист, родом из Севенн, даже гугенот немного, испытывал библейское отвращение ко всякому нежничанию и ласкам. Госпожа Дакс, южанка, шумливая, тщеславная, вспыльчивая, время от времени наделяла поцелуем, но гораздо чаще попреками. Бедная Алиса, поставленная между холодностью и грубыми выговорами, не имела даже любящей поддержки брата, маленького сухаря, который эгоистично исчерпывал для себя довольно тощий запас отцовской и материнской нежности и любил только себя самого. «Все то же…»

Три тяжелых слова повседневной печали, мелких обид, слез и мрачного уныния…

Барышня Дакс нечасто жаловалась на свою неласковую судьбу. Во-первых, кому жаловаться? Аббат Бюир, единственный, кому она могла бы сказать все, был слишком близок к Богу, чтобы от души сочувствовать земным несчастьям. Разве нет Христа, чтобы утешить нас во всем, в чем нет его? И кроме того, барышня Дакс в своей чистосердечной правдивости не вполне была уверена, не сама ли она виновница своего несчастья. Никем не любима… Быть может, недостойна любви?

Однако на этот раз она стала жаловаться:

– Я знаю, что во мне нечему нравиться! Я не красива, не умна, не занятна. И у меня скверный характер: мне нельзя ничего сказать, я сейчас же заплачу! И все же они жестоки ко мне…

– Алиса!

Аббат Бюир ненавидел некоторые слова, в особенности глаголы «нравиться», «быть приятным», если только за ними не следовало слово «Бог».

– Алиса! Грешно и недостойно доброй христианки думать о том, нравишься ты или нет. Не к чему вам думать о том, красивы ли вы, привлекательны ли. Будьте добры, только добры, и вы будете по сердцу Господу…

Он наставлял, но не слишком строго: оттого что Алиса – чистая, прямодушная, нежная – казалась ему почти по сердцу Господу.

И он внезапно остановился:

– Они жестоки к вам? Кто же?

– Все, – тихо прошептала барышня Дакс, – папа, мама, Бернар…

Аббат Бюир изумился:

– Жестоки?

Он очень внимательно посмотрел на нее. У нее были красивые полные щеки, темного цвета кожа, здоровый вид цветущей девушки; кроме того, на ней было надето очень изящное летнее платье. Короче сказать, она не походила на мученицу. Аббат нахмурил брови:

– Я не вполне понимаю вас, дитя мое… По-моему, вы достойны скорее зависти, чем сожаления.

Барышня Дакс печально покачала головой:

– Завидовать мне? О! Отец мой! Нужно быть бессердечной, чтобы мне завидовать!

– Бессердечной?

– Ну да! Разве весело, по-вашему, не быть любимой никем?

Аббат Бюир слушал внимательно. Но при последних словах он облегченно вздохнул и пожал плечами.

– А! – сказал он. – На вас опять напала блажь… Вас не любят! Никто не любит!

И он снисходительно усмехнулся. Потом заговорил более строго:

– Дитя мое, подумали ли вы, что своими беспричинными и несправедливыми жалобами на ту превосходную участь, которая дарована вам провидением, вы оскорбляете Господа?

Барышня Дакс опустила голову.

– Оттого что, воистину говорю вам, – сурово продолжал священник, – Господь осыпал вас своими милостями. Во-первых – вы католичка. Ваш отец, будучи протестантом, без сомнения, хотел бы видеть вас приверженной его лживой и отвратительной ереси. Но ваша мать, раньше чем вы родились, уже боролась за ваше вечное спасение; ваша мать, которую вы обвиняете в том, что она вас совсем не любит! Вы католичка!.. Какое земное блаженство сравнится с этим сверхчеловеческим счастьем, залогом блаженства вечного? Но вам не отказано и в мирских радостях. Вы пользуетесь хорошим здоровьем, которое ценнее богатства. У вас есть и богатство: я не слишком искушен в мирских делах этого города; но имя господина Дакса дошло даже до меня, до такой степени прославляют повсюду его трудолюбие, его упорство в работе и удачу, которая их венчает. Дитя мое, когда ваш отец, немолодой уже и богатый, проводит жизнь в конторе, чтоб еще больше увеличить состояние, плодами которого он не пользуется и которое когда-нибудь достанется вам, кому жертвует он своим покоем, своим отдыхом? О! Вы неблагодарны, дитя мое! И вы грешите против заповеди: «Чти отца твоего и матерь твою!» Дочь моя, нежность к вам ваши родители выражают действиями, а не словами, что гораздо лучше. Теперь я спрошу вас: какое точное, прямое, реальное обвинение смогли бы вы предъявить вашим родителям, если даже предположить, что ребенок может, не совершая преступления, обвинять в чем-нибудь тех, кто дал ему жизнь и крещение? Да – какое обвинение?

– Никакого, – совсем тихо прошептала барышня Дакс.

И действительно, господин и госпожа Дакс были вполне безупречными родителями и заботились о своей дочери как должно. Но…

Но барышня Дакс, без сомнения, слишком требовательная, искала другой нежности, менее наглядной, менее очевидной, более сладостной.

И, примостившись на своей скамеечке, она смотрела на духовника. У нее были очень большие и очень черные глаза. Неподвижная и задумчивая, она казалась маленьким сфинксом, который старается разгадать собственную свою загадку.

– Не забывайте, – продолжал аббат Бюир, – не забывайте последнего доказательства любви, которое дали вам ваши родители: вы невеста, и невеста по выбору вашего сердца. Чтоб обеспечить ваше супружеское счастье, ваши родители даже не ждали, чтоб вам исполнилось двадцать лет. Дальновидные и бдительные, они не спеша избрали для вас превосходного мужа. Я помню, как ваша мать говорила мне, что она согласится выдать вас только за самого почтенного человека в Лионе. Такого человека нашли. И несмотря на то, что усомниться в нем было невозможно, у вас спросили согласия, предоставили вам свободу выбора. Вас ни к чему не принуждали. Вы согласились. И что же?

Аббат Бюир остановился. Было жарко. Оттого что окно было полуоткрыто, в келье не было прохладнее. Аббат распахнул настежь обе половинки его. И, возвращаясь к своей кающейся:

– И что же? – повторил он.

Барышня Дакс улыбнулась:

– Это верно, – сказала она. – Я согласилась. Мне кажется, что я буду вполне счастлива с господином Баррье. И я уже теперь очень люблю его.

Она в нерешительности остановилась на мгновение:

– Но только…

– Только что?..

– Но только… Я боюсь, что он не любит меня. Недостаточно любит меня… Не так, как бы я того хотела.

На этот раз священник рассердился:

– Не так, как вы бы того хотели? Какой же любви хотите вы, Алиса?

Она покраснела. Сквозь матовую кожу брюнетки румянец просвечивал, как темный пурпур. Она пролепетала:

– Не знаю…

Потом, собравшись с духом:

– Я не знаю наверно. Но мне хотелось бы, чтоб со мной говорили нежно, чтоб меня не бранили, чтоб мне не говорили постоянно неприятных вещей. Мне хотелось бы, чтоб меня немного побаловали, приласкали. О, отец мой! Когда мне было десять лет, как раз перед моим первым причастием, меня отдали в пансион на полгода, вы помните? И там мои подруги и мои учительницы любили меня такой сладостной любовью, такой нежной. Со мной играли, меня целовали… Вот так, вот так хотела бы я, чтоб меня любили.

Священник холодно посмотрел на нее:

– Остерегайтесь! – сказал он. – Вас искушает дьявол! Та любовь, которую он заставляет мерещиться вашим глазам, не есть христианская любовь. Алиса, Алиса! Ваши глаза устремлены на химеру чувствительности, химеру греховную и языческую. Вы уже не девочка. Вам двадцать лет, вы уже женщина. Не следует женщине быть любимой иначе, как в Господе. Он взял со стола оставшуюся раскрытой книгу:

– Слушайте, что сказано в Писании. Там написано: «Жена связана законом. Она свободна выйти за кого хочет, только в Господе».

Барышня Дакс, огорченная до глубины души, закрыла лицо руками.

Воцарилось долгое молчание.

На одной из четырех башен зазвонил колокол, отбивавший часы.

– Половина четвертого, – сказал аббат Бюир. – Угодно будет вам приступить к исповеди сейчас же, дитя мое? Вы едва успеете возвратиться в город; ведь вы обычно встречаете Бернара, когда он возвращается из школы.

Барышня Дакс опустилась на колени. И сразу же тяжелые мысли, теснившиеся в ее уме, успокоились. В нее вошла монашеская суровость, смирение монахини на молитве, и они умиротворили ее, как только приблизилось мгновение таинства. Она заговорила тихо, как говорят перед алтарем:

– Благословите меня, отец мой, оттого что я согрешила…

III

– До свиданья, отец мой. До сентября месяца!

– Да охранит вас Господь, маленькая моя Алиса! И барышня Дакс вышла.

Аббат Бюир закрыл апостол и отыскал молитвенник.

– В исповедальне нет никого? – спросил он, проходя через ризницу.

– Никого, господин аббат.

Так как до вечерней прохлады было еще далеко, аббат Бюир вышел из церкви, чтоб подышать воздухом. Позади абсиды[4] Фурвьерского собора находился величественный балкон, с которого открывался вид на всю Лионскую равнину, – вроде кормовой галереи исполинского каменного корабля, который строители посадили на мель на холме. С этого балкона один раз в год первый архиепископ Галлии с большой пышностью благословляет свою столицу. Тогда весь Лион, лежащий под благословляющей рукой прелата, может видеть митру, крест и обрядный жест его.

Даже в тихие и душные летние дни слабый ветерок овевает балкон архиепископа. Аббат Бюир отправился туда читать свой часослов. Балкон возвышается над благоухающими садами, круто спускающимися к Соне. Опершись на балюстраду, аббат увидел вдали, на извилистой тропинке, светлое платье удаляющейся барышни Дакс.

«Добрая девушка! – подумал он. – Вот она очищена таинством, и когда я увижу ее снова через два месяца, вряд ли душа ее будет менее чиста, чем даже в этот миг».

Аббат Бюир следил глазами за светлым платьем, пока оно не скрылось в чаще деревьев. Светлое платье шло по направлению к Лиону. Огромный Лион глухо гудел заводами, трамваями, вокзалами, рынками, казармами, портом, полным пароходов; и этот глухой гул доносился до епископского балкона, как некий натиск современности, разбивающийся у подножия базилики.

«В этом испорченном мире, – думал аббат, – эта девушка чудесным образом сберегла свою чистоту. И, однако, она видела гнусность мира и коснулась ее. Она знает зло. Дьявол дал ей познать грех помысла и грех плоти. Но милосердие Создателя сохранило ее от искушения».

Зазвонил колокол в Фурвьере. На некоторое время священные звуки заглушили мирской шум, доносившийся из города. Но когда звон окончился, колебания меди быстро утихли, а гул людей оттуда, снизу, воцарился снова, мощный и упорный.

«У Алисы Дакс, – продолжал священник, погруженный в свои мысли, – есть вера. Вера охранит ее. Она девственница по воле божьей. Скоро она будет супругой во Христе; и она свято прольет на мужа и на детей избыток своего сердца, столь жаждущего нежности!..»

Аббат Бюир открыл свой молитвенник. В листве липы, шагов на сто ниже балкона архиепископа, внезапно и звонко заворковала влюбленная горлинка.

IV

– Дакс! Дакс! У тебя стибрили фотографии актрис!

Дакс (Бернар), ученик четвертого класса Лионского лицея, злобно пожал плечами и не удостоил ответом. Отвечать было совершенно ни к чему, фотографии все равно стибрили, – это было очевидно. Обнаружив воровство, он обливался холодным потом при мысли, что, быть может, какой-нибудь воспитатель рылся у него в парте. К черту тогда сразу его так ревниво оберегаемая им репутация ученика, «безупречного во всех отношениях»…

Но нет, это была только проделка товарищей. Скверная шутка. Он здорово злился, Бернар Дакс, сохраняя вид светского человека, над которым подшутили уличные мальчишки.

Ученики расходились из лицея. Стремительным потоком вырывались приходящие ученики из старой черной тюрьмы, и среди толстых щек, надвинутых на уши фуражек и рваных курток Бернар Дакс, одетый с иголочки и прилизанный, выделялся элегантным пятном. Вообще говоря, он был красивый мальчик, и знал это. Он был скороспелкой, уже заглядывался на женщин и хотел нравиться им. Скрытный, несмотря на свои четырнадцать лет, он был бы приятен, если б не его позерство и снобизм. За это товарищи единодушно не переваривали его.

– Дакс, – крикнул один малыш, – вон твоя нянька ждет тебя на тротуаре.

Насмешливый хохот прокатился по улице, кишащей лицеистами. Действительно, сопровождаемая горничной-савояркой барышня Дакс ждала слишком близко от входа. До глубины души почувствовав унижение, Бернар притворился слепым и быстро прошел мимо них, выпрямившись, как палка. Барышня Дакс дала ему пройти вперед и нагнала, только далеко отойдя от насмешников.

– Дура! – вдруг окрысился он в бешенстве. – Я научу тебя делать из меня посмешище в глазах всего лицея! Идиотка! Разве ты не могла дождаться меня на набережной под деревьями? Ведь ты нарочно сделала это?

Барышня Дакс часто теряла терпение. От отца, сурового и упрямого, и от вспыльчивой матери ей досталась по наследству кипучая кровь. Но недавняя исповедь располагала ее прощать оскорбления. Она промолчала, немного опечалившись.

Они шли по набережной. Бернар, шагавший впереди, свернул в первую же улицу.

– Куда ты пошел? – спросила старшая сестра. Бернар дерзко не отвечал.

– Ты хочешь пройти по улице Республики? Это будет крюк…

Кроме того, эта дорога была не из приятных: на улице Республики всегда толпа, и толпа элегантная: слишком многие разглядывают тебя, задевают, улыбаются. Барышня Дакс, возвращавшаяся из Фурвьера такой строгой и такой сосредоточенной, предпочла бы уединение набережных.

Однако же она последовала за лицеистом, который коротко бросил:

– На берегу реки можно встретить только всякую шваль.

На улице Республики Бернар подобрел. Он любил толпу, женские туалеты и витрины магазинов, праздный шум гуляющих. Повеселев, он даже осчастливил сестру, пошел с ней рядом; что ни говори, она была красивой девушкой, хотя ему больше нравились накрашенные женщины. Сдвинув на затылок соломенную шляпу, подбоченившись и небрежно сунув под мышку портфель, он разыгрывал из себя молодого человека, студента. Встречные, быть может, принимали их за любовников. Несмотря на свои четырнадцать лет, он был одного роста с ней. Он выпрямился и, внезапно сделавшись любезным, стал предлагать понести ее зонтик.

– Знаешь, – сказала Алиса, – мне надо будет пройти к папе: у меня поручение к нему от мамы.

Бернар сейчас же стал иронически жалеть ее:

– Бедная девочка! Тебе вечно не везет на всякие поручения!

– Но ты пойдешь со мной?

– Ты сама этого не захочешь, моя дорогая. Я должен приняться за заданные на лето уроки.

Учебный год почти кончился, но Бернар был образцовым учеником – оттого что он как нельзя лучше понимал, как будут оценены дома награды и хорошие отметки, оттого что господин Дакс, трудолюбивый безмерно, гордился своим сыном.

Алиса вздохнула. Если Бернар возвратится домой один и раньше нее, сцена упреков обеспечена; правда, если бы Бернар возвратился с опозданием и стал бы жаловаться, ее ожидала бы другая сцена, худшая… Они были на углу улицы Сухих Деревьев. Внезапно Бернар поклонился проезжавшей коляске. Барышня Дакс кинула быстрый взгляд.

Это был собственный экипаж, чрезвычайно элегантная виктория. Кони играли на бегу, а на кучере была парадная ливрея. На голубых кожаных подушках довольно красивая женщина выставляла напоказ слишком рыжие волосы, слишком продолговатые глаза, слишком накрашенные губы и платье, достойное королевы.

Дама улыбнулась Бернару и проехала. Барышня Дакс, изумленная и шокированная, схватила брата за руку:

– Бернар! Ты с ума сошел? С чего ты вздумал раскланиваться с этой… с этой кокоткой?

Бернар, рассерженный, огрызнулся:

– Отчего ты не скажешь прямо «девкой»! Кокотка? Это страшно шикарная женщина. Ее зовут Диана д'Арк…

Барышня Дакс пожала плечами: буржуазная кровь всех ее почтенных бабушек возмутилась в ней, наполнила ее отвращением и презрением.

– Мама была бы очень довольна, если б слыхала тебя! Где ты познакомился с этой тварью?

– Если тебя станут спрашивать, ты скажешь, что ничего не знаешь об этом.

Барышня Дакс сдержала резкое слово и повернулась спиной к рыжей Диане д'Арк, как поворачиваются спиной к куче грязи.

V

«Дакс и K°, торговля шелком»; социальное положение ясно из медной дощечки на двери, которая выходит на улицу Террай. Улица Террай, сумрачная и тусклая, стиснута между огромными уродливыми домами, липкими от сырости. За шершавыми, потемневшими от селитры и копоти стенами шелк отдыхает от путешествий. Его привозят издалека. Он родится в Сирии или Бруссе, на турецких полях, утыканных белыми минаретами и черными кипарисами, или в Персии, опоясанной заостренными утесами, или в кочевом Туркестане, или в китайском Кантоне,[5] насквозь пропахшем дикой мятой, или на плоском берегу Голубой реки, которая кишит джонками, или среди японских долин, гармонично изрезанных ручьями и озерами. Жительницы Кантона, усыпанные украшениями из нефрита, женщины Срединного царства с крохотными ножками, жеманные мусмэ окружали его материнскими заботами, кормили листьями шелковицы, отогревали в особых плотно закрытых питомниках для шелковичных червей. Потом в шумных шелкопрядильнях его распутывали под небольшими проворными щетками в кипящей и проточной воде. И шелковая пряжа цвета кокона – золотисто-желтая, водянисто-зеленая или белоснежная, – заплетенная мотками, веером, овалами, сложенная в пакеты с тысячью разных названий и тысячью разных форм, начинала свое медленное путешествие. Она плыла на сампанах[6] по большим рекам, ее перегружали на шаланды в морских портах. Пузатые торговые суда и длинные пакетботы складывали ее в своих трюмах; локомотивы перевозили ее в бесчисленных вагонах. Она отдыхала в доках и складах; тряские грузовые автомобили укрывали ее под своим брезентом, – и вот наконец она спит в складе на улице Террай в ожидании новых будущих томлений – сучения, окраски, тканья, выделки.

«Дакс и K°». Очень высокая дверь со сбитым каменным порогом; темный предательский коридор; четыре изломанные ступеньки вниз; унылый двор: острые булыжники, грязные стены, окна за решетками, похожие на тюремные отдушины. Вид у всего самый нищенский; и однако там, внутри, полно шелка, полно золота; тюки, заботливо обернутые холстом или соломой, сложены за решетчатыми окнами, громоздятся от пола до потолка в мрачных темницах. Сначала разместили шелк, потом людей; людям не надобно много места: им незачем двигаться – они должны только работать, не сходя с места, работать целый день, каждый день.

Контора – единственная комната – похожа на класс в школе: четыре беленые стены, покрытый пылью деревянный пол. На стене большая карта Кореи, утыканная японскими и русскими флажками: тамошние победы и поражения обозначают для здешних шелковников миллионные потери или прибыли; и другая карта, вся измазанная красной краской, карта северной Италии: Дакс и K° владеют в Пьемонте восемью прядильными заводами, не говоря о фабриках шелковичных коконов, не говоря о миланском отделении фирмы… Дакс и K° – одно из самых больших предприятий в Лионе.

На полу стоят шесть столов, заваленных бумагами, и шесть стульев для пяти служащих и для патрона. Стол господина Дакса, главы и собственника, ничем не отличается от остальных. Шесть перьев одинаково поскрипывают в тишине, деятельной тишине, которую каждые четверть часа прерывают только односложные технические выражения, которыми обмениваются сидящие за столами, да еще ежеминутные телефонные звонки.

Господин Дакс, костлявый, угловатый, с седыми волосами, серыми глазами, седой бородой, вдруг спросил:

– Мюллер! Вы продали органди?[7]

– Да, господин Дакс; по сорок пять.

– Сорок пять! Вчера при мне продавали по сорок шесть.

– Цены падают, господин Дакс.

– Цена всегда падает, когда вам приходится продавать!

Он говорил грубо, тоном презрительным и оскорбительным. Он был исключительно неприятным хозяином, но отличным дельцом, и служащие, ненавидевшие его, восхищались им.

Входная дверь открылась:

– Здравствуйте, Дакс.

Крикливый и добродушный толстяк фамильярно протягивал ему руку. Господин Дакс поднялся, выпрямив длинное сухопарое тело, и подал два пальца:

– Вы пришли относительно кантонского шелка? Это был фабрикант, покупатель, и сделка была крупная.

– Да, мне хотелось бы еще раз взглянуть на шелк… Но если вы возьмете тридцать шесть франков, как обычно, дело сделано.

– Нет.

У господина Дакса был принцип: в делах и во всем остальном никогда не говорить двух слов, когда достаточно одного.

Тем не менее он сделал знак чернорабочему, и тот прошел впереди него в склад, держа в руке электрический фонарь.

Тюки шелка были разложены в полном порядке, геометрически правильно один на другом. Ровные проходы между ними открывали к ним полный доступ. Это был как бы город, распланированный по линейке, – шелковый город с очень узкими улицами. В конце одной из этих улиц господин Дакс остановился перед раскрытым тюком, из которого выглядывали золотистого цвета мотки, похожие на пышные косы белокурой женщины, свитые и заплетенные.

Господин Дакс взял наудачу моток и смял в руке скрипучий шелк.

– Вот, – сказал он, – вы узнаете? Два куска, двадцать два – двадцать четыре. Тридцать шесть франков двадцать.

– Черт возьми! – вскричал фабрикант. – Ваш шелк кусается!.. Послушайте, Дакс, давайте говорить серьезно, знаете вы, что цены падают, а? И еще упадут, голубчик мой. Русских колотят все время, но до мира еще далеко.

– Знаю, – сказал Дакс. – Тридцать шесть двадцать.

– Тридцать шесть двадцать! Да вы больны! Как мне втолковать вам, что через неделю ваш кантонский шелк не будет стоить и тридцати пяти. Продайте же, черт вас возьми! Ну что, тридцать шесть, идет? Вы сами знаете, на рынке полно шелка!

– Знаю, – повторил господин Дакс, – тридцать шесть двадцать.

Он не отступал ни на йоту, упрямый, как мул, хладнокровный, как каменная глыба.

– Господь с вами, затвердили все одно и то же. Как, из-за несчастных шестнадцати тюков вы готовы потерять клиента?!

У него захватило дух, и он остановился, чтоб передохнуть. Как раз этим злополучным мгновением воспользовался робкий голос, чтобы прошептать за спиной господина Дакса:

– Добрый вечер, папа!

Господин Дакс, флегматичный с клиентом, оказался куда менее флегматичен по отношению к дочери и встретил ее без всякой нежности.

– Ты? Чего тебе надобно здесь?

И не дожидаясь ответа:

– Уходи. Ступай в контору. Я занят. Униженно и покорно барышня Дакс отошла к двери и молча стала ждать.

Сколько бы ни проповедовал аббат Бюир, тяжело было переносить такое обращение в присутствии стольких чужих. Ей двадцать лет, она уже не девочка.

Какая унылая эта контора. Такая темная, что даже днем нельзя обойтись без лампы. Резкий свет из-под абажуров зеленого картона бросал на потолок круглые тени.

Тем временем там, на складе, покупатель шумно и пространно отстаивал свои интересы; и отрывистый голос господина Дакса отвечал на все его разглагольствования:

– Тридцать шесть двадцать.

Барышня Дакс с волнением услышала звучную брань. Толстый фабрикант в бешенстве устремился к двери.

– Ни за что! Провалитесь вы на месте!

Он толкнул девушку и, внезапно застыдившись, стал извиняться:

– Виноват, барышня!.. Я не думал, что вы здесь. Прошу прощения…

Он лепетал оттого, что весь его гнев как рукой сняло от улыбки на этом свежем, юном лице.

И так как господин Дакс, в свою очередь, выходил из склада…

– Послушайте, старина, не будем ссориться. И разница-то всего в сто сорок четыре франка. Я беру шестнадцать тюков по вашей цене! Решено. Эта красивая высокая девушка – ваша дочь?

Одно мгновение у барышни Дакс было смутное и нелепое сознание, что она, такая незаметная, непонятным образом способствовала удачной продаже шестнадцати тюков шелка. Но едва покупатель ушел, как господин Дакс не замедлил показать ей, как глупа была эта мысль.

– Теперь ты. Зачем ты пришла мешать мне?

Барышня Дакс заговорила совсем тихо. Ей казалось, что все пятеро служащих, склоняясь над своей работой, поглядывают на нее, посмеиваясь.

– Мама прислала меня…

– Опять! Можно подумать, что дома нет телефона!

– Сказать тебе, что господин Баррье сегодня обедает у нас.

– Ну?

– И маме очень бы хотелось, чтобы обед был ровно в половине восьмого.

Господин Дакс, увлекаясь делами, обычно возвращался домой с большим опозданием; и госпожа Дакс, помешанная на аккуратности, никогда не теряла случая устраивать ему из-за этого сцены. Бедная Алиса часто служила буфером между их вечно враждебными наклонностями. На этот раз случилось то же самое; господин Дакс, взбешенный, пожал плечами:

– Я здесь не для своего удовольствия, не так ли? Если твоя мать не знает этого, можешь ей так и сказать.

И барышне Дакс пришлось убраться.

VI

Стоя перед своим зеркальным шкафом – в ложном стиле Людовика XVI, чрезвычайно богато отделанным, – барышня Дакс сняла шляпу.

В зеркале отражалась красивая девушка, статная, гибкая, не худая, с ласковыми черными глазами, с густыми черными волосами. Но барышня Дакс не понимала своей здоровой красоты и огорчалась, что она не белокура и не бледна. Ее идеал красоты был деликатен до последней степени; она обрела его однажды, увидев на шоколадной обертке изображение, называвшееся Меланхолия – изображение прозрачной девы с романтической прической.

Барышня Дакс бросила шляпу на кровать из того же комплекта, что и зеркальный шкаф, посмотрела на алебастровые часы, которые красовались на камине между двумя канделябрами – тоже из комплекта, – подобно священнику в одеянии, стоящему рядом с двумя детьми из церковного хора. Хорошо, что ей удалось незамеченной пройти в дверь, подняться по лестнице, скрыться у себя в комнате, и «мама» не выскочила из засады на лестнице или в коридоре, и не разразилась без всякого повода одна из тех сцен, которые происходили в доме с утра до ночи! Часы утешили ее: до обеда оставался добрый час. Барышня Дакс, довольная, заходила мелкими шагами по комнате, думая, как бы занять время. С письменного стола ее манила книга госпожи Крован. Барышня Дакс колебалась: эта книга, такая увлекательная, была, пожалуй, слишком мирской, ее, быть может, опасно читать в вечер после исповеди. Лучше взяться за работу.

Вышивка ожидала ее в рабочем ящике: овечки, приятно размещенные в овале, для восхитительной спинки кресла. Да, работать или размышлять…

Барышня Дакс оперлась на подоконник. Дом – небольшой особняк, новый и комфортабельный, – выходил на Парковую улицу, которая, собственно говоря, является одной из набережных Роны. Комната барышни Дакс выходила на эту набережную. Но два ряда густых платанов закрывали вид, и барышня Дакс могла видеть у самых своих ног только треугольник панели и параллелограмм мостовой, обрамленные зеленой листвой. И ничего больше. Ничего, что могло бы отвлечь душу от размышлений.

В дверь постучали.

– «Общественное Благо», барышня.

«Общественное Благо» – большая вечерняя лионская газета; формат, тип и стиль «Debats».[8] Барышне Дакс было официально разрешено читать ежедневно эту благонамеренную газету, за исключением романов-фельетонов, которых барышням читать не следует.

Барышня Дакс развернула «Общественное Благо».

Передовая… Политика… Финансовый бюллетень… Барышня Дакс перескочила их и стала искать, в первую очередь, происшествия, потом русско-японскую войну. Она прочла по порядку с большим сочувствием о несчастьях, постигших госпожу Дюпон (улица Бад'Аржан, 47) и укротителя Иррауди, – первую переехала телега, у второго отгрыз руку по локоть тигр Эксельсиор. Дальше «Общественное Благо» сообщало о победах генерала Куроки над генералом Куропаткиным при Кяо-Тунг и Сио-Яне. Барышня Дакс добросовестно стала искать в географическом атласе Сио-Янь и Кяо-Тунг, но не нашла ничего похожего. Затем она, как добрая француженка, вознегодовала на японцев, пожалела русских и свалила все на предательство.

Теперь она дошла до Литературного обзора. Вся хроника была посвящена одной книге, новому роману, который, по-видимому, очень нашумел. Барышня Дакс, как полагается, не читала романов. Но ее удивило заглавие этого романа и еще больше удивило ее имя автора: «Не зная почему» Кармен де Ретц. Кармен де Ретц? Дама?.. Кто бы могла быть эта женщина, которая написала произведение под таким странным заглавием?.. Барышня Дакс просмотрела заметку. Но она ничего не нашла в ней про госпожу или барышню де Ретц. Вопреки обычаю, критик писал о романе, а не о романисте. Во всяком случае, барышня Дакс узнала, что «Не зная почему» не было заурядным произведением. Напротив.

У этого произведения больше достоинств, – писал журналист, – чем нужно для действительно ценной книги; у него есть также и недостатки; но недостатки почтенные. Один из недостатков – это то, что в одной и той же книге ярко выраженный скептицизм соединяется с безграничной страстностью. Но этот недостаток ставит ее бесконечно далеко от книг, сочиненных слишком ловким литературным ремесленником. Роман Кармен де Ретц разрушает много застывших форм, бьет по многим привычкам, опрокидывает много предрассудков.

Предрассудков, увы, слишком много! Есть предрассудки, которые укрепляют веру и нравственность; и эти два старые пережитка, как бы ни бранили их, все-таки содержат много хорошего; я не знаю, чем заменили бы их те, кто старается стереть их с лица земли. Кармен де Ретц принадлежит к этой воинствующей плеяде. Это вдвойне досадно, оттого что прекрасный талант защищает далеко не прекрасное дело. Юные девушки не станут читать «Не зная почему»; даже молодые женщины и те поступят правильно, воздержавшись от этого чтения. Нужно иметь закаленное воображение, чтоб не закружилась голова от стольких блестящих парадоксов, стольких прекрасных, обольстительных и лживых речей, под которыми таится одно лишь ужасающее отрицание, всеразрушающее отрицание добра и зла.

Да, автор «Не зная почему» отрицает добро и отрицает зло, но это ужасное отрицание не содержит в себе ни горечи, ни пессимизма, наоборот даже, оно бесконечно непринужденно! И это непринужденное, это легкое принятие всяческого ужаса и всяческой анархии способно внушить некоторый страх.

Но нынешняя публика не отступает, увы, ни перед какими страхами. Поэтому мы без особого удивления констатируем блестящий успех романа Кармен де Ретц. Успех, безусловно, вполне заслуженный, но с точки зрения морали достойный сожаления.

«Значит, – подумала барышня Дакс, чувствуя себя сильно задетой, – это неприличная книга, и написала ее дама?»

Но дама-автор все же существо, безусловно достойное уважения! Например, госпожа Огюстюс Краван – строгая, нежная и внушающая нравственность, в черном платье, с седыми, гладко причесанными волосами. Барышня Дакс подумала, что Кармен де Ретц, без сомнения, вовсе не похожа на госпожу Огюстюс Краван. Бог мой! Подобно своему роману, эта романистка, быть может, дама «не вполне приличная». Барышне Дакс она внезапно представилась похожей на Диану д'Арк, которую она недавно видела, так же развалившуюся в такой же бирюзового цвета коляске и такую же накрашенную вплоть до волос. Но нет! Писательница! Она должна носить очки или хотя бы пенсне.

И какой странной жизнью должна она жить – ненормальной, необычной! У нее, наверное, нет домашнего уюта, нет хозяйства, нет детей; библиотека, рабочий кабинет, как у мужчин, и пальцы, выпачканные в чернилах. Любит ли она, любят ли их, этих женщин?..

Властный голос прозвучал из двери, которую, казалось, скорее выломали, чем открыли, – голос энергичной дамы, которая обеими руками трясла дверные створки, – голос госпожи Дакс, толстой и приземистой, с желтым лицом и черными волосами.

– Алиса! Алиса! Господи, Боже мой, ты еще не переоделась! Уже восьмой час! Ты издеваешься, что ли, над своей матерью?

VII

Господин Габриэль Баррье, жених барышни Дакс, пришел к обеду только в без пяти минут восемь. И так как господин Дакс возвратился домой на четверть часа раньше, госпожа Дакс была лишена удовольствия осыпать оскорблениями своего мужа, который оказался более аккуратным, чем ее будущий зять. Это испортило ей настроение на весь вечер.

Ждали в гостиной – смешанной гостиной с мебелью смешанных стилей, стиля модерн и стиля Людовика XVI, желтой и красной. Господин Габриэль Баррье вошел, церемонно раскланялся с госпожой Дакс, потом долго пожимал руку господину Даксу.

– Страшно запоздал, не правда ли? Тысяча извинений: я был у полицейского комиссара.

– Надеюсь, ничего неприятного?

– Пустяки: небольшой скандал в амбулатории. Разодрались две женщины.

Господин Баррье отпустил наконец руку своего будущего тестя и подошел к своей невесте. Стоя перед девушкой, он сперва окончил фразу:

– …Разодрались две женщины, и надо было препроводить их в участок.

Потом – в виде приветствия:

– Сегодня было ужасно жарко, не правда ли? Сейчас же вслед за этим отправились в столовую.

– А приятель Бернар? – спросил господин Габриэль Баррье.

Приятель Бернар соскучился ждать в гостиной и сел за стол.

– Я видел список наград в школе, – объявил господин Дакс. – Он получит пять первых наград и две вторых.

– Молодец! – восхитился господин Баррье.

Он расцеловал в обе щеки молодца, который так ловко разыгрывал скромника, что можно было ошибиться.

И все уселись за стол.

