/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary

Содержантка

Кейт Фернивалл

Он спас ей жизнь, она отдала ему сердце. Как бы она хотела быть рядом со своим китайским возлюбленным, вместо того чтобы скитаться по России в поисках отца, которого еще недавно считала погибшим. Но у солдата Мао Цзэдуна не должно быть личных привязанностей, и Лида в отчаянье цепляется за кровные узы. Ее отца содержат в секретной тюрьме номер 1908, и девушка заплатит любую цену, только бы подобрать к ней ключ. Но у Лиды ни гроша за душой — она может предложить лишь свое тело.

Кейт Фернивалл

Содержанка

Дорогие читатели!

Об эпохе Сталина уже писали много и подробно — историки, романисты, публицисты. В книге американской писательницы Кейт Фернивалл сюжет также разворачивается в 1930-е годы в СССР и в Китае. Однако это не исторический роман в традиционном смысле слова, не хроника эпохи. Сибирско-московскую панораму мы видим глазами, по сути, иностранки, пятилетним ребенком вывезенной из России в эмиграцию. Спустя двенадцать лет Лида Иванова возвращается, чтобы найти своего отца, датского инженера Йенса Фрииса, ныне узника Тровицкого лагеря. Внимание автора (и такой подход определенно усиливает своеобразие этого произведения) сосредоточено на характерах: Кейт Фернивалл интересно раскрывать личность своих героев через призму подчас фантастических событий (чего только стоит попытка вызволить человека из исправительно-трудового лагеря!), составляющих перипетии увлекательного сюжета. Таким образом, создается удивительный эффект: главное и второстепенное в изображении автора часто меняются местами, смысл обретают детали, которым современник не придал бы значения.

Кейт Фернивалл — уроженка небольшого приморского городка в Уэльсе (Великобритания). Детство матери писательницы, Лили, прошло в России, Китае и Индии. Однако Кейт узнала о своих русских корнях лишь в 1988 году, когда Лили было 73. Женщина долгие годы скрывала, что вместе со своей матерью, Валентиной, бежала в Китай от красного террора. «Мысль, что мои прабабушка и прадедушка танцевали вальс в роскошных салонах Санкт-Петербурга или прогуливались под сводами Зимнего дворца, вызывает во мне трепет и чувство принадлежности к огромному и широкому миру», — так говорит об истории своей семьи Фернивалл.

Как упомянула писательница в одном из интервью, в «Содержанке» описаны вымышленные персонажи и события. Однако Кейт, по ее словам, унаследовала «страсть к жизни моих русских предков и мой инстинкт выживания — от Лили и Валентины», и роман — гимн этому «русскому наследству». По мнению Кейт, любовь — та самая необоримая сила, заставляющая людей сражаться, ибо «единственное, что имеет значение — то, что происходит в вашем сердце». Поэтому ее роман о любви. И не только о любви Лидии и Чан Аньло, но о любви к жизни, к идее, к родине, к родным…

Немало эпизодов, включенных в роман, не найдут своего подтверждения в исторических сведениях о жизни в СССР 30-х годов прошлого века. Но именно эти сюрреалистические детали пунктиром обозначают «взгляд извне» — то беспристрастный, то заангажированный; то свежий, то шаблонный… Необъятные просторы России и легендарная славянская душа остаются для мира вещью в себе.

Благодарность

Хочу поблагодарить Джоанну Дикинсон и всех в «Little, Brown Book Group» за чуткую редакторскую поддержку. В особенности Кэтрин Данкен, а также Эмму Стоунекс за внимательное отношение к мелочам в рукописи.

Особая благодарность моему агенту Терезе Крис за то, что она всегда рядом, и за готовность выслушать, ободрить, а когда надо, и поругать, в зависимости от того, что мне больше всего требуется в ту или иную минуту.

Большое спасибо также Елене Шифриной за ее самоотверженное исследование московских реалий и за помощь с русским языком.

И наконец, за все остальное огромная благодарность и Норману, которого я очень люблю

Эдварду и Ричарду, Лиз и Энн с любовью

1

Россия, 1930

Лида Иванова не могла заснуть. Ей казалось, что мыши точат ее мозг, отрывая от него кусочек за кусочком. С тех пор как она приехала в Россию, ночи для нее стали невыносимы, и долгими темными часами ей мерещилось, будто острые желтые зубки вгрызаются в череп. Иногда она чувствовала их запах. Что еще хуже, иногда ей чудилось: хрум, хрум, хрум.

Она злилась на себя за то, что прислушивалась к ним. В ее-то семнадцать лет! Она села в узкой кровати и тряхнула гривой спутанных волос, чтобы избавиться от этого звука, выдернуть мышей из головы за хвосты. Разум ее должен оставаться свежим, но в этой гостинице, в этом сталинском бетонном кроличьем садке, где было совершенно невозможно ориентироваться, не выпадало спокойных ночей. Лидия постоянно терялась среди коридоров, и это пугало — слишком опасно это было. Девушка крепко прижалась подбородком к груди, зажмурилась и попыталась представить то светлое теплое место, воспоминание о котором хранилось в ее душе, но сегодня это было невозможно. Из соседнего номера доносился громогласный храп, в другом номере, дальше по коридору, кто-то громко спорил.

Лиде захотелось, чтобы поскорее наступило утро. Девушка жаждала действий, ее так и подмывало встать с кровати и пройтись по своей крошечной комнате. Но она училась быть постоянно настороже, обуздывать свои желания, чтобы хватать за горло каждый новый день. Поэтому, чтобы как-то убить время, она расстегнула потайной пояс у себя на талии, который не снимала даже ночью, — на ощупь он был теплым и мягким — и достала из него советский паспорт. В просачивающемся с улицы желтом свете газового фонаря он был почти неотличим от настоящего. Но это была подделка. Хорошая подделка, которая обошлась ох как недешево, и все же каждый раз, когда она отдавала его на проверку, сердце точно тисками сжимало в груди от страха.

Потом Лида достала свой британский паспорт, провела пальцами по тисненому изображению льва на обложке и горько усмехнулась. Именно британский паспорт был настоящим (отчим Лиды был англичанином), но для нее он представлял еще большую угрозу, чем фальшивый советский. Она хранила его в потайном поясе вместе с рублями, потому что за каждым иностранцем, у которого хватило глупости сунуться в советскую Россию, с первого же дня велось постоянное и пристальное наблюдение, это в лучшем случае, а в худшем — его задерживали и допрашивали.

Наконец Лида извлекла пачку рублей и решила было снова их пересчитать, но справилась с искушением и просто взвесила деньги на ладони. Пачка была значительно легче, чем вначале. Издав глухой звук, почти стон, девушка заставила себя не думать о том, что будет, когда деньги закончатся. Быстрым движением она сунула рубли обратно и застегнула пояс, как будто спрятала в нем свои страхи.

Рука потянулась к тонкому ремешку на шее, к висевшему на нем амулету. Это был дракон, вырезанный из кварца. Могучий китайский символ. Розовая фигурка уютно устроилась у нее на груди.

— Чан Аньло, — прошептала она.

Уголки ее губ приподнялись в улыбке, когда она представила себе светлое и теплое место. Она закрыла глаза, ноги понесли ее, она полетела через леди снега, почувствовала, как утреннее солнце протянуло золотые руки, чтобы погладить ее кожу, пальцами ног она вдруг ощутила мягкий податливый песок, и рядом с блестящей полосой воды увидела фигуру…

Неожиданно где-то грохнула дверь, и образ растворился. Черт! Небо на улице было все еще таким же темным и непроглядным, как и ее секреты, но она больше не могла ждать и поднялась с кровати. Натянув длинное коричневое пальто, которое она использовала вместо халата, Лида босиком вышла в коридор и отправилась в общественную уборную. Зевая, она толкнула дверь и с удивлением увидела, что там горит свет. Кто-то стоял у одного из рукомойников.

В уборной стоял отвратительный запах. Странная смесь лаванды, дезинфицирующего средства и чего-то еще более гадкого. Но Лида воспринимала это стоически: приходилось вдыхать запахи и похуже. Намного хуже. Эта уборная была приличнее большинства подобных заведений, в которых ей приходилось бывать в последнее время. Стены, выложенные белым кафелем до самого потолка, на полу — крапчатая черная плитка, три рукомойника на одной стене. Да, один был надколот, у второго не было пробки (украли, наверное), но все было очень чистым, даже зеркало над рукомойниками. В углу стоял узкий высокий шкафчик, его дверца была приоткрыта, и внутри стояла мокрая швабра, ведро и бутыль с дезинфицирующим средством. Явно сегодня здесь уже поработала уборщица.

Откинув назад непослушные волосы, Лида шагнула к одной из трех кабинок и вдруг замерла. Женщина у одного из рукомойников… Лет за тридцать. Среднего роста, стройная, в шерстяном бордовом халате, на ногах — маленькие изящные красные с золотым тапочки. На пальце — тяжелое золотое обручальное кольцо, кажущееся слишком громоздким для ее маленьких аккуратных рук. Однако не это остановило Лиду. Напряженный взгляд девушки был устремлен на гладкие черные волосы, связанные в свободный узел на затылке, и на шею. Тонкую, длинную и хрупкую.

На какой-то ослепительный миг Лиде показалось, что это ее мать. Валентина. Восставшая из мертвых, чтобы помочь дочери с поиском своего пропавшего мужа, Йенса Фрииса.

Острая холодная боль где-то под ребрами заставила ее вернуться к реальности. Лидия торопливо вошла в одну из кабинок и закрыла дверь на шпингалет. Это не Валентина. Конечно же, это не она. Разум говорил ей, что это невозможно. Просто какая-то женщина того же возраста и с похожими волосами. А шея… Такая же белая с желтоватым оттенком, беззащитная шея.

Лида тряхнула головой и несколько раз моргнула. Валентина мертва. Она умерла в прошлом году в Китае. Так почему же разум играет с ней такие шутки? Мать погибла от взрыва ручной гранаты, нацеленной на кого-то другого. Вина этой прекрасной женщины заключалась в том, что она случайно оказалась рядом. Лида держала в руках ее изувеченное мертвое тело. Так почему же? Как могло ей такое померещиться? Она зажала рукой рот, чтобы сдержать рвавшийся наружу крик.

Лада не представляла, сколько времени просидела в закрытой душной кабинке, но ей показалось, что она провела там целую вечность. Наконец девушка отперла дверь, подошла к одному из рукомойников, сполоснула руки и брызнула холодной водой на лицо. Щеки горели. К изумлению Лиды, женщина все еще мыла руки. И Лида не смотрела в зеркало, потому что не хотела видеть свое лицо. А тем более лицо этой женщины. Но взгляд ее приковало движение стоявшей рядом. Движение это завораживало.

Уверенными ритмичными рывками она терла деревянной щеткой для ногтей руки, от локтя до кончиков пальцев, снова и снова. Спокойно и неторопливо, но безжалостно. Она медленно поворачивала руки так, чтобы мыльная пена попадала и на внутреннюю сторону предплечий, сначала одного, потом другого. Затем снова возвращалась к первому. Сильные, решительные взмахи. Лида не могла заставить себя оторвать взгляд от этих рук. Женщина пользовалась лавандовым мылом, запах которого стоял в уборной и от которого вода в раковине покрылась пузырчатой пеной. Это было не советское мыло. Жирное хозяйственное мыло пузырьков почти не давало. Скорее всего, это было французское мыло, из магазина для советской партийной элиты, располагавшегося неподалеку, за углом. На поверхности пузырьков поблескивали крошечные алые точки. Кожа женщины казалась истертой до крови.

Не отрываясь от своего занятия, женщина произнесла:

— У тебя все в порядке?

Голос был совершенно спокойным и невозмутимым. Вопрос застал Лиду врасплох.

— Да, — ответила она.

— Ты долго там просидела.

— Правда?

— Ты плакала?

— Нет.

Женщина погрузила в мыльную воду в раковине руку до плеча и то ли от облегчения, то ли от боли громко вздохнула. После этого она бросила взгляд на Лиду, и та, наконец, увидела ее глаза. Они оказались темно-карими, совсем не такими, как у матери. Кожа у незнакомой женщины была совсем бледной, как у человека, который всю жизнь проводит в четырех стенах, не выходя на улицу.

— Нечего пялиться, — грубовато бросила женщина.

Лида моргнула и снова опустила глаза на раковину перед собой.

— Каждый сам находит себе занятие по душе, — сказала она, поплотнее запахивая пальто на груди. В уборной было довольно холодно. — Чтобы как-то чувствовать себя лучше, я имею в виду.

— Например, закрывается в туалетных кабинках.

— Я не про это.

— И чем же, — женщина снова с любопытством посмотрела на Лиду, — занимается такая молоденькая девушка, чтобы чувствовать себя лучше?

— Я ворую, — вырвалось у Лиды.

Она смутилась. Наверное, так подействовал на нее столь ранний час.

Одна тонкая темная бровь женщины взметнулась вверх.

— Зачем?

Лида пожала плечами. Она не могла забрать свои слова обратно, было слишком поздно.

— Обычная история. Мы с матерью были бедняками, и нам нужны были деньги.

— А сейчас?

Лида снова пожала плечами. Из-за этого движения, как говорил ее брат, она казалась легкомысленной. Был ли он прав? Неужели она и в самом деле казалась такой?.. Девушка задумалась и рассматривала аккуратные красные тапочки стоявшей рядом женщины.

— Вошло в привычку? — спросила брюнетка.

— Да, наверное, что-то вроде того.

Лида подняла глаза и заметила устремленный на нее через зеркало изучающий взгляд. Незнакомка, заметив ее гладкие белые руки, машинально посмотрела на свои, покрасневшие. В зеркальном отражении мелькнула и какая-то нерешительность, затаившаяся в темных глазах, как будто где-то там, в глубине, зияла трещина. Лида улыбнулась. В такое раннее утро обычные правила поведения были не совсем уместны. Женщина улыбнулась в ответ, вынула из воды руку и махнула в сторону окна, где на подоконнике стояла красивая кожаная сумка.

— Если это тебя радует, можешь у меня что-нибудь украсть, — предложила она.

— Не искушайте меня, — усмехнулась Лида.

Женщина засмеялась и взялась за сияющее непорочной белизной полотенце, висевшее у нее на плече. Но, как видно, она потянула слишком сильно, потому что полотенце соскользнуло с плеча и упало на пол. Лида увидела, как болезненно исказились брови на бледном лице.

— Ничего страшного! — поспешила она успокоить женщину, наклоняясь, чтобы поднять полотенце. — Пол чистый, его недавно вымыли.

— Я знаю. Это я его вымыла. Я все здесь вымыла.

Лида заговорила тем успокаивающим тоном, каким разговаривала со своим ручным кроликом, когда тот чего-то пугался:

— Не волнуйтесь, ничего страшного ведь не произошло. Можете вытереться другой стороной, той, которая не прикасалась к полу.

— Нет!

— Тогда вон, на стене, висит гостиничное полотенце.

— Нет! Я даже прикасаться не хочу к этой… вещи! — Последнее слово она произнесла так, будто полотенце на стене было покрыто отвратительной слизью.

— У вас есть другое?

Женщина громко вздохнула, кивнула и указала на сумку. Лида тут же подошла к окну, открыла сумку, извлекла из ее глубин бумажный пакет и заглянула в него. Внутри оказалось такое же белоснежное полотенце. Не прикасаясь к ткани, девушка протянула пакет женщине, но держалась от нее на расстоянии вытянутой руки. Лида догадывалась, что, подойди она ближе, возникла бы неловкость, которую почувствовали бы они обе.

— Спасибо.

Мелкими промокательными движениями брюнетка стала осторожно вытирать мокрые руки. Присмотревшись, Лида заметила на ее коже тонкие царапинки.

— Вам нужно их смазать кремом, — посоветовала она.

— У меня есть перчатки.

Женщина подошла к сумке и осторожно, указательным и большим пальцами, извлекла из нее пару длинных белых хлопковых перчаток. Сунув в них руки, женщина облегченно вздохнула.

— Лучше? — поинтересовалась Лида.

— Намного.

— Хорошо. Тогда я пойду. — Она направилась к двери.

— До свидания, и… спасибо. — Лида уже открыла дверь, когда женщина негромко добавила: — Тебя как зовут?

— Лидия. А вас?

— Антонина.

— Вам хорошо бы выспаться.

Голова женщины медленно качнулась из стороны в сторону.

— Нет. Мне некогда спать. Понимаешь… — Она замолчала, подбирая слова, и на какой-то миг в уборной повисла неловкая тишина. Потом женщина пробормотала: — Мой муж — начальник лагеря, поэтому… — Ей снова не хватило слов.

Неуверенно нахмурившись, она уставилась на свои белоснежные перчатки.

Тишину нарушил шепот Лиды:

— Лагеря? Вы имеете в виду исправительно-трудовой лагерь в Тровицке?

— Да.

Лида не удержалась и поежилась. Не говоря больше ни слова, она быстро вышла из уборной. Но, когда дверь закрылась, девушка снова услышала скрежет маленьких зубов у себя в голове.

2

В тот вечер ничего не изменилось: лабиринт коридоров в гостинице, люди, жалующиеся на холодную зиму, хотя на самом деле им хотелось пожаловаться на отсутствие порядка на железной дороге. Все ждали один и тот же поезд, который все не приходил. У Лиды болели ноги из-за того, что ей приходилось целыми днями стоять на промерзлой платформе, но она гнала прочь мысли об этом. Необходимо было сосредоточиться.

В столовой, расположенной в глубине гостиницы, стояла невыносимая вонь. Здесь смердело, как в верблюжьем загоне, — сегодня привезли навоз для топки. В этом большом грязном помещении было слишком много распаленных водкой и жадностью глаз. Затаив дыхание, Лида наблюдала за происходящим. Жадность чувствовалась в самом воздухе, она, точно живое существо, переползала с одного человека на другого, вливалась в их рты, ноздри, проникала в пустые желудки и огрубевшие легкие. Она должна была точно выбрать время. Секунда в секунду, иначе рука Льва Попкова не выдержит и сломается.

Деньги переходили из рук в руки. Мужчины перекрикивались через весь зал, и к потолку поднимались спиральки сигаретного дыма, из-за чего воздух был серым и густым, как мех кролика. В одном углу позабытая хозяином собака рвалась с массивной цепи, заходясь лаем. Ее костлявая грудная клетка, казалось, готова была лопнуть от неистового возбуждения.

Все взоры были устремлены на стол посреди зала, на котором шла борьба. Стулья давно были грубо отброшены. Каждый старался пробиться сквозь толпу поближе к борющимся, чтобы получше рассмотреть капли пота и вздувшиеся вены, походившие на змей под кожей. За столом друг напротив друга сидели двое мужчин. Двое крепких мужчин. Мужчин, которые выглядели так, будто забавы ради могли завалить медведя. Лица с густыми бородами были искажены от неимоверного усилия. Засаленная черная повязка на глазу одного из них соскользнула набок, приоткрыв пустую изуродованную глазницу, затянутую синей, как спелая слива, кожей. Их могучие правые руки были сцеплены.

Мысль о том, чтобы бороться, пришла в голову Льву Попкову. Поначалу Лиде эта затея ужасно не понравилась, хотя каким-то странным образом одновременно и привлекала ее. Отвращение и влечение, ненависть и любовь. Лида поежилась. Граница между ними не толще волоска.

— Да ты что, из своего казацкого ума выжил? — ответила она Льву, когда тот, проглотив полстакана водки, впервые заговорил об этом.

— Нет.

— А что, если ты проиграешь? У нас ведь совсем мало денег осталось, каждый рубль на счету.

— Ха! — Попков тряхнул огромной косматой головой. — Смотри, маленькая Лида!

Он подтянул вверх рукав грязной рубашки, схватил ладонь девушки своей лапой и прижал к мощному бицепсу. Мышца не походила на человеческую плоть. Она скорее напоминала полено для печи. Лиде приходилось видеть, как одним ударом этой руки он превращал человеческое лицо в кровавое месиво.

— Попков, — прошептала она, — ты дьявол.

— Я знаю. — В черной бороде сверкнули белые зубы, и казак и девушка рассмеялись.

Лида бросила быстрый взгляд на галерею над головами борющихся. Она тянулась вдоль двух стен зала и вела в коридор, в который выходили двери обувных коробок, которые в гостинице принято было называть спальными номерами. Там, наверху, маячила высокая фигура. Склонив голову, человек внимательно наблюдал за происходившей внизу борьбой, положив руки на перила так, будто не хотел прикасаться к их поверхности.

Алексей Серов. Ее единокровный брат.

У них был общий отец. Но сходства между ними не было никакого.

Каштановые волосы Алексея были зачесаны назад, что подчеркивало породистый лоб, унаследованный от матери-аристократки, русской графини Серовой, Но пронзительные зеленые глаза он получил от отца, которого Лида почти не помнила. Йене Фриис, так звали родителя, хотя его дети не носили эту датскую фамилию. До 1917 года, при последнем русском царе Николае II, он работал инженером, и теперь, спустя тринадцать лет, из-за него они с Алексеем и неугомонным Попковым преодолели горы и оказались здесь, в этой забытой Богом дыре в русской глубинке.

Крик заставил Лиду вернуться к тому, от чего девушка отвлеклась, и ее юное сердце вдруг сжалось. Попков проигрывал. Не притворялся, что проигрывает, а проигрывал на самом деле.

Лидия почувствовала приступ тошноты. Монеты сыпались на грязный платок, разложенный на прилавке, за которым принимали деньги, и теперь все ставки были против Попкова. В этом и состоял расчет казака и девушки — дождаться этого момента, только на сей раз она опоздала, не подала вовремя сигнал, чтобы он начал бороться во всю силу. Черные волосы на его мощной руке уже почти касались поверхности стола, а противник его продолжал давить с неослабевающей энергией.

Нет, Попков, нет!

Господи, как она могла так забыться? Ведь она знала, что он скорее позволит сломать себе руку, чем проиграет.

— Черт подери, Попков! — закричала она изо всех сил. — Ты что, бабка старая? Да напрягись ты хоть немного!

Она увидела, как сверкнули его зубы, как вздулись мышцы на плече. Кулак казака немного приподнялся, хотя единственный глаз Попкова ни на секунду не оторвался от лица противника.

— Да все, ему крышка! — крикнул кто-то.

— Точно. Значит, сегодня напиваюсь как свинья.

Со всех сторон захохотали.

— Кончай его! Он твой…

Капли пота падали на грязный стол, собака в углу лаяла в унисон быстрому биению сердец собравшихся, пока кто-то не угомонил псину. Лида протиснулась через толпу и остановилась за спиной Попкова, энергично растирая собственную правую руку, как будто могла этим движением вселить новую силу в рвущиеся мышцы казака.

Она не могла допустить, чтобы он проиграл. Не могла!

К черту деньги!

Наверху, на галерее, Алексей закурил черную сигарету и бросил погасшую спичку в толпу.

Девочка невыносима. Она что, не понимает, что творит?

Столб дыма, который въедался в его волосы и кожу подобно дыханию мертвеца, заставил его прищуриться. Под ним толпилось около тридцати мужчин плюс несколько женщин в однообразной темной одежде: тяжелые серые юбки и коричневые платки. Это ему больше всего не нравилось в сталинской России — тоскливое однообразие. Однообразие во всем, даже новые города здесь были одинаковыми. Унылый серый бетон, серая одежда, и серые лица. Бесцветные глаза, которые смотрели на серые тени, плотно закрытые рты. Алексею не хватало буйного китайского разноцветия, так же как и китайских покатых крыш и заливистых птичьих песен.

С Лидой оказалось сложнее, чем он рассчитывал. Когда он усаживал ее перед собой и принимался описывать, какие их здесь ждут опасности, она начинала смеяться своим беззаботным смехом и, тряхнув пламенной гривой, отвечала, что, хоть ей всего лишь семнадцать, она уже повидала на своем веку немало опасностей и не растеряется, если что.

«Но здесь другие опасности,  — терпеливо втолковывал ей он. —Здесь опасность повсюду. Она в самом воздухе, которым ты дышишь, в хлебе, который ты ешь, и в подушке, на которой ты спишь. Это Россия Иосифа Сталина. Сейчас тридцатый год. И никто не может чувствовать себя в безопасности».

— Давай, давай, давай!

Пьяные игроки хором повторяли эти слова, и Алексею эти выкрики напомнили блеянье стада овец. Местные жители, ставившие жалкие копейки на своего, окружили тесной толпой двух борющихся мужчин, которые крепко вцепились друг в друга, как пара любовников в момент наивысшей страсти: открытые рты, серебряные нити слюны между губами. Руке Попкова оставалось лишь дрогнуть, и она прикоснулась бы к деревянной поверхности стола. Черт возьми, в эту щель, наверное, не прошло бы и лезвие ножа! Алексей почувствовал, что сердце его забилось быстрее, когда Лида наклонилась и зашептала что-то на ухо казаку. Она казалась совсем маленькой и хрупкой между широкоскулыми смуглыми лицами и толстыми раздутыми животами, но ее волосы точно огнем вспыхнули, когда приблизились к черным засаленным кудрям Попкова.

Понадобилась какая-то секунда. Не больше. А потом могучая рука начала подниматься, пересиливать руку противника. Сначала по толпе прокатился шепот, а потом — то ли стон, то ли вой. Противник Попкова, раздув широкие ноздри, зарычал от натуги, но это ему не помогло. Руку казака уже нельзя было остановить.

Дьявол, что она ему нашептывала?

Еще миг — и битва была закончена. Бешено взревев, Попков положил мясистую лапу соперника на стол. Удар был таким сильным, что стол скрипнул как будто от боли. Дождавшись, когда сестра бросит быстрый взгляд в его сторону, Алексей оттолкнулся от перил, развернулся и двинулся в свой номер. Глаза Лиды ярко пылали победным огнем.

Алексей прислонился к двери номера Лиды и обвел взглядом комнатку. Помещение мало чем отличалось от тюремной камеры. Узкая кровать, деревянный стул, на двери — металлический крючок. И все! Однако Лида никогда не жаловалась на условия, какими бы плохими они ни были. Упрекнуть ее в привередливости брат не мог.

На улице было темно. Ветер громыхал отставшими кусками гонта на крыше, и голая лампочка под потолком то и дело мигала. В России Алексей научился ничего не принимать на веру. Здесь ты ценишь все, потому что не знаешь, когда можешь этого лишиться. Сегодня электричество есть, завтра его может не быть. Трубы отопления трясутся и гремят, как трамвай на Невском, наполняя спертый воздух теплом, но на следующий день они могут замолчать и остыть. То же и с поездами. Когда прибудет следующий? Завтра? Через неделю? Или вообще в следующем месяце? Чтобы путешествовать по этому огромному и суровому краю, нужно быть терпеливым, как Ленин в его чертовом мавзолее.

— Не ворчи.

Взгляд Алексея остановился на Лиде.

— Я не ворчу. Я вообще молчу.

— А я слышу тебя. Слышу, как ты про себя ворчишь.

— Почему я должен ворчать, а, Лида? Скажи, почему?

Девушка откинула волосы и внимательно посмотрела на брата. Она так часто делала, заставая его врасплох. Заставляя думать, будто ей под силу заглянуть ему в голову, прочитать его мысли. Она сидела на кровати, скрестив ноги и накинув на плечи лоскутное одеяло. Между коленей разложен квадратик зеленой материи. Проворные пальцы раскладывали выигранные монетки на небольшие столбики.

— Потому что ты злишься на меня из-за этого соревнования. — Лида задумчиво посмотрела на деньги. — Но тут нет ничего плохого. Я ведь не ворую.

Он на это не клюнул. Сейчас ему не хотелось обсуждать ее былые «подвиги», то, как раньше она таскала кошельки и часы из карманов зевак, словно лиса — кур под носом у хозяев.

— Не воруешь, — сказал он. — Но кое-что ты отняла у тех людей внизу, и они тебя за это не поблагодарят.

Лида пожала худыми плечами и снова взялась за свои миниатюрные башенки из монет.

— Я забрала их деньги, потому что они проиграли.

— Я не про деньги.

— А про что?

— Про их гордость. Ты отняла у них гордость, а потом еще и ткнула их в это носом, когда отбирала их копейки.

Она все так же смотрела на платок.

— Мы честно выиграли.

— Честно выиграли, — эхом отозвался он. — Честно выиграли. — Алексей зло тряхнул головой, но через миг заговорил тихо, тщательно подбирая слова: — Не в этом дело, Лида.

Она покрутила в пальцах монетку и снова зыркнула на него.

— Тогда в чем же?

— Они тебе не простят этого.

Легкая улыбка коснулась ее губ.

— И что?

— А то, что, когда сюда явится кто-нибудь и начнет задавать вопросы, они с удовольствием вспомнят все. Не только то, как ты выглядела, какого цвета у тебя волосы, сколько стаканов водки ты влила в Попкова, твое имя, твой возраст или имена тех, кто был рядом с тобой. Нет, Лида. Они вспомнят и номер твоего паспорта, и номер твоего путевого разрешения, и даже номер билета на поезд, который ты прячешь в своем поясе.

Глаза ее удивленно распахнулись, на щеках появился румяней.

— Да зачем же кому-то это запоминать? И кому может понадобиться об этом расспрашивать? — Неожиданно ее коричневые с рыжинкой глаза взволнованно забегали. — Кому, Алексей?

Серов оторвал плечи от двери и выпрямился, ему хватило полшага, чтобы оказаться у кровати. Он сел рядом с сестрой.

Матрас был твердым как камень, и три столбика монету нее между коленей лишь слегка покачнулись.

Она удивленно улыбнулась, но взгляд был настороженный.

— Что?

Он наклонился к самому ее уху. Так близко, что расслышал звук, с которым сомкнулись зубы под ее гладкой округлой щекой.

— Во-первых, говори тише. Здесь стены не толще картона. И это не из-за нехватки денег и не ради экономии. Их специально такими сделали. — Он говорил без голоса, одним лишь дыханием. — Чтобы все могли подслушивать друг друга. Пожалуйся хоть вполголоса, хоть полусловом на цену на хлеб или на несовершенство железной дороги, и твой сосед обязательно услышит тебя и донесет.

Она посмотрела ему прямо в лицо и так драматично закатила глаза, что Алексей чуть не рассмеялся. Однако, подавив смех, он строго сомкнул брови и произнес:

— Черт возьми, Лида, послушай.

Она взяла его руку в свою, сгребла один из столбиков и высыпала ему на раскрытую ладонь двадцать монет.

— Мне твои деньги не нужны, — промолвил он, но она мягким движением сомкнула его пальцы, один за другим.

— Возьми, — шепнула она. — Когда-нибудь это может тебе пригодиться.

А после этого она поцеловала его в щеку. Ее губы были теплыми и мягкими, как пушинка. У Алексея сдавило горло. Впервые она прикоснулась к нему так нежно. Они были знакомы уже больше полутора лет, хотя большую часть времени не знали о своем родстве. Он даже видел ее совсем раздетой — в тот страшный день в лесу под Цзюньчоу. Но поцелуй… Нет, такого не было.

Он неуверенно поднялся, чувствуя дрожь в коленях. Комната внезапно как будто уменьшилась. Сделалось очень тихо. Слышен был лишь женский храп за стеной.

— Лида, я просто стараюсь защитить тебя.

— Я знаю.

— Так почему же ты так все…

— Усложняю?

— Да, черт подери! Усложняешь! Как будто тебе это нравится.

Лида пожала плечами. Брат какое-то время смотрел на нее неотрывно. Грива огненных волос, которые она отказывалась стричь, аккуратное личико в форме сердца с твердым подбородком и кожей цвета восковой свечи. Ей было семнадцать, и этим все сказано. Ему нужно было заставить ее понять, вникнуть, но он знал, что она давно научилась быть упрямой, научилась быть достаточно сильной и изворотливой, чтобы справляться со всеми невзгодами и лишениями. Ему это было известно. Что-то внутри, какое-то неосознанное чувство, влекло его к ней, вызывало желание подойти ближе, прикоснуться, погладить плечо или непослушные волосы, убедить. Но он не сомневался, что это сестре не понравится. Он проронил:

— Нам ведь нужно работать вместе, Лида.

Но она не взглянула на него и не ответила.

С ее губ сорвалось лишь какое-то едва слышное бормотание, и, к его удавлению, звук этот показался ему неприятным и тоскливым. Алексей увидел, что взгляд ее вдруг сделался отстраненным, а губы беззвучно зашевелились. Она ушла. Иногда с ней бывало такое. Когда становилось слишком сложно, она исчезала, оставляла его и уносилась в какой-то свой внутренний мир, который приносил ей… Что? Счастье? Уют? Может быть, там она забывала об этой мерзкой комнате и об этой мерзкой жизни?

Мышцы на спине Алексея напряглись. Он догадывался, куда она ушла. И с кем. Резким движением он распахнул дверь.

— Увидимся завтра на станции, — отрывисто произнес он.

Ответа не последовало.

Он вышел из номера, громыхнув дверью.

Алексей шагнул в темный коридор и резко остановился. Прямо перед дверью Лиды стоял этот сумасшедший казак Лев Попков. Серов и сам был немаленького роста и не привык смотреть на людей снизу вверх, но Попков был намного выше его. Своими широченными плечами, огромной грудной клеткой, но, главное, плохим характером он напоминал водяного буйвола. Попков не отошел в сторону, чтобы пропустить Алексея. Он словно прирос к истертым половицам, намеренно загораживая дорогу, и замер, скрестив руки на груди. С каждым вдохом он словно расширялся и делался еще больше. Попков жевал какую-то гадость, от которой его зубы по цвету напоминали старую кожу.

— Отойди, — спокойно произнес Алексей.

— Оставь ее в покое.

Алексей какое-то время молча холодно смотрел на него.

— Оставить в покое кого?

— Она еще слишком молодая.

— Она опасна, потому что несдержанна. Ей еще многому нужно научиться.

— Не тебе ее учить.

— Сегодня в столовой ты подставил ее под удар.

— Нет. Опасность — это ты. Ты, а не она. Ты с твоей вечной грамотностью и прямой благородной спиной. Каждый день, который мы проводим на этой земле, мы рискуем из-за тебя, а не…

— Безмозглый ты дурак, Попков.

— Я здесь для того, чтобы защитить ее.

— Ты? — протянул Алексей и насмешливо скривил губы.

— Да. — Черные кудри Попкова были такими же неуправляемыми, как и его норов. Одна прядь упала на длинный шрам на лбу, который тянулся через прикрытую повязкой глазницу. — Да! — прошипел он, обдав Алексея зловонным дыханием. — Испугаешь ее, — прорычал он, — я тебе твои поганые яйца оторву.

Алексей прищурился и мягко произнес:

— Если прикоснешься ко мне, я тебе скручу шею так, что ты и на помощь позвать не успеешь. Говори, что она тебе сказала!

— Чего?

— Говори, башка бычья, что она тебе сказала там, в столовой, когда ты боролся. Что она шепнула тебе на ухо, когда ты уже почти был готов? Какие такие ее слова дали тебе силы победить, а?

— Не твое дело!

Чуть слышно, почти шепотом, Алексей произнес:

— Она пообещала, что раздвинет для тебя ноги, верно?

Здоровяк взревел.

Рядом с ними резко распахнулась дверь. Звук, с которым она ударилась о стену, прокатился по серому коридору, заставив мужчин отвлечься и посмотреть на особу, которая появилась в дверном проеме соседнего номера. Она уперла руки в бока и, очевидно, не догадывалась, что ее полосатая хлопковая ночная рубашка расстегнута до талии и открывает взорам пышные груди.

— Да заткнетесь вы, ослы крикливые? — заорала на них женщина. — Я тут заснуть пытаюсь, а у меня под дверью два барана лбами бьются.

Алексей обвел взглядом ее широкие ступни, грубые, точно вырезанные из оленьего рога, ногти на пальцах ног, отвислый живот, скрытый под ночной рубашкой, спутанные волосы, когда-то, наверное, каштановые, но сейчас цветом и видом больше напоминающие прошлогоднее сено. С трудом он заставил себя не пялиться на ее грудь.

Коротко кивнув, он произнес:

— Извините.

— Да мне начхать на твои извинения! — рявкнула она. — Поспать дайте!

Алексей покосился на Попкова и чуть не рассмеялся. Этот огромный бородатый бык стоял, разинув рот, и без всякого смущения таращил свой единственный глаз на выставленные напоказ бледные округлости, при этом издавая какие-то хриплые звуки.

Женщина этого стерпеть не могла. Ее темные брови взметнулись вверх, она ринулась вперед и ткнула пальцем казаку в живот. И не раз, и не два, а три раза. В ту же секунду Попков отступил, прижался к противоположной стене, как будто в него тыкали не пальцем, а стволом винтовки, и Алексей, воспользовавшись возможностью, молча двинулся по коридору. Ему нужно было успокоиться. Расслабиться. Подумать. Господь милосердный, сохрани меня от безумства этой деревенщины.

3

Дыши, любимая, дыши.

Это был голос Чан Аньло, и он прозвучал в голове Лиды так же громко и ясно, как звон храмового колокола в Цзюньчоу.

«Не отхватывай кусочки воздуха, как собака хватает крошки. Ты должна учиться дышать так же сосредоточенно, как училась ходить».

Лида осталась в пустой комнате одна, улыбнулась, встала, чтобы размять спину и грудную клетку. Она медленно и глубоко вдохнула, втягивая в себя воздух так, будто наматывала на катушку длинную рыболовную леску, как он учил ее. Вздох был таким долгим и ровным, что она почувствовала покалывание на коже, словно прилив кислорода оживил ее.

Похоже, одна мысль о тебе, Чан Аньло, возвращает меня к жизни.

Она и не догадывалась, что все закончится так. Так плохо. Они разлучены, и она не знает, где он и даже жив ли он. Ни весточки. Пять месяцев и одиннадцать дней. Вот сколько продолжается это. Эта агония. Она понимала, что будет тяжело, но не знала, что это будет так… Невыносимо. Что она забудет, как думать, как дышать, как просто быть. Каким образом она продолжает все еще оставаться Лидой Ивановой, если все лучшее, что есть в ней, осталось там, с ним, в Китае?

Чан спас ей жизнь. Это случилось в одном из узких переулков красочного старого города Цзюньчоу посреди огромных равнин Северного Китая. С одной стороны ей в руку как пиявка вцепился старик, а с другой — раскрашенная женщина, и оба с одной мыслью — похитить ее, но Чан налетел на них откуда-то сверху, точно черноволосый дракон. И после этого она вся без остатка стала принадлежать только ему. Вот так просто! Несмотря на злость и слезы тех, кто их окружал и старался разлучить, они полюбили друг друга. Теперь же он был далеко от нее, и ему угрожала такая опасность, о которой ей было даже страшно думать.

Любимый мой, будь осторожнее. Будь очень осторожным. Ради меня.

Он был революционером, коммунистом и воевал в Китае в повстанческой Красной армии Мао Цзэдуна. Сколько раз, проснувшись засветло, она лежала в кровати и думала 0 том, должна ли она была в это время находиться там, рядом с ним, вместо того чтобы скитаться по России в поисках отца, которого в последний раз видела, когда ей было пять лет. Но они с Чаном решили, что остаться было невозможно. Для него она была бы не менее опасна, чем пуля Чан Кайши. Если бы она осталась с ним в Китае, то стала бы его слабым местом, отвлекала его, враги Чана могли бы использовать ее, чтобы давить на него.

Нет, любовь моя; пусть отпустить тебя и наблюдать, как из моей собственной вены вытекает кровь, для меня равнозначно, но я должна была это сделать.

Ее пальцы погладили розовый талисман, который он ей подарил, и она вспомнила, как он пришел к ней в последний раз, как его высокая стройная фигура появилась в дверях старой хижины. Его черные волосы, разметанные ветром… во всем облике — что-то дикое. Грязное зеленое одеяло на плечах вместо куртки. В глазах — страсть.

«Я должен оставить тебя здесь, сияние моей души , — сказал он. —Чтобы спасти тебя».

Спасти? Она принялась шагать по узкой комнатке. Какой смысл жить в безопасности, если это означает разлуку с тем единственным, кто мог заставить ее душу петь? Поэтому ли она постоянно шла на риск, что так раздражало Алексея? Бедный Алексей, она знала, что временами доводила его до безумия. Ее единокровный брат воспитывался в высшем обществе, сначала в России, потом в Китае. Он был приучен к порядку и дисциплине. Не к этой неопределенности, не к этому хаосу. Да и их взаимная неприязнь с казаком, в центре которой оказалась она, тоже не разряжала обстановку. Весть из России в Цзюньчоу принес Лев Попков. Весть о том, что отец жив и содержится в трудовом лагере. До сих пор Лида считала его погибшим в 1917 году во время бегства от большевистского гнева, обрушившегося на белых.

Как казак об этом узнал, она так до сих пор и не выяснила. Но Лида верила Попкову безоговорочно. Он помог ей в Китае, когда она разыскивала Чан Аньло в полных опасности доках Цзюньчоу. Он защитил ее и не принял от нее денег, когда она хотела заплатить ему за помощь. И только позже, когда Лида узнала, что он, как и его отец до него, преданно служил ее деду в Санкт-Петербурге при царе, она все поняла. Тогда ее охватило неимоверно сильное чувство признательности этому большому человеку. Его верность тронула ее. Глубоко. Она почувствовала, что может довериться ему, а это было то, что она ценила выше всего. Это чувство возникало у нее так редко… Доверие!

Могу ли я доверять Алексею?

Лида вздрогнула и подошла к узкому окну своего номера. Долго она вглядывалась в глубокое зимнее небо, в поблескивающие звезды и мерцающий свет окон готовящегося ко сну маленького городка Селянска. Снова она почувствовала, как этот русский пейзаж проникает в сердце, успокаивает его, напоминает ей что-то такое, что уже было там с самого рождения. Она любила эту страну, любила ее величественную измученную душу. Просто ступить на эту землю после долгих лет в Китае — одно это, казалось, удовлетворило некую потребность, которая сидела у нее глубоко внутри, хотя до этого она даже не догадывалась о ее существовании.

А Алексей, он тоже чувствовал это? Эту потребность? Лида не была уверена. Понимать его было трудно. Но она постепенно училась это делать, и, хотя ему казалось, что он надежно прячет свои мысли под маской безразличия (для чего Алексею и нужна была вся эта самодисциплина, которой Лида завидовала и которую в то же время презирала), она уже могла правильно прочитать едва заметное движение брови, игру желваков или легкое подергивание губ, когда его что-то забавляло.

Да, Алексей, не такой уж ты непостижимый, каким тебе хочется казаться. Я давно уже внутри тебя, вынюхиваю твои секреты, которые ты пытаешься скрыть. Может, отец у нас один, но матери разные. И я не так слепа, как ты думаешь. Тебе не понравилось, когда я сегодня поцеловала тебя в щеку, верно? Ты уже и не знал, как побыстрее убраться из моей комнаты. Как будто бы я тебя укусила. Тебе не нравится такая сестра? В этом все дело? Тебе бы хотелось чего-то другого? Во мне осталось слишком мало аристократической крови, зато появились повадки бродячей кошки, как, говорила моя мать?

Несмотря на то, что Лида и Алексей много лет жили в Китае в одном городе, они вращались в совершенно разных кругах и их дороги не пересекались. Только когда новый жених ввел ее мать, Валентину, в утонченный и блистающий мир высшего общества Цзюньчоу, Лида встретилась с Алексеем, Это произошло во французском ресторане, вспомнила она. И тогда брат показался ей высокомерным и холодным.

Хотя, когда ей нужна была его помощь, он всегда готов был помочь и делал это от всего сердца. После смерти ее матери, всего несколько месяцев назад, из письма, которое Валентина оставила ей, Лида узнала правду. Матерью Алексея была богатая графиня Серова, а отцом — датский инженер Йене Фриис. Сошлись они в Санкт- Петербурге, задолго до того, как Йене женился на Валентине. Алексей был поражен не меньше Лиды, когда узнал, что они родственники. Девушка знала, что это потрясло Серова, и сама испытала что-то подобное. До этого оба они считали себя единственными детьми, научились каждый по-своему справляться со своим одиночеством, но сейчас… Она представила себе его прямую спину, аккуратно причесанные каштановые волосы и сдержанную улыбку. Теперь у нее был брат. Человек, который стремился найти отца так же, как она.

Мысль о Фриисе, заточенном в одном из страшных сталинских лагерей, неожиданно отозвалась болью в горле. Она прислонилась лбом к замерзшему оконному стеклу, и резкое ощущение холода вернуло ее мысли из тех мест, о которых думать было тяжело. Она сконцентрировалась на завтрашнем дне. Станция. Еще один долгий день между Серовым и Попковым. Она поступила нехорошо там, в столовой, когда, чтобы придать силы казаку, заставила его вспомнить об Алексее.

«Попков, ты видишь его там, наверху? Он наблюдает за тобой».

Ее горячее дыхание вливалось ему в ухо.

«Ом хочет, чтобы ты проиграл. Он смеется, Попков, он смеется над тобой… Да, теперь ты победишь… Он ушел. Не смог смотреть, как ты побеждаешь».

Лида не могла допустить, чтобы казак проиграл. Он бы тогда опять ушел в запой на неделю. Напивался бы до беспамятства, отказывался бы ехать дальше, отказывался бы даже разговаривать. Такое уже случалось. Из его рта исходило бы только бессмысленное ворчание, а внутрь вливалась бы только водка.

Лида резко повернулась к кровати, на которой валялись две одинаковые кучки монет. Одну она всыпала в варежку и спрятала в свою дорожную сумку посреди других вещей, точно лиса, заготавливающая еду впрок, а вторую завернула в зеленую ткань, чтобы утром отдать Попкову. Утро. Еще один рассвет, который нужно пережить. Никогда она не чувствовала себя так одиноко, как в те минуты, когда просыпалась и понимала, что Чан Аньло не рядом с ней в кровати, что это только сон. Но завтра, может быть, они наконец уедут из этого постылого городишки. Она нетерпеливо постучала пальцем по оконному стеклу, словно хотела разбудить силы, которые находились за ним, и прошептала слова, которые произносила каждый вечер вот уже пять месяцев.

«Йене Фриис, я иду за тобой».

И, как всегда, в памяти всплыло предупреждение Чан Аньло: «Ты ступишь в открытую пасть дракона».

Железнодорожная станция Селянска находилась на его окраине, как какой-то придаток к городу. Билетная касса и прокуренный зал ожидания были выстроены из добротных сосновых досок, коричневая краска, которой они были выкрашены, уже начинала шелушиться и отваливаться длинными узкими полосками. Было морозно, и, когда Лида вышла на запруженную людьми платформу, от холодного ветра у нее онемели щеки. Взгляд ее метался от одного пассажира к другому в поисках новых лиц. Все семейные группки были знакомы девушке. Люди, закутанные в фуфайки, так внимательно всматривались в серебряные линии рельсов, как будто могли усилием воли заставить поезд появиться.

Незнакомцев Лидия заметила сразу. Шесть мужчин и одна женщина. Сердце у нее забилось учащенно, но она, проходя мимо, позволила себе всего лишь безразличный взгляд в их сторону. Тем не менее этого взгляда хватило, чтобы рассмотреть новичков до мелочей.

Что они делают здесь, в Селянске, на станции?

Трое новеньких мужчин выглядели вполне безобидно: один по виду — простой рабочий в грубых домотканых штанах и ботинках, но двое других в форме напоминали аппаратчиков. Они были ухоженными и разговаривали громко, а не вполголоса, как все остальные. Лиде до смерти надоело слышать осторожный шепот и видеть глаза, привычно опущенные в пол, чтобы никто не мог прочитать мысли и сообщить куда следует. Она улыбнулась, услышав смех мужчин.

— Чему радуешься? — Это был голос Алексея.

Он стоял в конце платформы, прислонившись к пустой железной бочке, и курил одну из своих зловонных черных сигарет. Она была рада, что он избавился от дорогого пальто, в котором приехал в Россию, и обзавелся грубым шерстяным. Оно доходило ему до лодыжек, воротник был порван, будто кто-то слишком сильно дернул за него в драке. И все-таки Лида иногда думала, что даже в одежде простого рабочего он смотрелся элегантно и внушал уважение и отчасти страх. В его глазах чувствовалась какая-то холодная уверенность, взгляд словно предупреждал: не приближаться. Но она-то была его сестрой и потому могла приближаться к нему настолько, насколько ей хотелось.

— Доброе утро, братец, — весело обронила она. — Надеюсь, сегодня мы, наконец, уедем из этой крысиной норы, — добавила девушка и забросила сумку на бочку.

На его лице появилась любезная улыбка.

— Доброе утро, сестра. Хорошо спала?

— Как сытый кот. А ты?

— Спасибо, очень хорошо.

Оба знали, что говорят неправду, но это не имело значения. Это было их обычное приветствие. Девушка огляделась по сторонам.

— Где Попков? Он уже должен прийти.

Алексей покачал головой. Он был в старой меховой шапке, которая подчеркивала его выпирающие лицевые кости. Лида вдруг поняла, насколько он похудел. Она посмотрела на впадины под его скулами и почувствовала неприятное стеснение в груди. Неужели у них настолько плохо с деньгами?

Он улыбнулся, не размыкая губ.

— Попков отправился добывать в дорогу еду.

Когда у них истощались запасы, казак превращался в главного добытчика. Лида порывалась помогать ему (у нее были ловкие пальцы, и опыт имелся), но Алексей не разрешал. Дело даже доходило до споров, но брат был непреклонен.

— Здесь не Китай, Лида. Если тебя поймают на воровстве — укради ты хоть пригоршню зерна, хоть пару яиц, — тебя отправят в трудовой лагерь, где ты и умрешь.

— Это если меня поймают.

— Нет. Слишком опасно.

Лидия отступала, пожав плечами, не желая признавать, что его предупреждение пугало ее. Она знала, каково это — сидеть за решеткой.

— Насчет поезда слышно что-нибудь? — спросила девушка.

— Все как обычно.

— «Может быть, сегодня, может быть, сегодня!» Этот начальник станции, похоже, других слов просто не знает.

— Будем надеяться, что на этот раз он окажется прав.

Она кивнула и взглянула на деревья, растущие с противоположной стороны путей. Эти промерзлые черные скелеты были скованы льдом. Потом она не спеша повернулась и, как будто случайно, снова посмотрела на попутчиков. Это стоило определенных усилий, но ей удалось сохранить безразличное выражение, когда она отыскала глазами новые лица. Двое мужчин и женщина. Мужчины в незнакомой ей форме, и оба держались очень уверенно, даже властно, из-за чего она старалась не смотреть им в глаза, хотя и заметила, что они поглядывают в ее сторону. Женщина стояла в паре шагов от них.

— Чего ты на них вытаращилась?

— Я не вытаращилась.

— Вытаращилась.

— Ничего подобного. Я просто любуюсь ее шубой.

— Любуйся чем-нибудь другим.

Лида с трудом оторвала глаза от длинных темных волос женщины, которые ниспадали мягкими прядями на воротник и покачивались, как аккуратное блестящее крыло, когда та поворачивала голову. Точно как у матери. К горлу Лиды вдруг подступил горький комок.

— Со спины она удивительно похожа на нее, — пробормотал Алексей, выдохнув в морозный воздух облачко белого пара.

— Похожа на кого?

Алексей какое-то время, не мигая, смотрел на сестру, но решил не развивать тему. Он затянулся сигаретой и бросил косой взгляд на мужчин в форме.

— Они точно знают, что поезд прибудет сегодня, иначе не пришли бы.

— Ты так думаешь?

— Я уверен. Поезд придет сегодня.

— Надеюсь, Попков поторопится. Я не хочу, чтобы он отстал.

Едва произнеся эти слова, она почувствовала, что совершила ошибку. Алексей зыркнул на нее, но смолчал. Девушка догадывалась, что брат был бы счастлив, если бы казак действительно остался здесь, в Селянске. Алексей снова бросил взгляд в сторону женщины.

— Интересно, кто она, — задумчиво пробормотал он. — Она в таком месте выглядит, как кол в поле.

Лида позволила себе взглянуть на незнакомку еще раз (теперь дольше и внимательнее), на серебристую шубку, которая сияла под бледными лучами унылого зимнего солнца. Отметила она и чуть сдвинутую набок модную шляпку, подобранную под цвет шубы, и мягкие, как лапки котенка, бледно-серые ботинки, и кремовый кашемировый шарфик на шее. Женщина выглядела так, будто гуляла по Невскому проспекту и каким-то чудом перенеслась в эту глухомань.

— Ее зовут Антонина, — быстро произнесла Лида.

Алексей удивленно посмотрел на сестру и спросил:

— А ты откуда знаешь?

— Я запоминаю то, что узнаю.

— Как же именно ты об этом узнала?

— Она сама сказала мне.

— Когда?

— Позавчера вечером. В гостиничном туалете.

Алексей потушил сигарету о подошву ботинка и глубоко вздохнул. Лида видела, что он напряженно думает, пытается понять, могла ли сестра в чем-то проколоться. Девушка коснулась пальцем его рукава.

— Все хорошо, брат. Ничего дурного я не сделала. И вообще вела себя очень осторожно. Я ничего ей не сказала.

— Что еще ты узнала об этой женщине?

Лида снова покосилась на волну темных волос и высокомерно приподнятый подбородок.

— Она — жена начальника лагеря.

Алексей внимательно рассматривал женщину. Жена начальника лагеря. Это уже интересно. Неудивительно, что радом с ней люди в форме.

Внезапно его охватило какое-то непонятное и беспочвенное предчувствие надежды. Он знал, что это совершенно бессмысленно и даже смешно, и все же не мог подавить в себе это чувство. Прошлым летом в Китае он не задумываясь вскочил в поезд с Лидией, и вместе они отправились на север, в сторону Владивостока, чтобы, проехав сотни миль, пересечь границу и попытаться найти отца, о котором ни он, ни она не слышали больше двенадцати лет. У Алексея на то имелось множество разных причин, но надежды на успех не было.

Сердцем он чувствовал, что поиски Йенса Фрииса обречены на провал, но Лиде об этом не обмолвился и словом. Советский Союз был слишком тяжелым и слишком крепко сжатым кулаком, чтобы надеяться на то, что удастся его разжать. К тому же их отец наверняка уже погиб. Мало кто выживал в нечеловеческих условиях этих страшных лагерей. Заключенные, как рабы, трудились в морозной Сибири, прокладывали дороги, строили железнодорожные магистрали, рыли каналы. Жизнь там представлялась тончайшим волоском, который мог в любую секунду оборваться. Уровень смертности был невообразимым.

И все же Алексей поехал. Почему?

Сколько ночей провел он без сна за время их долгого путешествия по России, выкуривая сигарету за сигаретой в каком-нибудь очередном клоповнике, называемом «гостиница»! Ему приходилось слушать соседский храп и еще менее приятные ночные звуки в советских общежитиях, когда он создавал все новые и новые прожекты — лишь для того, чтобы тут же от них отказываться. На самом деле он прекрасно понимал, что строить какие-то планы бесполезно. Какой в этом смысл, если все равно невозможно предугадать, что ждет тебя впереди?

Смысла в этом не было. Никакого. Но он был воспитан по-военному и потому просто не мог заставить свой разум не готовиться к будущему, точно также, как не мог не почувствовать прилив надежды при виде жены начальника лагеря. Он посмотрел на стоящую на платформе сестру. Она совершенно не понимала, что привлекает к себе взгляды. Завистливые взгляды. И не своим серовато-коричневым простеньким пальто или прямой молодой спиной. И даже не огненными волосами, которые она по его указанию спрятала под меховой шапкой, хотя пряди то и дело выбивались наружу, стоило ей только забыть о них.

Нет. Не из-за этого за ней следило множество глаз. Дело было в той безудержной энергии, которую она источала всем своим видом, энергии, которой все завидовали, которой всем так не хватало. В каждом повороте ее головы, в каждом взгляде было что-то неукротимое, необузданное. В какие бы безликие одежды он ни рядил ее, какие бы уродливые шапки ни нахлобучивал ей на голову, он был не в силах скрыть этого. Алексей закурил очередную сигарету и заметил, что Лида повернулась к нему и мягко, почти застенчиво улыбнулась.

Он знал, зачем отправился в это путешествие. Ему нужна была она.

«Осталось совсем немного».

Слова Алексея застали Лиду врасплох. Они садились в вагон. Когда им уже стало казаться, что очередной день прошел в напрасном ожидании, облако на горизонте сообщило о приближающемся поезде. Они вместе с толпой ринулись к двери вагона, но, несмотря на жуткую давку, большой казак с улыбкой оттеснил остальных пассажиров от ступенек, освобождая путь Лиде. Алексей протянул ей руку. Тогда- то он и произнес:

— Осталось совсем немного.

— Ох, сколько же на это времени ушло! — Когда она ухватилась за его руку, сердце ее дрогнуло.

— Просто с каждым днем мы становимся все ближе.

— Я знаю, Алексей, но от этого нам всем только лучше. Осталось совсем немного, и мы не свернем с пути.

Казалось, он на миг о чем-то задумался, но потом крепче сжал ее пальцы. И только тогда Лиде пришло в голову, что она могла неправильно его понять. Слова Алексея могли относиться не к ним, он мог иметь в виду, что они приближаются к лагерю. Когда она поняла, как ошиблась, ей вдруг сделалось страшно.

— Лида, — Алексей запрыгнул на подножку вагона и прикоснулся к ее плечу. — Я рад, что поехал с тобой.

Она повернулась и проронила:

— Я тоже рада.

Лида подбила покрывало под колени и уютно устроилась на своем месте между Алексеем и Попковым. Купе было забито людьми, но большинство их попутчиков дремали. Какой-то старик у двери громко сопел в усы.

— Вы из какой части России будете, девушка?

Это была пассажирка, сидевшая напротив, та самая соседка из гостиницы, чей храп она слышала у себя в номере. Полная женщина средних лет. На голове у нее был яркий платок в цветочек, туго затянутый под подбородком, из-за чего ее щеки надулись, как у хомяка.

Лиду этот вопрос обрадовал. Значит, часы тяжелой работы над собой не прошли даром. Она уже несколько месяцев разговаривала только по-русски и сейчас иногда замечала, что даже думает по-русски. Теперь она совсем не напрягалась, когда хотела что-то сказать, русские слова сами выскакивали из нее. Едва они пересекли границу с Китаем, Алексей и Попков наотрез отказались говорить с ней на каких-либо других языках, кроме русского.

Вначале девушка сердилась, жаловалась, ныла, но все было бесполезно. Алексей был непоколебим. Он до двенадцати лет жил в Санкт-Петербурге и даже потом, после большевистской революции, когда с семьей попал в Китай, по настоянию матери, графини Серовой, дома разговаривал только на родном языке. Эта речь текла из него, как черная нефть, и, хотя английским он владел не хуже любого эсквайра, ни разу с его уст не сорвалось по неосторожности ни одного иностранного слова.

Поначалу Лида проклинала его. На английском, на русском и даже на китайском.

— You bastard, Alexei, you’re enjoying this. Help me out here. [1]

— Нет.

— Damm уои. [2]

Наблюдая за ее мучениями, он лишь улыбался, чем доводил ее до бешенства. Сперва Лиде было очень тяжело — попросту не хватало слов, но сейчас, хоть признавать это было крайне неприятно, она понимала, что брат был прав, когда заставлял ее учить русский, буквально терзая ее. Схватывала она быстро и теперь с удовольствием разговаривала на том языке, которому ее мать отказалась ее учить.

— Russian? — говорила Валентина на чердаке их китайского дома, презрительно хмуря темные глаза, горевшие на ее красивом лице. — What good is Russian now? Russia is finished. Look how those murdering Bolsheviks destroy my poor country and strip it naked. I tell you, малышка, forget Russia. English is the language of the future. [3]

И мать встряхивала длинными шелковистыми волосами, как будто выбрасывая из головы все русские слова.

Но теперь в холодном вонючем вагоне поезда, тянущегося по бескрайним равнинам Северной России в сторону Фелянки, Лида вспомнила этот разговор, услышав вопрос сидящей напротив женщины.

— Вы из какой части России будете, девушка?

— Я из Смоленска, — солгала она и увидела, как женщина удовлетворенно кивнула. — Из Смоленска, — повторила она, наслаждаясь звучанием этих слов.

4

Китай, 1930

В пещере было холодно. Холодно настолько, что замерзло бы даже дыхание богов. Но пещера была слишком мала, чтобы разводить огонь. Чан Аньло неподвижно, как один из крошащихся серых валунов вокруг, сидел на корточках у входа. Ни единого шевеления. Ничего. Серое пятно на фоне однообразной серости зимнего неба. Но снаружи порошил снег, который под неожиданными порывами ветра то и дело вперемешку с пылью срывался с каменистых осыпей и вихрем проносился мимо пещеры, оседая на ресницах и рассекая до крови губы. Чан не замечал этого. У него за спиной по поросшим лишайником каменным уступам журчала вода. Этот негромкий предательский шепот был невыносимее холода.

«Будьте тверды духом».

Слова Мао Цзэдуна. Нового могущественного лидера, который встал во главе Коммунистической партии Китая.

Чан моргнул, чтобы сбить с ресниц лед, и тут же почувствовал кипящую где-то внутри злость. Сосредоточься. Он заставил свой разум сконцентрироваться на том, что должно было сейчас произойти. Пусть поганые псы из Националистической армии Чан Кайши узнают, что он им приготовил, что ждет их внизу, в долине на железнодорожных путях. Точно аллигатор, дожидающийся жертву в водах великой реки Янцзы. Невидимый. Неслышимый. Пока его зубы не вопьются в добычу и не разорвут ее на куски.

Чан пошевелился. Всего лишь легчайшее движение руки в перчатке, но этого хватило, чтобы из глубины пещеры, которую пробили в камне ветер и дождь, показалась другая фигура.

Этот человек, как и сам Чан, был в большой шапке и стеганом ватнике, таком толстом, что различить под ним очертания тела было невозможно. Лишь тихий голос указал на то, что рядом с ним женщина. Она присела рядом с Чаном, движения ее были мягкими, словно течение воды.

— Они едут? — прошептала она.

— Снежные заносы в долине задержат поезд. Но они приедут.

— Это точно?

— Будь тверда духом, — повторил Чан слова своего вождя.

Внимательными черными глазами он обвел расстилавшийся перед ним горный ландшафт. Китай суров. Особенно для тех, кто вынужден бороться за жизнь здесь, в этом безлесом краю, где безжалостные сибирские ветра сдувают с поверхности всю почву, подобно ногтям, сдирающим с кожи грязь. И все же было в этом месте что- то такое, что трогало его задушу, что-то могучее, бросающее вызов. Горы — символ покоя и уравновешенности.

Здесь не было тех влажных теплых ветров, к которым он привык за последние несколько месяцев, живя в южных провинциях Хунань и Цзянси, откуда пошло коммунистическое движение. Там, в личном убежище Мао Цзэдуна, неподалеку от Наньчана, воздух был наполнен липкой сладостью, от которой у Чана мутилось в голове. Это ощущалось везде: в рисовых полях, на террасах, в тренировочных лагерях. Это был запах разложения. Гниения человека, обезумевшего от власти.

Чан никому не говорил о том, что почувствовал этот приторный аромат, не поделился ни с кем из своих братьев-коммунистов ощущением того, что что-то было не так в самом сердце их движения. Все они, включая Чана, были готовы бороться с националистами из правящей партии Чан Кайши, были готовы умереть за то, во что верили, и все же… Чан резко глотнул воздух. Его друг, Ли Та-чао, до конца был отдан идее и погиб. Чан сплюнул на голые камни. Ли предали. Его и еще шестьдесят человек задушили в самом центре Пекина. Однако Чан не мог указать на что-то конкретное и сказать: «Вот откуда идет гнилостный запах тления». Он просто ощущал какое-то смутное волнение. Холодный пронизывающий ветер, который наполнял его тревогой.

Конечно же, ни о чем таком он не мог сказать Куань. Он повернулся к ней и окинул внимательным взглядом ее напряженное молодое лицо с прямыми бровями и широкими угловатыми скулами. Это лицо нельзя было назвать хорошеньким, но в нем чувствовались сила и целеустремленность, что для Чана было важнее. А когда она улыбалась (что случалось нечасто), ее как будто покидал какой-то темный демон, и тогда внутри нее загорался свет яркий, как утреннее солнце.

— Куань, — негромко произнес он, — ты когда-нибудь задумываешься о тех жизнях, которые мы отнимаем, когда совершаем такие поступки? О родительском горе? О женах и детях, сердца которых разорвутся, когда весть постучится к ним в дверь?

Она сидела рядом с ним, плечом к плечу, поэтому он почувствовал, как она вздрогнула, когда быстро повернулась к нему лицом. Ее мягкие щеки раскраснелись от холода. Однако дрожь ее была вызвана не страхом. Он чувствовал это, глядя ей в глаза, слыша ее быстрое легкое дыхание. Эта дрожь была вызвана возбуждением.

— Нет, мой друг, никогда, — ответила она. — Ведь это ты, Чан Аньло, разработал эту операцию и привел нас сюда. Мы пошли за тобой, так неужели ты… — Она осеклась, не решаясь произнести вслух то, о чем подумала.

— Нет. Я не собираюсь менять план.

— Хорошо. Такты говоришь, поезд будет?

— Да. Скоро. И эти националисты, эти проклятые пожиратели навоза заслуживают смерти. Они убивают наших братьев, не задумываясь.

Она решительно кивнула. В серый воздух белым облачком поднялось ее дыхание.

— Мы на войне, — сказал Чан, снова опустив глаза на пистолет, висевший у него на ремне. — А на войне люди умирают.

— Да, и мы победим на этой войне, чтобы коммунизм принес справедливость и равенство всему китайскому народу.

Сидя на каком-то Богом забытом промерзшем горном уступе, Куань улыбнулась Чану, и он почувствовал, как тепло разлилось по краешку холодной черной пустоты, которая зияла у него внутри, где- то рядом с сердцем.

— Да здравствует наш великий и мудрый вождь Мао, — торопливо произнесла Куань.

— Да здравствует наш вождь, — эхом отозвался Чан.

В этих четырех словах не было уверенности. Даже он сам услышал, как слабо они прозвучали, почувствовал червоточину, и все же глаза Куань убежденно сверкнули. Ее маленькие аккуратные уши не расслышали его сомнений.

Чан поднялся и медленно и глубоко вздохнул, успокаивая учащенно забившееся сердце. Прямо перед ним скала резко уходила вниз, образуя узкое ущелье, с противоположной стороны которого вздымалась такая же голая безликая громадина. Вокруг не было ни деревни, ни колеи от повозки, ни даже следа дикого козла. Лишь сплошные, лишенные всякой растительности камни в коконах льда да два серебристых металлических рельса, которые змеились по дну ущелья. Железнодорожный путь.

На какой-то миг он позволил себе задуматься о том, сколько жизней здесь было погублено, сколько камнепадов обрушилось на головы тех, кто прокладывал эту дорогу, обагряя рельсы кровью. Фань-цуй, иностранные дьяволы, динамитом пробили путь в скалах. Они пришли издалека и истоптали всю китайскую землю. Они проложили свои железные дороги, не прислушиваясь к голосу самой природы. Их огромные слоновьи уши были глухи к ярости горных духов.

Сначала европейские военные кители прошли маршем, точно полчища саранчи, разграбив богатства, но потом на смену им пришла Национальная Народная армия этого надутого павлина Чан Кайши. Он отбирал все у людей Китая, даже зеленую траву в полях и молодые побеги риса. И сердце Чан Аньло разрывалось на части, когда он думал о Гоминьдане и об этом великом и прекрасном Среднем Царстве.

— Куань, — сказал он, чувствуя на губах лед, — свяжись с Ло, потом с Ваном. Передай: пусть закладывают заряд.

Девушка сняла тяжелую сумку цвета хаки с плеча, поставила перед собой и, расстегнув застежки, принялась со знанием дела крутить диск с цифрами. Когда-то Куань училась на юриста в Пекине, но теперь была военным связистом. В ее обязанности входило поддерживать постоянную связь между участниками их коммунистической группы. Работала она четко, без суеты, и это нравилось Чану. С ней ему было легко. Он доверял ей. Единственной ее слабостью был недостаток выносливости, что особенно проявлялось тут, в горах.

Когда она стала что-то говорить в микрофон, он закрыл глаза и очистил разум. Чан повернулся на север, лицом к ветру, дующему из Сибири, и вдохнул полной грудью, чтобы почувствовать его ледяные зубы у себя в легких.

Там ли она? Его девушка-лиса. Где-то по ту сторону границы, в неведомой земле.

Сможет ли он почувствовать ее в этом русском ветре? Уловить ее запах? Услышать звонкий колокольчик ее смеха?

Он не хотел произносить ее имя. Даже про себя. Потому что боялся: если сделает это, пусть даже шепотом, это станет предательством по отношению к ней, обрушит силы мщения на ее огненно-рыжую голову. Она кое-что украла у богов, и они ей этого не простили.

— Время, — коротко произнес он, заставив Куань вздрогнуть.

— Сейчас? — спросила она.

— Сейчас.

Она принялась быстро подтягивать ремешки на брезентовой сумке, но к тому времени, когда ее замерзшие пальцы справились с этим, Чан уже быстро спускался вниз по склону.

Смерть. Она преследовала его. Или это он преследовал ее?

Вокруг него лежали тела, разорванные на куски. Руки, ноги, части туловищ, скалящиеся окровавленными кусками ребер, — это еще не остывшее месиво из костей и плоти начало привлекать воронье. Голова какого-то молодого человека с залитыми кровью черными волосами и черной дырой на месте одной глазницы лежала в десяти метрах от места взрыва на большом камне и пялилась прямо на Чана единственным глазом. Одна голова, без тела. Чан почувствовал, как смерть коснулась его сердца пальцем, и содрогнулся. Он развернулся и двинулся прочь от исковерканных рельсов. Под его полотнами хрустели осколки стекла.

Первый и последний вагоны поезда были уничтожены одновременными взрывами. Они превратились в нагромождение кусков металла и дерева. Тела были разбросаны вокруг на мерзлой земле, как приманка для волков. Обходя место бойни. Чаи заставил свое сердце окаменеть, заставил себя не слышать крики выживших, напомнив, что эти люди были его врагами, едущими на юг с единственной целью — убивать коммунистов, лишить Мао его Красной армии. Но где-то глубоко, в каком-то недосягаемом уголке, его сердце обливалось кровью.

— Эй, ты! — Он обратился к молоденькому солдату в серой форме и красной повязке китайских коммунистических сил на рукаве, который вытаскивал из-под обломков истекающего кровью человека. Раненый, судя по знакам отличия, был капитаном Националистической армии. Взрывом ему разорвало живот, бедняга пытался удержать руками окровавленные внутренности, но его кишки выскальзывали из-под ладоней и вываливались наружу. Когда молодой коммунист потянул его, они начали разматываться, но капитан не кричал. — Эй, ты! — повторил Чаи. — Прекрати. Ты знаешь приказ.

Солдатик кивнул. Он выглядел так, будто его сейчас стошнит.

— С нами идут только те, кто может передвигаться. Остальные…

Солдатик медленно, будто с неохотой, снял со спины винтовку. Несмотря на ледяной мороз, на лбу его выступили капли пота. У него было грубоватое лицо и широкие крестьянские ладони. Видимо, этот сын фермера впервые в жизни покинул отчий дом и сразу угодил сюда.

Чан вспомнил, как сам первый раз убил человека, но это было давно, и сейчас сердце его не дрогнуло.

Солдат приставил приклад винтовки к плечу, в точности так, как его учили, но у него дрожали руки. Человек на земле не стал просить пощады. Он закрыл глаза и прислушался к ветру и к последним, как он знал, ударам своего сердца. Резким движением Чан вытащил пистолет, приставил его к виску капитана и нажал на спусковой крючок. Тело дернулось. На какую-то долю секунды Чан склонил голову и вверил душу умершего его предкам.

Смерть. Она преследовала его.

Огромный паровоз, тащивший состав, съехал носом вперед с колеи, но каким-то чудом не перевернулся. Грузовой вагон, прицепленный к нему, торчал над ним под немыслимым углом, но весь его груз составлял двадцать длинных деревянных ящиков, четыре из которых во время взрыва раскололись. Когда Чан увидел их содержимое, сердце его забилось учащенно. Он запрыгнул в вагон и, упираясь ногой в пол, по-хозяйски положил руку на один из открывшихся ящиков.

— Ло. — позвал он.

Ло Вэнь-най, молодой командир небольшого штурмового отряда, с трудом вскарабкался в вагон следом за Чаном — сказывалась медленно заживающая нулевая рапа в бедре, — но когда он увидел, что вез поезд, на его широком лице появилась радостная улыбка.

— Чан, дружище, да ты для нас целое сокровище нашел!

— Винтовки, — кивнул Чан.

На такое везение он даже не рассчитывал. Когда об их добыче станет известно на юге, в Шанхае, где располагается штаб партии, их командир Чоу Энь-лай будет рад. Он передаст винтовки туда, где они нужнее всего, — в военные тренировочные лагеря, в руки рьяных молодых людей, которые приходят сражаться за коммунистическую идею. Чоу Энь-лай возгордится и выпустит острые когти, как будто это он сам захватил добычу. Этот успех укрепит поддержку мао-цзы, — волосатых». [4]

Мао-цзы. Слова застряли в горле Чана. Это европейские коммунисты, контролировавшие денежные потоки, за счет которых существовала Коммунистическая партия Китая. Здесь их представителями были немец по имени Герхарт Айслер и поляк, известный как Рыльский, но оба они — всего лишь ставленники Москвы. Оттуда в действительности поступали деньги, и там была сосредоточена истинная власть.

Но этот поезд из России вез бойцов и оружие для и без того бесчисленной армии Гоминьдана, заклятых врагов китайских коммунистов. И это не укладывалось в голове Чана, с какой стороны он ни подходил. Это было просто бессмысленно, как если бы кобель полез на гусыню. Чан нахмурился, почувствовав беспокойство, но радость его товарища ничто не могло омрачить.

— Винтовки! — воскликнул Л о. Он вытащил из ящика одну и нежно провел по ней рукой, как будто гладил женское бедро. — Прекрасные смазанные маленькие шлюшки. И их тут сотни.

— Этой зимой, — улыбнулся Чан другу, — учебные лагеря в Ху-нане будут забиты оружием, как животы ту-хао [5]— рисом.

— Вот Чоу Энь-лай обрадуется! Да и нам хуже не будет, если мы ему такой урожай соберем.

Чан кивнул, но мыслями он уже был далеко.

— Чоу Энь-лай — гений, — верноподданнически добавил Ло. — Ведь это он мудро руководит нашей Красной армией. — Он поднял винтовку и посмотрел в прицел. — А ведь ты встречался с ним, верно, Чан?

— Да. Мне выпала такая честь. В Шанхае, когда я работал в разведке.

— Расскажи, какой он, этот великий человек.

Чан знал, что Ло ждет от него восторженных похвал, но для руководителя партийного штаба в Шанхае таких слов не находил.

— Он как шелковая перчатка, — неожиданно для себя пробормотал он, — которая легко наползает тебе на кожу и крепко держит в своих объятиях. У него худое красивое лицо, и он носит очки, за которыми скрывает свои… умные глаза.

Раболепные глаза. Раболепные, хотя и безжалостные. Этот человек был из тех людей, которые готовы на все — в прямом смысле на все, на любое унижение и на любую жестокость, — чтобы угодить своим хозяевам. А его хозяева находились в Москве. Но ничего этого Чан не сказал.

Вместо этого он добавил:

— Он похож на тебя, Ло. У него огромный, как у бегемота, рот, и он очень любит болтать. Его выступления длятся часами. — Он ударил кулаком по одному из ящиков. — Но давай грузить это, пока.

Неожиданный взрыв заглушил его слова. От гулкого грохота стены вагона сотряслись. Взрыв раздался где-то совсем радом, и мужчины среагировали немедленно — выпрыгнули из вагона с пистолета — ми в руках. Но как только они оказались на скользкой обледеневшей земле, оба замерли, потому что прямо передними на камнях, подобно беспомощной, перевернутой на спину черепахе, лежал большой металлический сейф. Его двери секунду назад были взорваны, и теперь вокруг сейфа, взволнованно переговариваясь, толпились бойцы из отряда Ло.

— Ван! — гаркнул Ло своему заместителю. — Что, во имя синей обезьяньей задницы, вы тут творите?

Ван был коренастым молодым человеком с густыми бровями и короткой бычьей шеей, вытянутой вперед так, будто юноша в любую секунду готов ринуться в бой. Он отделился от толпы и подошел к командиру, держа в руке какие-то бумаги.

— Сейф выпал вон из того вагона. — Он указал на груду искореженного металла.

Этот вагон принял на себя первый взрыв, который и остановил весь состав. Слетев с рельсов, вагон покатился, разбрасывая содержимое (включая людей — офицеров в форме), пока не замер на камнях бесформенной грудой, похоронив под собой все, что осталось внутри.

Ван почтительно протянул командиру бумаги, при этом глаза его сверкали от радости.

— Я позволил себе открыть сейф.

Чан Аньло принял из руки солдата бумаги. Он прочитал то, что было написано на первой странице, и неожиданно мир вокруг него словно бы замедлил движение. Солдаты строили пленных в колонны, но двигались люди так, будто на ногах у них были свинцовые сапоги. Боковым зрением Чан замечал каждый их шаг, но они казались ему плавающими где-то в стороне размытыми пятнами. Пальцы его крепко вцепились в бумаги.

— Ты был прав, — проворчал Ло Вэнь-цай. — Они действительно везли документы.

Чан кивнул. Мягко, как горный леопард, он сделал шаг вперед и сжал в кулаке лацканы куртки Вана. Глаза заместителя командира расширились, и он втянул голову в плечи.

— Ты читал это? — спросил Чан.

— Нет, господин.

— Клянешься? Словом предков? — Куртка готова была разорваться.

— Клянусь!

Один удар сердца. И все. Нож скользнет по горлу Вана. Он видел это в черных глазах Чана.

— Я не умею читать, — прошептал солдат чуть слышно. — Я неграмотный.

Еще два удара сердца. Чан кивнул и оттолкнул солдата.

— Твои разведданные были верны, — негромко произнес Ло. — Этот поезд вез националистам не только живую силу. — Грубым указательным пальцем он ткнул в сторону открытого сейфа. — Смотри.

Чан двинулся по каменистой земле, не замечая разорванных и изувеченных тел, которые лежали у него на пути. В глубине металлической коробки, достаточно прочной, чтобы ее содержимое не пострадало от взрыва, пусть даже сорвавшего двери, лежали три мешка. Он запустил руки в сейф и с трудом поднял один из них. На нем темно-коричневой краской были напечатаны несколько слов русскими буквами.

Чан тряхнул мешок и услышал металлический звон. Ему не нужно было заглядывать внутрь, чтобы понять, что там. В мешке было чистое русское золото.

5

— Расскажи, Алексей, что ты помнишь?

Лидия постаралась произнести это так, чтобы голос ее не выдал, но это было сложно. Поезд остановился. Странно и тревожно было стоять здесь рядом со своим братом — в незнакомом месте, под темным и беззвездным русским небом. Но это было лучше, чем часами сидеть в битком набитом купе. Чувство новизны от путешествий на поезде давным-давно исчезло. Волнение и ощущение открытия чего- то неизведанного, которые охватили девушку поначалу, были похоронены под горой бесконечных задержек и разочарований. Хотя нет, это было не разочарование. Лида тряхнула головой и натянула шапку на самые уши, чтобы защититься от безжалостного колючего мороза. Это не помогло. Топнув несколько раз по промерзшему гравию, она отметила слабый прилив крови к пальцам на ногах.

Нет, не разочарование. Это неправильное слово. Покопавшись в памяти, она выудила из своего русского словаря другое — «досада». Вот! Это точнее. Досада. К такому она еще не привыкла.

— А я все думал, когда же ты спросишь, — спокойно произнес Алексей. — Долго же ты размышляла.

Было в его тоне что-то неестественное, как будто слова его имели двойной смысл.

— Я спрашиваю сейчас, — сказала она. — Что ты помнишь?

В темноте она не могла различить выражение его лица, но ощутила какое-то напряжение в том, как он пожал плечами. Словно на них висел какой-то груз. Что-то такое, от чего он хотел избавиться. Может быть, она и есть этот груз? Может быть, это ее присутствие тяготит и раздражает его, причиняя боль?

Вокруг царил полный мрак. Лида не знала, то ли горы нависали над ними, то ли впереди расстилалась широкая равнина. Откуда-то доносилось журчание небольшой реки. Кроме них еще несколько пассажиров вышли из вагона, чтобы размять ноги, пока состав пополнял запасы воды, но слов их нельзя было разобрать. Когда налетел очередной порыв ветра, Лида поежилась, наклонила голову и вдруг заметила, что затянутые в перчатки руки Алексея то сжимаются, то разжимаются. Спрашивая о том, что он помнил, она не уточнила, какие воспоминания Серова ее интересуют, но в этом не было надобности. Они оба знали. Однако сейчас, когда она смотрела на руки брата, ей впервые пришло в голову, что, возможно, ему не хочется делиться историями о Иенсе Фриисе. По крайней мере с ней.

Может быть, память об отце хранилась в таком месте его души, куда не было доступа посторонним?

Девушка ждала ответа. Было слышно, как перекрикиваются железнодорожные рабочие, копошащиеся у металлической водонапорной башни на тонких паучьих ногах. Высоко над головами на проводе раскачивалась лампа, из-за чего у ног сестры и брата скользили призрачные тени. Лида осторожно переступала с ноги на ногу, чтобы не наступать на тени. Хлопья угольной сажи опускались на ее кожу, мягкие, словно черные крылышки мотыльков. Или это были ночные духи, те самые, о которых предупреждал ее Чан?

— Мы путешествуем вместе, — сказала она, — уже несколько месяцев, но ни разу не говорили о Иенсе Фриисе. Не делились памятью о нем. Даже когда три недели торчали в Омске.

— Да, — согласился Алексей. — Даже тогда.

— Я не… — Она запнулась, не зная, как объяснить. — Я не была готова.

Молчание. Паровоз вздохнул, раздувая бока, и выпустил в воздух горячее дыхание. Лида смахнула хлопья сажи с лица, и тут из темноты долетел непривычно мягкий голос Алексея:

— Потому что еще плохо говорила по-русски?

— Да, — солгала она.

— Я так и думал.

— Расскажи сейчас.

Он набрал полную грудь воздуха, будто собирался нырнуть. Что же его так страшило? Какого опасного течения из прошлого он боялся? Рукой в перчатке Лида легонько погладила его по рукаву, и в тот самый миг на этом клочке грязи посреди этой земли, которая была им одновременно родной и чужой, она вдруг поняла, что никогда еще не ощущала такой близости к брату. Когда ее перчатка прикоснулась к его рукаву, девушке показалось, словно что-то расплавилось и накрепко соединило их. Она даже слегка удивилась, когда поняла, что может оторвать от него руку без всякого усилия.

— Он приходил к нам, — негромко заговорил Алексей. — Йене Фриис. В Санкт-Петербурге. Я и мать жили с ее мужем, графом Серовым, которого я всегда считал своим отцом, в большом доме с длинной, посыпанной гравием подъездной дорогой. Я, дожидаясь Иенса, шел в салон на верхнем этаже, садился у окна и начинал высматривать его. Дорогу лучше всего было видно оттуда.

— Он часто приходил?

— Каждую субботу, днем. Я никогда не спрашивал, почему он бывал у нас так часто или почему так любил возиться со мной. Иногда он приносил мне подарки.

— А какие?

— О, разные. — Он слабо махнул рукой в морозном воздухе. — Иногда марки для моего кляссера, иногда сборные модели.

— Модели чего?

— Кораблей. Например, шхуны, которая должна была плыть на Дальний Восток. Но иногда он завязывал мне глаза, поворачивал меня несколько раз, а потом дарил книги.

— Какие книги?

— Поэзию. Он любил Пушкина. Или русские сказки. Он родом из Дании, но очень хотел, чтобы я знал русскую литературу.

Она кивнула.

— И вот, когда мама говорила, что должен прийти Иене Фриис, — продолжил Алексей, на удивление тепло, — я бежал к окну и прятался там, чтобы, когда он подойдет поближе, вскочить и замахать ему. — Брат смущенно усмехнулся. — Подумаешь, просто маленький мальчик в одном из тридцати с лишним окон.

— И он замечал тебя?

— Да, всегда. Он снимал шляпу и махал ею с таким радостным видом, что мне хотелось смеяться.

— Он приезжал в карете?

— Иногда да, но чаще он ездил верхом на лошади.

Лошадь.

Неизвестно откуда в голове Лиды вдруг возникло воспоминание, оно как будто просочилось туда сквозь тонкие кости черепа. Лошадь. Прекрасная гнедая лошадь, которая ходила, высоко поднимая ноги. У нее была черная грива, за которую Лида так любила держаться своими короткими пальчиками. Лошадь, от которой пахло прогорклым маслом и сладким овсом. Лошадь, которую звали…

— Герой, — пробормотала она.

Лицо Алексея неожиданно оказалось совсем рядом. Лида даже почувствовала запах табака.

— Ты тоже помнишь Героя?

— Да, — шепнула она. — Мне очень нравились его уши.

— Уши?

— Как прядал ими или настораживал, когда чему-то радовался. Или прижимал, когда сердился. Мне они казались такими выразительными, прямо волшебными, что я не могла глаз от них оторвать. Мне самой хотелось иметь такие же.

Она скорее не увидела, а почувствовала, что Алексей улыбнулся.

— Йене катал меня на нем. Садился в седло и усаживал меня перед собой, а я цеплялся за гриву Героя, как обезьяна. А позже, когда я подрос и мне купили пони, мы выезжали с ним вдвоем на прогулку.

Лида негромко вздохнула.

— Сначала мы ездили по набережной Невы, — Алексей обращался к Лиде, но она не сомневалась, что в тот миг мыслями он был где-то далеко, — а потом легким галопом уезжали в лес.

Мы. Всегда это мы.

— Мы тогда много смеялись. Мне больше всего нравились наши прогулки осенью, когда листья на деревьях становились такими ярко-желтыми и красными, что казалось, будто они горят огнем. Это продолжалось до тех пор, пока однажды (мне тогда было лет семь) он не поставил меня перед собой, как маленького солдатика, и не сказал, что больше не сможет приезжать ко мне каждую субботу…

Алексей надолго замолчал. Лида вслушалась в затянувшуюся тишину. Они оба знали причину того, что привычки Иенса изменились. Но Алексей назвал ее.

— Очевидно, тогда он сошелся с твоей матерью, Валентиной. Понятно, что он должен был прекратить видеться с моей.

— И после этого ты его не видел?

— Нет. Я потерял его на целый год и не догадывался, почему это произошло. Я слышал, как он ссорился с матерью, поэтому долго винил во всем ее. Но потом он снова стал возвращаться, без предупреждения.

Лида изумленно уставилась на него.

— Не удивляйся, — сказал Алексей. — Это случалось нечасто. Он приезжал на дни рождения или на Рождество, покататься на санях. Иногда мы ненадолго выезжали верхом в лес. Это и все.

— А как ты обращался к нему?

— Дядя. Дядя Йене.

Лида промолчала.

— Он учил меня брать препятствия на лошади. Сначала прыгать через сучья на земле в лесу. Этому я быстро научился. Но потом стал ставить мне задачи потруднее: заборы и ручьи. — Алексей поднял голову, и Лида увидела, как дернулся его кадык. — Он всегда смеялся, когда я падал, и иногда… — Алексей грустно улыбнулся. — Я, бывало, специально выпадал из седла ради того, чтобы услышать его смех.

Лида представила их себе. Мальчик. Горящие от возбуждения зеленые глаза. Его рыжий отец, едущий впереди на гнедой лошади. Солнце, низко склонившееся над горизонтом, выкрасившее их обоих в золото. Яркий ковер из желтых и красных листьев под копытами животных.

Ей показалось, что сердце сейчас не выдержит и лопнет от зависти.

В вагоне было холодно. Поезд тянулся сквозь ночную мглу. Почти все десять пассажиров их купе спали, склонив головы набок. Лида сидела, накрыв ноги теплым платком, рядом с Алексеем, спина которого была выпрямлена даже во сне. И время от времени ее истощенный разум порождал неожиданные образы. Она слышала биение сердца паровоза в каждом повороте колес, но за черным окном, как ей казалось, всякая жизнь, всякое существование прекратилось. Лида закрыла глаза. Не потому, что ей хотелось спать, а потому, что было невыносимо наблюдать за этим небытием. Оно ее угнетало. Оно стучало в окна, просачивалось сквозь щели и клубилось у ее ног.

Сон не шел к ней. Ее слишком сильно раздражала гнетущая мрачность поезда, то, как он останавливался, а потом начинал двигаться без видимых причин. Часы полной темноты тянулись мучительно медленно. Но как только глаза ее закрылись, на внутренней стороне век вспыхнули яркие картинки. Она увидела Чан Аньло. Вот он внимательно наблюдает, как она сшивает ему кожу на ноге, после того как на него напала собака. Вот он больной, в Цзюньчоу, лежа в кровати, ошеломленно глядит на нее, когда она, чтобы поднять ему настроение, принесла белого кролика. Все те же глаза, то они черны от гнева… то светятся от любви. Они впечатались в ее разум, они не покидали ее.

На что они смотрят сейчас? На кого?

Лида распахнула глаза.

— Кошмары?

Это был голос женщины из гостиницы. Что ей нужно? Сейчас Лиде меньше всего хотелось с кем-то разговаривать. Глаза попутчицы, наверное когда-то голубые, сейчас были бесцветными, как водопроводная вода. Они с ленивым интересом были устремлены на Лиду. Кажется, эта толстуха была единственной, кто не спал. Мужчина слева от нее расстегнул шубу, и женщина, воспользовавшись случаем, набросила себе на ноги часть подола, чтобы согреться.

Лиде это понравилось.

— Нет, — сказала она. — Нет, это не кошмары.

— Скука?

— Что-то вроде того.

Женщина прикрыла глаза и какое-то время молчала. Лида было решила, что на этом их разговор закончился, но она ошиблась.

— А твой друг, он кто?

— Почему вы спрашиваете?

Женщина открыла рот и медленно, сладострастно облизала губы, едва касаясь их языком.

— Ищу мужика.

— Ему это неинтересно.

— Ему неинтересна ты? Или я?

— Он — мой брат.

— Ха! Я не о длинноногом красавчике, дурочка. Он слишком молод для меня. Я о втором.

Попков? Эту женщину привлек Попков?

Лида наклонилась вперед и ткнула твердым пальцем в накрытое полой шубы колено попутчицы.

— Держитесь подальше от обоих.

— Зачем тебе двое-то? — Соседка по купе рассмеялась. — Не будь такой жадной. — Внезапно собеседница посмотрела на Лиду так, что той стало не по себе. — А ты, малышка, — добавила женщина, — из Смоленска не больше, чем я из… — она замолчала, показав кончик толстого розового языка, — Китая.

Лида подалась назад, сердце ее бешено колотилось. Как она догадалась?

Лида вспомнила, как Алексей говорил ей, мол, здесь, в этой советской стране люди узнают твои секреты раньше тебя самого. Неопределенно пожав плечами, будто этот разговор стал ей неинтересен, девушка сняла с колен шерстяной платок, неторопливо сложила его и встала, чтобы положить на верхнюю багажную полку. Потом, не глядя на попутчицу, открыла дверь купе и вышла в темный коридор.

Я дышу, любовь моя. Я все еще дышу.

6

В коридоре вагона было еще холоднее, чем в купе. Закрыв за собой дверь, Лида посмотрела по сторонам и облегченно вздохнула, не обнаружив никого мучающегося бессонницей или решившего размять затекшие ноги. Только запах трубочного табака указывал на то, что кто-то выходил сюда не так давно. Коридор был коричневым. Казалось, что находишься внутри какой-то длинной коричневой трубы с одним-единственным тусклым фонарем, привешенным высоко на стене. Лиде нравилась полутьма. Она успокаивала. В полутьме ей лучше думалось.

Поезд подрагивал в такт монотонному перестуку колес. Лида прислонилась лбом к холодному стеклу, но не увидела снаружи ничего, кроме самой ночи, укрытой толстым черным одеялом. Там не было ничего, ни огней, ни городов, ни деревень. Только бесконечные замершие леса и снег.

Как они умудрились проложить здесь железную дорогу? Масштабы России, как и масштабы Китая, поражали ее. Напрасно она пыталась как-то втиснуть в голову эти размеры. Вместо этого она научилась сосредотачивать внимание на небольших вещах. В этом она преуспела и стала замечать то, что другие обычно не видят. Например, отблеск солнца на карманных часах, или торчащий из кармана уголок бумажника, или золотую трубочку губной помады, на какую- то секунду оставленную без присмотра на прилавке магазина. Лида улыбнулась. Да, в этом она была хороша.