Господин Габриэль Баррье, практикующий врач, – прием на улице Президента Карно, от двух до четырех ежедневно, – тридцати лет от роду, рост шесть футов два дюйма, и белокурая борода, спускавшаяся почти до пояса. При его олимпийской красоте, при его фигуре ярмарочного атлета, ему скорее подходили бы роли героев авантюрных повестей, нежели роли героев романов – Портос, а не Тиренс. В каждой из этих ролей можно понравиться девушкам. Но господин Баррье не хотел ни той, ни другой роли. Как врач, он плевал на все то рыцарское и героическое, что может представиться во врачебной практике, и беззастенчиво заявлял, что исцеление больного только средство, а цель всего – гонорар. Как жених, он считал самым выгодным больше ухаживать за отцом и матерью, чем за невестой. С другой стороны, барышня Дакс не была настолько дерзка, чтоб жаловаться на это, – будучи довольна уже тем, что доктор Габриэль Баррье захотел жениться на ней.

– Так, значит, – сказал господин Дакс, разворачивая салфетку, – две женщины подрались в амбулатории?

Господин Баррье широким жестом изобразил, что он умывает руки, подобно блаженной памяти Понтию Пилату.

– Ну да! Чего же вы хотите, они были пьяны. Алкоголизм, вечно алкоголизм!..

Господин Дакс скривил длинное, острое лицо и сказал:

– Правящим классам необходимо вооружиться строгостью, чтоб очистить простонародье от его пороков.

Госпожа Дакс незамедлительно вспылила:

– Оставьте нас в покое с вашим очищением! Если бы вы не отняли у народа его веры, он не был бы так испорчен, а теперь вы уже ничего не поделаете!

Она ненавидела фразы мужа, и в особенности ненавидела его гугенотское, исключительно внутреннее, благочестие. Из чувства протеста и вызова она с шумом отправлялась два раза в неделю к обедне, хотя, по правде сказать, была не слишком верующей. Господин Дакс сухо упрекнул ее в этом.

– Ваш народ был не более религиозен, чем вы сами! Суеверие – не вера.

– Черт возьми! – заявил доктор Баррье, который был тонким политиком. – Черт возьми! Вот это суп, так суп! Папаша Дакс, такой кухни, как у вас, нет ни у кого.

Барышня Дакс безразлично молчала по привычке. Господин Баррье внезапно обратился с вопросом к своему шурину:

– Ну а ты, старина Бернар! Ты, значит, увозишь от меня в Швейцарию мою невесту? По крайней мере, ты доволен?

– Очень доволен, – сказал Бернар прочувствованным тоном. – Школьный год выдался трудный, господин Баррье! Но вы ведь приедете к нам туда?

– Если смогу, голубчик! Ведь ты знаешь, врач – это то же, что торговец шелком. Спроси у папы, легко ли урвать даже два дня, чтоб поехать на дачу?

Господин Дакс поднял голову и с гордостью оглядел своего сына и жениха своей дочери – оба они были трудолюбивы.

– Большой прием сегодня, Баррье?

– Так себе! Как обычно. Но дела пойдут лучше, папаша Дакс, когда мы после свадьбы переедем в другой квартал.

Барышня Дакс робко улыбнулась и подняла глаза на жениха. Но жених, занятый проектами расширения клиентуры, был бесконечно далек от того, чтоб разводить сантименты.

– Понимаете, папаша, улица Президента Карно – это настоящая дыра. Заработать там можно, но заработок этот не будет ни обеспеченным, ни постоянным, ни верным. Чтоб иметь настоящий, крепкий успех, нужно быть дорогим врачом. А для этого нужно жить только в Беллькуре или на улице Ноай. Понимаете?

Господин Дакс прекрасно понимал. Он даже привел в качестве аргумента параллель из области торговли шелком. Разговор оживился. Барышня Дакс, которая старалась интересоваться им, не удивилась, уловив несколько выражений, слышанных уже на улице Террай в конторе, похожей на классную комнату, которыми обменивались занятые своим делом служащие.

Госпожа Дакс хмурилась и молчала.

Тем временем доктор Баррье не переставал занимать свою невесту:

– Как провели вы сегодняшний день, сударыня?

– Я была в Фурвьере.

И она с опаской ждала насмешек: господин Баррье кичился своим вольномыслием. Но он ограничился тем, что снисходительно посмеялся:

– Конечно, вы правы, если это вам нравится! Господин Дакс поглядел на свою дочь с некоторым презрением:

– Что делать, Баррье! Это у нее от матери.

– Оставим это! – быстро возразил жених. – Мне это безразлично. Я не так нетерпим, как вы, папаша. Пусть моя жена ходит к обедне, сколько ей заблагорассудится. Я старый либерал, я буду уважать все ее затеи.

Но господин Дакс сам претендовал на звание человека широких взглядов.

– Я больше, чем кто бы то ни было, уважаю, друг мой, то, что достойно уважения. Но вы увидите ее ханжество, которое послужит хорошим испытанием для вашего терпения. Я счел бы себя недобросовестным, не предупредив вас об этом…

Госпожа Дакс от злости даже положила вилку, чтоб более демонстративно пожать плечами. Доктор обеспокоился и постарался умилостивить ее:

– Ну, ну, госпожа Дакс, не сердитесь. Видите ли, когда все будут думать так, как я, вопросы веры не будут никого занимать!

Госпожа Дакс резко и ясно сформулировала:

– Друг мой, вы говорите, как по писаному. Но когда все будут рассуждать, как вы, тогда не будет больше глупцов, а это время еще не слишком близко. Вы человек достаточно развитой, чтоб обходиться без веры, а я – хоть и дура, и не образованная – тоже в душе обхожусь кое-как без нее. Но вы женитесь на девушке, которая еще слишком молода, чтоб здраво рассуждать; поверьте мне, позвольте ей ходить к исповеди: это избавит вас от целой кучи хлопот.

Барышня Дакс, опустив голову, молчала. Кроме того, никто не интересовался, что она могла бы об этом сказать.

– Каких бы лет ни была женщина, – отрезал господин Дакс, – она всегда почти настолько слаба рассудком, что нуждается в опекуне. Но у нее есть муж, который исполняет эту обязанность. Что же касается лживых ханжей, то они являются элементом вредным и, кроме того, унижают человеческое достоинство. Баррье, я не советовал бы такому серьезному человеку, как вы… – Господин Дакс принципиально не давал никому советов. – Но я на двадцать пять лет старше вас, и у меня есть тяжело доставшийся мне опыт супружеской жизни. Так вот! Будьте уверены, вы узнаете семейное счастье только в том случае, если воспитаете ум вашей жены и поднимете ее до себя. Она не хуже и не лучше всякой другой. Сотворите ее по образу и подобию своему. Будьте терпеливы и тверды.

Господин Габриэль Баррье согласился с ним, серьезно кивнув головой.

– Послушайте! – воскликнула госпожа Дакс. – Голубчик мой, женщина может быть такой и этакой, но изменить ее невозможно. Ваша жена такова, какова она есть: не слишком лукавая, довольно мягкая, но честная и хорошо воспитанная – воспитанная мною. Оставьте ее такой, какова она есть, и не мешайте ей жить спокойно. – Она бросила в сторону мужа презрительный взгляд. – Только те, кто сами потерпели неудачу, лезут учить других!

Когда госпожа Дакс волновалась, то у нее, несмотря на двадцать лет, которые она прожила вдали от родного юга, появлялись провансальские интонации, какие-то намеки на прежний ее южный акцент, и они сообщали лионской речи, протяжной и певучей, неожиданную остроту.

– Будьте спокойны, госпожа Дакс, – поторопился сказать доктор Баррье, – мы с Алисой прекрасно уживемся, и я готов держать пари на ваше путешествие в Швейцарию, что она будет совершенно исключительной хозяйкой.

Он остановился, чтоб окинуть льстивым взглядом сначала госпожу Дакс, потом господина Дакса, и закончил:

– У нее есть от кого унаследовать. Умиротворенные и принимая эту фразу каждый на свой счет, муж и жена более или менее успокоились.

Съели мороженое с вишнями, персики и громадные груши дюшес, которые в это самое утро прибыли из Италии, – подарок миланского компаньона. Лионская буржуазия умеет хорошо поесть. И обед кончился.

Пить кофе отправились в гостиную. Госпожа Дакс шла впереди, опираясь на предупредительно предложенную ей руку будущего зятя; за ним шел господин Дакс, положив руку на плечо Бернара; позади всех шла барышня Дакс.

VIII

– Алиса, сыграй что-нибудь, – распорядилась госпожа Дакс.

Алиса послушно села за рояль.

– Сигару, папаша Дакс, – предложил доктор. – Мы покурим в соседней комнате, под звуки какой-нибудь песенки.

Госпожа Дакс не терпела табачного дыма в гостиной.

Таким образом они разбились на две группы; они разбивались на две группы всякий вечер: женщины со своим роялем или рукоделием – здесь; мужчины с сигарой и коньяком – там, – совсем по-турецки: гаремлик и селямлик.[9] Так коротали вечера – по-мусульмански, если можно так выразиться, – часов до одиннадцати и позже. И только незадолго до прощания обе группы соединялись, чтоб поболтать, а потом церемонно проститься.

– Мадемуазель Алиса, – крикнул жених, закрывая дверь, – я весь превратился в слух. Что-нибудь веселенькое, хорошо?

Барышня Дакс стала перебирать ноты на этажерке. Там было не слишком много веселых пьес. Больше всего было романсов, арий из опер, отдельных избранных отрывков, медленных вальсов, – сентиментальной музыки. Классической музыки не было вовсе: семейство Дакс не любило классической музыки, и сама барышня Дакс предпочитала удобопонятные мелодии, «арии».

…Что-нибудь веселое? Барышня Дакс колебалась между галопом из «Миньоны»[10] и вальсом, так называемым «valse brillante»,[11] чье заглавие терялось среди завитков и росчерков: «Некогда или вечно». Но внезапно она остановила свой выбор на фантазии из «Мушкетеров в монастыре»,[12] которую она как раз разучивала в течение последней недели. Раздались звуки рояля.

Она недурно играла, барышня Дакс: приятный удар, осмысленная игра. Нет еще чувства, но нечто такое, что может стать чем-то когда-нибудь.

И полились арпеджио…

Рояль замолк. Во внезапно наступившей тишине барышня Дакс услышала через дверь голос своего жениха, громко и убежденно оканчивавшего фразу:

– Поймите, папаша, врач может менять место своего приема в районе полутора километров. Таким образом можно потерять только мнимых больных, а у меня на улице Президента Карно их нет, вернее сказать, их недостаточно много.

Голос внезапно замолк. Господин Баррье заметил, что музыка прекратилась. Он захлопал в ладоши с некоторым опозданием.

– Браво! Браво! Пожалуйста еще! Что-нибудь!

Барышня Дакс неподвижно сидела в задумчивости перед «Мушкетерами в монастыре»; руки ее были вялы, пальцы лежали на клавишах последнего аккорда.

– Ну? – резко сказала госпожа Дакс. – Другую пьесу?

Барышня Дакс кашлянула два раза и прошептала:

– Было бы куда приятнее, если бы мы сидели вечером в гостиной все вместе.

– Ты нездорова! – прикрикнула госпожа Дакс и дернула плечами. – Ты хочешь помешать им курить?

В десять часов господа Дакс и Баррье вернулись в гостиную. Доктор взглянул на часы.

– Пора попрощаться, – сказал он. – Завтра у вас будет трудный денек со всеми сборами к отъезду. Кроме того, порядочным людям время спать.

– Да, – сказал господин Дакс.

Он каждое утро уходил из дому в контору еще до семи часов и не любил долго засиживаться.

– Послушать вас, – огрызнулась госпожа Дакс, – так мы должны были бы ложиться каждый день с курами!

– Сегодня, – примиряюще вступился господин Баррье, – не такой день, как всегда: послезавтра вы уезжаете в Сен-Сepr. Госпожа Дакс, подумайте о сундуках!

Госпожа Дакс посмотрела на свою дочь, которая молчала в присутствии жениха.

– И то, у меня ведь только эта мечтательница помощницей.

Доктор Баррье взял в левую руку цилиндр:

– Завтра, – сказал он, – я должен ехать на консилиум в Тарар и возвращусь только с последним поездом. Но послезавтра я буду на вокзале, чтобы проститься с вами.

– Зачем? – сказал господин Дакс. – Попрощайтесь с ними теперь же. К чему вам беспокоиться как раз во время приема!

– Это верно, я смогу вырваться только на минуту.

– Ни к чему. Не приезжайте на вокзал.

– Хорошо.

Барышня Дакс подумала, однако, что это было бы крайне поэтично: последний поцелуй на пороге вагона, который трогается, и рыдающий свисток, и белый платок, который лихорадочно бьется около занавески.

– Итак, – продолжал господин Баррье, – желаю вам счастливого пути, госпожа Дакс. Постарайтесь хорошенько воспользоваться летним отдыхом.

– О! Вы очень добры, друг мой, но какая мне выгода от этого отдыха? Я и так проживу. Прежде всего – здоровье Бернара.

– Ну конечно! Ты, Бернар, возвращайся со щеками не такими, как теперь!

Бернар, едва речь зашла о его здоровье, напустил на себя самый томный вид.

– И вам, мадемуазель Алиса, – сказал наконец доктор Баррье, – я тоже желаю счастливого пути.

Он поискал подходящую к обстоятельствам фразу, не нашел ее и повторил:

– Счастливого пути!

– Два месяца отсутствия, не о чем плакать, – заявил господин Дакс, сложив щеки в приличествующую случаю отеческую улыбку. – Мы назначим день свадьбы, когда Алиса возвратится из Швейцарии, а повенчавшись, вы успеете насмотреться друг на друга.

– О да! – подтвердила госпожа Дакс с кислым вздохом.

Барышня Дакс подала руку. Господин Баррье пожал ее, не попытавшись продлить теплого прикосновения. Потом, отвесив общий поклон:

– Счастливого пути, – сказал он в третий раз. Барышня Дакс стояла у окна своей комнаты. В тишине улицы ей хотелось расслышать удаляющиеся шаги жениха.

Но жених шел быстро: у него было свидание в Лондон-баре с хористочкой из Большого театра. Господин Баррье, человек положительный, не имел любовницы, но, будучи мужчиной, он иногда ходил к женщинам.

Барышня Дакс не услыхала ровно ничего и стала смотреть на звезды.

Часть вторая

I

Повыше городка Сен-Серг вьется красивая лесная дорога, приводящая на небольшую площадку, поросшую папоротником и расположенную на такой высоте, что кажется, будто она подвешена над вершинами елей. Это место называется Вышкой. Оно находится в двух шагах от домов и гостиницы, и даже больные, гуляя, заходят сюда; вид, открывающийся с этой возвышенности, более красив и более благороден, чем виды с самых знаменитых вершин. Во-первых, оттуда виден Юрский лес, чья густая листва спускается до самой Женевской равнины; дальше эта равнина и озеро, которые смеются и переливаются всеми цветами радуги, похожие на пейзаж Ватто; и дальше, на горизонте, как бледный призрак посреди солнечного сада, высится гора Гре в снежном саване.

Стояло утро. Барышня Дакс, которой было позволено гулять одной до десяти часов, большими шагами поднималась к зеленой возвышенности. Она с жадностью пользовалась своей утренней свободой. Она любила влажную прохладу пробуждающихся лесов и еще ночной запах цветов, которые только что разбудило солнце, первые песни птиц, и, больше всего, одиночество.

В этот ранний час обитатели гостиницы еще спали или, не торопясь, пили какао и парное молоко.

Не видно слишком шикарных туристов, нет модных панам, нет зонтиков всех оттенков радуги на этих диких тропинках, которым пустынность придает столько очарования.

Барышня Дакс внезапно подумала, что она на самом деле свободна, как убежавшая из конюшни лошадка; что это продолжается ежедневно вот уже две недели; что мама, враждебно настроенная к кроватям гостиницы, как и ко всему, что не является ее собственностью, горько жаловалась, будто засыпает только на рассвете; что Бернар ни за что не пропустит случая побродить утром по коридорам, где можно подглядеть за женщинами в панталонах; короче говоря, что ни одно существо не мешает ее мечтам; что все к лучшему в этой лучшей из Швейцарий; и зная, что никто не услышит ее, она изо всех сил кинула гулкому эху громкий радостный крик – крик маленькой девочки.

Она почти бегом поднималась по крутой тропинке, нарочно зацепляя мокрые от росы папоротники.

Барышня Дакс почти уже дошла до Вышки, когда внезапно остановилась в крайнем смущении: место было занято. Какая-то несносная парочка заняла небольшую площадку.

Низкие ветви ели скрывали барышню Дакс. Она обдумывала, как бы уйти незамеченной. Но ею овладело любопытство к этим людям, еще более ранним птицам, чем она. Она смотрела, оставаясь незримой, она следила.

…Парочка, мужчина и женщина. Барышня Дакс не знала их. Мужчине могло быть лет двадцать пять, женщине лет двадцать или двадцать два. Быть может, она еще девушка… Да, по всей вероятности. Во всяком случае, они были красивой парой: оба тонкие, высокие и стройные, она белокурая, он почти брюнет. Молча стояли они рядом, не касаясь друг друга, и смотрели на озеро и гору.

Барышня Дакс разглядывала их, удивляясь, что не замечала их раньше. Они были элегантны, элегантны по-настоящему, просто. Он медленным движением снял фетровую шляпу и бросил ее назад, не поворачивая головы.

Там, в синей дали, смешивались прозрачные краски Альп и неба. Неведомая чета, красивая и благородная, четко рисовалась на сияющем горизонте.

Они не касались друг друга. Но стояли очень близко, так близко, что мало-помалу руки их соединились. Тогда некое любовное томление заставило их повернуться друг к другу. Барышня Дакс увидела два улыбающихся профиля: насмешливый и лукавый, мужественность которого усиливалась небольшими усиками, и чистый и смелый, на котором сиял такой синий взор, что его можно было бы принять за сапфир.

Их уста медленно сблизились. В тишине барышня Дакс услыхала буйное биение собственного сердца. Ее пронзило неведомое ощущение. Два силуэта внезапно слились в один. Белокурая головка склонилась на плечо мужчины. И пение птиц, казалось, стало еще сильнее и нежнее от этого долгого поцелуя.

II

Из всех дорог, которые вьются вокруг Сен-Серга, госпожа Дакс выносила только дорогу в Арзье, оттого что она была единственной, по ее словам, по которой можно идти пятнадцать минут не вспотев и не сопя, как альпинист. Что же касается лесных тропинок, о них не следовало даже заговаривать из-за ужей, которыми, наверное, кишмя кишит трава. Поэтому послеобеденные прогулки, которые совершались всем семейством, не знали недостатка в солнце, пыли и однообразии. Сама госпожа Дакс, устраивавшая их, не переставая, зевала, но они были необходимы для здоровья Бернара.

Вечером того же дня они возвращались с прогулки. Бернар, шагов на двадцать впереди, в ожидании встреч с дамами старался иметь вид молодого человека, который прогуливается один. Алиса шла рядом с матерью и молча обдумывала какую-то тайную мысль.

– С тобой очень приятно гулять, – внезапно заявила госпожа Дакс сварливым тоном. – Вот уже час, как ты не сказала ни слова.

Барышня Дакс, пробужденная от своих мечтаний, оторвала взгляд от темных елей, видневшихся на дальних холмах.

– Что за пытка! – Госпожа Дакс любила произносить монологи и только формы ради спрашивала мнения дочери. – Что за пытка! Еще полтора месяца такой жизни без всякого дела! Бог знает что делается дома, пока я здесь!

Барышня Дакс чуть заметным движением дала понять, что ей это неизвестно.

– Слушай, – продолжала госпожа Дакс, – тридцатого сентября приходится на понедельник? Алиса!

– Да…

– Ты говоришь да, а на самом деле, конечно, не знаешь! О! Весело будет с тобой твоему мужу, нечего сказать!.. Пятница. Значит, мы сможем выехать двадцать девятого, чтоб не быть в дороге несчастливый день. Мы выиграем таким образом двадцать четыре часа и дадим урок терпимости твоему отцу.

Почтальон шел из городка и переходил через дорогу. Увидав Бернара, он остановился и стал рыться в сумке.

– Разве сегодня понедельник? – спросила госпожа Дакс, ускорив шаги.

Господин Дакс, точный в излияниях чувств, как и в делах, писал письма жене один раз в неделю, в определенный день.

И точно, был понедельник. Бернар бежал с письмом. Госпожа Дакс поискала глазами подходящее для чтения место. Около дороги стояла каменная скамья. Госпожа Дакс уселась на нее и вынула из шляпы шпильку, чтоб вскрыть конверт. Алиса и Бернар слушали, стоя перед ней. Таков был установленный церемониал.

«Друг мой.

В Лионе все по-старому. Я думаю, у вас не так жарко, как здесь. Я все надеялся урвать дня два, чтоб приехать на этой неделе к вам, но я предвижу, что сделать этого не удастся. Работы становится все больше. Я, однако, не жалуюсь, даже наоборот. Я работаю, а вы отдыхаете: всякому по силам его.

Кстати: я попрошу вас исполнить ради меня одну светскую обязанность, не слишком, впрочем, трудную. Речь идет о визите, который я попрошу вас сделать лицу, проживающему, как кажется, недалеко от вашего пансионата. Вы слышали от меня не раз имя г-на Терриана, купца из Марселя. У него с нами крупные дела; он вполне порядочный человек, и я очень уважаю его. Я виделся с ним вчера, он был проездом в Лионе. Его жена, как он мне сказал, проживает сейчас в Сен-Серге. Мне кажется, правда, что они живут отдельно, оттого что не сходятся характерами. Тем не менее они люди вполне достойные уважения – и жена, и муж. Не будет ничего дурного, если вы навестите эту даму. Прошу вас сделать это. Терриану это доставит удовольствие, а меня вы этим очень обяжете.

До свидания, дорогая моя, поцелуйте за меня детей и позаботьтесь о здоровье Бернара. Баррье, которого я вижу ежедневно, вспоминает вас и кланяется вам, равно как и своей невесте.

Ваш преданный вам муж

Дакс».

– Это все? – спросила барышня Дакс.

– Конечно, все. Чего тебе нужно еще?

Госпожа Дакс сложила письмо, водворила его на место в конверт и отправила в свой ридикюль.

– Еще одно мученье! Господь милосердный!.. Алиса, мы пойдем туда завтра в три часа.

– Как? Я тоже?

– Конечно, и ты. Неужели ты воображаешь, будто я пойду одна к этой даме, которую я вовсе не знаю? Если бы у тебя была хоть капля любви ко мне, тебе показалось бы вполне естественным сопровождать свою мать и разделить с нею ее неприятные обязанности. Но нет!.. О! Ты доставишь-таки удовольствие своему мужу!

III

Стоя перед решеткой дома госпожи Терриан, госпожа Дакс, прежде чем позвонить, оглядела его испытующим взглядом.

Решетка была неважная, но красиво увитая жимолостью. Обширная лужайка, обсаженная лиственницами, отделяла дом от дороги.

Дом был едва виден из-за больших развесистых деревьев, но приблизительное представление о нем можно было составить: низкий прямой фасад, без башенок, без колоколенок, без каких бы то ни было острых выступов; фасад из простого крашеного дерева цвета темного кармина, на котором ясно выступало зеленое кружево лиственниц, и много, очень много окон, больших окон без ставен, тесно посаженных одно подле другого.

«Казарма», – решила госпожа Дакс, которая питала слабость к дачкам на морских купаниях.

Она потянула за кольцо звонка на цепочке, поднялся настоящий трезвон: зазвонила добрая дюжина скрытых среди жимолости колокольчиков.

Госпожа Дакс пожала плечами. Над решеткой виднелись железные буквы названия виллы: Кошкин дом.

«Казарма, или сумасшедший дом»…

Впрочем, госпожа Дакс несколько изменила свое первоначальное суждение, когда появился слуга в желтом жилете.

Подъезд – шесть растрескавшихся ступеней с травой в каждой расщелине (наверняка, эту траву растят нарочно!); передняя совершенно необъятных размеров и без всякой мебели; маленькая гостиная, на полу белые циновки, по стенам персидские ткани, большая гостиная с такими же циновками и такими же тканями; средних размеров гостиная – те же циновки, те же ткани. Повсюду плетеная мебель – стулья, кресла, столы, столики, табуреты, глубокие кресла, столики для чтения, шезлонги. И подушки, подушки всех размеров, всех форм, всех цветов: шелковые, бархатные, батистовые, парчовые, кружевные, вышитые, меховые, из восточных ковров и из китайской плетенки – грудами, штабелями, кучами. Они лежат на мебели и под ней, на циновках и вдоль стен – повсюду, и, кроме того, скрипки, гитары, альты, мандолины, виолончели, два концертных рояля, орган. И ничего больше – ни одной безделушки.

Госпожа Дакс и барышня Дакс медленно продвигаются, первая смотрит вокруг презрительно, вторая изумленно, – подушки мешают идти.

Хотя на окнах нет ставен, в комнатах темновато из-за приспущенных от солнца штор. У окон нет ставен, зато есть небольшие деревянные решетки, доходящие до середины окна, – как в турецких городах. Кроме того, высокие потолки выкрашены в какой-то темный цвет: с трудом можно различить балки и перекладины.

Госпожа Дакс и барышня Дакс дошли до порога третьей гостиной средних размеров.

В глубоком кресле кто-то шевельнулся, три-четыре подушки падают. Лежавшая в нем женщина поднимается одним прыжком и идет навстречу гостьям. Она так стройна, что ее можно было бы принять за молодую девушку, не будь ее волосы совсем седыми, как серебро.

– Госпожа Дакс, не так ли? Я госпожа Терриан. Муж предупредил меня о вашем визите. Очень рада познакомиться. Садитесь здесь, хотите? Это кресло очень удобно.

Она поворачивается к кому-то, кто стоит позади нее:

– Позвольте вам представить, сударыня, – мой сын Жильбер.

Госпожа Дакс вспоминает, что у нее есть дочь, она тоже представляет:

– Моя дочь Алиса.

Все садятся. Разглядывают друг друга.

Господин Жильбер Терриан не слишком красив. Ему лет двадцать-двадцать пять, у него прекрасные черные глаза, но сам он слишком невзрачен, слишком костляв, слишком тщедушен. Убогий, по правде сказать – он сильно хромает. Алиса Дакс, хорошо сложенная, здоровая, крепкая, является полной противоположностью ему.

– О! Какая красивая у вас дочь, сударыня, – восторженно восклицает госпожа Терриан. – Садитесь поближе ко мне, деточка.

Госпожа Терриан говорит звонким голосом, интонации у нее часто совсем детские. Алиса покорно приближается к ней.

– Сюда, сюда, на мое кресло, здесь хватит места на двоих, уверяю вас.

Госпожа Терриан улыбается. Она кажется бесконечно доброй, когда улыбается.

– Как вы счастливы, сударыня, что у вас такая дочь – цветущая, здоровая! Знаете, этот мальчик составляет предмет мучений для меня: он болен, его нервы в самом плачевном состоянии; ему необходим отдых, покой. И ничто не причиняет ему такого вреда, как его проклятая музыка: и все же он сочиняет ее день и ночь.

– О! – произносит госпожа Дакс самым любезным тоном, на какой она способна, – ваш сын музыкант?

– Увы, нет, сударыня, – протестует, улыбаясь, господин Жильбер Терриан. – Разве что музыкантишка!..

Он улыбается совсем как его мать, и у него тот же ласковый взгляд. Они вообще очень похожи. Она тоже совсем не красива.

Завязывается разговор.

– Вы давно уже здесь? – спрашивает госпожа Дакс.

– Скоро два месяца, и, вероятно, пробудем всю зиму.

– Всю зиму! – восклицает госпожа Дакс, ошеломленная. – Но вы замерзнете!

– Немного, быть может, но Жильберу хочется посмотреть на наши лиственницы под снегом.

– Сударыня, – заявляет Жильбер, – Швейцария – это страна, которую надо видеть зимой. Нужно быть снобом или мещанином, чтобы приезжать сюда только летом. Я даже не понимаю, как это мы очутились здесь теперь.

– Мы можем завтра же уехать, если тебе хочется.

– А Кармен, а Фужер?

– Мы расстанемся с ними. Мы прекрасно можем путешествовать одни.

– А моя опера?

– Верно, останемся.

Госпожа Терриан весело рассмеялась и повернулась к госпоже Дакс:

– Сударыня, мы оба должны казаться вам немного ненормальными. К тому же мой муж, вероятно, говорил вам об этом – про меня по крайней мере. Но что делать? Меня привязывает к жизни только мой сын, и я всегда делаю только то, что он хочет, и вовсе не думаю, разумно это или нет. Должна сказать, что и он тоже делает все то, что я хочу, даже когда это явная нелепица. И вот так-то мы любим друг друга самым смешным в мире образом. Мы настоящая влюбленная парочка.

Сын наклоняется к матери, она привычным движением протягивает руку, и он, словно в подтверждение, целует эту руку подчеркнуто долгим поцелуем.

Барышня Дакс не отрывает глаз от этой руки и от этих губ. Здесь как бы магнит, который притягивает ее душу.

Визит длится уже четверть часа: госпожа Дакс поднимается.

– Нет, нет! – запротестовала госпожа Терриан. – Если вы уйдете теперь, я приму это за личное оскорбление. Во-первых, у нас здесь живут двое наших друзей, с которыми я должна вас познакомить. Я не знаю, где они сейчас, но они придут. А во-вторых – время пить чай. Кроме того, я уверена, что вас не ждут никакие дела.

Госпожа Терриан подходит к самовару, который блестит рядом на накрытом к чаю столе.

– Главное, не подумайте, что мой чай похож на ту траву, которую подают в гостинице! О нет! Это чай для знатоков. Фужер присылает нам его из Пекина через дипломатического курьера.

Она останавливается, чтобы заварить чай ложечкой.

– Фужер – Бертран Фужер – это наш лучший друг. Я познакомлю вас с ним. Он так мил, что проводит с нами свой трехмесячный отпуск. Он секретарь посольства в Константинополе…

Она ставит на место свинцовую коробку с герметически закрывающейся крышкой.

– Вот и готово.

Потом она садится в шезлонг и обнимает за талию барышню Дакс.

– У нас здесь гостья, такая же молодая девушка, как вы, и как вы, очень красивая! Я уверена, что вы знаете ее по имени: мадемуазель Кармен де Ретц.

Барышня Дакс, страшно заинтересованная, спрашивает:

– Та, которая пишет книги?

– Да!.. Та, которая пишет книги. Она даже пишет здесь одну из своих книг: либретто той самой прославленной оперы, музыку к которой сочиняет мой сын.

Госпожа Дакс из вежливости выражает восхищение:

– Опера!.. И большая? Как она называется?

– Большущая опера! – говорит без тени улыбки госпожа Терриан. – Называется она «Дочери Лота». Правда, Жильбер говорит, что это сюжет не для почтенных мамаш! Тем хуже, я не пойду на премьеру. О, сударыня! Современные молодые люди очень смелы, они часто вгоняют в краску наши седины!

Молчание. Госпожа Дакс с некоторым беспокойством поглядывает на дочь.

– Наконец-то! – восклицает вдруг госпожа Терриан. – Вам не придется долго ждать, и чай как раз будет готов. Вот идет наша поэтесса и с ней Фужер.

Действительно, дверь отворяется. И на пороге появляются рука об руку белокурая девушка с дерзким профилем и молодой человек с почти черными волосами, с ласковыми и насмешливыми глазами.

И барышня Дакс в испуге кусает губы, чтоб не вскрикнуть: она узнает их – образ этой четы глубоко запечатлен в ее памяти. Это их она видела вчера на Вышке, обнявшихся, сливших губы в поцелуе.

IV

Барышня Дакс, девушка достаточно осведомленная во всем, что касается реальной жизни, знала прекрасно, что поцелуи – это разменная монета в здешней юдоли. Но ее несколько прямолинейный ум разделял их на две категории: категорию законную, к которой относятся поцелуи семейные и супружеские, и категорию скандальную, которая обнимает все те ужасные поцелуи, которыми обмениваются легкомысленные молодые люди и скверные женщины – накрашенные женщины, которых иногда встречаешь в колясках бирюзового цвета. Но поцелуй, которым обменялись Бертран Фужер, дипломат, и Кармен де Ретц, знаменитая женщина, не подходил ни под ту, ни под другую категорию. И барышня Дакс была смущена, сбита с толку.

Тем временем Бертран Фужер поклонился госпоже Дакс со светской любезностью, от которой за версту веяло дипломатическим корпусом, а Кармен де Ретц сделала полуреверанс, немного романтический, казавшийся от этого еще более вежливым.

Потом оба приблизились к барышне Дакс, которая не спускала с них глаз. Она находила их обоих еще прекраснее, чем они показались ей на Вышке. Кармен де Ретц в самом деле была очень красива: волосы всех оттенков золота, глаза, как синеватые угли, и какая-то решительность и смелость в выражении лица, которые делали крайне современным ее почти античной правильности черты. Что касается Бертрана Фужера, он пленял тем легким изяществом ума, которое процветало во времена вельмож и маленьких аббатов, – казалось, будто на нем надет не пиджак, а камзол. Он казался героем романа. Барышня Дакс должна была сознаться в этом. И хотя из них обоих Кармен де Ретц, автор «Дочерей Лота» и «Не зная почему», была, без сомнения, личностью более значительной, барышня Дакс больше смотрела на Бертрана Фужера.

Он сел рядом с нею, а Кармен де Ретц начала разливать чай. Госпожа Терриан продолжала вести разговор с госпожой Дакс и сообщила ей секрет приготовления настоящего турецкого кофе. Алиса слушала Фужера, который сидел у ее ног на груде подушек.

Он не говорил ничего особенного. Это были те приятные банальности, которые всякий молодой человек считает своим долгом говорить всякой барышне при первой встрече. Но Фужер произносил самые ужасные пошлости со вкусом, сдабривая их неожиданными блестками остроумия и умело составляя самые благопристойные фразы из слов, которые вовсе не были столь благопристойны.

Барышня Дакс, не избалованная вниманием, восторгалась и дивилась. Она чувствовала себя уверенно: в голосе Фужера, как бы ласков он ни был, все время проскальзывали легкомысленные и насмешливые интонации, как бы побуждавшие не вдаваться в обман.

Госпожа Терриан сделала глоток и поморщилась.

– Перестоялся!.. Вот что значит ждать опоздавших. Где вы оба пропадали?

Фужер объяснил:

– Нашей музе захотелось искать вдохновения на какой-нибудь подлинно девственной вершине. Мне, прозаику, это желание показалось, с позволения сказать, нелепым. Я лично стал бы писать здесь «Дочерей Лота» за закрытыми ставнями. Тем не менее мы взобрались на Фрюнтьер де Нион. Тысяча триста тридцать шесть метров над уровнем моря во время отлива! Но там, наверху, сердца наши наполнились скорбью и тоской: там была целая куча гельветов,[13] животных и туристов.

Госпожа Терриан засмеялась и запротестовала:

– Фужер! Что бы вам стоило в вашем перечислении поставить животных после людей?