Вдруг взгляд ее, доселе блуждавший по ночному ландшафту за окном, сфокусировался на собственном отражении в стекле. Лида скривилась. Ее шапка в самом деле была жуткой, в этой коричневой шерстяной штуковине с широким верхом она была похожа на павиана. Лида была рада, что Чана Аньло сейчас нет рядом и он не видит ее такой. Она вздохнула и услышала, как ее страхи хрустят в ее дыхании подобно крошкам печенья. Ей было семнадцать. Ему — девятнадцать, почти двадцать. Может ли человек ждать вечно? Этого она не знала. Его она любила страстно, в этом она была уверена, и все же… От собственных мыслей на щеках у нее проступил румянец. Как долго мужчина может обходиться без женщины? Месяц? Год? Десять лет?

В том, что, если понадобится, она может ждать его всю жизнь, Лида не сомневалась. Не это ли делал ее отец? Год за годом ждал в трудовом лагере ее мать.

Вдруг Лида сдернула шапку и встряхнула головой так, что огненные волны волос взлетели в воздух и опали на плечи, обрамляя лицо. От этого в ней появилось что-то дикое, и у Лидии сделалось легче на душе. Кто-то однажды назвал ее львицей. Лида согнула пальцы и провела ногтями по окну, оставив тонкие следы на туманном пятне, которым осело на стекла ее дыхание.

Это было перед самым рассветом. Лида наблюдала, как в густой темноте, накрывшей Северную Россию, черной, как уголь, который добывают из ее недр, зарождается свет. Ночь начала превращаться в бледную прозрачную серость. Проявились скованные морозом остовы деревьев. Мир снова становился реальным.

Лида прошла по темному коридору в хвост вагона, где находился крошечный туалет. Рядом с ним уже выстроилась очередь из трех человек. В отличие от китайцев русские прекрасно себя чувствуют в очередях, она давно это заметила. Прислонившись к деревянной обшивке и почувствовав, как беспрерывное вращение железных колес эхом проходит через все ее кости, Лида снова вернулась мыслями к попутчице, которая спрашивала, откуда она. Что-то в ней настораживало Лиду. Неожиданно раздался негромкий звук быстрых и легких шагов, приближающихся к туалету. К этому времени Лида уже была второй в очереди. Не то чтобы ей сильно хотелось воспользоваться этими тесными «удобствами», она просто не стремилась возвращаться в купе. Шаги замерли. Лида обернулась и, к своему изумлению, увидела у себя за спиной еще четырех женщин и ребенка (и когда только они успели прийти?). Все терпеливо ждали. По виду стоявшие были крестьянками: на это указывали платки и шали на головах и широкие узловатые кисти рук, привычных к работе на полях. По их замкнутым лицам невозможно было определить, о чем они думали. Ребенок, совсем маленький мальчик в шапке, сосал палец и тихонько попискивал, как мышонок, не обращаясь ни к кому конкретному. За ним стояла та, чьи шаги услышала Лида. К удивлению девушки, это была Антонина, жена начальника лагеря. Она была в теплой серебристой шубе.

— Доброе утро, товарищи, — бодро произнесла Антонина и, кивнув, добавила отдельно Лиде: — Доброе утро.

Женщины посмотрели на нее, как на крикливую сороку. Одна ответила вполголоса: «Доброе утро», — и снова уткнулась взглядом в пол. Остальные промолчали. Мальчик прикоснулся к ее шубе грязной ручонкой, и женщина отошла от него на шаг. Антонина сложила перед собой руки в белых шелковых перчатках и стала смущенно перебирать пальцами.

— Товарищи, — произнесла она нерешительно, — мне очень нужно. — Она улыбнулась, но одними губами, ее глубоко посаженные глаза остались серьезными. — Может, вы могли бы…

Все повернулись к ней.

— Нет.

— Становитесь в очередь.

— У меня сын тоже хочет, и то не жалуется. Постыдились бы!

Антонина заморгала, рот ее чуть искривился. Она покачала головой и почесала тыльную сторону ладони, отчего на белом шелке проступила небольшая красноватая полоска.

— Товарищ Антонина, — вежливо произнесла Лида, выйдя из очереди, — можете занять мое место.

Мать ребенка неодобрительно покосилась на нее.

— Товарищ, — произнесла она спокойно и рассудительно, — мы больше не обязаны позволять этим проклятым паразитам лишать нас наших прав. Посмотрите на эту женщину, на ее буржуйский наряд. Она уж точно не привыкла работать!

Все уставились на бледное ухоженное лицо, на рубиновые сережки, поблескивавшие в черных волосах, и на роскошную шубу.

— Да сразу видно, что она…

Лида прервала говорившую:

— Пожалуйста, товарищи, вам же от этого хуже не станет. Я просто уступаю ей свое место в очереди, так что…

— Девушка, — мать мальчика посмотрела на нее заинтересованно. — Как вас зовут?

Во рту Лиды пересохло.

— Какая разница? Вас это не…

Женщина достала из кармана маленький блокнотик. К нему резинкой был примотан карандаш.

— Назовите свое имя, — повторила она.

Антонина снова подала голос:

— Хватит, хватит, товарищи.

Она повернула голову и подняла руку. Рядом с ней возник один из ее попутчиков в форме. Он не произнес ни слова, но ему и не надо было. Все женщины тут же опустили глаза. Лида не стала ждать продолжения. Она протиснулась рядом с рослым мужчиной и направилась к своему купе. Но когда она подходила к двери, дорогу ей перегородил второй охранник в форме.

— Прошу прощения, — вежливо произнес он.

Он не двигался. Только положил руку на висевшую на боку кобуру с пистолетом. Он был высок, на красивом славянском лице горел яркий румянец во всю щеку. Глаза весело поблескивали.

— Скажите, девушка, — произнес он, замерев прямо перед ней и внимательно рассматривая ее пальто, ботинки, уродливую шапку, — почему вы интересуетесь супругой начальника?

Лида пожала плечами.

— Мне до нее нет никакого дела.

— Я слежу, чтобы так и было.

— Пожалуйста! Дело ваше, товарищ, мне-то что?

Теперь в его глазах не было радости. Но, внимательно всмотревшись в Лиду, он, наконец, посторонился, разрешая ей пройти. От его формы исходил неприятный затхлый запах, как будто он в ней много раз спал. Чувствуя, что он смотрит ей в затылок, Лида поспешила дальше по коридору.

Когда совсем рассвело, начался сильный дождь со снегом, серые тяжелые капли вперемешку со снежными комками крупной дробью колотили в окна. Потом, когда они пересекали широкую равнину, поезд без всякого предупреждения вдруг начал резкими толчками останавливаться, визжа колесами и обдавая себя паром. Мир снаружи затуманился.

Постепенно стало видно маленькую станцию с деревянной крышей и ржавыми рельсами. Сердце Лиды забилось учащенно, как только она увидела табличку с названием «Тровицк». Это была станция Тровицкого трудового лагеря. Ее зорко охраняли вооруженные солдаты, и никто не имел права сходить здесь с поезда без специального разрешения. Тем не менее Лида встала.

— Ты куда?

— Не беспокойся, Алексей, я просто хочу размять…

— Здесь нельзя выходить.

— Я знаю.

— Под таким дождем она будет торопиться.

Девушка посмотрела на брата, увидела его умные зеленые глаза. Он знал. Лида поняла, что он догадался о ее намерениях.

Лида стояла на верхней ступеньке подножки. Дверь перед ней была открыта, но она и не пыталась спуститься на платформу. Дождь хлестнул ее по лицу, когда она наклонилась вперед и выглянула. Лида пожалела, что не курит. Если ты куришь и выглядываешь из вагона, это никому не кажется подозрительным, а в эту минуту ей меньше всего хотелось выглядеть подозрительно.

Трое солдат выводили и строили в шеренгу группку людей из багажного вагона. Лида смотрела на них. Эти люди были заключенными. Она поняла это по их поникшим плечам и напряженным бледным лицам, по тому, как они двигались: словно в любую секунду ожидали удара. Некоторые были в пальто, несколько человек — в пиджаках с поднятыми воротниками, а один мужчина был в рубашке. Ни у кого не было шапок.

Лида заставила себя рассмотреть их внимательно, хотя ей и очень хотелось отвести взгляд. Она чувствовала себя так, словно подглядывала. Эти съежившиеся фигуры были как будто голыми, вряд ли кто- то из них хотел выставлять напоказ свой страх и жалкий вид, но они были слишком заметны. Лида почувствовала приступ тошноты.

Так вот как тебе живется, папа? В таком унижении?

Ей стоило больших трудов заставить себя смолчать, не выпустить на волю слова, которые рвались наружу. По одежде и растерянному виду заключенных она поняла, что люди были арестованы недавно. Об этом свидетельствовали те нервные взгляды, которые бедолаги бросали на охранников, даже то, как один из них посмотрел на Лиду. В его глазах был стыд. Мужчина держал под мышкой какой-то узелок, обмотанный шарфом, и, взглянув на Лиду, улыбнулся, словно хотел дать ей понять, что попали они сюда по какой-то чудовищной ошибке, что скоро все выяснится и они вернутся домой. Этих людей выдернули из их теплых кроватей за… что? За неосторожное слово? За то, что они высказали вслух какие-то неправильные мысли?

Тычками стволов трое солдат выстроили людей в длинную колонну, и зэки направились к входу на станцию. В самом конце строя какой-то маленький полный мужчина начал громко и жалостно всхлипывать. Лиде эти звуки показались больше похожими на стоны больного животного, чем на человеческий плач.

— Вернитесь в вагон.

Это произнес караульный, охранявший платформу. Он ухватился за дверь вагона, чтобы закрыть ее.

— Товарищ солдат, — Лида улыбнулась ему и сняла шапку, чтобы длинные волосы рассыпались по плечам. Солдат был совсем молодым. Он улыбнулся в ответ. — Видите ли, у меня слабые легкие, а в купе постоянно курят. Я просто хочу подышать свежим воздухом.

В подтверждение своих слов она шумно вдохнула. При этом в рот ей залетел комок снежинок, отчего девушка закашлялась.

— Так закройте дверь и откройте окно. — Тон солдата был приветливым.

В этот миг она заметила, как из другой двери поезда на платформу спустилась элегантная женщина. Это была Антонина. Она втянула голову в плечи, спасаясь от дождя, который тут же заблестел алмазами на ее меховой шубе. Двое сопровождающих в форме принялись спускать ее багаж. Но Алексей ошибся насчет нее. Она, похоже, не торопилась. Разгладила мягкие серые кожаные перчатки, придала нужный угол шляпке, потом без всякого интереса окинула взором строй заключенных. Она что-то шепнула одному из мужчин в форме, и тотчас над ней раскрылся небольшой черный зонтик. Она взяла его, но подняла слишком высоко над головой, не обращая внимания на залетающие под него дождинки.

Лида набрала полную грудь воздуха. У нее было несколько коротких секунд, максимум — минута. Не больше, потому что потом поезд тронется в путь. Молоденький солдат уже приготовился захлопнуть дверь.

— Антонина! — выкрикнула девушка.

Пара глубоко посаженных глаз повернулась в ее сторону. Женщина прищурилась, всматриваясь сквозь дождь, и кивнула, рассмотрев знакомое лицо.

— Отойдите от двери, — строго произнес солдат.

Лида не двинулась с места.

— Антонина! — снова позвала она.

Красивые, серые с синим отливом сапоги блеснули. Женщина сделала несколько неторопливых шагов по платформе и остановилась перед Лидой. С высоты подножки она показалась девушке совсем маленькой. Солдат, козырнув, тут же отошел в сторону. Он явно знал, кем была эта женщина. В меховой шубе и с накрашенными ярко-красной помадой губами она выглядела неприступно, не то что в бордовом домашнем халате.

Лида попыталась изобразить приветливую улыбку, но в ответ увидела лишь недовольную гримасу.

— Прежде чем ты что-либо попросишь, — быстро произнесла женщина, — мой ответ — нет.

— Ответ на что?

— На твою просьбу.

— Я ничего не просила.

— Но собиралась.

Лида промолчала.

— Разве нет? — Антонина отклонила назад зонтик и окинула Лиду испытующим взглядом. Тонкие ухоженные брови ее насмешливо приподнялись. — Вижу, вижу, что собиралась.

Такое обхождение привело Лиду в замешательство. И ей нечего было противопоставить Антонине. Она вдруг ощутила себя беспомощным ребенком, разом потеряла уверенность в себе. Сегодня эта женщина была столь сурова, что Лида ощутила, словно катится вниз по ледяной горке и ей не за что ухватиться.

— Я просто хотела попрощаться, — пробормотала она.

— До свидания, товарищ.

— И…

— И что?

— Да… вы правы. Я хочу попросить вас о чем-то.

— Все всегда хотят меня о чем-то попросить.

Темные глаза Антонины скользнули в сторону, где в ожидании указаний стояли вновь прибывшие заключенные. У всех мокрые волосы прилипли к голове, тот мужчина, который громко всхлипывал, теперь молчал. Он стоял, закрыв лицо руками. Плечи его дрожали.

На этот раз Лида не глянула на них. У нее уже не было сил видеть их унижение.

— Все хотят, — продолжила Антонина как будто бы беспечно, хотя глаза у нее были печальны и серьезны, — чтобы я передала посылку или записку, чтобы я о чем-то попросила своего мужа или замолвила словечко за их любимых.

Лида беспокойно переступила с ноги на ногу.

— Но иногда ведь случаются ошибки, — сказала она. — Не может быть, чтобы все были виновны.

Женщина коротко усмехнулась.

— ОГПУ не ошибается.

Время было на исходе.

Лида быстро произнесла:

— Я ищу одного человека.

— А разве все не этим же заняты?

— Его зовут Йене Фриис. Его арестовали в 1917-м, но он не должен сидеть в русской тюрьме, потому что он датчанин. Мне просто нужно знать, здесь ли он, в этом ли лагере. Вот и все, больше ничего. Если я узнаю это…

Женщина устремила на нее взгляд спокойных, холодных, как черный лед, глаз. Она потирала затянутые в кожаные перчатки руки. Увидев, что Лида заметила это движение, она в первый раз улыбнулась, не широко и не весело, но все же это была улыбка.

— Этот мужчина — твой любовник?

— Нет.

— Тогда что ты о нем так печешься?

— Пожалуйста, Антонина. Пожалуйста! — Лида в волнении спустилась на одну ступеньку. Стоявший чуть в стороне охранник тут же шагнул вперед. — Мне нужно только одно ваше слово.

Неожиданно поезд дернулся и, обдав платформу паром, издал звук, похожий на глубокий вздох. На какой-то короткий миг жену начальника лагеря скрыло облако, остались видны лишь ее непрекращающиеся быстрые движения рук. Когда пар рассеялся, Антонина повернулась к Лиде спиной. Длинная меховая шуба качнулась, словно ожив.

— Нет, Лидия, — произнесла Антонина и зашагала прочь от вагона. — Мой ответ — нет.

Солдат закрыл дверь. Поезд тронулся. Лида порывисто распахнула окно и высунула голову.

— Я буду в гостинице в Фелянке! — крикнула она вслед уходящей женщине. — Можете просто оставить там для меня записку!

Фигуры людей на платформе медленно уменьшались.

Дождь давно поглотил и их, и саму платформу, но девушка еще долго смотрела назад…

7

— Твою… душу! — неожиданно выругался Лев Попков и приложил к окну свой богатырский кулак. — Вы только посмотрите на эту грязную дыру!

Алексей обратил внимание, как Лида ткнула казака в ребра, чтобы заставить замолчать, но было поздно. Все, кто был в купе, стали пялиться на то, что он показывал. У молодой женщины со спящим ребенком на руках на глазах даже слезы выступили.

Они проезжали лагерь. Тровицкий трудовой лагерь. Ничем другим это не могло быть, хотя издалека все выглядело достаточно безобидно: четыре конуры посреди чистого заснеженного поля, окруженные смотровыми вышками. Часть лагеря скрывала дымка, да и находились остальные строения слишком далеко, чтобы рассмотреть бараки или опутанные колючей проволокой заборы.

— Господи, помоги этим несчастным, — пробормотал Алексей.

Сидевшая напротив крупная женщина скорчила презрительную гримасу.

— Что-то до сих пор он им мало чем помог.

Лида обернулась, посмотрела на попутчиков. Карие глаза ее казались огромными. Из-под шапки выбилась прядь волос и легла на воротник огненным языком.

— Наша советская страна заботится об этих людях, — отрывисто произнесла она. — Она всегда делает, как лучше. Для всех нас.

«Ох, Лида, Лида», — подумал Алексей, но вслух произнес, согласно кивнув:

— Да, нельзя забывать, чем мы обязаны нашему государству.

— Как будто это забудешь. — Женщина хохотнула, потом еще раз, громче, а потом и вовсе рассмеялась, отчего ее могучая грудь заходила ходуном.

В маленьком купе ее смех звучал слишком громко. Глядя на нее, Серов волновался все больше и больше.

Мужчина с трубкой и кустистыми сталинскими усами хлопнул себя ладонью по колену.

— Все заключенные попадают сюда не без причины. Не забывайте этого, товарищи.

Алексей перевел взгляд на окно, и по его телу прошел холодок. Ландшафт был уныло однообразен: голая земля в шрамах и пнях там, где раньше стоял лес, но чуть поодаль, у сосен, до которых еще не добрались топоры и пилы, маячили восемь согнутых чуть не пополам зэков, толкающих телегу. Телега была доверху нагружена голыми стволами, и люди были прикованы к ней цепями. А еще дальше маленькие и бесцветные, едва заметные на фоне ледяной пустыни, заключенные, точно муравьи, суетились в рабочей зоне.

— Верно, — негромко произнес Алексей, не отрывая глаз от открывшегося зрелища. — И вот эта причина. Стране нужно сырье.

— Для индустрии? — поинтересовалась женщина напротив.

Он кивнул.

— Да, для великого сталинского пятилетнего плана.

— Так чем же занимаются заключенные в лагере?

Алексей продолжал смотреть в окно. Увидел, как один человек упал.

— Они трудятся на рудниках. Эти края богаты рудой и углем.

Неловкая тишина воцарилась в купе, когда пассажиры попытались представить себе заключенных с черными лицами, которые сейчас где-то глубоко под землей откалывают куски породы, дышат въедливой, удушливой пылью.

— И древесиной, — негромко добавил спокойным голосом Алексей.

Господи Боже, сделай так, чтобы Йене Фриис умел хорошо обращаться с топором.

— Это место слишком красивое для нас, — недовольно прорычал Лев Попков. — Слишком чистое.

В кои-то веки этот буйвол оказался прав. Городок Фелянка оказался совсем не таким, каким ожидал его увидеть Алексей и на что он рассчитывал. Приезжие шли по главной улице, улице Горького, мужчины по бокам, Лида между ними, внимательно осматривая окрестности. Где обычные ряды уродливых бетонных многоквартирных домов? Большинство поселений здесь, на Севере, были расползшимися безликими городками, которые появились в результате недавней волны эмиграции русских диссидентов в эти отдаленные и слабозаселенные места. Никто в них не обратил бы внимания на нескольких новоприбывших. Но здесь все было по-другому. Этот город был любим своими жителями.

Элегантные здания тянулись вдоль широких красивых бульваров, и повсюду были ажурные железные украшения. Балконы и уличные фонари, двери и окна — все оплетали замысловатые металлические конструкции. Фелянка выросла в месте, богатом железной рудой. Она жила и дышала железом. Недалеко к западу от города находился большой кирпичный металлургический комбинат. Он маячил на пустом горизонте, как огромная черная черепаха, изрыгающая зловонный густой дым, но сегодня дул восточный ветер, небо было чистое, и город предстал во всей своей красе.

— Попков, — Алексей кивнул на какую-то витрину, мимо которой они проходили, — сюда.

Брат хотел увести Лиду с улицы. Сойдя с поезда, она почти все время молчала. Во время регистрации в гостинице и потом, когда их провели в пахнущие стираным постельным бельем номера, она была бледна и задумчива. «Может быть, она нездорова, — думал Алексей. — Или у нее болит душа?»

Серов толкнул дверь магазина. Это была печатная мастерская. В темном помещении пахло металлом и чернилами. С левой стороны стоял тяжелый печатный станок, рядом с которым беседовали несколько человек, а справа, у окна, тянулась высокая стойка, за которой заказчики могли выпить чего-нибудь горячего в ожидании выполнения работы. В глубине мастерской, по-хозяйски положив локоть на ручку самовара, сидела бабушка с редкими седыми волосами, собранными на затылке в пучок.

— Добрый день, — вежливо поздоровался с ней Алексей.

— Добрый день, — кивнула она в ответ и раскрыла беззубый рот, что, очевидно, должно было обозначать улыбку.

Себе и Попкову он купил чаю, а Лиде — горячий шоколад. Встав со стаканами у деревянной стойки, троица стала смотреть на улицу.

— Здесь слишком чисто, — снова пробурчал Попков. — Для нас.

— Что ты хочешь этим сказать? — не поворачивая головы, процедила Лида.

Она опять оказалась между двумя мужчинами (впрочем, как обычно). Обхватив руками в перчатках горячий подстаканник, она смотрела на поток грузовых машин, снующих туда-сюда за окном. В этой части мастерской, кроме них, не было никого, так что из-за грохота печатного пресса можно было не бояться, что их подслушают.

Попков почесал заросший подбородок. Он жевал комок табака, и зубы его настолько потемнели, что почти сливались с густой черной бородой.

— Мы им не нужны, — сказал он.

— То есть наши деньги? — Да.

Лида снова замолчала, подула на чашку и отпила шоколада. Алексей почти физически почувствовал, как последние крупицы надежды покидают ее. Он со злостью грохнул подстаканником об исцарапанную стойку.

— Люди всегда хотят денег, — уверено произнес он. — Всегда. Разве ты не знаешь?

Лида пожала плечами.

— Послушай, Лида, — облокотившись о стойку, Алексей заглянул ей в лицо. Сестра выглядела уставшей, вокруг глаз — темные круги. — Мы зашли слишком далеко, чтобы отступать. Тровицк и лагерь совсем рядом. Мы даже видели несчастных заключенных. — Он заметил, как она вздрогнула — едва заметное движение мускула у глаза. Но она ничего не сказала и больше ничем не проявила своих чувств. Он понизил голос: — Мы с самого начала знали, что следующий шаг будем самым трудным.

— Трудным? — фыркнул Попков. — Ты хочешь сказать, чертовски опасным.

— Но выполнимым! — Алексей раздраженно постучал пальцами по деревянной поверхности стойки, как будто хотел этим вбить немного разума в их головы. — Йене Фриис еще может быть там.

Он увидел, что Лида задрожала. Иногда он забывал, какой чувствительной она была, какой ранимой, и в такие минуты ему приходилось напоминать себе, что у него за спиной несколько лет подготовки в военном центре в Японии, где его учили контролировать свои чувства, а у нее… А у нее не было ничего. Он отхлебнул чая. Напиток был горячий и обжег горло, но так и не смог растопить то, что было спрятано глубоко внутри, что-то холодное, как лед, и непоколебимое. Он расправил плечи и зыркнул на одноглазого казака.

— Попков, а я-то думал, ты любишь опасность. Впитал эту любовь в себя с молоком матери.

Черный глаз сверкнул. Казак покосился на девушку. Алексей знал, что если Попков и чувствовал страх (хотя Серов в этом сильно сомневался), то боялся он не за себя. У Алексея этот человек всегда вызывал отвращение. Он не мог понять, что нашла Лида в этом ленивом, тупоголовом, вечно пьяном казаке, который вонял, как медведь, и пускал газы, как лошадь. Но сейчас, в эту минуту, он был ему нужен.

— Итак, Попков, по-моему, настало время нам с тобой взяться задело. Сегодня вечером. С полными карманами рублей и бутылкой водки, чтобы раскрыть пару ртов.

Голос Алексея звучал достаточно приветливо, но взгляд, который он устремил на здоровяка, был холодным и даже вызывающим. Попков глянул на Серова поверх шапки Лиды и, растянув губы, показал зубы — то ли улыбнулся, то ли зарычал.

— Да.

Они всегда поступали так, когда попадали в новый город. Пара бутылок, несколько новых знакомств на задворках. Просто удивительно, что можно было иногда узнать, какие тайны порой слетали с пьяных языков. Кто из чиновников чист, а у кого рыльце в пушку. Кто спит с женой своего начальника, а кто предпочитает подбирать по темным подворотням маленьких мальчиков. Это имел в виду Попков, когда говорил, что здесь слишком чисто. Но здесь не могло быть идеально чисто. Таких мест не существовало.

— Понимаешь, Лида, еще слишком рано…

Но она вдруг застонала и уронила голову на руки. Шапка ее слетела на пол, волосы рассыпались огненным занавесом, скрыв бледное лицо. Алексей уставился на Попкова. Здоровяк глазел на девушку в невероятном смятении, казалось, этот стон испугал его намного сильнее, чем перспектива попасться на даче взятки партийному чиновнику. Алексей поднял руку и прикоснулся к плечу сестры.

— Что с тобой, Лида?

Несколько раз все ее тело содрогнулось. Он ждал. Но сестра не произносила ни звука. По крайней мере, она не плакала — Серов терпеть не мог слезливых женщин. Через минуту он мягко сжал ее плечо. Под набивкой пальто он ощутил ее выпирающие кости, маленькие и хрупкие, но сжал пальцы сильнее, зная, что делает ей больно. Он услышал недовольное ворчание Попкова, но не отпустил плеча.

Вздохнув, Лида подняла голову, закрыла и вновь открыла глаза и повернулась к брату. Глаза ее, обычно такие яркие и любопытные, теперь словно погасли, сделались тусклыми и печальными, однако на губах играла нежная улыбка.

— Хватит, — тихо произнесла она.

Он разжал пальцы, но руку не убрал.

— Ты уже в порядке? — заботливо спросил он.

— Да. Все хорошо. — Она улыбалась неубедительно, отчего ему захотелось встряхнуть ее.

— Что это было? Скажи мне.

Она подняла руку и на какой-то миг накрыла его ладонь своей, легкой, как птица, но потом пожала плечами (о, как он ненавидел это движение!) и взялась за стакан с шоколадом.

— Просто хотела тебя испугать, — пробормотала она и отпила немного из стакана.

— У тебя это получилось.

— Значит, сегодня, Лев, вы…

Однако внимание Попкова уже переключилось. Глупо улыбаясь, он смотрел на что-то за окном. Алексей окинул взглядом прохожих на широкой улице, пытаясь понять, что так привлекло казака, но сначала не увидел ничего необычного. Люди в фуфайках торопливо сновали вдоль дороги, подгоняемые ветром, по проезжей части тащился тяжелый грузовик, от грохота дрожало оконное стекло. Но когда грузовик проехал, Алексей заметил фигуру на другой стороне улицы. Это была крупная женщина, их давешняя соседка по купе. Та самая, с большой грудью. Она махала Попкову обеими руками и улыбалась.

Какого черта она тут делает? Алексей резко повернулся, чтобы высказать дураку казаку свое мнение, но Лида опередила его.

— Лев, — прошипела она, — ты что делаешь?

Попков спокойно перевел взгляд на нее.

— Машу рукой…

— Она преследует нас, ты что, не понимаешь?

— Нет. — Да.

— Нет.

— Что ей известно?

— Ничего.

— Ты ей рассказал?

Рассеченная шрамом бровь казака недовольно дернулась, когда он услышал резкий голос Лиды.

— Рассказал что?

— Что мы приехали из Китая.

— Ну и что?

— Идиот! Что ты ей еще рассказал? Она ведь может быть из ОГПУ.

Здоровяк фыркнул.

— Она не шпион. И не доносчик.

Алексей решил прекратить зарождающуюся ссору, прежде чем спор привлечет внимание людей у печатного станка в другой части зала. Хотя Серову и доставляло удовольствие видеть, как эти двое готовы сцепиться, сейчас для склоки было неподходящее время.

— Выбрось из головы эту женщину, Попков. И вообще держись от нее подальше. Мы не можем рисковать и…

Казак сдернул с головы замызганную шапку и швырнул ее на стойку, опрокинув чай Алексея. Никто не обратил внимания на коричневую горячую лужу, которая потекла струйками на пол.

— Пошел ты со своими приказами, Серов! — Попков тряхнул головой, отчего густые смоляные волосы вздыбились, как рога, и прорычал: — Говорю тебе, она не шпионка. И вообще она думает, что это ты преследуешь ее. — Он смачно сплюнул на пол черной слюной.

Бабушка с самоваром что-то протестующе пискнула, но, увидев обратившийся на нее бешеный черный глаз казака, тут же замолчала.

— Лев! — воскликнула Лида.

Неожиданно на ее лице появилась улыбка.

Черт возьми, что ее так рассмешило? Невозможно предугадать, какое безумство придет в голову этим двоим в следующую секунду. Алексей поставил стакан обратно в подстаканник, скрестил на груди руки, чтобы скрыть охватившее его раздражение, и принялся наблюдать, как будет действовать сестра. Он давно уже признал, что в обращении с Попковым всегда лучше положиться на ее инстинкты.

— Как ее зовут, Лев? — спросила Лида.

— Елена Горшкова.

— И что у вас с ней?

— Мы просто друзья. — На щеках над черной бородой разгорелся румянец и быстро подполз к носу.

— Видно, не просто друзья, — протянула Лида, пристально всматриваясь в его лицо. — И где вы познакомились?

— В Селянске.

— В гостинице?

— Да.

Она немного помолчала, глубоко вздохнула, схватила со стойки его шапку и ткнула ею в могучую грудь казака.

— Иди, — усмехнулась она, — если это то, чего тебе так хочется.

Попков пару секунд таращился на нее, потом решительно встрепенулся. Алексею на миг показалось, что он сейчас схватит ее своими могучими ручищами и заключит в объятия, но вместо этого казак повернулся, собираясь уйти. Однако не успел он сделать и шагу, как Алексей преградил ему дорогу.

— Попков, будь осторожнее.

Здоровяк молча кивнул.

— Как она оказалась тут, в Фелянке?

Попков рыкнул что-то нечленораздельное, но Алексею этого было недостаточно.

— Ты знаешь, что она здесь делает? — не отступал он.

Опять ворчание.

— Расскажи.

Он ожидал снова услышать невнятное бормотание, но казак провел кулаком по бороде, прищурил единственный глаз и ровным голосом произнес:

— Она приехала сюда на могилу сына.

Лида протянула руку и коснулась его плеча.

— Лев, прежде чем заговорить с ней, выплюнь этот чертов табак.

Гигант легонько хлопнул ее по спине, что, вероятно, должно было означать дружеское расположение, и быстро покинул печатную мастерскую. Алексей и Лида молча наблюдали, как он широкими шагами пересек бульвар, пригрозив оторвать бампер водителю какой-то маленькой машины, который не захотел пропустить его. Оказавшись на тротуаре, он выплюнул пережеванный табак, отер рот шапкой и нахлобучил ее на голову, после чего, удивив наблюдателей, весьма вежливо поклонился женщине. Странная парочка как ни в чем не бывало направилась вдоль по улице, не обращая внимания на пронизывающий ветер и толкотню прохожих.

Лида, которая смотрела на встречу казака и его дамы, подперев голову обеими руками, вздохнула. Алексей ненавидел тоскливое выражение, которое порой появлялось у сестры на лице. Оно означало, что этот китайский коммунист, Чан Аньло, снова завладел ее мыслями. Серов оттолкнулся от стойки.

— Пойдем, Лида. Давай прогуляемся. Нам это пойдет на пользу.

8

Они гуляли, пока небо не утратило своего яркого сияния и не сделалось бледно-красным, цвета остывающего расплавленного металла. Закатный свет окрасил все вокруг в розоватые оттенки, что скрашивало суровость пейзажа. Состояние природы соответствовало настроению Лиды. Ей до смерти надоели острые углы, осточертели контрасты: черное и белое, хорошо и плохо. Ей казалось, что она понимает себя, понимает, где заканчивается ее личное и начинается чужое, думала, что знает, когда остановиться и когда начинать. Но сейчас… Сейчас она перестала понимать что-либо. Может быть, она взялась за дело, которое ей не по плечу? Может быть, она вовсе не такая сильная, какой считала себя раньше? Какой ее считал Чан Аньло?

«У тебя сердце льва, — однажды прошептал он ей, проводя пальцами по ее медным волосам. — И львиная грива». Он поднес к губам ее локон, и она решила, что сейчас он поцелует ее волосы, но Чан не поцеловал. Вместо этого взялся за них зубами и, медленно двигая челюстью, откусил кончики длиной примерно с палец. Его черные глаза, казалось, заглядывали ей в самую душу, когда он глотал рыжую прядь. Дрожь прошла по всему ее телу от того, что она увидела, как пришли в движение мышцы его горла, когда волосы с ее головы проходили внутрь его тела. «Теперь ты — часть меня, — просто сказал он и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у нее замирало сердце. — Теперь я слышу твое львиное рычание внутри». Она рассмеялась и прильнула к нему, зарычала, грызнула его ключицу, провела ногтями по упругой коже у него на груди.

— Лида? — Это был голос Алексея. Брат заглядывал ей в лицо. — Ты меня слушаешь?

Он произнес это спокойно, даже усмехнулся, но в его тоне она почувствовала тревогу, неуверенность. Он в ней тоже сомневался. Когда они вышли из печатной мастерской, Алексей взял ее под руку, и так они отправились гулять по городу. Серов провел ее мимо грандиозных колонн у входа в библиотеку имени Ленина в тихий парк, прорезанный многочисленными гравийными дорожками, огражденными небольшими заборчиками из железных обручей. Лиде они напомнили открытые рты, просящие еды. Ей вспомнился трудовой лагерь.

Она крепче ухватила руку брата. В парке никого не было, и все же он казался оживленным: повсюду наблюдалось какое-то движение, непонятное беспокойство. Ветер гремел голыми ветками, гонял газетные листы вокруг постамента на центральной аллее, под ногами мотало пустые пачки «Беломора» и скорлупу орехов. Пока они гуляли, Алексей говорил, и его голос успокаивал, его слова, подобранные с безграничным тактом, становились чем-то вроде опоры для нее, придавали сил и заставляли снова поверить в себя. Шаг за шагом он прошелся по всем пунктам их плана и провел ее за собой, указал путь, напомнил.

Алексей похлопал себя по талии, там, где под одеждой скрывался потайной пояс с деньгами, и улыбнулся. Искренне, без той отстраненности, за которой так часто скрывал свои чувства и мысли. Они вышли из парка и теперь брели по улице в том районе города, где дома были поменьше, а окна украшали красивые резные ставни.

— У нас есть деньги, — напомнил сестре Алексей. — У нас есть алмазы и новые документы для отца. Мы хорошо подготовлены, Лида.

— Я знаю.

— Мы всегда знали, что предлагать взятку охранникам лагеря слишком опасно. Нам нужно найти человека, настолько жадного, что он будет готов душу продать и рискнуть всем… Даже не побоится казни. На это…

— Я знаю, — промолвила Лида и, помолчав, повторила: — Я знаю.

Ветер тут же подхватил ее слова и унес куда-то.

— На это может уйти много времени, — ровным голосом продолжил Алексей. — Мы не можем… Ты не должна… рисковать, чтобы…

— Я знаю.

Он замолчал. Но рука Лиды по-прежнему лежала на его согнутом локте. Она чувствовала его силу, силу его ума.

— Алексей.

— Что?

— Как ты думаешь, папа мог быть среди тех заключенных, что мы видели?

Девушка почувствовала, как напряглись мышцы на его руке, услышала, как он глотнул воздух.

— Ты имеешь в виду тех, что тащили телегу с бревнами? — Да.

— Вряд ли. — Голос брата был спокоен, как будто они разговаривали о том, пойдет ли завтра дождь.

— Мне показалось, у одного из них были рыжие волосы.

— Нет, Лида. Мы были слишком далеко. Ты никак не могла рассмотреть этого. Тебе просто хотелось это увидеть, вот ты и подумала, что увидела. И потом, может, у него волосы давно уже не рыжие.

Они посмотрели друг на друга и молча продолжили путь. Улицы становились все уже и неприветливее. Добротные кирпичные здания уступили место бесформенным деревянным лачугам, покосившимся и запущенным. Рыжая дворняжка, сидевшая на пороге одной из них, заскулила им вслед.

Тебе хотелось, и ты подумала.

Я хочу. Я думаю. О да, папа, Алексей прав. Я хочу увидеть тебя, и я думаю о тебе… И еще я боюсь за тебя. У меня кровь стынет в жилах, когда я представляю тебя, зеленоглазого викинга, обреченного жить под землей в одной из этих шахт.

— Человек, который построил этот город, был мечтателем.

Слова Алексея прервали ее мысли. Он отвернулся от Лиды, и теперь она рассматривала его профиль — высокий лоб и прямой нос уверенного в себе человека. Губы его слегка улыбались.

— Что ты имеешь в виду? — Город Лиду совсем не интересовал.

— Его звали Леонид Вентов.

— Откуда тебе это известно?

— Я заранее поинтересовался. Когда готовишься к битве, нужно проводить рекогносцировку.

Лида любила его за это… Как он все продумывал заранее, заботясь об их безопасности… Она крепче сжала руку брата.

— Расскажи об этом своем Леониде Вентове.

— Он жил в конце прошлого века и был промышленником из Одессы. Разбогател он, когда узнал, какие сокровища таит эта холодная черная земля — огромные залежи угля и железной руды. Но он был глубоко религиозен. Поэтому, вместо того чтобы выпотрошить эти места, оставив их пустыми и бесполезными, он построил здесь город, Фелянку, как благодарение Господу. Он пытался убедить поступать так же и других промышленников, которых в то время в России становилось все больше и больше, но… — Он неожиданно замолчал.

Лида почувствовала, что внимание Серова переключилось на что- то другое. Она посмотрела вперед, когда они вышли из тени домов, и поняла, что так заинтересовало его. Перед ними за окраиной города начинался пустынный безрадостный пейзаж, который оживляла одна-единственная, изрезанная колеями дорога, уходившая прямиком к заводу, расположенному примерно в километре от города. Уродливое кирпичное здание выглядело зловеще, будто дожидалось, когда совершенно стемнеет, чтобы под покровом ночи подкрасться к городу. Его трубы торчали, словно пальцы, указующие в темно-красное небо, и изрыгали густой черный дым, который сегодня отогнало от города восточным ветром, хотя в воздухе все равно чувствовался неприятный горький привкус, от которого покалывало в ноздрях.

Лида осмотрела здание с интересом.

— Так это сюда мы приведем его?

— Да. Как только освободим отца из лагеря, нам придется его прятать. Самое лучшее место — завод, там у всех лица постоянно измазаны черным и принята посменная работа. Среди рабочих-металлистов на него никто не обратит внимания. Но сначала…

— Нам нужно найти работника, который согласится принять его.

— Совершенно верно. Именно этим мы с твоим казаком сегодня вечером и займемся.

— Алексей?

Постепенно их шаги замедлились, и они остановились на краю безрадостной замерзшей равнины, раскинувшейся вокруг на многие километры. Завод был построен в низине, словно его создатель стремился сделать его как можно более незаметным, не желая столь уродливым сооружением оскорблять взор почитаемого им Бога. Сейчас, когда само слово «религия» превратилось в ругательство, когда о веру Политбюро вытирало свои грязные коммунистические сапоги, русские заводы и фабрики превратились в новые церкви.

— Алексей? — снова произнесла Лида и нетерпеливо постучала пальцем по его руке.

Он кивнул, давая понять, что слушает, хотя продолжал внимательно осматривать дорогу, ведущую к заводу. Где-то заводили грузовик.

— У меня появилась идея, — сказала она и почувствовала, как снова напряглась рука брата.

Он быстро повернулся к ней.

— Что за идея?

— Я должна вам помогать. Пока вы с Попковым разнюхиваете тут все и ищете, кого подкупить, я вынуждена сидеть сложа руки и дожидаться. Но я могла бы…

— Перестань, Лида! А чего ты хотела? Если ты начнешь шнырять по городу и задавать вопросы, ты можешь всех нас под удар подставить. — Алексей крепче сжал ее руку. — Не надо! Что бы ты ни задумала, не делай этого. — Его зеленые глаза забегали по ее лицу. — Слышишь? Не делай этого!

Глядя друг другу в лицо, они надолго замолчали, и воцарившуюся тишину нарушал лишь звук приближающейся машины. Первой отвернулась Лида, не потому, что не выдержала взгляд брата, а потому, что не хотела, чтобы он увидел, как она разозлилась. Девушка попыталась высвободить руку, но он не отпустил. Небо начало терять краски, и темнота уже расправила свои крылья на западе.

— Давай возвращаться, — сказала Лидия.

Они развернулись и молча зашагали по узким улицам обратно.

Грузовик догнал их. Он не был загружен и потому ехал быстро, поднимая облака пыли и оставляя за собой зловонный след. Но случилось так, что именно в эту минуту впереди, на дороге, по которой он ехал, кто-то из прохожих, переходя улицу, случайно перевернул ручную тележку. Рассыпавшиеся из нее кочаны капусты покатились в канаву, как отрубленные головы, и грузовик, просигналив, остановился. Когда Лида и Алексей подошли ближе, водитель грузовика, молодой белобрысый парень с пробивающимся на верхней губе пушком, опустил окно, высунулся и приветливо улыбнулся Лиде, блеснув крепкими белоснежными зубами. Он был в шерстяной морской шапке, залихватски сдвинутой набок, что придавало ему бесшабашный вид.

— Привет, красавица! — крикнул он.

Лида почувствовала, как Алексей сразу ощетинился, но улыбнулась водителю в ответ.

— Добрый вечер, — сказала она.

— Подбросить?

Она не сразу ответила, ощущая, как мужчины напряглись в ожидании. Алексей все еще держал ее руку, но не пытался заговорить, нарочно глядя прямо перед собой на хозяина тележки, который собирал капусту.

— Нет. Но все равно спасибо, — сказала Лида и отвернулась, но тут же опять покосилась на молодого водителя.

Тот счастливо рассмеялся.

Парень чуть наклонился, пошарил рукой где-то рядом с рулем, достал какой-то маленький блестящий предмет и бросил его ей через окно. Лида поймала его свободной рукой, и оказалось, что это был простой металлический кружочек, размером не больше монеты, но натертый до блеска, на котором было выгравировано имя Коля. Водитель помахал ей рукой и поехал дальше прямо по кочанам капусты, обдав их облаком дыма и посигналив на прощание.

— Наверняка у него в кабине целый запас таких штук, чтобы раздавать всем встречным девушкам, — негромко произнес Алексей, и Лида с удивлением заметила, что этот небольшой подарок его очень рассердил.

Она покрутила плоский кружок в пальцах, и он вспыхнул огнем в последних лучах заходящего солнца.

— Это знамение, — рассмеялась она и сдернула с головы свою уродливую шапку, высвобождая волосы.

О значении знамений Лида узнала от Чан Аньло, он рассказал ей, как боги посылают их, чтобы указать путь. Люди с Запада потеряли способность замечать знамения, но Чан научил ее, как она может использовать свой лисий дух, чтобы чувствовать их.

— Лида, в природе не существует…

— Нет, существует! — Она подбросила сверкающий кружок. — Смотри, как он горит! Этот огонь подходит мне. Разве ты не видишь?

И это значит, что я должна быть здесь. Знамение горит так ярко, оно показывает, что нас ждет успех!

Алексей остановился посреди улицы и изумленно повернулся к ней. Впрочем, Лида заметила и то, что в его глазах горят насмешливые огоньки.

— Итак, — промолвила она, — рассказать тебе свою идею?

— И все равно мой ответ — нет.

Лида стояла у кровати в своем гостиничном номере, но ноги ее словно свела судорога, они потеряли гибкость, из-за чего девушка не могла уютно свернуться под одеялом, чтобы искать спасения в сладком сне. Ее конечности теперь как будто подчинялись не ей, а Алексею. Лида все еще слышала его резкие слова, слова, которые не шли у нее из головы, доводя до бешенства, из-за чего она вцепилась в свою меховую шапку и вырвала из нее клочок шерсти, тогда как на самом деле ей бы хотелось вцепиться в Алексея.

Мой ответ — нет.

Он повторил эти слова много раз. «Я не позволю тебе ездить тут самой. Мой ответ — нет».

Ее план был очень прост. Пока Алексей с Попковым несколько ближайших дней или недель (сколько бы времени на это ни ушло) будут шататься по дворам и темным закоулкам в поисках уязвимых мест этого города, она вернется на железнодорожную станцию и попытается раздобыть билет в обратном направлении, в сторону Селянска.

— Зачем? — спросил брат, недоверчиво прищурившись. — Что это даст?

— Я еще раз проеду мимо рабочей зоны лагеря.

Алексей шумно выдохнул с негромким свистящим звуком. Как она заметила, он делал так, только когда его неожиданно захватывало какое-то чувство. Это должно было бы насторожить девушку, но, не в силах сдержать волнение, она затараторила:

— Понимаешь, мне, может быть, все-таки удалось бы каким-то образом передать записку в лагерь. Ведь мы теперь знаем, что проезжающие поезда тоже доставляют туда заключенных. Вдруг бы мне повезло, и я смогла бы с кем-то из них связаться, и… — Тут она все же заставила себя говорить медленнее, чтобы заставить его слушать, — она знала, что брат ненавидит торопливую болтовню. — Этот человек, может быть, мог бы разыскать папу… Йенса Фрииса… и передать ему, что он мог бы…

— Слишком много «может быть».

Лида почувствовала, что у нее загорелись щеки.

— А что, если чиновник, к которому пойдете вы с Попковым, вместо того чтобы взять ваши деньги, вас самих отправит прямиком в лагерь и я останусь здесь одна? Такое может быть? И что тогда?

Они стояли у дома с покосившимися ставнями и проваленной крышей. Темнота начала сгущаться на узкой улочке длинными причудливыми тенями. Позади них показалась вереница телег.

— Лида! — Он не пытался снова взять ее за руку. — Мы, все мы трое, должны вести себя предельно осторожно. Послушай меня. Я не смогу справиться со своей задачей, если мне все время придется оглядываться на твои выходки, думать о том, что тебе в следующий раз придет в голову.

— Выходки?

— Называй это как хочешь, но разве ты не понимаешь, что не ты, а я должен за все отвечать?

— Почему? Потому что ты мужчина? — Да.

— Это неправильно.

— Здесь не место рассуждать, что правильно, а что неправильно, Лида. Но так есть. Ты уязвима просто потому, что ты женщина, и…

— Что значит уязвима? — Она ненавидела, когда какие-то слова были ей непонятны и приходилось уточнять их значение.

— Ранима и слаба.

— Что ж, может быть, коммунисты в чем-то и правы.

Он так внимательно посмотрел на нее, что она едва сдержалась, чтобы не отвернуться.

— Что именно ты хочешь этим сказать?

— То, что коммунисты ставят женщин вровень с мужчинами, что воспринимают нас как…

Неожиданно рядом с ними возник ребенок. То ли мальчик, то ли девочка, это невозможно было определить. На голове у него была копна грязных вьющихся волос, из носа текло. Влажными щенячьими глазами он заискивающе посмотрел на Лиду, но, когда она улыбнулась ему, отошел в сторону и сунул в рот грязный палец.

— Мы начинаем привлекать внимание, — пробормотал Алексей.

Он вздохнул с раздражением, что очень не понравилось Лиде, и покосился на другую сторону улицы, где в одном из окон, прислонившись лбом к стеклу, за ними с любопытством наблюдал мужчина с трубкой в зубах и в очках, перемотанных между линзами черной лентой.

Алексей взял Лиду под локоть и хотел ее увести, но она отказалась идти, высвободила руку и присела на корточки рядом с ребенком. Она взяла его руку, достала из кармана монету, положила ему на ладошку и сжала его маленькие пальчики. Они были холодными и скользкими, как маленькие рыбки.

— Это тебе, покушать, — ласково сказала она.

Ребенок ничего не ответил, но неожиданно вынул изо рта палец и провел им по волосам Лиды, за ухом, от виска до шеи. Малыш проделал это движение еще дважды. Наверное, крошечное существо решило, что ее пряди должны быть горячими, как языки пламени, подумала Лида. Так и не произнеся ни слова, курчавый ребенок неожиданно быстро поковылял, раскачиваясь, как утка, по направлению к открытой двери тремя домами дальше. Лида поднялась и присоединилась к брату. Рядом, но, не прикасаясь, друг к другу, они быстро двинулись дальше по улице.

— Если ты начнешь раздавать деньги каждому встречному сопливому ребенку, — пробормотал он, — нам скоро самим ничего не останется.

После этого они долго шли в молчаливом напряжении, но, когда снова проходили через парк, где все так же гулял ветер, нося по аллеям листы газет, Лида неожиданно резко бросила:

— Твоя, Алексей, беда в том, что ты никогда не был беден.

В гостинице они почти не разговаривали. Это здание было построено недавно, и в нем не было железных украшений. Оно было совершенно безликим и незапоминающимся. Много подобных строений росло в этом городе, чтобы вмещать все увеличивающееся количество рабочих, но здесь, по крайней мере, было чисто и никто на жильцов особого внимания не обращал, что вполне устраивало троицу.

У входа кто-то повесил большое старое зеркало, покрытое темными пятнами, как рука старика, и Лида неожиданно увидела их с Алексеем отражение. Со стороны они выглядели так… Она попыталась подыскать нужное слово, забыв, что нужно думать по-русски, и остановилась на inappropriate. Для нее стало настоящим ударом, что они настолько не вписывались в это место. Алексей оказался выше, чем она его представляла, тяжелое пальто сидело на его широких плечах безукоризненно, и, кроме двух заплаток на перчатках (она подозревала, что брат намеренно порвал их, а потом сам же и зашил), ничто в нем не соответствовало настроению этого унылого маленького фойе. Все здесь было очень простым и утилитарным, а. Алексей даже в дрянном пальто выглядел элегантно. Он больше походил на те железные украшения снаружи, изготовленные рукой мастера и притягивающие к себе взор.

Эта мысль обеспокоила Лиду. В первый раз ей пришло в голову, что, может быть, Лев Попков был прав. Алексей представлял для них угрозу, потому что люди обращали на него внимание. Однако сегодня вечером он собирался идти знакомиться с городским отребьем и задавать вопросы. Ей вдруг до смерти захотелось отговорить его, сказать, чтобы он не делал этого, потому что это может быть опасно.

— Алексей, — вполголоса произнесла она, — пусть Попков сегодня вечером будет все время рядом с тобой.

Он лишь повел бровью.

— Он может пригодиться тебе, — настойчиво добавила она.

Но он не придал значения ее словам, и она понимала, что он все еще сердился на нее из-за ее плана самой вернуться в Тровицкий лагерь. Он попросту был слишком высокомерен, чтобы позволять младшей сестре указывать, что ему делать. Ну так и черт с ним! Пусть, если что, сам выпутывается, ей наплевать. Она отвернулась и снова натолкнулась на свое отражение в испещренном пятнами зеркале.

«Черт!» — мысленно выругалась она по-русски. Девушка в отражении не была ею. Нет, это точно не она! Та девушка выглядела совершенно подавленной, ее лицо тоже имело форму сердца, но оно было худым и нервным. Глаза глядели настороженно, а волосы казались слишком яркими. Лида тут же выхватила из кармана свою дурацкую шапку и, хоть они и были в помещении, натянула ее на голову и собрала под нее пышную шевелюру. Она так яростно орудовала пальцами, что даже поцарапала себе уши.

— Алексей, — произнесла она и увидела, что он наблюдает за ней своим внимательным холодным взглядом. — Если сегодня ночью ты будешь держать Попкова рядом с собой, я обещаю, что и носа не высуну из своего номера, пока вы не вернетесь.

Поблагодарит ли он ее за это? Оценит ли то, что она предлагает ему душевное спокойствие?

Уголки его губ дрогнули, и на какую-то долю секунды она простодушно подумала, что вот сейчас он рассмеется и примет ее предложение. Но вместо этого его зеленые глаза приобрели недоверчиво-серый оттенок, который напомнил ей реку Пейхо в Цзюньчоу, которая со стороны кажется теплой и заманчивой, но в любой миг может подхватить тебя, затащить на дно и унести течением.

— Лида, — произнес он так тихо, что никто, кроме нее, не смог бы расслышать в этих звуках сдержанной злости, — ты лжешь мне.

Она резко развернулась и, стиснув зубы, уверенно зашагала по широкому низкому коричневому коридору, громко топая ботинками по половицам. Ответ брата привел ее в такое бешенство, что она чуть не плюнула ему в глаза.

9

Лида, как и обещала, всю ночь не выходила из номера. Ей этого не хотелось, но она заставила себя. И дело тут не в том, что она дала слово, — да, Алексей был прав насчет этого: раньше такая мелочь, как обещание, не мешала ей заниматься своими делами, — а в том, что он не поверил, что она сдержит слово. Теперь же ей больше всего захотелось доказать ему, что он ошибается в ней.

Комната Лиды была неуютной и холодной, но в ней было чисто. В этом небольшом помещении стояли две кровати, но на вторую пока что никто не претендовал. Если повезет, она и дальше будет пустовать. На стене висело зеркало в витиеватой железной оправе, но в ту минуту Лида старалась не смотреть в него. Все еще в шапке и пальто, она расхаживала по комнате, лихорадочно соображая.

Она пыталась сосредоточиться на Алексее, представить, как он надевает пальто, готовясь к ночной вылазке, смотрит в зеркало тем живым, чуть ли не сладострастным взглядом, появился у него всякий раз, когда предстояло какое-то рискованное дело. Он всегда старался скрыть этот взгляд, и Лида замечала, как он маскирует его, то зевая, то проводя рукой по густым каштановым волосам, как будто ему все давно надоело. Но ее обмануть он не мог. Она все понимала.

Шаги Лиды становились все быстрее. Она ударила ногой по каркасу кровати, чтобы отвлечься на боль. Она была готова на что угодно, чтобы не думать о Йенсе Фриисе. Но вдруг ей вспомнилась жена начальника тюрьмы, ее руки, которые она постоянно чесала, грациозный взмах полы ее меховой шубы, когда она отвернулась от нее на платформе и ушла.

Отвернулась и ушла. Как может человек так поступать? Как может он просто так отворачиваться и уходить?

Приступ безумной ярости вдруг охватил ее. Она и сама не поняла, что было тому причиной, но к Антонине это не имело отношения. Лида почувствовала, как эта огненная волна воспламенила ее щеки и свела живот. Она схватилась за одну из пуговиц пальто и так резко крутанула ее, что та оторвалась. От этого девушке стало немного легче. Лида сжала пуговицу, пытаясь отвлечься от боли, которая не покидала ее с той самой секунды, когда она увидела заключенных в рабочей зоне. Людей, которые тащили телегу по усыпанной валунами замерзшей земле. Людей, с которыми обращались, как со скотом. Нет, даже еще хуже, потому что животные лишены чувства стыда. Даже находясь так далеко от них, она ощущала этот стыд, его горький привкус на губах… Один из тех людей упал и уже не поднялся.

Папа, я должна тебя найти. Прошу, папа, умоляю, пусть только это был не ты внутри той груды тряпья!

И вдруг весь ее гнев прошел, оставив после себя только слезы на разом охладевших щеках.

Стук в дверь заставил Лиду поднять глаза. Она уже сняла шапку и пальто и теперь сидела на коленях рядом с кроватью, доставая вещи из дорожной сумки.

— Входите! — сказала она.

Дверь ее номера открылась. Лида думала, что сейчас увидит нового соседа, который займет свободную кровать, но она ошиблась. Это была подруга Попкова, пышнотелая женщина с прямыми соломенными волосами, которая ехала с ними в поезде и задавала слишком много вопросов. Как, он сказал, ее зовут? Ирина? Нет, Елена.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровалась Лида.

— Добрый вечер. Я подумала, тебе тут скучно одной.

— Нет. Я занята.

— Понятно.

Женщина не пыталась войти в маленькую комнату, она стояла, прислонясь дюжим плечом к дверному косяку и время от времени поднося к губам почти выкуренную сигарету, которую держала большим и указательным пальцами. Лида прекратила раскладывать свои пожитки на одеяле и посмотрела на гостью.

— Мне жаль вашего сына.

Женщина недовольно поморщилась.

— Лев слишком много болтает.

— Да. Язык у него точно без костей, — сказала Лида с серьезным выражением лица.

Женщина моргнула, а потом улыбнулась. Маленькая комната стала наполняться сигаретным дымом.

— Не беспокойся, он не рассказал мне ничего такого, от чего тебе стоило бы волноваться. Сказал только, что ты приехала из Китая и кого-то ищешь.

— Этого вполне достаточно. Но это на один факт больше, чем знаю о вас я, поэтому я хочу спросить вас кое о чем.

— Вроде как справедливо.

— Что вам нужно от Льва Попкова?

— Что женщине может быть нужно от мужчины?

Она распутно вильнула бедрами, сунула в рот сигарету и всосалась в нее так яростно, что ее конец ярко засветился. Лида отвернулась. Она сложила две юбки, синюю и темно-зеленую шерстяную, и аккуратно положила их рядом с парой свернутых носков, ножницами, тремя носовыми платками, книгой и небольшим хлопковым мешочком на шнурке.

— Ваш сын умер в лагере? — спросила девушка, не поднимая глаз.

— Да.

— Сожалею.

— Не стоит.

Что-то в том, как были произнесены эти слова, заставило Лиду посмотреть в лицо женщине. Оно было совершенно невыразительным.

— Он был охранником, — безжизненным голосом пояснила Елена. — Один из заключенных убил его. Куском стекла перерезал ему горло.

Мысленному взору Лиды тут же представилась кровь, хлынувшая потоком из тела сына этой женщины, молодой человек, хватающийся за горло, его остывающие глаза. Был ли рядом с ним Йене? Видел ли он, как это происходило? Его ли рука сжимала самодельное оружие? Тот, кто это сделал, наверняка уже мертв. Лида вдруг и сама ощутила боль в горле. Она развернула и снова сложила одну из юбок, достала из сумки щетку для волос. Ничего особенного в ней не было, обычная деревянная щетка с треснувшей ручкой, но когда- то она принадлежала ее матери. Щетку девушка положила рядом с ножницами и мешочком.

— Так, значит, ваш сын был охранником, — тихо произнесла она и сплюнула на пол.

Женщина кивнула. В глазах ее от мягкости не осталось и следа.

— Я знала, что этим рано или поздно закончится, — сказала она, издав звук, похожий на рычание. — Одному Богу известно, что этот подонок творил с теми людьми.

За окном проехал грузовик. Свет его фар прорезал темноту и на миг заглянул в комнату.

— Наверное, тяжело потерять сына, — сказала Лида. — Мне жаль, что так вышло.

— А мне нет.

— Ни одни родители не захотят лишиться ребенка.

— Не будь в этом так уверена.

Папа, а ты бы хотел лишиться ребенка? Лида снова взялась за сумку, вынула из нее блокнот и карандаш. Начав ими новый ряд на одеяле, она добавила в него нераспечатанный флакон розовой воды, который подарил ей в дорогу ее овдовевший отчим. Милый Альфред. Он вернулся в Англию и, если бы услышал ее сейчас, наверное, умер бы от стыда. Для англичанина разговаривать с совершенно незнакомым человеком о потере сына равносильно пытке. Это что-то немыслимое. Но здесь, в России, все было иначе. Здесь границы дозволенного были размыты, и Лида уже научилась ценить это, поскольку это помогало открывать многие двери.

— Елена, — неожиданно улыбнулась она, — давайте выпьем за вашего сына.

Она достала из сумки наполовину пустую бутылку водки с маленьким оловянным стаканчиком на горлышке.

Глаза Елены заблестели. Она бросила окурок сигареты на пол и растерла его ногой. Пока Лида открывала бутылку, гостья захлопнула за собой дверь и плюхнулась на соседнюю кровать, отчего у той жалобно зазвенели пружины.

— Давай, подруга. Наливай!

Лида наполнила стаканчик до краев, но вместо того, чтобы передать его женщине, сама отпила из него, а бутылку передала Елене, которая приняла ее с радостной улыбкой.

— Будьте здоровы, — сказала Лида.

Они выпили, Лида из стакана, Елена из бутылки. Жидкость обожгла Лиде горло, ей тут же стало плохо, но она сделала еще один глоток.

— Не обижайте его, Елена.

— Кого? Сына? Уже слишком поздно об этом думать.

— Нет, я имею в виду Льва.

— Ха! Ты что ему, мать?

— Да. Мать, сестра и няня, и все в одном лице.

Елена рассмеялась и снова приложилась к бутылке.

— В таком случае повезло ему.

Лида чуть подалась вперед.

— Вы так думаете, Елена?

— Ну конечно! Ты с ним нянчишься, с братом твоим он воюет, а со мной… отводит душу, скажем так. — Она по-цыгански передернула плечами, отчего грудь ее затанцевала (проделала она это мастерски).

— Товарищ Горшкова, — мило улыбаясь, промолвила Лида, — а вы, часом, не шлюха?

Елена моргнула, шумно вздохнула, как будто обиделась, но потом запрокинула голову и громко захохотала, ее тяжелые груди снова запрыгали, да так, что, казалось, еще немного — и они лопнут.

— Зоркие у тебя глазки, как у змеи, товарищ Иванова. — Она отерла слезы тыльной стороной ладони и влила в горло очередной глоток водки. — И как же ты догадалась, а? Такому ребенку, как ты, рано еще знать о подобных вещах-то.

— Просто вы так смотрите на мужчин. Как будто их… можно использовать. Как будто они инструменты, а не люди. Я видела такой взгляд в глазах раскрашенных девиц в Цзюньчоу.

— Так ты думаешь, я использую твоего казака?

— Да. И мне интересно знать, для чего.

— Что ж, на этот раз ты ошиблась, подружка. Мне-то в шлюхах ходить недолго осталось. — Она откинулась на деревянную спинку кровати и покачала ногами. — Оно и неудивительно. Сама посмотри на меня.

Они обе посмотрели на ее отражение в зеркале: под юбкой — широкие, как подушки, бедра, живот, свисающий мягкими складками жира, синие узлы варикозных вен под чулками. Они рассматривали ее тело так, будто оно принадлежало кому-то постороннему. Лиде никогда раньше не приходилось участвовать в столь интимном созерцании, и потому она немного смутилась.

— Некоторым мужчинам, — заметила Лида, — нравятся полные женщины. — На самом деле она была далеко не уверена в этом и все же решилась высказаться.

— Черт! Ты еще слишком молода, чтобы знать, что нравится мужчинам.

Лида отвела взгляд от бледных глаз гостьи, злясь на себя оттого, что почувствовала, как по шее поднимается вверх к лицу густая краска стыда. Она понадеялась, что женщина решит, будто это от водки.

— Ага, понятно! — Елена вся засияла от предвкушения интересного разговора. — И кто он? — Она соединила руки за головой, отчего ее грудь воинственно поднялась.

— Кто?

— Тот, от которого у тебя горят щеки и глаза тают, как масло на солнце. Ты о нем только думаешь, а у тебя уже ноги ватные.

— У меня никого нет. Ошибаетесь вы.

— Ой ли?

— Да. — На какой-то миг их взгляды снова встретились, но на этот раз в глазах Лиды чувствовалась враждебность. Потом она снова занялась своими вещами, взяла щетку и повторила: — У меня никого нет.

Лида услышала, как женщина сделала еще глоток, но после этого раздался звук завинчивающейся крышечки. Это удивило девушку. Какое-то время они молчали, и Лида уже начала надеяться, что гостья сейчас уйдет.

— Я отдала его, — вдруг заговорила Елена, закрыв глаза. Ресницы у нее были длинные и густые, намного темнее, чем волосы. — А потом разрешила им забрать его. Какая мать способна на такое?

— Вы о своем сыне? О том, что погиб в лагере? Как его звали?

— Даниил.

— Красивое имя.

Елена улыбнулась. Глаза ее были все еще закрыты, и Лида решила, что в эти секунды она представляла себе сына.

— Он был красивым?

— Всем вам, молоденьким, кажется, что настоящий мужчина должен быть высоким черноволосым красавцем.

Лиде представился Чан Аньло, и у нее вдруг пересохло в горле.

— Мне сорок два, — сказала Елена. — А Даниила я родила в шестнадцать. До этого я уже год в борделе провела. Мне позволили его оставить у себя на четыре недели, но потом… — Неожиданно она открыла глаза. — Ему в нормальной семье было лучше.

— Он знал?

— Обо мне?

— Да.

— Нет, конечно нет. Но, — бледные глаза Елены прояснились, — я узнала, где он живет, и стала наблюдать, как он взрослеет. Сначала шаталась вокруг его школы, потом смотрела, как он ходил в строю на парадах.

Лида потянулась через кровать и прикоснулась к руке женщины, совсем легонько.

— Вы, наверное, тогда гордились им.

— Да, гордилась. Но сейчас я им не горжусь. Я хочу забыть его.

— Разве могут родители забыть о детях?

— Ох, могут. Нужно ведь и свою жизнь устраивать. Да и что такое дети-то? Обуза, да и только.

— Я подумала, что… — Лида замолчала. Опрокинув в себя остатки водки в стакане, она спросила: — А Лев знает?

— Что знает?

— О вашем… занятии?

Елена улыбнулась, и на этот раз в улыбке ее была теплота, видя которую Лида поняла, чем эта женщина может привлекать мужчин.

— Разумеется, нет, — усмехнулась Елена.

— Так зачем вы мне все это рассказываете?

— Да, в самом-то деле, зачем? Наверное, потому что дура.

— Вас кем угодно можно назвать, но только не дурой.

Елена рассмеялась, села ровно и принялась осматривать разложенные на соседней кровати вещи Лиды. Девушке вдруг подумалось, до чего жалким должен казаться ее скарб.

— Что ты читаешь? — поинтересовалась Елена.

— Стихотворения Марины Цветаевой. Читали?

— Нет.

— Хотите? Можете взять почитать. — Лида протянула гостье книгу в помятой и потрепанной за время долгих путешествий обложке.

Елена закрыла глаза и вздохнула.

— Я слишком устала.

Лида подумала, что, может быть, Елена, как и многие женщины в России, так и не научилась читать.

— Если вы так устали, — сказала она, — может, хотите, чтобы я вам почитала?

— Да. — Женщина улыбнулась. — Хочу. Ты прекрасно говоришь по-русски.

Лида раскрыла книгу и начала читать.

Постепенно до ее слуха снова донеслись звуки. Дыхание. Кошачьи завывания. Гудение водопроводных труб. Грохот проезжающих телег. Звуки, которые дали понять Лиде, что она жива, хотя какое-то время она еще сомневалась в этом. Тихонько, чтобы не разбудить лежащую на соседней кровати женщину, она сложила свои вещи обратно в дорожную сумку. Это повторялось каждый вечер: вещи извлекались, перекладывались и упаковывались обратно. Застегнув сумку, Лида похлопала ее, как старого спящего пса.

— Ну вот. Готово, — тихо сказала девушка.

После этого Лида легла на свою постель и тесно свернулась калачиком вокруг сумки, как будто ее аккуратные ровные формы могли успокоить ее мысли. Прильнув щекой к парусиновому боку сумки, она втянула запах сажи и сигарет.

Алексей не хотел брать ее с собой. Попков был занят этой женщиной. Отец мог даже не помнить ее. А до Чан Аньло было две тысячи миль. Она крепче прижалась щекой к грубому материалу, так сильно сжала сумку обеими руками, что почувствовала, как ее ручки глубоко вдавились в кожу. Но она сцепила объятия еще сильнее. Жизнь развалилась на куски, но она была намерена соединить их.

10

Чан Аньло не ожидал увидеть кровь. Не здесь. Не сейчас.

Наедине со своими мыслями, он наслаждался поездкой через покрытые джунглями горы Цзинган. Его лошадь, маленькая умная кобыла, осторожно шла по грубым горным тропам в сторону города Чжаньду. Тяжелый и влажный воздух здесь буквально звенел от насекомых и порхающих вокруг птиц. С каждой милей к югу становилось жарче. Чан раздвигал густые заросли подлеска, издававшего гнилостный запах, и не спеша продвигался вперед со скоростью, которая устраивала и его лошадь, и его самого. Они не торопились: Тропа, по которой они шли, была ненадежной, мокрой и скользкой, как зад обезьяны, поэтому время от времени ноги лошади разъезжались.

— Тише, малышка, спокойнее, — негромко сказал он лошади.

Он положил руку на ее мускулистую шею и поцокал языком. За все время поездки ему всего один раз пришлось спешиться и увести ее с дороги в густые заросли накрытой туманным саваном низины. Пока по тропе проезжала группа всадников, он стоял рядом с лошадью, крепко держа ее за гриву, но та стояла молча и не шевелилась, только уши прижала к голове. Это могли быть бойцы Красной армии, но Чан не хотел рисковать. В этих местах было полно бандитов.

В следующий раз он остановился, уже перевалив через горы, точно крепостной стеной окружившие Чжаньду. Рядом с раскисшей дорогой из земли торчал деревянный остов в форме вилки, к которому кожаными ремнями был привязан человек. Он был по пояс голым, голова его свесилась на грудь, а глаза были закрыты, как будто он уснул от вынужденного безделья под немилосердно палящим солнцем. Но Чан знал, что этот человек не спал. Мухи облепили его грудь черной переливчатой коркой, которая расползалась, точно нефтяное пятно.

Несчастный был оставлен здесь в назидание дезертирам из Красной армии. Сколько он провисел до того, как умер, трудно сказать, но три раны на груди, там, где его плоть пронзил острый су-бйо [7], должно быть, положили конец его агонии.

Чан глубоко вдохнул, чтобы успокоить нарастающий гнев, и вверил презренную душу солдата его предкам. Здесь, наверху, в горах, боги были совсем рядом. Иногда их почти можно было увидеть в клубах тумана, голоса их разносились эхом по зарослям бамбука. Здесь хорошо умирать, когда приходит твое время. Чан склонил голову перед останками солдата, взялся за поводья и отправился в город.

На главной улице Чжаньду было оживленно. По мостовой катилась телега, груженная большими валунами. Вонь, идущая от двух тащивших ее быков, привлекала к их мокрым мордам тучи мух. Грохот деревянных колес телеги чуть не оглушил Чана — он слишком привык к тишине.

Этот небольшой город был высечен на склонах каменной горы, и его жители вели каждодневную борьбу с наступающими джунглями, грозившими поглотить окружающие земли. Рядом раскинулись террасы, засеянные драгоценным рисом и папайей, они выделялись ярким зеленым пятном среди окружающих их темных лесов, которые своим горячим дыханием жгли молодые ростки.

Одноэтажные дома из древесины и бамбука с покрытыми серой глиняной черепицей крышами беспорядочно лепились к краям мостовых. Мимо Чана прошли несколько обливающихся потом рикш в широких шляпах, они с интересом поглядывали на едущего верхом чужака. Чан не обратил на них внимания. Когда он попадал в новый город или пробовал незнакомое ему блюдо, всегда повторялось одно и то же — эта острая тянущая боль под ребрами, как будто кто- то пытался вытащить наружу его печень. Чан знал, что это.

Это ты, моя любимая, моя девушка-лиса. Ты. Твой маленький кулачок внутри меня не дает мне покоя.

Все новое, что он видел, ему хотелось показать и ей. Ему хотелось показать ей тот Китай, которого она не знала. Хотелось увидеть, как от восхищения широко раскрылись бы ее коричневые глаза, как сморщился бы ее нос при виде замысловатых изгибов линий крыш, при виде ликов богов, искусно вырезанных на балках и раскрашенных в яркий багрянец и золото. Все на юге Китая было более яркое, утонченное, броское, чем где бы то ни было, и ему очень хотелось смотреть на все это ее глазами.

Вдруг он выпрямился, расправил плечи и ударил пяткой в бок лошади. Его свободная черная рубаха прилипла к взмокшей спине. Чан отогнал мысли о Лидии. Заставил себя не вспоминать ее полные теплые губы. Это видение ослабляло его. И все же он так и не смог заглушить в мыслях ее смех, подобный пению реки, которая вливалась в его разум, заставляя трепетать его сердце.

Чан спешился у каменного стока для воды. Он бросил монетку одному из уличных мальчишек с торчащими ежиком волосами, чтобы тот принял поводья и присмотрел за лошадью. Сунув голову под холодную струю, Чан забросил седельную сумку на плечо и отправился дальше пешком.

На улице он заметил цирюльника. Тот с довольной улыбкой точил бритву, погладывая на заросший подбородок клиента. Тот сидел на стуле у входа в заведение. Из стоявшей рядом будки доносился голос рассказчика, который развлекал обоих сказками о короле-крысе.

Чану понравился городок. Главным ощущением была… умиротворенность. Он подумал, что мог бы остаться здесь. Его опасения, что Чжаньду представится шумным и суматошным, оказались напрасными, жизнь здесь явно шла медленно, устоявшимся чередом. Чан Аньло отправился дальше легким, расслабленным шагом, не нарушая привычного уличного шума. Он давно понял, что походка может сделать тебя либо заметным, либо невидимым.

Сегодня он был невидимым.

— Твои пальцы сделались неловкими, как у старухи, мой друг.

Городской башмачник был мужчиной средних лет. Он сидел на бамбуковом стульчике в тени рядом со своей мастерской и был занят тем, что покрывал длинную кожаную полоску затейливыми стежками. Его пальцы уже вышили на одном конце ленты змею, обвившуюся вокруг обезьяны, а на другом — льва, терпеливо дожидающегося с разинутой пастью. Башмачник зыркнул из-под своей широкой шляпы, сплетенной из листьев бамбука, и на какой-то миг в его зорких черных глазах появилось удивление. Потом они заблестели от радости, когда он рассмотрел человека, стоявшего перед ним против солнца, но почти сразу его вытянутое лицо снова посерьезнело, и он нахмурился.

— Чан Аньло, ты, кусок собачьего мяса, где тебя носило все это время? И чем этот жалкий городишко удостоился чести принимать у себя одного из самых верных слуг нашего вождя?

— Я приехал не для того, чтобы любоваться этой кучей навоза, которую ты называешь городом. Я приехал к тебе, Ху Тай-вай. Мне нужно поговорить с тобой.

Ступая по-кошачьи мягко и неслышно, Чан подошел по грязной дорожке к башмачнику, поднял свободный конец кожаной полоски и протянул ее между пальцами.

— Надеюсь, мой друг в добром здравии?

Игла снова замелькала.

— Я здоров.

— А семья? Уважаемая И-лин и прекрасная Си-ци?

Лицо башмачника просветлело.

— Моя жена будет рада принять тебя в нашем скромном доме. Она не видела тебя два года и бранит меня за то, что ты так долго не появлялся. Она думает, это я виноват.

Чан негромко рассмеялся.

— Жена бранит мужа за все, и за нашествие крыс на рисовое поле, и за то, что ломает накрашенный ноготь, когда готовит ему еду.

Ху Тай-вай усмехнулся и окинул гостя долгим пронзительным взглядом, отметив про себя и состояние его одежды, и неподвижность глаз.

— И что же тебе известно о женах, мой друг?

— Ничего, слава Богу.

Однако голос, наверное, выдал его, потому что башмачник не засмеялся, а вновь принялся за работу. Какое-то время мужчины молчали, но молчание это не было неловким. Глаза товарищей следили за движением иглы, которая то впивалась в кожу, то снова показывалась, как будто жила собственной жизнью. Мимо них по улице прошла женщина с испещренным оспинами лицом. На сутулых плечах она несла коромысло, которое глубоко впивалось в ее плоть. В ведрах, болтавшихся на его концах, сидело по черному поросенку. Животные визжали так оглушительно, будто кто-то наступил богу на палец. Жара и шум утомили Чана, он прислонился спиной к стене.

— Город уже пришел в себя?

Ху Тай-вай повернулся и внимательно посмотрел на друга.

— Ты имеешь в виду, после визита Мао Цзэдуна? Ты видел мертвого солдата?

Чан кивнул.

Ху Тай-вай вздохнул, и Чан почувствовал, каким тяжелым был этот вздох.

— Их было больше. — Башмачник посмотрел в направлении деревянного остова, который был скрыт от них ярко раскрашенной чайной. — Мы их сняли, но один должен был остаться.

— Как предупреждение другим, которые вздумают дезертировать из Красной армии. Да. Мао Цзэдун настаивает на этом. Но армия состоит из крестьян, которые верят, что Мао перераспределит землю по всему Китаю. Именно поэтому они сражаются за него. Им хочется, чтобы поля, на которых они работают, принадлежали им, чтобы они могли передать их своим детям и детям своих детей. Когда крестьяне поймут, что нашего великого и мудрого вождя больше интересует власть, чем народ, они попытаются вернуться на поля, чтобы заниматься своим делом, но… — Чан прикусил язык. Не нужно показывать другим, что его сердце обливается кровью. — Он долго здесь пробыл?

Башмачник, хоть и сидел, не выпуская из рук иглы и кожаной полоски, низко поклонился.

— Да, Мао здесь пробыл долго.

Чан взглянул на настороженное лицо и вполголоса произнес:

— Расскажи, мой друг.

Башмачник снова принялся за дергающийся хвост умирающей обезьяны.

— Он задержался здесь на месяц, — глухим голосом произнес он. — Отряд его армии расположился лагерем за городом, прямо на террасах. Они вытоптали целое рисовое поле. Но солдатам было нечем заняться, пока их вождь отдыхал в лучшем в городе доме, поэтому они пили маотай [8]и шатались по улицам. Они пугали девушек и из магазинов брали все, что хотели.

Чан зашипел сквозь стиснутые зубы:

— Мао Цзэдун был школьным учителем. Он не военный и не знает, как управлять армией.

— Да. Когда армией командовал Чжу, в ней знали, что такое дисциплина.

— Но Мао украл у Чжу его армию. Он унизил Чжу и обманул штаб Коммунистической партии в Шанхае. Ты должен признать, старый башмачник, что наш вождь умен. Его жажда власти столь велика, а повадки так хитры, что он все еще может завоевать весь Китай.

Ху Тай-вай что-то проворчал.

— А его последняя жена, Гуй-юань, была с ним? — спросил Чан.

— Да, была. Нежная, как утренний цветок. Они вместе заняли лучший и самый большой дом в Чжаньду и все дни проводили, не вставая с постели. Ели тушеную говядину и пили молоко. — Ху Тай-вай с отвращением дернул рукой с иголкой.

— Разве человек в здравом уме станет пить молоко? Молоко для младенцев!

Чан улыбнулся.

— А на Западе все пьют молоко.

— Значит, они еще большие безумцы, чем я думал.

Чан тихо засмеялся.

— Они говорят, это полезно для здоровья.

На миг ему представилась чашка у его губ, неприятный жирный вкус молока во рту. Мягкий, звучащий непривычно для его китайских ушей голос, произнесший: «Пей». Ради нее он выпил.

— Лучше, — сказал он старому башмачнику, — когда Мао путешествует с женой. Лучше для тех городов, в которых он останавливается.

— Чем лучше? Знал бы ты, во что она нам обошлась. Она ведь требовала все самое лучшее.

— И даже так все равно лучше. — Он посмотрел на молодую женщину, подметавшую ступеньки крыльца торговца веревками на противоположной стороне дороги. Ее длинные волосы были сплетены в красивую косу. — Лучше для девушек в этих городах, — сказал он.

— До меня долетали такие слухи. — Ху Тай-вай нахмурился, его густые брови сложились в черную линию. — Поэтому все время продержал Си-ци дома под замком.

— Мудрое решение.

— Итак. — Ху Тай-вай воткнул иглу в кусок кожи, намотанный у него на запястье. — Скажи-ка мне, сын ветра, зачем Китайская коммунистическая партия прислала одного из Лучших своих бойцов в наш сонный Чжаньду?

— Никто не знает, что я здесь.

— Да?

— Я приехал, чтобы поговорить с тобой с глазу на глаз.

— О чем?

— О русских.

Ху Тай-вай удивленно улыбнулся.

— О русских? Значит, ты дурак. Опоздал ты, мой юный друг. Те дни, когда я знался с русскими, с теми, что носили бороды, давно позади. Ты же знаешь, что я бросил это дело. Сейчас я всего лишь бедный деревенский башмачник. — Его черные глаза заблестели, складки у рта прорезались глубже. — Я слишком ценю свою жизнь и свою семью. С Мао, как и с Иосифом Сталиным (такой же безумец, помешанный на власти), никогда не знаешь, когда ты ему надоешь. Моргнуть не успеешь, а твоя голова уже на шесте болтается.

— Но ведь ты бывал в советской России.

— Много раз.

— Я боюсь, что сейчас у нас все решают их рубли. Расскажи мне о них, Ху Тай-вай. Расскажи, к чему я должен быть готов.

Дом Ху Тай-вая был скромным. Он совершенно не походил на то большое и красивое здание в Гуанчжоу, где когда-то бывал Чан. Там были внутренние дворики, в комнатах стояла резная мебель и множество нефритовых статуэток, которые когда-то принадлежали его отцу и отцу его отца. Здесь же обстановка была простой, грубоватой, но все было прочно и основательно, как и подобает в обиталище семьи башмачника. Только в передней алтарь предков напоминал о былом благополучии. Здесь стояли украшенные жемчугом и золотом портреты отца и матери Тай-вая и их родителей. На широких серебряных подносах лежал и тщательно приготовленные и нарезанные куски телятины, мяса дельфина, разноцветные фрукты и цукаты. На мраморном постаменте стоял стеклянный, изумительно тонкой работы кубок, полный густого красного вина.

Чан почувствовал укол зависти, когда увидел алтарь, а потом его охватило чувство вины за то, что для своих предков он не создал ничего подобного. Он окунул руку в блюдо из оникса, в котором плавали листья азалии, потом стряхнул с них капли над чашей с гранатами и манго, шепотом произнося слова, которые соединяли его с духом отца. Он зажег горелку с фимиамом и какое-то время смотрел, как душистый дым поднимается вверх тонким облачком веры.

Коммунизм осуждал веру. Точно так же, как осуждал индивидуализм. Коммунистическая идея родилась для того, чтобы создать новую, улучшенную модель человека. Это была отдаленная цель коммунизма, и это была та задача, которой был предан Чан. Он любил Китай всем сердцем и был убежден, что коммунизм был единственным путем развития для его страны. Он верил, что его идеалы способны принести мир и равенство в несправедливое общество, в котором отцам приходилось выбирать, кого из детей продавать, чтобы накормить остальных, в то время как лоснящиеся от жира помещики купались в козьем молоке и налагали на крестьян непомерную плату за землю, которая сгибала спины бедняков и укорачивала жизни.

Чан смотрел на огонь в горелке. В его глазах отражался робкий отблеск. И в этот миг он почувствовал, как внутри него, где-то в животе, разгорается огонь ярости. Это чувство ему было давно знакомо, и он научился справляться с ним, но иногда пламя вспыхивало с такой силой, что он не мог с ним совладать. Оно сжигало изнутри.

— Чан Аньло, ты приносишь свет в наш скромный дом и радость в мое недостойное сердце.

Чан поклонился И-лин, жене башмачника.

— Видеть вас снова — большая честь и удовольствие. Я приехал издалека, но ваш дом всегда точно постель из лепестков роз для моих усталых костей.

Он еще раз поклонился, чтобы подчеркнуть свое уважение к ней. Оказываясь рядом с ней, он всегда чувствовал себя неуверенно и немного терялся оттого, что не знал, как выразить свою признательность этой женщине. У нее были широкие бедра, угловатые скулы и высокий лоб, но тепло в глазах делало ее прекрасной. Он бы никогда не осмелился гадать, сколько ей лет, но знал, что она годится ему в матери. Когда-то, в те страшные времена, когда его родители были обезглавлены в Пекине, она приютила его в своем доме.

И все же не она, а ее муж, Ху Тай-вай, наполнил его жизнь смыслом. Это он представил его, молодого сына придворного советника, императрице Китая, это он приобщил его к идеалам и целям коммунизма, которые были так не похожи на все, что он знал до того. Но Чан оставался с ними недолго. Не желая подвергать их опасности своим соседством, он двинулся дальше, и с тех пор это движение стало его жизнью. Однако какая-то часть его сердца навсегда осталась с этой женщиной.

Она разлила чай в пиалки.

— Боги сохранили тебя. Я благодарна им за это. Надо будет оставить им дар в храме.

— Они и к вам были добры. Я никогда еще не видел Ху Тай-вая таким толстым и спокойным. Он сидит там и занимается делом, довольный, как кот на солнышке.

Она улыбнулась.

— Мне бы очень хотелось сказать то же самое и о тебе, Чан Аньло.

— А я выгляжу так плохо?

— Да. Тебя как будто собака пожевала и выплюнула.

— В таком случае я приму у вас ванну, если позволите.

— Конечно. Но я не это имела в виду. Я смотрела в твои глаза, и то, что увидела там, разрывает мне сердце.

Чан опустил взгляд и отхлебнул чаю. В маленькой, наполненной жарким влажным воздухом комнате на какое-то время стало тихо. Наконец Чан поднял глаза, и стало ясно — эта часть разговора закончена.

— Как поживает Си-ци? — спросил он.

— С дочерью все хорошо. — Лицо И-лин просветлело, как будто на него упали лучи солнца.

Их взгляды встретились, и Чан, заметив, как внимательно и с какой надеждой она на него смотрит, понял, какие планы зрели в ее душе. Си-ци было шестнадцать, в этом возрасте девушки уже выходят замуж.

— Иди, — сказала она и махнула маленькой рукой, словно прогоняя его. — Иди, поговори с ней. Она во дворе.

Он встал и с уважением поклонился. Она довольно хмыкнула.

— Прежде чем я уйду, И-лин, я хочу сделать вам подарок.

Тонкие прямые брови ее поднялись, она в нерешительности потерла руки о черную юбку.

— В этом нет никакой необходимости, Чан Аньло.

— Думаю, что есть.

Он раскрыл кожаную седельную сумку и вынул из нее нечто, замотанное в старую [рубашку. Этот сверток он протянул ей. И-лин встала, приняла сверток, почувствовав его вес, улыбнулась и с любопытством развернула подарок.

— Чан Аньло, — дрогнувшим голосом пролепетала она.

В ее руке лежал пистолет.

— И-лин, я знаю, что ваш муж теперь отказывается иметь оружие, говорит, что с него хватит насилия. Но я боюсь, что насилие само придет к его порогу, да и. в Китай, и поэтому хочу, чтобы у вас…

И-лин бросила быстрый взгляд на дверь, но Ху Тай-вай все еще возился с кожей и иглами. Она проворно замотала пистолет и сунула его в шкатулку, где хранились ее инструменты для рукоделия.

Чан подошел к ней ближе.

— Кроме нас, об этом больше никто не будет знать, — сказал он. — Это ради вас.

Она кивнула и первый раз в жизни поцеловала его в щеку. Он почувствовал крепкое прикосновение ее сухих губ и запах сандалового дерева.

— И ради Си-ци, — выдохнула она.

Си-ци была высокой девушкой с тощими ногами, одна из которых заканчивалась деревянной ступней. Но на протез почти никто не обращал внимания из-за лица, которое притягивало к себе мужчин, как горшок с медом притягивает медведей. Она не походила на свою широкоскулую мать. Ее лицо было узким, с тонкими чертами, с кожей цвета свежих сливок и теплыми терпеливыми глазами. В бледно-голубом платье Си-ци сидела под фиговым деревом, склонив черноволосую голову над какими-то бумагами.

Увидев Чана, она заплакала.

Юноша поклонился в знак приветствия.

— Не плачь, прекрасная Си-ци. Смотри, что я тебе привез. — Рассмеявшись, он достал из сумки книгу. — Вот. С этим ты быстро подтянешь английский.

За годы, проведенные в Гуанчжоу, каждый раз, бывая у Ху Тай-вая, Чан старательно учил Си-ци английскому. Без одной ноги (ее она потеряла еще в детстве, после укуса змеи) работу девушке было найти не так-то просто, а ни ему, ни ее отцу не хотелось, чтобы она полностью зависела от мужа. Поэтому они решили, что она будет переводчиком. Училась она быстро и с охотой, к тому же у нее была прекрасная память. Но иногда Чан задумывался о том, для кого она это делает, — для себя или… для него.

— Спасибо, — скромно сказала Си-ци. — Редьярд Киплинг, «The Jungle Book» [9]— прочитала она, и глаза ее засияли от радости.

Чан пожалел, что привез всего одну книгу.

— Это о мальчике, которого в джунглях вырастили волки.

Она быстро покосилась на него из-под длинных черных ресниц.

— Вам кажется, что и с вами случилось что-то похожее? Коммунистические волки вырастили вас в своем доме? — Она рассмеялась, и от ее смеха у него вдруг перехватило дыхание.

— Если дом твоих родителей был джунглями, то ты была в них золотым цветком, который очаровывал всех нас своим благоуханием.

Си-ци снова весело рассмеялась, качнув волной длинных роскошных бархатных волос, и раскрыла книгу. Чан сел рядом, и вместе они начали читать, слово за словом, страница за страницей, и все это время он чувствовал ее близость, ее мягкость, думал о том, какой хорошей женой была бы она ему.

Всего раз она повернулась к нему и спросила шепотом:

— О моем брате, о Бяо, вы ничего не узнали?

— Нет. Ничего.

Глаза ее разочарованно погасли, и она вернулась к чтению.

Каким-то уголком мозга он почувствовал движение. На какую-то долю секунды. Потом ощущение исчезло. Как будто питон Каа скользнул со страниц книги, незаметно и неслышно. Чан поднял голову и прислушался.

— Что? — негромко спросила Си-ци.

Он покачал головой и настороженно осмотрелся. Небо разливало разноцветные краски на серые крыши зданий: красную, желтую, загадочную туманно-пурпурную. День менялся, готовился к вечеру. В воздухе носились тучи насекомых, странные звуки, похожие на душераздирающие стоны призраков, доносились из джунглей.

Может быть, именно это он и услышал? Этот переход дня в ночь?

Си-ци прикоснулась к его руке, невесомыми пальцами тронула его кожу.

— Что случи…

Но Чан вскочил, забрасывая на плечо седельную сумку, и быстро зашагал в дальний конец двора, в сторону черной деревянной двери, ведущей в переулок. Он дернул ручку. Дверь была заперта. Когда он, собираясь запрыгнуть на выложенную сверху черепицей стену, отступил на два шага для разгона, дверь в дом распахнулась. Группа из пяти вооруженных солдат вывела во двор Ху Тай-вая и И-лин. На рукавах солдат алели нашивки армии Мао.

— Чан Аньло, — твердо, но с безошибочно узнаваемой вежливостью произнес их командир. — Прошу прощения за беспокойство, но вас вызывают в Гуйтань.

— Кто вызывает?

— Наш великий вождь Мао Цзэдун.

11

Дверь с грохотом отлетела в сторону. В кабак ворвался порыв ледяного ветра. Он собрал клубы сигаретного дыма в одно большое облако, которое повисло над головами посетителей, словно смерть. Алексей оторвал взгляд от игральных карт. Итак, Попков наконец- то объявился. Он стряхивал снег с косматой бороды, но движения его были неуверенными. Казак покачивался, единственный глаз его был красным, как свиное сердце.

Тупой ублюдок! Мы должны были сегодня прикрывать друг друга. На кой черт ты мне нужен в таком состоянии?

Алексей снова взглянул на карты. Его мозг пытался сосредоточиться на игре. За этот вечер он уже четыре раза садился за игру — и каждый раз в новом месте. Все заведения, по которым он ходил, располагались в темных закоулках, из которых разило кошачьей мочой и отчаянием. Голые деревянные столы в пивных пятнах; полы, протравленные водкой и навощенные слезами. Это были исключительно мужские места. Никаких гладких щек или стройных ножек. Просто несколько мужчин, собравшихся вместе, чтобы найти спасение от дневных забот и визга своих женщин в сладостном забытье, находящемся на дне стакана.

— Ну, ты будешь ходить или нет? Я не могу тут всю ночь ждать.

Алексей не обратил внимания на брюзжание противника. Он целенаправленно выбрал именно этого человека из всех игроков в карты. И выбрал его Алексей потому, что он был жирным. Жир означает еду, много еды. Этот игрок, скорее всего, отъелся на взятках и «откатах», привык жить не на зарплату, а на то, что получал из рук в руки. И этот человек явно был осведомителем. Доносчиком. Он продавал информацию.

Где-то рядом с грохотом отлетел в сторону стул, и Алексей краем глаза отметил Попкова, прокладывающего к нему путь.

— Тебя где носило? — бросил Алексей, не отрывая глаз от карт.

Попков кое-как обошел стол и встал за спиной Алексея. Увидев, какие карты держит в руке Алексей, он громогласно захохотал, обдав его перегаром.