– Но я именно так и поступаю: я сказал, целая куча гельветов, животных и туристов. Не станете же вы утверждать, будто туристы отличаются от животных низшего порядка? Гнусное стадо баранов, которых, как плеть, гоняет повсюду их снобизм! Сударыня, – обратился он к госпоже Дакс, резко повернувшись на куче подушек, – сударыня, разрешите мне выразить вам, которых жизнь в гостинице обрекает на общение с означенными баранами, мое искреннее соболезнование.

– Но…

– Все так, как я сказал. Вы изволите проживать у кальвинистов или у кек-уокистов?

Госпожа Терриан сочла своею обязанностью дать пояснение:

– Этот полоумный называет так – я предпочитаю не искать причин – две небольшие гостиницы в Сен-Серге: пансионат Бротт и пансионат Калури.

– Мы живем в Гранд-Отеле, выше поселка, – заявила с вполне простительным тщеславием госпожа Дакс.

Бертран Фужер преклонил голову.

– Поздравляю вас, сударыня, насколько это в моих скромных силах. Вы таким образом спаслись от общего стола, где все называют друг друга уменьшительными именами раньше, чем пройдет три недели. И что за стол, что за семейства в этой благословенной стране! В пансионате кальвинистов, который стыдится так называться и принял, неведомо почему, прозвище «Бротт»…

– Это фамилия владелицы, – вставил Жильбер Терриан, невидный из-за органа.

– …Потерявшая стыд женщина, которая не стесняется поместить на вывеске свое имя, непорочное имя вдовицы по Господу! Да, сударыня, по Господу: в пансионате Бротт имя Господне чтят по женевскому обычаю. Там ни за что не приютят ни одной четы, если она не представит предварительно брачного свидетельства. Госпожа Бротт самолично совершает ночной обход, чтобы обнаружить или предупредить возможные скандальные истории; а в воскресенье все рояли запирают на ключ, чтоб уши Христовы не оскорбила светская музыка. Воистину, говорю я вам, таков пансионат кальвинистов, который невежественные люди называют «Бротт». Вы, сударыня, могли бы спасти там свою душу, и я не решусь сказать того же про пансионат Кек-уок. Оттого что здесь царят Купидон и Вакх. Хозяйка здесь чрезвычайно соблазнительная молодая женщина лет пятидесяти без малого, которая поправляет на ночь все мужские кровати в своей гостинице и предупредительность которой по отношению к постояльцам переходит пределы всякого вероятия. В пансионате Кек-уок не менее восьми совершенно темных коридоров и пяти потайных лестниц; у большинства комнат по два выхода, и все комнаты незаметно соединяются между собой. Госпожа Калури матерински печется о том, чтоб одинокие дамы не были слишком отделены от остальных, оттого что она опасается, как бы ночью им не сделалось страшно. И всякий день играет механический органчик, приглашающий всех кек-уокистов кек-уокировать. О, сударыня! Боюсь, что вы, безвестная обитательница международного Гранд-Отеля, гостиницы без специфического запаха и окраски, недостаточно цените ваше счастье!

Госпожа Дакс, немного смутившаяся, все же улыбнулась.

– И все-таки в Гранд-Отеле совсем не хорошо. Хуже всего прислуга.

– Гранд-Отель слишком уродлив, – отрезала Кармен де Ретц, которая присоединилась к своему прятавшемуся за органом музыканту. – Лет девять тому назад мы с отцом проводили здесь лето, и я помню чудесную площадку, поросшую елями, на которой эти идиоты выстроили свою гнусную семиэтажную махину. Теперь нет никакой возможности гулять в ту сторону: куда ни повернешься, повсюду торчит перед глазами длинный до бесконечности фасад Гранд-Отеля, такой уродливый, что может ночью присниться. Если б я знала это, Терриан, мы бы поехали в другое место писать наших «Дочерей».

Кармен де Ретц, чтоб удобнее было предавать проклятию Гранд-Отель, даже вышла на середину гостиной; она говорила с увлечением, заложив за спину руки, и ее поза была красива, хотя несколько театральна. Барышня Дакс впервые увидела ее вблизи, и ее поразили накрашенные губы и удлиненные глаза: было ясно видно, что по ним прошлись гримировальные карандаши, и так странно было видеть эту безукоризненной красоты девушку накрашенной! Барышне Дакс не было времени удивляться: Бертран Фужер, все еще продолжавший сидеть по-турецки на подушках у ее ног, иронически возразил поэтессе:

– Одиночество, чистый воздух горных вершин и широкие просторы – все это вам нужно для того, чтоб писать такие вещи, которые не решаются читать даже шепотом люди вроде меня?

Она презрительно пожала плечами:

– Я пишу, как чувствую, и мне наплевать на то, что думаете вы и разные мещане!

– Она анархистка, – чрезвычайно мягко попыталась извиниться за нее госпожа Терриан.

– Конечно, я анархистка. И я настоящая анархистка и всегда действую согласно моим убеждениям. Для меня не существует ни религии, ни законов, и так как я ни во что не верю, было бы глупо с моей стороны слушаться чего бы то ни было!

– Бросьте, – живо возразил Фужер, – наоборот, вы недавний приверженец нового культа: вы поклоняетесь богу красоты, ложному, как и всякий другой бог. И вы служите ему более слепо, чем какая-нибудь итальянка своей Мадонне: ваше искусство есть догмат, ваша поэзия – ритуал, и вы верите, как угольщик. Послушайте, я, законный отпрыск того самого мещанина, которого вы так презираете, я, буржуа, я, светский человек, я, дипломат – мерзость запустения! – я куда лучший анархист, чем вы, оттого что я не верю ни в какого бога, не больше верю в вашего бога, чем в его предшественников. Красота? Условность! Искусство? Фантасмагория! Поэзия? Вымысел! Любовь? Злоупотребление доверием!..

Он круто повернулся на груде подушек и с улыбкой взглянул на барышню Дакс. Она не смеялась. Она почти со страхом смотрела на него в упор. И внезапно отважилась совсем тихо прошептать:

– Неужели вы действительно ни во что не верите?

Он довольно долго молча смотрел на нее, и насмешливая улыбка исчезла с его лица. Наконец он ответил ей, еще тише, чем говорила она:

– Нет, это не так. Никогда не нужно принимать всерьез моих слов.

Он провел рукой по лбу, и барышня Дакс с восхищением посмотрела на его длинные тонкие пальцы; он уже успел снова принять обычный легкомысленный тон:

– Ну да, я верю во все пустяки, о которых шла речь, верю потому, что я сам поэт, художник и, само собой разумеется, влюбленный.

Он поднялся одним прыжком:

– Музыкант, музыки!

Но Жильбер Терриан не захотел играть.

V

– Эта госпожа Терриан, – решила госпожа Дакс, возвращаясь по пыльной дороге, которую она предпочитала лесам, – эта госпожа Терриан была бы славной женщиной, если б не балда ее сын, который двух слов связать не умеет, и пара этих ветрогонов, которых она подобрала неведомо где!

На западе садилось солнце. Небо цвета меди бледнело над снежными вершинами, и черное кружево елей походило на декорацию волшебного театра китайских теней.

– Почему, например, – госпожа Дакс продолжала свой монолог, – почему эта женщина живет отдельно от своего мужа? Очень может быть, что жизнь с ним была нелегка, но все мужья таковы, и порядочная женщина должна с этим примириться. Нет, здесь что-то другое: должно быть, он дурно вел себя. Тогда уж это вопрос собственного достоинства. Но, как бы то ни было, а она не права, разыгрывая одинокую женщину, как если б она была вдовой: это дурной тон.

В лесу, возвышавшемся над дорогой, позванивало запоздалое стадо, и клавесинные звуки колокольчиков мешались со скрипами ветра в ветвях.

– Они, должно быть, богаты, эти Террианы, – госпожа Дакс остановилась, чтоб поудобнее рассчитать, – они, должно быть, дорого платят за наем дома – он величиной с добрую церковь! И мебель у них, наверно, собственная, не говоря об этих нищих, которых они приютили. Я полагаю, что муж и жена произвели раздел имущества.

Сумерки сгущались. Влажный ветерок был насыщен лесными ароматами. Всякая ель, всякий куст папоротника, всякая травка были подобны сосудам, наполненным благовониями.

– Во всяком случае, – решила госпожа Дакс, – это знакомство не для нас. Здесь еще куда ни шло. Но в городе – благодарю покорно! Достаточно солидных людей, чтоб еще водиться со всякой богемой. Эти Террианы сделают ответный визит, и конец. Алиса, господи! Что это ты шагаешь, задрав голову, и не скажешь мне ни слова?

Барышня Дакс упорно смотрела на вершину Вышки, которая была виднее остальных. Золотистый сумрак, музыка ветра и колокольчиков, лесные ароматы – все это глубоко волновало ее, и она со странным и сладким чувством твердила про себя, что, быть может, если только ей удастся, она будет почти каждое утро встречаться там наверху или в каком-нибудь другом месте с теми, кого ее мать называла богемой.

VI

Барышня Дакс, как ей того и хотелось, часто виделась во время утренних прогулок с новыми друзьями.

Она продолжала уходить каждое утро, раньше чем просыпалась гостиница. Она даже жертвовала первым завтраком, чтобы раньше начать бродить по тропинкам, еще сохранившим запах ночи, под елями, отяжелевшими от росы, в каждой капле которой встающее солнце горело радугой. Случалось, по дороге барышня Дакс покупала у какого-нибудь гнавшего коров пастуха кувшин парного молока, пахнущего папоротником и тмином, или, не повстречав пастуха, философически оставалась голодной.

Главным пунктом ее программы было всегда первой добраться до места встречи, о котором было сговорено накануне, – до Вышки или до Бельведера, или до высокой, покрытой обломками скал площадки, которую называют Замком. Барышня Дакс по-детски мелочно выбирала место получше, чтоб усесться; потом она ждала.

Несмотря на все свое нетерпение, она из достоинства старалась не выказывать его. Она принимала рассеянный вид; глаза ее были прикованы к горному пейзажу, и только украдкой бросала она взгляды на тропинку, где сейчас должны мелькнуть среди зелени светлые зонтики Кармен де Ретц и госпожи Терриан.

Кармен де Ретц приходила не всегда; Жильбер Терриан, который никогда не выходил из дому, в трех случаях из четырех удерживал ее подле органа; и барышня Дакс была чрезвычайно удивлена тем, что «артисты» могут с таким упорством ежедневно работать. Госпожа Терриан, напротив, усердно совершала прогулки. Фужер почти всегда сопровождал ее. Он будто и на самом деле мало искал общества Кармен, и барышня Дакс никак не могла понять, что означал подсмотренный ею поцелуй.

Итак, они бывали втроем. Сначала они смотрели на альпийский пейзаж, потом медленно двигались в путь, не слишком далеко. Фужер всегда умел отыскать поблизости очаровательное и совершенно неизвестное местечко, скрытое от солнца навесом елей. И, усевшись на сухом мху или среди папоротников, они начинали дружескую беседу.

Барышня Дакс скоро совсем приручилась, сворачивалась клубочком у ног госпожи Терриан и ласково клала голову на платье своего друга. Она почти ничего не говорила. Она восторженно слушала: здесь никогда не говорили ни о политике, ни о расходах по хозяйству и никогда не ссорились.

Возвращаясь в гостиницу, барышня Дакс снова надевала ярмо семейства. Само собой разумеется, она даже не заикалась госпоже Дакс о том, как она проводит утро. И госпожа Дакс, пребывавшая в уверенности, что ее дочь продолжает блуждать в одиночестве по окрестным тропинкам, не брала обратно разрешения, данного ею в первый день по приезде.

VII

Однажды утром барышня Дакс, растянувшаяся у ног госпожи Терриан, спросила:

– Господин Фужер, вы живете в Константинополе, скажите мне: там действительно очень красиво?

Барышня Дакс, которую робость сковывала в присутствии отца, матери и жениха, без всякого страха решалась задавать вопросы своим друзьям из Кошкина дома.

– Константинополь? Нет, он не очень красив, вовсе не красив, хуже того.

Бертран Фужер, опираясь на ветвь лиственницы, внимательно разглядывал голубой дымок от своей папироски, в котором, быть может, ему виделись все пятьсот мечетей Стамбула, с минаретами, торчащими, как копья. Не поняв ответа, Алиса повторила за ним:

– Хуже того?

Фужер указательным пальцем стряхнул пепел, потом посмотрел на девушку, лежавшую на земле:

– Хуже того. Скорее красив, чем очень красив. Красив строгой и суровой красотой, которой вам не понять.

Господин Дакс и госпожа Дакс очень часто осаживали свою дочь такими же фразами. «Тебе этого не понять» было на Парковой улице лейтмотивом барышни Дакс, и этот лейтмотив, повторяемый сто раз в день, стал действовать на ее самолюбие, как уколы раскаленными булавками.

Но здесь голос Фужера нисколько не был оскорбителен. Как всегда, он был ласков и чарующ. Барышня Дакс почувствовала, что речь шла и в самом деле о вещах слишком сложных и недоступных пониманию маленьких девочек. И так как Фужер все-таки любезно пытался разъяснить свою мысль, она с благодарностью внимательно и прилежно стала слушать его.

– Во-первых, там страшная грязь. Вообразите город без тротуаров и без мостовых, без канализации, без дорог, почти без освещения. Улицы кривые, узкие, заваленные отбросами и покрытые грязью на целый фут. Вам это нравится?

Она подняла брови, не вполне еще поверив ему.

– Кроме того, там все разрушено. Каменные строения покрыты трещинами и насквозь прокоптели. Деревянные дома, осевшие, запущенные, развалившиеся, кажутся пьяными – как будто они не в состоянии стоять прямо. Повсюду мусор, развалины, ямы. Это не город, а кладбище. И в довершение этой тоски на каждом шагу попадаются маленькие садики, окаймляющие улицы, и эти сады не что иное, как семейные некрополи, кладбища. Турки любят жить подле своих покойников.

– Какой ужас!

– Если угодно. И город одинаков от одного конца до другого. Нет бульваров, нет улиц, нет набережных, нет памятников, – одни лишь мечети, большие груды серых камней, на которых насажены такие же серые купола. И их там несть числа. А над крышами белые минареты чередуются с черными кипарисами.

– Но это ужасно?

– Да. Не забудьте прибавить палящее солнце летом, не прекращающийся дождь зимой: грязь, липкая, как смола, высыхает только для того, чтоб превратиться в слепящую глаза пыль.

– И вы любите этот город?

Голос Фужера внезапно стал более тихим, более мечтательным и глухим:

– Да, я люблю его. Я люблю его больше, чем какой-либо другой город, больше, чем Неаполь, и больше, чем Венецию, больше, чем Париж. Стамбул, Стамбул… Вам не понять этого, маленькая Алиса, оттого что вы ничего не видели, кроме вашей умненькой и причесанной Франции или Швейцарии, как игрушечное стадо, приукрашенной лентами. И даже если б вы побывали там, вы увидели бы, что вы понимаете еще меньше, чем прежде. Я люблю ее, мою мертвую столицу, именно за то, что она мертва. Я люблю ее за могильную тишину и пустынность улиц, как улицы Помпеи! Я люблю ее за стаи ворон, все время каркающих среди кипарисов. Я люблю ее за молчаливые дома с решетками на окнах, дома, в которых неизвестно что делается; за ее суровые мечети – последний оплот и последнее прибежище последнего из богов, которому поклонялись люди; за все еще плотное покрывало, за которым женщины прячут свою красоту; за черную и гордую душу ее народа и за высокую византийскую стену, которая стоит до сих пор, окружает и охраняет ее от людей нашей расы, нашего века, – охраняет и от нашего безумия, нашей неврастении, нашей гангрены.

Он замолчал. Госпожа Терриан, опершись на колено и положив голову на руку, сбоку глядела на него с серьезным видом:

– Вы чудак, голубчик Фужер. Вы в самом деле верите во все то, что говорили сейчас?.. Или это только беллетристика?

Он не решился ответить и надул губы. Она отрезала:

– И верите, и не верите, правда? Я очень люблю вас, Фужер, но мне доставило бы большое удовольствие увидеть вас когда-нибудь искренним до конца.

Смеясь, он заупрямился:

– Милая госпожа Терриан, вы, значит, не верите в мою полную искренность, когда я говорю, что нежно люблю вас и Жильбера?

Она покачала головой:

– Ну да, да. Я сомневаюсь вовсе не в вашей привязанности к нам. У вас доброе сердце, я знаю. Но голова, голова! Вы совершенно лишены какой бы то ни было положительности. Вот теперь вы воспылали нежностью к вашему варварскому городу и даже растрогались. А пять минут назад вы и не думали о нем. И я прекрасно знаю, что, прежде чем возвратиться туда, вы не одну неделю проведете на бульварах, в театриках, у Максима, на Монмартре, если только не застрянете на добрый месяц в Ницце или Монте-Карло.

– Крайности сходятся.

– Вы осыпаете проклятиями бедную старенькую Европу и прогнившую цивилизацию. А сами – чистейший продукт той самой цивилизации, которую вы поносите! Как будто вы не сходили с ума от всего, что ни есть худшего из ее порождений, – декадентских стихов, коктейлей, загадочных женщин и самоанализа!.. Послушайте, послушайте. – Она воодушевилась и встала на ноги, приглаживая свои красивые, белые как снег волосы: – Я заранее жалею, от всего сердца жалею ту женщину, которая соблазнится вашими ласковыми глазами…

Он весело расхохотался:

– Вы знаете, их было немало.

– Та-та-та! Я говорю не про них. Несчастье заключается в том, что когда придет та, о которой я говорю, – чистая, наивная, искренняя, та, которая будет верить, что это и есть настоящее, – вы, голубчик Фужер, как дурак, сунете ее в один мешок со всеми другими и похороните в общей могиле.

Он внезапно приложил палец к губам и испуганно оборвал ее:

– Господи, Боже мой! Да замолчите же; этим вы еще помешаете мадемуазель Дакс влюбиться в меня!

Барышня Дакс, раскрасневшаяся, смеялась от всего сердца.

VIII

В другой раз, под елями, над Нионской дорогой, говорили о любви.

Погода стаяла пасмурная. Небо было пепельного цвета, и если дождь не шел, то каждую минуту мог пойти.

Однако Фужер и госпожа Терриан не обманули и пришли в условленное накануне место.

– Мы не хотели обмануть вас и заставить ждать понапрасну, – крикнула госпожа Терриан, едва завидев барышню Дакс, – но если сейчас пойдет дождь – вы будете всему виною, будете лечить меня от простуды!

Фужер с кислым видом разглядывал пейзаж: ельник по скату, долину внизу и озеро под покровом тумана:

– Все это отвратительно!

– На днях, – заметила барышня Дакс, – вы говорили, что любите дождь.

– Не в этой розовой и голубой стране. Всякое зрелище должно быть цельным. Вот в Лионе, там я люблю дождь. В Лионе, где серые мостовые обрамляют высокие дома цвета тумана. Дождь у себя дома на этих узких и суровых улицах, обрамленных зданиями, которые можно принять за монастыри. В дождь, когда легкий шум падающих капель заглушает и ослабляет все остальные звуки, лучше слышно, как звонят монастырские колокола.

– Но Лион нестерпимо уныл в дождливые дни!

– О да! Еще более уныл, чем какое-нибудь другое место! Но унылость его прекрасна, гармонична. А это!..

Он пожал плечами, повернулся спиной к пейзажу и достал из кармана книгу:

– Я окончательно сделаюсь бесформенным поэтом от вида этой размалеванной Швейцарии.

Барышня Дакс рассматривала книгу Фужера – совсем маленькую книжечку с красным обрезом, в мягком переплете красной кожи:

– На вас, верно, напало сегодня благочестие, господин Фужер! Скажите, это ваш молитвенник?

– Гм! Боюсь что нет, – вздохнула госпожа Терриан. Она наклонилась, чтоб взглянуть на заглавие книги:

– А! Переписка Леспинасс?[14] Я не подозревала в вас такой любви к классикам.

Он возмутился:

– Классики? Что значит классики? Для меня существуют в литературе только два направления – хорошее и плохое; к плохому относятся те люди, которые писали только чтобы чернила изводить; к хорошему относятся те, которые имели что сказать, те, кто в слова свои вложили мысли, – как можно больше мыслей и как можно меньше слов. Так называемая Леспинасс принадлежала к этим последним, ручаюсь вам. Вы можете представить себе, что когда она писала тому, о ком грезила всю ночь, то делала это не из празднословия.

– Неужели? – ребячливо спросила госпожа Терриан. – А отчего это должно было быть так, голубчик Фужер?

Он был страшно шокирован и ответил ей уничтожающим взглядом:

– Бесстыдная женщина! Взгляните на эту девственницу, которую вгоняет в краску свобода ваших речей!. И слушайте, это будет получше, чем те ужасные вещи, которые вы говорите.

Он раскрыл книгу в отмеченном месте:

Одиннадцать часов вечера, 1774.

Боже мой! Как недолго я вас видела, как нехорошо я вас видела сегодня, и как мне тяжело, что я не знаю, где вы сейчас! Как все меняет и как волнует любовь! То «я», о котором говорит Фенелон, только химера: я определенно чувствую, что я больше не я. Я стала вами; и для этого мне не нужно приносить никакой жертвы. Ваша польза, ваши привязанности, ваше счастье, ваши наслаждения, все они стали моим «я», которое мне так дорого; все прочее мне чуждо.

Он перелистнул несколько страниц.

…Подумать только, что я могла бы обедать с вами завтра, что я могла бы видеть вас сегодня вечером. Будьте добры, будьте щедры; отдавайте мне всякое мгновение, которое не занято у вас удовольствиями или делами. Я хочу, я должна занимать место сейчас за ними; если я требую слишком многого, не сердитесь за мое желание. Вы превосходно отгадали сегодня утром: мне нужен был ваш ответ, а не моя книга. Я хотела бы отказаться навсегда от всех книг, как уже написанных, так и тех, которые когда-либо напишут, если б это могло доставить мне уверенность, что я буду ежедневно получать от вас письмо! Вот что мне хотелось бы читать: вас я хотела бы видеть и слышать без конца. Друг мой, я люблю вас.

Он остановился и вызывающе взглянул на госпожу Терриан.

Она покачала головой не без уважения.

– Я знаю и ценю эту книгу. И все же, дорогой Фужер, нечего сказать, хорошее чтение для молодой девушки.

Барышня Дакс, полулежавшая на траве, положив голову на руку, слушала с увлечением. Фужер стал читать дальше:

Друг мой, я больна, люблю вас и жду.

– Вот, пожалуй, самое прекрасное, самое пылкое и самое точное письмо, которое когда-либо было написано. Прекрасное, как объятие и как теорема! И это письмо, написанное в смертный час, плачет беззвучно, как надгробный памятник:

Я хотела бы знать, какая будет ваша судьба, я хотела бы, чтоб вы были счастливы. Я получила ваше письмо в час дня, у меня был сильный жар. Я не в силах рассказать вам, каких трудов и сколько времени стоило мне прочесть его; я не хотела откладывать на сегодня, и я почти обезумела. Я жду вестей от вас сегодня вечером. Прощайте, друг мой. Если я вернусь к жизни, я буду счастлива отдать ее всю любви к вам, – но уже поздно.

Он читал с увлечением. Голос его, ровный и спокойный вначале, сделался проникновенным, возбужденным, стал искренним, страстным и хриплым. И он резко оборвал чтение, произнеся последние слова, рыдающее и скорбное прощание умирающей. Потом он закрыл книгу и стоял молча, опустив глаза.

Барышня Дакс приподнялась, опираясь на одну руку, а другой взяла маленькую книжечку. Она внимательно осмотрела ее, потом открыла ее с особенным, почти религиозным почтением. Закладки были шелковые. Перед текстом были вклеены чистые страницы. Две такие страницы оказались склеенными – на них было написано несколько слов, которые, без сомнения, должны были оставаться тайной. Барышня Дакс скромно перевернула страницу и продолжала перелистывать книгу. Она искала последнее письмо, «написанное в смертный час». Возвышенные слова звенели в ее ушах: «Если я вернусь к жизни, я буду счастлива всю ее посвятить моей любви к вам». Всю фразу кто-то очертил и подчеркнул ногтем. Быть может, нежной руке было больно, когда она царапала бумагу… Барышня Дакс покраснела и закрыла книгу. Изящный переплет, казалось, хранил некую тайну.

Капли дождя шуршали в елях. Но густые ветви были подобны навесу. Дождь не мочил их.

Немного дрожащий голос барышни Дакс спросил:

– Кому писала эти письма барышня де Леспинасс?

Фужер поднял голову и расправил плечи:

– Кому? Праведное небо! Чему же вас учат в ваших пансионах?

– Фужер! – оборвала его госпожа Терриан.

– Черт возьми! Вы не находите возмутительным, что барышня на выданье не знает, кто такая Леспинасс? К счастью, я здесь и могу просветить ее. Итак, невинное мое дитятко, внемлите: Леспинасс – Жюли для мужчин – родилась не помню где и от кого, в самую лучшую пору осьмнадцатого столетия. Рождение ее, обильно оплаканное ее матерью и ее отцом, которые оба состояли в браке, но только не друг с другом, на всю жизнь легло на нее особенным проклятием. Приютившая ее сначала слепая и сварливая старая дева вскоре возненавидела ее, и с полным к тому «снованием: Жюли была очень красива, грациозна и чувствительна, – добродетели, которых ее благодетельница была совершенно лишена. Изгнанная, подобно монахине двадцатого века, она обосновалась у одного из своих друзей, некоего д'Аламбера, д'Аламбер – философ, математик и скромник – давно уже любил ее, хотя никогда не говорил ей об этом. Они стали любовниками.

– Фужер!

– Сударыня, от всей души хотел бы для вашего удовольствия, чтоб это было не так! Но истина вынуждает меня говорить правду. Кроме того, вам не о чем жалеть: история была бы менее интересна, не стань они, как я только что сказал, любовниками и если бы бедная Жюли, снисходившая порой к собственному сердцу, не снизошла один раз в жизни к благородному сердцу своего друга.

Барышня Дакс подняла брови:

– Почему же они не поженились?

– Это их дело, нас это не касается.

– Так, значит, она писала эти письма д'Аламберу?

– Конечно, нет! Имейте терпение. Ей незачем было писать д'Аламберу: она видела его каждый божий день, и так до самой смерти. Но однажды, весенним вечером, неосторожный д'Аламбер познакомил ее с маркизом де Мора; а этот маркиз де Мора был, бесспорно, самым соблазнительным вельможей во всей Испании. Они стали любовниками.

– Фужер, послушайте!

– Любовниками, сударыня. Леспинасс и Мора конечно, а не Мора и д'Аламбер. О! Я не говорю глупостей. И я даже могу поручиться мадемуазель Алисе, хоть и рискую очень удивить ее этим, что любовь господина де Мора и мадемуазель де Леспинасс была не только извинительной, но была действительно прекрасна, оттого что оба они любили горячо, искренне, пылко, преданно, были готовы на любую жертву, как немногие из законных супругов.

– Et te absolvo a peccatis tuis,[15] —провозгласила госпожа Терриан. – Не забудьте, голубчик Бертран, что вовсе не к Мора относились записочки де Леспинасс, перепечатанные в вашей книжке.

– Это правда! Совсем из головы вон! Вот куда заводит слишком большое увлечение! Значит, придется добавить еще третью главу к этому историческому роману. Однажды весенним вечером Жюли де Леспинасс повстречала маркиза де Мора и сразу воспылала страстью. Однажды осенним вечером она повстречала графа де Гибера и снова воспылала страстью. Не сердитесь на нее за это, мадемуазель Алиса; существуют женщины – вы узнаете это впоследствии, – сердца которых господь Бог не озаботился снабдить громоотводом. Они достойны не осуждения, а сожаления, потому что несколько громовых ударов не проходят безнаказанно. Бедная Жюли на собственном опыте имела несчастье убедиться в этом. Раздираемая двумя противоположными страстями, равно властными и могучими, снедаемая страхом, угрызениями совести, отчаянием, она провела всю свою жизнь в слезах и страданиях, и страдала так, что в конце концов умерла.

– Все это, – заключила госпожа Терриан, – произошло оттого, что, как вы сами сказали, они сделались любовниками. Если б они отказались от этой формальности, мадемуазель де Леспинасс вместо троих любовников имела бы троих друзей. Она спокойно могла бы любить всех троих, и все обошлось бы благополучно.

– Да, старый друг мой, если не принимать в расчет, что это было невозможно: человеческую нежность с достаточной полнотой выражает только один жест – открыть и закрыть объятия.

С еловых ветвей, отяжелевших от дождя, начали падать капли. Барышне Дакс, сидевшей опустив голову, капала за воротник целая струя воды, но она даже не вздрогнула.

– Вот и готово, дождь идет вовсю, – сказал Фужер. – Давайте спасаться, а то берегитесь потопа.

Они побежали.

IX

На высоко лежащей Замковой луговине барышня Дакс и госпожа Терриан сидели рядом.

Начинался сентябрь. Барышня Дакс грустно поглядывала на запад, по направлению к Лиону.

– Через две недели, – прошептала она, – я прошусь с вами.

Госпожа Терриан по-матерински обняла своего маленького друга:

– И вам действительно это будет горько, малютка? Да, вы кажетесь такой одинокой, как только мы расстаемся… Так, значит, вам очень грустно – там, у вас?

Барышня Дакс кивнула головой:

– Невесело.

Помолчав немного, она закончила свою мысль:

– Никто друг друга не любит.

Случайно барышня Дакс и госпожа Терриан были одни. Жильбер Терриан удержал Кармен де Ретц подле органа. На Фужера нашло нелюдимое настроение, и он один ушел на рассвете с книгой под мышкой.

– Сударыня, – спросила внезапно Алиса Дакс, – отчего вы разошлись с вашим мужем?

Госпожа Терриан, казалось, не нашла вопрос необычным.

– Оттого что он не любил меня, и я тоже не любила его.

– Ах вот как, – прошептала Алиса.

Как странно – она ждала именно такого ответа. И она продолжала испытующе разглядывать молодое лицо своего друга – молодое, несмотря на ореол седых волос.

– Мне кажется, – госпожа Терриан скорее думала вслух, чем говорила, – мне кажется, что моя история заинтересует вас. И я не думаю, чтоб она была дурным примером для вступающих в жизнь. В былое время старухи учили молодых девушек. Малютка моя, меня выдали замуж, когда мне было шестнадцать лет, но я была наивна, как если бы мне было не больше семи; все мои несчастья от этого и произошли. У моего отца были деловые сношения с господином Террианом – оба они были купцами в Марселе. Они подписали мой брачный контракт между двумя сделками по покупке масла или мыла. Мой отец не был дурным человеком Он посоветовался со мною: вероятно, он не пошел бы против моего желания. Но у меня не было желания: чтоб желать, нужно знать! А я, как поется в песне, не знала даже, для чего существует муж! И я согласилась. Мой жених присылал мне ежедневно белые розы и целовал по темным углам мои руки. Я была очень счастлива. Так продолжалось до самого свадебного вечера. На следующий день я чувствовала отвращение, возмущение, разбитость…

Она немного помолчала, погрузившись в воспоминания; губы ее были стиснуты, глаза остановились. И барышня Дакс, которая всей душой сочувствовала ей, тихонько гладила ее колено дрожащей рукой.

– Потом так продолжалось непрерывно в течение десяти лет. Я была женой делового человека, расчетливого и практичного во всем, в чьей голове не было места для пустых мечтаний. Я же оставалась все той же сентиментальной молодой девушкой, влюбленной в голубые мечты. И всякий день я слышала все те же политико-экономические теории вперемешку с пренебрежительными советами, каким образом следует держать прислугу. А ночами я подвергалась внезапному насилию – грубому, без ласки, которое меня отталкивало. Вспомните, Алиса, что в то время девушки в шестнадцать лет могли не знать ничего; я была невинна до самой брачной ночи! Подумайте, как я была смущена, как я была напугана! Вы, малютка, принадлежите другому времени; вы знаете более или менее все. Вы будете не так бояться и не так страдать. Но я страдала и боялась в течение десяти лет.

«Вы знаете все»… Барышня Дакс страшно покраснела и молча опустила голову. И теперь она слушала, опустив глаза.

– В течение десяти лет!.. В течение десяти лет я ежедневно терпела жгучую пытку ночей и тусклую пытку дней. Мною пренебрегали с утра до вечера, меня насиловали с вечера до утра! Ни разу, ни одного разу мой муж не удостоился заметить, что у меня такое же сердце, как у него, – больше, чем у него, что у меня есть сердце и разум. Увы, малютка, – тысячи и тысячи мужей на него похожи. Жены для них хозяйки или куртизанки. И, обеспечив им насущный хлеб в обмен на свободу и волю, они убеждены, что они в полном расчете с ними, даже с избытком. В сущности говоря, хозяйку, если не куртизанку, они даже начинают уважать; они удостаивают ее чести сделать из нее сотрудника, извлекают пользу из здравого ума женщины. Но никогда они не подумают об ее духовных запросах, о жажде нежности, которая таится в глубине всякой женской души, – как бы не так! У этих господ есть занятия поважнее!

Госпожа Терриан вдруг замолчала и долго смотрела на альпийский пейзаж, сладостно нежившийся в золотистой дымке.

– Как мне удалось вырваться на свободу? – снова заговорила она, отвечая на вопросительный взгляд барышни Дакс. – Благодаря моему сыну. Жильбер родился на второй год моего замужества. Он уже подрастал, любил меня, начинал становиться личностью, обнаруживая душевную теплоту и нежность. Я чувствовала, как он страдает и замыкается в себе при столкновении с вечно суровым отцом. Однажды я как-то сразу поняла, что обязана спасти его и спасти себя ради него. Я как сейчас помню этот день… понедельник. Было утро. Я надела шляпу и наняла извозчика; да, у меня не хватило терпения даже дождаться часа, когда мой муж возвращался из своей конторы. Он счел меня сумасшедшей, когда я без предисловий потребовала у него свободу и сына. О! Я так ясно помню его гневное с первых же моих слов лицо! Сейчас же вслед за тем он впал в ужасное бешенство, осыпал меня бранью и отказался исполнить мои требования. Я, разумеется, была готова к этому.

– Что же вы сделали?

– Тогда… Я знала, что у него есть любовница – как у всякого мужчины! Можете вообразить, как мало меня это трогало! Но это было оружием для меня. Я превратилась в шпионку – как ни страдала от этого моя гордость – и однажды накрыла их на месте преступления. Под угрозой бракоразводного процесса господин Терриан уступил. У него был какой-то детский страх перед тем, что в свете называют скандалом. При условии, что слова «раздельное жительство» даже не будут упомянуты, он согласился разъехаться со мной навсегда и отдал мне Жильбера. Он вообще не слишком любил его, оттого что у того одна нога короче другой. Во всей этой истории самым счастливым для меня обстоятельством было то, что я была достаточно богата, чтоб жить самостоятельно и дать воспитание моему сыну, ничего не клянча ни у кого. Маленькая Алиса, теперь мой сын сделался взрослым. Мы живем с ним вместе уже четырнадцать лет; мы свободны. И что же? В течение всех этих четырнадцати лет я ни на час, ни на мгновение не пожалела о своих прежних цепях и о том дне, когда я отважилась сбросить их!