— Когда проигрываешь, лучше сразу сдаваться, — нагнувшись к самому его уху, произнес он и снова зафыркал через нос, довольный своей шуткой.

Его веселье передалось и толстяку напротив.

— Прав твой друг, — сказал он, поднял свои разложенные веером карты и помахал ими, как будто прощаясь с Алексеевой надеждой на победу.

— Игра еще не закончена, — раздраженно ответил Алексей.

Он хотел поставить на кон еще несколько рублей, как вдруг получил такой сильный удар локтем в бок, что пальцы его разжались и карты рассыпались по грязному столу. Четыре упали на пол, причем три — картинкой вверх.

— Какого черта?!

Алексей потянулся за картами, но было слишком поздно. Брюхо толстяка не помешало ему первым подхватить карты с пола.

— Семерка, девятка и десятка. Невыигрышная комбинация, — ухмыльнулся он и окунул густые усы в кружку пива. — Правильно тебе твой друг советует, сдавайся. — Его серые глаза жадно засветились.

Алексей поднял руки, показывая, что сдается. Когда противник сгреб деньги и засунул выигрыш в карман, Алексей повернулся к Попкову.

— Ты, пьяный идиот, ты понимаешь, что я из-за тебя проиграл? — зашипел он, но вдруг увидел выражение глаз казака. — Ладно. Игра окончена. — Алексей поднялся и в шутку козырнул противнику. Похоже, сегодня не мой день.

Но толстяк не слушал его. Он уже подыскивал себе новую жертву среди стоявших у прилавка.

Алексей с неохотой подчинился Попкову, рука которого легла ему на плечо, и позволил увести себя вглубь зала, где виднелся пустой столик. Мужчины сели друг напротив друга. Алексей подумал о проигранных рублях, вздохнул, закурил сигарету, затянулся и посмотрел на Попкова.

— А ты не так пьян, как кажется, верно?

Рот казака растянулся в довольной усмешке.

— Я никогда не пьянею. Уже мог бы и запомнить.

— Ну и что же такое важное стряслось, что нужно было прерывать игру?

— Игра, в которую я играю, в сто раз важнее.

— И?

— И я выпил.

— Точнее, напился.

— Конечно. Если бы я не напился, я бы ничего не узнал. Теперь для разнообразия послушай меня, ладно?

Алексей откинулся на спинку стула, подальше от исходившего от казака запаха.

— Хорошо. Давай. Где же ты был?

— В борделе.

— Черт, только не говори, что ты триппер подхватил.

— Заткнись, а! Я ходил туда не девок лапать, я высматривал кого-нибудь из охранников лагеря. Мужики ведь там наверняка на стену лезут без баб, ну я и сообразил, где их искать надо.

Алексей глубоко затянулся сигаретой, чтобы скрыть удивление. Похоже, казак был не так уж и глуп.

— Ну и как? Нашел кого-нибудь?

— А ты сомневался? Нашелся один, почти такой же здоровяк, как я. Ни одна девка не хотела с ним идти, ясное дело. — Он перешел на доверительный шепот: — Ну, ты понимаешь, не проходит иногда у девок наш…

— Хватит, спасибо.

Попков почесал глазную повязку и продолжил рассказ:

— Он там им разгром устроил. Ходил пьяный по комнате и расшвыривал все и всех, кто под руку попадался, пока мамочка не завопила: «Кто-нибудь, увезите эту чертову гниду в его лагерь! Уберите его отсюда!» Ну я и убрал.

Алексей предложил казаку сигарету и чиркнул спичкой.

— Ясно, и что потом?

— Хоть он парень и здоровый, как я уже говорил, но, когда на улицу вышел, ноги его вообще держать перестали. Так что пришлось мне…

— Поднимать его. Ты же у нас такой джентльмен!..

— Слушай, дай договорить, а! — окрысился Попков. — По крайней мере я не торчал всю ночь в кабаке и не бросал деньги на ветер.

— Твоя беда в том, что ты не умеешь мыслить стратегически.

Черный глаз блеснул за клубами дыма.

— То есть?

— То есть мне было необходимо проиграть несколько рублей, чтобы… — Алексей выдержал многозначительную паузу. — Чтобы узнать, что в ближайшие недели через Фелянку будут проходить войска. А это означает поезда. Много поездов, оживленное движение, суматоха, постоянно появляющиеся новые липа. — Уперев локти в грязный стол, он подался вперед, впившись взглядом в Попкова. — Если покончим с нашим делом по-быстрому, сможем убраться отсюда раньше, чем я думал. Но… — Он на секунду замолчал, потому что следующие слова ему было непросто произнести. — Ты должен присмотреть за Лидой.

— Я всегда за ней присматриваю.

— Я боюсь, что она может попытаться вернуться на поезде в Селянск. — От мысли о том, как его сестра едет сама в армейском вагоне, набитом солдатами, внутри него все перевернулось.

Казак затушил сигарету в пивной луже на столе. Когда она зашипела, он стремительно встал.

— По коням!

Ночь была беззвездной, вьюга безжалостно била в лицо. Под ногами лежал свежий снег. Алексей шагал за казаком по узкой темной улочке вдоль унылых складов, двери которых громыхали под яростными порывами ветра. Нос Алексея уловил запах горения, который усилился, когда Попков свернул в какой-то двор. Языки огня выпрыгивали из металлической бочки, стоявшей перед небольшим кирпичным сараем. Попков направился прямиком к нему.

— Что ты с ним сделал? — с нехорошим предчувствием спросил Алексей.

Когда Попков в ответ многозначительно хмыкнул, Серову стало еще тревожнее.

Здоровяк ногой распахнул дверь. Свет от горящей бочки проник в помещение и озарил мертвенно-бледное лицо очень крупного мужчины. Он лежал на спине, шея его была перемотана несколько раз цепью, длинные концы которой были прикреплены к одному из железных кронштейнов, натыканных вдоль стен. Мужчина не мог повернуть голову. Неудивительно, что глаза его были закрыты. Могли он вообще дышать?

— Обязательно было это делать? — сдержанно спросил Алексей. — Нельзя было просто привести его в какую-нибудь забегаловку, купить водки и поспрашивать? Скажи мне, бычья твоя башка, чем тебя такой план не устраивал?

Сперва казак как будто опешил. Потом протянул огромные, как тарелки, руки к пламени и пожал плечами.

— Он мог не захотеть отвечать. Так… надежнее.

Возможно, Попков был прав. Но дело было не в этом.

Фыркнув от отвращения, Алексей вошел в склад и отстегнул цепь от стены. Лежавший на полу человек издал звук, похожий на собачий кашель. По-крайней мере, бедняга был жив. Никаких травм, кроме опухшей челюсти, у него как будто не наблюдалось. Охранник перевернулся на бок, пробормотал что-то нечленораздельное и захрапел.

— Поднимайся! — гаркнул Алексей и пнул его ногой.

Мужчина недовольно заворчал. Тогда Серов наклонился, поставил здоровяка на ноги и, поддерживая, вывел из сарая на ночной воздух. Мороз немного отрезвил охранника. Он покачнулся, но сумел устоять на ногах. Потом, поежившись, потянулся к теплой металлической бочке. Мужчина оказался моложе, чем показалось Алексею сначала. Пожалуй, ему было немного за тридцать. Довольно приятное лицо его было чисто выбрито.

— Итак, — сказал Алексей, — чем раньше мы с этим покончим, тем лучше. Я хочу задать тебе пару вопросов.

— Отвали.

Охранник какой-то странной неуклюжей походкой, точно утка, ковыляющая по льду, направился в сторону выхода со двора. Попков отошел от огня и похлопал мужчину по плечу. Да вот только его похлопывание было тяжелее полноценного удара любого другого человека. Охранник растянулся на присыпанной снегом земле лицом вниз, раскинув руки, и не успел он поднять голову, как казак уже сидел на нем верхом. Попков сдернул с него шапку, бросил ее в огонь и, сжав в кулаке густые патлы охранника, задрал ему голову и стал ждать, пока начнет говорить Алексей.

Серов вынужден был признать, что присутствие казака многое упрощало, хотя методы его вызывали отвращение.

— Тебя как зовут? — спросил Алексей.

Из передавленного горла охранника раздался сухой хрип.

— Дурень, дай ему говорить, — бросил Алексей Попкову.

Хватка на волосах немного ослабела, и охранник смог вздохнуть.

— Фамилия?

— Бабицкий, — просипел пленник.

— Хорошо, Бабицкий, все очень просто. Я хочу знать, содержится ли в Тровицком лагере один человек.

Бабицкий зарычал.

— Я назову тебе имя, а ты мне скажешь, находится ли этот…

— Нет.

Не задумываясь ни на секунду, Попков ударил охранника лицом об землю. Опустил и снова поднял его голову. Один раз, но этого оказалось достаточно, чтобы у того из носа хлынула кровь.

— Слушай, какого черта? Прекрати это! — взорвался Алексей. — Бабицкий, просто ответь на мой вопрос и после этого иди себе, куда хочешь.

Мужчина простонал и плюнул кровью.

— Я заключенных знаю по номерам, а не по именам.

Черт!

— У кого списки с именами?

— Они в конторе.

— Кто работает в конторе? На этот раз мне нужно имя.

Глаза мужчины затуманились, он начал задыхаться. Оно и неудивительно, ведь на легкие давила такая гора.

;—Слезь с него, — приказал Алексей Попкову.

На миг их взгляды встретились, и Алексей уже приготовился нанести удар, о котором думал весь вечер, но Попков не был дураком. Сверкнув зубами, он отпустил волосы и поднялся на колени так, что остался над охранником, но не давил на него своим весом.

Бабицкий жадно глотнул воздух и выпалил:

— В конторе главный Михаил Вышнев. Он всех знает.

— Как мне его найти в городе? Где он пьет?

— В кабаке… — он снова харкнул кровью на снег, — у шинного завода. Это паршивое место, но официантки там сговорчивые.

Алексей присел радом, достал из кармана пальто платок, вытер кровь с лица мужчины и снова поднялся, брезгливо поморщившись. Покрасневший платок он бросил в огонь, подумав о том, как бы ему хотелось так же легко избавиться от всего, что произошло за этот вечер.

— Хорошо, отпусти его.

Как ни удивительно, Попков молча подчинился.

Охранник, выругавшись, поднялся на ноги. Алексей достал пачку сигарет, вытряхнул две штуки, подкурил обе и протянул одну Бабицкому. Когда охранник затянулся, с его лица на сигарету упала капля крови.

— Пошли вы! — бросил Бабицкий, наполнив легкие дымом. — Пошли вы все! Завтра я уезжаю из этой холодной дыры.

— Куда поедешь?

— А тебе какое дело?

— Никакого.

— Меня переводят в Москву. — Его разбитые губы растянулись в усмешке. — Так что имел я и вас, и вопросы ваши.

Алексей отвернулся. Он узнал все, что было нужно. Теперь у него было имя. С этого он и начнет. Но уже без чертова казака.

12

Лида лежала на кровати и думала о договоре, который она заключила с Алексеем. Она обещала не выходить из своего номера, если он сегодня вечером возьмет с собой Попкова, но одержит ли он слово? Внутри нее все клокотало от волнения, веки словно горели изнутри. В этом-то и загвоздка: когда договариваешься о чем-то с людьми, никогда не знаешь, можно ли на них положиться. Лида смотрела в потолок, на, сырое пятно, которое постепенно приобрело форму жирафа. Наверное, наверху протекали трубы. Такие же ненадежные, как болтливые языки.

Ты прекрасно говоришь по-русски. Эти слова Елены напомнили ей, как она когда-то сказала почти то же самое Чану. «Ты прекрасно говоришь по-английски», — негромко произнесла она, вспоминая. Тогда было лето, в тот день небо над Китаем казалось громадным — необъятное переливчато-синее шелковое покрывало у них над головами. Лида улыбнулась и отпустила свои мысли, которые рвались к этому воспоминанию так же безудержно, как пчела летит на сладкий, манящий аромат цветущей орхидеи. Она не стала противиться или сдерживать себя. Не в этот раз. День за днем здесь, в этом заснеженном краю она боролась за будущее, но этим вечером Лида позволила себе пьянящее удовольствие вернуться в прошлое.

Чан Аньло вывел ее по размытой тропе к бухте Ящерицы, как называли небольшой залив к востоку от Цзюньчоу, там, где река впадает в море. Рассветное солнце лениво нежилось на воде, росшие на берегу березы бросали пестрые тени на серые плоские камни.

«Для меня большая честь, что ты считаешь мой английский приемлемым», — вежливо ответил Чан.

Ее сердце готово было вырваться из груди. Придя сюда сама с едва знакомым молодым человеком, да еще китайцем и, более того, коммунистом, она многим рисковала. Ее мать, узнай она, куда собирается дочь, наверное, привязала бы ее к кровати. Но к тому времени их жизни, его и ее, уже переплелись непостижимым образом. Она чувствовала, как малюсенькие крючки, острые, как маленькие стрелы, впиваются в самые нежные, самые чувствительные части ее тела, в живот, в худые белые бедра. И с каждым ударом сердца как будто кто-то дергал за эти невидимые крючки. Его неподвижность была такой же грациозной, как и его движения. Он был в блузе с вырезом в форме буквы V и просторных брюках. На ногах — ужасные ботинки. Когда он встретил ее на выходе из английской церкви, она поздоровалась с ним очень официально — сложила перед собой ладони и поклонилась, не поднимая глаз.

— Я хочу поблагодарить тебя. Ты спас меня в том переулке, и я тебе очень признательна. Спасибо.

Он не пошевелился. Ни один мускул не дрогнул у него на лице и на всем теле. Но что-то переменилось у него внутри. Точно открылось какое-то место, которое до этого оставалось закрытым. Исходившее от него тепло удивило ее.

— Нет, — сказал он, внимательно глядя на нее. — Ты не должна быть мне признательна. — Он подошел к ней на шаг и остановился так близко, что она смогла рассмотреть фиолетовые точки в его черных глазах. — Торговцы людьми перерезали бы тебе горло, когда ты стала бы им не нужна. Так что мне теперь принадлежит твоя жизнь.

— Моя жизнь не принадлежит никому, кроме меня.

— А я обязан тебе своей жизнью. Если бы не ты, меня бы уже не было. Пуля этого иностранного полицейского дьявола попала бы мне в голову, и я бы уже был с моими предками, если бы ты не вы- шла из темноты и не остановила его. — Он очень низко поклонился. — Моя жизнь принадлежит тебе.

— Значит, мы квиты. — Она неуверенно рассмеялась, не совсем понимая, насколько это серьезно для него. — Жизнь за жизнь.

Отойдя от нее, он присел на корточки на поросшем травой пятачке у самой воды. Может быть, он не хочет испугать ее? Или она для него просто еще один фаньцуй, иностранный дьявол, рядом с которым ему невыносимо находиться? Спрятав лицо под широкой соломенной шляпой, она села на огромный плоский камень, вытянула ноги и подставила под солнце голые лодыжки. Помятая шляпа и старенькое платье смущали ее. Наблюдая за небольшой коричневой птицей, которая пыталась достать сочную личинку из упавшей ветки, она надеялась, что Чан Аньло не станет рассматривать ее.

— В Пекине у меня много лет был учитель английского, — заговорил он. — Он хорошо меня учил.

Взглянув на него из-под полей шляпы, она оторопела, увидев, что он разматывает пропитанную кровью повязку на ноге. О Боже, это наверняка из-за той сторожевой собаки, которая прошлой ночью бросилась на него, когда он пришел в клуб «Улисс», чтобы спасти ее. Зубы пса, похоже, наделали гораздо больше беды, чем она предполагала. Она почувствовала приступ тошноты при виде кожи, свисающей с ноги красными лоскутами. У нее вдруг заболело в груди. Как вообще он мог ходить с такой ногой?

Он поднял взгляд и увидел, что она, открыв рот, пялится на его ногу. Лида наконец оторвалась от созерцания раны, и их глаза встретились. Довольно долго они смотрели друг на друга. Потом он отвернулся. Молча она наблюдала за тем, как он опустил ногу в воду и начал растирать рану пальцами, маленькие сгустки крови поднимались на поверхность, из-за чего река стала напоминать рыбью спину. Лида быстро встала с камня и опустилась на колени рядом с ним. В ее руке была игла и нить, которые он попросил ее захватить с собой. Теперь девушка поняла, с какой целью.

— Вот, — произнесла она, протягивая их.

Однако, когда он поднял руку, она тоном человека, принявшего решение, произнесла:

— Может, лучше я помогу?

В глазах его загорелся огонек, значение которого она не смогла разгадать. Их черноту точно перекрыло что-то яркое и обжигающее. Лида сглотнула, придя в ужас от того, что сама предложила.

Когда иголка в первый раз вошла в его кожу, она думала, что он закричит, но он не издал ни звука. Она бросила беспокойный взгляд на его лицо. К ее изумлению, оказалось, что он смотрит на ее волосы и улыбается каким-то своим мыслям. После этого она уже не поднимала глаз, сосредоточившись на работе. По правде говоря, она больше думала не о том, больно ли ему, а о том, чтобы швы получались как можно ровнее, потому что понимала: шрамы у него останутся навсегда. Она то и дело промокала кровь носовым платком и усердно старалась не думать о проглядывающих из-под плоти белых участках кости.

Покончив с этой работой, она стянула с себя нижнюю юбку, разрезала ее ножом Чана на ленты и перевязала рану. Вышло довольно грубо, но она сделала все, что могла. Черт! С перевязкой у нее получилось не лучше, чем с зашиванием. Потом, даже не спросив у него разрешения, она вспорола его ботинок и перевязала еще двумя кусками ткани.

— Ну вот, — сказала она. — Так-то лучше.

— Спасибо.

Чан низко поклонился, когда она села на траву, и у нее вдруг возникло ощущение, что он старается не смотреть ей в лицо. Почему? Что он мог скрывать от нее?

— Не нужно меня благодарить. Раз уж мы взялись спасать друг другу жизни, значит, мы отвечаем друг за друга, — улыбнулась она.

Она услышала, как он громко вздохнул. Он был раздражен? Она позволила себе что-то лишнее? Лида вдруг растерялась, почувствовала себя чужой и беспомощной в этих непостижимых и незнакомых китайских землях. Она поднялась, скинула сандалии и вошла в реку. Спокойная вода мягко накатила на ее ноги, обдав приятной прохладой. Лида плеснула немного на подол платья, чтобы смыть кровь. Его кровь. Впитавшуюся в ткань ее одежды. Она какое-то время смотрела на багровые пятна, потом прикоснулась к одному из них кончиком пальца, и руки ее замерли.

— Лидия Иванова.

Он впервые произнес ее имя. В его устах это прозвучало непривычно. Скорее не по-русски, а…

— Лидия Иванова, — повторил он, голос его был тихим, как легкий ветер, гуляющий в траве. — Что тебя так тревожит?

Она вздрогнула. Что было тому причиной, ее ли собственная кровь, речная ли вода, но в тот яркий, залитый солнцем миг она вдруг поняла, что ошиблась. Он видел ее насквозь, все ее мысли были для него так же прозрачны, как капельки воды, скатывающиеся по ее рукам. Тот вздох, который она услышала, не был раздражением. Он вздохнул, потому что знал, как знала и она, что теперь они действительно были в ответе друг за друга. Когда она посмотрела на Чана, он лежа, приподнявшись на локтях, наблюдал за ней своими смоляными глазами. Их взгляды встретились, и Лида ощутила, что их связало что-то материальное. Какая-то нить, мерцающая в воздухе, такая же неуловимая, как речная волна, но такая же прочная, как стальные канаты, удерживающие новый мост через реку Пейхо.

— Скажи мне, Лида, что лежит на твоем сердце таким грузом?

Она отпустила подол платья, и тот закачался на воде вокруг ее ног. Лида вдруг снова очень ясно увидела, какое оно потрепанное. И в тот же миг решилась.

— Чан Аньло, — сказала она, — мне нужна твоя помощь.

— Вчера вечером у какого-то мужчины я вытащила из кармана ожерелье. — Лида вышла из воды и снова села на камень, настороженно замерев, точно оранжевая ящерица, готовая в любую секунду пуститься наутек, — голова приподнята, конечности напряжены. — Это было в «Улиссе».

В клубе «Улисс» собирались британские колонисты, жившие в международном поселении в Цзюньчоу. Это заведение поражало грандиозными размерами и неуместной роскошью и словно магнитом тянуло к себе Лиду. «Попробуй как-нибудь пожить в темном душном чердаке, — бросила она как-то своей подруге Полли, — и тогда увидим, захочется ли тебе бывать в "Улиссе"».

— Поэтому вчера туда и приезжала полиция, — пояснила она Чану. — Пропажу обнаружили до того, как я успела выйти из клуба, и мне пришлось ожерелье спрятать. — Она заметила, что говорит слишком быстро, и продолжила уже медленнее: — Когда всех нас допросили и обыскали, мне пришлось оставить его там и уйти.

Она еще несколько раз украдкой бросала на него взгляды, но лицо Чана Аньло оставалось спокойным. По крайней мере это обнадеживало. Никогда раньше она никому не признавалась в своих кражах, хотя до сих пор в руки ей никогда не попадало ничего даже близкого по стоимости этому ожерелью. Она нервничала.

— Это было ужасно, — добавила она.

Несмотря на неудобную повязку, Чан легко оторвался от травы, сел и подался вперед.

— Где ты спрятала ожерелье?

Лида сглотнула. Ей придется ему довериться. Придется.

— Во рту чучела медведя рядом с мужским туалетом.

Свет точно спрыгнул с поверхности реки и наполнил его лицо. Он рассмеялся, и этот звук отозвался странным ощущением удовлетворения где-то у нее в груди.

— Ты хочешь, чтобы я вернул его тебе. — Слова эти не были вопросом.

— Да, — сказала она и глубоко поклонилась.

— Почему я? Почему не ты сама?

— Мне не разрешают появляться в клубе. Вчера был особый случай. — В последовавшей тишине она почувствовала, насколько серьезной была ее просьба.

— Мне туда тоже нельзя, — напомнил он ей. — Китайцев туда не пускают. Так как же я, по-твоему, должен запустить руку в пасть медведя?

— Это тебе решать. Ты ведь уже доказал свою… находчивость.

— Ты понимаешь, что, если я попадусь, меня посадят в тюрьму?

Или того хуже?

Она закрыла глаза, чувствуя, насколько противна сама себе.

— Я знаю, — прошептала она.

— Лида.

Она открыла глаза и от удивления заморгала. За те пару секунд, пока веки ее были опущены, он совершенно беззвучно прошел по траве и теперь стоял прямо перед ней, высокий, гибкий и в то же время настолько неподвижный, что, казалось, он и не дышит вовсе.

— Меня могут казнить, — мягко произнес он.

Она отбросила волосы и посмотрела ему в глаза.

— Значит, ты не должен попасться.

Он рассмеялся, и в его смехе она неожиданно услышала дикую энергию, которую он обычно так умело сдерживал. Чан прикоснулся к ее руке — легчайшее касание кончиками пальцев, но этого хватило ей, чтобы понять. Они с ним были слеплены из одного теста. От опасности у него закипала кровь. То, что другим казалось риском, для него было интересной задачей. Они были зеркальными отображениями друг друга, двумя половинками единого целого, и тот миг, когда его кожа скользнула по ее, был моментом соединения двух осколков.

— Чан Аньло, — строго произнесла она, — ты не должен попасться. Ни в коем случае. Потому что, если ты попадешься, — она немного наклонила голову в его сторону, — я уже не получу своего ожерелья.

Глядя на нее, он мягко улыбнулся.

— Оно так дорого?

— Да. Оно из рубинов.

— Я хотел сказать… — промолвил он и на секунду замолчал, внимательно рассматривая ее лицо. — Оно так дорого для тебя?

— Ну разумеется! Что еще может обеспечить мне жизнь? Я имею в виду, нормальную, человеческую жизнь, а не это прозябание. Мне… и матери. Она пианистка. Мне больше негде взять денег, чтобы купить ей рояль «Эрар», который ей так нужен.

— Рояль?

— Нуда.

— Ты готова рисковать всем… ради рояля?

Вдруг в одну секунду между ними раскрылась трещина, до того глубокая, что дна ее не было видно. Трещина, которую до этого ни она, ни он не замечали.

13

Громкий стук в дверь прозвучал неожиданно. Этот звук выдернул Лиду из прошлого и вернул в Россию. Вновь появилось уже ставшее привычным неприятное ощущение тошноты, вырванные лоскутки воспоминаний отозвались болью где-то внутри живота. Она откинула одеяло, и ноги ее, прикоснувшись к половицам, почувствовали холод. С удивлением она увидела, что на соседней кровати спит Елена. Лида совершенно забыла о ней. Рот женщины был приоткрыт, но во сне она казалась моложе, красивее и не такой… пугающей, что ли.

Еще одна дробь ударов сотрясла дверь. Лиде не нужно было спрашивать, кто там. Она подумала, стоит ли вообще отзываться, но ей было прекрасно известно, что он не отступится. Брат никогда не отступался. Лида отворила. В коридоре стоял Алексей. Его вытянутое лицо было сведено холодом и беспокойством. Она успела заметить облегчение, которое на мгновение появилось в его зеленых глазах при виде нее, но не знала, то ли радоваться этому, то ли обижаться. Впрочем, сейчас она чувствовала себя слишком одинокой, поэтому ей было все равно.

— Ты здесь, — сказал он.

— Да. Я же обещала, что не выйду.

— Хорошо.

Больше сказать было нечего. Он просто зашел проверить, не ушла ли она, не более того. Неожиданно в одной из соседних комнат раздался женский смех. Стены здесь были очень тонкими, поэтому слышно было прекрасно. Но у Лиды не возникло желания улыбнуться.

Пустота внутри нее была слишком большой, слишком вязкой, она поглотила все ее ощущения.

— Алексей. — Она прошептала его имя как нечто такое, за что можно было ухватиться. — Алексей. — Взор ее сосредоточился на третьей пуговице его пальто. Она не могла заставить себя смотреть ему в лицо, потому что в этот миг была лишена своей обычной защиты. — Возьми меня с собой.

— Нет. Это слишком опасно. Без тебя мне лучше работается. Оставайся здесь.

Лида кивнула и, все так же не глядя на него, тихо закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Из коридора донеслись удаляющиеся шаги брата. Быстрые, словно ему не терпелось уйти от нее как можно дальше. Медленно она съехала по двери на пол, обхватила согнутые ноги и уткнулась подбородком в колени.

Первым, на кого обратил внимание Алексей, войдя в кабак у шинного завода, был светловолосый водитель грузовика, тот самый, который так откровенно заигрывал с Лидой на дороге к заводу. Как его звали? Коля. Он был занят тем, что сооружал на прилавке шаткую башню из полных стаканов водки. Алексей протолкался к длинной стойке в глубине прокуренного зала.

— Водки, — заказал он.

Передним возникла бутылка и стакан.

— Спасибо. — Он налил стакан и сразу выпил. — И себе.

Буфетчик, невысокий мужчина с цепким, проницательным взглядом и поломанным передним зубом, кивнул, выставил еще один стакан, плеснул в него водки, но не выпил. Алексей почувствовал сладкий запах миндального масла, исходивший от него.

— Чего тебе нужно? — произнес буфетчик с сильным московским акцентом.

— Ищу одного человека.

— Имя знаешь?

— Михаил Вышнев. Мне сказали, он пьет здесь. Знаешь такого?

— Может, и знаю.

— Сегодня он пришел?

Буфетчик даже не посмотрел в зал.

— Нет.

Алексей знал, что буфетчик лжет. Он пожал плечами, налил себе еще водки и стал наблюдать за возведением башни из стаканов, то и дело окидывая взглядом помещение. «Паршивое место» — так его назвал Бабицкий. И был прав. Здесь было душно, мрачно и грязно. Как в любом подобном заведении, за столиками тесными группками сидели завсегдатаи. Один мужчина держал на коленях худого ребенка, под стулом другого лежала собака, настороженно наблюдавшая за всем, что происходило вокруг. В углу двое мужчин с головой ушли в шахматную партию. Алексей взял стакан и направился в их сторону. Место, где он остановился, находилось от играющих на почтительном расстоянии, но доску ему было видно прекрасно. Десять минут он простоял там, наблюдая за игрой. За это время в зал вошли две девушки в ярких узбекских платьях, с блестящими южными глазами и гладкой оливковой кожей. В руках у них были подносы с пивными кружками. С их появлением обстановка в кабаке переменилась, как будто кто-то щелкнул невидимым переключателем. Даже один из шахматистов настолько отвлекся, что прозевал ладью, после чего вскоре был вынужден сдаться. Одна из девушек призывно провела рукой по бедру и надула пухлые алые губки, когда протискивалась между посетителями рядом с Алексеем, но он покачал головой и закурил очередную сигарету.

— Не отказывайтесь, товарищ, — рассмеялся младший из игроков. — Кто его знает, вдруг больше не предложит?

— Ничего, я рискну, — ответил Алексей и протянул пачку.

Мужчина взял две сигареты и одну заткнул за ухо про запас.

— Неплохо играете, — прокомментировал Алексей, кивнув на шахматную доску.

— Спасибо. А вы играете?

— Слабо.

Второй игрок внимательно осмотрел Серова глубоко посаженными глазами и пробормотал негромко:

— Сомневаюсь.

Алексей вытянул руку и поставил лежащего белого короля.

— Мне сказали, тут бывает один прекрасный игрок. Михаил Вышнев. Может, знаете такого? Хочется с кем-нибудь сразиться.

— Хотите с кем-нибудь сразиться, товарищ, поищите другого соперника, — рассмеялся тот, что выглядел моложе. — Из Михаила такой же шахматист, как из этих официанток монашки, так что…

— Леня, — прервал его игрок постарше, — может быть, наш друг совсем не про шахматы думает.

Черт! А этот человек не так-то прост. Алексей осторожно улыбнулся.

— А он здесь, этот Вышнев?

— Нет.

Младший из шахматистов удивленно посмотрел на товарища.

— Борька, ты чего, сбрендил, что ли?

— Нет.

На этот раз даже Леонид услышал особую интонацию в голосе друга.

— Ну ладно, спасибо и на этом, — приветливо произнес Алексей.

Чувствуя, что спину буравят две пары глаз, он развернулся и отправился обратно к прилавку, где Коля как раз в эту минуту пытался притянуть к себе одну из официанток, за что получил по рукам. Алексей заказал еще водки и развернулся с таким видом, будто времени у него вагон и ничто в этом мире, кроме выпивки, его не интересует. Прищурившись, он обвел взглядом окутанные табачным дымом столики. Глаза его лишь на мгновение задержались на тощем мужчине, который, сидя за столиком у печки, курил трубку с длинным мундштуком.

Взор Алексея безразлично двинулся дальше, но он приметил этого человека. Леня выдал его, сам того не осознавая. Одного его взгляда, когда было произнесено имя Вышнева, оказалось вполне достаточно.

Алексей поставил бутылку водки и два стакана на стол, за которым сидел мужчина с трубкой.

— Добрый вечер, товарищ. Можно к вам присоединиться?

Не дожидаясь ответа, Серов подтянул стул и сел. Тот факт, что на угловатом лице сидящего не появилось удивленного выражения, не остался незамеченным. Алексей налил оба стакана.

— Ваше здоровье! — поднял он свой стакан.

— Ваше здоровье, товарищ, — ответил Вышнев, но к стакану не притронулся.

Он с любопытством погладывал серыми глазами на Алексея, но вопросов не задавал. В советской России лишние вопросы были чреваты неприятностями.

Этому человеку было около сорока. По впадинам на его лице скользили тени, а смазанные бриллиантином волосы блестели, отражая свет. Что-то в этом блеске заставило Алексея занервничать. Все же он заставил себя улыбнуться и спросил:

— Товарищ Вышнев?

— А я-то думал, сколько еще мне ждать, пока вы на меня выйдете.

— Вы знали, что я вас ищу?

Мужчина удивленно фыркнул.

— Разумеется.

— Быстро по Фелянке слухи расходятся.

Алексей взял стакан и вытянул ноги к печке. Двое мужчин, сидевших у прилавка, вдруг запели, а третий заколотил по столу пальцами, задавая быстрый ритм. Алексей с удовольствием вслушался, узнав песню из своей юности, которую не слышал уже пятнадцать лет. На него нахлынули воспоминания о Иенсе Фриисе и его любимой скрипке, которую он в равной степени проклинал и которой восхищался всякий раз, когда датчанин прикасался смычком к струнам. Алексей залпом осушил стакан.

— Хорошо поют, — прокомментировал он. — Действительно хорошо.

— Они когда-то были профессиональными певцами. Сейчас эти бедолаги — прокатчики листового металла. — Вышнев положил руку с трубкой на колено и с некоторой гордостью в голосе произнес: — Все мы теперь трудимся во славу нашей великой советской родины.

Почувствовав, что настало подходящее время, Алексей сделал первый шаг: он сунул руку в карман пальто, как будто чтобы согреться, и позвенел лежащими там монетами.

— Вам уже, наверное, надоели люди, которые интересуются вашей работой во славу советской родины.

Недолгое молчание. Легкая улыбка.

— Вы и не представляете, сколько таких людей со всех уголков страны приезжают сюда и стучат в мои двери. — Он неспешно пыхнул трубкой.

Алексей закурил очередную сигарету. В горле у него было сухо, как в пустыне. Шум в кабаке нарастал. Кто-то еще затянул старую народную песню, которую сразу же подхватили несколько голосов. Электрические лампы на стене мигали, угрожая погрузить всех в темноту.

— Вы, товарищ, наверное, трудитесь не покладая рук, — негромко, так, чтобы слова его были услышаны только собеседником, произнес Алексей. — Так усердно, что наш великий вождь должен гордиться тем, как преданы вы делу преобразования советского общества. Мы все должны быть вам благодарны за ваш труд. — Тут он выдержал паузу. — Вам доверено очень много информации.

Наконец-то серые глаза жадно заблестели. Вышнев попался на удочку. Алексей придвинул к нему стакан водки. На этот раз начальник конторы Тровицкого лагеря взял стакан, выпил одним махом и удовлетворенно крякнул.

— Не здесь, — предупредил он. — Слишком много глаз.

— Где?

— На мосту Кирова. Это в восточной части города. Там есть каменная арка.

— Через полчаса.

— Я буду там.

Алексей тяжело вздохнул, мышцы его шеи начали расслабляться. Почему у него было такое впечатление, будто Вышнев не первый раз произносил эти слова?

На мосту не было никого. Снег летел через темноту так стремительно, словно куда-то спешил. Лед на дороге и тротуаре, который разворотили за день колеса и ноги, снова начал подмерзать, идти бесшумно было невозможно.

Алексей пришел на условленное место заранее и остановился в тени нескольких стоящих рядом мастерских, которые были уже закрыты на ночь. Он внимательно наблюдал за мостом, но, кроме проехавшего по нему грузовика, никакого движения на нем заметно не было. Алексею пришло в голову, что, может быть, в это же время и Вышнев наблюдает за мостом с другой стороны. Мост Кирова представлял собой каменное сооружение со скульптурами и каменной аркой прямо посредине, как и говорил Вышнев.

С каждой стороны моста висело по лампе с ажурным железным колпаком, они отбрасывали круги света, но мело так, что почти ничего не было видно. Морозный ветер срывал с Алексея шапку и стегал по глазам, но тот не шевелился. Дышал он через шарф, которым закрыл нижнюю часть лица. Внимание его было настолько сосредоточено на мосту, что, когда что-то прикоснулось к его голени, Серов отпрыгнул в сторону и сердце чуть не выскочило из груди. Но это была всего лишь тощая кошка, которая прижалась к нему, чтобы согреться.

Прошло полчаса. Час. Никто не появлялся. Кошка осталась у его ног. От холода мысли Алексея точно замедлились, и он едва не пропустил фигуру, которая замаячила у моста. Человек в фуфайке шел, согнувшись от ветра. Голова и почти все лицо его были обмотаны шарфом. Это мог быть Вышнев, но мог быть и случайный прохожий. Сейчас важнее было, что человек шел один. Алексей на прощание погладил кошку по голове и покинул наблюдательный пункт. Широкими шагами он стремительно приблизился к своей жертве со спины и похлопал по заснеженному плечу. Человек быстро обернулся, его заиндевевшие брови взметнулись вверх над испуганными глазами. Это был Вышнев.

— Черт! Вы испугали меня!

— Вы опоздали, — заметил Алексей.

— Ну и что? Я был занят, мне нужно было…

Серые глаза смотрели настороженно, но страх в них исчез. Алексею это не понравилось. Он занервничал.

— Давайте покончим с этим, — прервал он. — Сейчас слишком холодно, чтобы слушать ваши рассказы. Меня не интересуют ваши дела.

Мужчина отошел от него на шаг и посмотрел через мост. Алексей почувствовал внутренний холодок, который не имел ничего общего с погодой.

— Я ищу человека, — быстро произнес он.

— Имя?

— Йенс Фриис.

— Русский?

— Нет. Он датчанин. Помните такое имя?

— Вы хоть понимаете, сколько имен мне…

— Вы помните это имя?

Тишина, лишь ветер завывает. Алексей смахнул с лица снег.

— Может быть, — наконец пробормотал человек.

— Сколько нужно заплатить, чтобы освежить вашу память?

— Сколько вы предлагаете?

Из внутреннего кармана Алексей достал плоский кожаный футляр для ювелирных изделий и со щелчком открыл его. Увидев изысканное сапфировое ожерелье на кремовой атласной подушке, Вышнев громко вздохнул. Алексей захлопнул футляр. Ожерелье принадлежало его бабушке. Она надевала его, когда отправлялась на балы, которые устраивал царь Николай в Зимнем дворце. Мысль о том, что оно попадет в жадные руки этого человека, взбесила Алексея.

— Итак, вам знакомо имя Йене Фриис?

— Знакомо.

— Он в Тровицком лагере?

— А кто он вам?

— Это не ваше дело, черт подери.

— Иногда мне любопытно знать, почему моим… — Он улыбнулся. — Почему моим клиентам так хочется кого-то освободить, хотя очень часто в лагере заключенные превращаются совсем в других людей, не похожих на тех, какими они были раньше. Вы готовы к этому? Понимаете ли, годы тяжелого физического труда меняют их. Жизнь в лагере делает людей грубыми эгоистами, которых интересует только…

Он заговаривает мне зубы. Отвлекает внимание от…

Алексей развернулся, но было слишком поздно. Черт! Удар по почкам, потом еще один — в висок. Он пошатнулся, но устоял на ногах. Нанес ответный удар в лицо и коленом в пах. Нападавший бесформенной грудой рухнул на лед, замычав и скорчившись от боли. Но за ним стояли четверо, а за спиной Алексея выросли еще двое. Вышнев улыбался, спокойно наблюдая за происходящим.

— Друг мой, — негромко произнес он, — у вас нет выбора. Ожерелье я заберу. И все остальное, что вы прячете. И не спорьте, — засмеялся он, — а то мне придется натравить на вас своих друзей. Поверьте, вам это ни к чему.

Алексей сделал легкое движение кистью, и в руке его появился пистолет. Он нацелил его прямо в лицо Вышневу.

— Вы же не думали, что я приду на нашу встречу неподготовленным, правда?

Вышнев попятился, но остальные не двинулись.

— Черт возьми, Вышнев, не будьте идиотом. Вы получите украшение, но взамен я хочу…

В темноте у него за спиной появился нож. Боль пронзила все тело и впилась в мозг. Она была такой сильной, что Алексей даже не понял, где заболело. В следующий миг на него посыпались удары. Его повалили на землю и продолжили избивать. Он дважды спустил курок, потом выстрелил в третий раз. Услышал крики, но руки продолжали копаться внутри его одежды, разрывать ее, и он уже не мог остановить их. Он отбивался, пока чувствовал удары, но потом конечности перестали его слушаться. Вдруг его подняли и бросили через парапет моста. В ночной воздух над рекой.

В первую секунду он почувствовал облегчение. Руки этих ублюдков уже не касались его. Ночь была такой темной, что он даже не понял, что падает, но мозг автоматически дал телу команду приготовиться. Он успел подтянуть слабеющие руки и ноги, ему вдруг представилась сестра, а потом вокруг него взмыла вода. Он ударился о нее, как о кирпичную стену, ледяной холод сдавил его с такой силой, что легкие сжались, и он камнем пошел на дно.

14

Шесть дней. Шесть долгих дней от Алексея не было весточки.

Стало ясно, что брат бросил ее. Лида чувствовала себя потерянной и раздавленной. Она бродила по улицам Фелянки в надежде увидеть идущую широкими уверенными шагами высокую и статную фигуру с аккуратно уложенными волосами, но все было напрасно. С каждым прошедшим днем страхи ее крепли. Лида уже не сомневалась, что Серов раздобыл какую-то информацию в тот вечер, когда отправился с обходом по кабакам, и с ней поехал в лагерь. Алексей решил действовать в одиночку.

Без тебя мне лучше работается.

Так он раздраженно бросил в ответ на ее предложение пойти с ним, когда стоял в темном коридоре у ее двери. Вот он и поехал в лагерь сам, возможно, на каком-нибудь грузовике, подкупив водителя. Он найдет отца и каким-то образом вывезет его из России, даже не дав ему возможности увидеться с ней, и Йене Фриис решит, что она о нем не помнит. И они снова будут скакать вместе на лошади через лес, дока она…

Лида закрыла рукой рот, чтобы не позволить словам сорваться с губ. Она должна была найти Йенса, прежде чем он исчезнет, ей было нужно задать ему так много вопросов. Папа, дождись меня, пожалуйста. Я не бросила тебя.

— Не ходи.

— Со мной все будет в порядке, Лена.

— Ха!

— Я не ребенок и сама могу прекрасно о себе позаботиться.

В ответ женщина нахмурилась.

— Ты хочешь сказать, что можешь сделать вил, что ты не ребенок. Но позаботиться о себе — не думаю.

Лида недовольно хмыкнула, ее дыхание колечком пара лениво поднялось в прозрачный холодный воздух. Они стояли на платформе вокзала Фелянки в окружении людей в военной форме — это солдаты проезжавшей транзитом через город части дожидались поезда. Их спокойное терпение поражало Лиду. Ее ноги не знали покоя, сердце билось с такой силой, что она не могла долго устоять на одном месте и поэтому сновала по платформе из одного конца в другой, с трудом протискиваясь через скопление людей. Промерзшая станция превратилась в мужскую территорию, вокруг были слышны только густые голоса и громкий мужской смех. Здесь даже пахло по-другому.

Солдаты полулежали или сидели на своих вещмешках. Когда Лида проходила мимо, их взгляды не поднимались выше ее бедер, и смотрели они во все глаза. Кто-то даже протягивал руку, чтобы дотронуться до ее лодыжки, или запрокидывал голову, чтобы как будто случайно прикоснуться к ее юбке. Но Елена ходила за ней не просто так — ее зонтик опускался на голову каждому, кто тянулся к Лиде. От этого девушке стало смешно, и она улыбнулась. Даже ее мать не сделала бы такого. Это было довольно грубо.

— А вы умеете успокаивать мужчин, — заметила Лида.

— Нужно еще подумать о том, как мне придется успокаивать Льва, когда он узнает, что ты сама уехала на поезде.

— Я три дня стояла в очереди, чтобы получить этот билет.

— Сама ему это скажи.

— Я теперь вижу его, только когда он спит.

— Он день и ночь разыскивает твоего братца, будь он неладен.

— Я знаю.

Лида могла представить себе, как он ходит из кабака в кабак, пьет и дерется в темных подворотнях, чтобы хоть что-то разузнать о судьбе Алексея. Ох, Попков, и ты ведь даже не любишь этого человека.

— Я скоро вернусь, — пообещала она. — Он даже не заметит, что меня не было.

На этот раз Лида была готова. Она знала, что ее ждало. Ее дыхание затуманило окно вагона, и она провела по нему рукавом пальто, чтобы вытереть влагу. Ей хотелось, чтобы ничто не разделяло ее и то, что находилось снаружи.

Густые сосновые леса проплывали за окном. Темные ветки заканчивались иголками, обросшими снегом, который искрился так ярко, что казалось, будто воздух наполнен теплом. Но Лида знала, что это не так. Она уже научилась многому не верить.

В купе не было свободных мест, и она была единственной женщиной. Ты знала, что так будет, поэтому не хнычь и не жалуйся. И все же ей было страшно в этом закрытом пространстве. Два ряда сидений, расположенных лицом друг к другу, и висящие над головами пассажиров сетки прогибались под весом тяжелых армейских мешков, которые держались на этих хрупких полках лишь каким-то чудом. Почти все соседи Лиды были солдатами в грубых, пропахших табаком шинелях. В таком маленьком помещении им, казалось, не хватало места. Сапоги их были слишком большими, а шутки слишком громкими. Лишь двое мужчин в купе были в штатском. Один из них спал, надвинув кепку на глаза (похоже, шум ему нисколько не мешал). Второй, сидевший у окна прямо напротив Лиды, был в элегантном костюме в тонкую полоску и щегольской фетровой шляпе. Он часто посматривал на карманные часы, но у Лиды сложилось впечатление, что делал он это больше не для того, чтобы узнать время, а для того, чтобы продемонстрировать их красоту. Когда он в пятый раз достал их из жилетного кармашка, подцепив массивную золотую цепочку большим пальцем, терпение Лиды лопнуло. Она немного наклонилась вперед и произнесла:

— Простите, можно взглянуть?

— Конечно.

Они оба прекрасно понимали, что ее интересовало не время. Он чуть подался вперед и показал ей часы, держа их на затянутой в перчатку ладони. Лида не спеша внимательно осмотрела инкрустированный драгоценными камнями циферблат с гравировкой, подняла руку и легонько провела пальцем по золотому корпусу.

— Очень красивые.

— Спасибо.

В грязном купе часы, заблестевшие, как кусочек солнца, привлекли к себе любопытные взгляды еще нескольких пар глаз. Глупо было со стороны этого человека выставлять их напоказ. Все можно было бы сделать очень просто. Когда поезд будет подъезжать к станции, она могла бы встать и, когда состав дернется, останавливаясь, упасть на пассажира, как будто потеряв равновесие, после чего ей оставалось лишь выйти на платформу с его часами в собственном кармане. Это было не сложнее, чем украсть монеты у слепого попрошайки.