Воцарилось долгое молчание. В голове барышни Дакс проносились нестройные обрывки мыслей, и она никак не могла связать их воедино. Наконец она с трудом заговорила:

– Все же, если бы ваш муж не согласился? Если б он не согласился отпустить вас? Вы не развелись бы с ним, не правда ли? Вы угрожали ему, но только затем, чтоб напугать его?

Госпожа Терриан удивилась:

– Я развелась бы с ним, конечно!

– О!..

– Вас это шокирует? – Госпожа Терриан поняла ее и улыбнулась. – Правда, я совсем позабыла, что вы очень благочестивы.

– А вы не благочестивы, сударыня?

– Ну да! Только не в такой степени, как вы. Но мне кажется, что ваша мать тоже далеко не такая верующая, как вы.

– Нет, – созналась барышня Дакс. – Она даже совсем неверующая. Она понемногу исполняет обряды, но и то только по привычке.

– А ваш отец протестант, кажется?

– Да.

– В таком случае единственной целью вашей матери, когда она старалась сделать вас благочестивой, было желание досадить мужу. Превосходно. Бедное дитя!

Подумайте только, как хорошо было бы, если б ваши родители развелись!

Барышню Дакс это предположение привело в ужас. Потом она уцепилась за довод, который казался ей чрезвычайно убедительным.

– Во всяком случае, вы ведь не вышли бы вторично замуж ради Жильбера!

– Вероятно, нет, – согласилась госпожа Терриан. – Зарока, во всяком случае, не дала бы. Оттого что никогда не следует думать о белом слоне. На свете существуют случайности, встречи, слабости, мягкая и нежная трава! Существует любовь, маленькая Алиса! Скажем так: к счастью, я так сильно люблю сына, что ни для какого другого чувства не нашлось бы места в моем сердце. Но не надо осуждать бедных женщин, которые не нашли счастья в браке, за то, что они пытаются сызнова строить свою жизнь.

Барышня Дакс возмутилась.

– Все-таки, менять мужей, как перчатки!..

– Оставьте, – решительно сказала госпожа Терриан, – это много лучше, чем оставаться подле того же мужа, не любя его, и трусливо сносить все, заглушая подушкой икоту отвращения и стыда. Увы, малютка, любовь проявляется в движениях, которые скорее некрасивы; но зато эта любовь – действительно по-настоящему прекрасная вещь, единственно прекрасная вещь. Уничтожьте любовь и оставьте движения – останется только грязная пародия, участие в которой должно бы вогнать в краску всякую честную женщину. Оставим это, у меня щеки начинают гореть при одной мысли об этом.

X

Госпожа Дакс проглотила чашку кофе и гримасой подчеркнула отвратительное качество этого отельного месива, которое так сильно отличалось от восхитительного напитка, создаваемого на Парковой улице по известным одной госпоже Дакс рецептам.

Потом, вся дыша презрением, она сделала знак сыну и дочери и встала из-за стола, чтобы перейти в гостиную, где ее ожидало рукоделие.

Таков был ежедневный ритуал. Между завтраком и прогулкой, ежедневно, госпожа Дакс проводила битых три часа за вязанием шерстяных чулок для бедных своего прихода. Будучи помешана на точности, она всегда выполняла этот неизменный акт в тот же промежуток времени, на том же стуле, который она неизменно ставила в тот же дальний угол гостиной, угол, защищенный от сквозняка. Сквозняков госпожа Дакс боялась ужасно. И хотя терраса была превосходно защищена от солнца навесом и там превосходно можно было работать, имея перед глазами прекраснейший из окрестных альпийских видов, госпожа Дакс предпочитала ей салон, защищенный от сквозняков.

Барышне Дакс больше нравилась терраса, зеленые переливы ближних лесов, дальних лугов, голубые разводы озера и кружево снегов на горизонте. Но приходилось оставаться подле кресла, сидя в котором вязала ее мать. Госпожа Дакс заботилась о здоровье своих детей еще больше, чем о собственном. Послушный и хитрый Бернар во время этого трехчасового заточения демонстративно повторял уроки. Алиса пыталась упражняться на рояле, перелистывала валявшиеся на столе иллюстрированные журналы и отворачивалась, чтобы зевать, или же садилась в кресло и мечтала неведомо о чем, подперев кулаками щеки и опустив голову.

Госпожа Дакс не любила этой позы и называла ее мечтательной. Снова увидев свою дочь сидящей так, она кисло заметила:

– Алиса, ты опять спишь наяву?

Обычно барышня Дакс отзывалась на окрик своей матери с покорностью хорошо выдрессированной собачки. Но с некоторых пор дрессировка, казалось, утратила свою силу, и собачка была настроена менее философски. Госпоже Дакс пришлось повторить свое замечание.

– Алиса, я с тобой говорю!

На этот раз барышня Дакс ответила. Но ее «да, мама», было вялым. Она задумалась и даже не подняла головы.

Госпожа Дакс как раз только что спустила три петли на своем вязанье, и эта неудача отнюдь не способствовала ее успокоению.

– Милая моя, – энергично заявила она. И, повернувшись на стуле лицом к мечтательнице, она воткнула спицы в чулок, чтоб удобнее было делать выговор. За сим последовала краткая речь, уничтожающий обвинительный акт против бездельников и пустых мечтателей.

– Прекрасное зрелище для всех, живущих в гостинице, – произнесла госпожа Дакс в виде заключения, смотреть, как ты сидишь такой кислятиной и чуть челюсти не сворачиваешь от зевоты. Не мудрено догадаться, какое удовольствие тебе сидеть с матерью!

Барышня Дакс долгим опытом была научена, как бесцельно и опасно отвечать на выговоры. Но самый воздух Сен-Серга, по-видимому, располагал к революционным доблестям. Барышня Дакс ответила:

– Живущие в гостинице! Они о нас и не думают, и тем лучше для них.

– Тем лучше?

– Боже мой! Вовсе уж не так мы интересны, сидя здесь взаперти, как будто идет дождь, и не говоря ни слова.

Госпожа Дакс рассердилась. Но не желая унижать своего достоинства до криков, которые могла бы услыхать вся гостиница, она ударилась в иронию.

– Да, милочка! Я понимаю, что для тебя мы не интересны! Для женщины высшего порядка, которая живет на Луне, конечно, не существуют те, которые вяжут чулки. Вероятно, тебе нужны и развлечения, достойные тебя? Романы, балы и спектакли? А?

Барышня Дакс проглотила ответ. К чему говорить? Кто понял бы, разгадал бы ее здесь? И она снова погрузилась в тайные мечтания, в воспоминания о сладостных утренних беседах, о госпоже Терриан и Бертране Фужере.

– Так и есть, – с отчаянием вздохнула госпожа Дакс, – вот она снова улетела, уже не слышит, что ей говорят. Положительно, горы тебе не приносят пользы! Уже в Лионе ты была в достаточной мере взбалмошна, но здесь ты превращаешься в форменную идиотку. И если б не здоровье твоего брата, поверь, мы давно уже отправились бы восвояси!

XI

– Эти Даксы уезжают на следующей неделе, и, право, по-человечески нам нужно было бы пригласить бедняжку Алису на прогулку куда-нибудь в горы.

Так говорила госпожа Терриан между двумя затяжками турецкой сигаретки. Был час отдыха. Через настежь открытые окна в Кошкин дом весело входило мягкое сентябрьское солнце, и высокие лиственницы на лужайке шелестели под ветерком.

– Да, это было бы по-человечески, но подумали ли вы, что в придачу к ней придется пригласить и ее мать, сварливую уродливую старую мещанку?

Так возразила Кармен де Ретц.

Оба шезлонга стояли рядом в гостиной, увешанной персидскими тканями, и голубые кольца дыма от двух сигареток равномерно чередовались. Пепельница – одна на двоих – стояла на табуретке между креслами.

Жильбер Терриан за органом чуть слышно повторял речитатив из «Дочерей Лота». Фужер, пристроившийся на подушках, приготовлял в сложных медных приборах свой кофе по стамбульскому образцу.

– Я уже думала о том, что вы сказали, – возразила госпожа Терриан, – но это вынужденное приглашение, именно благодаря тому, что оно будет для нас неприятно и тягостно, без сомнения, загладит перед Господом Богом пятнадцать или двадцать страниц в списке наших смертных грехов.

Фужер налил четыре чашки величиной с рюмку для яиц; теперь заговорил он:

– Не может быть сомнения, что этот пикник, как ни угоден он Создателю, будет отравлен для нас присутствием на нем матроны Дакс. Поступим так: наймем две коляски, и означенная матрона отправится в более вместительной из них, а компанию ее составят наименее добродетельные из нашей среды. Остальные, со мной во главе, удовлетворятся более умеренным испытанием и воспользуются обществом юной Алисы, чтобы усмирить дух и умертвить плоть.

– Фужер, – заявила госпожа Терриан, – вы настоящий сатир.

Кармен де Ретц приподнялась в шезлонге и пристально посмотрела на Фужера любопытным взглядом больших дерзких глаз:

– Вы, конечно, ухаживаете за этой девочкой? Бертран Фужер пренебрежительно пожал плечами:

– Вот вам женщины! А эта еще претендует на звание психолога! Нет, я не ухаживаю за юными провинциалками, чьи досуги распределяются между голубыми и розовыми акварелями, вальсами госпожи Шаминад, романсами барышни Флерио и вышиванием гладью.

Кармен де Ретц снова опустила на подушки шезлонга свое стройное тело и откинула назад золотистую головку; ее губы иронически улыбались.

– О! Я охотно верю, что вы вовсе не созданы друг для друга. Но в этом нет никакой нужды, чтоб втихомолку с приятностью флиртовать по темным углам.

– Верно. Но только я не флиртую. К тому же я, кажется, неоднократно уже докладывал вам, как мало удовольствия я получаю от флирта. Что делать, дорогая! Я несовременен. Я продолжаю твердо верить в тот самый доисторический предрассудок, который вы так талантливо разбили в пух и прах в последней вашей книге, – в любовь. Чувственность представляется мне близнецом нежности. И я предоставляю пансионеркам и школьникам заниматься пустым флиртом, который вам угодно называть приятным.

Кармен де Ретц отвечала насмешливо:

– Как мило быть белой вороной среди черной стаи. Фужер возразил:

– Много белых воронов, но они перекрашиваются в цвет сажи, чтобы нравиться воронам. Почитайте Мюссе!

Он ласково улыбнулся и пригласил всех пить Приготовленный им турецкий кофе. Кармен де Ретц взяла чашку, но не сложила оружия.

– Значит, вы не флиртуете с барышней Дакс. Тем лучше для вас обоих.

– Отчего же лучше?

– Оттого что это было бы неблагоразумно с ее стороны и бесчестно с вашей.

– Вот и громкие слова пошли в ход! Бесчестно… Я перестаю понимать что бы то ни было! Вы проповедуете повсюду «право жить вместе и возрождение женщины через свободный поцелуй», – ведь я правильно цитирую, не так ли?

– Фужер, – запротестовала госпожа Терриан со своего шезлонга, – Фужер! Такие вещи можно писать, но их не говорят во всеуслышание!..

– Их не следовало бы даже писать! Но оставим это. Вы, нигилистка, феминистка, мятежница! Вы, которая хвалитесь, что у вас есть любовники, что у вас целая куча любовников…

– Эти мне девушки, – вставила своим ласковым голосом госпожа Терриан, – какое у них воображение!

– Я как нельзя более согласен с вами, сударыня! Но оставим также и это. Вы, бесстыдница, поцеловавшая меня в губы. Да, я говорю, в губы! Да, шесть недель тому назад, на Вышке, однажды утром, когда не было дождя!

– Господи! Что я слышу! Фужер… Ваша нескромность просто ужасна!

– Нет! Вовсе нет! Успокойтесь, милая госпожа Терриан: это был чрезвычайно эстетический поцелуй, и обменялись мы им в чрезвычайно поэтическую минуту. Вот видите! Но оставим и это! Вы, Кармен де Ретц, – а это имя говорит само за себя, – вы называете неосторожным и бесчестным простой флирт, к тому же воображаемый, которым будто бы – с удовольствием – занимаются Бертран Фужер, свободный мужчина, и Алиса Дакс, свободная девушка?

– Дорогой мой, – заявила с серьезным видом Кармен де Ретц, – вы чрезвычайно красноречивы, но у меня в руках пустая чашка, которая мне мешает.

– О! Я в полном смущении.

Он уже взял чашку и заодно поцеловал ее руку.

– Благодарю вас. Теперь я отвечу вам!

И она выпрямилась во весь рост, гибкая, как рапира, и повернулась лицом к противнику:

– Да, я полагаю, что женщина вольна любить кого захочет, когда захочет и сколько захочет. Но я полагаю также, что молоденькая девушка, закореневшая в своих наследственных или благоприобретенных предрассудках, – не женщина. И если вы грубо разобьете темницу, если вы сразу выпустите пленницу на вольное солнце, вы будете безумцем или преступником. Оттого что вы только ослепите ее. И не свободной будет она, выйдя из тюрьмы, а калекой навсегда.

Она прошлась по гостиной, потом оперлась на подоконник.

Фужер подошел к ней и стал подле нее:

– Знаете? – сказал он тихо. – Я готов усомниться в вашей искренности. На словах вы современнейшая и отважнейшая из женщин. Что касается действий… увы, увы! Мы продолжаем оставаться при том единственном поцелуе. И все же, смею надеяться, мои губы в то утро вам понравились?

Она посмотрела прямо ему в глаза.

– Любовь веет, где ей угодно, друг мой! К тому же в тот день, о котором вы вспоминаете, я целовала не только ваши губы, я целовала алое солнце, синий воздух, золотой и серебряный туман. А потом, без этих аксессуаров, ваши губы сами по себе перестали привлекать меня. Вот и все.

Он коснулся ее руки.

– Сита… Хотите опять пойти завтра на Вышку?

Она засмеялась.

– Нет! Я не собираюсь упреждать свои желания. И прошу вас не называть меня Ситой. Это имя фамильярно.

Госпожа Терриан позвала их.

– Послушайте, нужно решать. Завтра я вооружаюсь зонтиком и всей моей отвагой и отправляюсь в Гранд-Отель пригласить нашу матрону. Кто пойдет со мной?

– Я! – сказал Фужер. – Я переменил свое решение: я намерен ухаживать за барышней Дакс.

XII

Приглашение госпожи Терриан застало госпожу Дакс врасплох. Вязанье упало на колени, пальцы ее забарабанили по юбке. Три секунды она колебалась, и это колебание было гибельным для нее. Госпожа Терриан решительно процитировала поговорку:

– Молчание – знак согласия. Так, значит, это дело решенное.

– Но, – госпожа Дакс пыталась еще бороться, – но где же будет этот пикник?

– Все равно, это не имеет никакого значения. Где вам угодно.

Фужер, который крайне скромно сидел на стуле, подтвердил:

– Мы поедем все прямо вперед, сударыня.

И он незаметно улыбнулся барышне Дакс, будто тайком намекая на их утренние прогулки.

Барышня Дакс молчала, опустив глаза. Хотя она и знала о предстоящем посещении и была настороже, все же сердце ее сильно билось. Эта встреча ее матери с ее друзьями казалась ей чреватой опасностями, и она дрожала с головы до ног при мысли, что одно неосторожное слово могло открыть глаза бдительной госпоже Дакс и открыть ей, что вот уже добрых шесть недель ее дочь ежедневно встречалась с неизвестными, с артистами, с богемой! Преступное знакомство!..

И все же, почувствовав на себе взгляд Фужера, барышня Дакс не удержалась и ответила ему взглядом. Как нарочно Фужер был удивительно красив в этот вечер: в белом пиджаке, под которым виднелся вышитый жилет лилового шелка, он казался более гибким и стройным, чем когда-либо; его рубашка, тоже лиловая, превосходно оттеняла матовую бледность лица.

– На обратном пути, – обещала госпожа Терриан, – мы постараемся остановиться на какой-нибудь вершине, чтобы полюбоваться на Alpenglühen.

– На что? – спросила госпожа Дакс.

– Как! – всполошилась госпожа Терриан. – Вы никогда не видели Alpenglühen? Заход солнца в Альпах?!

– Нет. В это время мы с дочерью обычно переодеваемся к обеду.

– Но ведь это же преступление! И вы тоже, малютка? Подумайте! Вы должны видеть это сегодня же вечером! Нет ничего более красивого… Зачем вам переодеваться к обеду в пансионате? Послушайте, дитя мое, вы прекрасно выглядите в этом платье. Доставьте мне удовольствие, пойдите сейчас же – как раз бьет половина шестого – и бегите на верхнюю террасу. Вы попадете туда как раз вовремя. А я побуду с вашей матушкой, пока вы не вернетесь.

– Сударыня, – пролепетала барышня Дакс, – я не знаю… Я никогда не выхожу одна днем.

– Так что же! Здесь Фужер! Он только ждет разрешения сопровождать вас.

Фужер вежливо взглянул на госпожу Дакс.

– Вы разрешите, сударыня?

– Конечно, вам разрешат, – отрезала госпожа Терриан.

– Нет, нет! Не на террасу, – запротестовал Фужер, удерживая Алису за руку.

– Куда же вы хотите идти?

– На Вышку. Мы двадцать раз успеем добраться туда, при условии, что часть дороги пробежим бегом. И избавимся от отвратительной толпы туристов.

Она не спорила. Они побежали во весь дух по крутой дороге.

Солнце опускалось за кружево Долы. На юге Грейские Альпы пылали, освещенные последними лучами, как огромный горн.

Пламя лизало ледники. Нигде не было больше белизны. Снега рдели повсюду, подобно раскаленным угольям. И ночь быстро надвигалась с востока, сменяя серым цветом синеву неба.

– Если б кто-нибудь надумал изобразить эти краски на акварели, все стали бы кричать, что этого не может быть, – заметила барышня Дакс.

– Тише! – прошептал Фужер. – Слушайте, слушайте вечернюю тишь!

Их окружало удивительное спокойствие. Тьма теперь заволакивала вершины гор, одну за другой, и к пурпуру их она прибавляла свинцово-синие оттенки, с каждым мгновением становившиеся все более темными.

– О! – воскликнула барышня Дакс. – Все было розовым, а теперь…

– Молчите! Вы спугнете небесных живописцев.

Лиловато-розовые снега, как бы волшебством обесцвеченные, стали лиловыми, потом сделались цвета глициний. На одно мгновение, казалось, ночь остановилась. Горы сделались синими, совсем синими. И только закат еще сочился кровью, как длинный пылающий шрам.

– Кончилось, – сказала Алиса.

– Молчите! Начинается.

Внезапно Альпы преобразились. Нежданные оттенки, таившиеся в глубине эфира, – желтые, серые, – ринулись на кобальтовую синеву ледников, и возникла сверхъестественная зелень рдеющих Альп, Alpenglühen. Пугающим влажным и бледным саваном заволокло, закрыло весь горизонт. Могильное и призрачное сияние трепетало в воздухе, подобное погребальной фосфоресценции в грозовые ночи на Атлантике. Вечные громады снегов без колдующего солнца на один миг показались в своем настоящем виде: кладбищем ужаса и отчаяния. Еще мгновение – и победоносная ночь погасила видение.

Теперь барышня Дакс молчала. Она была потрясена. Боязливо она схватила Фужера за руку.

– Нужно возвращаться, – сказал Фужер.

Она ответила «да» и не тронулась с места. Как бы не понимая ничего, она смотрела по сторонам.

– О! – внезапно пролепетала она. – Здесь…

Он удивился и осмотрелся кругом, следуя за ее взглядом. И внезапно он вздрогнул. Он вспомнил эти ели, эти папоротники. Да, на этом самом месте он целовал губы Кармен! Воспоминание об этих устах, оплакиваемых и желанных, непонятным образом сковало его язык. Здесь…

А барышня Дакс?.. Что хотела она сказать? Разве она знала? Быть может, видела?

Он остановил на ней испытующий взгляд. Она покраснела и отвернулась, как бы желая убежать. Он удержал ее сильной рукой. Она, задыхаясь, покачнулась; стан ослабел, грудь напряглась.

Не раздумывая, он наклонился над ней и, не встречая сопротивления, сладостно прикоснулся к ее вспотевшему виску.

XIII

В большой открытой коляске, которую разыскал Фужер, поместились все. Госпожа Дакс, по правую руку от нее Фужер, по левую – Жильбер Терриан, напротив госпожа Терриан, между Алисой и Кармен де Ретц, Бернара приткнули рядом с кучером.

Они возвращались. Экскурсия была тоскливая. Несмотря на все усилия быть вежливой, госпожа Дакс не в состоянии была в продолжение семи часов сохранять довольный вид; и Кармен де Ретц, любившая при всяком случае подчеркнуть свою откровенность, не скрывала зевоты, но это можно было предвидеть и не обращать на это внимания. Самой большой неудачей было дурное настроение Фужера, который за весь день не раскрыл рта. С того вечера, когда они смотрели Alpenglühen, он впервые встретился с барышней Дакс и видел ее рядом с Кармен де Ретц. Без сомнения, встреча казалась ему некстати.

Итак, на одну госпожу Терриан легла вся тяжесть этого дня. Она говорила, сколько была в состоянии, задавая вопросы и отвечая на них, маскируя своей болтовней общую неразговорчивость и время от времени стараясь победить упорное молчание барышни Дакс. Оттого что на нее, снедаемую страхом, было жалко смотреть: с одной стороны ее мать, с другой стороны ее друзья. Она просто голову теряла. И Фужер, который несколько дней тому назад, быть может, успокоил и утешил бы ее, теперь только вызывал краску на ее лице всякий раз, как встречались их взгляды.

В довершение неудачи день был ужасающе жаркий. Мороженое растаяло в корзине, обернутой фланелью, и есть его пришлось жидким и теплым. Тяжелые свинцовые облака, которые с утра грудились над горами на востоке, медленно поднялись до зенита – было непонятно, какой таинственный ветер гнал их, потому что нагретый воздух был неподвижен. Таким образом, небо стало наполовину из голубого шелка и наполовину из серой шерсти. Зарницы прорезали шерстяную половину.

Госпожа Терриан, хотя и бодрилась, облегченно вздохнула, когда коляска миновала Живринское озеро. Пытка близилась к концу: еще одна верста от пруда до дачи и полверсты от дачи до гостиницы.

– Ужасно жарко, – констатировала госпожа Дакс в одиннадцатый раз с полудня.

Но Жильбер Терриан, который блуждал взглядом по бронзовым облакам, как бы выискивая там невидимый полет Валькирий, внезапно протянул руку:

– Дождь!

Тяжелые капли падали на пыльную дорогу. Сразу же распространился запах сырости.

– Мы поспеем как раз вовремя, – заметила госпожа Терриан.

Вывод был несколько преждевременным. Сейчас же дождь усилился. Капли, сначала редкие, стали учащаться, слились, превратились в непроницаемую тяжелую стену, которая сразу закрыла солнце и упала на землю, сопровождаемая треском ломающихся веток. Слышалось шлепание воды по земле. В то же время неподвижный воздух содрогнулся, всколыхнулся, и поднялся ураган. Ослепительная молния сверкнула из слепой тьмы туч, и гром ударил так близко и так грозно, что лошади поднялись на дыбы.

Госпожа Дакс, которая страшно боялась молнии, закричала. Фужер, пробужденный от своей озабоченности, быстро снял пиджак и пытался укрыть им девушек – косой дождь врывался между занавесок и заливал всю коляску.

– Скорее! – крикнула госпожа Терриан кучеру. Но обезумевшие от страха лошади топтались на месте и били копытами. Потребовалось больше четверти часа, чтоб добраться до дачи. Наконец показалась решетка. Жимолость, которую грубо трепал ливень, билась о железные прутья, и колокольчики жалобно звенели.

– В дом, в дом! – приказала госпожа Терриан. Она толкнула госпожу Дакс, которая колебалась, стоит ли выходить из коляски, и бегом потащила ее к веранде. Госпожа Дакс, перепуганная непрекращавшимися ударами грома, следовала за ней, уцепившись за руку Фужера. Лужайка была бурным озером, аллея – рекой. Лиственницы, походившие на островки на китайском пейзаже, одиноко вздымались над этим наводнением, и низкие ветви их, затопленные водой, качались от набегавших волн.

В передней, когда дверь была закрыта надлежащим образом, к госпоже Дакс понемногу вернулось хладнокровие. Она посмотрела на дочь, с которой ручьем текла вода, сначала огорченно, потом враждебно.

– Хороша! – начала она.

Госпожа Терриан прервала ее, расхохотавшись:

– Сударыня! Мы все в одинаковом положении! Всего важнее теперь переодеться. Вас проведут в комнаты верхнего этажа, и вы позволите мне предоставить в ваше распоряжение все что нужно.

Госпожа Дакс, которой чрезвычайно не нравилась перспектива надеть на себя чужую рубашку, открыла было рот, чтоб отказаться наотрез. Но Бернар закашлялся как раз вовремя.

– Что я говорила! – подтвердила госпожа Терриан. – Этот мальчик простудится. Скорее, скорее, все наверх!

Через час все собрались в той самой гостиной, где полтора месяца тому назад госпожа и барышня Дакс познакомились с хозяйкой дома. На госпоже Дакс было домашнее платье, выбранное для нее госпожой Терриан, – само по себе свободное и широкое, платье было узко для слишком пышных бедер своей временной хозяйки, которая была вдвое толще и вдвое короче платья. Наоборот, барышне Дакс очень шло матине[16] лимонного цвета, которое одолжила ей Кармен де Ретц: она казалась стройнее под этой мягкой тканью, цвет ее лица был нежнее. Дождь не прекращался, вдоль окон стекали целые потоки.

– Было бы лучше, – со вздохом сказала госпожа Дакс, – сразу же доехать до гостиницы. Погода, по-видимому, и не собирается проясняться.

– Это немыслимо! Вы утонули бы по дороге. Во всяком случае, когда вся вода выльется из туч, дождь прекратится.

Но, видимо, в тучах имелось про запас несколько Ниагар, и дождь не прекращался. Стемнело. Госпожа Дакс упорно не отходила от окон. Но хотя она и не различала больше ни затопленной поляны, ни лиственниц, превратившихся в островки, вокруг все стенало, хлестал дождь, ни о каких вылазках нечего было и мечтать.

В восемь часов вечера у госпожи Дакс вырвался стон отчаяния:

– Силы небесные! Что же с нами будет?

– Очень просто: вы пообедаете, – сказала госпожа Терриан, – а потом, так как все мы немного устали после бурного дня, мы все отправимся спать. Само собой разумеется, две комнаты для вас готовы. А завтра будет хорошая погода.

Побежденная госпожа Дакс смирилась.

Вечер тянулся тоскливо, Кармен де Ретц и барышня Дакс сидели рядом и молчали. А Фужер, который часто поглядывал на них обеих, молчал по их примеру.

С первым ударом часов, которые били десять, госпожа Терриан подала знак расходиться. Кармен де Ретц облегченно вздохнула, будто с нее свалился камень.

Жильбер, в качестве хозяина дома, нес свечу перед госпожой Дакс. Когда, собираясь закрыть дверь, она поблагодарила его, он сказал:

– Сударыня, в это время я обычно работаю за органом. Орган находится в самой дальней из гостиных, знаете? Очень далеко от этой комнаты… Если тем не менее вы услышите несколько аккордов, это не слишком обеспокоит вас?

– Нисколько! – уверила его госпожа Дакс, желавшая быть любезной. – Нисколько! Напротив! Под вашу музыку я скорее засну.

Кармен де Ретц тоже провожала барышню Дакс.

– Вам, вероятно, еще не хочется спать?

– Не слишком.

– В таком случае не раздевайтесь и приходите обратно минут через пять, как только старшие лягут. Перед сном мы будем слушать музыку и есть виноград.

XIV

За органом Жильбер Терриан широким движением выпрямил грудь и расправил плечи. На этом табурете, который был его троном и его пьедесталом, его убожество каким-то чудом исчезло, и он казался высоким и почти красивым.

С порога барышня Дакс увидела музыканта лицом к партитуре, как дуэлянта перед своим противником. Кармен де Ретц, стоявшая подле него, изображала секунданта. Фужер сидя смотрел на них.

В тишине полились звуки.

Зазвучала чистая пастушеская мелодия, переросшая в настоящую симфонию. Сдержанными широкими мазками орган вызывал представление о сельских видах и сценах из пастушеской жизни. Ветер веял над лесами. Стада брели по лугам. На холмистом горизонте черные кедры, как бахромой, оторачивали закатный пурпур. Смутно видимый пейзаж постепенно раскрывался в размеренных звуках. Веяло библейским духом.

Внезапно выделилась таинственная фраза, тонкая и пронзительная, извилистая, как змея. Высокие ноты наполовину вырисовывали, вычеканивали ее и тотчас бросали, робко вливались в сельскую симфонию, которая не прекращалась и разрасталась. Одновременно возникал и исчезал глухой рокот, подобный отдаленному еще грому разгневанного бога. Скова оставалась только пастушеская песня и наивные гармонии гор и лесов.

Но струившаяся змеей фраза возвращалась, вкрадчиво вползала в чистые звуки, как ехидна в сад, и мало-помалу высвистывала все свои тоненькие нотки. Ее сопровождало странное содрогание, жаркая и чувственная дрожь, раздражающая и томная. И тотчас вступили дикие созвучия. Орган гремел. Божественный гнев покрывал и пасторальную симфонию, и сластолюбиво-коварный напев, который не отступал. Сначала все затопила бушующая волна резких, наступательных, неумолимых аккордов. Но, когда утихла эта ярость звуков, хрупкая фраза снова поднялась неприкосновенной, а вокруг нее трепетало неприкосновенное сладострастие.

Тогда началась битва. Рокотанию органных басов осмеливалось противостоять змеиное шипение мятежной мелодии. Разбушевалась буря низких тонов и высоких нот. Но вскоре последние победили. Пронзительная змеистая фраза разрасталась, усиливалась, торжествовала, и сопровождавший ее чувственный трепет внезапно расцвел широким мотивом желания, опьянения и любви. Разрозненные звуки успокоились и, воскреснув для торжественного финального гимна, библейская симфония соединилась с ликующей мелодией и, освятив ее, возвысила до высочайшего пафоса.

Кармен де Ретц театрально обняла голову музыканта и поцеловала его в лоб.

– О! – воскликнула она. – Это то, о чем я мечтала! Фужер восторженно вскочил.

Восхищение охватило его, как буря, сметя дурное настроение, стесненность, смущение. Он позабыл, что перед ним две женщины, чьих губ он касался. Он позабыл роль, которую ему надлежало разыгрывать перед ними, – роль рассеянного и недовольного мужчины, которую он выдерживал целый день. Все это значило так мало рядом с чудесным волнением, вызванным в нем подлинным искусством, волнением, которое заставило быстрее биться сердце. Что значила Алиса! Что значила Кармен! Что могла значить любая вещь в мире! В воздухе еще дрожали гармоничные отзвуки. Фужер бросился к барышне Дакс и схватил ее за руку.

– Да ведь это колдовство! – воскликнул он. – Того господина, который создал это, следовало бы сжечь на Гревской площади! Вы слышали ее, эту спиральную песню – мотив любви дочерей Лота? В первое мгновение задыхаешься от негодования, хочется кричать, что тебя насилуют, хочется позвать полицию нравов! Но потом как она нежит вас, как успокаивает, как ласкает! Как она выворачивает наизнанку все ваши моральные устои, как пару нитяных перчаток! Спиральная песня! И в конце концов вы находите ее мудрой, как икона, и добродетельной, как Пречистая Дева! И, однако, это все та же песня, неизменная, – песня кровосмешения!

Барышня Дакс сильно покраснела и опустила голову. Слово кровосмешение не принадлежало к ее лексикону. Кроме того, музыка Жильбера Терриана удивила ее, но не слишком понравилась. Это было еще менее понятно, чем классическая музыка, и здесь вовсе не было приятных мелодий.

Все же, из вежливости, она заявила, что это очень красиво. Но Жильбер Терриан принял с презрением все три похвалы и с горечью пожал плечами: сам он не был доволен; собственные его видения носились гораздо выше того, что ему удалось сделать; он отчаивался когда-либо овладеть этим видением с орлиными крыльями.

Он слез с табурета. На полу он снова сделался маленьким, хромым, уродливым. Он сел и не говорил ни слова.

Тем временем Фужер принес чайный столик и поставил на него сервиз для закуски. Кармен де Ретц, как бы презирая все еще бушевавшую непогоду, распахнула окно.

– Дождь почти перестал, – сказала она, – вот и луна.

Барышня Дакс подошла взглянуть.

– Это очень красиво, – восхитилась она, – перламутровые облака, высокие черные ели.

– Недостает, – заявил Фужер, – озера, лодки, замка, привидения и ламартиновой Эльвиры… «Остановись, мгновенье!»

Барышня Дакс выбранила его:

– Вы вечно надо всем насмехаетесь.

– Да. Но такова современная мода. Я говорю насмешливые слова – и я первый не верю ни одному из них. В душе я энтузиаст. Вы заметили это, надеюсь?

Между обеими девушками, стоявшими у окна, оставалось место для третьего. Мгновение он колебался, потом усмехнулся беззаботно и протиснулся между ними. Его широко распростертые руки тихонько легли на плечи соседок. Кармен де Ретц не противилась, а барышня Дакс не решалась воспротивиться.

– Романтизм! – сказал теперь Фужер певучим голосом. – Отчего не позабавиться им изредка? Все вокруг нас романтично, и мы сами тоже. Вспомните Мюссе: «О чем мечтают девушки»? Сегодня вечером я мог бы называться Сильвио.

Барышня Дакс не читала «Первых стихотворений».

– Сколько лет придется нам ждать, чтоб еще раз вечером собраться втроем, вчетвером смотреть среди великих гор на великую ночь?

Он слегка надавил раскрытыми ладонями на плечи, на которые опирался. И ощутил двойную дрожь.

– Увы! – прошептал он. – Если б мы были мудры! Воистину, во всем этом есть какое-то чудо! Вот я, Бертран Фужер, который, логически рассуждая, должен был бы спать за тысячу верст отсюда в варварской столице; вот вы, поэтесса, родившаяся неведомо где, чужая повсюду, вечная странница. И вы, Алиса, барышня столь скромная, что, быть может, вы и не думали никогда, что вам придется ужинать ночью вдали от юбок вашей матушки. Да, вот мы трое, и с нами Жильбер, чудесным образом вырвавшийся от всех условностей, от всех предрассудков, от всей жизненной прозы, и мы вольны провести целую ночь в царстве поэзии – целую ночь! Кто знает! Быть может, Господь Бог самому Шекспиру не дал того.