Она прислонилась к спинке сиденья и закрыла глаза. Вдруг неожиданное тепло прошло по ее венам, она почувствовала, как у нее полыхают щеки. Откуда оно? Лида задумалась и решила, что причиной были часы. Не эти часы, а другие, еще более красивые, которые она видела много лет назад. Неожиданно ей вспомнилось, какой тяжестью легли они ей в руку. Лида даже не знала, что воспоминание об этом, хоть и не совсем четкое, сохранилось. Неожиданно и сама не понимая, из-за чего, она почувствовала, что улыбается. А потом память раскрылась, и она вспомнила, как это было.

Папа в тяжелом дорожном плаще с поднятым, закрывающим уши воротником. Темно-зеленая шелковая подкладка блестит, как вода в пруду, когда он расхаживает по комнате из угла в угол. Что это за комната? Она напрягла память, но сначала не смогла вспомнить, а потом ее мысленному взору предстали высокий потолок, массивная мебель и книги. Вот! Книги, занимающие все стены. Это папина библиотека. Папа с часами в руке. Зеленые глаза нетерпеливо блестят, огненные волосы выбиваются из-под воротника. Все его тело дышит желанием отправиться в путь. Даже сейчас, когда прошло уже столько лет, Лида чувствовала этот сгусток энергии и боль в своем собственном маленьком сердечке.

— Папа, не уходи, — попросила она, борясь со слезами, смахивая их, заталкивая обратно, туда, откуда они появились.

В тот же миг он оказался рядом, опустился перед ней на колени, обнял. Она быстро задышала, чтобы навсегда сохранить в себе его запах, запах леса, исходящий от его плаща.

— Я скоро вернусь, малышка, — тихонько произнес он и погладил по непослушным волосам, таким же огненным, как у него. — Всего пара недель. — Лицо его словно ожило, он широко улыбнулся и поцеловал ее в лоб. — Это работа, — добавил он. — Мне нужно съездить в Париж. Но если твоя мама не поторопится, мне придется ехать на вокзал без тебя.

— Нет! — захныкала она, потому что всегда махала папе рукой на прощание, когда провожала его на вокзале.

— Послушай, — сказал он и, чтобы успокоить, прижал к ее уху часы.

Неожиданно она вспомнила их тихое тиканье. Оказалось, что у часов свой голос, мягкий шепот, он зачаровал настолько, что глаза ее распахнулись от удивления, а личико в форме сердца замерло, когда она сосредоточенно вслушалась.

— Они разговаривают! — выдохнула она.

— Вот, попробуй. — Он вложил часы ей в руку, и они заполнили всю ее ладонь, изумив своим весом. — Они золотые, — пояснил он.

Она внимательно осмотрела тончайшую гравировку, узор из линий не толще волоса, а когда папа повернул их и открыл заднюю крышку, движение миниатюрных шестеренок и пружинок привело ее в истинный восторг. Так вот где скрывался их голос!

— Я думала, тебе нужно спешить на поезд, Йене.

Это был голос матери. Она улыбнулась и протянула ему руку так, словно более ни секунды не могла выдержать без прикосновения к нему. Волосы ее были распущены и ниспадали на плечи. Папа выпрямился во весь свой немалый рост, и Лида увидела, как вновь случилось чудо… Так же как всегда. Папа приходил домой раздраженный, или недовольный, или уставший, а потом он встречал маму, и от этого внутри у него как будто загорался какой-то огонь. В нем сгорали и раздражение, и недовольство, и усталость.

Мать нежно взяла у нее из рук часы и вернула ему со словами:

— Она еще слишком мала, чтобы играть с такими вещами.

Но папа украдкой улыбнулся Лиде и подмигнул. А потом началась суматоха, все вдруг заспешили, и она опомниться не успела, как оказалась на вокзале, среди громких звуков, запахов, криков, среди гор багажа… И моря слез. Лида тогда подумала, что вокзал — это то место, куда взрослые приходят плакать. Папа обнял их, расцеловал и вошел в вагон. Последние слова он выкрикнул из окна, когда поезд уже тронулся и стал набирать скорость, обдав себя огромным облаком пара.

Что-то красное. Лида напрягла память, но это не помогло. И все же она была уверена, что там было что-то красное. А потом она вспомнила. Он махал им красным платком. Вверх и вниз, пока тот не превратился в микроскопическую точку. Как капелька крови.

Мама вытирала слезы, но Лида не заплакала. В кармане папы тикали часы. Вращались шестеренки. Шестеренки времени, маленькие зубчики, которые цеплялись друг за друга и двигали стрелки. Эти шестеренки приведут его обратно к ней. Она сжала кулачки и прислушалась к их голосам, которые продолжали тикать в ее голове.

Рабочая зона была на прежнем месте.

Она не переместилась.

То, чего она больше всего боялась, не случилось. Они не собрали пилы, топоры, не сложили их в телеги и не переехали в другую часть леса, подальше от железнодорожного полотна. Лида вздрогнула. Но не от холода, а от облегчения. Она почувствовала, как руки ее покрылись гусиной кожей, отчего на них дыбом поднялись тонкие золотистые волоски, и прислонилась лбом к холодному стеклу, как будто это могло приблизить ее к отцу. За окном простиралась плоская, как сковорода, промерзшая равнина в белых пятнах снега. Большие участки были полностью очищены от деревьев, и стали видны длинные каменистые проплешины, отчего там, где раньше переливалась тысячами оттенков зелень, теперь была видна лишь стальная серость.

Неужели то же самое случилось и с папой? Этот переход к советской серости?

Кончиками пальцев она прикоснулась к стеклу, отвернувшись от окружавших ее одноцветных военных форм.

Папа, я здесь. Шестеренки привели меня к тебе. Колесики все еще вращаются.

Лида поднялась и потянула за кожаную ручку так сильно, что окно вагона поползло вниз, пока с глухим стуком не остановилось, раскрывшись до конца. От ворвавшегося в купе морозного воздуха она чуть не задохнулась. Сразу же раздались недовольные голоса:

— Эй, закрой окно!

— Черт, холодно же!

— Ты что, спятила? Хочешь мне все хозяйство отморозить?

Но она не слышала криков. Все ее внимание было устремлено на то, что было за окном, где вдали виднелись верхушки сторожевых башен, серые точки на спичечных ножках на фоне очищенного морозом синего неба. Сначала она не заметила людей, работающих на краю леса. Сердце ее так и упало, но очень скоро поезд, продолжая свой путь по железной дороге, проехал мимо огромного штабеля сосновых стволов, которые лежали на земле, как тела убитых в бою солдат. Лида решила, что их, должно быть, будут сплавлять по какой-нибудь реке (она видела подобное в Китае), но нет. По крайней мере не здесь. Эту гору древесины явно должны были погрузить на телеги.

Впереди показалась телега. Катилась она ужасно медленно и, хоть была еле видна, явно двигалась в сторону штабеля. Лида попыталась пересчитать количество крошечных фигурок, впряженных в нее, но было еще слишком далеко. Она несколько раз моргнула и снова стала считать. Их должно было быть не меньше двадцати. Впившись в фигуры глазами, она уже не замечала ничего другого.

— Гражданка! — Это был мужчина в костюме, тот самый, с часами, но на этот раз голос его звучал резко. — Закройте, пожалуйста, окно!

Она не услышала его. Он прикоснулся к ее локтю и приподнялся, как видно собираясь сделать это самостоятельно, но, прежде чем он успел взяться за ручку, Лида достала из висевшей у нее на плече сумки два больших ярко-красных узла. Оба они были связаны из платков, и внутри каждого лежал для утяжеления какой-то груз.

— Послушайте-ка… — Человек в костюме начал терять терпение.

Она уже видела впереди, в нескольких сотнях метров от рельсов, группу работающих заключенных, их было всего четверо. Они копали землю лопатами, наверное, расчищали от камней дорогу. Лида сорвала с шеи красный платок, высунулась, насколько могла, из окна и отчаянно замахала этим ярким куском материи. Вперед-назад, вперед-назад, чтобы привлечь к себе внимание.

— Пожалуйста, — неслышно прошептала она, — поднимите глаза.

В лицо ей ударило облако копоти, вылетевшее из трубы локомотива. Фигуры стремительно приближались. Но никто из них не отрывал взгляда от лопаты. Неужели они не хотят видеть человеческих лиц в окнах вагонов? Может быть, свобода стала для них невыносимым зрелищем? Сто метров. Ближе к ним она не подберется никогда. Лида взяла один из платков с грузом, высунула руку в окно и запустила его вверх. Пока он ярко-красной птицей по дуге летел сквозь дрожащий воздух, она набрала полные легкие воздуха и издала долгий истошный крик. Никто из зэков не посмотрел в ее сторону.

Неужели они не слышат? Или слышат, но им все равно?

Красная птица приземлилась на край камня, отскочила от него и перепорхнула на открытую площадку, где наконец замерла рядом с пнем среди мертвых корней. Нет, нет, нет. Рот Л иды снова раскрылся, но на язык ее тут же налип пепел из трубы.

— Прекратите. — На этот раз заговорил мужчина, который спал, закрывшись кепкой. Он проснулся и теперь смотрел на нее со злостью. — То, что выделаете, противозаконно. Прекратите немедленно, или…

— Или что? — Молодой солдат, который спокойно сидел до этого рядом с Лидой и на которого она вряд ли даже хоть раз посмотрела, поднялся с места и встал радом с ней. — Или что? — повторил он.

Среди остальных солдат раздался смешок.

— Не связывайтесь с ним, товарищ, — предупредил кто-то. — Он наш лучший боксер.

Лида подняла второй узелок, собираясь бросить и его.

— Разрешите мне.

Солдат протянул сильную руку широкой ладонью вверх и замер с вежливой улыбкой на лице. Лида заметила, что его нос недавно был сломан, а синяк уже успел приобрести тускло-желтый оттенок. Лида колебалась не дольше одного поворота железных колес, потом вложила солдату в руку маленький сверток и села на свое место, открывая ему пространство. Он улыбнулся ей, бросил армейскую шапку на свое сиденье, просунул широкие плечи в окно, тщательно прицелился и с натужным вздохом изо всех сил метнул снаряд.

Красная точка взмыла в небо, как будто не собираясь падать. Лида следила за ней, не отрывая глаз. Все ее надежды были внутри этого связанного узлом платка. Он перелетел через камни, завис в воздухе и по красивой дуге пошел к земле. Упав, узелок даже не подпрыгнул, потому что приземлился прямо посредине широкого, искрящегося белизной пятна снега. Лида готова была расцеловать солдата, но всего лишь сказала:

— Спасибо. Огромное спасибо. — И благодарно улыбнулась.

Он зарделся и сел на место. Остальные солдаты зашумели, поддразнивая его, кто-то даже кукарекнул по-петушиному.

Человек в кепке сердито сдвинул брови, но ему хватило ума промолчать, в то время как тот, что был в костюме, привстал и принялся толчками закрывать окно, не обращая внимания на громогласный смех.

Наконец окно было закрыто.

Сердце Лиды неистово колотилось. Под стук колес, когда заключенные уже остались позади и потерялись из виду в ледяном ветре, она позволила себе вспомнить слова записки, вложенной в красный узел: «Я — дочь Йенса Фрииса. Если он здесь, передайте ему, что я приехала. Мне нужен знак».

Внутри обоих свертков лежало по пять блестящих серебряных монет.

15

Чан Аньло двигался сквозь темноту, словно дыхание тени. Невидимо и неслышно. Воздух в его легких был насыщен влагой. Крики лягушек заставляли ночь дрожать, так же как пальцы наложницы заставляют трепетать струны гуциня.

Деревня Чжуматон не спала, она была наполнена светом и звуком, выливающимися через окна и двери на улицы. Красная армия опустилась на нее, как саранча. Солдаты с бутылками в руках и в сопровождении девушек расхаживали из одного дома в другой, пытаясь не забыть, в каком именно им было предписано оставаться. Деревенские старшины вежливо им кланялись, плотно сложив перед собой руки, и направляли людей в помятой армейской форме в питейные дома и игорные комнаты, где их карманы могли похудеть на несколько юаней.

Чан терпеливо стоял под высокой черной стеной и прислушивался к тому, как солдаты покидали здание с резными украшениями и фонариками, раскачивающимися по краю крыши. Огрубевшими от маотая голосами солдаты громко жаловались на то, что им приходится уходить, так ни разу и не выиграв в маджонг [10]. Один из солдат, стриженный почти под ноль, с длинными и тонкими ногами, отделился от остальной группы и зашел в переулок. Там он расстегнул штаны и с удовлетворенным вздохом стал мочиться.

Чан дождался, пока он закончит, после чего скользнул к нему из тени, крепко схватил за горло и зажал рот. Солдат замер и попытался повернуться.

— Тихо, Ху Бяо, ты рискуешь свернуть свою недостойную шею. — Чан едва слышно прошептал эти слова в самое ухо солдату и ослабил хватку.

Солдат мгновенно развернулся.

— Чан Аньло! Ты напугал меня до смерти.

Чан насмешливо поклонился.

— Хватит орать, как свинья недорезанная, Бяо. Я для этого и закрыл твой неумолкающий рот, чтобы ты молчал.

Ху Бяо постучал себя по голове костяшками пальцев.

— Прошу прощения, брат моего сердца. — Он подошел ближе (от него разило не только алкоголем, но и чем-то посерьезнее) и прошептал: — Какими судьбами тебя занесло в эту жалкую деревеньку?

— Я искал тебя.

— Меня? Зачем?

— Мне рассказали, что твоя часть расквартирована здесь. Я знаю, что в долине велись жестокие бои, вот и наведался проверить, на месте ли все еще твои жалкие уши.

Враги подсчитывали количество убитых, отрезая им уши и насаживая их на проволоку.

— Оба пока еще у меня, — рассмеялся Бяо, покрутил головой, показывая их, и прислонился к стене.

Но Чан услышал в его смехе натянутость, нервное напряжение перед очередным боем. Чтобы его снять, и нужна была эта ночь разгула.

— Значит, все у тебя хорошо, мой друг.

— А как тебя-то сюда занесло, Чан? Я думал, ты где-то на севере.

— Я был там, но меня вызвали в Гуйтань. — Даже в потемках Чан мог рассмотреть впалые щеки и тощие руки Ху Бяо, и ему стало страшно за сына И-лин. — Мои сопровождающие спят, как пьяные обезьяны, в десяти ли отсюда. Завтра я буду в Гуйтане, меня вызвал Мао.

Бяо, разом протрезвев, оторвался от стены и уважительно поклонился.

— Для меня честь, что один из избранных проводит время с таким недостойным псом, как я..

С улицы послышались голоса товарищей Бяо, они выкрикивали имя сослуживца. Чан взял его за плечо и отвел глубже в тень, подальше от раскачивающихся фонарей.

— Бяо, — беспокойно сказал он, — у меня мало времени. Мне нужно вернуться к сопровождающим, пока они не проснулись.

Бяо кивнул.

— Я слушаю.

— Я пришел предложить тебе стать моим помощником. — Чан впился глазами в лицо друга и остался доволен тем, какое воздействие произвели на него эти слова: мгновенная вспышка восторга. — Хорошо. Я прикажу солдатам, утром они тебя заберут.

Их взгляды встретились, и что-то вдруг переменилось в Бяо. Он долго смотрел на Чана и наконец спросил:

— Это ведь из-за Си-ци, верно? Не ради меня. Это она тебя попросила?

— Нет. Это не имеет к твоей сестре отношения. — Чан улыбнулся и снова поклонился в знак уважения. — Поверь, сейчас тяжелое время. Мне нужен человек, которому я могу доверять и на которого могу положиться. Ты мне подходишь.

— Повезло мне, что у меня есть такая красивая сестра. Она у любого мужчины может душу украсть, верно?

— Также легко, как бабочка крадет нектар из цветка.

Бяо хлопнул Чана по спине и рыгнул перегаром.

— Она после такого будет тебя всегда любить. Ты ведь этого хочешь, а?

Чан Аньло отступил на шаг в густую тень, и, когда Бяо снова заговорил, его уже не было рядом.

Чан Аньло не ожидал, что станет свидетелем такого упадка. Несмотря на витавшие слухи, которых было больше, чем крыльев летучих мышей, порхающих в жаркий летний вечер, все было хуже, чем он думал. Юноша совершенно пал духом, видя, что вождь китайского коммунистического движения стал совершенным рабом своих желаний.

Мао Цзэдун лежал в огромной кровати с пологом на четырех столбах. Его большая круглая голова (высокая линия волос подчеркивала ее размер) покоилась на целой горе подушек, как будто мысли, бродившие в ней, делали эту голову столь тяжелой, что короткая толстая шея не выдерживала ее веса. Покрытый тончайшим узором шелковый балдахин свисал яркими бирюзовыми и пурпурными складками, а вокруг него алели простыни, напоминая цветом коммунистический флаг, их как будто специально подобрали так, чтобы создавалось впечатление, будто вождь проливал свою кровь ради великого дела. Но Чан знал, что это было не так. Когда Мао путешествовал со своими армиями, он жил в комфорте и в безопасности, о которой его солдаты могли только мечтать.

С теми, кого он призвал к себе на эту встречу, Мао разговаривал в спальне, лежа в кровати. Это гигантское сооружение стояло на возвышении, так, чтобы голова вождя была выше голов людей, в напряженных позах сидевших на семи стульях, расставленных вокруг.

Стулья, красивые, но умышленно жесткие, отстояли от шелковых покрывал почти на два метра, из-за чего сидящим приходилось напрягать слух, когда Мао решал понизить голос.

В комнате царило напряжение. Чан краем глаза заметил, что у его соседа по виску стекает капелька пота, и он не сомневался, что внимательные прищуренные глаза Мао тоже отметили это. Мао вырвал власть над армией из рук таких людей, как генерал Чжу (этот замкнутый человек тоже присутствовал на встрече, но почти все время просидел молча), благодаря своему уму и храбрости. Люди пошли за ним, потому что Мао, хоть и был когда-то школьным учителем и носил простую крестьянскую одежду, в совершенстве владел искусством управлять людьми и ситуациями. И самое главное — он умел побеждать. Чан напомнил себе, что ни в коем случае нельзя доверять тому впечатлению, которое производили простодушное лицо и грубый деревенский выговор Мао. Этот человек был далеко не дурак. Держать собственный народ в ужасе для него не составляло труда. «Власть, — как-то сказал он, — исходит из ствола винтовки». Чан даже старался дышать осторожно, чтобы не отвлечь этого великого человека от его мыслей.

— Чоу Энь-лай сообщает мне, — произнес Мао, делая ударение на слове «мне», — что наши бородатые соседи, русские, затеяли с нами двойную игру. С их стороны это неумно.

— Да, это подтверждает и наш юный друг, который сидит напротив меня, — вставил какой-то партийный чиновник с остроскулым лицом, которого Чан не узнал.

Люди получали и утрачивали расположение Мао так стремительно, что этому можно было не удивляться.

Мао внимательно выслушал доклад Чана о налете на поезд и захвате русских винтовок. Ему явно доставил удовольствие рассказ о том, как были перехвачены бумаги с тайными указаниями русских Чан Кайши. В обмен на оружие и золото лидер китайских националистов должен был блокировать несколько городов и крепостей и даже поддержать вторжение России в Маньчжурию.

— Скажи-ка мне, товарищ, — обратился к нему Мао, — а откуда ты узнал, что поезд вез помощь этой лысой гиене, Чан Кайши?

— Из своих агентурных источников.

— И что же это за источники?

Чан медленно вздохнул.

— Прошу меня извинить, но я не имею права раскрыть их. — Он прямо посмотрел в черные глаза Мао. Это было все равно что смотреть в глаза снежному барсу, с которым он как-то встретился в горах, ненасытному, безжалостному, не пропускающему ни одно живое существо без того, чтобы не оставить на его спине следы своих когтей. — В этом месте слишком много длинных языков. — Чан обвел жестом комнату. — Я не имею в виду этих уважаемых людей, я говорю о тех ушах, которые слушают нас снаружи, и о тех глазах, которые наблюдают за нами через потайные отверстия в стенах. Это невидимые предатели, которые работают за серебро Чан Кайши.

Лицо Мао посуровело, но он кивнул.

— Ты умнее, чем многие в твоем возрасте, товарищ, ибо ты прав. Где бы я ни был, везде одно и то же, меня всегда окружают люди, которым я не могу доверять. — Он отвернулся и постучал пальцами по лежавшим на краю кровати книгам, как будто на этом тема была исчерпана, но Чан почувствовал, какие флюиды пошли по комнате от этого разговора, он знал, что точка еще не поставлена. — Когда мы поймаем их, — сказал Мао так тихо, что двоим из присутствовавших пожилых людей пришлось податься вперед, чтобы расслышать его слова, — мы разберемся с этими предателями. Верно я говорю, Хань-ту?

Хань-ту, человек в военной форме, тут же широко улыбнулся и кивнул по-военному быстро, но ничего не сказал.

— Скажи ему, Хань-ту. Скажи нашему молодому товарищу, как мы поступаем с предателями, чтобы он мог и другим рассказать.

— Их ждет суровое наказание — смерть от тысячи порезов.

— Расскажи ему подробнее.

Хань-ту смотрел не на Чана, а на фигуру Будды у кровати. Он заговорил так, словно рассказывал, как разбирать на части какой-нибудь механизм:

— Предателя раздевают. Его привязывают за кисти рук «лодыжки к столбам, так, чтобы он стоял прямо, но не мог шевелиться. Он не может ни упасть, ни повернуться.

— А потом? — произнес Мао.

— Ножом орудует опытный мясник. Он делает тысячу надрезов на теле. Это медленная и мучительная смерть. Прежде чем изменник теряет сознание, эта вероломная змея рассказывает все, что знает: на кого он работает, кого он предал и какие тайны ему известны.

Но Мао этого было мало.

— Расскажи ему о предупреждении, о «коже ящерицы».

— Этот прием по силам только настоящему мастеру, товарищ командующий. — Хань-ту надул грудь, как голубь. — Мало кто может хорошо исполнить его.

В противоположной стороне комнаты сидел пожилой человек с печальным лицом. Он закашлялся, хрипло, как старый курильщик. Кожа у него была сухая, как пергамент, и желтоватый оттенок ее указывал на пристрастие к опиуму, но устремленные на Чана глаза горели. Лицо старика прорезали недовольные складки. Чана приняли в круг избранных через какой-то час после начала встречи, и юноша знал, что беседа будет еще долго продолжаться после того, как он уйдет. Имен других людей ему не назвали, но он чувствовал враждебность во многих устремленных на него взглядах, острых, как жало осы. Чан был молод. Ему благоволил Мао. Он был опасен.

Мао приложил к большому квадратному лбу пальцы, точно пробовал на ощупь мысли. Руки девичьи, отметил Чан, мягкие и белые.

— Как исполняется «кожа ящерицы»? — спросил он у Хань-ту.

Как будто Чан не знал!

— Лезвие натачивается до толщины волоса, — тем же лишенным интонаций голосом стал объяснять Хань-ту, — и вводится под кожу лица и других частей тела в тысяче мест полукруглыми надрезами, так, чтобы, когда раны заживут, шрамы напоминали чешую. Это знак другим. Кровавое предупреждение о том, что…

Мао облизал губы. Его язык двигался быстрее змеиного. Чан отключил восприятие и медленно выдохнул, чтобы избавиться от возникших в мыслях образов после слов Хань-ту. Маньяк. Об этом ходили слухи. Шептались в темных углах коммунистических явок и повторяли во время допросов. Насилие было для Мао наркотиком. Это проявлялось даже в постели, с молодыми девушками, которых приводили к нему, когда его жены, благоуханной Гуй-юань, не было дома. Ни одна из его жен не задержалась с ним надолго, хотя они и произвели ему целый выводок сыновей.

«Какой правитель выйдет из этого человека, когда он наконец возьмет в кулак весь Китай?» — подумал Чан, потому что не сомневался, что коммунисты вытеснят националистов и Чан Кайши вынужден будет, как побитая собака, поджав хвост, бежать за море. Возможно, не в этом году, может быть, даже не в следующем, но рано или поздно это обязательно произойдет. Чан свято верил в это, всем сердцем и душой.

Но сумеет ли Мао дать Китаю справедливость и равенство, которые были ему так нужны? Крестьяне в полях хотели избавиться от ярма феодалов-землевладельцев, и коммунисты обещали им это.

Сможет ли Мао Цзэдун дать людям то, что им было нужно? Он был умным человеком, начитанным, наблюдательным, в его постели рядом с ним лежали книги, но…

— Чан Аньло, ты еще слушаешь?

Чан низко поклонился и выругал себя за глупость.

— Прошу простить мою рассеянность. Я просто робею рядом с такими почтенными людьми. — Мао фыркнул, и Чан понял, что ему нужно быть предельно осторожным. — Но мои мысли все еще блуждают по русскому лабиринту, я пытаюсь понять мысли больших соседей.

— И ты уже пришел к какому-то выводу?

— Да. Русские либо пытаются уничтожить Китай, продлевая гражданскую войну, для чего и поддерживают обе стороны, чтобы русская армия могла свободно вторгнуться не только в Маньчжурию, но и в другие северные провинции нашей страны, пока мы кусаем друг друга за хвосты здесь, на юге.

— Либо?

— Либо в Москве в самом сердце Политбюро окопался предатель.

По комнате прокатился изумленный вздох, а за ним — возбужденный шепот. Хань-ту громко хлопнул ладонью по колену.

— Наша последняя делегация в Москву сообщила, что Сталин готов увеличить объем помощи в борьбе с националистическим тираном. Я не верю, что они могли предать нас…

Неожиданно Мао оторвал голову от подушек и сел в кровати. Хань-ту замолчал.

— Русский медведь всегда был опасным и ненадежным союзником. — Похожее на луну лицо Мао сделалось строгим. — Я напоминаю вам всем, что однажды русские уже имели такую власть над нашей Китайской коммунистической партией, что пытались заставить нас слиться с предательскими националистами Чан Кайши. Сталин считал, что мы слишком слабы, чтобы взять власть в Китае, но… — Холодная улыбка растянула его губы, он разгладил своей маленькой рукой складку на красном одеяле перед собой. — Вождь советской России ошибся.

— Он недооценил вас, наш великий предводитель.

— Вы приведете нас к победе.

— Ваша армия погибнет за вас, если вы прикажете.

Мао удовлетворенно кивнул, а потом его глаза устремились на того единственного, кто до сих пор не произнес ни слова.

— Это так, генерал Чжу? Погибнет за меня моя Красная армия?

Все, кто был в комнате, обратили взоры на человека, у которого Мао хитростью отобрал власть над армией. Чжу был военным до мозга костей, и воины любили и уважали своего генерала.

— Товарищ командующий, — прорычал Чжу, — армия в ваших руках. Она уже погибла за вас.

В спальне Мао воцарилась гробовая тишина. Генерал намекал на то, что командование Мао было бездарным? Чан ощутил невидимую дрожь, которая прошла по комнате, и увидел, что остальные пятеро как по команде опустили глаза на шелковый ковер у себя под ногами. Нос Чана чувствовал их страх так же ясно, как зловоние коровьей лепешки на улице. Мао молчал. Он смотрел в глаза генералу так долго, что тот тоже был вынужден опустить взгляд. После этого Мао взял небольшой колокольчик, стоявший на столике у кровати, и позвонил. В тот же миг в комнату вошла молодая служанка и поклонилась чуть ли не до самого пола.

— Чаю, — распорядился Мао и едва заметным жестом отпустил ее.

Когда девушка уходила, он чуть отклонился, провожая взглядом ее стройные бедра.

— Возможно, — неожиданно оживленно заговорил он, — наш молодой товарищ и прав. Может быть, Иосиф Сталин лжет нам в лицо, улыбаясь, как шлюха, а за спиной продолжая снабжать советским оружием и золотом наших врагов.

Мао снова задумчиво окинул взглядом Чана, этого новичка, который, похоже, знал слишком много.

— Чан Аньло, — негромко сказал он, — ты говоришь по-русски?

16

Алексей пошевелился. Сначала несильно, лишь легкое движение корпусом. Боль. Ясная и кровавая. Она была собрана в его легких и оттуда расходилась по остальным частям тела острыми злыми пригоршнями. Дерьмо! Болели даже мысли. Ощущение было такое, будто что-то крушило их, как орехи, стальным прессом, и скорлупа рассыпалась на острые фрагменты. Кусочек за кусочком они вонзались в его мозг.

— Очнулся?

Алексей открыл глаза. Они были совершенно сухими, даже шершавыми, точно ими давным-давно не пользовались. Свет, который встретил его, был желтым и пах керосином. Алексей лежал на спине, пока что только это ему удалось понять. Он с трудом повернул голову, и мир вокруг него медленно, с дрожанием приобрел четкие очертания. Низкий дощатый потолок, деревянные стены, стол, привинченный к полу, шкафчики с изящными ажурными украшениями, сильный запах кофе.

— Кофе?

Алексей попытался привстать. Ничего хорошего из этого не вышло. Боль впилась зубами в легкие и вызвала яростный приступ кашля. Но его поддержала сильная рука, а громкий смех обдал теплом кожу.

— Не спеши!

Алексей внял совету. Как, черт возьми, я попал сюда? Он расслабился, и его усадили в узкой кровати, прислонив спиной к стене. В легких кто-то зажег адский огонь.

— Спасибо, — прохрипел он.

В горле было совершенно сухо.

Алексей сфокусировал взгляд на светловолосом мужчине, сидевшем на краю кровати: приятное, чисто выбритое лицо и голубые глаза, полные сомнения. Ресницы, пожалуй, длинноваты для мужчины, зато зубы за полными, чуть приоткрытыми, как будто в ожидании повода рассмеяться, губами были крепкими и широкими. Было ему лет сорок, может быть, немного меньше.

— Спасибо, — снова произнес Алексей, на этот раз уверенней.

— Всегда пожалуйста. Готов кофе пить?

Алексей кивнул, о чем тут же пожалел, потому что после этого ему пришлось дожидаться, пока комната у него перед глазами снова соберется. Мужчина отошел к плите в углу и снял с нее дымящийся кофейник. Именно в этот миг расслабленный разум Алексея вдруг осознал, что этот новый мир, в котором он оказался, раскачивался. Это движение было не у него в голове. Несильно, но мир в самом деле покачивался.

— Мы на лодке, — сказал он.

— Верно. «Красна девица».

— Твоя?

— Моя.

Это слово было произнесено с особым чувством. Мужчина похлопал по стене ладонью так, как Алексей похлопал бы лошадь, и налил кофе в две металлические кружки. На незнакомце был плотный рыбацкий свитер, который выглядел так, будто его не стирали уже несколько лет, и только теперь Алексей понял, что и сам был одет в такой же. К тому же на ногах у него были грубые носки и штаны, которых он никогда раньше не видел. Он настороженно посмотрел на хозяина, который вернулся к кровати, взял руку Алексея и сжал его пальцы на кружке.

— Держи. Выпей, это оживит твою кровь.

К безмерному изумлению Алексея, рука не послушалась его, когда он захотел поднять горячую кружку. Она лишь слегка задрожала, и он пролил на свитер немного жидкости. И все же ему удалось кое- как поднести кружку к губам. Кофе был крепким и обжигающе горячим, но вкусным. Алексей ошпарил язык, но это словно пробило брешь в обволакивающем его мозг тумане. Интересно, где в сталинской России рыбак раздобыл такой кофе, если в магазинах на полках нет ничего, кроме пыли? Алексей почувствовал, что тело его начало постепенно оживать, и осторожно вздохнул.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Дуретин, Константин. А тебя?

— Алексей Серов.

— Итак, товарищ Серов, расскажи: что это тебе пришло в голову посреди зимы плавать в реке с рыбами?

— С рыбами? — Алексей нахмурился.

В памяти начали возникать новые образы. Шахматная доска. Длинная трубка. Поворот дороги к мосту.

Господи, мост! Приближающиеся фигуры… Рука Алексея скользнула к боку и нащупала плотную повязку.

Улыбчивые голубые глаза все еще были устремлены на него, только теперь они были чуть более задумчивыми.

— Я сделал все, что мог. Сначала я, правда, вообще решил, что не смогу тебя спасти. Я подобрал тебя, когда ты плавал в реке, вцепившись в кусок какой-то деревяшки, как тонущий котенок. К тому же ты, наверное, почти всю кровь потерял и чуть не замерз там насмерть.

— Спасибо, Константин. Я обязан тебе…

— Тихо, тихо. Передохни. Давай-ка я приготовлю рыбы, и мы наконец накормим тебя немного. Ты несколько недель ничего не ел.

— Недель?

— Да. — Рыбак встал.

— Несколько недель?

— Да. Я кое-как вливал в тебя воду и жидкий суп, но больше ничего.

— Недель… — Это слово застряло в сознании Алексея.

— Да, прошло уже почти три недели. У тебя была лихорадка. Я несколько раз подумывал, что ты уже не выкарабкаешься. — Константин хлопнул ладонью по столу. — Но ты, наверное, сделан из доброго крепкого дуба, как и моя «Красна девица». — Рыбак рассмеялся.

Смех отозвался пульсирующей болью в голове Алексея, и тот закрыл глаза, чтобы удержать мысли.

Запах жареной рыбы наполнил пыльную каюту, перебив даже запах керосина. Ели молча, все внимание Алексея было сосредоточено на вилке, потому что оказалось: орудовать ею не так уж просто. Константин наблюдал за гостем, но не вмешивался. Когда с едой было покончено и в руках у них снова оказались чашки с кофе, Алексей оперся спиной о стену и окинул хозяина внимательным взглядом.

— Почему ты помог мне?

— А что мне было делать? Выбросить тебя за борт, как тухлую рыбу?

Алексей улыбнулся, хотя ощущение у него было такое, будто все мышцы лица одеревенели.

— Кто-нибудь другой так бы и поступил. Со сталинской системой доносов люди стали бояться незнакомцев.

Константин улыбнулся в ответ.

— Я был рад, что у меня появилась компания.

— А где мы сейчас?

— Спустились вниз по реке.

— На юг от Фелянки?

— Да.

— Как долго мы плывем?

— С того дня, как я тебя подобрал.

— Три недели. Черт!

— Тебе надо в другом направлении?

— Да. Мне нужно вернуться в Фелянку.

Константин отвел взгляд, и возникла некоторая неловкость, из- за чего Алексей почувствовал себя неблагодарным. Рыбак выдвинул ящик стола, достал из него небольшой нож и кусочек древесины и принялся что-то вырезать, сосредоточенно сдвинув брови.

— Зачем тебе в Фелянку?

— Есть одно дело.

Константин поднял глаза на Алексея.

— Девушка, наверное?

— Девушка, но не в том смысле. У меня там сестра. Она осталась в Фелянке.

— Ну, если сестра, можно не спешить. Сестра может и подождать.

Сможешь, Лида? Ты сможешь ждать?

Лиде пришлось ждать. Несмотря на то что она каждый день приходила в кассу, прошло две недели, прежде чем ей удалось заполучить место на поезд до Фелянки. Больше всего ее удивило то, как спокойно прошли эти дни. Она ожидала, что будет не находить себе места, станет в отчаянии и волнении метаться по улицам, но ничего подобного… Она просто спокойно сидела. На платформе станции, в парке, в гостиничном номере.

Она приучила себя сохранять спокойствие.

Когда поезд наконец прибыл, ее купе уже было забито, но на этот раз здесь было больше женщин, чем мужчин. Говорили все больше о пустых магазинах и о хлебных очередях. Перед тем как зайти в вагон, Лида заметила группу заключенных, которых по одному заталкивали в багажный вагон. Охрана была настолько серьезной, что нечего было и думать, чтобы даже близко подобраться к ним. Их головы были обриты, чтобы не разводить вшей. Лида была потрясена. Она не могла себе представить папу без его вьющихся огненных волос. Такая картина просто не укладывалась у нее в голове. Она обратила внимание на сидевшую рядом девушку с худым нервным лицом, которая тоже ехала одна. Она была примерно одного возраста с Лидой, но из- за своей хрупкости выглядела несколько моложе. Лида достала свернутый конусом пакет семечек, который бросила ей в сумку Елена, и протянула соседке.

— Хочешь? — спросила она.

— Да. — Девушка отсыпала пригоршню. — Спасибо.

— Далеко едешь?

— В Москву.

— Неблизкий путь. Но тебе, наверное, очень хочется там побывать?

— Да. Понимаешь, я победила в соревновании у нас на заводе. Мы медные горшки делаем, и я быстрее всех сдала норму. Меня теперь должны медалью наградить.

Лида поморгала удивленно.

— За это дают медали?

— Нуда, конечно. Рабочих всегда награждают за старание. Иногда даже сам товарищ Сталин! — Ее юные глаза заблестели от восторга. — Все будет происходить в Зале героев. Там будет целая торжественная церемония.

— Поздравляю. Твоя семья, наверное, очень гордится тобой.

— Да… Только мне говорили, что в Москве опасно.

Лида посмотрела на нее с интересом. Разве эта девушка не знает, что в сталинской России опасно везде?

— Что значит «опасно»? — поинтересовалась она.

Девушка чуть наклонилась к ней, широко раскрыв глаза.

— Город кишит преступниками.

Лида, не удержавшись, рассмеялась.

— Да любой город кишит преступниками, куда бы ты ни поехала. Кругом одно и то же. — Она заметила, что мужчина в рабочей одежде, сидевший на ее стороне, только дальше, откровенно слушает ее, и быстро добавила: — Но я знаю, что товарищ Ленин научил нас делиться всем, что у нас есть, даже квартирами, так что надобность в преступлениях просто отпала. Не то, что при буржуях-эксплуататорах.

Она чуть не улыбнулась. Брат гордился бы ею.Видишь, Алексей, я чему-то научилась. Правда, научилась!

Девушка не проронила ни звука, только продолжала грызть семечки. Но потом покосилась на Лиду и, понизив голос, произнесла:

— Про них все знают. Это бандитское братство. У них все тело татуировками покрыто. Их называют «воры в законе». — И добавила совсем тихо: — Из-за них я и боюсь туда ехать.

Бандитское братство? Татуировки?

Нет. Только не это. Неужели там все точно так же, как в Китае? Сердце Лиды забилось учащенно. Слава Богу, что она ехала не в Москву.

— Я уверена, о тебе там позаботятся, — улыбнулась она девушке и успокаивающе похлопала ее по руке. — Ты ведь известный человек.

На лице попутчицы появилось выражение облегчения, а ради этого стоило солгать.

Дождь прекратился, и над землей поднялся туман, унылый и сырой. Все теперь выглядело не так, как прежде. Лида заволновалась. Как она теперь узнает, что поезд приближается к рабочей зоне? Ведь там не было ничего, что отличало бы это место от других, и рассмотреть, где вырублен лес, через густую пелену было невозможно. Этот серый вор, поглотивший все приметы, украл ее надежды.

Лида смотрела в окно и пальцами вытирала влажное пятно, которым ее дыхание оседало на стекле. Рабочая зона должна быть здесь, где-то здесь, она чувствовала это. Девушка напряженно всматривалась вдаль, надеясь заметить хоть какой-нибудь признак спичечных сторожевых башен, но за окном было только мертвое покрывало, которое клубилось и раскачивалось, как пьяный, который едва держится на ногах. Красные платки, яркие алые птицы, удастся ли их рассмотреть? Но нет. Ничто не нарушало бесцветного однообразия. Лида прижалась лбом к холодному стеклу, почувствовала стук колес.

Она закрыла глаза, вспомнив слова Чана:«Ты должна уметь сосредоточиться, любимая, соединять части в целое. Тогда ты будешь сильной».

Сосредоточиться.

Она открыла глаза, выбросила из головы туман, лес и сконцентрировала внимание на каменистой земле вдоль железнодорожной колеи. Следующие двадцать пять минут, пока поезд грохотал сквозь насыщенный влагой воздух, она не сводила глаз с той узкой, всего несколько метров, полосы земли, которую можно было рассмотреть внизу, рядом с рельсами. Постепенно она стала чувствовать, что сознание ее меняется. В голове как будто прояснилось. Тяжесть мыслей и страхов незаметно покинула Лиду, и теперь для нее существовали только камни и земля, которые проносились перед ее глазами. Они прочертили темные линии через ее разум.

А потом это случилось. Знак.

Она моргнула, и знак исчез. И все же она заметила его, и ей уже не надо было видеть его снова. Рядом с колеей камнями было выложено слово и цифры. Слово было «нет». Цифры — «1908».

Нет. 1908.

Лида не знала, то ли смеяться ей, то ли плакать. Смысл этого был ей непонятен.

17

Алексей проснулся в полной темноте. Вокруг поскрипывало дерево, были слышны и удары волн о нос лодки.

— Константин!

В каюте послышалось какое-то движение.

— Что? Подожди, сейчас спички найду.

Вспыхнуло маленькое пламя, зашипела лампа. Щурясь на желтый свет, Алексей увидел Константина, который лежал на расстеленных на полу одеялах, и понял, что занимает его кровать. Рыбак был полностью раздет. Мускулистая спина, светлые курчавые волосы на бедрах. Он повернулся и посмотрел на Алексея, совершенно не стесняясь своей наготы. Голубые глаза его были еще затуманены сном.

— Что случилось? Кошмары снятся?

— Нет. Где мой пояс с деньгами?

Константин похлопал белесыми ресницами.

— Пояс с деньгами? Какой еще пояс?

— На мне был пояс, когда…

— Мой друг, я не вор.

— Я тебя и не обвиняю.

— А мне показалось, именно это ты и делаешь. — Он развел руками, как будто показывая, что ничего не прячет. — Ты бы себя видел, когда я вытащил тебя из воды. Весь в крови, одежда порвана и порезана в клочья, но никакого пояса на тебе не было, это точно. — Он негромко усмехнулся. — Думаешь, я бы не заметил?

Алексей повалился на подушку и закрыл глаза.

— Извини. Давай спать.

Свет тут же погас. В темноте Алексей услышал, как по половицам прошлепали ноги его соседа, и почувствовал прикосновение к волосам, потом рука скользнула по щеке.

— Тебе сколько лет, Алексей? — шепотом спросил Константин.

— Двадцать шесть.

— Такой молодой. И такой… чистый.

Тишина, черная и вязкая, как смола, разделила двух мужчин. Алексей лег на бок, повернувшись спиной к рыбаку, так, чтобы сбросить руку.

— Спокойной ночи.

Шаги тихо удалились.

Пропало все. Деньги, драгоценности — все, что он прятал от посторонних глаз. Наверное, они смеялись над его наивностью.

Алексей почувствовал, как злость комком подступает к горлу. Он- то знал, что причиной того, что произошло, была вовсе не наивность, а его слепая самонадеянность. Он знал, чего ожидать, догадывался, чем может грозить встреча с Михаилом Вышневым на мосту в ту морозную ночь. Но не сомневался, что сумеет справиться со всем, что мог придумать этот чертов лагерный аппаратчик, и получить от него нужные сведения.

Как же он ошибался! Какой непростительной была ошибка!

Он заставил себя закрыть глаза. Но образы не покинули его, они точно кислотой жгли мозг. Все, что имело ценность, пропало. Все.

Тонкие лучики солнечного света проникли в тесную каюту через ряд отверстий в занавеске на иллюминаторе. Яркие слезы раскаяния — вот чем показались они Алексею, когда он открыл глаза и увидел дорожку светлых пятнышек на своем одеяле и дальше, на столе. Солнце только-только поднялось над горизонтом, и рассвет лениво растекся по поверхности реки. Ему спешить было некуда.

А мне есть куда. Я должен как можно скорее вернуться в Фелянку.

Алексей откинул одеяло и свесил ноги с кровати. Когда он оттолкнулся и встал, его голова чуть не раскололась от боли, к горлу подступила тошнота. Из легких вырвалось несвежее лихорадочное дыхание. Он выругался. Опасно раскачиваясь, Алексей попытался перевести дух и в эту секунду увидел Константина, который, лежа на полу в своем гнездышке из одеял, молча смотрел на него.

— Ты еще совсем слаб, — сказал рыбак. — Куда собрался?

— Мне пора.

— Нет. — Это короткое слово прозвучало, как тихий стон. — Еще рано. Ты еще не поправился.

— Мне нужно идти.

Алексей распрямил спину. Ему было холодно стоять босыми ногами на голом полу. Он поискал взглядом свои ботинки. Они стояли в углу у ведра и были начищены. С трудом он подошел к ним и натянул на ноги. Это отняло почти все силы. Константин безмолвно наблюдал.

— Моя одежда? — спросил Алексей.

— Я тебе говорил, она вся была изорвана, поэтому я выбросил ее. Можешь оставить себе мою, а пальто твое — в том шкафчике.

Алексей достал пальто. Плотная материя спереди была вспорота, но разрез был тщательно зашит.

— Как мне отблагодарить тебя?

Константин закутался в одеяло.

— Хлеб и холодная свинина в…

— Нет. Но все равно спасибо. Ты и так слишком много для меня сделал.

— Я бы дал тебе денег, но у меня нет.

— Мне нужен только нож.

Рыбак качнул головой в сторону одного из шкафов. Алексей выбрал нож с самым острым и тонким лезвием, потом подошел к своему спасителю и протянул ему на прощание руку.

— Спасибо, Константин. Ты — настоящий друг. — Ему вдруг захотелось сказать больше, чем просто «спасибо». — Я так благодарен, что не знаю, как и…

— Похоже, не так уж и благодарен. — Голубые глаза закрылись. — Иди.

Алексей наклонился, сжал его плечо и вышел из каюты.

Попков обругал ее. Это потрясло Лиду.

Он начал проклинать ее с той секунды, когда она вышла из поезда в Фелянке. Она бросилась к нему по обледеневшей платформе, но он не сделал в ее сторону ни шагу, лишь громогласно поносил ее. Сверкая единственным черным глазом, он возвышался над всеми, разъяренный медведь, вставший на задние лапы, так что остальные пассажиры в страхе обходили его стороной. Он был без шапки, и длинные жирные волосы торчали во все стороны, грязная глазная повязка съехала набок.

Сколько он дожидался ее здесь?

Сколько поездов встретил?

Сколько часов провел под снегом и дождем?

— Лев! — крикнула она и побежала, путаясь ногами в полах пальто.

Казак сдвинул густые брови, и взгляд его сделался еще злее. Он выглядел так, будто был готов в эту секунду убить кого-нибудь. Подбежав к Попкову, в холодном воздухе Лида ясно услышала яростные слова:

— Сука! Ты где была? Какого черта ты уехала без меня? Почему? Дура безмозглая, девчонка, да ты уже могла валяться в дерьме, в какой-нибудь грязной канаве…

Лида остановилась перед ним.

— Тише, — негромко произнесла она. — Тише, — повторила она и с широкой нежной улыбкой посмотрела ему в лицо.

Черный глаз опалил ее огнем.