– Отчего Шекспиру?

– Данте или Ронсару, если вам угодно. Не все ли равно, какому из великих мечтателей, которые умерли оттого, что им не удалось пережить ни одного из их чудесных вымыслов. Нам, которые ни о чем не мечтали, нам дана эта ночь.

Кармен де Ретц презрительно взглянула на него глубокими синими глазами.

– Вы ни о чем не мечтали?

Он задумался, и луч луны осеребрил его голову.

– Да! Быть может. Но вам не понять моих мечтаний. Простых и нежных мечтаний, мечтаний без шума, без блеска, без славы.

– Скажите?!

Он сказал совсем тихо, обращаясь к звездам, которые начинали алмазами блистать среди облаков:

– Я мечтал. О! Моя мечта была классической мечтой всех влюбленных. Я мечтал… Я мечтал о маленьком домике на берегу реки, о фруктовом саде позади дома, высоких стенах, чтоб вся остальная земля не существовала больше, чтоб кладбище было совсем близко и напоминало о вечности. А в доме фея… Я предлагал отдать всю мою жизнь за неделю такого счастья. И судьба не захотела принять мою жизнь.

С трепетно бьющимся сердцем барышня Дакс слушает и дрожит. Фужер быстро выпрямляется, отходит от окна, наполняет стаканы вином из серебряного графина.

– Вот, – заявляет он, – к счастью, имеется средство посмеяться над судьбой: любимый нектар одного из кардиналов Испании, который перестал верить в рай, испробовав на земле настоящее, по его словам, вино господне. А эти сигареты мне присылают из Стамбула с дипломатическим курьером. Их дым насыщен голубым туманом Босфора.

Барышня Дакс выпила вино кардинала, не оценив его, быть может, по достоинству.

– Я все думаю, – сказала Кармен де Ретц, ощипывая кисть винограда, – о вашем доме, о вашей фее и о вашей неделе.

– Можете думать о них, но не говорите об этом.

– Отчего?

– У нас различные взгляды на это. Достаточно одного слова, чтобы причинить мне боль.

Она улыбнулась.

– Бедный Фужер, я никак не могу привыкнуть к парадоксу, что дилетант, подобный вам, верит в любовь.

Он оживился и поставил стакан.

– Если б я был чрезвычайно галантен, я сказал бы вам дословно следующее: я никак не могу привыкнуть к святотатству, чтобы женщина, прекрасная, как вы, не верила в любовь. Но не волнуйтесь, я не намерен убивать вас изысканностью речей. Напротив! Я никак не могу привыкнуть к душевной грубости такой тонкой и благородной женщины, как вы, упорно отказывающейся понимать, что есть другие виды чувства, кроме животного спаривания Шамфора.[17]

Барышня Дакс вся зарделась, хотя ей и не приходилось часто слышать имя Шамфора. Кармен де Ретц спокойным кивком головы подтвердила, что указанная грубость была как раз тем, к чему она стремилась.

– Превосходно! – продолжал язвительно Фужер. – Рано или поздно вы приобщитесь благодати, и я увижу вас влюбленной.

– Я была влюблена.

– Знаю, вы уже рассказывали мне ваши истории.

– Ну и что же?

– Так вот, правдивы они или нет… Не возмущайтесь – я позволяю себе сомневаться в ваших словах исключительно из чистой и невинной вежливости! Искали ли вы новых переживаний в каких-либо других постелях, кроме вашей собственной, я тем не менее позволяю себе настаивать на том, что…

– Что?

– Что это вещь совершенно другого порядка.

– Черт возьми! Вот куцее рассуждение. Я не льщу вам, Фужер, но я была о вас лучшего мнения.

– Мне такую же фразу поднесли при менее приятных обстоятельствах. Но соблаговолите не смеяться и поразмыслите хоть мгновение. Думаете ли вы, маленькая девочка, что в тех различных скверных местах, где вы, по вашим словам, проделывали разные нехорошие вещи, – я готов допустить это, как это ни невероятно…

– Благодарю вас за то, что вы не считаете меня лгуньей.

– Думаете ли вы, что вы испытали там, в обществе случайного партнера, то священное опьянение, высокое и ужасное, которое познали Ромео и Джульетта?

– Да, я это думаю.

– Послушайте, вы глупы, как Меркуцио!

– Как Меркуцио? Это еще не так скверно. Есть даже чем гордиться. Но не оскорбляйте меня и защищайте ваши тезисы. Расскажите нам вкратце, чем занимались Ромео и Джульетта, когда они были вдвоем. Да, а что? Какими такими восхитительными неприличностями, которые не могли бы делать так же хорошо, как они, мой случайный партнер и я?

– Черт! Замолчите! Вы возмущаете мою скромность. Чего вы не могли делать? Вы не были в состоянии рыдать от прилива нежности в объятиях друг друга, не могли безнадежно искать ваши души в глубине уст друг у друга! Вы не могли тесно слить ваши мысли, подобно тому как вы тесно слили ваши тела! Вы не могли смешать ваши одинаковые крики и удвоить ваше собственное наслаждение небесным видением наслаждения любимого существа. Молчите, молчите! Вы знаете про все это еще меньше, чем мадемуазель Дакс. Вы спаривались, но вы не любили.

Она не возражала. Любопытство мелькнуло в ее взоре, который не отрывался от Фужера.

Барышня Дакс внезапно встала.

– Полночь! О! Уже поздно.

XV

Все комнаты выходили в один коридор. Фужер, прежде чем закрыть свою дверь, поцеловал руку у Кармен де Ретц и менее тонкую руку барышни Дакс.

Кармен де Ретц запросто вошла к Алисе.

– Мне хочется быть чрезвычайно нескромной. Вам не будет неприятно если я посижу у вас минутку?

– Нисколько.

– Вам ведь хочется спать… Нет? Значит, вы так заторопились пожелать нам доброй ночи вовсе не оттого, что вам хотелось спать? Отчасти я так и думала. Воображаю, как мы вас шокировали, Фужер и я!

Барышня Дакс успела овладеть собой.

– О! – сказала она. – Я прекрасно поняла, что вы шутите.

Кармен де Ретц покачала головой:

– Вот действительно! Он, быть может, шутил, но я – я не шутила! Не смотрите на меня такими удивленными глазами: я вам говорю сущую правду – я не шутила.

Сбитая с толку барышня Дакс отказывалась понимать:

– Но когда вы говорили, что…

– Что у меня были приключения? Я меньше всего шутила.

– Как? Но в таком случае вы…

– Да.

Кармен де Ретц с полным спокойствием и улыбаясь наблюдала за изумлением барышни Дакс. Молчание продолжалось довольно долго.

– Послушайте, дружок, – сказала Кармен де Ретц почти по-матерински, – вам ни к чему так бояться меня! Это сущая правда, я больше не… не то, чем вы продолжаете быть; я… я спала с мужчинами, вот! Но подумайте, что если бы я была мадам вместо того, чтобы быть мадемуазель, вам это показалось бы вполне естественным, и вас это не возмущало бы нисколько. Тем не менее я была бы той же самой Кармен!

На этот разумный довод барышня Дакс не возразила ни звука. Но ее глаза, не отрываясь, с настоящим ужасом продолжали смотреть в глаза мадемуазель, которая спала с мужчинами.

– Ну да, – настаивала Кармен де Ретц. – И если б вы не были такой милой дочкой буржуазной мамаши, мне не о чем было бы столько говорить. Послушайте, хотите, чтоб я рассказала вам мою историю в двух словах? Мою мать звали леди Фергюс. Она была француженкой и была замужем за англичанином; муж не любил ее; она жила, как презираемая рабыня. Однажды мой отец, молодой, красивый и отважный, повстречал ее, полюбил и покорил ее сердце. Тут были измены, скандалы, дуэли, почем я знаю?! Но в конце концов они соединились, вопреки законам, вопреки свету, вопреки чему бы то ни было. И вот так я родилась. С молоком кормилицы я всосала ненависть ко всякому рабству, презрение ко всяким предрассудкам. Черт! Я была незаконной дочерью и, что того хуже, родившейся в адюльтере! Кроме того, вам нетрудно угадать, что мне и не думали внушать уважение к браку и культ почтенного поведения. Отец и мать беспрестанно путешествовали. Я видела их проходящими повсюду рука об руку, гордых и свободных, стоящих выше лицемерной и завистливой злобы, которую они непрестанно возбуждали. Но отец пережил мою мать. У его смертного ложа я горько рыдала, оттого что я всей душой любила его. Когда он уже хрипел, он сделал мне знак приблизиться к нему. «Никогда не выходи замуж, – прошептал он, – или выйди замуж за твоего любовника, когда он у тебя будет». Вот последний совет, который я получила от моего отца; а мой отец был добр, скромен и обожал меня.

Кармен де Ретц остановилась, чтоб лучше разобраться в своих воспоминаниях.

– Мне было шестнадцать лет, когда умер отец, – продолжала она, – теперь мне двадцать два года. Я не вышла замуж… Разве вы сердитесь на меня за то, что я не замужем?

Невольно улыбнувшись, барышня Дакс отрицательно качнула головой.

– Я не богата, – продолжала Кармен де Ретц, – но у меня достаточно денег, чтобы не умереть с голоду. Кроме того, как-то я начала забавляться писанием книг, и теперь я зарабатываю на жизнь, как это делают мужчины. Я живу свободная, как они. И я очень счастлива. Зачем мне меняться?

Барышня Дакс не нашлась что ответить.

– Конечно, многие радости мне недоступны. Общество, которое я ни в грош не ставлю, платит мне тем же, я в этом не сомневаюсь. Но у меня будут также мои собственные радости. И, быть может, многие женщины, замкнутые в правильное и спокойное существование, втайне позавидуют мне за эти радости и будут ревновать меня.

Барышня Дакс, смутно обеспокоенная, подняла голову.

– Да, – настаивала Кармен де Ретц, – ревновать! Оттого что я буду свободна и смогу свободно, открыто, законно вкушать тот плод, который змей предлагал Еве только втихомолку.

Внезапно она встала.

– Послушайте… В этот самый вечер яблоко висит на расстоянии вытянутой руки от меня, и я сорву его! Он был очень хорош, Фужер, только что, когда он расхваливал то наслаждение, которое ведомо ему и которого не знаю я… Очень хорош, не правда ли? Так вот! Его наслаждение – теперь мой черед его познать!

Она стояла на пороге и смотрела на барышню Дакс с некоторым вызовом:

– Открыто, – повторила она. – Без стыда, с поднятой головой.

Уверенными шагами она пересекла коридор. Не стучась, она вошла в комнату Фужера – и не вышла из нее.

Бледная, как призрак, барышня Дакс смотрела на закрывшуюся дверь, и ее грудь готова была разорваться от ужасных ударов сердца.

Часть третья

I

– Тесть, – заявил доктор Баррье, жених барышни Дакс, – сегодня мы уже можем назначить день свадьбы, и, здраво рассуждая, вы не станете возражать против первой половины ноября.

Господин Дакс, захваченный врасплох, поднял тонкие брови:

– Я не понимаю вас, Баррье. Первая половина ноября? Как раз, когда дела начинают идти настоящим образом, вы хотите заставить меня возиться со свадьбой, которая, в силу занимаемого обоими нами положения, должна быть вполне светской? Баррье, вы удивляете меня! Ребенок, и тот был бы более рассудителен!

Господа Дакс и Баррье симметрично сидели по обеим сторонам камина. Между их креслами стоял курительный столик с сигарами, спичками, пепельницами и классической маленькой гильотиной. За прикрытой дверью в гостиную рояль барышни Дакс выводил какую-то неопределенную мелодию – сильно отличавшуюся от прежних «Мушкетеров в монастыре».

Было первое воскресенье октября месяца. Госпожа Дакс, Алиса и Бернар только позавчера возвратились из Сен-Серга. И в первый раз за два месяца они пообедали в семейном кругу.

– Папаша Дакс, – возразил господин Баррье, нисколько не смутившись, – я рассудителен, как римский папа. И если я назвал первую половину ноября, так это оттого, что невозможно устроить все быстрее. Если б дело обстояло иначе, можете поверить мне, я стал бы требовать, чтоб свадьба была во второй половине октября. Надеюсь, вы достаточно хорошо знаете меня, чтоб не приписать ребячеству влюбленного моей спешки. Нет! Суть в том, что совершенно необходимо, чтоб мой брак совпал с началом делового сезона. Необходимо, чтоб весь Лион, переходя на зимнее положение, знал, что доктор Баррье, породнившийся отныне с торговцем шелком Даксом, устроился в новом помещении в Бротто. Ваши дела не пострадают от перерыва в сорок восемь часов, а мои требуют, чтоб мое прежнее положение было ликвидировано раз и навсегда.

Господин Дакс в задумчивости раздавил в пепельнице кончик своей сигары. Не дав ему времени отвечать, господин Баррье решительным образом усилил свою аргументацию:

– Не говоря о том, что в октябре вам будет гораздо легче, чем в ноябре, взять из дела капитал.

Господин Дакс поднял глаза на своего будущего зятя с видом полнейшего непонимания:

– Капитал? Какой капитал?

Господин Баррье весело хлопнул его по колену.

– Приданое, папаша! Четыреста кредитных билетов по тысяче франков, которые вы выложите на этот стол в вечер подписания контракта.

Брови господина Дакса поднялись почти до самых седых волос.

– Кредитные билеты?

– О! Если вы предпочтете дать чек…

– Вы хотите сказать, расписку в принятии депозита? Я выдам вам расписку в принятии вашего пая в четыреста тысяч франков в мой торговый дом, с каковых четырехсот тысяч франков я обязуюсь выплачивать вам каждые три месяца гарантированные из расчета в пять процентов годовых. Мне не к чему брать для этого капитал из дела.

Теперь очередь выразить крайнее изумление была за доктором:

– Депозит? Какой депозит? Когда мы с вами говорили о депозите? Вы заявили мне тридцатого мая, накануне обеда в день помолвки, что за мадемуазель Алисой вы даете четыреста тысяч франков приданого.

Четыреста тысяч франков – это капитал в четыреста тысяч франков, и он никогда не равнялся ренте в двадцать тысяч. Вы сказали четыреста тысяч франков, тесть. Неужто вы сегодня отказываетесь от вашего слова? Господин Дакс обиделся:

– Я никогда не отказываюсь от своего слова, знайте это, Баррье, и считайте, что слово это я дал. Я сказал, что дам четыреста тысяч франков, и я даю четыреста тысяч франков. Я не думал, чтоб лионский врач мог так мало смыслить в торговых обычаях, что вообразил, будто негоциант, выдавая свою дочь замуж, согласится, без всякой выгоды для кого бы то ни было, лишить себя суммы, имеющей большое значение в его делах и которая не может быть помещена более выгодным образом, нежели у него.

Господин Баррье слушал, разинув рот.

– Так что на следующий день после свадьбы я окажусь вашим компаньоном, хочу я того или нет? Вы не подумали обо мне, тесть. Я врач, я не коммерсант, я вовсе не намерен заниматься коммерцией. Славную штуку вы устраиваете мне с вашими платежами по четвертям! Будьте же так милы, скажите мне, где мне найти управу на вас, если в один прекрасный день вам вздумается позабыть выдать мне деньги?

Гневный румянец залил тощие щеки господина Дакса.

– Господин Баррье, – резко сказал он, – такого случая не было еще, чтоб мне вздумалось не платить моих долгов. Посему я не допускаю, чтобы кто-нибудь решился оскорбить меня в моем собственном доме, и вы первый, который осмеливается это сделать!

Господин Баррье грубо пожал плечами.

– Совершенно ни к чему разыгрывать драму! Я и не думал оскорблять вас, господин Дакс. Вы это знаете не хуже моего! Так к чему эти громкие слова? Мы здесь для того, чтоб обсудить сделку!

Они оба сильно возвысили голос. В гостиной арпеджио скромного рояля становились все глуше. При слове «сделка» он замолк, как будто его парализовало.

– Сделку эту, – возразил господин Дакс, – обсуждать совершенно ни к чему. Вы врач, вы женитесь, чтоб создать в двух шагах от вашего прежнего кабинета новую клиентуру, более блестящую и более постоянную. Зачем вам для этого свободный капитал? Ваша профессия не требует вовсе наличных денег. Вы можете желать только некоего довольно значительного прихода, который позволил бы вам жить широко; и я даю вам такой приход, даю вам сумму более значительную, нем вы могли бы получить где бы то ни было, не прибегая к спекуляции. Вследствие какого такого каприза вы настаиваете на другой комбинации, которая может только повредить вашим интересам, равно как и моим?

– Каприз этот заключается в моей обеспеченности и в моей независимости, господин Дакс. Женясь на вашей дочери, я и так уже принимаю на себя моральную ответственность за ваши дела: этого достаточно и без того, чтоб я был вынужден нести и материальную ответственность. Мы видели, как самые солидные предприятия лопались. Кто поручится мне за то, что ваше дело вечно будет процветать? В мае месяце, когда я решил жениться, передо мной были открыты двери целого ряда лионских домов. Я выбрал ваш не оттого, что он был самый богатый, – я не гонюсь за деньгами, – но оттого, что ваша личная репутация безукоризненно честного человека казалась мне достаточной гарантией против каких бы то ни было споров и обмана. Так, по меньшей мере, я полагал. Совершенно верно, врачу не нужно иметь четырехсот тысяч франков, чтоб устроиться, если только у него нет долгов, – а я горжусь тем, что у меня нет долгов. Но врач должен иметь, если только у него голова на плечах и если он не круглый дурак, облигации государственного займа или акции Суэцкого канала, и это много лучше, чем доход с вклада, даже при наличии подписи Дакса и K°.

Уязвленный в самое чувствительное место, господин Дакс поднялся:

– Господин Баррье, – сказал он сухо, – моя фирма, конечно, не столь солидна, как французский государственный банк. Но многие молодые люди сочли бы за честь принять участие в ее делах в качестве моего зятя. Я полагал, когда вы просили у меня руки моей дочери, что таково и ваше намерение. В свою очередь, я не рассчитывал материальных выгод, которые должен был принести мне ваш брак, и я не ждал других предложений, более, быть может, выгодных, чем ваше, чтоб сделать выбор. Поэтому свет рассудит, если вам будет угодно порвать отношения, кто из нас корыстолюбив. Господин Баррье еще раз пожал плечами.

– Порвать отношения! И речи нет о том, чтобы порвать отношения. По крайней мере сейчас. Кроме того, и для вас тоже в этом нет никакой выгоды, господин Дакс. Несостоявшееся замужество для молодой девушки всегда очень неприятно.

Презрительным жестом господин Дакс отвел вышеуказанную неприятность.

– Это мое личное дело! Кроме того, наш разговор слишком затянулся. Вам известно мое мнение: я не изменю его. Либо да, либо нет.

Рояль боязливо начал снова прерванную музыкальную фразу. Без сомнения, раздраженная госпожа Дакс, стоя над музыкантшей, приказала невнимательным пальцам продолжать свое дело. Но настоящего звука не было. Левая нога не отрывалась от заглушавшей звук педали.

– Я не так резок, как вы, тесть, – сказал доктор Баррье. – Я не говорю ни да, ни нет. Вы подумаете, и мы еще поговорим об этом деле. Я согласен с вами, сегодня довольно говорено. И я думаю, что всего разумнее мне будет уйти. Нет, не тревожьте дам. При создавшемся положении лучше уйти по-английски, не прощаясь.

И он ушел не прощаясь.

II

– Сделка, – прошептала барышня Дакс, оставшись одна в своей комнате. – Сделка… Мое замужество – сделка.

Через окно проникал в комнату белесоватый октябрьский свет. От резкого северного ветра дрожали стекла.

– Сделка, – повторила в задумчивости барышня Дакс, сидя на диванчике.

– Замужество госпожи Терриан тоже было сделкой. Барышня Дакс встала и два раза медленно обошла комнату. Потом она остановилась подле кровати. На этой кровати, которая часто служила приютом для тысячи разных предметов, лежал альбом для открыток.

Барышня Дакс, как полагается, собирала открытки. Альбом был толстый и заполнен на три четверти. Пейзажи, костюмы и так называемые художественные открытки были перемешаны с изображениями красивых дам, раскрашенных бледными красками, и большим количеством тех жанровых сценок, которыми увешаны стены газетных киосков и на которых имеются стихотворные надписи чрезвычайно чувствительного свойства. Барышня Дакс предпочитала эту последнюю категорию.

Альбом был раскрыт на последней странице. На ней помещалось около десятка новых открыток. Это были простые фотогравюры, виды Ниццы, Монте-Карло и Монако. Барышня Дакс со вздохом пересмотрела одну за другой. Залитые солнцем края в этой сумрачной осенней комнате вызывали некоторую грусть. Барышня Дакс довольно долго с грустью думала об этом контрасте. Потом она внезапно тряхнула головой, достала последнюю открытку и приблизилась к окну, чтоб перечесть те чрезвычайно банальные строки, которые были наскоро нацарапаны подле адреса:

Помните вы Сен-Серг?

Привет.

Ничего больше. Тем не менее барышня Дакс несколько раз повторила, закрыв глаза и прижавшись лбом к оконному стеклу:

– «Помните вы Сен-Серг?»

«Привет».

Открытка была от Бертрана Фужера.

Бертран Фужер уже две недели находился в Монте-Карло. Он покинул Сен-Серг тихонько, через день после пикника и грозы. Барышня Дакс, выйдя из дома на заре, совершенно случайно встретила его едущим в маленьком лионском дилижансе по дороге, зигзагами спускавшейся к озеру.

Заметив барышню Дакс, Фужер, без сомнения не слишком желавший, чтоб его увидели, сначала закусил губы. Но спустя мгновение он выскочил и стал прощаться, держа шляпу в руках.

Да, он уезжал. Пророчество госпожи Терриан, что тоска по цивилизации заставит его внезапно уехать из Швейцарии, было вполне правильным. Тоска охватила его вчера вечером. У него оставался еще месяц отпуска; вероятно, он проведет его в Монте-Карло.

– Один? – спросила барышня Дакс немного хриплым голосом, не отрывая глаз от одного из камешков, лежавших на дороге.

– Возможно. Не знаю еще.

Он колебался, бросая на нее сверху быстрые любопытные взгляды. Постепенно губы его сжались, как будто сдерживая улыбку. И наконец, решившись:

– Нет, не один!

Кармен де Ретц должна была последовать за ним через два дня – кратчайший срок, чтоб соблюсти приличия. Ради госпожи Терриан – из уважения к ее гостеприимству – не следовало слишком походить на двух уток, которые проглотили приманку с одной и той же ниткой. Но это только вопрос приличия.

– Главное, не подумайте чего-либо особенного. Попросту бедняжке Кармен в настоящую минуту достаточно успели надоесть ее «Дочери Лота». Она хочет дать себе месяц отдыха, а я попросту предложил ей быть ее компаньоном.

Барышня Дакс, которая превратилась в статую, сначала Страшно покраснела, а потом сделалась очень бледна.

– И кроме того, – обрезал вдруг Фужер, – я буду вести себя неприлично, но я не в состоянии обманывать вас. К тому же я все равно запутался бы в конце концов. Да, вы отгадали. Кармен и я… Вот! Что делать, так было суждено! И мы проведем там наш медовый месяц!

– Вы поженитесь? – пролепетала барышня Дакс, стараясь улыбнуться.

– Да нет же! Что вы! Разве такая женщина, как Кармен де Ретц, может выйти замуж? Каприз, вот и все… Немного лазоревого моря, немного trente et quarante,[18] время от времени поцелуй. Я знаю! Я буду посылать вам открытки. Тайком от Кармен, разумеется…

На этот раз слабая краска вернулась на щеки барышни Дакс.

– Вы ведь знаете, мама читает все мои письма.

– Но вы не знаете, до какой степени благопристойным я умею быть, когда пишу скромным девицам!.. И кроме того, существует почта до востребования.

– О!

– Небольшое послание, скромно адресованное на имя мадемуазель XYZ.

– Прошу вас, замолчите!

Он замолчал и засмеялся. Потом, сделавшись вдруг серьезным:

– Теперь прощайте, маленькая девочка! – И он с любопытством посмотрел на левый висок барышни Дакс, на тот висок, которого он когда-то коснулся губами. Он смотрел до тех пор, пока барышня Дакс не сделалась цвета пурпура.

– Алиса! – крикнула через дверь госпожа Дакс. – Готова ты? Пора идти в лицей за Бернаром.

Барышня Дакс бесшумно закрыла свой альбом. Дверь уже отворялась под резким толчком.

– Будто ты не можешь отвечать, когда тебя спрашивает твоя мать?

Госпожа Дакс пыхтела в ожидании привычного ответа. Но ответа не последовало. Барышня Дакс молча прикалывала перед зеркальным шкафом свою шляпу. Втайне разочарованная, госпожа Дакс заворчала:

– Ты вечно одета, как чучело какое-нибудь.

Со времени возвращения из Сен-Серга барышня Дакс боязливо отваживалась допускать кое-какие вольности в своем туалете, который прежде был скромен превыше всякой меры. Сказать правду, эти попытки не всегда увенчивались настоящим успехом. К тому же госпожа Дакс вряд ли смогла бы оценить их с точки зрения настоящего вкуса. Но она критиковала самое намерение.

– Чудесная у тебя шляпа! Модистка глупейшим образом поместила фиалки. Но ты смыслишь больше ее, и ты приткнула их с нижней стороны, отогнув притом поля. Очень красиво. Не правда ли? Как будто голова перекошена.

Несколько взволнованная барышня Дакс неожиданно осмелела:

– Господин Баррье будет у нас обедать сегодня вечером?

Госпожа Дакс, которую внезапно прервали, отвечала неуверенно:

– Будет ли он обедать? Не знаю, право. Он сговорится с твоим отцом, как всегда.

– Мне бы хотелось, – осмелилась пролепетать барышня Дакс, – мне бы хотелось знать…

– Знать, что?..

– Знать, невеста ли я еще, или это расстроилось. Госпожа Дакс задохнулась от изумления и даже рот раскрыла:

– Как… что? Невеста ли ты еще? Силы небесные! Куда это ты суешь нос?

Госпожа Дакс не совсем ошибалась, заметив однажды в минуту просветления, что воздух Сен-Серга был вреден для ее дочери: два месяца тому назад барышня Дакс ни за что не отважилась бы твердо возразить, как она сделала это теперь:

– Я сую нос в то, что касается моего замужества, моего собственного замужества.

Госпожа Дакс не верила своим ушам. Но подобная дерзость со стороны девочки, которая четыре года тому назад еще носила короткую юбку, несомненно, требовала немедленной отповеди. Госпожа Дакс не отступила от исполнения своего материнского долга.

– Дочь моя! – начала она с неизменного вступления; потом последовали разные звучные эпитеты. – С каких это пор барышни из приличных семей перестали полагаться на своих родителей в выборе мужа? У твоего отца с господином Баррье был деловой спор. Такие вещи происходят ежедневно. Это их дело, а не твое. Достаточно неприлично уже то, что ты знаешь подобные вещи, и этого ни в коем случае не случилось бы, если бы ты вчера послушалась меня и продолжала бы играть свою польку вместо того, чтобы подслушивать через дверь. Во всяком случае – ты невеста и останешься невестой до тех пор, пока отец и мать не скажут тебе о противном. Если в конце концов это случится, так потому лишь, что мы признали, что господин Баррье гнался только за твоим приданым. В таком случае тебе останется только радоваться, что ты избавилась от подобного человека.

Опустив голову и насупив брови, барышня Дакс выслушала до конца. На лбу ее лежала глубокая складка. Когда госпожа Дакс кончила, настало время идти за Бернаром к лицею. Барышня Дакс, в сопровождении горничной-савоярки, отправилась немного нервной походкой.

– Кстати, – спросил Бернар с нескрываемой насмешкой, – какие у тебя новости о докторе Баррье?

Они возвращались по Ронской набережной. Барышня Дакс настояла на своем и на этот раз наотрез отказалась идти по улице Республики.

– Оттого что со вчерашнего дня ты должна сидеть как на угольях!.. Выйдешь замуж – не выйдешь замуж? Впору играть в орлянку. Если б я был на твоем месте, знаешь ли? Я заговорил бы об этом с папой или с мамой.

– Сделано, – коротко отвечала барышня Дакс.

– Вот как?

– Да, я говорила с мамой.

– Черт возьми! Вот не ожидал от тебя! Нет! Со времени пребывания в Сен-Серге ты так изменилась, моя дорогая, что тебя не узнать! Так, значит, ты говорила с мамой. И что же она тебе ответила?

– Ничего, разумеется.

– В таком случае, – рассудительно заметил он, – не стоило и заговаривать с ней.

Он посмотрел на сестру, которая шла быстрыми шагами, с остановившимся взглядом, сжав губы. Его охватила жалость – чувство редкое в маленькой, сухой душонке.

– Бедная девочка! – внезапно сказал он. – Ты никогда не умела взяться за дело так, чтоб устроить себе спокойную жизнь у нас дома. Но если ты воображаешь, что добьешься этого, разыгрывая независимость, – ты попадешь пальцем в небо! – Он усмехнулся: – Нельзя сказать, чтоб папа с мамой часто соглашались. Однако они замечательно единодушны, когда дело доходит до тебя. И их двое, дорогая моя, а ты одна.

– Знаю! – резко сказала барышня Дакс.

И, внезапно охваченная тоской, она подумала:

«Это правда! Я одна, совершенно одна!»

III

Господин Баррье не явился к обеду на улицу Ноай ни в тот день, ни на следующий. Но на третий день господин Дакс привел его к завтраку, вопреки обычаям и привычкам. Они вошли под руку: все устроилось.

Они «поделили разницу»: господин Баррье почел себя удовлетворенным, получая двести тысяч франков наличными, а остальную сумму вкладывая в дело. Со своей стороны, господин Дакс согласился повысить процент до пяти с половиной.

Битый час, начиная с закусок и вплоть до десерта, они только об этом и говорили, разбирая внимательнейшим образом пункты этого мирного договора. Оба они чрезвычайно выставляли на вид взаимные уступки и новое, на этот раз окончательное, дружественное соглашение. В глубине души они уважали друг друга за то, что выдержали характер, и нисколько не сердились за резкие слова, которыми обменялись три дня тому назад.

За десертом господин Дакс, в то время как все чистили груши, внезапно выпалил новость, которую он держал в тайне, выпалил подобно снопу ракет: благосклонно и щедро он назначил срок свадьбы:

– К чему тянуть, раз мы согласны по всем статьям. Пятнадцатое ноября приходится на среду. Это очень удобный день!

– Пусть будет пятнадцатое ноября, – согласился доктор Баррье. И сейчас же вслед за тем, озабоченный, как бы не отстать в проявлении великодушия: – Таким образом, нам больше ничто не мешает совершить всем вместе маленькую прогулку. До наступления бурной погоды я хотел бы показать вам мою холостую дачку в Экюлли. В погребе там у меня есть несколько бутылок доброго вина. Послушайте, давайте в это воскресенье! Выедем около одиннадцати, позавтракаем там, у меня, и возвратимся на Парковую улицу к обеду. Прогулка на свежем воздухе напомнит нашим дамам и Бернару этот чертов Сен-Серг, куда я никак не мог выбраться. Решено?

– Решено, – обещал господин Дакс.

Все складывали салфетки. Наступило небольшое молчание. Госпожа Дакс прикидывала в уме, хватит ли одного ландо для поездки в Экюлли. «Да, но при том условии, чтоб Бернар опять-таки сел на козлы!» Господин Баррье взглянул на часы: некая клиентка, прелестная блондинка, назначила ему свидание в четверть третьего в задней комнате одного из кафе в Беллькуре.

Барышня Дакс чрезвычайно внимательно разглядывала четыре хлебные крошки, которые оставались на скатерти.

IV

В своей выбеленной комнате аббат Бюир читал часослов.

Все было так же, как два месяца тому назад. Комната казалась такой же, и таким же казался аббат. Только дул октябрьский ветер; через плотно закрытые окна светило бледное солнце. И у барышни Дакс, которая внезапно вошла в дверь, вместо зонтика была муфта.

Аббат Бюир встретил свою духовную дочь, приветливо ворча:

– На этот раз с опозданием, девочка! Когда вы возвратились в город? Целая вечность прошла со времени вашей последней исповеди! О! Вот оно что! Каникулы, можно бегать по полям, забавляться, и забывают Бога.

Барышня Дакс, с серьезным видом и не говоря ни слова, села на единственный имевшийся в келье стул – на тот бедный стул, которым она пренебрегла некогда ради маленького аналоя, – ради аналоя, на котором так хорошо было по-ребячески сидеть, уперев колени в подбородок.

– Ну! – сказал священник. – Вот вы стали совсем серьезны. Куда же девалась прежняя моя козочка?

Козочка печально мотнула головой.

– Нет? – сказал изумленный аббат Бюир. – Не ладится что-нибудь?

Барышня Дакс колебалась несколько мгновений, потом выпалила сразу, без всякого предупреждения:

– Мое замужество не ладится, отец мой. Я хочу отказаться от него.

От изумления аббат Бюир подскочил в своем кресле. Четыре деревянные ножки без колесиков отчаянно заскрипели.

– Отказаться?

Аббат достал платок, вытер лоб, протер глаза. Барышня Дакс с решимостью глядела на его волнение, вызванное ею. Наконец духовник разразился:

– Вы хотите отказаться? Господи, спаси и помилуй! Что за новая причуда. Да пусть меня разразит гром небесный, если я понимаю хоть что-нибудь! Послушайте, есть от чего прийти в отчаяние: целых два года вы только и мечтаете о браке – я столько раз бранил вас за это! Превосходно! Вам нашли мужа, вы согласились – и ни с того ни с сего! Ничего не случилось, а вы: хочу отказаться! В чем дело? Да объясните же мне, ради самого неба!

Барышня Дакс объяснилась в четырех словах, коротких, как судебный приговор:

– Баррье меня не любит.

– Вот тебе и на! – воскликнул священник. У него в ушах еще звучали прежние фразы: «Меня не любят… Никто не любит меня…» Он подумал, что новая фраза была кровной сестрой прежних. Он раскрыл рот:

– Дитя мое, вы неразумны…

Но барышня Дакс внезапно подняла руку и оборвала проповедь.

– Господин Баррье не любит меня, отец мой! Он любит мое приданое. А я не хочу, я не хочу, чтоб на мне женились из-за моих денег.

И внезапно подстегнутая мыслью, которая уже шесть дней не переставала бить по самому больному месту ее самолюбия, она начала стремительно рассказывать все, быстро и вперемешку: первую ссору, торг, полуразрыв и конечную сделку, которая все устроила. Священник, мало смысливший в денежных делах, слушал с раскрытым ртом, не слишком хорошо понимая. Когда она умолкла, он подумал и решился неуверенно сказать:

– Но раз все устроилось?

– Все устроилось оттого, что ему дают двести тысяч франков! Но без этих двухсот тысяч франков он бы не постеснялся отвернуться от меня. И подумайте, отец мой, если мы разоримся когда-нибудь, если папины дела пойдут плохо, если он перестанет выплачивать ренту господину Баррье, все начнется сызнова! Я не нужна буду больше моему мужу, мой муж прогонит меня, как прогоняют прислугу! Нет, нет и нет! На это я не пойду!

Аббат Бюир вздохнул свободнее. Если дело шло только о таких пустяках!..

– Вы сумасшедшая маленькая девочка! Вы сами прекрасно знаете, что вашему мужу никогда и в голову не придет прогонять вас. Что господин Баррье проявил жадность, защищая свои интересы, это, возможно, и прискорбно. Но таков дух времени! Поскольку вы живете в нашей юдоли, Алиса, вы должны привыкнуть к тому, что чистую евангельскую мораль постоянно нарушают даже самые добропорядочные люди. Во всяком случае, когда вы будете женой господина Баррье, интересы его и ваши будут связаны нераздельно, и это является скорее гарантией для вас, что ваш жених оказался человеком стойким, который сумел противостоять даже вашему отцу и заставить его поступить так, как он того хотел.

Аргумент несколько обескуражил барышню Дакс – но только на одно мгновение.

– И кроме того, это не то! – внезапно заговорила она снова. – Это не то. Я не умею сказать, отец мой…

Она собралась с мыслями и внезапно разразилась:

– Он не любит меня. Он не полюбит меня. Я для него что-то вроде экономки, которую он берет, чтоб содержать в порядке его дом, чтоб принимать его гостей и носить красивые платья, за которые хвалить будут его! До остального ему нет никакого дела. Он вечно будет занят своими больными, своими деньгами, своим положением и ничем другим. Мне он предоставит жить подле него и не будет даже смотреть на меня: я не хочу, я не хочу!

Священник сурово выпрямился.

– Вот в чем грех! – сказал он. – Алиса, дьявол еще раз искушает вас. В ваших глазах светится внушенное им желание некоего языческого счастья. Вы почитаете возможной жизнь в холе и неге, жизнь в ласке и баловстве, жизнь, в течение которой ваш муж, позабыв свой христианский долг быть вашим опекуном и вести вас к спасению, только и будет думать о том, чтоб стоять на коленях у ваших ног. Так вот! Нет, такой жизни быть не может, оттого что такая жизнь запрещена Господом Богом.

В прежнее время Алиса Дакс, наверное, преклонила бы голову. Но времена переменились, переменились больше, быть может, чем она сама могла вообразить.

– Отец мой, – был дерзкий ответ, – отец мой, вполне ли вы уверены? Я видела людей, которые жили, сильно любя друг друга, которые жили только затем, чтоб любить друг друга. И я уверена, что эти люди не оскорбляли Господа Бога.

Внезапно разгневавшись, отец Бюир положил правую руку на свой часослов.

– Фарисеи казались белее снега, и все же Господь проклял их оттого, что их лицемерная белизна прикрывала мерзость порока. Те, которые не живут согласно закону Божьему, оскорбляют Его, и их так называемые земные добродетели только горсточка белой пыли. Царствие небесное не для них!

Барышня Дакс как бы во сне повторила про себя:

– Царствие небесное…

– И даже здесь, на земле, – продолжал авторитетно духовник, – нет счастья, ниже не от Господа. Все лживые радости, которые идут не от Него, отравлены грехом. Эти радости подобны плодам, слишком рано упавшим с дерева: они кажутся румяными и прелестными, но откройте их: их гложет отвратительный червь.

Он остановился и проницательно посмотрел на кающуюся.

– Вы видели? Вы плохо видели! Дьявол ослепил вас! И очаровав вас лживыми радостями, которыми он всегда оделяет своих клевретов, он скрыл от вас истинную радость послушания Господу. Господь повелел вам, дочь моя, быть доброй супругой, смиренной и внимательной, без гордыни и без пустых мечтаний. Послушайтесь, и вы будете счастливы, счастливы даже на этой земле, оттого что исполнение долга уже в самом себе несет награду.

Он говорил вещи, лишенные оригинальности, но он говорил их очень убедительно; и барышня Дакс, потрясенная этим голосом, который руководил ею в течение всей ее юности, начинала терять собственную волю.

– Земное счастье вы обретете в спокойствии вашего домашнего очага, в достойности вашей жизни, во всеобщем уважении. Или вы полагаете, что мало быть честной женщиной и видеть не только благоволение Господне, но и уважение людей? И ваш муж первым будет гордиться вашими добродетелями, будет относиться к вам с почтением и будет просить совета у вашей мудрости. Ваши дети внесут радость в ваш дом, и вы будете счастливы тем, что вы более нежны и более терпеливы к вашим детям, чем ваши родители были к вам. И, наконец, придет старость, и вы спокойно встретите ее, оттого что она не внесет слишком больших изменений в вашу христианскую и чистую жизнь. А когда ваш долг будет свершен, когда вы будете ветхи деньми и когда Господь призовет вас к себе, вам неведомы будут ни ужасные сожаления, ни страхи тех, которые жили по желанию плоти: но вы уснете радостно Божьим сном.

Побежденная барышня Дакс очень долго сидела неподвижно и молчала. Наконец она встала, все еще молча отправилась в угол за маленьким соломенным аналоем, подтащила его к духовнику и стала на колени.

– Хорошо! – сказал священник. – Теперь мы уничтожим эти плевелы. Начинайте! Говорите: «Confiteor…»[19]

V

«Холостая дача» доктора Баррье оказалась славным домиком, стоящим в глубине довольно большого сада.

Лион – город суровый, и он не допускает, чтоб молодежь проказничала на людях. Городские предместья более скромны, и там удобнее куролесить. И доктор Баррье, который очень заботился о том, чтобы не шокировать добрые нравы, выбрал для своей холостой квартиры самый уединенный уголок прелестного селения Экюлли, любимого местопребывания лионской буржуазии в летние воскресенья.

Неоднократно домик давал приют веселым гостям и еще более веселым гостьям. Тем не менее ничто не говорило об этом скандальном прошлом, и столовая, обитая кретоном в цветочек, казалась предназначенной специально для приема невесты.

Завтрак был окончен. Положив локти на стол, господин Дакс смаковал старое бургундское, которое ему только что поднесли.

– Подарок больного, – заметил доктор не без фатовства.

– Вам, врачам, везет, – не преминула заметить госпожа Дакс.

Завтрак был как нельзя более дружественным. Стояла прекрасная погода. «Дурная пора», которой так боялись, еще не наступила. Октябрь походил на июнь, и летнее солнце, немного потускневшее от первых туманов, продолжало светить.

Барышня Дакс с самого утра старалась не казаться ни рассеянной, ни мрачной, ни задумчивой. И ей, без сомнения, это удавалось больше обычного, так что госпожа Дакс, все время державшаяся настороже, ни разу не нашла случая сделать ей замечание.

– Тесть, – предложил господин Баррье, – вы не осмотрели еще всего владения, и я вас от этого не освобождаю. Допивайте ваше вино и идемте! Я покажу вам весь дом и весь сад, и тогда вы скажете мне, удобно ли будет здесь мадемуазель Алисе в следующем году в жаркую пору.

Господин Дакс благосклонно посетил кухню и службы в первом этаже, три комнаты и пышную ванную во втором. Госпожа Дакс неумеренно восхваляла изящество обстановки, стиль модерн и вкус, с которым были подобраны картины, развешенные по стенам.

– Когда я купил дачу, – объяснил не без гордости доктор Баррье, – все это было оборудовано самым бессмысленным образом. Прежний владелец, фермер, сначала жил в своем доме, потом сдавал его, а жилец, настоящий маньяк, оставил все на месте: старые дубовые лари, квадратный стол, испорченные часы с кукушкой, хлебную квашню! Можно было вообразить, что находишься у крестьян. Вы, конечно, понимаете, что я навел надлежащий порядок и отправил весь старый хлам на аукцион. Нашлись дураки, которые дали за него хорошую цену!

Спустившись с лестницы, господин Дакс остановился в нерешительности на пороге двери в сад. Сад был огромным. Перед дверью находилась большая клумба с кустами роз, а дальше залитая солнцем лужайка крутым подъемом шла к группе серебристых тополей и лип, заграждавших горизонт.

– Вы накормили нас слишком сытным завтраком, Баррье. Меня вовсе не привлекает эта крутая дорога. Кроме того, и отсюда все хорошо видно. Что там, за этими деревьями?

– Ничего особенного: место для игры в шары и стена. Роща не велика.

– В таком случае и не стоит взбираться туда. Останемся здесь, в тени.

Барышня Дакс прошла вперед и смотрела на купу деревьев. Жених перехватил этот взгляд:

– Мадемуазель Алиса, если вам хочется… Ничего не мешает нам подняться туда вдвоем.

Госпоже Дакс предложение показалось неподходящим. Разумеется, ей не больше, чем ее мужу, хотелось взбираться на гору по солнцу, но позволить, чтоб ее дочь разгуливала вдвоем с молодым человеком, – нет! Она собиралась протестовать, но тут запротестовал господин Дакс:

– Баррье, Баррье! Вы еще не муж ей! Через месяц вы поведете ее гулять!

В ответ на это госпожа Дакс, которую муж опередил, ударилась в другую крайность:

– Силы небесные! Эти дети прекрасно могут пройтись по саду! Разве это дурно?

Господин Дакс недовольно щелкнул языком. Но вне всякого сомнения, он рассудил, что лучше держаться в этот день умиротворения и согласия. Поэтому он ограничился тем, что сухо сказал:

– В этом нет ничего дурного. И это не будет даже неприлично, если Бернар пойдет со своей сестрой.

– Бернар? – возразила насмешливо госпожа Дакс. – Бернар, на котором надета фуражка без козырька? Вы верно хотите, чтоб его хватил солнечный удар?

Доктор Баррье поторопился предупредить неизбежную ссору:

– Оставьте! Оставьте! Тесть! Не разыгрывайте злюку! Раз этого хочется мадемуазель Алисе, зачем отказывать ей в этом маленьком удовольствии? Здесь, у нас!

И он быстро продел под свой локоть руку девушки.

Они шли молча. Их овевал сухой теплый запах травы. Из-под их ног улетали белые с золотыми крапинками мотыльки.

Аллея, окаймленная коротко остриженными кустами, извивалась по откосу доверху, потом продолжалась среди деревьев под сводом ветвей. Липы густым покровом раскидывали ветви, а более высокие тополя пели под ветром разметавшимися вздрагивающими листьями. Прямоугольная прогалина служила местом для игры в шары. На одном краю ее стояла хижина, на другом – сельская скамья.

– Летом, – объяснил господин Баррье, – здесь бывает прохладно весь день. В будущем году вы будете приходить сюда после полудня с рукоделием и, когда я буду возвращаться вечером из Лиона, я буду приходить сюда, чтоб увидеть вас и поцеловать.

Они сели на скамью. Барышня Дакс в задумчивости чертила каблуком на песке кривую линию.

Странное чувство охватывало ее. В ее памяти носились смутные воспоминания, и одно из них внезапно стало очень четким. Не в первый раз была она так, среди больших деревьев и в тишине, с глазу на глаз с мужчиной. Кровь прихлынула к ее щекам.

Господин Габриэль Баррье замолчал. Таинственно заражаясь, он тоже вспоминал в эту минуту приключение, фоном которому послужила эта же прогалина. Да, это случилось именно здесь; два года тому назад хорошенькая Рита Поспеши, инженю театрика des Célestins, охваченная внезапно чрезвычайно неприличным желанием, захотела… Да, на этой самой скамье!

Господин Баррье в свой черед почувствовал, что краснеет. Кровь билась в его жилах. Он сбоку взглянул на невесту. Она сидела, опустив глаза, и капельки пота виднелись на ее смуглой коже.

К чему было зевать? Рука господина Баррье тихо обняла плечи девушки. Она вздрогнула, но сначала не стала сопротивляться.

Рука жениха завладела обеими бессильными руками, положенными одна на другую. И понемногу его губы приблизились к склоненному к земле лицу. Барышня Дакс ощутила прикосновение шелковистой бороды цвета золота. Совсем так же другие губы приближались, коснулись ее. Барышня Дакс вся дрожала. Ее висок помнил другую, прежнюю ласку. Повторится ли тот опасный и сладостный поцелуй, чудесный поцелуй, поцелуй ласковый и робкий, пылкий, как огонь, и холодный, как снег?

Она почувствовала поцелуй, но не в висок.

Отпустив плечи невесты, господин Баррье грубой рукой схватил вздрагивающий затылок, и, приблизив к себе ее пылающее лицо, он поцеловал ее животным похотливым поцелуем. Барышня Дакс почувствовала, как зубы коснулись ее зубов, как язык насильно искал ее язык.

Тогда испуганная, возмущенная, исполненная отвращения девственница изо всех сил оттолкнула распаленного мужчину и убежала.

VI

В конторе на улице Террай господин Дакс и пятеро его служащих работали.

Постукивание пишущих машинок чередовалось с постоянными телефонными звонками. Лампы горели, хотя час был еще ранний – с узкого двора в окна проникал только сероватый полусвет, слишком слабый даже для пишущих на машинках. В мрачной комнате светились только яркие круги, которые отбрасывали на потолок зеленые картонные абажуры. Пронзительный голос господина Дакса диктовал циркулярное письмо.

– Готовы, Мюллер? Нет? Нет еще? Приятно иметь вас секретарем! Готово?

Шанхай продал на этой неделе много бумажной пряжи по старой цене. Что касается до патле, цены стоят несколько более твердо.

Требования из Кантона все увеличиваются. Есть спрос на шелка сирийские и из Бруссы.

Наши цены: шелк-сырец Сирийский 1-й сорт, 9/11 фр. 41/42

Шелк-сырец из Бруссы, 1-й сорт 14/20………… 40/41

Шелк-сырец из Бруссы, 2-й сорт 14/20…………89/8 95

Шелк-сырец японский в нитках 1 1/2 13/10……… 41/50

Шелк-сырец Какеда 1 лошадиная голова……….. 40

Что такое?

В широко распахнувшуюся дверь ворвалась госпожа Дакс, и барышня Дакс следовала за ней.

Последовало изумленное молчание. Еще ни разу, сколько могли запомнить служащие, госпожа Дакс и барышня Дакс не приходили вместе в контору на улице Террай. Все пишущие машинки инстинктивно остановились.

Господин Дакс очень высоко поднял тонкие брови. Однако его изумление не было демонстративным.

– Почему вы пришли сюда? – спросил он.

– Потому что…

Госпожа Дакс произнесла это «потому» с горячностью, но она тотчас же остановилась и взглядом указала на пятерых служащих.

– Сюда, – указал господин Дакс.

Он прошел впереди жены в склад. Барышня Дакс молча и как бы готовая ко всему шла за матерью.

Закрыв дверь, господин Дакс повернул выключатель. Зажглась переносная лампа, теперь подвешенная к стене на крюке. Обширное помещение, наполненное сложенными в порядке тюками, осветилось слабым желтоватым светом.

– Ну? – спросил господин Дакс.

– Ну! – закричала госпожа Дакс, сразу же выйдя из себя, и ее марсельский акцент возродился, как в минуты самых сильных волнений. – Ну, мы пришли сюда, оттого что эта девица не хочет больше выходить замуж!

– Не хочет больше чего?

– Не хочет больше выходить замуж! Я, кажется, ясно говорю, не так ли? Алиса не хочет больше выходить замуж. Она отказывается выходить за вашего доктора! Поняли?

Господин Дакс почел лишним отвечать. Он спокойно снял с крюка электрическую лампу и поднес ее к самым глазам барышни Дакс. Потом:

– Что означает эта шутка? – рассвирепел он. Все это происходило во вторник, 11 октября 1904 года. А с пятницы 23 июля 1884 года, дня своего рождения, никогда еще барышня Дакс не сопротивлялась отцовской или материнской воле. Но, без сомнения, времена таинственным образом изменились. Оттого что на вопрос господина Дакса, вполне походивший на приказание, барышня Дакс отвечала голосом решительным, хоть и очень тихим:

– Это не шутка.

В резком свете электрической лампочки лицо барышни Дакс казалось задумчивым и упрямым. Господин Дакс посмотрел на опущенные ресницы, сжатые губы, вертикальную складку на лбу. Никакого бунта не было в этом лице; в нем была решимость – обдуманная, спокойная, непоколебимая.

Господин Дакс, привыкший к постоянному и немедленному подчинению, вместо того чтоб удивиться, пришел в бешенство:

– А? – сказал он гневно. – Это не шутка? Что же это в таком случае? Неисполненное обещание? Нарушенное слово?

Барышня Дакс осмелилась прервать его:

– Я не…

– Зато я дал слово! Я дал слово, и я спрашивал тебя, прежде чем дать слово. Что? Разве тебя силой выдают замуж? Согласилась ты или нет?

– Я согласилась, но…

– Но теперь ты отказываешься? Немного поздно! Ты сказала да, и будет да.

Сухим жестом он повесил лампу на место, давая понять, что разговор прекращен и визит окончен. Но в то время как он протягивал руку к дверной ручке, он остановился, пораженный: стоявшая неподвижно барышня Дакс отчетливо качнула головой слева направо и справа налево.

– Что? – спросил господин Дакс. – Ты не поняла?

– Я не пойду за господина Баррье.

Сказано это было очень тихо, но таким решительным тоном, что господин Дакс, окончательно сбитый с толку, остолбенел. И госпожа Дакс, от нетерпения переступавшая с ноги на ногу, ринулась в битву:

– Она не пойдет за него! Слыхано ли это! Двадцатилетняя девчонка, которая «не пойдет!» И которая командует отцом с матерью!

Господин Дакс тем временем раздумывал. Быть может, он начинал уважать эту неожиданную энергию, которая ему сопротивлялась. Быть может, он почувствовал, как в тайниках его души пробуждается отцовский инстинкт: конечно, в ней, как и в нем, текла добрая севенская кровь, в этой девочке, до сих пор такой тихой, и она прорвалась вдруг, властная и упрямая! Менее резко господин Дакс спросил:

– Отчего?

И так как его дочь продолжала молчать, он повторил:

– Отчего? Ты не хочешь пойти за господина Баррье? Я думаю, это не пустой каприз. У тебя должен быть повод. Скажи.

Фраза, некогда слышанная и вечно живая в памяти, просилась с губ барышни Дакс:

– Я не хочу пойти за него, оттого что он не любит меня и оттого что я не люблю его.

– Что она говорит? – закричала возмущенная госпожа Дакс.

Но господин Дакс движением руки приказал ей замолчать. Теперь он рассуждал совсем спокойно, как хладнокровный человек.

– Что он тебя не любит, ты не можешь знать. Твоя мать и я, заботясь по мере сил о твоей пользе, напротив, решили, что он любит тебя. Что ты не любишь его – ты знаешь об этом еще того меньше. Девушка может ясно узнать себя только на следующий день после свадьбы. Поэтому твои доводы ничего не стоят. Есть у тебя другие доводы? Отвечай.

Барышня Дакс продолжала молчать.

– Других доводов нет? В таком случае…

Он вместо конца фразы пожал плечами, но барышня Дакс, по-прежнему в высшей степени тихая и упорная, еще раз качнула головой справа налево и слева направо:

– Я не пойду за господина Баррье.

– За кого же ты пойдешь в таком случае? – спросил внезапно господин Дакс. – Да, за кого? Ты, верно, нашла другого, не так ли? Ты любишь… Ты воображаешь, что любишь кого-нибудь?

Зардевшись, барышня Дакс отодвинулась назад:

– Никого!

– Никого? В таком случае…

– Я не пойду за господина Баррье.

На этот раз господин Дакс недоверчивым взглядом испытующе оглядел лицо дочери. Наконец он холодно сказал:

– Увидим. У меня нет никакой возможности принудить тебя выполнить данное слово. Но я могу заставить тебя подумать. Ты подумаешь. Не забудь, что ты несовершеннолетняя и что тебе необходимо иметь мое согласие на брак по твоему вкусу. Что? Ты не думала об этом? Оставь! Я не дурак! И я ясно вижу тебя насквозь. Ты сейчас же вернешься домой. Ты отправишься к себе в комнату и останешься там. Это разбивает твои планы, потому что ты не можешь разгуливать? Тем хуже и тем лучше! Ты послушаешься.

Барышня Дакс внезапно подняла голову. В ее глазах сверкал гнев. Господин Дакс бесстрастно обернулся к жене:

– Вы будете так любезны и приставите к дверям вашу горничную. И вы будете отныне постоянно следить за вашей дочерью. А теперь уходите обе!

Он распахнул дверь и погасил лампу. В конторе служащие, охваченные при появлении хозяина прилежанием, трудолюбиво склонились над работой.

– Что касается господина Баррье, я сам предупрежу его. Или, вернее, пока не стану. Ступайте!

Дверь хлопнула.

На улице госпожа Дакс, которая только что опешила и чуть не задохнулась перед смелостью дочери-бунтовщицы, захотела взять свое:

– Алиса! – начала она решительным тоном.

Но барышня Дакс не слушала ее и по-мальчишески широким шагом направилась к дому.

Это была настоящая гонка. Отставшая, задыхающаяся, разгневанная госпожа Дакс безуспешно ускоряла шаги, чтобы поспеть за девушкой, которая, опустив голову и прижав локти, нырнула в самую гущу расталкиваемых ею прохожих. Улицу Пюи-Гайо и мост Морана они промчались все тем же бешеным аллюром. Затем последовала набережная с ее широкими и пустынными тротуарами, столь благоприятными для неистовой скачки. Барышня Дакс выиграла расстояние. За набережной следовала их улица. Барышня Дакс добралась до родительского дома, позвонила, вошла.

И когда госпожа Дакс, запыхавшись, добралась в свой черед до дверей, двери были уже снова заперты!

В страшном раздражении, даже не снимая шляпы, госпожа Дакс хотела подняться к дочери. На полдороге она остановилась и спустилась вниз:

«Чтобы поступить подобным образом, Алиса должна быть в ужасном гневе. Она не станет слушать, не поймет ровно ничего. В самом деле, даже отец не сумел поговорить с ней!»

Госпожа Дакс успокоилась на этой мысли.

Оставшись одна в своей комнате, барышня Дакс первым делом распахнула настежь окно и вздохнула полной грудью. От не видимой за платанами Роны уже веяло пронизывающим холодом. По направлению к парку проехала открытая коляска; барышня Дакс, на мгновение отвлекшись от своих мыслей, увидела закутанных женщин. Она отошла от окна и стала шагать взад и вперед по комнате.

Вдруг она села за свой столик, взяла лист бумаги, конверт и с решимостью обмакнула перо в чернильницу. Но, видимо, письмо, которое она собиралась написать, было трудным, оттого что перо долгое время оставалось неподвижным над листом бумаги.

Наконец барышня Дакс решилась. Сначала она написала адрес:

Господину Бертрану Фужеру,

секретарю посольства,

Hôtel de la Terrasse,

Монте-Карло.

Потом она начала на листе почтовой бумаги:

«Друг мой, я не совсем знаю, что будет со мной…»

И сразу же остановилась.

Она не находила слов. Перо снова опустилось. Барышня Дакс провела рукой по лбу, встала, опять подошла к окну.

По улице проезжала еще одна коляска, очень элегантная виктория, запряженная парой. На бирюзовых подушках лежала, развалившись, довольно красивая, пышно разряженная женщина. Эти слишком рыжие волосы, слишком продолговатые глаза, слишком накрашенный рот. Да, это было то самое создание, непорядочная женщина, которой поклонился однажды Бернар, возвращаясь из лицея. Барышня Дакс вспомнила, как он ее назвал: Диана д'Арк. Она два раза произнесла это имя странным голосом, беспокойным и глухим. И, внезапно охваченная таинственным страхом, барышня Дакс оторвалась от окна, вернулась к начатому письму, снова взялась за перо.

VII

До начала сезона в Монте-Карло оставалось еще добрых четыре месяца. И только профессиональные игроки да несколько туземцев, жителей Канн, Ниццы и Ментоны, посещали сады, прославленную террасу и салоны Казино, в которых еще не было элегантной публики зимнего сезона.

– Ни души, – сказал Бертран Фужер за три недели до того, выходя из курьерского поезда.

– Зато сейчас пора самых багровых закатов, – возразила Кармен де Ретц.

Покинув Сен-Серг, они условились встретиться в Женеве, чтобы вместе поехать на Ривьеру.

Сначала Фужер предложил для этого «почти свадебного путешествия» несколько менее отшельнический маршрут.

– Быть может, мы еще найдем кого-нибудь в Э или в Трувилле.

Но насмешница Кармен ответила:

– Вы нуждаетесь в публике для предстоящего дуэта? В гостинице они поместились в разных комнатах.

Этого потребовала Кармен де Ретц.

– Вовсе не из стыда или из уважения к чужому мнению! Но я дорожу самостоятельностью. И, кроме того, бесконечно прозаическая деталь: я хочу сама платить по своим счетам.

– Послушайте!

– Да, друг мой! Я не уступлю: у нас будут отдельные расходы всегда и везде! Я не слишком богата: для меня это достаточный повод, чтоб ни у кого ничего не брать. Кроме того, вы не богаче меня.

– Верю! И это в такой же мере повод для меня…

– Нет! Фужер, друг мой, поймите это раз навсегда и не обращайтесь со мной, как с гулящей девицей или как с дамой из общества! Я сделалась вашей любовницей, потому что я так хотела. И тем не менее я считаю себя равной вам. То, что мы в известные часы обмениваемся движениями, приятными для нас обоих, не должно нисколько отражаться на наших отношениях свободных индивидов. Я вам нравлюсь, вы мне нравитесь, и мы это доказываем. Из этого не следует, что я позволяю вам предлагать мне деньги или просить моей руки.

– Какая связь?

– Такая же, какая существует между куплей и продажей. Я отказываюсь и от того и от другого. Кармен де Ретц слишком убежденная феминистка, чтоб не быть полной собственницей своей персоны.

– В тот день, когда вы влюбитесь, – берегитесь!

– Вы неблагодарны, друг мой! Влюбиться! Мне кажется, что я уже влюблена. Даже по нескольку раз за ночь! Вы не находите?

Он поцеловал ее руку – галантно, но насмешливо.

– Ну конечно, нахожу! Но одно другому рознь. Она ударила его веером.

Так они жили друг подле друга, оставаясь вполне свободными. Они не злоупотребляли этой свободой и не расставались. Но ничего не было для них легче, как часто расставаться.

Первые дни прошли в экскурсиях. Скоро, однако, Кармен де Ретц наскучила полная праздность. Ей необходимо было иметь в распоряжении ежедневно несколько часов, чтобы посвятить их занятиям, перу и чернилам. «Дочери Лота» были окончены, или, по меньшей мере, Жильбер Терриан, в Сен-Серге ли, в Париже ли, или еще где-либо, заканчивал партитуру на приблизительное либретто. Но автор «Не зная почему» уже мастерил новую книгу.

– Заглавие найдено? – спросил Фужер.

– Да. Только оно и готово.

– А! Вдохновение не приходит?

– Его приходится тащить за уши! Монте-Карло очаровательное место, но я чувствую себя здесь словно осоловелой.

– Монакская курбатура![20] Она вошла в пословицу. Пройдет. Кроме того, раз уж найдено заглавие!..

– О! Чрезвычайно простое заглавие «Совсем одна».

– Совсем одна! Гм! Это полно намеков. Детям моего возраста можно будет читать?

Как полагается, рулетка и trente-et-quarante вскоре вошли в их жизнь. И начиная со второй недели Кармен де Ретц, не умевшая ничего делать наполовину, проиграла все, до последнего десятифранкового билета.

– Мне это безразлично! – беззаботно заявила она. На насущный хлеб у меня хватит: четырнадцать изданий моей последней книжки, за которые я еще ничего не получила. Не пройдет трех дней, как у меня будет чек, и я превосходнейшим образом отыграюсь.

– Ай! Вот этого я и боялся!

– Друг мой, род человеческий разделяется на два вида: на игроков и на нотариусов. Я очень уважаю последнюю категорию, но сама принадлежу к первой. Вам это не нравится?

– Вовсе нет! Мне нравится это, тем более что мы, очевидно, сродни по духу: я не умею войти в категорию игроков, но я вполне уверен, что не принадлежу к категории нотариальной.

Они были чрезвычайно забавными любовниками: дни напролет они препирались и осыпали друг друга эпиграммами и насмешками. Только обоим им присущая любовь к красивым местам и бескрайним просторам объединяла их порой в немом восхищении. Но через минуту они снова принимались дразнить друг друга.

Быть может, они старались из стыдливой гордости скрыть друг от друга настоящее значение и подлинные размеры того, что они называли прихотью.

Однажды вечером – было это 13 октября, они кончали обед – они вернулись с мыса Мартэн, откуда смотрели на закат. Багровое небо пятнами крови и огня забрызгало все море, и перед этим пышным горном вечерний ветерок мягко шевелил черное кружево сосен. Теперь была ночь, молочная ночь. От садов пахло смолой. И свет рассеянных среди листвы круглых электрических фонарей был похож на лунный.

Они, любовники, молчали и смотрели в темноту. Из их молчания рождалась таинственная истома.

Внезапно Кармен де Ретц встала, как бы желая стряхнуть с себя эту истому:

– Фужер! Я не говорила вам…

Она раскрыла мешочек, который висел у нее на шее, и достала оттуда пачку синих кредиток.

– А! Прекрасно. Это знаменитый чек?

– Который превратился сегодня утром в новехонькие кредитные билеты. Друг мой, сегодняшний день был слишком созерцательным. Оно незабываемо – японское солнце через итальянские деревья. Но после двухчасового экстаза необходима реакция, необходимо действовать. Сегодня же вечером я отправлюсь к зеленому полю.

– Идем к зеленому полю! Но сначала – одно маленькое замечание. Кажется, ваша сумочка туго набита?

– Пять тысяч шестьсот.

– Так… Не полагаете ли вы, что благоразумнее будет оставить в кассе гостиницы кое-что про запас?

– Зачем?

– Род человеческий делится на два вида, и вы сами сказали мне, что не принадлежите к виду нотариусов.

– О, будьте добры, не думайте обо мне так дурно! Я достаточно взрослая, чтобы остановиться вовремя, даже во время игры.

Он насмешливо посмотрел на нее:

– Это зависит от обстоятельств. Вы превосходно умеете останавливаться, но не в trente-et-quarante, – в других играх, которые тем не менее принято считать еще более азартными.

Он не удержался, чтобы не расхохотаться; тем не менее, когда они входили в Казино, сумочка на цепочке была так же туго набита, как и прежде.

Салоны были еще полупустыми; многие столы, закрытые чехлами, свидетельствовали о малом количестве игроков. И все же игра велась довольно оживленно. Партнеры, стоявшие за стульями, не мешали игре, и крупье, избавленные от обязанности следить за ставками, ускоряли темп.

Шесть рулеток вертелось в первых двух залах под звон золота и серебра. Кармен де Ретц пренебрегла ими и направилась прямо в глубину святилища. Здесь trente-et-quarante производило меньше шума, но с большим толком. Один из игроков как раз встал. Кармен де Ретц заняла его место. Потом, вооружившись куском картона и традиционным гвоздем, она начала отмечать игру.

Фужер, стоя за ее стулом, смотрел на нее. И так как она все пытала счастья, он через несколько мгновений задал нескромный вопрос:

– Ну что, благоприятный миг еще не настал? Кармен де Ретц недовольно пожала плечами.

– Ступайте к рулетке, посмотрите, нет ли меня там! Смеясь, он оставил ее и послушно отправился прямо туда, куда она его послала. Он подошел к одному из столов. Шарик слоновой кости как раз упал в одну из лунок, и крупье известил победу номера 24.

– Теперь выиграет шестнадцатый, – предрекла какая-то молодая особа в поисках щедрого счастливца.

Она улыбнулась Фужеру. Фужер поставил экю на 16. Выиграло 19.

– Я в отчаянии, сударь.

– А я восхищен, сударыня. Я уже имел удовольствие встречаться с вами, не правда ли?

Он завязал флирт и потребовал свидания – по привычке.

Вдруг он вспомнил о Кармен. Как ее дела? Надо посмотреть.

Он вернулся к trente-et-quarante.

Кармен де Ретц играла, и играла крупно. С первого же взгляда Фужер увидел, что перед ней не было ни одного луидора – только жетоны и крупные кредитные билеты.

– Ого! – обеспокоенно прошептал он.

Он встал напротив играющей и кашлянул. Она подняла глаза и увидала его.

– Кхе! Кхе! Кхе! – сердито кашлял он.

Она вызывающе взглянула на него и толкнула три жетона на красное поле. Банкомет роздал карты.

– Шесть! Девять! Красное проиграло и цвет!

– Кхе! Кхе! Кхе! – еще раз кашлянул Фужер, испуганно указывая на три утаскиваемые жетона.

Кармен де Ретц в ярости развернула кредитный билет в пятьсот франков.

«Она сошла с ума!» – подумал испуганный Фужер. Билет упал на черное. Выиграло красное.

– Вот так-так! – сказал Фужер, на этот раз уже вслух.

Кармен де Ретц злобно поглядела на него и вооружилась тысячефранковым билетом. «Ого!» – решил Фужер.

Он проворно обошел стол и наклонился над ухом своей любовницы:

– Умоляю вас, – сказал он, – будьте благоразумны! Послушайте! Вот как вы умеете остановиться вовремя?

Она гневно ответила:

– Черт! Уходите! Сколько раз повторять вам, что вы приносите мне несчастье!

Он рассердился:

– Да перестаньте, это бессмысленно! Сколько вы проиграли?

– Я выигрывала, когда вас не было здесь! Уходите, уходите!

– Ни за что! Я останусь и сумею помешать вам наделать глупостей!

– Вы сумеете помешать мне? Вы?

Он изо всех сил старался оставаться спокойным:

– Кармен, еще раз я взываю к вашему рассудку! Они говорили очень тихо. Но их шепот начинал уже привлекать внимание соседей. На них смотрели. Она заметила это:

– Замолчите! – повелительно шепнула она и бросила на сукно тысячефранковый билет.

– На красное!

Одно мгновение Фужер оставался нем и недвижим. Его парализовало сознание, что он бессилен победить это упорство. Но вдруг его осенила забавная мысль:

– На черное! – торопливо крикнул он. – Тысячу франков, вот!