— Будь ты проклята, — бросил он.

— Я знаю.

— Иди к черту.

— Наверное, я туда и пойду.

— Глупая маленькая дура. — Его лапа опустилась ей на плечо, чуть не свалив с ног.

Никогда еще не было такого случая, чтобы он назвал ее плохим словом. Ни разу. Вот, значит, как тяжело ему пришлось.

— Извини, — сказала она, и почти одновременно, выпустив из трубы дым, оглушительно вздохнул паровоз, едва не заглушив ее слова.

Она подошла к Попкову, обвила руками могучую грудь и прижалась щекой к его грязному, вонючему пальто. Жесткие волосы у него на подбородке кольнули ее кожу, когда он поцеловал ее в лоб. Обхватив Лиду огромными руками, он до того сильно прижал к ребрам хрупкое тело, что она чуть не задохнулась. Она услышала, как он сглотнул. Потом еще и еще.

— А ну отойди от него, — раздался из-за спины насмешливый женский голос. — Хватит жаться. Этот казак мой.

То была Елена.

Алексей воткнул кончик ножа в подошву ботинка и повернул. Ничего не произошло.

Черт! У него не хватает сил даже оторвать каблук от подошвы. Он выронил нож и облегченно опустился на мокрую от дождя траву, не обращая внимания на холод и влагу, просачивающуюся через одежду. Сойдя с лодки, он отправился на север через равнинную местность вдоль русла реки, заставляя ноги безостановочно двигаться часами. Только сейчас он позволил себе упасть на берегу.

Несмотря на то что с реки срывался колючий ветер, все тело Алексея было покрыто потом. Кристаллики льда в воздухе секли кожу, как крошечные сабли. Во рту было сухо, руки тряслись. Впереди показалась деревня. Деревянные домики выдыхали через металлические трубы завитки дыма, в воздухе чувствовался запах жареного мяса. Ему были нужны деньги. Без денег он далеко не уйдет. Этим и объяснялось то, что он сейчас кромсал ботинок, пытаясь оторвать каблук.

Под стальным небом он прижался щекой к траве, чтобы остудить огонь, который бушевал у него под кожей. Ох, Лида. Только дождись. Черт возьми, потерпи еще немного. Я вернусь, обещаю. На него снова неожиданно нахлынуло чувство стыда. Ведь он подвел ее. Алексей с трудом поднялся и снова взялся за нож. Его пояс с деньгами забрала эта сволочь в Фелянке, но в каблуке каждого ботинка было спрятано несколько сложенных рублей. Может, их было не так много, но этого хватит, чтобы добраться до Фелянки и…

Каблук отскочил и повис на подошве на одном гвоздике. В выемке, которую он сам проделал, было пусто. Алексей какое-то время изумленно смотрел на пустое пространство, потом потряс ботинок, как будто деньги могли выпасть из какого-нибудь другого отверстия. После этого схватил второй ботинок, одним яростным рывком оторвал каблук. Пусто. На этот раз он даже не стал трясти его.

Холодное отчаяние кольнуло в сердце. Он попытался собраться с мыслями. Пальто? Он вывернул пальто наизнанку, надрезал подкладку, воротник, манжеты. Все пусто. Не осталось ничего. Ни рублей, ни серебряных долларов. Ни надежды купить отцовскую свободу.

Он отклонился в сторону, и его вырвало вчерашней рыбой.

— Эх, Константин! Вор, чертов ублюдок…

Ярость лишила его слов. Он понял, что все кончено. Алексей поднял нож, без колебаний взрезал ткань на брюках и вонзил лезвие себе в бедро, в то место, где уже был грубый шрам. Из раны по бледной коже хлынула кровь и собралась лужей на траве. Кончиком ножа Алексей извлек что-то маленькое и твердое из своей плоти и положил это в рот. На ладонь он выплюнул чистый алмаз. Слишком маленький, чтобы стоить дорого, тем более в такой собачьей дыре. Оставалось лишь надеяться, что этого хватит, чтобы добраться до Фелянки.

Это было последнее, что у него осталось. Алексей отрезал длинный кусок от повязки на боку и перевязал бедро. Кровь все еще сочилась, но он не обращал на это внимания. Теперь каждый шаг причинял ему боль, но он был рад этому, потому что она приглушала другую боль. Боль в груди, которая едва не поглотила его, когда он, прихрамывая, вошел в деревню.

— 1908?

— Да, там так было написано. Вернее, выложено из камней. «Нет» и «1908». — Лида нахмурилась и повернулась к Елене. — Я не понимаю, что это значит. Что случилось в 1908 году?

В поезде, всю дорогу до Фелянки, она пыталась понять значение числа 1908, но, даже воскресив в памяти все, что ей было известно о российской истории, Лида не смогла докопаться до смысла этого загадочного послания.

— 1908? — снова спросила Елена. — Ты уверена, что это было не 1905? В 1905-м Кровавое воскресенье случилось. С него в Санкт- Петербурге первая революция началась. Может быть, они хотели сказать тебе, что он в Санкт-Петербурге?

— Нет, это точно была не пятерка, а восьмерка.

Со станции они отправились домой пешком и остановились у палатки, торговавшей пирожками. Пока пирожки жарились, Лида протянула руки к горячей печке и посмотрела на широкую спину Попкова, который неприветливо отвернулся в ожидании. После того как они вышли из вокзала, он не сказал ей ни слова. Стоя на утоптанном снегу, она переминалась с ноги на ногу, расстроенная его молчанием и тем, что им никак не удается разгадать послание. Лида энергично потерла руки в перчатках одну о другую, чтобы согреть пальцы, и повернулась к Елене.

— А не в 1908-м на Тунгуску метеорит упал?

— Да, но я не вижу связи.

— Я тоже. Единственное, что взрывом там повалило миллионы деревьев, а заключенные тоже деревья валят. — Лида посмотрела на женщину. — Я надеялась, что ты что-нибудь придумаешь…

Елена с сожалением покачала головой.

— Хотя это должно быть что-то очевидное, иначе бы они не стали писать. Может, это как-то связано с тобой?

— Нет, я родилась позже на четыре года.

— А твои родители?

— Они тогда еще не были женаты. Но оба жили в Петербурге. Ты думаешь, это может быть как-то связано с чем-то, что в этом году произошло в Петербурге?

— Например?

Они посмотрели друг на друга и молча покачали головами.

Попков откусил кусок пирожка и, обдав женщин горячим дыханием, вручил по пирожку каждой.

— Это не год, — прорычал он и повернулся к продавщице за добавкой.

— Что? — удивилась Лида.

— Ты слышала.

Она толкнула его в спину.

— Что значит: это не год?

Он сунул в рот очередной горячий пирожок. Как он себе язык не обжигает?

— Откуда ты знаешь, что это не год?

Попков медленно повернулся к ней, и она увидела, что казак все еще сердится на нее. Злость щетинилась с его одежды, пряталась в его густой косматой бороде. Ей и хотелось извиниться, пообещать, что больше такого не будет, но она не могла себя заставить.

— Скажи, Лев, — мягко произнесла она, — если 1908 — это не год, тогда что же это?

Он посмотрел на нее и поправил грязным пальцем глазную повязку.

— Когда охранники напиваются, они болтают разное. От некоторых я слышал, что есть такие важные места, которые для секретности называют цифрами. 1908 — это какое-то место. Я слышал, это число упоминалось.

— Что же это за место?

— Секретная тюрьма.

— Секретная тюрьма? — Холод точно проник внутрь Лиды, добрался до самых костей.

— Да. Я слышал, что это где-то в Москве, но, где именно, понятия не имею.

Лида взялась за отвороты его пальто.

— Значит, туда мы и поедем. В Москву.

18

Тишина. Покой. Однообразие. Это воры. Они лишают тебя ощущения собственного «я».

В одном из ярко освещенных подвалов, соединенных туннелями глубоко под улицами Москвы, высокий человек склонился над разложенными на столе чертежами и на какой-то миг задумался, жив он или мертв. Иногда он не был уверен в ответе.

Одинаковые дни складывались в недели. Электрический свет не выключался никогда, и темнота стала представляться ему роскошью. Работал он, когда сам того желал. Когда мог сосредоточиться, когда он мог заставить себя забыть о времени и рутине. Сейчас день или ночь? Он понятия не имел. Мужчина бросил на деревянный стол циркуль только для того, чтобы услышать звук, отличающийся от гудения труб с горячей водой, которые тянулись вдоль стен.

Он обхватил голову руками. А что сейчас делают другие люди? Едят? Поют? Или самое приятное — разговаривают? Он позволил своему мозгу создать целый мир наверху, у себя над головой. Город, в котором снег густым кружевом падает на золоченые купола церквей. Где звуки приглушены, где слышится шуршание полозьев и бойкие уличные мальчишки продают дрова, таская их за собой на санках.

Над его головой была Москва. Живая и веселая. Он чувствовал запах теста в печах, ощущал вкус сметаны на языке… Но только во сне. Когда он не спал, не существовало ничего, кроме тишины, покоя и единообразия.

— Так, значит, у тебя есть дочь.

Иене Фриис не ответил. Он чинил карандаш, когда охранник, звеня ключами, открыл тяжелую металлическую дверь и с неприятной миной на лице вошел в камеру. На сей раз это был толстяк Поляков. Не самый плохой из этих ублюдков. Поляков любил поговорить, пусть даже делал он это только ради того, чтобы вытащить, выбить заключенных из их тщательно сооруженных оболочек. Йене не был против. Он выработал в себе умение не замечать насмешек, отвечать на них замечаниями, которые иногда втягивали охранников в разговор.

Но это… «Так, значит, у тебя есть дочь». Это было что-то другое.

Йене откинулся на спинку мягкого удобного кресла, в котором обычно думал, но не подал виду, что удивился.

— Что вы имеете в виду?

— Твою дочь.

— Ошибаетесь. У меня нет семьи. Моя семья пропала во время террора в семнадцатом году.

Тюремщик прислонился к дверной раме. Живот у него выпирал так, что, казалось, пуговицы на его рубашке вот-вот оторвутся. Круглые карие глаза наполнились удивлением. Это был плохой знак.

— У тебя нет дочери?

— Нет, — повторил Йене.

— Ты уверен?

— Да, — ответил Йене, но сердце замерло в груди.

Поляков достал сигарету, закурил. Спичку бросил на пол, глубоко затянулся и улыбнулся заговорщически.

— Мне-то зачем врать, Фриис? Я думал, я — твой друг.

Здесь, по крайней мере, их называли по фамилиям. В лагере это были просто безликие номера. Йене решил, что эти слова — очередная попытка вывести его из себя, и не стал заглатывать наживку.

— Может, закурить дадите? — вместо этого спросил он.

— Да ты лучше послушай, что я тебе хочу сказать, Фриис. Похоже, твоя дочь наведалась в твой лагерь. Не делай такое удивленное лицо. Она тебя ищет, но не в том месте. За тысячи километров отсюда. Забавно, правда? — Сначала он усмехнулся, но потом, увидев выражение лица заключенного, рассмеялся. — Есть у этой глупышки шанс найти тебя здесь, а?

Шанс.

Йенсу захотелось задушить его. Сдавить эту толстую жирную шею. Он резко встал, и, как только он это сделал, в ту же секунду, на него вдруг обрушилось воспоминание: огненные локоны, изящное личико в форме сердца, озорная улыбка, которая могла растопить его сердце. Лида? Это ты? Моя Лида?

Неужели это могла быть она? Неужели его дочь жива? После стольких лет, когда он считал ее погибшей. Ее и свою жену.

Господи Боже, сделай так, чтобы моя Валентина была жива. Чтобы моя маленькая Лида… Он задохнулся и закашлялся.

Двенадцать бессмысленных лет он жил без них, даже без воспоминаний о двух людях, которых любил больше всего в этом мире. Если бы он думал о них, представлял себе их лица, улыбки, чистые голоса, это погубило бы его. Двенадцать одиноких лет он существовал без любви и надежды. Только сейчас, когда Поляков произнес с хитрой усмешкой «она тебя ищет», его пронзило воспоминание о той минуте, когда он потерял их.

Он снова представил себе ледяные сибирские равнины, белые и унылые. Поезд с теми, кто бежал от красного режима, тянущийся по просторам России в поисках свободы. Серые замерзшие доски вагона для перевозки скота, переполненные страхом и неистовой яростью. Дыхание Валентины на щеке, вес их ребенка, который спал у него на руках. Потом он увидел ружья, всадников с глазами, полными ненависти, услышал плач женщин и детей, которых большевики вытаскивали из вагонов. Тут же к нему пришло и другое воспоминание: холодный безжалостный взгляд красноармейского командира, наблюдавшего за тем, как мужчин уводят на расстрел. Глаза Валентины, сделавшиеся огромными от отчаяния. Тонкий и пронзительный крик Лиды. Смертельный ужас вокруг, такой же твердый, как замерзший снег у них под ногами.

Он отдернул свой разум от этой мысли так же, как отдернул бы руку от раскаленного железа.

— Валентина… — прошептал он.

— Что еще за Валентина? — тут же поинтересовался Поляков.

В ту же секунду Йене возненавидел этого охранника за то, что он вернул в его жизнь надежду. Надежда была мертва. Давным-давно он уничтожил ее, уничтожил это многоголовое чудовище, которое делает жизнь в тюрьме невыносимой. Но теперь оно восстало из мертвых, чтобы снова мучить его. Карандаш в его пальцах хрустнул.

19

— Ее здесь нет.

— Когда она съехала? — спросил Алексей.

— Да давно уже.

— Неделю? Месяц? Как давно?

Консьержка покачала головой. Это была крепкая здоровая женщина, которая к работе своей относилась очень серьезно.

— Я не могу уследить за каждым шагом всех постояльцев.

Можешь, еще как можешь. Не сомневаюсь, что именно этим ты и занимаешься.

Но она явно не была настроена делиться информацией. Он не мог ее винить за это. Выглядел он ужасно. Грязная вонючая одежда и изможденное небритое лицо не располагали к доверию.

— Я ее брат.

— Ну и что?

— Я не мог к ней раньше приехать. Я думал, она все еще здесь, в Фелянке.

— Как видите, нет.

— Она ничего не оставила? Может быть, записку?

— Нет.

Алексей положил руки на ее стол и так сильно подался вперед, что даже сам понял: она могла подумать, будто он хочет ее поцеловать. Консьержка улыбнулась, но неприветливо.

— Я думаю, все же оставила, — уверенно произнес он.

Женщина на миг задумалась.

— Я проверю.

Она отодвинула стул, выдвинула ящик, сделала вид, что внимательно просматривает его содержимое, и наконец достала конверт. Крупными прописными буквами на нем было написано его имя: «Алексей Серов». Он вдруг понял, что за все то время, пока они вместе путешествовали, он ни разу не видел что-либо, написанное сестрой. И надо сказать, что почерк удивил его. Он был очень четким, но это не самое главное. Не ожидал Алексей увидеть такую мягкость линий, неуверенные окончания слов и слишком тщательно выведенную заглавную «С».

Ох, Лида, куда тебя понесло на этот раз? Почему ты не дождалась меня?

Его охватила тревога. Он подумал, что она могла поехать в лагерь и ее там арестовали.

— А мужчина, который был с нами? Высокий…

— Я помню его, — первый раз улыбнулась консьержка, и от улыбки лицо ее даже сделалось почти привлекательным. — Его тоже нет. Они вместе уехали.

Похоже, к ней возвращалась память, и Алексей решил вновь закинуть удочку.

— Я в своем номере оставил сумку. Она еще…

— Любые оставшиеся в номерах вещи хранятся три дня, после чего продаются для покрытия неоплаченных счетов.

— Но я уверен, что моя сестра оплатила все счета.

Однако женщина лишь с безразличным видом пожала плечами. Она начинала уставать от разговора.

— Что ж, спасибо, — вежливо произнес он и улыбнулся.

— Пожалуйста.

— А не могли бы вы проверить, может быть, моя сумка тоже затерялась где-нибудь и осталась в гостинице?

Произнес он это вполне любезным тоном, но одного взгляда Серову в глаза хватило, чтобы консьержка заколебалась. Она покачала головой, встала и скрылась в темном помещении у себя за спиной. Пробыла она там не больше минуты и вышла с пустыми руками.

— Нет, — сказала она. — Ничего.

— Спасибо, товарищ, за… помощь.

«Дорогой мой Алеша, я пашу в надежде на то, что ты еще вернешься сюда, в Фелянку. Мне бы очень хотелось, чтобы это письмо попало в твои руки. Я ждала тебя. Три недели. Но от тебя не было ни слова. Ты не вернулся. Где ты? Меня разрывают беспокойство и жуткая злость на тебя за то, что ты оставил меня. Неужели ты совсем не думаешь о том, что мучаешь меня?

О делах:

1. Я оставляю немного денег. На тот случай, если с тобой что-то случилось.

2. Твоей сумки в твоем номере не оказалось, поэтому я делаю вывод, что ты планировал свой отъезд. Попков обошел все пивные и кабаки в поисках тебя, но никто ничего не говорит. Может быть, они и правда ничего не знают.

3. Теперь главное: я еду в Москву. С Попковым и Еленой. В Елене я не уверена (почему она все время держится рядом с нами?), но, похоже, они с моим любимым медведем нравятся друг другу.

4. Почему в Москву? Папа там. Подумай только, Алексей, папа в Москве, а не в какой-нибудь угольной шахте. Когда я узнала об этом, я готова была рыдать от счастья. Мне передали число: 1908. Сначала я подумала, что это год, но оказалось, что нет. Попков сказал, что это название секретной тюрьмы в Москве. Слава Богу, что у нас есть Попков!

Сегодня мы уезжаем. Как жаль, что ты не с нами. Будь осторожен, мой единственный брат. Если ты найдешь это письмо и решишь ехать в Москву, ты найдешь меня в полдень у храма Христа Спасителя. Я попытаюсь каждый день бывать там в это время.

С любовью… и злостью,

Лида».

Денег в конверте не было. Разумеется. Консьержки как никто умели вскрывать над паром запечатанные конверты. В советской России этот факт был так же известен, как и то, каким становится цвет снега в пригородах, когда ветер дует со стороны заводов. Все об этом знали. Кроме Лиды, похоже.

Деньги исчезли, и не существовало способа доказать, что они там когда-то были. Но сейчас это волновало его меньше всего. Алексей сидел на железной скамье в пустынном парке с красивыми фонарными столбами из кованого железа и допивал водку. Он хотел этой жидкостью выжечь густой комок, который застрял у него где-то пониже горла.

Мой любимый медведь.

Слава Богу, что у нас есть Попков.

Так писала она. Ну и черт с ним, с этим тупым казаком. Как, наверное, радуется сейчас эта скотина. То, что он был когда-то слугой в доме ее деда и перенес свою собачью преданность на Лиду, не дает ему права командовать и везти ее за семь верст киселя хлебать. В Москву! Он что, не понимает, насколько это опасно? Да и не может быть, чтобы Иене Фриис оказался там. Эта затея — страшная трата времени и денег. И что самое непонятное: как поступить ему? Остаться здесь, в Фелянке, дожидаясь их неминуемого возвращения, или же попытаться догнать их и вернуть обратно?

Неужели ты совсем не думаешь о том, что мучаешь меня?

Я думаю, сестренка. Я думаю.

Дело было в волосах. Густая и блестящая мягкая волна, ниспадающая на плечи, и несколько темных прядей, заколками собранных наверху в замысловатую прическу. Алексей узнал их сразу же, хотя поначалу не смог вспомнить, кто эта женщина.

Близился вечер, день был серым. Железно-серым, под стать железному городу, сказал себе Алексей с кривой улыбкой. Он шел по главной улице Фелянки, стараясь держаться подальше от пышных зданий и обходя кучи грязного снега, сваленного вдоль тротуара. Направлялся он в районы попроще, где уличные торговцы не заламывали таких цен на свои товары. Он устал. Чувствовал себя нездоровым и был ужасно голоден. Уже два дня он ничего не ел. В кармане у него лежало несколько рублей, но он не хотел их тратить.

Тогда-то Алексей и увидел эти волосы и длинную серебристую шубу, которая покачивалась, когда женщина двигалась. Она собиралась перейти оживленную дорогу, стоя в том месте, где снег был расчищен для прохода пешеходов. Женщина крутила головой в стороны, и на какой-то короткий миг их взгляды случайно встретились.

Соображал он медленно. Лихорадка и истощение сделали свое дело, и реакция Алексея замедлилась. Если бы он был сыт, если бы у него было что-то такое, что придало бы ему силы, прояснило мысли, возможно, все сложилось бы иначе. Посмотрев на Серова, женщина отступила от края дороги и так уверенно зашагала по замерзшему тротуару в его сторону, что он понял: ей что-то от него нужно.

— Вижу, у вас неприятности.

Не такого приветствия он ожидал. Женщина не улыбнулась, а принялась осматривать его сверху донизу, как какое-нибудь платье на вешалке. Тут-то он и вспомнил, кому принадлежали эти темные волосы. Это была жена начальника лагеря.

— Добрый день, — произнес Алексей. — Странно, что вы узнали меня. — Он провел рукой по щетинистой бороде. — Но вас, — галантно добавил он, — забыть невозможно.

Она посмотрела ему в глаза.

— Не лгите. Вы не сразу вспомнили, кто я.

— А вы наблюдательны, — улыбнулся он. — Прошу прощения, я болел.

— Это заметно.

— Вы же выглядите даже лучше, чем обычно.

— Просто прическу сменила. Нравится? — Она прикоснулась к уложенным прядям, и ее карминовые губы растянулись в ожидании комплимента.

— Очаровательно. — Он обвел жестом улицу. — Здесь это особенно заметно. Вы словно яркое пятно на фоне всеобщей серости. — Алексей внимательно осмотрел ее узкое ухоженное лицо и заглянул в глубоко посаженные глаза, как будто специально спрятавшиеся в тень. — Наконец-то на улицах Фелянки увидят, что такое элегантность.

Она засмеялась, но смех этот был искусственным, что было ясно обоим. Алексей догадался, что она лет на пять старше его, скорее всего, немного за тридцать, но в ней чувствовалась какая-то хрупкость, которая никак не сочеталась с яркой улыбкой и уверенной походкой. Он сунул руку в карман и выдернул те жалкие рубли, которые у него остались.

— Товарищ, — улыбнулся он, — для меня будет огромным удовольствием угостить вас чем-нибудь.

— Я ищу девушку, с которой вы были в Селянске.

— Ее здесь нет, — ответил Алексей.

— Я это уже сама поняла.

— А почему вы ею так интересуетесь?

— Она меня кое о чем попросила. Я уже третий раз пытаюсь разыскать ее, но она, — женщина поиграла пальцами в воздухе, словно разгоняя клуб дыма, — похоже, исчезла.

— Я ее брат. Можете мне все рассказать, и я передам ей, когда…

— Так она вам не любовница?

— Нет.

Этот вопрос вызвал у него раздражение, как и то место, где они находились, — гостиница имени Ленина. Он не ожидал, что обстановка здесь будет такой изысканной. Это место явно не было предназначено для трудящихся пролетариев. В большом фойе с высоким потолком и лепным карнизом стояли удобные диванчики с глазетовой обивкой, точно перенесшиеся сюда из Петербурга его молодости. На стенах — ряды зеркал в золоченых рамах, отражавшие свет. Алексей пришел в ужас, увидев в них свое отражение. Он выглядел даже хуже, чем ему представлялось. Управляющий гостиницы не пустил бы его и на порог, если бы не Антонина.

— Все в порядке, Владимир, — лучезарно улыбнулась она, легким движением руки отпуская изумленного управляющего. — Принеси нам чаю… и два коньяка, — распорядилась она и направилась в зал.

Алексей прекрасно представлял, какое впечатление производят его замызганная одежда и неопрятный вид. Он с отвращением посмотрел на свои черные ногти. Зачем она привела его сюда? Серов осмотрелся. В одном углу зала мужчина, куривший трубку, склонился над несколькими картонными папками, в другом несколько хорошо одетых женщин пили чай и, не скрывая любопытства, глазели на Алексея. Антонина помахала им рукой, но не подошла. В дальнем конце, рядом с небольшой танцевальной площадкой, пожилой мужчина с моржовыми усами сидел за роялем. Он был полностью погружен в свой собственный мир и играл незнакомые грустные мелодии, которые разносились по залу, навевая печаль, соответствующую настроению Алексея.

— Расслабьтесь. — Она отпила коньяку, серьезно глядя на него.

— Вы часто приводите сюда мужчин?

Она нахмурилась.

— Конечно нет. И не нужно грубости. Я всегда останавливаюсь здесь, когда бываю в городе. У меня в этой гостинице открыт счет. Хочу напомнить вам, что мой муж в этих краях — важная фигура, — на лице ее появилась улыбка, она указала на свой стакан с коньяком, — так что насчет этого не беспокойтесь. Если хотите, я могу заказать вам сигару.

— Нет. Но спасибо.

Они сидели друг напротив друга за небольшим кофейным столиком из красного дерева. Ему нравилось смотреть на нее. Алексей давно уже не оставался с женщиной наедине. Лида не в счет — она была сестрой да к тому же еще совсем ребенком. Он почувствовал желание прикоснуться к гладкой ткани платья этой женщины, синевато-серого цвета, плотно прилегающей к бедрам. Платье почти ничего не открывало: длинные рукава, высокая горловина. Оно бы даже выглядело скромным, если бы не безупречный покрой, подчеркивающий стройность фигуры и пышность бюста. Единственное, что ему не нравилось, — это то, что она не снимала перчаток. Перчатки были прекрасны, из тонкой жемчужно-серой кожи, но ему хотелось увидеть ее руки. Руки многое могут рассказать о человеке.

Он чуть придвинулся к столику и поднял стакан с коньяком.

— За удачную встречу, — улыбнулся он.

— За это я выпью.

Ощутив на языке вкус золотистой жидкости, Алексей вспомнил другие коньяки, которые он пил на других террасах и в других курительных комнатах. А взглянуть на него теперь! Даже одежда — и та с чужого плеча. Почувствовав абсурдность этого, он не удержался и хмыкнул.

— Что вас рассмешило?

— То, какая странная штука — жизнь. Никогда не знаешь, что или кто ждет тебя впереди.

Она улыбнулась, и впервые взгляд ее перестал быть настороженным.

— Не это ли делает ее такой интересной?

— Нет. Не для меня. Я предпочитаю быть готовым, а для этого нужна информация.

— Понятно. Вам что-то от меня нужно.

Он расслабленно откинулся на спинку кресла и негромко засмеялся.

— Так же как вам что-то нужно от меня.

Выражение ее лица не изменилось, разве что взгляд снова сделался пристальным.

Алексей одним глотком допил коньяк и встал.

— Прошу вас, — он протянул руку, — потанцуйте со мной.

Глаза ее изумленно округлились и пробежали по его грязной одежде.

— Не беспокойтесь, — сказал он, — я не замараю вас.

Они оба знали, что слово «замарать» означало в советском государстве. Провокаторы здесь могли замарать пролетариат. Диссиденты — свои семьи и друзей. На миг ему показалось, что она откажется, но он ошибся. Она явно была отчаянным человеком. Бросив быстрый взгляд на остальных женщин, она поднялась и взяла его руку. Чувствуя через перчатки теплоту ее пальцев, Алексей провел ее к танцевальной площадке. Покосившись на них в удивлении, пианист тут же заиграл вальс.

Алексей, как и обещал, держался на расстоянии, и все же он почувствовал терпкий запах ее духов, увидел, рассмотрел тени под глазами, которые она пыталась скрыть косметикой.

— От вас пахнет, — улыбнулась она.

— Я прошу прощения, — рассмеялся он.

— Ничего. Мне это даже нравится. Вы…

— Тише, — шепнул он и чуть-чуть приблизил ее к себе. Рукой, лежавшей у нее на спине, он чувствовал плавные обводы каждого ее ребра. — Просто танцуйте.

20

— Скажи, Алексей, зачем ты носишься по России, как сумасшедший? — Антонина прижалась к его плечу. — Зачем тебе это безумие?

Серов сел и выругался про себя из-за того, что раны все еще мешали ему свободно двигаться. Потом осторожно повернулся и опустил ноги с кровати на скомканное шелковое одеяло, лежавшее на полу. Теперь он сидел к ней спиной. Он услышал шуршание и почувствовал, как легонько качнулась кровать, когда ее затянутые в перчатки пальцы мягко прикоснулись к его голой спине и стали спускать вдоль позвоночника от шеи до ягодиц. Нежно и настойчиво.

— Расскажи, Алексей.

Ее губы нашли точку между его лопаток, где неутомимо пульсировала жилка. Алексей запрокинул голову, коснулся затылком ее волос, и в ту же секунду она обвила его руками, прижалась обнаженной грудью к спине, прошлась пальцами по шраму на боку. Какое- то время не было слышно ничего, кроме биения их сердец.

— Я родился и вырос в Ленинграде, хотя для меня это все еще Санкт-Петербург, — сказал он. — Человек, которого я считаю своим отцом, был приближен к правительству. Он выполнял прямые распоряжения Думы и царя. Я почти не видел его. — Помолчав, он задумчиво добавил: — И я совсем не знал, какой он человек.

Ее тонкие пальцы, выглядевшие в своем сером кожаном облачении странно эротично из-за того, что больше на ней не было ничего, нашли шрам на его бедре и стали плавно очерчивать вокруг него круги. От взгляда на это движение у него закружилась голова.

— А моя мать, — продолжил он, — вела великосветскую жизнь. Постоянные балы, приемы, званые вечера. У меня был свой учитель. Других детей я не видел. Меня окружали только взрослые.

— Скучная жизнь для мальчика.

— Был один человек. Я называл его дядя Йене. Каждую неделю он приходил, и с ним я узнавал, каким на самом деле должно быть детство.

— Ты улыбнулся, — рассмеялась она, хотя его лица ей не было видно. — Этот дядя Йене мне уже нравится.

Ее волосы, как бархат, прошлись по его коже, и он снова почувствовал подступающий к чреслам жар.

— Мать увезла меня в Китай, когда мне было двенадцать. — О большевиках он не упомянул. — Как только ей стало известно, что мой отец погиб в гражданскую, она сразу вышла замуж за французского фабриканта.

— Только не говори, что ты жил в Париже. Я умру от зависти. Там такие платья!

— Такты, оказывается, легкомысленная! — рассмеялся он. — Нет. Мы остались в Китае. Там большая русская община, и меня, когда я подрос, разумеется, взяли в связную часть, потому что я говорю и по-русски, и по-китайски.

Она потянула его за прядь сальных волос.

— Значит, где-то здесь, под всей этой доброй советской грязью, находится совсем не глупый мозг.

Он опять засмеялся и почувствовал, до чего это хорошо. Он уже и забыл, как сильно помогает смех. Развернувшись, он обхватил руками ее обнаженное тело, поцеловал ее губы и отдался наслаждению, которое принес их мягкий, податливый ответ. Но через секунду она оттолкнула его от себя. Ее ладонь осталась у него на груди.

— И?.. — настойчиво произнесла она.

— И что?

— И как ты из офицера связи в Китае превратился в грязного бродягу в этом захолустном советском городке?

Он легко коснулся губами ее скулы и подумал о том, какие из его слов будут переданы кому-нибудь еще, но уже не мог остановиться.

— Все очень просто. Я узнал, что у меня есть единокровная сестра. — Он заглянул в темные беспокойные глаза Антонины, и ему не захотелось обманывать ее, делать тени на ее прекрасном лице еще темнее. И все же он произнес: — Мне надоела вся эта буржуйская жизнь. Да и все равно в то время я уже собирался вернуться в Россию. Навсегда.

— Зачем?

— Я хотел быть частью этого великого дела. Формирования целой новой нации, передела мысли и преобразования материалистического общества в идеалистическое.

Она высвободилась из его рук и легла на подушки, вытянула стройные ноги и стала водить руками по бедрам, как будто они принадлежали кому-то другому. В этом медленном показном движении было что-то отстраненно-чувственное.

— Так вы приехали сюда вместе, — промолвила она, не глядя на него, — ты и твоя Лида, чтобы найти Иенса Фрииса?

— Да.

— В Тровицком лагере его уже нет.

— Ты уверена? Ты приехала, чтобы сказать Лиде об этом? — Да.

— Так где же он сейчас?

— В Москве.

— Черт!

Москва. Выходит, казак был прав. Будь он проклят!

Она серьезно посмотрела на него.

— Ты узнал то, что хотел. Теперь ты уйдешь?

— Антонина, — улыбнулся он. — Ну где еще я смогу побриться и принять ванну? Конечно же, я останусь.

Она рассмеялась, провела большим пальцем ноги по его руке от кисти до плеча, добралась до подбородка и запустила палец в отросшую бороду.

Кожа ее пахла оливками. Теплым летним светом на хорошем бургундском с крупными спелыми оливками. Она пахла ухоженностью. То, чего Алексею так недоставало. Он был сыт по горло серостью, грязью, жизнью ради выживания. Он хотел оливок.

Он поцеловал шею Антонины и почувствовал биение ее пульса, когда провел языком по хрупкой линии ее ключицы, услышал ее возбужденный вздох. Как ребенок, который тайком изучает подарки под новогодней елкой. Его дыхание участилось, когда он провел рукой по ее обнаженному бедру, погладил нежный живот, там, где маленький голубоватый шрамик нарушал гладкое совершенство кожи, и прошелся кончиками пальцев по ее грудям и по ложбинке между ними. Она тихонько застонала, прошептала что-то непонятное, закрыла глаза и приоткрыла в улыбке губы, чуть вздрогнув от наслаждения. Он прикоснулся языком к ее зубам и почувствовал вкус коньяка.

— Это опасно? — тихонько произнес он.

— Конечно, опасно. Поэтому ты и здесь.

— А ты? — Он поцеловал оба ее века. — Ты тоже здесь поэтому?

— Я здесь, потому что…

Тишина, нервная, напряженная, вдруг заполонила комнату. Потом ее веки неохотно поднялись, и он смог заглянуть в ее глаза. Они были темными, там плескалось смущение. Медленно они начали наполняться слезами.

— Ох, Антонина, что же ты делаешь!

Он нежно обнял ее, покачал, прижав к груди, и опустился вместе с ней на подушки. Поцеловал темные блестящие волосы и крепче сжал трепещущее тело. Он не знал эту женщину, не знал, что за боль жжет ее изнутри. Но он знал, что ему не хотелось отпускать ее. Если бы он был женат на ком-то, кто каждый день посылает голодающих людей, как рабов, таскать телеги или добывать уголь голыми руками, он бы тоже стал искать способы облегчить их страдания. Он бы, наверное, тоже не снимал в постели длинные, по локоть, перчатки. Алексей медленно вдохнул аромат ее духов и вдруг ощутил какую-то связь с этой женщиной. Положив голову на лоб Антонины, он прижался к ней, чувствуя, как тепло ее тела вливается в него.

Разве можно предугадать свои поступки, не совершив их? — Коля.

Молодой светловолосый водитель оторвал взгляд от «Правды» и с любопытством посмотрел на Алексея. Его глаза говорили о том, что этому человеку интересно все. Забросив газету в кабину, он стал разглядывать приближающегося Алексея.

— Чем могу?

Алексей специально дождался его на открытой бетонной стоянке рядом с дорогой к заводу. Водители останавливались там в ожидании своей очереди на загрузку или разгрузку. Иногда им приходилось ждать очень долго, и там поставили торговые палатки, где можно было купить квас, чай и блины.

— Я куплю тебе чего-нибудь выпить, — предложил Алексей, кивнув в сторону палаток.

Коля усмехнулся.

— Я б лучше сейчас водочки.

— Организуем. — Алексей извлек из кармана бутылку, отпил из горла и передал Коле, который не задумываясь сделал то же самое.

День был пасмурный и унылый. Уже было не так холодно, как месяц назад, снег со стоянки разгребли, и теперь он лежал грязными промасленными кучами по краю двора.

На секунду Алексей задержал дыхание, подумав о том, насколько он сейчас рискует. Ему нужно было досконально разобраться в этом человеке, потому что он не сомневался: у ОГПУ везде есть тайные осведомители. Неожиданно откуда-то с берега реки, чуть подальше от них, взлетела красивая птица. Сибирский журавль, расправив белые крылья, принялся легко кружить над грузовиками, как будто наблюдая за ними. Посмотрев на него, Алексей громко рассмеялся, повернулся к водителю и хлопнул его по спине.

— Ну что, дружище, готов делом заняться?

— Да. В этом городе скучно, как в морге, — белозубо улыбнулся Коля.

— Ну, тогда давай сегодня вечерком и встретимся. Покалякаем.

Алексей толкнул дверь. В кабаке было полно людей. Поднимающийся клубами сигаретный дым собирался в безжизненное облако, густой пеленой нависавшее над головами посетителей, где оно соединялось с дымом из печки. Здесь, по крайней мере, было тепло, а это уже что-то. Алексей потопал, чтобы сбить с ботинок снег (к вечеру снова замело), и стал проталкиваться к прилавку. Он заказал водки и пива для двоих. Симпатичная молодая крутобедрая узбечка в вышитой блузке подала заказ и завлекающе повела черными бровями, но он покачал головой. Собрав напитки, Алексей направился к столику в глубине зала, где его уже дожидался молодой водитель.

— Вечер добрый, — приветствовал он Колю и поставил водку и пиво на заляпанный стол.

Коля улыбнулся, показав сверкающие крепкие зубы, и в ответ предложил закурить. Алексей отказался, потому что, хоть он и был уже вымыт и чисто выбрит, на коже его все еще чувствовался аромат духов Антонины. Ему это нравилось, и он не хотел забивать этот запах никотином. Расставание с ней далось ему тяжело, у него как будто что-то сдвинулось внутри — Алексей не знал, увидит ли ее снова.

— Привет. Спасибо. — Коля принял напитки и со смаком отпил водки. Кружку пива он обхватил ладонями. — Так что это за гад, который у тебя деньги стырил?

Алексей чуть наклонился вперед.

— Так мы договорились?

— Да. Я получаю половину того, что верну тебе.

— Если не обманешь.

— Не беспокойся, я не вор. Мои друзья тоже. — Коля многозначительно кивнул в сторону группы мужчин в грубых водительских робах.

Взгляды у всех одинаково хмурые, неприветливые. Алексей подумал бы дважды, прежде чем связываться с ними. Оставалось надеяться, что Вышнев тоже так подумает.

— Итак, — Коля хлебнул пива, — как его зовут?

— Михаил Вышнев, это лагерный…

— Я знаю его. Худой, как рыба сушеная, и трубку курит.

— Да, это он. Сволочь.

Коля вдруг резко откинулся на спинку стула и отпил половину кружки пива.

— Этот кусок дерьма слинял.

— Слинял?

— Несколько недель назад он завалился сюда, купил всем выпить и сказал, что уезжает в Одессу. Там, мол, начнет жить со своими деньгами…

— С моими деньгами, — внес уточнение Алексей. — И поедет он не в Одессу. У него хватит ума замести следы.

— Вот гад.

— Похоже, мы оба в убытке.

— Вот гад, — угрюмо повторил Коля, как будто потеря денег затормозила работу его мозга.

Алексей выпил водки. Что еще ему оставалось делать? Разве что разгрохать стакан о стол. Какое-то время Серов сидел молча и неподвижно. Мысли его разбегались в разные стороны и снова сталкивались.

— Коля, ты куда в следующий раз груз везешь?

— В Новгород.

— Когда?

— Послезавтра.

— Тогда увидимся послезавтра. На вашей стоянке. Будь пораньше. — Алексей бросил на стол свои последние копейки. — Купи друзьям выпивку от меня.

Он поднялся и, выйдя на улицу, произнес вслух ненавистное имя: Михаил Вышнев. Тут же сплюнул в канаву, чтобы избавиться от него.

Алексей зашагал, сначала медленно, позволяя снегу оседать на коже, потом быстрее, скользя по обледеневшему тротуару. В голове начало проясняться. Двадцать четыре часа. Двадцать четыре драгоценных часа, чтобы чувствовать на своей коже ее запах, чтобы снова ощутить на себе вес ее тела и увидеть взгляд ее задумчивых карих глаз, который проникал в самые темные и холодные места внутри него. Впереди показались яркие огни гостиницы имени Ленина.

21

Снова вспомнить о Лиде Чана заставило зеркало. Юношу везли в большом черном «седане», салон которого пах новой кожей и сверкал начищенным хромом. Сидел он на заднем сиденье и видел перед собой только фуражку водителя, молодого солдата, умевшего хранить молчание. Чан просто так, без особой причины, поднял глаза и посмотрел в зеркало заднего вида. Он увидел в прямоугольном окошке край одного из черных глаз водителя, и внутри него как будто что-то взорвалось.

Другая машина. Другой водитель. Другой город. Другой прямоугольник зеркала. Но все равно чувство было такое, будто она в эту секунду сидит рядом с ним. Ощущение было столь сильно, что он даже повернул голову, ожидая увидеть перед собой яркую улыбку Лиды, но вместо этого увидел лишь суматошную улицу Гуанчжоу, промокших под дождем рикш, уворачивающихся от бамперов беспорядочно снующих автомобилей, бесчисленные маленькие грузовики. Чан приподнял руку, провел ею в воздухе над пустующим местом по соседству, согнул пальцы, будто прикасался к ней, насторожился, словно слушая ее дыхание.

Медленно его рука стала опускаться, пока не легла раскрытой ладонью на кожу сиденья. Обивка была красновато-коричневого цвета, и ему вдруг подумалось, что на ней не будут заметны следы крови, которая была у него на руках. Юноша вздрогнул. Откуда кровь? Оба обрубка его пальцев уже давно зажили.

Может быть, это из-за нее? Из-за Лиды? Ей были нужны его руки? От этой мысли у него перехватило дыхание.

Каждое утро и каждый вечер он, склонив голову, молился богам, чтобы они сохранили ее. Он подкупал их дарами, предлагал собственную безопасность в обмен на ее, обещал им невероятные вещи, сулил еще более ценные подношения и клялся честью, что выполнит все, лишь бы только они вернули ему его Лиду, целую и невредимую. Он обещал вечную преданность святыням и жег в храмах свечки, фимиам и бумажные изображения страшных драконов. Он зарезал быка, чтобы придать ей силы. И все это вопреки коммунистическим идеалам, которые отвергали подобные действия как глупые предрассудки. Все это ради ее безопасности. Он был даже готов отказаться от нее, от своей девушки-лисы, и провести вечность в слезах.

Но сегодня ему почудилось, что она здесь. Рядом с ним… На коричневом сиденье. И его сердце на какой-то ослепительный миг вернулось в тот день, когда она сидела рядом с ним в машине и он смотрел в зеркало заднего вида, пытаясь отыскать там глаза водителя, чтобы понять, попал ли он в ловушку.

Она взяла в свои ладони его перебинтованные руки и прижала к груди, как могла прижимать младенца, и, несмотря на яростную лихорадку, от которой глаза мутнели, как вода в пруду, а мозг соображал хуже, чем у бешеной собаки, он знал, что запомнит этот миг. На какую-то короткую минуту она прижалась щекой к его плечу, и волосы ее, как языки пламени, легли на рубашку у него на груди. Ему больше ничего и не нужно было — только бы видеть ее бледную щеку, смотреть в ее чистые янтарные глаза. Тогда это удержало его на краю.

Она казалась хрупкой. Испуганной. Но там, на заснеженной улице Цзюньчоу, она силой усадила его в машину Тео Уиллоуби под самым носом у полиции, когда националисты уже не сомневались, что он наконец окажется у них в руках. Она тогда, поддерживая, обвила рукой его плечи, ему же в ту минуту меньше всего хотелось потерять сознание в машине ее учителя, ведь это скомпрометировало бы ее.

— Благодарю вас, сэр, — вежливо сказала тогда Лида человеку за рулем. — Спасибо, что согласились подбросить нас.

Учитель посмотрел на Чана в зеркало. Даже на грани обморока Чан заметил знакомые признаки: желтоватая кожа вокруг губ, немного отстраненный взгляд, как будто обращенный в себя. Этот англичанин по ночам курил «трубку мечтателя». Ему нельзя было доверять.

— И что это у нас тут? — спросил Уиллоуби с любопытством, которое совсем не понравилось Чану.

— Это мой друг, Чан Аньло.

— А, юный бунтарь! Слышал, слышал.

— Он коммунист и сражается за справедливость.

— Это почти одно и то же, Лидия.

— Не для меня.

Подумав, Уиллоуби сказал:

— Мне очень жаль.

— О чем вы?

— О тебе.

— Не нужно.

— Ты переступаешь черту, которая слишком широка для твоих юных ног.

— Просто помогите нам, пожалуйста.

— Как? Он того и гляди дух испустит.

— Отвезите нас куда-нибудь, где солдаты не станут нас искать.

— Куда, Лидия? В больницу?

— Нет, там они его найдут. В школу.

Учитель поперхнулся, как будто проглотил лягушку.

Лида повернулась к Чану и прикосновением нежным, как крылышко мотылька, взялась ладонями за его щеки. Он наполнил свои легкие ее сладким сильным дыханием.

— Не умирай, любимый, — прошептала она.

Он почувствовал, как все ее тело задрожало.

Он уже был близок к дороге, ведущей туда, где его ждали предки, он знал это. Он уже слышал их тихие голоса. Еще один шаг, и он соскользнет в… Глаза его закрылись, веки словно накрыли их свинцовыми монетами. Но вдруг он почувствовал на них прикосновение ее губ.

— Открой, — прошептала она.

Он открыл и увидел ее глаза, совсем рядом, всего в паре сантиметров. Они вернули в него жизнь, не позволили покинуть этот мир.

— Чан Аньло, какого цвета любовь?

Он хотел что-то сказать, но слова перестали существовать.

— Он умер, — сказал учитель.

— Нет! — вскрикнула она и сжала ладонями его череп. — Скажи. Скажи!

— Слишком поздно, Лидия, — промолвил учитель, и в голосе его послышалось искреннее сочувствие. — Ты же видишь, он умер.

Она не обращала на него внимания, не слышала ничего, кроме дыхания, идущего из легких Чана.

— У нее цвет моих глаз, — зашептала она. — Моих губ, моей кожи. Моей жизни. Не смей покидать меня, любимый.

Он не покинул ее. В тот раз.

22

— Подходите, девушка. У меня есть для вас часы. Хорошие, мраморные, с…

— Мне не нужны часы. — Лида покачала головой и отошла от палатки.

Она любила уличные базарчики с их криками, толкотней и развалами товаров на любой вкус. Они напоминали ей о доме. Нет, спохватилась Лида, неправильно. Она хотела сказать, что они напоминали ей о Китае, а Китай уже не был для нее домом. Признай. Мать умерла, отчим сбежал в Англию, а Чан Аньло был… был где? Где? Где?

Она посмотрела вокруг и увидела обычную базарную суету и неразбериху: овощи, разложенные рядом с кучей старой обуви, домашнюю консервацию между книгами и хлебом. Лида даже заметила старинный микроскоп с латунными ручками и колесиками рядом с разноцветными рулонами ткани. Продавцы, закутанные с ног до головы, торговались из-за копеек так, будто это были золотые слитки.

Москва стала для Лиды потрясением. Совсем не этого ожидала она. Большевики поступили правильно, решила девушка, переместив столицу советской России из Ленинграда с его буржуазно- упаднической утонченной красотой, города, где прошли первые пять лет ее детства. Теперь Москва была центром вращения гигантского колеса. Лида даже слышала звук этого вечного вращения.

Едва сойдя с поезда, она влюбилась в этот город. Алексей говорил, что Москве не хватает изящества и красоты Ленинграда, что она представляется грязной индустриальной свалкой, но брат ошибался. Он забыл упомянуть о том, что новая столица излучала энергию, которой нельзя было не заразиться. Жизнь здесь била ключом. Улицы ее как будто искрились, отчего у Лиды мурашки бегали по коже. И над всем этим витал явный дух власти и силы.

За Москвой было будущее. В этом не было сомнения.

Но было ли с новой столицей связано будущее Лиды? И, что еще важнее, было ли с Москвой связано будущее ее отца?

— Я тут, папа, — прошептала она. — Я вернулась.

— Чему ты, черт возьми, так радуешься? — раздраженно бросила Елена, глядя на Лиду.

— Я подумала, — сказала Лида, осматривая убогую комнатку, в которую они только что зашли, — слава Богу, что Алексея сейчас нет с нами. Ему бы это место ужасно не понравилось.

— Мне оно тоже ужасно не нравится.

— Ничего, на первых порах подойдет. Теперь, по крайней мере, у нас есть где остановиться. Я видела места и похуже, — рассмеялась Лида. — Да что там, я даже жила в местах похуже этого.

— Нашла чем гордиться, — проворчала Елена и уселась на кровать.

Металлические пружины отозвались тонким скрипом.

— Комната маленькая, признаю.

Лида принялась медленно обходить ее, пытаясь увидеть хоть что-нибудь такое, за что это жилище можно было бы похвалить. Воздух здесь был несвежим, он напоминал о давно умерших надеждах прошлых обитателей. Бумажные обои на стенах, покрытые многочисленными пятнами, кое-где отставали от стен. Оконное стекло пересекала трещина, а над одной из кроватей из стены торчал электрический кабель с пучком оголенных проводов. Лидии он показался ужасно похожим на змею с отрубленной головой.

— А потолок ничего, — заметила она. Потолок в комнате был высоким, с изящными лепными карнизами. — И пол. Может, он и потертый, но это настоящий паркет.

Елена брезгливо закатила глаза.

— Посмотри на эти тряпки!

— Да, половички немного староваты, но чего ты ожидала от коммуналки?

— Ничего, — буркнула Елена.

— Ну, это как раз то, что мы имеем. Ничего.

Это было не совсем так. Теперь у них была крыша над головой. Для Л иды это было главное, и ее не сильно беспокоило то, что находилось под этой крышей. Она научилась мириться с трудностями. Когда они с матерью жили впроголодь в Цзюньчоу, от того, лежали ли в синей чашке на каминной полке деньги за аренду, зависело, будешь ли ты есть, будет ли тебе где спать, будет ли тебе тепло или ты будешь страдать от холода. Жилье, которое им удалось подыскать, находилось в задымленном промышленном районе, и их дом был зажат между шинным заводом, изрыгавшим жуткие запахи, и небольшим кирпичным зданием, в котором какая-то семья изготовляла собачьи поводки, Сам дом был разделен на многочисленные квартирки, у него имелся свой внутренний двор, а у входа стояла будка сапожника, армянина с тремя золотыми зубами, который занимался еще и тем, что точил ножи и ножницы. Попков сразу объявил его осведомителем ОГПУ, но Лида не поверила казаку. Попков во всех видел сотрудников управления, но если бы это было так, спорила с ним Лида, просто не осталось бы, на кого доносить. Сейчас же она стояла, задрав голову, и осматривала потолок. Потолок был ровный, без трещин. Да, когда лежишь в кровати, можно подумать и о красоте, но сейчас важнее было то, что этот потолок хотя бы не протекал.

— Не жалуйся, Лена.

— Я сама решу, когда мне жаловаться. — Женщина уперла руки в широкие бедра. — Ты думаешь, мы втроем, ты, я и Попков, сможем жить в этой картонке и не поубиваем друг друга через три дня?

Лида расправила занавеску, разделявшую комнату на две половины. Когда они перестали видеть друг друга, создалось впечатление, что у каждой своя, отдельная территория.

— Не беспокойся, Лена, — рассмеялась она. — Я буду затыкать уши.

— Триста, триста двадцать, триста сорок… четыреста, четыреста десять…

— Лида, считай хоть всю ночь, от этого ничего не изменится. — Попков стоял, заслонив огромными плечами почти все окно.

Он был в длинном черном пальто с поднятым воротником и наблюдал за тем, как Лида на кровати раскладывает содержимое своего денежного пояса.

— Четыреста десять рублей, — невесело произнесла Лида. — Этого мало.

— Придется обходиться. Больше у нас нет.

— Разрешение на жительство и продовольственные карточки нам обошлись слишком дорого.

— У нас не было выбора.

— Я знаю. Ты говорил.

— Такая у них цена на черном рынке. Я пытался, Лида, но…

— Это не твоя вина.

Она сгребла в кучу оставшиеся деньги, погладила, перемешала, как будто от этого их количество могло увеличиться. Поэтому они отказались даже от самых дешевых гостиниц и сняли одну комнатку в многолюдной коммуналке на маленькой грязной улочке. Да и то им повезло. Они с Еленой несколько дней простояли на холоде в очереди у жилищного комитета, и жилье им досталось только после того, как мужчина, стоявший перед ними, свалился прямо у них на глазах с сердечным приступом, когда узнал, что ему наконец выделили комнату. Теперь каждый рубль, который проходил через пальцы Лиды, как будто прожигал дыру в ее желудке, и никакое количество плохо пропеченного черного хлеба, который продавался в московских магазинах, не могло заделать ее. Она вздрогнула, провела тыльной стороной ладони по губам и взялась за подбородок. Губы ее вдруг пересохли.

— В чем дело? — спросил Попков. За его спиной была видна луна, которая медленно приобретала тот странный оттенок серого, который бывает перед самым закатом. Голуби начали усаживаться на крыши. — В чем дело? — второй раз спросил он, не дождавшись ответа.

— Ни в чем.

— Не похоже.

— Ни в чем. Но спасибо, что спросил.

Он издал недовольный грудной звук, больше всего похожий на злобное рычание. Но Лида сосредоточилась на комнате, на голых стенах. Все четыре были на месте. Уж они-то никуда не денутся, хотя бы в этом она могла быть уверена. Трехэтажное здание с внутренним двором когда-то можно было бы даже назвать красивым, но несколько лет назад оно перешло в руки жилищного комитета, который разбил его просторные внутренние помещения на крохотные комнатушки и вселил туда жильцов. Нескольких квадратных метров хватало только на то, чтобы поставить кровать, а те, кому повезло, могли позволить себе личное кресло и сервант. Лиде не повезло. Она получила кровать, а Попков занял кресло.

Ванная и кухня были общими и располагались в конце коридора. Пользоваться удобствами и убирать места общественного пользования приходилось по графику. За соблюдением очередности зорко следил управдом, которого звали товарищ Келенский. Этот человек в плохо скроенном костюме и с неизменным выражением недовольства на лице ежедневно обходил с проверкой квартиры, и Лиде один раз уже попало за то, что она недостаточно тщательно вымыла лестницу. Она дважды, как было положено по инструкции, отдраила ступеньки, но потом, когда у нее уже с трудом разгибалась спина, соседский мальчишка прошелся по ним грязным мячом. Келенский заставил Лиду все перемывать. Пока она возилась с тряпкой, Попков сидел, уставив локти на колени, наверху крутой лестницы, как черноглазый апостол Петр у врат рая, напевал себе под нос частушки и лузгал семечки. Девушка не могла тогда сказать наверняка, зачем он там торчит: для того ли, чтобы в случае чего защитить, или же следил, чтобы она не наложила на себя руки.

Лида аккуратно сложила рубли обратно в пояс, потемневший от пота и местами протертый, и застегнула его.

— Твоему брату нужно было поделить деньги между вами поровну, — проворчал Лев.

— Он не доверял мне.

Окно загремело: порыв ветра налетел на разбитое стекло, и день стал еще больше походить на серую зимнюю ночь. Комната погрузилась в молчание. Лида надежно закрепила пояс у себя на талии, забралась на кровать с ногами, натянула на плечи одеяло и стала наблюдать, как великан достает старую потертую оловянную табакерку и неторопливыми привычными движениями скручивает папиросу. В его огромных пальцах самокрутка казалась совсем маленькой. Вставив ее между губами, казак с недовольным видом произнес:

— Каждый день ходить и ждать у церкви — пустая трата времени.

— Не надо, Лев.

— Я серьезно, Лида. Он не придет.

— Придет.

— Я не хочу… — Он осекся.

— Не хочешь чего?

— Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Опять. — Попков зажег сигарету, затянулся и принялся рассматривать ее горящий конец, чтобы не смотреть на Лиду.

Девушка сглотнула, она была одновременно тронута и обижена. Рассердило ее то, что казак сомневался в Алексее.

— Лев, Алексей придет. Я знаю, он придет. Завтра, или послезавтра, или на следующий день, но однажды я поднимусь по лестнице храма Христа Спасителя, и он будет ждать меня там…

— Нет. Он уже не вернется. И так для него же лучше.

— Не надо, Лев, — снова сказала она.

Он оторвался от подоконника, и его богатырская фигура как будто заполнила все свободное пространство. Елены не было, она куда-то ушла по своим делам, но даже без нее маленькая комнатка казалась слишком тесной. Тусклые стены словно давили. Лида расстегнула пояс, достала купюру и бросила ее на кровать перед казаком.

— Купи себе что-нибудь выпить, Лев. С твоим отвратительным характером…

— Да что, на нем свет, что ли, клином сошелся? Вы же всегда с ним только то и делали, что собачились. Этот твой Алексей — гаденыш надутый, нам без него только лучше.

Лида молниеносным движением сбросила с себя одеяло, вскочила на ноги и в следующую секунду оказалась рядом с казаком. Она стукнула его кулаком по гранитной труди.

— Глупый казак! — закричала она на него. — А ну возьми свои слова обратно!

— Нет.

— Возьми!

— Нет.

Горящими глазами они смотрели друг на друга.

— Он мой брат, разве ты не понимаешь? Твой глаз совсем ослеп? Для меня Алексей — все! Он — вся моя семья, пока мы не найдем отца. Не смей говорить, что мне без него лучше, ты, безголовый осел!

— Черт, Лида, — обозлился Попков, — он не стоит того, чтобы…

— Он мой, — задыхаясь, продолжала негодовать Лида. — Я обязана ему. Всем.

— Не городи ерунды, девочка. Ты ничем ему не обязана. Когда стало действительно горячо, он тебя просто бросил, а до этого он только то и делал, что жаловался.

— Ты не прав!

— Ха, скажи, в чем?

Долгий вздох вырвался из легких Лиды, она плюхнулась на край помятой постели, крепко обхватила себя руками и наклонила голову. Волосы ее свесились вперед, закрывая лицо.

— Разве ты не помнишь, — негромко произнесла она через огненный занавес, — как он отдал приказ, который спас жизнь Чану Аньло, когда он попал в руки националистов? Ведь из-за этого Алексею пришлось бежать из Цзюньчоу. Националисты хотели отомстить. Он пожертвовал всем ради меня. Он Чана спас ради меня.

Попков рыкнул:

— И все равно он — сволочь.

Лида подняла голову, поняв, что в этой битве ей не победить, и с трудом заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла кривобокая и неискренняя.

— Может, ты и прав, старый медведь. Извини, что я на тебя накричала. Он действительно сволочь… Еще какая.

Лев рассмеялся так громогласно, что треснутое стекло в окне выпало из рамы.

Квартир не хватало. В город со всех уголков страны стекались крестьяне. Лида диву давалась, видя, сколько их бродит по улицам. И всем им нужно было где-то жить. Они шатались по Красносельской с шерстяными одеялами под мышкой и держали на плечах ботинки или сумки с инструментами. Все, что можно было продать или обменять на еду, они носили с собой. Лида научилась узнавать их. И не только по домотканой одежде и широким загрубелым ладоням, но и по непреходящему смущению в глазах. Неужели и у нее такие же глаза? Неуверенные, нервные, бегающие.

— Почему они уезжают из деревень? — как-то спросила Лида у Елены, когда они стояли в очереди с продкарточками.

— А ты как думаешь? В колхозах они голодают, но слышали, что работа есть здесь, вот и едут.

— Наверное, это правда, ведь кругом вон сколько заводов строится. Все по плану сталинской пятилетки.

— Вот именно, — кивнула Елена и, понизив голос, добавила: — Но это же крестьяне! Они не знают, с какой стороны к станку подойти.

Самое большее, что они могут, — это нажимать кнопку включения и выключения.

— А их что, не учат?

— Ну, если считать потерю пальца уроком, то да, конечно, учат. Тот, кому оторвет парочку пальцев, уже не повторит своей ошибки.

— Откуда ты все это знаешь?

Иногда Лиду поражало, сколько всего знала эта женщина. О жизни самой Елены ей почти ничего не было известно, только то, что у нее был ребенок и она занималась проституцией.

— Это единственное, что я умею делать хорошо, — как-то раз, усмехнувшись, сказала Елена, когда однажды они увидели фланирующую по улице проститутку, после чего хлопнула по спине Лиду и игриво добавила: — Но ты не надейся, на такую худышку, как ты, мужчины и смотреть не станут.

— Неправда! — воскликнула Лида.

Елена обвела взглядом костлявые бедра и маленькую грудь своей спутницы и пренебрежительно фыркнула. Щеки Лиды вспыхнули.

Когда они пошли дальше по тротуару, чувствуя через тонкие подошвы ботинок мокрый снег, Лида показала на что-то с противоположной стороны улицы.

— Смотри, — негромко произнесла она.

У входа в какой-то бывший магазин с заколоченными окнами на земле стояла самодельная картонная конура, поникшими боками чем-то напоминающая раненую птицу. Из нее торчали закутанные в тряпки ноги. Но ноги не шевелились. Этот человек спал? Может быть, он умер? Или ранен? А может, просто мертвецки пьян?

— Не обращай внимания, — сказала Елена, удерживая Лиду за руку. — Это опасно.

— Лена, я помню, каково это — голодать. — Она вырвала руку. — Коммунизм ведь для того и нужен, чтобы сделать общество лучше, справедливее. Для всех.

Елена раздраженно убрала с лица несколько прядей соломенных волос и спрятала их под шапку, словно приводя в порядок мысли.

— Да весь этот мир несправедлив, ты разве до сих пор этого не поняла? Посмотри вокруг.

Лида посмотрела. На женщин, толпящихся часами в очереди за грубым черным хлебом, на торчащие из картонной коробки ноги. Но Елена еще не закончила.

— Твоя беда в том, девочка, что ты думаешь, будто можешь построить новый мир для себя со своим отцом и братом в каком-то справедливом обществе. Но ты боишься, что у тебя ничего не получится и ты останешься у разбитого корыта, без ничего и без никого.

— Нет. — Лида посмотрела прямо ей в глаза. — Ты ошибаешься!

Гневные складки на лице женщины разгладились.

— Не кипятись. Я знаю, что такое — не иметь никого и ничего. Это не так уж страшно. — Елена невесело улыбнулась. — Когда привыкаешь. Если у тебя нет никого и ничего, тебе нечего терять.

— Но у меня все еще есть… — Лида вдруг почувствовала легкую дрожь в груди. — Все еще есть, что терять.

Она отвернулась от Елены и пошла через дорогу к картонному укрытию.

Когда Лида подошла к картонной конуре, в нос ей ударил такой отвратительный запах, что она чуть не отскочила в сторону. За этим сооружением высилась груда мокрых старых газет, рядом лежала какая-то мерзкая осклизлая куча, похожая на замерзшую блевотину. Лида понимала, что Елена была права, когда говорила об опасности. Девушка не была москвичкой и не знала здешних нравов. Лида ткнула носком в замотанную ногу.

— С вами все в порядке?

Нога тут же втянулась. Значит, человек жив. Уже хорошо.

— Вам помочь?

Картонка зашаталась. Люди на улице отворачивались и старались пройти мимо них как можно быстрее. Лида наклонилась и осторожно заглянула внутрь.

— Э-эй.

— Отвали.

— С вами все в порядке?

Она положила руку на картонную стенку. Та оказалась мокрой и мягкой, к тому же еще и холодной, как щека покойника. Лида тут же брезгливо отерла руку о пальто. Ей вдруг захотелось развернуться и пойти обратно в очередь, откуда за ней наблюдала Елена, но она этого не сделала.

— Э-эй! — снова позвала она и постучала по передней стенке коробки, которая служила дверью.

Та тут же провалилась.

На Лиду смотрели два голубых глаза. На какую-то секунду девушка и неизвестный хозяин картонной тары замерли. Обитатель конурки пришел в движение первым и выполз наружу. Человек загнанной в угол крысой прижался к кирпичной стене здания рядом с закрытым входом в магазин.

— Я не хотела вас испугать, — торопливо произнесла Лида.

Никакого ответа. Фигура замерла. Взгляд дикаря да кожа, обтягивающая кости так, что того и гляди лопнет. Лида с облегчением поняла, что это всего лишь мальчик лет двенадцати. Несмотря на мороз, по его шее стекал пот. Лида улыбнулась, чтобы показать, что ему нечего бояться.

— Я подумала, тебе может понадобиться помощь.

— Отвали.

— Тебе, похоже… не совсем хорошо.

— Ну и что?

— Ну, вот я и подошла, чтобы…

— Отвали.

Его грубость начала раздражать ее.

— Слушай, закрой рот, а? Я тебе помощь предлагаю.

— Зачем?

Подозрение было обоюдным.

— Затем, что… Потому что я помню.

У этого мальчика волосы были странного цвета — молочно- белого. Как будто сама жизнь испугала его до полусмерти. Лицо и руки его были черными от грязи, и он чем-то напомнил ей мальчиков-трубочистов, которые когда-то прочищали дымоходы в домах, хотя на подбородке у него было видно небольшое круглое пятнышко розовой кожи. Лида, чтобы он не волновался, отступила на шаг, при этом поскользнулась на льду и чуть не грохнулась на снег. Выражение его лица не изменилось.

— Помнишь что? — У мальчика было затрудненное дыхание.

— Это не важно. Ты что, болен?

— А тебе какое дело?

Лида почти отчаялась разговорить мальчишку.

— На вот, держи, — сказала она, сунула руку в карман и бросила ему монетку.

Его быстрые впалые глаза с опухшими веками впились в летящую монетку, и он выхватил ее из воздуха таким быстрым движением, что у Лиды кольнуло сердце. Она помнила, каково это — жить в такой нищете.

— Поешь что-нибудь.

Мальчик попробовал монету на зуб. Лида улыбнулась.

— Я имею в виду хлеб.

Неожиданно он встал на четвереньки, и она увидела длинную, почти во всю спину, прореху на его грязной длинной куртке, как будто кто-то пытался схватить его, но он вырвался. Перестав обращать на нее внимание, мальчик посмотрел на свою сырую картонку, которая сложилась, когда он из нее выбирался.

— Серуха, — шепнул он.

Кипа пришла в движение, и неожиданно из нее выскользнуло что- то маленькое и серое, подозрительно похожее на крысу. Лида отпрянула в сторону и налетела на какого-то прохожего, который, уронив зонтик, обругал ее за неловкость.

— Извините, — торопливо сказала она и снова развернулась к мальчику.

В его руках свернулся щенок с дымчатой шерстью. Это существо словно стояло из одних коричневых глаз, длинных бархатных ушей и выпирающих ребер, которые казались такими хрупкими, что могли поломаться от прикосновения. Он с упоением принялся лизать подбородок мальчишки, но, прежде чем Лида успела даже улыбнуться, мальчик и собака исчезли, растворились в толпе.

23

Металл пел ему. Работая в тюремном механическом цехе, Йене Фриис слышал его голос. Он прислушивался к его шипящему смеху, сваривая листы, чувствовал его трепет, когда вставлял заклепки. Он уже и забыл, какое удовольствие ему доставляло иметь дело с металлами, постигать их свойства, замечать слабости. Почти как с людьми. Каждый из них был уникален.

Десять лет, проведенных в лагере, он имел дело только с деревом. Он один повалил целые леса. Постепенно сосновый запах стал ему настолько привычен, что он перестал отличать запах собственного тела от запаха древесины. Иногда — в самые отчаянные времена — он даже грыз грубую горькую кору. От этого зубы приобретали странный красновато-коричневый цвет, а желудок наполнялся неперевариваемым грузом. Это давало ощущение еды, когда ему это было нужнее всего. За это он был благодарен дереву.

Как-то утром, проснувшись в грязном переполненном бараке и вдохнув густой спертый воздух, он внимательно осмотрел свои пальцы и подумал, что скоро на них появятся маленькие зеленые почки. Почки разовьются в маленькие гибкие побеги, а потом — в настоящие большие ветки, которые ему придется каждый день таскать за собой через лес в рабочую зону.

Голод иногда творит с разумом странные вещи.

— Быстрее. Работа должна идти быстрее.

Эти слова произнес полковник Тарсенов, и мужчины, стоявшие с двух сторон, тут же энергично закивали, соглашаясь. Полковник, как начальник группы, разрабатывающей проект, был вполне разумным руководителем, но на него давили сверху. Сам Лазарь Каганович, член Политбюро, звонил ему каждую пятницу вечером и справлялся, как идут дела. Это означало, что каждую субботу в семь часов утра команда из шести ведущих инженеров вызывалась в кабинет Тарсенова, где они, выстроившись неподвижной шеренгой перед его столом, выслушивали приказание ускорить темп работы.

Йене Фриис сделал шаг вперед. Это означало, что он хотел что- то сказать.

— В чем дело, заключенный Фриис?

— Гражданин полковник, мы работаем не покладая рук. Проект продвигается… Чего все мы и добиваемся, — добавил он. — На прошлой неделе пробный пуск пришлось прервать из-за того, что металл для задних поддерживающих стоек оказался некачественным, слишком хрупким, поэтому и не выдержал веса…

— Молчать!

Йене заставил себя замолчать, но обратно в шеренгу не отступил. Остальные инженеры, такие же, как он, заключенные, вели себя умнее. Они молчали, не сводя глаз с до блеска начищенных туфель полковника Тарсенова, и кивали каждый раз, когда он что-то говорил. Полковник был высоким грузным мужчиной, и голос у него был под стать — зычный, раскатистый. Впрочем, он почти всегда следил за своим голосом, говорил спокойно, обдуманно, но иногда забывался, и в такие минуты голос его звучал, как выстрелы из крупнокалиберных орудий. Сегодня голос полковника был спокоен. Губы его привычно сложились в недовольную тонкую линию, и Йене испугался, что сейчас его обвинят в саботаже, но этого не произошло. Когда повисшая в кабинете тишина начала казаться невыносимой, Тарсенов повернулся к стоявшей у него за спиной женщине с серыми, как железо, волосами, которая держала наготове блокнот и красный карандаш.

— Товарищ Демидова, — сказал он, — сообщите об этом поставщикам. Пусть проверят там у себя.

— Хорошо, товарищ полковник. — Она что-то записала в блокнот.

— И чтоб больше никаких задержек, — строго добавил он.

— Есть, товарищ полковник.

— Сколько еще ждать до пробного запуска?

— Не меньше месяца, — начал Йене. — Нам еще нужно…

— Две недели. — Голос раздался из шеренги. Это сказал Елкин, инженер, стоявший в самом конце. — Все будет готово через две недели.

— Вы уверены?

— Да, гражданин полковник.

— Отлично! Я так и сообщу лично товарищу Кагановичу. Он будет доволен.

Елкин улыбнулся и снова сосредоточился на сверкающих туфлях. Тарсенов обвел неторопливым взглядом заключенных в плотных робах цвета хаки, заметил, что Йене все еще стоит впереди, и нахмурился.

— Что-то еще хотите сказать, заключенный Фриис?

— Да, гражданин полковник.

— Я слушаю.

— Если пуск будет произведен до того, как мы проанализируем и устраним все недочеты, контейнер может раскрыться раньше расчетного времени, и это может быть очень опасно для…

— Две недели, — своим самым тихим голосом прервал его Тарсенов. — Проанализируйте и устраните недочеты за две недели, заключенный Фриис.

Их глаза встретились не более чем на секунду, но этого оказалось достаточно. Йене понял, что затягивать работу больше не удастся. У Тарсенова появились подозрения. Не произнеся больше ни слова, инженер шагнул обратно в строй.

24

— Жди здесь, — сказала Лида.

— Не беспокойся, девочка, я бы туда и за деньги не пошла.

Елена сложила на массивной груди руки и застыла рядом с большой двойной дверью, как какой-то нелепый страж в платке. Она устремила взгляд на оживленную улицу, и глаза на широком лице ее превратились в две упрямые щелочки. Лида пока не научилась понимать, что означает то или иное выражение ее лица, но чувствовала, что Елену это вполне устраивало. Она заметила, что сегодня женщина выглядела уставшей и морщинки вокруг ее глаз стали напоминать ломаные трещины, но не стала расспрашивать ее об этом… и о новом темно-синем пальто, появившемся у Елены.

На вывеске у двери значилось: «Коммунистическая партия. Комитет по связям».

— Я быстро, — пообещала Лида.

— Слова «быстро» и «Коммунистическая партия» плохо сочетаются, — пробормотала Елена, притопывая.

Лида взбежала по лестнице.

— Документы. — Облаченный в форму мужчина средних лет с редеющими светлыми волосами стоял сразу за дверью. Скрипнув сапогами по мраморному полу, он преградил Лиде путь и протянул руку в ожидании.

— Доброе утро, — сказала она и приветливо улыбнулась.

— Снова к нам? — Да.

— Вам, наверное, у нас понравилось.

— Ну, вам, наверное, нравится здесь намного больше, чем мне, — пошутила она и обрадовалась, когда он рассмеялся.

Она почувствовала себя увереннее.

Лида вручила мужчине свое драгоценное разрешение на жительство и удостоверение личности и сразу начала говорить.

— А сегодня потеплело, — сказала она, указав на окно, за которым серой таинственной завесой висел туман. Мужчина стал проверять документы. В такие секунды у Лиды всегда замирало сердце. Оно просто прекращало биться. Это повторялось из раза в раз. — Как думаете, может, снег пойдет еще? — спросила она.

Он поднял на девушку глаза и улыбнулся.

— Что это вы сегодня без зонтика?

Она сняла с головы шапку и заметила, как он посмотрел на ее хлынувшие на плечи волосы.

— Слишком к вам торопилась, — рассмеялась она.

— Это ж который раз вы приходите?

— Да, похоже, все мало.

Он вернул ей документы и усмехнулся:

— Что ж, буду ждать вас завтра.

Она медленно провела пальцем по горлу, едва касаясь кожи (когда-то она заметила, что так делала ее мать в присутствии мужчин). Охранник проследил глазами за движением ее пальцев.

— Я приду, — сказала она.

— Я тоже.

Они оба рассмеялись. Лида решила, что в следующий раз он даже не станет заглядывать в ее документы.

С мужчиной, сидевшим за большим казенным столом, было сложнее.

— Снова вы, — неприветливо бросил он.

Своего недовольства он даже не пытался скрыть.

— Да. Снова я.

— Товарищ Иванова, я вам уже сказал вчера, как и до этого тысячу раз говорил: я не могу связаться с этим человеком.

— Но это же комитет по связям. Вы же именно этим и занимаетесь. Связями. Вы ведь должны быть связаны с коммунистическими партиями других стран.

— Все верно.

— Так почему же…

— Я вам еще раз повторяю, это невозможно. И прекратите отнимать у меня время.

Этот человек был из тех людей, пальцы которых не знают покоя, они постоянно что-то подергивают, вертят или разглаживают. Сегодня очередь дошла до его усов. Он причесывал свою драгоценную растительность длинным ногтем мизинца, и, глядя на это, Лида подумала, уж не специально ли он вырастил усы и ноготь, чтобы удовлетворять эту свою внутреннюю потребность. Почему он всегда такой нервный? Может быть, у него у самого с документами не все в порядке? Она попыталась улыбнуться. Но ее улыбка, так и не долетев до противоположной стороны разделявшей их пропасти, затрепетала и умерла. Не в первый раз она прибегала к этому приему, но бюрократ был непробиваем.

— Вас что-то рассмешило? — резким голосом спросил он.

— Нет.

— В таком случае я вам советую идти домой. — Он схватил ручку и стал стучать ее кончиком по столу.

Щеки Лиды вспыхнули. Нужно было уходить. Продолжать было бессмысленно. Она посмотрела на огромный зал с куполом и бескрайним мраморным полом. Помещение, должно быть, специально спроектировано так, чтобы подавлять вошедшего. Неохватные мраморные колонны были украшены красными флагами и транспарантами с надписями «Мы смело в бой пойдем!», «Единым шагом к общей победе!».

Бой. Победа. Коммунизм, похоже, был вовлечен в постоянную, изнуряющую битву. Даже внутри самого себя. По огромному залу разносились шаги служащих и строго одетых секретарш, которые с кипами безликих коричневых папок в руках сновали из кабинета в кабинет по полированному полу, точно рабочие муравьи. Лида почувствовала себя очень неуютно.

Она взялась за край стола, чтобы не позволить ногам увести себя.

— Ну пожалуйста, — еще раз вежливо попросила она.

Он вздохнул, поправил галстук и поднял на нее усталые глаза.

— Его зовут Чан Аньло, — сказала она. — Он член Коммунистической партии Китая, высокопоставленный…

— Вы уже говорили.

— Я всего лишь хочу, чтобы вы связались со штабом китайских коммунистов в Шанхае и передали ему послание.

— Подобные вопросы не входят в мою компетенцию.

— А в чью компетенцию они входят?

— Не в мою.

— Ну прошу вас. Это действительно важно. Я должна как-то связаться с ним.

Неожиданно в зал ворвался порыв морозного воздуха, который вмиг сжал незащищенные участки кожи ледяными клешнями. С лица человека за столом вдруг разом слетело равнодушное выражение, и он стремительно вскочил со стула, немного испугав Лиду. Она удивленно повернулась и замерла.

У большой двойной двери стоял мужчина лет тридцати пяти. Он передал свое кожаное пальто дежурному, что-то сказал ему, и они вместе рассмеялись. После этого он уверенными шагами двинулся через зал. Стук его каблуков о мраморные плиты пола эхом разносился по огромному помещению комитета по связям. Когда он двигался, на прекрасно скроенном костюме появлялись элегантные складки. Но не на это обратила внимание Лида. Поразили ее волосы мужчины. Они были густыми, упругими, аккуратно подстриженными и еще более огненными, чем у нее самой. Когда он подошел к столу, она отвернулась. Одного взгляда в его проницательные серые глаза с медными ресницами хватило ей, чтобы понять: этот мужчина не поверит вымышленным рассказам… или фальшивым документам.

Она начала медленно отходить от стола.

— Товарищ Малофеев. — Усач за столом почтительно кивнул и одернул рукава своего нескладного пиджака.

Стоял он навытяжку, приподняв подбородок. Явно бывший военный. На его лице не осталось и следа от былого пренебрежения. Его место заняло подобострастное выражение, заметив которое Лида удивилась и решила повременить с уходом. Похоже, сейчас настал тот единственный короткий миг, когда он был уязвим.

— Доброе утро, Борис. — Мужчина в безукоризненном костюме говорил спокойным, дружелюбным тоном, но взгляд его в это мгновение был обращен на Лиду. — Комиссар еще не освободился?

— Нет, товарищ председатель. Он просил извиниться, его вызвали в Кремль.

Товарищ Малофеев поднял одну бровь.

— В самом деле?

— Да. Он попросил меня перенести встречу с вами на завтра, товарищ председатель.

По лицу Малофеева скользнула тень раздражения. Лицо у этого человека было примечательное: слишком вытянутое, чтобы его можно было назвать красивым, но достаточно энергичное, чтобы привлекать внимание, к тому же изгиб губ явно свидетельствовал о живом, веселом характере. Лида смутилась под испытующим взором холодных серых глаз, поэтому, когда мужчина безразлично махнул рукой и произнес: «Какой смысл? Его, скорее всего, и завтра не будет», она даже не сразу сообразила, о ком он говорит. Он имел в виду комиссара, этого безликого аппаратчика, столь неожиданно вызванного в Кремль.

— А я бы тоже хотела подать заявку на завтра, — поспешно вставила Лида, — на встречу с товарищем комиссаром.

Мужчины удивленно посмотрели на нее. Она почувствовала себя так, будто у нее вдруг выросла вторая голова.

Борис прищурился и снова нервно забарабанил ручкой по столу.

— Какое у вас дело к комиссару? — строго произнес он.

— Я же говорила вам, я хочу…

— Комиссар не занимается такими делами, как ваше. — Он покосился на Малофеева, глаза его забегали, и Лида поняла, что он занервничал.

— Но если вы не хотите сделать то, что я прошу, — сказала она, — мне придется обратиться в другую инстанцию.

В ту же секунду на столе появился бланк.

— Имя? — спросил он.

Это делалось для отвода глаз. Лида не сомневалась, что, как только мужчина в костюме уйдет, заявка ее полетит в мусорную корзину, не успеет она и «спасибо» сказать.

— А что вы хотите? — полюбопытствовал товарищ Малофеев. — Что за дело такую молодую и привлекательную девушку, как вы, может столь решительно настроить?

Лида повернулась к нему, и ей не составило труда улыбнуться этому обаятельному мужчине, который, судя по всему, был наделен определенной властью и был первым, кто проявил хоть какой-то интерес к ее делу.

— У нее ничего важного, — поспешил вставить человек за столом.

— Для меня это важно, — сказала она.

— Какой же у вас вопрос?

— Товарищ Малофеев, — вмешался Борис, — эта девушка уже несколько недель тут пороги обивает. Мне приходится тратить время на какие-то ее личные…

— Это не личное, — негромко произнесла Лида, не сводя глаз с Малофеева.

— Не обращайте на нее внимания, товарищ председатель, она не стоит того…

Малофеев резким движением руки заставил усача замолчать.

— Товарищ Малофеев, — сказала Лида, комкая шапку холодными пальцами, — я честная советская гражданка, и у меня есть важное сообщение для члена Китайской коммунистической партии. Я пытаюсь связаться с ним через этот комитет по связям, но…

— С ним? — Да.

— Почему-то меня это не удивляет.

Она почувствовала, что покраснела, когда он многозначительно улыбнулся. Неожиданно он снова повернулся к Борису.

— Телефон, — произнес он и протянул руку.

Тот потянулся к висевшему на стене тяжелому черному аппарату и снял трубку. Видя, с какой неохотой он это делает, Малофеев сам обошел стол, назвал оператору номер, потом быстро с кем-то переговорил и повесил трубку.

— Похоже, мой человек ушел на обед. — Он открыл крышечку золотых часов, которые достал из кармашка элегантного жилета, и поднял бровь. — Что-то рановато он проголодался, еще и двенадцати нет. — Он посмотрел на Лицу. — Но я попросил передать ему, чтобы он позвонил сегодня мне в кабинет. Так что не волнуйтесь, честная советская гражданка, разыщем мы вашего китайского коммуниста, если его вообще возможно разыскать.

Впервые за все то время, пока Лида тщетно пыталась пробить стену советской бюрократии, перед ней оказался человек, который говорил о возможности, а не о невозможности. Он не отделывался отговорками, а что-то предпринял. И за это она была ему так благодарна, что ей захотелось броситься ему на шею и задушить в объятиях.

— Спасибо.

Но, очевидно, какие-то из ее чувств отразились у нее на лице, потому что он взял ее под локоть и повел к главной двери.

— Давайте сейчас пообедаем, а потом вернемся ко мне в кабинет и продолжим нашу охоту.

— Я не голодна.

Он рассмеялся. Мягко и одновременно необычайно звучно, как китайский бронзовый колокол. Лиду его смех поразил, потому, что в нем не было слышно страха. В советской России это было редкостью.

— Моя дорогая советская гражданка, — насмешливо улыбнувшись, произнес он, — такому милому чучелу, как вы, должно всегда хотеться есть. Конечно же, вам надо пообедать.

Лида позволила вывести себя на улицу, пытаясь понять, нужно ли ей обижаться на его слова. Но это было не важно. Единственное, в чем она была уверена, — этого человека нельзя упускать. Обед с ним означал, что сегодня она пропустит ежедневное дежурство у храма, но сердце подсказывало ей, что сегодня Алексей не придет, также как он не приходил вчера, или за день до того, или все те дни ранее, которые она ждала его там. У тротуара урчала в ожидании длинная черная машина с шофером. Лица, оказавшись внутри кожаного салона, бросила взгляд на все еще дожидавшуюся Елену. Та стояла неподвижно и смотрела на нее злыми глазами.

25

Стоявший у стены ресторана крестьянин с темными печальными глазами проводил Липу осуждающим взглядом. Его странное, почти неживое лицо обеспокоило Лиду. Официант с любезной улыбкой и чесночным дыханием отодвинул для девушки стул и хлопком развернул салфетку. Девушка от неожиданности вздрогнула. Председатель Малофеев, заметив это, взялся изучать карту вин, чтобы дать ей время устроиться.

Лида ожидала оказаться в каком-нибудь огромном и напыщенном, но совершенно безликом месте, наподобие ресторана при гостинице «Метрополь». Лида видела советских чиновников, которые входили и выходили из него, раздуваясь от важности, как голуби в небе Цзюньчоу. Но оказалось, что она ошибалась.

Вместо этого он привез ее в небольшое заведение, где чувствовался вкус, было уютно и малолюдно. Безупречно белые скатерти, не накрахмаленные до жесткости, подчеркивали лишенную формальности элегантность. Лиде никогда раньше не приходилось бывать в подобных местах, и она даже немного растерялась, не понимая, как себя вести. В этом месте чувствовалось влияние современности. Странные и вызывающие волнение картины висели здесь на стенах. Яркие и притягивающие. Бессмысленные разноцветные спирали и треугольники или смелые гипертрофированные изображения крестьян и рабочих. Непривычной формы деревянные стулья с высокими спинками были выкрашены в суровый черный цвет, но сиденья у них были ярко-алыми. По ковру расползались такие головокружительные узоры, что на него было даже страшно наступать. Всевозможные геометрические фигуры красного, черного и белого цвета беспорядочно покрывали всю его поверхность. Лиде даже на какую-то секунду показалось, что она сидит посреди костра.

Здесь она ощутила себя невежественной провинциалкой, потому что поняла, что попала в совершенно иной, незнакомый ей мир. Мир, в котором она не чувствовала крепкой опоры под ногами. Мир, в котором она того и гляди могла оказаться в дураках.

— Вам нравится? — поинтересовался ее спутник, кивнув в сторону полотен на стенах.

— Непривычно, — осторожно ответила она.

Он с улыбкой посмотрел на нее и подался вперед, положив на стол локти.

— Но вам нравится?

Лида в задумчивости обвела взглядом картины.

— Вот эта мне нравится. — Она указала на безудержное буйство цвета, которое, в этом Лида не сомневалась, что-то символизировало, только она не могла понять, что именно. В этой картине ее привлекла энергия, заложенная в нее автором.

Председатель одобрительно кивнул.

— Это Кандинский. Копия. Одна из моих любимых.

— А вон та, в углу, мне совсем не нравится.

— Малевич. Чем же она вам не понравилась?

— Какая-то она угнетающая. Просто черное полотно. Из нее как будто высосали всю жизнь. Какой в этом смысл? Она… — Чем дольше она смотрела на картину, тем больше ей хотелось расплакаться. — На это неприятно смотреть. Я сама могу лучше.

— Вы рисуете?

— Нет.

— Пишете?

— Нет.

Лида почувствовала, что попала на зыбкую почву.

Он откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на нее.

— У вас есть художественный вкус. Мне это нравится.

Черт! Он начинает строить предположения. В искусстве она совершенно не разбиралась. Она кое-что читала, но желания писать самой у нее никогда не возникало. Разве что мать ее была пианисткой, так что, возможно…

— Я играю на фортепиано, — со скромным видом солгала она.

Он улыбнулся, скорее довольный собой, чем ею.

— Я знал, что не ошибусь. Все-таки вы имеете склонность к искусству.

Лида видела, каким внимательным взглядом он ее рассматривает. «О чем? — захотелось закричать ей. — О чем вы сейчас думаете?»

— Итак, — мягко произнес он, — давайте знакомиться. Меня зовут Дмитрий Малофеев. Живу в Москве, председатель разных комитетов и комиссий. Люблю скачки, не против азартных игр. А вы?

— Лидия Иванова.

Он галантно кивнул, блеснув идеально ровным пробором в густых огненно-рыжих волосах. Кожа на его лице и руках была совсем белой, с веснушками, но веснушки были бледными и в глаза не бросались.

— Приятно познакомиться, товарищ Иванова.

— Я из Владивостока.

— Вот как? Интересное место.

Во рту Лиды пересохло. От Москвы до Владивостока были тысячи километров, дальше за ним шло уже Японское море. Господи, сделай так, чтобы он ничего не знал об этом городе!

— Это объясняет ваш интерес к Китайской коммунистической партии. Ведь это совсем рядом с границей. Только я слышал, что коммунисты сосредоточены на юге страны, а не на севере.

— Они… расширяются все время.

— Это хорошо. Рад слышать. Так скажите мне, мой юный друг, как же вы попали в Москву?

— Я…

Тут за спиной Малофеева с бутылкой заказанного им вина в руках возник официант, высокий худой мужчина в черной рубашке и узких брюках, делавших его ноги похожими на спички. Секундная задержка позволила Лиде обдумать ответ. Когда темно-красная жидкость полилась в ее бокал, под доносящийся со всех сторон приглушенный, вежливый звон ножей и вилок о фарфор Лида сделала первый осторожный шаг. Встала на первый скользкий камень перехода через стремительную реку.

— Я много разного слышала о Москве, — сказала она. — Вот и решила сама все увидеть.

Она заметила, что в его глазах появился интерес, и опустила взгляд на белую салфетку у себя на коленях, делая вид, будто ей не хочется продолжать. Под столом она незаметно вытерла о нее вспотевшие руки.

— Что именно вы слышали? — Тон его сделался серьезным, он уже не улыбался.

— Что товарищ Сталин изменяет сердца и умы москвичей. Что он строит прекрасные новые дома, где все общее, даже одежда и дети. — Она подняла глаза и придала голосу нотку сожаления. — А вот во Владивостоке люда не готовы к переменам. Хоть коммунистическое правительство и строит там новые заводы, предлагает рабочие места, они все еще держатся за свои старые буржуазные привычки.

— В самом деле?

— Да. — Она вдруг заметила, что нервно крутит в пальцах нож. — А я хочу быть впереди. Там, где кипит жизнь. Хочу быть на передовой вместе с людьми, которые дают людям новое кино, новую музыку, вообще новые идеи.

Спасибо, дорогой Алексей, за то, что ты заставил меня прочесть столько книг и периодики, чтобы я знала, чем живет новая, современная Россия. «Ко всему нужно быть готовым», — говорил ты.

— Видите, я же говорил, что у вас есть склонность к искусству. — Он поднял песочную бровь. — Однако вы на удивление хорошо осведомлены для человека из такой глухомани, как Владивосток.

— Я много читаю.

— Это заметно. Но расскажите, что бы вы хотели увидеть?

— Очень бы хотелось посмотреть фильмы Эйзенштейна «Октябрь» например. Это так здорово, что он снимает у себя обычных людей, а не настоящих актеров. Ведь все выглядит так искренне, по-настоящему: жизнь молодых пролетариев, как они сплачиваются против капиталистов. — Она почувствовала, что голос ее начинает дрожать от возбуждения.

Председатель кивнул.

— Да, я признаю, в деле образования кино — главное оружие. С его помощью проще всего вкладывать в умы людей социалистические идеи. — Он немного помолчал, потягивая себя за длинную мочку уха. — Что еще?

Сначала ей ничего не пришло в голову. Мысль о том, что этот человек — единственная дорога, ведущая к Чан Аньло, не давала ей сосредоточиться. Соберись! Не упусти его!

— Что еще? — повторил он.

Она задумалась.

— Еще бы увидеть работы Татлина и сходить в Колонный зал Дома Союзов послушать музыку Шостаковича. Вы знаете, что он в свою Вторую симфонию даже включил звук заводского гудка? — Мать Лиды ненавидела это произведение, называла его вульгарным.

— Нет, я не знал этого.

— И еще, — она заговорщицки понизила голос, — говорят, что под самой Москвой собираются построить целую железнодорожную систему.

Председатель какое-то время молча взирал на нее. Неужели она перестаралась? Неужели ей теперь предстоит нырнуть с головой в кипящую реку?

— Работа, — наконец произнес он. — Вы совсем не говорите о работе.

— Ах, ну конечно же, я хочу работать.

— Кем?

Кем? Кого выбрать? Учителем? Библиотекарем? Или, эх, была-не была, пианисткой?

Она взяла вино, покружила рубиновую жидкость в бокале и, понимая, насколько нелепо сейчас прозвучит ее ответ, сказала:

— Я хочу работать на заводе. Собираюсь на «АМО» устроиться.

— Я знаю его директора, Лихачева. Хороший партиец, только иногда за языком не следит. Мы с ним в МГК частенько встречаемся, это Московский городской комитет, если вы не знаете. Так что могу замолвить за вас словечко.

Несмотря на выпитое вино, у Лиды пересохло во рту.

— Спасибо, — промолвила она. — Но я лучше устроюсь на работу своими силами.

Он улыбнулся и поднял бокал.

— За успех.

— Да, — вздохнула она. — За успех.

Еда была хорошей. Иного Лида и не ждала. Но она почти не притронулась к ней, а потом даже вообще не могла припомнить, что положила себе в рот. Она