Он выхватил из своего бумажника единственную крупную ассигнацию, которая там имелась.

На зеленом сукне, подобном полю брани, оба кредитные билета, кредитка любовника и кредитка любовницы, оказались как бы на положении противников. Кармен де Ретц удивленно подняла брови. Но карты уже ложились:

– Два! Пять! Красное проиграло!

Лопатка крупье проворно завладела проигравшей ассигнацией и положила ее на ассигнацию выигравшую.

Фужер подобрал удвоившийся выигрыш, потом снова наклонился к Кармен.

– Я сказал, что помешаю вам сделать глупость! Проигрывайте сколько угодно, я буду играть против вас и выиграю у вас, чтоб потом вернуть вам все!

Она вздрогнула от гнева и хотела подняться. Но в ту же минуту искушающие слова удержали ее:

– Делайте вашу игру!

Тогда она посмотрела через плечо на Фужера. Он наблюдал за ней, готовый ответить на ее движение игрока. Она увидела бумажник, который он приоткрыл.

Ее охватило отчаяние. У нее оставались две ассигнации, по тысяче франков каждая, и восемь золотых жетонов. В бешенстве она пододвинула все.

– На швали: черное и цвет!

Фужер не колебался ни одного мгновения:

– На швали: красное и обратное!

И он бросил на стол свои два билета и прибавил к ним все содержимое карманов и кошелька, ровным счетом сорок луидоров. Обе суммы были равны.

Кармен де Ретц обернулась к своему любовнику. Внезапно ставшие враждебными взгляды их встретились. Это было странное, в некотором роде садистское, мгновение. Самому Фужеру, хотя его поступок и был подсказан ему рассудком, вдруг страстно, дико захотелось унизить эту враждебную ему волю, победить ее и вызвать слезы на этих сверкающих глазах, с вызовом смотревших на него. И в то же время им овладевала смутная и таинственная чувственность, и внезапно охватившее его желание, как ударами бича, стегало его, желание, близкое к сладострастию! Чудесное и короткое ощущение. Мгновение спустя вновь захваченный материальным исходом сражения Фужер подумал: «Только бы не выиграл банк».

Для этого достаточно было, чтоб два раза вышло «тридцать одно».

Но крупье возвестил:

– Семь! Пять! Красное выиграло, а цвет проиграл!

Послышался сухой звук отодвигаемого стула. Кармен де Ретц встала, совершенно спокойная, хоть и бледная. И поступью королевы удалилась. Она направилась к двери, высоко подняв голову, с презрительным челом. Заглядевшись на нее, игроки забывали делать отметки на своих кусочках картона. Фужер нерешительно двинулся за ней. Но он не отважился предложить ей руку. Он следовал за ней издали, мало заботясь о том, что рискует нарваться на резкость на глазах у всех.

Кармен де Ретц прошла три залы, потом атриум. На крыльце перед домом Фужер наконец догнал ее:

– Кармен!

Она не повернула к нему головы. Она не ответила. Она пошла скорее.

– Кармен, послушайте!

Она повернула направо, спустилась по первым террасам сада. Под темные магнолии уходила аллея – узкая и извилистая, благовонная и таинственная. Кармен де Ретц повернула туда, и ее платье среди ночных деревьев казалось пятном лунного света.

Тем временем Фужер ускорил шаги, схватил за руку свою любовницу.

– Умоляю вас.

Она вырвалась резким движением и побежала вперед, как преследуемый зверь. Его охватил страх: аллея выходила на большую террасу, которая висит на большой высоте над железной дорогой и морем. Он тоже побежал. Эта безумная в досаде и бешенстве была способна на все! Он мчался. Но нет! Добравшись первой до висящей в воздухе балюстрады, она остановилась и оперлась о нее. Он вздохнул свободно. И внезапно его страх перешел в нежность. Он подошел к ней близко, совсем близко, и самым ласковым голосом прошептал:

– Малышка Сита.

Она отвечала ледяным тоном:

– О! Прошу вас! Замолчите!

И она сама замолчала, положив голову на руки, устремив куда-то взор.

Он тоже безропотно оперся о балюстраду в нескольких шагах от нее.

Прямо перед ними, далеко внизу, вдоль обрыва тянулись четыре рельса. Еще дальше узкий пляж сверкал, как шелковая лента. А дальше море, необъятное, непонятное. Его не было видно. У него не было ни формы, ни цвета. Оно было только темной бездной, смутной громадой, влажность и подвижность которой можно было только предполагать. Оно широко раскинулось с востока на запад, между Монакским мысом, сверкающим четверной гирляндой огней, и скалой Мартэн, чей темный силуэт едва виднелся вдали. И от края до края нельзя было различить горизонта, затопленного, затерявшегося в теплой, вздымавшейся клубами влажности. Казалось, будто море тянется до самых звезд.

Стоял мертвый штиль. Ветерок не рябил поверхности воды, и пляж был совсем тихим. И все же неподвижный воздух жил, и казалось, что ветер чудесным образом остановился, не переставая трепетать. Вся ночь была наполнена безмерной тишиной, и сильный запах вод наполнял небо и землю. На совершенно безоблачной тверди сияло десять тысяч созвездий.

Смотревшие на все это, опершись бок о бок о каменную балюстраду, мало-помалу подчинились властному спокойствию, которое вошло в их смятенные души и всецело покорило их. Время протекало незаметно, так что они уже не чувствовали, минуту ли, час ли пробыли здесь. И с каждым мгновением их ссора все более удалялась от них, уходила в прошлое, становилась мелкой и нелепой. Они позыбыли ее. Наконец они приблизились друг к другу. Их плечи вздрогнули, коснувшись одно другого. И рука любовника вновь нашла стан любовницы. Вокруг них царила победительница-ночь.

Долго еще они пробыли так, прижавшись теплой щекой к щеке, и то же молитвенное восхищение одновременно наполняло грудь каждого из них. Потом желание медленно охватило их, и они смутились, почувствовав, как сжались их сплетенные пальцы.

Их взоры вместе поднялись к звездам. Вместе их взгляды встретились на одной синей-синей звезде, блестевшей так ярко, что отражение ее виднелось в море длинной дрожащей полосой.

– Сириус… – прошептал Фужер.

И звук его голоса среди царившего спокойствия удивил его самого.

Кармен де Ретц упорно смотрела на звезду.

– Внуки наших внуков такой же увидят ее в такие же ночи. И все же она умрет в свой черед, как и мы.

– Есть нечто такое, – сказал Фужер, – что не умрет!

– Не умрет?

– Огонь, которым она горит. Оттого что звезды гаснут, но загораются новые звезды. И небо, обновленное тысячи и тысячи раз, в этот вечер так же юно, как сто миллионов веков назад! Сегодня некие атомы встретились там, наверху, и из их соединения родился огонь. Завтра другие атомы родят такой же огонь. Так двое влюбленных, которые любят друг друга и которые умрут, нетронутою и неизменною оставят после себя свою любовь другим, будущим влюбленным. Сегодня это вы и я. Когда-нибудь – мой сын и ваша дочь. Все равно! Желание и сладострастие вечны.

Кармен де Ретц больше не смотрела на синюю звезду. Глаза Фужера были звездами, более прекрасными и более привлекательными. Вдали прозвучал колокол.

Тогда влюбленная выпрямилась трепетным усилием. Уже рука завладела ее рукой, уже другая рука обвилась вокруг ее стана. Она опустилась на нее, она не сопротивлялась.

И все же она внезапно вздрогнула, возмутилась: Фужер, дважды победитель, сунул ей в руку небольшой сверток шелковистых ассигнаций.

– Нет! О нет!..

– Да! Это твое! Умоляю тебя!

Он исступленно целовал ее в губы. Она растрогалась, подчинилась, взяла, ей захотелось ласки.

Она высвободилась, во рту у нее пересохло, грудь вздымалась. Ассигнации она оставила у себя и решилась стыдливо прошептать, наслаждаясь своим стыдом:

– Это мое, но с условием, что я заработаю их, не так ли, заработаю их – сегодня ночью.

Они торопливо шли к гостинице через благоухающий парк.

Когда они вошли, швейцар подошел к ним с подносом в руке:

– Вам письмо, сударь.

– Благодарю.

Он взял письмо, не открывая сунул его в карман и лихорадочно последовал за зовущей его женщиной.

VIII

Через приоткрытые занавески, которые колыхал утренний ветер, луч солнца проник в комнату влюбленных. Обнявшись и сплетясь друг с другом, утомленные любовники еще спали.

Постель была похожа на изрытую дорогу. Смятая простыня соскользнула на пол. Видна была только одна подушка, другая была брошена неведомо куда. И среди беспорядка одежды, разбросанной по стульям, на столе и на ковре, комок кружев и кисеи валялся у самой каминной решетки – рубашка спящей.

Фужер проснулся; луч солнца коснулся его закрытых век. Он расправил свои отяжелевшие члены и тихонько высвободился из объятий. Тогда он поцеловал в глаза свою любовницу и лукаво пощекотал их усами, пока все молодое тело ее не вздрогнуло. Кармен де Ретц, внезапно придя в себя и смеясь, поднялась и села, обняв руками колено.

– Здравствуйте, сударь, – сказала она.

Он не отвечал. Его губы напали на ее затылок, и она не защищалась. В то же время его рука исподтишка вынимала черепаховые шпильки.

– Но, милостивая государыня, – сказал он вдруг, – вот о чем вы не подумали!.. Вы совсем голая! С вашего разрешения!

Он распустил ее волосы, спустил их ей на плечи, подобно прозрачному покрову, потом отделил одну прядь, обернул вокруг ее шеи и положил конец между грудей, как боа светлого меха.

– Вот! Вот вы и благопристойны. Теперь никак нельзя больше целовать вашу грудь.

Она схватила обеими руками дерзкую голову и оттолкнула ее.

– При таком солнце! Ведите себя скромнее!

– Я предпочел бы быть нескромным.

Но она уже вскочила одним прыжком и начала носиться по комнате. Он одевался в постели. Она бомбардировала его неожиданными предметами:

– Вот! Рубашка! Жилет! Смокинг! Ну и смешны будете вы в этом наряде в девять часов утра! И убирайтесь поскорее, не то я окажусь девушкой, скомпрометированной навек!

Из кармана смокинга выпало письмо.

– Ваши письма, вы теряете их! О лентяй! Письмо, которого вы даже не распечатали!

Она смелой рукой разорвала конверт и взглянула на подпись:

– Еще того хуже! Письмо от женщины, которое он до востребования забывает в кармане! А, любезны же вы! Я стану вам писать на четырех страницах, когда мы расстанемся! Кстати, я уже подумываю об этом. Может быть, мне следовало бы устроить вам сцену ревности? Но теперь поздно. Вот вам ваше письмо!

Она кинула ему письмо. Он лениво уселся по-турецки, чтобы удобнее было читать:

– Вот тебе и на! – сказал он. Она с любопытством приблизилась:

– Что такое?

– Читайте…

Она села рядом с ним. Он обнял ее стан. И они стали читать вдвоем, щека к щеке:

Друг мой!

Я не знаю, что будет со мной. Я очень несчастна. Все, кто находится вокруг меня, такие злые. Только вы и госпожа Терриан немного жалели бедную Алису. И я обращаюсь к вам за советом! За советом и за помощью тоже, за всем, что вы можете дать мне, всем, что вам подскажет ваше сердце… Моя жизнь никак не налаживается. Я должна объяснить вам: во-первых, мой брак расстроился оттого, что мой жених не любил меня. Он любил только мое приданое. И я почувствовала себя глубоко униженной, узнав об этом. Все же я покорилась. Мой духовник столько раз твердил мне, что не в плотской любви истинное счастье женщины, а в том, чтоб ее уважали, почитали и что ее дело – жить у семейного очага! Да, я согласилась на подобную жизнь. Но позавчера я поняла, что мой жених уважает меня не больше, чем любит. И тогда я решила отказаться от него. Это было ужасно. Мои родители страшно рассердились. Меня чуть-чуть не побили. Но это не важно: я восстала, я выдержала, я не уступлю, но, в конце концов, как я уже вам сказала в самом начале, я не знаю, что же будет со мною.

За г. Баррье я не пойду. Это ясно, оттого что никто не может принудить меня сказать «да» в мэрии; но только мой отец не даст согласия ни на какой другой брак. По крайней мере, он повторял мне это на все лады. Кроме того, я никого не знаю, я нигде не бываю; у меня нет ни подруг, ни друзей; кто же может позаботиться обо мне? Какой мужчина станет просить моей руки? И мне приходится оставаться у родителей, терпеть еще годы, еще много, много лет эту жизнь, которая для меня пытка; если мне суждено оставаться старой девой в этом доме, где никто меня не любит, где все изощряются, как бы причинить мне боль, – нет, нет, нет! Я не могу! Я предпочту все что угодно!..

И я даже не знаю, что означает «все что угодно!» Можно выйти замуж или остаться старой девой! Или еще уйти, покинуть семью, жить своим трудом, давать уроки… Но куда уйти? Кому давать уроки? Об этом страшно подумать. И у меня нет никого, кто мог бы помочь мне, посоветовать, объяснить. Никого, кроме вас, – вас, который так далеко, у кого столько других дел и кто, конечно, не может интересоваться мной.

Увы! Я думаю, что существуют очень бедные девушки, работницы или продавщицы в магазинах, которые живут своим трудом и у которых почти нет денег. Они, верно, завидуют мне, когда я встречаюсь с ними на улице, я – богатая, у меня богатые наряды, большое приданое в четыреста тысяч франков, – которое так соблазняло г. Баррье! И все же, разве не я больше достойна жалости?

Уже шесть страниц! Как я надоедаю вам! Простите!.. Все же сжальтесь, ответьте мне, напишите мне ласковые слова, какие вы говорили мне в Сен-Серге, когда мы гуляли вместе каждое утро… Помните грозовый вечер в Кошкином доме? Помните Alpenguhen на Вышке?

Помогите мне, спасите меня.

Алиса ДАКС.

P. S. Пишите мне до востребования, почтовое отделение на улице Сэз, на инициалы АМДГ».

Письмо выскользнуло из рук Фужера и упало на колени Кармен де Ретц. Любовники ни слова не сказали и задумались оба.

Кармен де Ретц первая прервала молчание. Она взяла упавшее письмо, перечла строки две, бросила его на постель и промолвила:

– Бедная девочка!

Встав и закинув руки за голову, она задумалась на несколько мгновений. Ее обнаженное и неподвижное тело казалось ожившим под солнцем изваянием. Вдруг она сделала шага два и оперлась о свой письменный стол. На этом столе валялось несколько листов бумаги, густо исписанных и перечирканных, – первые наброски нового романа «Совсем одна».

Кармен де Ретц перебирала ворох бумаги. Морщина пересекала ее лоб. За ее спиной Фужер снова взял письмо барышни Дакс.

– Бедная девочка! – сказал он в свой черед. – Какого черта могу я сделать для нее?

Кармен де Ретц немного нервным движением скомкала один из листков своей рукописи:

– Вы можете сделать все, что захотите! Во-первых, вы можете жениться на ней…

Фужер от удивления привскочил:

– Жениться на ней? Вы с ума сошли?

– Ну да, жениться на ней!.. Разве вы так глупы, что не поняли, что эта девочка влюблена в вас и что она только и ждет вашего слова?

– Подите! Оставьте меня в покое! Жениться на барышне Дакс!.. Прежде всего, вы сами умопомрачительны! Вы, вы предлагаете мне жениться?

– Да, я! Что в этом странного?

– Что в этом странного? Скажите пожалуйста! Дорогая моя, вы заставите меня усомниться, здоров ли я… или вы. Соблаговолите принять во внимание, в каком виде мы оба.

– Бедный друг мой! Вы смешите меня!.. Послушайте! Оттого что мы, вы и я, испытывали некоторое расположение друг к другу, оттого что здесь имеется кровать, которая, если б она была в состоянии говорить, пересказала бы много чего, вы вообразили, будто мы двое любовников в романтическом и общепринятом значении этого слова? Вы воображаете, будто я женщина, которая боится, что ее бросят? Будто вы – птичка, у которой «коготок увяз?» Нет, нет и нет! Мы двое товарищей, и мы свободно проходим жизненной дорогой, и прихоть, пусть обоюдная, не запряжет нас, как двух волов в одно ярмо. У меня есть мое дело художника – у вас ваша карьера дипломата. Наши цели различны. Наши пути скрестились. Я не жалею об этом. Но я не хочу соскочить со своей колеи и пойти по вашей; и у меня всегда было намерение, пройдя перекресток, протянуть вам руку и сказать «прощай», не прося у судьбы и четверти часа поблажки!

– Благодарю вас! Вы очаровательны!.. Никак нельзя более любезно отправить «свободного товарища» к его любимым занятиям.

– Не ребячьтесь, я права, и вы это знаете. Довольно спорить. Давайте лучше подведем итоги, без пышных фраз. Начинаю с себя: вполне понятное предпочтение. Я начинаю с некоторых пор замечать, что воздух Монте-Карло для меня вреден; здесь, подле вас, я становлюсь ленивой, бездеятельной, рассеянной. Вот страницы, которые я нацарапала с большим трудом, – они не стоят даже той спички, которая их сожжет. Я больше не нахожу радости в работе. Моя воля ослабла. Мое дарование улетучилось. Стоп! Довольно. Вас зовет ваше посольство. Молодому и блестящему секретарю вовсе не так уж подобает слишком долго бродяжничать а-ля Мюссе в обществе какой ни на есть Жорж Санд. Вывод: наш развод необходим. Это что касается нас обоих. А вот что до этой институтки, которая пишет вам такие нежные письма: она скорее красива, чем дурна, она воспитана скорее хорошо, чем дурно, – само собой разумеется, с точки зрения светских требований! Она скорее богата, чем бедна; она любит вас. Женитесь на ней. Вам не найти лучше.

– Благодарю вас еще раз! Вы все более и более очаровательны.

– Отчего же? Барышня Дакс совсем не дурная партия. Вы очень милы, но у вас нет ни гроша.

– Ни гроша… Пусть так!

– Во всяком случае, денег у вас не много. Я прекрасно знаю, что для секретарей посольств провидение создало русских княгинь. Но неужто вы полагаете, что маленькая французская мещаночка не стоит большой казацкой княгини? Не говоря о четырехстах тысячах франков, которые куда более конкретны, чем славянское приданое, заключающееся в крепостных.

– Как вам будет угодно. Но ведь во Франции не одна такая мещаночка.

– Не капризничайте. Вам, быть может, не получить других… Кто знает? Может быть, за вас не отдадут даже и этой.

– Вот как?

– Давайте пари, что устроить этот брак будет не так-то легко?

– Вы обижаете меня!

– Ах так? Вы были бы в состоянии жениться на барышне Дакс ради того, чтоб уличить меня во лжи?

– Согласитесь, что малютке было бы тогда чем гордиться и от чего радоваться! И откуда это берется у женщин такое желание женить мужчин против их собственной воли?

– Если эти женщины совсем голые и только что из постели названных мужчин, это довольно смело. Но не станем уклоняться. Не важно, из-за чего вы женитесь на барышне Дакс: если покопаться в современных браках, у трех четвертей можно было бы найти не менее живописную подкладку. Барышня Дакс не так уж будет достойна сожаления. Или я очень ошибаюсь, или она принадлежит к породе женщин-собачек, которые одинаково любят и побои, и ласки, только чтоб за ударами следовали ласки. Жена для вас как по заказу, друг Фужер! Вы будете делать с ней все что угодно, будете обманывать ее денно и нощно, будете смеяться над ней, как я смеюсь над вами, и она будет за все благодарить вас! Вам придется только время от времени приласкать ее, как вы умеете это делать.

– Восхитительная перспектива!.. И все-таки, извините, – нет!

– As you like![21] Но только прощайте! Если эта девочка будет плакать, я не беру на себя ответственности за ее слезы. Я стою между вами: я удаляюсь!

– Куда?

– Это мое дело. Барышня Дакс не сможет упрекать меня, что я удерживала подле себя ее любимого жениха!

– Послушайте! Послушайте! Вы теряете хладнокровие, красотка. Давайте рассуждать серьезно: я оденусь и оставлю вас; одевайтесь и приходите в Кафе де Пари завтракать:

– Очень жаль! Но завтракать я не буду. Только что пробило десять часов, и я едва успею уложить вещи к курьерскому поезду.

– Подождите. Не горячитесь!

– Я не горячусь, друг мой. Я говорю вам: прощайте…

– Какое противное слово!

– Необходимое слово, Фужер, товарищ мой, друг, спутник! Мы расстанемся оттого, что я этого хочу и оттого, что это разумно! Но давайте расстанемся по-хорошему. Без споров, без грубых ссор! Слушайте, я прошу у вас прощения за слишком резкие слова, которые я только что говорила. Я так не думаю. Все мои насмешки над вами – только слова. В наше эфемерное супружество мы вложили много воображения, много изящества, наслаждения, и нам казалось, что только это мы и вложили в него. Но фея, которую позабыли пригласить, сама пришла за наш стол – фея Нежность! Тем хуже для нас! Это не входило в программу. Но теперь, когда часы пробили раблезианские четверть часа, мы рассчитаемся так же – честно, отважно.

– Сита! Сита! Любовь моя!..

– Тише! Сита умерла. Фарс сыгран, ни к чему продолжать разыгрывать старые роли. Уходите, друг мой. Вот вам моя рука, которую не целуют, а пожимают по-английски!.. Уходите! Барышня Дакс ждет с нетерпением. А я…

– Вы?

– Я позабуду вас… скоро! Скоро!.. Как только смогу!.. Если же будет нужно…

– Если будет нужно?

– Я поищу кого-нибудь, кто помог бы мне в этом. Молчите!.. А, Л, АЛ – кончен бал… Живо, живо! Вы женитесь! Прощайте!..

– Прощайте, раз вы это хотите.

Часть четвертая

I

С лестницы раздался голос госпожи Дакс:

– Алиса!

И барышня Дакс, уже одетая, молча спустилась вниз. Они собирались идти за Бернаром к лицею.

О горничной больше не было и речи. Госпожа Дакс теперь ни на шаг не отходила от дочери. Не то чтоб она хоть на мгновение принимала оскорбительное предположение мужа и подозревала, что у этой девочки, воспитанной материнскими руками, могла быть интрижка на стороне. Но господин Дакс заупрямился; и госпоже Дакс пришлось покориться, хотя она с презрением и пожимала плечами, думая о ненужности всех этих предосторожностей.

Мать и дочь шли рядом по тротуару набережной. Октябрь тучами осыпал платановые листья. Рона, вздувшаяся от первых осенних дождей, катила громадные желтые волны, которые быки мостов разрезали, как носы кораблей бороздят море. Ветер дул с севера. Бежали низкие облака.

– Скоро зима, – заметила госпожа Дакс, чтобы прервать молчание.

Барышня Дакс молча кивнула.

Они торопились, было поздно. Чтоб выиграть время, госпожа Дакс выбрала кратчайший путь и перешла на другой берег по пешеходному Лицейскому мостику. Воздушный и хрупкий, подвешенный на стальных тросах к двум высоким каменным пилонам, пешеходный мостик одной аркой соединял оба берега, и эта арка трепетала на ветру, как струна виолончели. На другом берегу виднелся тюремный фасад лицея.

Четыре часа пробило раньше, чем госпожа и барышня Дакс добрались до стрельчатой двери.

Они издали увидели, как поток лицеистов с шумом вырвался оттуда и рассеялся по набережной и прилегающим улицам.

Госпожа Дакс сделала нетерпеливый жест. Без сомнения, Бернар воспользуется опозданием матери и сестры, чтобы побежать на улицу Республики. С тех пор как госпожа Дакс стала сопровождать по пятам свою дочь, она успела изучить вкусы сына, и они немало злили ее.

– Поскорее, рохля! Или мы снова застанем его смотрящим на совсем не подходящие для него вещи!

Барышня Дакс пожала плечами. Ей были глубоко безразличны все те вещи, подходящие или не подходящие, на которые мог смотреть Бернар. К тому же она шла скорее, чем ее мать, и обгоняла ее каждую минуту.

Действительно, Бернар стоял на углу улиц Республики и Ба д'Аржан, перед киоском. Госпожа Дакс слегка пожурила его. Благоразумный мальчик опустил нос. И все трое отправились домой.

На Театральной площади Бернар, шедший впереди, вскрикнул:

– Смотрите!

И остановился с открытым ртом.

– Что случилось? – спросила госпожа Дакс.

– Тот господин!..

– Какой господин?

– Вон тот, на лестнице театра!..

– В самом деле! – сказала госпожа Дакс. – Верно. Это тот самый господин из Сен-Серга. Оригинал, который так походил на ветрогона.

«Сен-Серг?» Барышня Дакс сразу же подняла глаза и испуганная, смятенная, взволнованная, узнала Бертрана Фужера.

Бертран Фужер вежливо поклонился. Потом достал из кармана письмо с печатью и очень заметно опустил его в почтовый ящик подле табачной лавки, находившейся в глубине площади.

II

– Кому ты пишешь? – спросила госпожа Дакс, внезапно войдя в комнату дочери, в комнату с мебелью а ля Людовик XVI, которую барышня Дакс находила теперь далеко не такой красивой, как прежде.

– Аббату Бюиру.

Барышня Дакс указала пальцем на заранее приготовленный конверт. Потом, опустив глаза, она сказала:

– У меня вышли почтовые марки.

– Зайди на почту, на улице Бюгес-клен, и купи там марок.

Так и случилось, когда через час госпожа и барышня Дакс вышли, как всегда, вместе в магазин Двух Пассажей подбирать тафту.

На почте дурно пахло, и госпожа Дакс осталась на улице.

– Иди одна и поторопись.

Барышня Дакс вошла и подождала, пока за ней не захлопнулась дверь. Тогда она решительно направилась к окошечку под № 3 с надписью До востребования.

– Нет ли письма для АМДГ?

Голос звучал еще более хрипло, чем в разгаре зимней простуды, а наклонившееся к окошечку лицо было цвета перезрелой вишни.

– Для AM… как дальше? – недовольно спросила почтовая барышня, инстинктивно приняв оскорбительный тон с этой девушкой, более красивой, чем она, которая обращалась к ней с просьбой.

– А, М, Д, Г.

Прошло десять бесконечных секунд. Почтовая барышня перебирала довольно объемный пакет, который она лениво достала из глубины одного из ящиков. Проделывая это, она обменивалась со своей соседкой, телеграфной барышней, явно ироническими взглядами. Наконец барышня Дакс, ожидавшая, затаив дыхание, получила продолговатый синий конверт с черной печатью.

– Вот, – презрительно бросила почтовая барышня.

И барышня Дакс успела спрятать конверт за корсаж раньше, чем дверь почтового отделения отворилась перед госпожой Дакс, которой уже надоело стоять у дверей.

III

Бертран Фужер, стоя перед зеркалом, переменил галстук, расправил усы и, перед тем как надеть перчатки, провел полировальной щеточкой по ногтям.

Уже готовый выйти, он позвонил.

– Писем нет?

– Нет, сударь.

– Что ж. Я обедаю в городе. Пришлете мне чего-нибудь на ночь. Пожалуй, немного холодного мяса и бутылку Эвианской воды.

– Как вчера, сударь?

– Как вчера.

Он спустился по лестнице. Перед ним расстилалась великолепная площадь Беллькур. Фужер пересек наружную аллею и вышел на южную сторону, симметрично обсаженную каштанами. Мертвые листья, подобные большим веерам ржавого цвета, усеивали газоны и кружились над водой бассейнов. Вдали, посреди огромного четырехугольника, одиноко высилась конная статуя Короля-Солнце работы Лемота. Облачное небо светилось холодным белесоватым светом, косо расходящимся к восточному и западному дворцовым флигелям. От неба, земли, дворцов, садов и бронзового всадника веяло величественной и однообразной печалью.

– Черт! – прошептал Фужер, пораженный величием зрелища. – Я не в Лионе, я в Риме!

Он почтительно обошел середину площади, сделав крюк по боковым аллеям.

Мимо него проезжала извозчичья коляска. Он остановил ее.

– Парк Золотой Головы!

Коляска кое-как покатилась, миновала Беллькур, повернула направо.

– Стойте!

Это было на углу улицы Ратуши. Одним прыжком Фужер выскочил из коляски, подбежал к витрине магазина. Там стояла молодая женщина и разглядывала выставленные меха. На крик Фужера она внезапно обернулась.

– Вот тебе и на!

Это была Кармен де Ретц.

Стоя лицом к лицу, они несколько мгновений смотрели друг на друга. Наконец она расхохоталась.

– Да, вот тебе и на!.. Лион очень мал!

– Но, Бога ради! Что вы здесь делаете?

– Друг мой, я приехала сюда, чтобы понаблюдать за тем, как вы ухаживаете!

Он в остолбенении глядел на нее, одновременно довольный и недоверчивый.

Он показался ей таким смешным, что она и не пыталась говорить серьезно:

– Фужер, умоляю вас! Не бойтесь меня! Обещаю вам не съесть вас! Это чистая правда – то, что я вам сейчас сказала: я приехала посмотреть, как вы ухаживаете за барышней Дакс. Меня толкнуло на это мое дурацкое любопытство. Не сердитесь на меня! Нет ничего неприличного в том, что я здесь, в городе, где меня никто не знает. Мое пребывание нисколько не может помешать вашим планам; ни одна душа не знает о нашей прежней… дружбе. Вот! Но только я надеялась, что не встречу вас; и это страшно забавно, что мы так сразу же и столкнулись.

Фужер продолжал молчать. Только очень нескоро он пролепетал:

– Забавно? Не нахожу. Способно встревожить, да! Судьба нас связывает… крепко связывает.

– Нет! Нет!.. Нить порвана, будьте покойны! Кроме того… Сейчас я успокою вас. Я сделала то, о чем говорила.

– Что такое? О чем вы говорили?

– Что забуду вас… скоро… очень скоро… И что в случае необходимости…

– Нет! Кармен, неужто вы?..

– Да!

– Вы…

– Да, друг мой. У вас есть преемник. Так было нужно, это было вернее. Сделано. У меня есть любовник. Здесь, в Лионе!

Она стояла перед ним выпрямившись, губы ее слегка дрожали. Он опустил глаза. Он смутно страдал, ощущая физическую боль, небольшие и острые толчки которой ранили его легкие и затылок. Все же он удивился, не почувствовав ни гнева, ни досады. Наконец он спросил, впрочем без особого желания получить ответ:

– Кто?

Она отвечала, пожимая плечами:

– О! Не все ли вам равно. Это может интересовать только меня… вот и все. Оставим это. Поговорим о вас. Я видела барышню Дакс, я видела госпожу Дакс, я видела господина Дакса. Я страшно интересовалась вашими делами. Но делала это с величайшей скромностью: ваша будущая семья даже не подозревала о моем присутствии. Я вновь нашла перстень Гигеса![22] Я не видима ни для кого – исключая вас.

Она снова стала смеяться. Быть может, смех этот звучал немного надтреснуто. Фужер не слушал. Бессвязные мысли вихрем проносились в его мозгу. Совсем машинально он еще раз спросил – из приличия:

– Кто?

На этот раз она вдруг покраснела, и, наверно, никто не смог бы объяснить причину этого запоздалого румянца:

– Опять? Но это становится у вас навязчивой мыслью, которая вас гложет. – «Кто?» Она говорила изменившимся голосом, торопясь, словно хотела опьянить себя словами. – Фужер! Фужер! Вы неприличны! У женщины не спрашивают имени того, с кем она флиртует. Это не принято. Однако, раз вам так этого хочется, я готова преступить всякие границы и попрать для вас и обычай, и стыд. Моего нового любовника зовут… Отгадайте!.. Нет? Доктор Габриэль Баррье. Вот как! Это имя ничего не говорит вам? Габриэль Баррье, бывший жених барышни Дакс. Да, он самый!.. Черт! Сознайтесь, что в этом есть справедливость: барышня Дакс отнимает у меня Бертрана Фужера, я отнимаю у нее Габриэля Баррье. Не так ли? Во всяком случае – поблагодарите меня. Надеюсь, что я случайно оказалась вашей союзницей. Я сразу же устранила самого опасного для вас соперника. Ну да! Доктор Габриэль Баррье – мой любовник, теперь он больше не годится в женихи. Ни один лионский папаша не решится отдать за него свою дочь. Дайте мне только возможность афишировать нашу связь.

Бертран Фужер стоял неподвижно, молча, опустив глаза, он думал; Кармен де Ретц, на которую подействовало его молчание, внезапно перестала говорить, и веселость ее погасла.

Тогда Фужер взял ее за руку:

– Кармен, – совсем тихо сказал он, – Кармен… Зачем вы это сделали? Зачем так скоро?

Она отступила на шаг:

– Молчите! Я уже сказала вам зачем… Друг мой, что толку возвращаться к этому. Лучше поговорим про вас. Как идут ваши дела? Вы ехали на свидание?

Он сделал безразличный жест:

– Да, на сомнительное свидание. За барышней Дакс очень следят. Не без труда мне удалось предупредить ее, чтоб она взяла письмо, которое было послано до востребования. С тех пор я каждый вечер жду ее на углу одной из дорожек парка, куда, я надеюсь, придет моя невеста. Когда она придет, мы придумаем что-нибудь.

– Это романтично. А вы давно уже караулите на углу вашей дорожки?

– Только два дня. По вечерам, от четырех до пяти.

– Час поэтический и сумеречный. Я поеду с вами, хотите?

Он предостерегающе поднял руку:

– Ну нет!

– Я пошутила! Довольно говорить об этом. Раз, два, три. Прощайте.

– Но я еще увижу вас?

– Надеюсь, нет.

Он невесело улыбнулся. Приказание кучеру отдала на сей раз она:

– Парк Золотой Головы!

IV

Было уже довольно темно. Большие деревья парка, сплетая свои еще покрытые листьями ветви, удваивали серый покров облаков. Солнце, готовое скрыться за холмами Круа-Русс, тусклым светом освещало город.

Фужер, медленными шагами, одиноко расхаживал по сырой, поросшей мхом аллее; сумерки были холодные. Легкий туман заволакивал дали. По левую руку просторный луг, где паслись лани и олени, темнел и уходил в сторону едва видимого горизонта, справа четко вырисовывался силуэт ротонды, обнесенной решеткой с птицами и обезьянами, и она казалась совсем маленькой у подножия высоких старых деревьев.

Фужер остановился перед ротондой, которую он назначил местом свидания. Поблизости тянулся французский цветник, и слишком изобретательный садовник изобразил на поле густых растений с короткими лиловатыми стеблями геральдического льва из серо-зеленой кашки, украсив его голубоватым дерном и обрамив красными цветочками. Фужер поглядел на пестрого зверя, усмехнулся и прошел дальше.

Было поздно; сегодня барышня Дакс не придет уже, как и все предыдущие вечера.

«Конечно, парк находится недалеко от ее дома. Но молоденькой девушке нелегко уйти из дому, полного людей».

Под сводом нависших веток дорожка была темна и таинственна, как заколдованная тропинка из волшебных сказок, что ведет ко дворцу спящих красавиц. Небольшой мостик был перекинут через ручей, а за ним виднелись только тесно стоящие стволы и густой кустарник, без всякого просвета. Это походило на мрачный и туманный лес, высокомерный и печальный. Буки, еще зеленые, как летом, перемешивали мягкую ткань своих листьев с тугим шелком бересклета, с матовой тафтой бирючины, с густой зеленью всюду вьющегося плюща. На огромных липах, осыпавшихся раньше других деревьев, оттого что зимний ветер раньше ударяет по их высоким верхушкам, были только обнаженные ветви – тонкое и сухое кружево, покрывавшее небо как бы громадной паутиной. И их опавшие листья, желтые с одной стороны, белые с другой, покрывали землю золотыми и серебряными пятнами. Три рыжих сикомора охраняли вход в хижину с соломенной кровлей, над которой вился дымок. Тополь взметнул к небу острую вершину. Тишину нарушали только слабые крики невидимых птиц.

– Нелегко найти что-нибудь красивее этого, – прошептал Фужер.

Он с наслаждением вдохнул влажный запах земли и деревьев.

«Следовало бы, – подумал он, – медленно гулять по ковру мертвых листьев, держа за руку взволнованную женщину, которая не произносит ни слова. Следовало бы наслаждаться свежестью этого леса, от которого веет осенью, и продолжить прогулку до поздней ночи, отдалить зовущий час возвращения во тьму, возвращения, когда сплетаются руки и сливаются уста. Так можно было бы быть достойным божественной радости вместе трепетать и вздрагивать от лунного холодка и от суеверного страха, которым полны ночные леса. Мы чудом спаслись бы от будничной жизни и вошли бы в царство снов».

Когда он дошел до этого места своих размышлений, среди стволов буков и лип мелькнуло светлое платье. И барышня Дакс, приближавшаяся почти бегом, перешла через небольшой мостик в конце таинственной аллеи.

V

– Добрый вечер! – сказал Фужер.

Он говорит самым спокойным и самым светским тоном; совсем, как он говорил бы в какой-нибудь гостиной, у госпожи Терриан или даже у самой госпожи Дакс.

И барышня Дакс, онемевшая от волнения, позволяет ему взять ее руку.

– Очень мило, что вы пришли, – продолжает Фужер. – Очень мило. Вам удалось уйти одной из дому, не вызвав никаких криков? Ваша вылазка не была слишком опасной?

Барышня Дакс начинает улыбаться, но еще не находит слов.

– Я уже отчаивался увидеть вас сегодня. Вы понимаете: остаться с носом позавчера, остаться с носом вчера. И я не решался написать вам еще раз: почта до востребования для вас, должно быть, доступна не более, чем парк Золотой Головы. Кроме того письма, это все равно что ничего – как следует объясняться можно только в разговоре.

Долгое молчание. Они расхаживают в почти непроницаемой тени больших деревьев. Барышня Дакс прячет обе руки в муфте и смотрит в землю.

– Вы, вы думаете… – Теперь Фужер на мгновение останавливается: нелегко болтать с немой! – Вообразите, я получил ваше письмо в Монте-Карло. В прошлую среду. Поздно вечером. Так поздно, что даже не сразу прочел его. Я дождался следующего утра. Тем не менее я выехал с первым же поездом, который уходил в то утро.

При слове «Монте-Карло» барышня Дакс споткнулась о камень. И вот наконец она заговорила немного хриплым голосом:

– Вы оставили мадемуазель де Ретц в Монте-Карло?

– Да, конечно. То есть нет. Кармен де Ретц раньше меня покинула Монте-Карло.

– Раньше вас…

Смуглые щеки барышни Дакс стали пурпурными.

– Раньше вас. Так, значит, вы уже были… были не вместе?

– Нет, нет. Конечно, нет. Все было кончено. Вы помните… Я сказал вам в Сен-Серге: прихоть. Это была прихоть, и ничего больше.

Барышня Дакс поднимает глаза. Она снова опускает их и лепечет:

– И все же… Она очень красива, Кармен де Ретц.

– Ба!.. – произносит Фужер.

Снова молчание, на этот раз менее долгое, чем прежде. Фужер прекрасно понимает, что лучше не допускать, чтобы Кармен де Ретц сделалась предметом разговора.

– Итак, видите: я сразу же примчался из Монте-Карло в Лион. И вот я здесь, готов дать вам совет, помочь вам. Но только… Что могу я сделать для вас?

Он взглядывает на нее. Мало-помалу кровь, которая сделала совсем темными ее смуглые щеки, отлила неведомо куда. Теперь барышня Дакс совсем бледна. И голос ее стал еще более хриплым, когда она говорит:

– Не знаю.

Так она очень красива, охваченная смущением и страхом. Когда она медленно идет, в ее движениях нет неловкости и резкости. И мгла сумерек делает ее более мягкой и тонкой, придает ей женственное очарование, которого у нее нет на ярком свету. Она красива. И Фужер приближается к ней и берет ее руку, чтоб продолжать прогулку:

– Вы не знаете… Подумаем немного. Подумаем вместе.

Как бы случайно они свернули с аллеи на боковую дорожку, более уединенную и более интимную.

– Скажите, объясните мне сначала: ваше замужество расстроилось, вы писали. Это уже дело решенное?

– Да.

– Вы с тех пор не видали вашего жениха?

– Нет.

– Я знаю, что разрыв произошел по вашему желанию. Как он принял этот разрыв?

– Не знаю.

Барышня Дакс раздумывает несколько мгновений, потом объясняет по мере сил и возможности:

– Я думаю, что он ищет в другом месте. Вначале он обиделся, оттого что папа не хотел предупредить его, надеясь, что я изменю свое решение. Тогда он пришел к нам, как обычно. Но я не вышла из своей комнаты. И пришлось сказать ему все. Он поссорился с папой и наконец ушел, хлопнув дверью.

– Превосходно! Ситуация ясна. Вы?

– Я…

Барышня Дакс грустно поникла головой. Фужер тронут и кладет руку на муфту, которая вздрагивает, и через мягкий мех он пожимает спрятанные руки.

– Вы!.. Вы маленькая девочка, перед вами еще вся ваша жизнь, и, благодарение Господу, ничто еще не испорчено в ней, оттого что вы избавились от этого глупого брака. Сколько вам лет? Двадцать? Двадцать лет – и такие глаза, такие черные и такие чистые. У ваших дверей будет толпиться целая вереница женихов, и вам останется только выбирать.

Барышня Дакс снова качает головой:

– Вам прекрасно известно… Вам прекрасно известно то, что я вам сказала: я никого не знаю. Я никогда не бываю в свете.

– Свет придет к вам! Неужели вы думаете, что вы можете пройти по улице без того, чтоб вас не заметили?

– Заметили. Быть может. Но не искали. Не любили!.. Любят только красивых женщин.

– Ну так что? Я полагаю, вы сами знаете, что вы красивы?

– Я?

Барышня Дакс сразу остановилась в изумлении. Фужер тоже останавливается:

– Вы не знаете этого? Вот как! Значит, у вас дома нет ни одного зеркала?

Она не произносит ни слова. Она не улыбается. Она испытующе смотрит на него, боязливо трепеща.

– Вы не знаете, что вы красивы? Больше чем красивы – прекрасны, привлекательны, очаровательны, с вашим чувственным ртом, детскими щеками и чистым лбом? Вы не знаете этого? Никто еще вам не говорил, что ваш стан строен и ваша грудь кругла и что мужчины грезят о вас, раз увидев вас? Маленькая девочка, ребенок! Неужели я первый говорю вам о том, какую власть вы имеете над нами? О! Не отнимайте вашей руки! Вам нечего бояться, и нигде вы не будете окружены большим почтением, чем здесь, под моей охраной. Но вы должны понять меня, вы должны поверить мне! Вы должны верить в жизнь, верить в любовь. Вы должны научиться без страха и без печали ждать вашего будущего жениха, жениха, который уже стучится в ставень вашего оконца. И вы должны найти в себе смелость принять его, несмотря ни на какую враждебную волю, так же, как вы имели смелость оттолкнуть того, другого, который не любил вас и которого вы не любили.

Барышня Дакс побледнела еще больше. Леденящая дрожь охватывает ее всю, и побелевшие губы с громадным усилием лепечут:

– Придет ли он на самом деле, тот, кто будет любить меня и кого я полюблю?

Она неподвижна посреди темной тропинки. Она стоит совсем прямо, только голова наклонена вперед, как бы готовая принять сильный удар, смертельный удар. Но смертельного удара нет. Ласковая рука внезапно обнимает дрожащие плечи, и теплый голос шепчет:

– Кто сказал вам, что он не пришел уже? Теперь ночь следует за сумерками. Властная тишина воцарилась над парком, оттого что даже птицы умолкли, и холодный ветер, который гонит в вышине дождевые облака, не опускается до неподвижных и немых листьев.

Медленными шагами барышня Дакс возвращается на главную аллею, и Фужер нежно обнимает ее стан, который нисколько не сопротивляется.

– О! – вскрикивает вдруг девушка. – Уже совсем темно. Который час теперь?

Она ищет за корсажем часики. Фужер достает из жилетного кармана свои часы:

– Половина шестого. Разве уже так поздно?

– Да. Нет… Это не важно. Не беспокойтесь, я как-нибудь выпутаюсь. Одной сценой больше, одной меньше – не все ли мне равно. Но я должна бежать. Прощайте.

– Прощайте, до завтра.

– Завтра?

– Да, завтра я увижу вас.

– Где?

– У вас дома.

– Вы придете?

– Ну да. Вы понимаете, я должен повидать вашу матушку. И чем скорее, тем лучше.

Они как раз перед маленькой круглой ротондой, обнесенной решеткой. На геральдическом щите из густых трав лев из серо-зеленой кашки, украшенный голубоватым дерном и обрамленный красными цветочками, лежит у их ног.

Фужер нежно целует руку барышни Дакс – руку, которая все-таки несколько велика. И барышня Дакс, смущенная и сияющая, отворачивает лицо.

Случайно взгляд ее опущенных глаз падает на геральдического зверя:

– Он действительно красив, этот лев, – рассеянно говорит она, чтоб сказать что-нибудь, чтоб нарушить эту тишину, опасность которой она ощущает.

И фраза эта действует как звук опустившейся щеколды. Фужер отпускает влажную руку. И барышня Дакс направляется своим путем к небольшому мостику, перекинутому через ручей.

VI

Ступая по влажной земле и свежему мху, Фужер возвращается лесом к главным воротам парка. Он думает:

«Жребий брошен! В конце этого пути я вижу мэрию, потом церковь. Ба! Рано или поздно нужно прийти к этим матримониальным зданиям. Кармен была права. Покоримся судьбе».

Он идет несколько нервной походкой. Аллея теперь граничит с красивым озером, на котором несколько островков, густо поросших деревьями. Последний отсвет сумерек бросает на осеннюю зелень оттенки меди, олова и ржавого железа. На воде плавают черные лебеди.

«Прощай, свобода, воображение, прихоти! Прощай, радость жизни, подобной жизни птиц, всякий вечер меняющих гнездо и ветку. Я буду мужем, мужем-домоседом, рутинером, педагогом! Педагогом – я буду обучать мою супругу, я научу ее не слишком восторгаться чудесами искусно разбитых цветников».

Он останавливается. Глядит на озеро с его крутыми берегами и на мрачную вереницу облаков на грозовом небе.

«Не слишком восторгаться глупостями и нелепостями и больше ценить то, что действительно прекрасно. Быть может, это воспитание окажется не слишком легким, не слишком занятным».

Он дошел до массивной решетки. Перед ним одинокая дама, гулявшая в саду и не замеченная им раньше, выходит с беззаботным видом. Он обгоняет ее.

Она красива. Он взглядывает на нее. Она улыбается. Он инстинктивно следует за ней.

VII

Тем временем барышня Дакс, как тень скользя вдоль стен, добралась до родительского дома.

Дверь была, конечно, заперта. Барышня Дакс достала из носового платка ключ, – ключ, обладание которым стоило ей трех дней терпения и хитростей, – и отперла дверь. Створка двери открылась сразу же, а замок даже не скрипнул.

В передней барышня Дакс торопливо сняла шляпку и спрятала ее за спину, чтоб потихоньку пробраться к себе в комнату. Добравшись до нее беспрепятственно, она, задыхаясь, упала на стул. Уф! Выйти незамеченной и точно так же возвратиться. Очевидно, дело не обошлось без вмешательства провидения.

А теперь… Теперь дело было сделано!

Барышня Дакс закрыла глаза, чтоб лучше представить себе эту аллею, где только что решилась ее судьба.

С закрытыми веками она видела сумеречный пейзаж. Деревья простирали осенние ветви. Почва усеяна желтыми и белыми листьями. Потом ее плечи задрожали под мягкой лаской обнимавшей их руки. И бесконечно нежный голос прошептал восхитительную фразу. «Разве вы не знаете, что вы красивы?»

Стул скрипнул от движения барышни Дакс. Истома разлилась по всему ослабевшему телу.

И все тот же голос звучал сквозь шум в ушах: «Разве вы не знаете?.. Разве вы не знаете, что вы больше чем красивы, что вы соблазнительны, чудесны и что все мужчины, и даже я, мечтают о вас, однажды увидев вас?»

Внезапно охваченная сильной дрожью, барышня Дакс вскочила. Кровь билась в висках. Она пошатнулась. Видение еще кружилось в ее голове. Вытянув перед собой руки, она прошла несколько шагов и коснулась стекла зеркального шкафа.

Теперь было уже совсем темно. Барышня Дакс повернула выключатель. Комната осветилась. В зеркале отразилось немного побледневшее лицо, легкая синева под глазами, «и чистый лоб, и детские щеки, и чувственный рот, и стройный стан, и круглая шея».

Барышня Дакс очень долго глядела на себя. Улыбка приоткрыла ее губы. Заблестела влажная белизна зубов.

Как бы завороженная собственным отражением, барышня Дакс приблизилась к нему. И ее глаза, оказавшись слишком близко от зеркала, перестали видеть себя.

Тогда она задрожала от головы до пят. Она бурно втянула воздух в грудь, прошептала дважды: – Меня любят. Любят…

И, прижавшись всем телом к зеркалу, она ощутила, в том самом месте, где отражался ее рот, форму и вкус своего поцелуя.

VIII

В центре городской суеты, на людной улице, под ярким светом фонарей и перед сверкающими витринами магазинов шелковых товаров Фужер недовольно остановился.

В течение четверти часа он шел следом за той особой, которую повстречал в парке. Он даже пробовал говорить ей по дороге обычные в таких случаях любезности. Потом, внезапно, когда светящийся электричеством мост сменился более темными набережными, новоявленный жених барышни Дакс вспомнил, что ему уже не подобает больше ухаживать у всех на виду за дамой, которой он не имел чести быть представленным.

И он решительно сделал пол-оборота.

Все равно! Вечер обещал быть мрачным. Завтра – в день действия, другими словами – в день битвы, некогда будет скучать. Но как убить время до завтрашнего дня?

Густая толпа прохожих теснилась на тротуаре. Почтенный буржуазный папаша, волочивший за руку упиравшегося бутуза, толкнул Фужера и даже не извинился, всецело занятый маленьким крикуном.

– Вот увидишь, – ворчал он, – вот увидишь, скажу ли я маме…

И Фужер насмешливо подумал:

«Вот и я буду таким по воскресным дням».

Ему захотелось остаться одному. Он повернул в первую же поперечную улицу – улицу старого Лиона, узкую между рядами высоких домов. Пробило семь часов. Перед ним было окно ресторанчика, занавешенное белою занавескою. Фужер открыл дверь, сел за столик и заказал обед.

От обеда мысли его не сделались менее мрачными. Он вышел, некоторое время бродил по улицам и вовсе не преднамеренно снова попал на набережную, совсем безлюдную в эту темную пору.

И он рассеянно пошел вдоль Роны, как вдруг его задумчивость была прервана необычной встречей. Случайно подняв глаза на фонарь, он увидел в шести футах от земли довольно прилично одетого человека с цилиндром на голове, и человек этот лез вверх по чугунному столбу. В изумлении он остановился; незнакомец чрезвычайно вежливо приветствовал его, величественно сняв шляпу.

– Послушайте, сударь, – сказал Фужер, – что вы делаете там наверху, простите за нескромность?

– Сударь, – отвечал тот, – с вашего разрешения, я ищу театральный билет, который я имел несчастье как-то потерять.

Голос был чрезвычайно сладкий, а нос – малиновый. Фужер усмехнулся и не удивлялся больше.

– Черт возьми, – сказал он. – Чрезвычайно досадная потеря. Но вы действительно в ней уверены? Вы повсюду искали, сударь? Я подразумеваю – на всех ли фонарях набережной?

– Увы, сударь, нет, – был ответ. – Их слишком много!

Сказав это, человек вдруг соскользнул с фонаря наземь, упал и снова встал, не без труда.

– Я отказываюсь от этого, – сказал он самым что ни на есть мрачным тоном. – И так как моя неудача отныне вполне безнадежна, я брошусь вот сюда, в воду.

И он сделал вид, будто собирается перелезть через высокий парапет.

– Не делайте этого, сударь, – сказал живо Фужер. – Самоубийство – спорт, давно вышедший из моды. Кроме того, подумайте хорошенько, умоляю вас, неужели вы намерены утопиться в воде, когда на свете столько вина?

– Черт побери! Вы правы, – отвечал незнакомец, сразу же соглашаясь, – вы, сударь, правы и вы мудрец. Разрешите мне преклониться здесь перед вами, как ни недостоин я. Ваше имя не Пифагор или Платон? Или вы, быть может, ученик Парменида божественного? Все это начинало забавлять Фужера.

– Вы оказываете мне много чести, сударь, – отвечал он. – Но я только скромный дипломат, из самых неизвестных, и меня зовут Бертраном, к вашим услугам.

Незнакомец поклонился вторично.

– Это я, сударь, ваш покорнейший слуга. Меня звать Панталоном, если только это имя не оскорбляет вашего слуха. И мое ремесло – быть астрологом, хиромантом, карикатуристом и праздношатающимся. Сверх того, я имею претензию на философию и по мере сил стараюсь следовать заветам нашего общего учителя, Ноя.

Он в третий раз поклонился.

– Несмотря на это, – продолжал он, став мрачным, – моя философия сегодня вечером подверглась жестокому испытанию. Моя сегодняшняя потеря огорчает меня много больше, чем вы можете себе представить. И я напрасно пытался только что утопить мое горе в четырех бутылках бургундского, правда разбавленного.

Он мрачно умолк.

– Сударь, – сказал Фужер, – я понимаю вашу справедливую горесть и сочувствую ей. Но разве беда непоправима? Вы потеряли театральный билет; этот билет, вероятно, не единственный, и я полагаю, что мы сможем достать в кассе другие билеты.

Карикатурист-астролог покачал головой:

– Сударь, – сказал он похоронным тоном, – у меня нет денег. Или, сказать вернее, у меня нет их больше. Оттого что они у меня были. Но в этот век железа бургундское, даже разбавленное, стоит в двенадцать и даже в тринадцать раз больше своего веса в сестерциях.

Фужер в свой черед снял шляпу:

– Значит, сударь, я приветствую в вашем лице жертву нынешнего железного века! В качестве таковой не окажете ли вы мне честь, приняв от меня кресло первого ряда, и не позволите ли мне поместиться в театре рядом с вами? Сегодня я в достаточной мере мрачен и печален, так что я очень нуждаюсь в обществе человека учтивого, справедливого и красноречивого, каковым являетесь вы.

Человек учтивый, справедливый и красноречивый сделал такой глубокий поклон, что чуть не упал снова.

– Сударь, – произнес он с благородством, – ваше предложение воистину великолепно. Но увы! Мне приходится по чести отказаться от него. Оттого что я не принадлежу к привилегированной касте тех, которые садятся в первом ряду. Кроме того, не смею утаить от вас, что я пьян.

– Сударь, – решительно заявил Фужер, – астрологи, дипломаты и философы выше каких бы то ни было каст. И Ной, о котором вы упоминали, учил нас, что лучше быть пьяным, как вы и я, чем быть безумным, как все остальное человечество. Идемте, сударь!

– Я иду! – сказал последователь Ноя, которого это убедило. – Я иду, и я отдаю себя в ваше распоряжение, сударь, оттого что, воистину, вы говорите золотые слова.

IX

В театре они заняли два места в третьем ряду, с той стороны, где в оркестре помещались скрипки. Занавес был уже поднят. Но спектакль только начинался. Играли «Вертера» Массне.

– Не осуждайте меня, – сказал Фужеру его странный спутник, – не осуждайте меня за мое пристрастие к этому произведению, лиризм которого, быть может, несколько искусственный. Но тень великого Гете все же витает над современными гармониями. И немало философических выводов можно извлечь из всяческих «Вертеров», музыкальных и драматических.

Едва усевшись, он замолчал и стал слушать с наслаждением.

Зал был почти совсем темен. Фужер, ни разу тут не бывавший, едва мог разглядеть, что он был огромный и довольно красивый, старый и сильно разукрашенный почерневшей позолотой.

Зрителей было много, хотя час был еще ранний; свободных мест было уже мало, оттого что лионцы рано обедают и, кроме того, гордятся аккуратностью.

Партер был полон, галереи битком набиты, и Фужер, ища глазами изящно одетых модниц, заметил, что все ложи были заняты дамами. Но лампочки вроде ночников давали слишком мало света, чтоб можно было судить о туалетах и о лицах. Фужер терпеливо стал ждать антракта и принялся смотреть на сцену.

На сцене в это мгновение вовсе не было актеров. Скрипки негромко повторяли мелодию пирушки, арфы играли прелюдию к чистому и строгому мотиву «лунного света». Вертер и Шарлотта еще не возвратились рука об руку в голубоватую декорацию, изображавшую сад бургомистра.

Фужер осмелился нарушить сосредоточенное молчание своего спутника:

– Какие же мысли, сударь, внушает вам эта музыка?

– Нижеследующие, сударь: что вино – добрый советник, а любовь – советник пагубный. И доказательство тому вы увидите в пятом действии: в то время как юный Вертер, служитель Эрота, будет умирать с пробитой головой, виноградари, служители бога виноградной лозы, весело будут распевать звонкие песнопения. Quod erat, сударь, demonstrandum![23] Нужно бежать созданий другого пола!

Любитель сентенций замолчал – появились Шарлотта и Вертер. Луч луны падал с колосников, и белокурая голова певицы, и темная голова певца были окружены ореолом мечтательной славы. Романтический дуэт зазвучал в тишине. И Фужер, которого мало-помалу захватил вечный символ, заключенный во всяких словах любви, слушал молча. Слова сменяли друг друга. Потом, после горестного прощания героя с героиней, занавес опустился.

Тогда внезапно снова зажглось электричество, и теплый свет залил весь зал, от партера до галереи.

Публика задвигалась. Женщины болтали. Возник гул, из которого вырывались звуки отодвигаемых стульев и хлопанье дверей в ложах. Фужер, очнувшись от своих мечтаний, встал, повернулся лицом к залу, поглядел направо, поглядел налево.

И внезапно его глаза застыли: во второй ложе бельэтажа сидела Кармен де Ретц рядом с крупным белокурым мужчиной, которого Фужер не знал.

Хиромант-карикатурист тоже встал.

– Сударь, – сказал он, схватив руку Фужера, – конечно, я не обладаю нужным достоинством, чтоб давать вам какие бы то ни было советы. Но забота о вашей пользе заставляет меня забыть всякие границы благоразумия и скромности, и я осмеливаюсь напомнить вам выводы, которые вы сами только что сделали совместно со мной из кровавой истории, положенной на музыку господина Массне: отвернемся от существ другого пола!

– Сударь, – отвечал Фужер грустно, – сударь, вы совершенно правы.

Тем не менее, притягиваемый каким-то таинственным магнитом, он оставил свое место и, пройдя между двух рядов кресел, оперся о самую переборку ложи. Его голова, касающаяся бархата барьера, слегка коснулась локтя Кармен де Ретц.

Тогда он услышал над собой знакомый голос:

– Баррье, друг мой, будьте так любезны, принесите мне мою сумочку. Я, наверное, оставила ее в муфте.

В ложе раздался звук отодвигаемого стула. И внезапно Фужер почувствовал на своих волосах ласку боязливой руки.

Ему стало очень жарко. Легкий пот выступил у него на висках. Машинально он вытер его пальцем. И тут он еще раз коснулся руки, которая приласкала его голову и которая теперь лениво перевешивалась через барьер ложи.

Фужер быстрым взглядом окинул зал, теперь, благодаря антракту, на три четверти пустой. Ни одного бинокля не было направлено на него, никто не следил за ним. Он быстро схватил свесившуюся руку и, вытянув губы, поцеловал ее.

Рука, без сомнения, вздрогнула, а за нею дрогнуло и плечо. Без сомнения, в это самое мгновение доктор Баррье тоже с гордостью восхищался красивейшей рукой вновь побежденной им женщины. Фужер увидел, как над ним вдруг наклонилась белокурая борода; и он услышал гневный голос, который говорил так громко, что его не могли не услышать все находившиеся поблизости:

– Скажите, эй вы! Что с вами стряслось? Вот наглец!

И, само собой разумеется, разразился скандал.

Получив оскорбление, Бертран Фужер отступил на два шага. Он сжал кулаки. Неожиданная, несправедливая и дикая ярость клокотала в нем против этого животного, чья широкая щека, казалось, напрашивалась на пощечину. Тем не менее он овладел собой благоразумным усилием воли. Он был опытным дипломатом. И он сумел доказать это на деле. С безупречным спокойствием он живо ответил, задрав нос кверху и с моноклем в глазу:

– Вы со мной говорите, сударь? Вы, без сомнения, нездоровы? Угодно вам, чтоб позвали театрального врача или психиатра?

И среди ближних зрителей, сразу же обративших внимание на стычку, пробежал смех.

В бешенстве господин Габриэль Баррье впился в бархатный барьер.

– Не разыгрывайте простака! Вы неуважительно отнеслись к моей даме.

– О! – запротестовал Фужер стыдливо. – На это я не способен, по крайней мере здесь. Но даже если предположить самое худшее, скажем, что вы, сударь, оказались рогоносцем, какого черта вы при всем народе кричите об этом во всю глотку?

Веселье слушателей еще усилилось. Господин Баррье, ставший совсем лиловым, заревел:

– Вы невежа и дурак!

– Этого быть не может! – усмехнулся Фужер, – мы не вместе воспитывались.

Господин Баррье вне себя поднял руку:

– А! Вот оно что! Вам, значит, хочется, чтоб я влепил вам пару затрещин?

– Не трудитесь, – живо сказал Фужер, – куда проще будет следующее.

И чрезвычайно ловко он бросил ему в лицо свои перчатки.

С самого первого слова ссоры Кармен де Ретц скрылась в глубине ложи. У женщины всегда глупый вид в присутствии двух мужчин, ссорящихся из-за нее. Заботясь прежде всего о том, как бы избежать насмешек галерки, героиня спора искала темноты и не слишком беспокоилась о чересчур резких словах, которыми обменивались по ее поводу. Но когда за словами последовали жесты, она перестала заботиться о себе и стала думать о других. Дуэль между Бертраном Фужером и Габриэлем Баррье, дуэль, которая не могла не наделать шума и о которой весь Лион станет кричать во весь голос… Нет! Этому следовало помешать во что бы то ни стало, сейчас же. Столько же ради Баррье, сколько ради Фужера и малышки Дакс тоже.

Господин Габриэль Баррье только что получил в лицо перчатку Бертрана Фужера. Обезумев от злости, он крикнул:

– Подождите!

И он бросился к двери ложи, чтоб как можно скорее добраться до своего противника, но тут Кармен де Ретц схватила его за руку:

– Куда вы идете? – сказала она.

– Это мое дело! – не заботясь о вежливости, отвечал он.

И не остановился. Но она удержала его рукой, в которой он не подозревал такой силы.

– Это также и мое дело, и даже больше мое, чем ваше! – возразила она. – Вы, без сомнения, собираетесь выяснять отношения с тем господином? На глазах всего зала, который смеется над вами и надо мной? Очаровательно! Очень сожалею, но вы этого не сделаете.

Я страшно боюсь шумихи и скандалов. Будьте любезны подать мне мое манто и муфту, и уедем отсюда. Я соскучилась здесь, я уезжаю.

Но несмотря на ее решимость, господин Габриэль Баррье вовсе не растерялся, напротив – он рассвирепел:

– Как так! Сейчас же? Мне тоже здесь совсем не нравится! С вами я еще разберусь, когда мы уйдем отсюда. Но я действую по порядку. Разрешите мне начать с того субъекта, который целовал вам руку.

Кармен де Ретц вдруг страшно побледнела и резко сделала шаг вперед.

– Что? – сказала она. – Разберетесь со мной? Она не отпускала его руки, и ее ногти теперь впились в нее. Он выбранился.

– Сто чертей! Пропустите вы меня или нет? Надо думать, мне есть за что свести счеты с вами.

И он грубо стиснул нежную руку.

От боли Кармен де Ретц разжала пальцы, вскрикнула. Но в тот же миг она, как раненое животное, бросилась на грубияна.

Она была побеждена. Разъяренный не меньше, чем она, он позабыл, что она женщина, и оттолкнул ее с такой силой, что она упала. И тут она потеряла всякое самообладание, и в ней остался лишь инстинкт самки, зовущей на помощь самца:

– Фужер!..

Перед барьером ложи была откидная скамеечка, которая могла служить ступенькой. Как безумный, Фужер перескочил через бархатный барьер и, бросившись на Баррье, схватил его с такой силой, которой невозможно было противостоять. Бой продолжался одно мгновение. Из соседних лож, из коридоров, из партера прибежали люди и растащили противников. Сейчас же вслед за шумом воцарилась тишина. И Фужер, немедленно став чрезвычайно корректен, протянул Баррье свою визитную карточку.

– Прекрасно! – пробурчал тот. – Мы будем драться!

– Завтра же утром, если это не слишком неудобно для вас, – с изысканной вежливостью предложил Фужер, – потому что завтра вечером у меня назначено важное свидание.

Он остановился, внезапно вспомнив, что после скандала и вызова на дуэль свидание, о котором он говорил, вряд ли состоится.

– Что ж!.. – сказал он себе самому.

И, повернувшись к Кармен де Ретц, он не устоял против искушения лишний раз осмеять неудачливого Баррье.

– Я провожу вас, не так ли, дорогая?

У дверей ложи появился господин Панталон, астролог, хиромант, карикатурист и праздношатающийся, с цилиндром, малиновым лицом и испуганными глазами, как раз когда Фужер и Кармен рука об руку выходили оттуда.

– Сударь, – сказал он, – глас народа поставил меня в известность о том, что вы в опасности: вот я.

Фужер улыбнулся и поклонился:

– Сударь, я крайне вам обязан. В самом деле, я дерусь завтра утром, и в этом достойном городе у меня нет ни одного друга, кроме вас. Согласны вы быть моим секундантом?

– Конечно, согласен! – с гордостью заявил философ, последователь Ноя.

И он снял шляпу, пропустил вперед любовников и торжественно сказал, с грустью глядя им вслед:

– Все от того, что вино – добрый советник, а любовь – советник пагубный.

X

Весь вечер следующего дня барышня Дакс напрасно прождала Фужера.

Совсем одна в своей комнате, стоя у окна и прижавшись лбом к стеклу, она в течение долгих часов подстерегала людей, проходивших по улице.

Теперь он уже не придет. Алебастровые часы на камине пробили шесть. Барышня Дакс, все еще стоявшая на ногах и не двигавшаяся с места, не подумала повернуть электрический выключатель, и комната была совсем темна.

Вдали, нарушая ночную тишину, прозвучали церковные часы, и стенные часы в комнате отвечали семью ударами.

Дверь внезапно распахнулась – ее с силой толкнула госпожа Дакс.

– Алиса! Силы небесные! Сегодня тебе мало мечтать? Честное слово, ты спишь! Что ты издеваешься над своей матерью?

Пробужденная от своих мрачных мыслей, барышня Дакс колебалась одно мгновение, потом повернула выключатель.

Госпожа Дакс стояла на пороге.

– Что же ты делала здесь в темноте?

– Ничего.

– Ты готова к обеду? Ты знаешь, что отец сейчас возвратится?

– Да.

– Скорей! Вымой руки и иди вниз! Госпожа Дакс повернулась на каблуках. Оставшись одна, барышня Дакс машинально села и машинально развернула газету.

Передовая… Политика… Финансовый бюллетень… Барышня Дакс не читала. Ее глаза скользили по столбцам, только по временам останавливаясь на крупном шрифте заголовков. Внезапно четыре слова таинственным образом привлекли ее внимание. Она вздрогнула. Жадным взором прочла:

ДУЭЛЬ НА БОЛЬШОМ ИППОДРОМЕ

В результате бурного столкновения, которое вчера вечером прервало в Большом театре представление «Вертера», Г. Б., популярный местный врач, и Г. Ф., секретарь посольства, проездом в Лионе, сегодня утром дрались на дуэли на Большом Ипподроме.

Оружием были выбраны пистолеты. Оба противника были ранены довольно тяжело; доктор Б. в бедро, Г. Ф. в плечо.

Тем не менее их обоих удалось благополучно доставить домой, и состояние их здоровья удовлетворительное.

Г-н Дюма, комиссар полиции, начал дознание и побывал у обоих дуэлянтов. Но оба они отказались принять его.

– Алиса! – раздался внизу нетерпеливый голос госпожи Дакс. – Алиса! Сойдешь ли ты наконец? Отец возвратился.

Барышня Дакс спустилась. Ноги у нее дрожали. Она пошатнулась два раза, схватилась за перила. Она шла, точно одеревенев. На каждой ступеньке ее затылок пронизывали болезненные уколы. И как в бреду, в мозгу у нее билось одно слово: «Ранен… ранен… ранен… ранен…»

– Еще что! – брюзгливо бросил господин Дакс. – Она в полном остолбенении и бледна, как мертвец.

– Она спала в своей комнате, – сварливо отвечала госпожа Дакс. – И она до сих пор спит на ходу. Она не знает, что уж и делать, чтоб быть не как все.

Господин Дакс пожал плечами, и обед прошел в молчании.

Подали кофе.

– Папа, – отважился сказать юный Бернар, – ты знаешь, что господин Баррье дрался на дуэли?

Господин Дакс повернулся к сыну: