/ / Language: Русский / Genre:detective, prose_history, prose_contemporary

Письмо Россетти

Кристи Филипс

Молодая ученая из Гарварда Клер Донован приезжает на конференцию в Венецию, чтобы прояснить один из самых загадочных моментов в истории этого города. Известно, что Алессандра Россетти, знаменитая куртизанка XVII века, написала секретное письмо, в котором предупреждала Венецианский совет о существовании испанского заговора против республики. Клер считает Алессандру героиней, однако высокомерный профессор из Кембриджа Эндрю Кент разбивает ее теорию в пух и прах, доказывая, что куртизанка входила в число заговорщиков…

Кристи Филипс

Письмо Россетти

Читать превосходный роман Филипс – все равно что вкушать роскошный обед в Венеции, этом чувственном городе, описанном автором с такой любовью. Вы будете наслаждаться каждым моментом.

Guardian

Страстный и напряженный роман Кристи Филипс заставляет вас почувствовать неодолимое желание прыгнуть в первый же самолет до Венеции, держа в руках эту книгу.

Woman's World

Посвящается Брайану

Весь этот город посвящен Венере.

Альфонсо де ла Куэва, маркиз Бедмар, посол Испании в Венеции, 1608-1618

Две одинокие женщины в незнакомом городе – вот это я называю приключением.

И.М. Фостер. Комната с видом

СПИСОК ИСТОРИЧЕСКИХ ПЕРСОНАЖЕЙ

(В ПОРЯДКЕ ИХ ПОЯВЛЕНИЯ)

Алессандра Россетти, молодая куртизанка

Нико, слуга Алессандры

Бартоломео Каттона, венецианский банкир

Ла Селестия, урожденная Фаустина Эмилиана Золта, самая знаменитая куртизанка Венеции

Таддео да Понте, молодой шпион, работает на Бату Вратсу

Артуро Санчес, испанский авантюрист, сотрудник испанского посольства

Жак Пьер, французский купец

Никола Рено, французский купец

Альфонсо дела Куэва, маркиз Бедмар, посол Испании в Венеции

Бьянка, домоправительница Алессандры

Мукиб, гондольер Ла Селестии

Габриэль, любовник Ла Селестии

Дарио Контарини, венецианский сенатор

Паоло Кальери, гондольер маркиза Бедмара

Ипполито Моро, ризничий церкви Санта Альвизе, он же шпион

Бату Вратса, венецианский наемный убийца и шпион

Джироламо Сильвио, венецианский сенатор

Луис Салазар, испанский шпион

Антонио Перес, виконт Утрилло-Наваррский, наемный убийца в услужении герцога Оссуны

Пьеро де Пьери, венецианский адмирал

Джованни Бембо, дож Венеции

Джованна иЛоренцо Донателло, кузина и кузен Алессандры

ПОВЕШЕННЫЙ

3 марта 1618 года

В лунном свете руки ее казались неестественно бледными. На секунду Алессандра забыла о пронизывающем ветре, который вздымал ледяные брызги с поверхности лагуны, и разглядывала свои руки, точно они принадлежали кому-то другому: побелевшие костяшки пальцев, бледно-голубые вены, слабо просвечивающие сквозь молочно-белую кожу. По мере того как они приближались к мосту Сан-Бьяджо, она волновалась все больше, но только сейчас осознала, как судорожно цепляются пальцы за борт гондолы. “Успокойся, – сказала она себе и ослабила хватку. – Ты должна сохранять хладнокровие”. И, откинувшись на подушки сиденья, она приняла расслабленную позу, хотя успокоения при этом не почувствовала, лишь ощущала, как грубая ткань костюма покалывает кожу на спине. Но решила не обращать на это внимания. “Стоит Нико увидеть, как я нервничаю, и он тут же начнет настаивать на возвращении домой”.

Но вот ее слуга ловко развернул гондолу и направил по каналу Арсенале. Позади осталась лагуна, где они плыли, держась поближе к берегу, после того как оставили свой дом в южной части города. Канал был узкий, движения почти никакого, кругом царили тишина и тьма. Лишь изредка проскальзывала мимо одинокая гондола да отблески факела танцевали на черной воде. В домах по обе стороны окна были закрыты ставнями. Такими они простоят до утра, пока не начнут возвращаться загулявшие обитатели. А теперь они или на площадях, или в маленьких тавернах, или в роскошных дворцах, что тянутся вдоль Большого канала, – ведь до конца карнавала осталось еще три дня. Праздник продолжался уже несколько недель, пирушки и попойки достигли своего апогея, как в сказке о заколдованной принцессе, которая без отдыха танцевала дни и ночи напролет. А когда настанет утро среды, зыбкое, затянутое серебристой туманной дымкой, вся Венеция надолго впадет в спячку, совсем как в сказке, точно околдованная.

Они свернули в канал Сан-Мартино, затем в узкую протоку, что тянулась к западу, к пьяццетте Леончини. Маленькие волны лениво лизали каменную кладку, испещренную густым блестящим мхом. Алессандра протянула руку, провела пальцами по мокрому камню. Такими близкими казались ей здания, таким знакомым сыроватым запахом тянуло от них, и она вдыхала этот воздух почти с благоговением. Ночные прогулки по Венеции всегда возбуждали ее, но сегодня к чувству радостного предвкушения примешивался еще и страх. Алессандра пыталась не думать о том, что ждет ее впереди, в конце путешествия, а он должен наступить скоро, уже очень скоро.

Она уже слышала в отдалении музыку. Затем донесся невнятный крик – страсти страха, или то был просто смех?… Звук эхом раскатился от каменных стен и резко стих, и теперь было слышно лишь ритмичное поскрипывание весел в уключинах да слабый плеск волн. А вскоре возникли и приметы праздника, что шел в центре города, – прямо к ним неспешно плыла гондола с красным фонарем на корме. В ней сидели двое мужчин в бархатных камзолах и масках языческих богов, а рядом с ними – две элегантные куртизанки, прически их были украшены перьями, отчего дамы напоминали экзотических птиц. В розоватых отблесках фонаря были видны рубинового цвета губы и стройные шейки, густо обвитые сверкающими ожерельями. Гондола неспешно проплыла мимо, фантастические создания, сидевшие в ней, обернулись и оглядели Алессандру со сдержанным любопытством, затем одна из женщин облизнула ярко накрашенные губы острым язычком и махнула рукой, приглашая присоединиться.

На миг Алессандра ощутила себя зрителем некоего странного представления. Затем их гондола нырнула под мост, и ее с Нико на миг поглотила тьма. А когда они выплыли по другую сторону моста, кругом уже вовсю бушевал праздник – свет, музыка, смех, яркая палитра цветов и необычных костюмов. Оживленная, разнаряженная публика валом валила по калле [1] Каноника к площади. Нико остановил гондолу и обменялся безмолвными взглядами с Алессандрой, прежде чем она ступила на мостки и торопливо зашагала прочь.

Площадь была ярко освещена факелами, кругом гремела музыка, царило веселье, но Алессандра чувствовала себя чужой на этом празднике, а при мысли о том, что ждало ее в темном дворе Дворца дожей, в сердце вселялся какой-то животный страх. Потому как именно здесь находилась bocca di leone, “львиная пасть”, одно из специальных окошечек, придуманных правительством Венецианской республики, для сбора жалоб и разоблачительных писем. В прорезь этой бронзовой головы попадали обвинения в кражах, убийствах, неуплате налогов – последнее, по мнению Большого совета, правящей верхушки республики, состоявшей из двух тысяч представителей знати, являлось одним из тягчайших преступлений. До недавнего времени Алессандра и представить не могла, что когда-нибудь приблизится к этому месту. За гротескной, широко разверстой bocca di leone таились все ужасы, которые скрывали в себе дворец, тюрьма дожей и сама республика. И для того чтобы привести в движение этот неумолимый механизм наказания, требовалось недюжинное мужество.

Проталкиваясь через праздничные толпы, Алессандра ни на минуту не забывала о письме, которое лежало в маленькой сумочке, притороченной к поясу. Она скрепила его личной печатью и подписью, ибо Большой совет никогда не рассматривал анонимных посланий – чтобы не допустить использование “львиной пасти” для сведения личных счетов. Скоро маркиз и его приспешники узнают, кто раскрыл их преступные планы, и тогда жизнь ее будет в опасности. Но разве могла, разве имела она право поступить по-другому? Ведь республике грозит беда. И это ее гражданский долг – опустить письмо в “львиную пасть”, запустить в действие колеса правосудия. Если она струсит, отступит, передумает или ей помешают… то риску подвергнется не только ее жизнь, но и жизни многих других людей.

Алессандра собрала все остатки храбрости и двинулась к Порта-делла-Карта, парадным воротам Дворца дожей. А потом резко остановилась, потрясенная неожиданным зрелищем.

Между двумя мраморными колоннами, у нижних ступеней при входе во дворец, вырисовывалась на фоне темного, беззвездного неба фигура повешенного. Ноги у него были сломаны, все лицо залито кровью, тело сплошь в синяках и едва прикрыто грязными лохмотьями. И несмотря на то что висел он прямо над игровыми столами, расставленными между колоннами, никто из участников костюмированного празднества, похоже, не обращал на него внимания.

Подул ветер, и висельник начал медленно вращаться на веревке, плотно обхватившей шею. Свет от костра внизу оживил его широко раскрытые безжизненные глаза, в уголках губ заиграли тени, и гримаса смерти превратилась в подобие ухмылки. Алессандра стояла точно громом пораженная, казалось, казненный вдруг волшебным образом ожил. Он как будто говорил с ней, предупреждал еле слышным хриплым шепотом: “Ты могла бы болтаться на этой веревке, если бы не принесла письмо… но от него зависит судьба твоего возлюбленного…”

“Дьявол меня попутал, – подумала Алессандра, – ни за что не связалась бы с этим письмом, если бы не человек, которого люблю…” Она снова взглянула на висельника и поняла, что жизнь давно покинула это тело. Это всего лишь труп, болтающийся на веревке. Не больше и не меньше, и нет в том ничего особенного… Хотя, конечно, зрелище не из приятных. Впрочем, ей доводилось видеть тут повешенных и прежде, и она прекрасно знала: говорить они не могут. Алессандра тряхнула головой, точно хотела избавиться от назойливого нашептывания висельника, и отвернулась. Чем скорей сделает она свое дело и уйдет отсюда, тем лучше.

А что касается того, кого она любила… Он-то ведь ее не любит, верно? Однако шаг она замедлила. “Дьявол попутал”, – подумала она и прошла через арку ворот в темный и тихий двор.

ГЛАВА 1

– К тысяча шестьсот восемнадцатому году закат Венецианской империи стал уже очевиден, – сказала Клер Донован и сунула карточку библиотечного каталога в самый низ стопки, подавив желание начать ею обмахиваться.

В лекционном зале исторического общества города Харриот жара и духота стояли просто удручающие. С высоты подиума Клер видела, что и ее слушатели страдают от жаркой не по сезону погоды. Обмахиваются программками и листками с записями, отирают пот со лба носовыми платками.

– И хотя республика была еще сильна и могущественна, ее окружали враги: Османская империя, Франция и, пожалуй, самый грозный из врагов, Испания. В ту пору Испания была самой процветающей и могущественной из стран западного мира и оказывала давление на Италию. Сама же Италия совсем не походила тогда на единую страну, которую мы знаем сегодня. Она была поделена на области, часто противоборствующие, многие из них находились под контролем Испании, и правили там испанские наместники или губернаторы. Лишь Венецианская республика сохраняла свою независимость, славилась не только красотами, но и несметными богатствами, а потому являлась еще большим искушением для тех, кто намеревался ее завоевать. Герцог Оссуна положил глаз на Венецию в тысяча шестьсот шестнадцатом году, вскоре после того, как стал наместником в Милане. Но он понимал: в одиночестве ему с республикой не справиться. И он прибегнул к помощи испанского посла в Венеции, маркиза Бедмара…

Клер умолкла, капельки пота стекали по шее за воротник. Господи, ну и жарища! Усугублялось все это и тем, что на первую свою лекцию она вышла в непривычном наряде: вместо любимой майки и брюк цвета хаки надела блузку, юбку и блейзер. А длинные рыжеватые волосы, которые обычно спадали на спину, заплела в аккуратную косичку – казалось бы, так должно быть прохладнее. Она покосилась на записи о заговоре Испании против Венеции в 1618 году и попыталась собраться с мыслями.

– Маркиз Бедмар… – начала она, а затем снова умолкла, услышав в зале тихое, но вполне отчетливое перешептывание.

Вслед за тем раздался скрип складного металлического стула, шуршание одежды, с трудом сдерживаемое покашливание. “Нет, – подумала Клер, – это они не нарочно, и не так уж все это и мешает. Не обращай внимания и сосредоточься”. И она, сделав над собой немалое усилие, вновь всмотрелась в конспекты. Слова и образы соединились, и она представила себе Венецию семнадцатого века и Алессандру Россетти, которая с трепетом направлялась к bocca di leone. Но в следующую секунду картина эта померкла, и она увидела, что стоит перед небольшой группой почти незнакомых ей людей, почувствовала, как ей жарко и душно, и внезапно удивилась тому, что она вообще здесь делает.

Нет, это никуда не годится. Если уж она не в состоянии прочесть занимательную лекцию членам исторического общества, как же собирается она тогда защищать докторскую диссертацию перед оппонентом, знаменитым своим ехидством Клавдием Хиллардом, и остальными членами гарвардского комитета, которые будут пожирать ее подозрительными и неодобрительными взглядами?…

Она отпила глоток воды из пластикового стаканчика, что стоял на краю трибуны, и подняла глаза на аудиторию. Элрой Дуган крепко спал, но остальные вроде бы смотрели с интересом. Почти все женщины, почти всем далеко за семьдесят, но в глазах читается внимание и одобрение. Может, ее лекция вовсе не столь уж и безнадежна, как ей показалось?

Клер улыбнулась всем этим лицам, смахнула пот со лба.

– Маркиз Бедмар, посол Испании в Венеции… – начала она, но голос тотчас прервался.

Странно. Строки в конспекте расплывались, сливались в мутное пятно. А уши словно кто-то заткнул ватой. Ноги дрожали и подгибались в коленях, голова кружилась. Она ухватилась за край трибуны, чтобы не упасть.

В переднем ряду миссис Бренфорд Биддл, директор исторического общества, подалась вперед, с тревогой присматриваясь к лектору.

– Венеция… – снова начала Клер и удивилась, внезапно заметив, с каким выражением смотрит на нее миссис Биддл.

***

– Мисс Донован?

Голос был женский. Почему она не в силах ответить?

– Мисс Донован, пожалуйста, покажите язык.

Странная просьба, хотя ничего особенного в этом нет, так что Клер повиновалась.

Она не только слышала, она чувствовала, как кто-то подходит к ней. И только теперь поняла, что лежит на полу и что это не очень-то удобно. Почему она лежит на полу? И почему должна кому-то показывать язык?

– Почему она высунула язык? – спросила миссис Биддл.

Даже в этом состоянии Клер была уверена: говорила именно миссис Биддл. То был голос женщины, привыкшей всегда настаивать на своем.

– Боюсь, как бы не проглотила, – ответил первый женский голос. – Такое случается, когда люди теряют сознание.

“Так я потеряла сознание?” Клер сразу открыла глаза. Рядом с ней на коленях стояла секретарь исторического общества Адела Креншо, нежно похлопывая ее по правой руке. Остальные члены общества столпились у нее за спиной, образовав полукруг.

– Неужели? – заметила миссис Биддл с недоверием.

– Я прошла интернет-курс оказания первой помощи. – Адела вновь взглянула на Клер и увидела, что та очнулась. – А, вот и слава богу.

– Я что, упала в обморок? – спросила Клер.

Адела ласково улыбалась ей. Но ответила не она, а миссис Биддл, стоявшая рядом.

– Да, вы хлопнулись в обморок. Вырубились и плюх на пол, точно вязанка дров. Слава богу, я еще вовремя подоспела вас подхватить. Не зря, видно, провела свою юность среди диких арабских… скакунов.

“Или племен?” – подумала Клер.

– Иначе была бы ни на что не годной хилой старушенцией. И оказалась бы на полу под вами со сломанной берцовой костью. Ладно, представление окончено, расходитесь. Она в полном порядке. Можете угоститься в приемной чаем со льдом и печеньем.

Члены общества послушно потянулись к дверям, Адела и миссис Биддл помогли Клер подняться на ноги.

– Забавную историю можно напечатать в следующем информационном бюллетене, – заметила миссис Биддл, – Что скажешь, Адела?

– Да уж. До сих пор в обморок у нас еще никто из лекторов не падал, – ответила Адела.

Уже не впервые Клер подумала о недостатках проживания в городке, насчитывающем от силы около тысячи обитателей. Хотя ей нравилось здесь все – и природа, и близость к воде, заливу Кейп-Код, и то, что в библиотеку и на почту можно ходить просто пешком. И даже наличие Центрального универмага (именно Центрального, хотя никакого другого магазина тут не было и в помине) тоже нравилось. Однако вести какую бы то ни было личную жизнь в Харриоте, населенном стариками и старухами, было просто невозможно. Клер была просто уверена: о том, что она упала в обморок, весь город узнает еще до того, как выйдет информационный бюллетень исторического общества.

– Даже Джошуа Дирботтом, – продолжала меж тем разглагольствовать миссис Биддл, – которому стукнуло девяносто три, прочел лекцию о битве в заливе Баззардз без запинки и не думал себе падать в обморок. А вы у нас такая молоденькая. Уж минут двадцать хотя бы продержаться могли. Ну ничего, все будет хорошо.

Если оценивать уровень смущения и неловкости по десятибалльной шкале, подумала Клер, ее показатели колеблются где-то в пределах девятки.

Миссис Биддл окинула ее испытующим взглядом.

– Вы беременны?

А вот теперь точно десятка.

– Нет.

– Но должна же быть какая-то причина.

– Наверное, просто перегрелась.

Они уже направились в вестибюль, как вдруг Адела весело воскликнула:

– Ой, чуть не забыла! Ведь мы хотели показать вам кое-что.

И Клер послушно потащилась за пожилыми дамами к офису исторического общества.

– Ты случайно не помнишь, Битси, куда я ее положила? – спросила Адела у миссис Биддл, и Клер внезапно позавидовала той фамильярной простоте, с какой секретарь обращалась к столь грозной даме.

– Положила что? – спросила миссис Биддл.

– Распечатку той статьи, что я нашла в Интернете. Ну, о Венеции. – Адела пошарила в стопке бумаг на столе. – А, вот она. – И с этими словами протянула две странички Клер. – По моему мнению, очень близко к теме вашей лекции.

“Конференция в Венеции, новые аспекты истории” – гласил заголовок. Сама статья представляла собой выдержку из издания “Интернэшнл геральд трибьюн” и объявляла о том, что вскоре состоится пятидневная конференция, которую устраивал исторический факультет университета Ка-Фоскари, куда должны были съехаться все ведущие историки Европы.

– Взгляните на вторую страничку, дорогая.

Клер взяла вторую страницу. Адела любезно подчеркнула абзац, на который стоило обратить особое внимание.

– “Главным событием конференции, безусловно, станет участие профессора истории Андреа Кент из Тринити-колледжа, Кембридж. Предметом двух лекций станут ключевые аспекты книги "Испанский заговор 1618 года", над которой сейчас работает профессор”.

– О боже! – ахнула Клер.

Она ощутила сильнейшее желание присесть, ноги подкосились, удержало ее лишь то, что в комнате был всего один стул и на нем уже сидела Адела.

– Может, и вам тоже стоит поехать и прочесть отрывки из вашей книги, – заметила Адела.

Даже если она и сможет слетать в Венецию, вряд ли ей предложат там прочесть лекцию. Ведь у нее нет профессорского звания, она даже еще не получила ученую степень. Но больше всего беспокоило Клер другое. Что, если книга Андреа Кент выйдет в свет раньше, чем сама она закончит диссертацию? Все, что связано с так называемым Испанским заговором, настолько малоизвестно и туманно, что Клер искренне считала свою диссертацию явлением уникальным. Только успешная защита позволит ей претендовать на должность преподавателя. Да, появление этой книги совсем некстати, она может испортить ей всю дальнейшую жизнь.

– А еще какая-нибудь информация по этой конференции есть? – спросила Клер.

– К сожалению, нет, – ответила Адела. – Да и вообще, наткнулась я на эту заметку случайно, искала совсем другое.

– Догадываюсь, что ты там искала, – ворчливо заметила миссис Биддл.

– А что тут такого? По Интернету я не раз знакомилась с очень симпатичными джентльменами. Если честно, у меня назначено свидание в это воскресенье.

– Пять свиданий за три недели! – продолжала возмущаться миссис Биддл. – Ты просто сексуально озабоченная! И это в восемьдесят лет!

– Ничего подобного! – запротестовала Адела. – Мне семьдесят девять.

ГЛАВА 2

Клер стояла на овальном островке зелени, точно посередине большой четырехсотфутовой площадки, от которой отходили беговые дорожки, перед зданием академии Форсайта – одной из самых престижных частных школ, которая находилась в западной части города Харриот, у самой бухты. Стояла и смотрела на воду, по которой быстро и изящно, точно фигуристы на льду, скользили лодки с разноцветными парусами.

Она ждала свою ближайшую подругу и партнершу по утренним пробежкам, Мередит Барнс. Помимо всего прочего, Мередит являлась помощником декана в академии Форсайта. Познакомились они четырнадцать лет тому назад, когда Клер еще училась в Колумбийском университете и жила в общежитии. Однажды дверь в ее комнату распахнулась и через порог переступила Мередит. Остановилась на миг, как это делали шикарные звезды из фильмов 1930-х, когда им нужно было снять перчатки и шляпку, перед тем как перейти непосредственно к делу. А потом вдруг заявила, что “слышала о ней” и хочет взглянуть на единственного на свете человека, который посещал все лекции знаменитого Макналти, преподавателя древней истории. Мередит училась на философском факультете, слыла маоисткой (нынешний ее дружок придерживался самых радикальных взглядов) и называла себя “заядлым теоретиком”. Вскоре Клер поняла, что это означает: Мередит могла часами говорить на любую тему. Они немедленно подружились и до сих пор оставались подругами.

Высокая и гибкая Мередит выглядела чрезвычайно гламурно и соблазнительно, даже сейчас, когда шагала к Клер в стареньких мешковатых шортах и серой спортивной футболке с девизом на груди: “Вперед, лисы Форсайта!”

– Прости, что опоздала, – сказала Мередит, отбросила назад гладкие темные волосы и связала их в конский хвост резинкой. – Пришлось забежать домой переодеться, а на пути обратно столкнулась с Кони Шервуд. Пришлось с ней потрепаться, все-таки жена моего босса. Знаешь, она просто невыносима! Вечно собирает разные сплетни, но понятия не имеет, как сделать их интересными.

– Что ж, в таком случае тебе не придется расстраиваться, если она вдруг начнет сплетничать о тебе.

– Нет, послушай, как тебе это понравится! Она говорит: “Слыхали, Дейдра Фрай стреляла в своего бывшего мужа в Бэк-Бее [2], прямо на поле для гольфа, возле одиннадцатой лунки?”

– Интересный способ повысить гандикап [3]!

– Представь себе совершенно невероятную сцену. Полиция, “скорая помощь”, поле для гольфа закрывается на несколько часов.

– Но зачем ей понадобилось стрелять в своего бывшего мужа?

– Я задала ей именно этот вопрос. А Конни просто пожала плечами и говорит: “Не знаю. По-моему, каждой женщине хочется время от времени пристрелить своего бывшего мужа”.

– Не лишено смысла. Но почему именно на поле для гольфа в Бэк-Бее? И почему именно возле одиннадцатой лунки?

– Я тоже спросила ее об этом. Но ей нечего было добавить. Она просто выдохлась. Знаешь, я дитя двадцатого века. И если уж речь заходит о сплетне, пусть даже самой невероятной, хочется разобраться в поступках людей с чисто психологической стороны. Что толку молоть языком, если не можешь как-то обосновать это?

– А кстати, кто она вообще такая, эта Дейдра Фрай? – спросила Клер.

Сама должность Мередит, помощника декана, предполагала общение с весьма широким кругом лиц, куда входили коллеги, опекуны, именитые (читай – щедрые) спонсоры, сотни выпускников школы, а также четыреста нынешних учеников и их родители – зачастую неродные.

– Она мать одного ученика из новеньких, – ответила Мередит. Они вышли на дорожку и затрусили по ней. – Богачка, известная модница. Всякий раз, как вижу ее, одета в какой-нибудь потрясающий туалет от знаменитого кутюрье. Очевидно, владельцы клуба и поля для гольфа не слишком обрадовались, увидев, что она пришлепала на поле в паре туфелек от Маноло Бланикс на высоченных и острых шпильках. Явилась убивать своего бывшего и понаделала целую кучу дырок в газоне.

– Ну а бывший ее кто?

– Какой-то крупный банкир из Бостона, занимался инвестициями. Богаче самого Господа Бога.

Клер рассказала подруге о происшествии в историческом обществе.

– Просто не понимаю, как это случилось. Стояла, говорила, а потом вдруг вижу, что лежу на полу и на меня с ужасом взирают почтенные члены исторического общества. Что, если всякий раз, читая лекцию, я буду грохаться в обморок? Или во время устного экзамена?

– Да, согласна, начало не слишком удачное. Но уверена, в следующий раз все пройдет гораздо лучше.

– Потому что хуже просто быть не может.

– Не переживай. И вообще, не смей вешать носа! Лучше скажи, если не считать столь драматичного финала, как они отреагировали на твою лекцию?

– Без восторга, и это еще мягко сказано. Знаешь, что меня просто убивает? Я вижу Испанский заговор как цельную увлекательную историю, но как только начинаю говорить, все рассыпается на мелкие бессмысленные фрагменты. Позже, просматривая записи и конспекты, я поняла, что просто приводила факты, даты и цитировала комментарии. Удивительно, как они вообще все не заснули.

– Но разве не из этого должна состоять диссертация? Не из фактов, дат и комментариев?

– Наверное, но мне хотелось бы, чтоб рассказ получился живой, занимательный. Впрочем, это еще не самая плохая новость. Еще один историк пишет книгу об Испанском заговоре. Профессорша из Кембриджа, ни больше ни меньше.

– Кембриджа?

– Из Кембриджа в Англии, а не в Бостоне. Тринити-колледж.

Клер умолкла на секунду, наклонилась завязать шнурок на кроссовке, и Мередит в это время топталась на месте.

– Сама знаешь, как мало в колледжах мест для историков. И я думала, если моя диссертация действительно окажется хорошей и оригинальной, я могу рассчитывать на получение места преподавателя. А если книга на ту же тему выйдет раньше, этому не бывать, вот и все. Сегодня утром ездила в Гарвард, встречалась там с Хиллардом. И он сказал, что единственный путь к успеху – это написать нечто сногсшибательно оригинальное. Но стоит только выйти этой книжонке – и моя диссертация будет оригинальна, как весенняя грязь.

– А когда выходит книга?

– Не знаю.

– Может, все же успеешь закончить до выхода.

– Именно это и сказал Хиллард. Скоро профессорша собирается выступить на конференции в Венеции, и он посоветовал мне слетать туда и попробовать раскопать что-то интересное. Нечто сногсшибательное и все такое. В этом есть соревновательный дух, так он сказал. Хотя и не был уверен, как мне лучше поступить – подружиться с этой дамочкой или утопить ее в канале.

– Не знаю. Но насчет поездки в Венецию он, пожалуй, прав.

– К сожалению, не могу себе этого позволить.

– Ну а о гранте что-нибудь слышно?

– Если и дадут, то не раньше августа. А деньги можно получить только в сентябре.

– Но должен же быть какой-то выход. – Мередит остановилась у фонтана в конце беговой дорожки, наклонилась, попила воды, потом выпрямилась. – Знаешь, я считаю это несправедливым. Ну, сама подумай, целых два года горбатишься над этой диссертацией про Венецию, а сама там ни разу не бывала. Уже не говоря о том… – тут она наклонилась и сделала еще несколько глотков, – что мужчины в Венеции – сплошь итальянцы!

– Что ты говоришь!

Клер снова побежала по дорожке, Мередит двинулась за ней.

– Целыми толпами там ходят, просто роскошные мужики! Ты должна видеть это, иначе ни за что не поверишь.

– Уже верю.

– И все равно ты никогда не поймешь, что такое мужчины-итальянцы, пока не увидишь собственными глазами. Разве я не рассказывала тебе о двух неделях, которые провела в Риме?

– Рассказывала. Но ведь то было сто лет назад.

– Не думаю, что ситуация с тех пор сильно изменилась. Они самые замечательные ухажеры и любовники в мире. Читала “Науку любви” Овидия? Этот итальянец практически написал учебник по соблазнению. Они дают тебе возможность почувствовать себя настоящей женщиной.

– Я и без того чувствую себя женщиной.

– Ну, тогда богиней.

– Ой, будет тебе, перестань!

– Я не шучу. Как думаешь, почему у каждого мужчины, с которым я с тех пор встречалась, в конце имени буква “о”?

Это было правдой. Клер вспомнила: в прошлом у Мередит были Риккардо, Пьетро, потом еще Энрико.

– Хотя, – продолжала меж тем Мередит, – стоит пересадить их на американскую почву, наблюдается заметное ухудшение. Возможно, им просто противопоказаны долгие перелеты. Но в Италии… они все изумительны. Наверное, все дело в том, как они на тебя смотрят. Американские мужчины считают, что привлекают женщин, держась отстраненно и холодно, и очень сильно заблуждаются, вот что я тебе скажу. Если б американцы знали то, что итальянским мужчинам знакомо от рождения, все бы мы только и делали, что занимались сексом. Что, кстати, напомнило мне…

– Знаешь, не хочу про это говорить.

– У тебя нет любовника… сколько? Вот уже года два?

– Ничего подобного. Парочка за это время была.

– Что-то не припоминаю.

– Прекрасно ты все помнишь.

Клер и самой понадобилась минута-другая, чтобы припомнить.

– Был один парень, носил совершенно отвратительные оранжевые штаны. – Она, сосредоточенно хмурясь, пыталась вспомнить, как его звали, и не смогла. – Ну, ездил еще на джипе-“чероки”. И потом, не забывай, мальчик из джунглей.

– Тот, который провел полгода в джунглях Венесуэлы, питаясь исключительно крысами и змеями?

– Он не сам выбирал себе такое меню. Вынужденные обстоятельства. Служил в каком-то специальном армейском подразделении.

– Не кажется ли тебе, что теперь самое время, а, Клер?

Симпатичный мужчина улыбнулся и приветливо махнул им рукой. Он тоже бежал трусцой, только в обратном направлении. Мередит улыбнулась и махнула в ответ.

– Время для чего? – спросила Клер.

– Прекрасно ты все поняла. Начать встречаться с кем-нибудь снова. Ты только посмотри на себя! Ты же настоящая красавица! Видела, как пожирал тебя глазами тот тип? Никогда в жизни лучше не выглядела, а живешь как какая-то монашка.

– Ничего подобного.

– Два свидания за два года?

– Ладно, признаю. Моя сексуальная жизнь была не слишком впечатляюща с… с…

Они уже пробежали четырехсотметровую отметку по четвертому разу и остановились. Клер нагнулась, положила ладони на колени, пытаясь отдышаться.

– Ну, что же ты замолчала? Говори, – поторопила Мередит.

– Говорить что?

– “С того момента, как муж бросил меня в день похорон моей матери…” – Она сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, затем продолжила: – Послушай, Клер, я ведь вовсе не хочу тебя обидеть. Просто считаю: если б ты произнесла это вслух, тебе сразу бы полегчало. Как только начинаешь тосковать по Майклу, сразу вспомни это и скажи вслух. Только тогда можно начать двигаться дальше.

– В данный момент у меня есть более важное дело, – заявила Клер. – Зайти в скобяную лавку и…

– Если не хочешь говорить об этом…

– Да у меня раковина на кухне опять протекает, надо заменить один сегмент изогнутой такой трубы.

– Изогнутый сегмент? Это его техническое название?

– А как сказать иначе?

– С каких это пор ты принялась следить за порядком в доме?

– С тех самых пор, как водопроводчик стал драть по семьдесят пять долларов в час.

На солнце надвинулось облако, теперь тень падала на большую часть беговой дорожки. С океана потянуло ветерком, по вспотевшей коже Клер пробежали мурашки. Она подняла брошенный на траву свитер, натянула через голову. И зашагала следом за Мередит через лужайку. В голове вертелся один вопрос: чувствует она себя женщиной или нет? В данный момент она была усталой, спокойной и вспотевшей, а вот настоящей женщиной – это вряд ли. И вообще, что это значит – чувствовать себя настоящей женщиной? Это понятие относилось к далекому прошлому, о нем остались довольно смутные воспоминания.

ГЛАВА 3

Клер выбралась из-под кухонной раковины и с трудом распрямилась. Уже почти совсем стемнело, небо затягивали лохматые серые облака. Просвечивающая сквозь них луна отбрасывала бледное сияние на кафельные плитки, несколько грязных тарелок и оборванные в некоторых местах обои. Все предметы в этом доме не скрывали своего солидного возраста. Ну ничего, вот закончит она диссертацию – и займется ремонтом, а также миллионом других накопившихся дел.

Когда мать Клер, Эмили, купила этот дом, дочь соглашалась с ней в том, что в этом коттедже есть своеобразное очарование. Но, прожив здесь два года, нашла кучу недостатков, от которых порой просто тошнило. Например, здесь не было ни единого действительно прямого угла, а потому она старалась к этим углам не слишком присматриваться. Даже если хотелось, запрещала это себе. Клер перевезла в дом свои вещи, не тронув материнских, и в результате получилось уютное – если не сказать беспорядочное – нагромождение мебели, всяких мелочей и безделушек. И еще она просто утопала в книгах.

Все эти вещицы помогали заполнить дом, опустевший после смерти Эмили. Матери было всего пятьдесят четыре, когда ей поставили страшный диагноз – рак яичников. В то время Клер училась в Колумбийском университете в Нью-Йорке и ушла в академический отпуск, приглядывать за матерью после первой операции. Но болезнь не отступала, даже, напротив, прогрессировала, и вместо трех месяцев пришлось отложить учебу на два года. Два года беготни по больницам, операций, химиотерапии; два года она наблюдала за тем, как мать слабела, худела и страдала от страшных болей. Два года Клер и ее муж Майкл проводили ночи раздельно. Все это время Клер носила любимый свитер Майкла, коричневый в рыжеватую полоску, спала в нем на крошечном диванчике, в гостевой комнате при палате мамы, ей казалось, он хранит такой знакомый запах мужа.

Бывший муж, напомнила себе Клер. Большую часть времени она не позволяла себе расслабляться и разводить сантименты. Но иногда при виде молодой парочки, держащейся за руки или толкающей перед собой коляску с младенцем, ощущала острую боль потери.

Они полюбили друг друга шесть лет тому назад, в ту пору, когда были аспирантами; Клер специализировалась по европейской истории, Майкл – по истории Древнего мира, греческой и римской. Сейчас при одном воспоминании об обстоятельствах их знакомства она досадливо морщилась. Ведь подобное поведение вовсе не было для нее характерно: чтобы привлечь внимание парня, она “случайно” уронила ему на ногу целую гору книг. Клер не только никогда не поступала так прежде, она отчетливо помнила, что подумала, впервые увидев Майкла: “Слишком хорош собой, чтоб можно было доверять”. Но тут начался бурный роман, и она перестала прислушиваться к внутреннему голосу, а меньше чем через год последовала свадьба. Они прожили в браке три года. Какой другой мужчина, кроме Майкла, мог понять и оценить ее интерес к прошлому, ее желание часами просиживать, уткнувшись в книжки? Старые, загадочные и непонятные книжки. Майкл был первым мужчиной, не считавшим ее синим чулком, его интересы лежали в еще более отдаленных и загадочных сферах. Но всего того, что их объединяло, оказалось недостаточно, чтобы сохранить брак, вместе перенести трудности, связанные с болезнью матери. И брак распался.

Через три месяца после похорон Эмили Клер перевелась из Колумбийского университета в Гарвард. И возобновила работу над диссертацией. Вскоре жизнь превратилась в сплошную рутину: раз или два в месяц она ездила в университет и просиживала весь день в библиотеке, но по большей части работала дома, оборудовав из гостевой комнаты маленький кабинет. В ту пору она редко снимала любимую фланелевую пижаму, могла проходить в ней весь день. Выходила из кабинета, только чтобы сделать себе чашку кофе и сэндвич, а позже не могла припомнить, ела ли что-нибудь вообще. Диссертация настолько поглощала ее мысли и чувства, что однажды для нее стало шоком осознание того, что на дворе уже двадцать первый век.

В высказываниях Мередит имелся смысл: да, она, Клер, действительно ведет монашеский образ жизни, замкнулась в себе, ничего, кроме работы, не видит и не слышит. Так размышляла Клер, отправившись к холодильнику поискать что-нибудь пригодное на обед. Но все потому, что ей крайне важно закончить эту диссертацию как можно скорей. Из-за болезни матери она потеряла целых два года, за это время ее однокурсники успели получить ученые степени и устроиться на работу. Майкл уже занимал престижную должность – старшего преподавателя классической литературы в Колумбийском университете.

Соорудив сэндвич с авокадо и помидорами, Клер вернулась в кабинет и уселась за стол. Покосилась на книжную полку, что находилась под рукой, – там стояла справочная литература и два тома по истории заговора, оба напечатаны в конце семнадцатого века. За исключением авторов отдельных научно-исторических статей, вышедших в Италии и Испании, историю Испанского заговора никто всерьез не исследовал на протяжении вот уже нескольких столетий. До недавнего времени, с оттенком горечи подумала Клер. Но как быть, если Андреа Кент опубликует свою книгу раньше, чем сама она закончит диссертацию? Впрочем, тот факт, что кто-то еще решил написать книгу на эту тему, ее ничуть не удивлял. Ведь Испанский заговор являлся одним из самых интригующих эпизодов истории Венеции, где было все – и интриги, и шпионаж, и убийства.

В 1617 году герцог Оссуна, испанский наместник, правивший Неаполем, и маркиз Бедмар, посол Испании в Венеции, объединили усилия и выработали план по свержению венецианского сената, с тем чтобы поставить Венецианскую республику в зависимость от Испании. Операцию они планировали провести в 1618 году, в праздник Вознесения, когда вся Венеция будет поглощена знаменательным ритуалом – обрядом обручения дожа с морем. Заговорщики собирались отдать на разграбление весь город, один из них передал под начало Бедмара банду солдат, которые должны были “поотрубать руки и ноги тем сенаторам, что окажут сопротивление”. А тех, кто не станет сопротивляться, собирались держать в качестве заложников. Все награбленное добро и деньги должно было быть поделено между заговорщиками и теми, кто материально субсидировал заговор, а также их приспешниками, в том числе французскими корсарами, английскими капитанами и испанцем Антонио Пересом, наместником Наварры, наемным убийцей, находившимся в услужении у герцога Оссуны.

Известный своим безрассудством и полной нравственной распущенностью, Оссуна начал проводить враждебную Венеции политику сразу, как только занял пост наместника в Неаполе в 1616 году. Он построил целую эскадру галер, которые нападали на венецианские корабли в Средиземном море и Адриатике, но этого ему казалось недостаточно. Вскоре он положил глаз на саму Венецию и нашел в испанском после преданного и понимающего союзника.

Вообще маркиз Бедмар был личностью весьма неординарной и интригующей, в каждом из источников Клер обнаруживала все новые, зачастую противоречащие уже сложившемуся образу черты характера. Его доклады королю Испании были отмечены острой наблюдательностью и язвительным остроумием; с одной стороны, он описывал Венецию как “весьма культурное, не лишенное шарма и блеска общество”, с другой – называл “самым грозным и опасным противником самому духу Испании”. Подобно Оссуне, он был буквально помешан на идее свержения Венецианской республики. По безжалостности с ним мог сравниться разве что его заклятый враг – венецианский сенатор Джироламо Сильвио, столь же твердо вознамерившийся отвести испанскую угрозу от Венеции.

Но особенно заинтересовала Клер еще одна личность, мелькавшая лишь в примечаниях и ссылках почти всех хроникальных описаний заговора. Алессандра Россетти, молодая куртизанка, пославшая Большому совету тайное письмо, в котором предупреждала о готовящемся перевороте. Известный под названием “письмо Россетти”, документ этот упоминался в большинстве материалов о заговоре, но никогда не публиковался, да и роль во всем этом самой Алессандры оставалась неясной. Никто ни разу не высказал даже предположения о том, как куртизанке удалось узнать о заговоре; кроме “письма Россетти”, никаких документов, связанных с этой женщиной, очевидно, не сохранилось.

Клер тоже не удалось отыскать никаких документальных подтверждений реального существования Алессандры Россетти и написанного ею письма, однако она верила: где-то они все же существуют. Вероятней всего – в Национальной библиотеке Марчиана, которую она до сих пор не удосужилась посетить. Клер считала, что историки прошлого проглядели эти документы и свидетельства, наверное, просто потому, что те не показались им важными. Они много писали об Оссуне, маркизе Бедмаре и Сильвио, но полностью проигнорировали жизнь Алессандры и ее роль в истории. А некоторые из них даже имели наглость утверждать, что письмо Россетти – чистой воды выдумка и что даже если бы оно и существовало, Испанский заговор раскрыли бы и без него. Клер была категорически не согласна с подобными утверждениями. Едва узнав о молоденькой куртизанке, она почему-то прониклась к ней интересом и дала полную волю своему воображению. Кто была эта женщина? Каким образом оказалась в гуще происходившего? Ни один из историков еще не удосужился взглянуть на заговор с точки зрения Алессандры, поместить ее в самый центр событий, воздать ей должное за то, что она помогла сохранить независимость Венецианской республики. Сама Клер считала Алессандру итальянской Жанной д'Арк и в глубине души лелеяла надежду, что благодаря ее диссертации куртизанка займет более значительное место в истории.

“Если только Андреа Кент меня не опередит”, – размышляла она, стряхивая с колен крошки сэндвича. Эта ученая дама из Кембриджа особенно тревожила ее, ведь существовала вероятность, что и она напишет о заговоре с точки зрения Алессандры и превратит ее, Клер, диссертацию в никому не нужную писанину. Одна надежда, что у этой Андреа Кент тоже возникнут сложности в поисках информации об Алессандре Россетти.

Два года упорных исследований и поисков почти ничего не дали, до сих пор собранные Клер о куртизанке сведения были чрезвычайно скудны, изобиловали пробелами и темными пятнами и содержали больше вопросов, чем ответов. Вообще-то даже самые знаменитые венецианцы тех времен не оставили после себя подробных записей, документов или зафиксированных кем-либо подробностей личной жизни, и женщин среди них было гораздо больше, чем мужчин. Но Клер изучила завещания, налоговые декларации, целые пачки личных писем тех времен и все же умудрилась составить из разрозненных фрагментов некое подобие биографии.

Она достала свои записи и вновь начала их просматривать.

“Алессандра Россетти, родилась в 1599 г., умерла в?

Дочь Фьяметты Бальби из знатной семьи и Сальваторе Россетти, гражданина Венеции. Точные даты рождения Ф.Б. и С.Р. неизвестны. Ф. Бальби скончалась около 1608(?) г., причины смерти неизвестны. Сальваторе Россетти был купцом, возил товары с Востока и погиб в 1616 г. вместе со старшим братом Алессандры Якопо (род. в 1597 г.) во время кораблекрушения неподалеку от Крита”.

После гибели отца и старшего брата Алессандра осталась совсем одна, и было ей тогда всего семнадцать. Единственным достойным выходом в подобной ситуации для гражданки Венеции из обеспеченной купеческой семьи тех времен было замужество или же уход в монастырь. Однако Алессандра отказалась и от того и от другого. Тайна того, почему она не вышла замуж, объяснялась просто: вместе с отцом и братом море отобрало у нее все семейное состояние, и она осталась без приданого. Что же касается монастыря, то венецианские девушки редко выбирали себе такую судьбу по собственной воле. И Клер была совершенно уверена, что Алессандра вступила в близкие отношения с мужчиной по имени Лоренцо Либерти, партнером отца по бизнесу и управляющим остатками состояния семьи Россетти. Клер обнаружила письмо Либерти, где тот писал, что Алессандра его просто “околдовала” – не только своей красотой, но и незаурядным умом. Связь их длилась около года, потом Либерти заразился холерой и умер.

Вскоре после его смерти Алессандра стала куртизанкой. Считалось, что она была одной из самых популярных куртизанок Венеции. Но слава ее оказалась недолговечной: примерно через год, в марте 1618-го, Алессандра написала письмо с разоблачением Испанского заговора против республики.

А потом вдруг загадочно исчезла.

“Письмо Россетти” являлось последним из известных документов, связанных с Алессандрой Россетти. И каких-либо других свидетельств о дальнейшей ее судьбе Клер обнаружить не удалось. Что же произошло со знаменитой куртизанкой? Возможно, именно это письмо подвергло ее опасности? А может, она погибла во время чудовищной резни, которая сопутствовала разоблачению заговорщиков? Но если она все же умудрилась выжить, почему не нашлось ни единого упоминания о дальнейшей судьбе этой женщины после марта 1618 года?

Клер положила записи на стол и вздохнула. Порой ей казалось, что ответов на вопросы не найти ни за что и никогда. В особенности на тот, что тревожил и занимал ее больше всего. Как Алессандра узнала об Испанском заговоре? И что произошло с ней после того, как заговор был раскрыт?

КОЛЕСО ФОРТУНЫ

18 апреля 1617 года

Колокола церкви Сан Сальвадор звонили вовсю, когда гондола выплыла из узкого протока Сан-Джованни-Кризостомо и оказалась в Большом канале. Алессандра высунулась из-под фельце (так назывался большой черный балдахин, покрывающий среднюю часть лодки) и взглянула на низко нависшие облака. Апрель, а можно подумать, что еще зима. Тучи начали собираться над городом еще ночью, все небо было затянуто сплошной темно-серой пеленой, и она ожидала, что налицо вот-вот упадут первые капли дождя. Но вместо этого кожу овеял порыв холодного весеннего ветра, в котором ощущался солоноватый привкус моря да острый специфический запах рыбы с рынка, что находился на другом берегу.

Гондольер ловко вел суденышко среди серых вод, увернулся от баржи, груженной фруктами, при этом их оросило целым фонтаном брызг из-под кормы. “Опять этот сон”, – подумала Алессандра и зябко поежилась.

Один и тот же сон, за последний год она видела его слишком часто. Тот самый сон, что заставлял ее просыпаться с криком и в холодном поту, грубо и без всяких на то причин рявкать на добрую, преданную Бьянку. Сон, который оставлял в душе пустоту, сон, который, как она опасалась, будет преследовать ее вечно. Проснувшись, она на секунду забывала, о чем он был, этот сон, но сразу же вспоминала: отец и Якопо погружаются в глубокие и холодные воды моря, в мрачную тьму, и она видит только их лица, бледные, как простыня, широко распахнутые пустые глаза, рты, открытые в беззвучном удивленном крике.

“О Господь, защити преданных тебе моряков от бурь и штормов…” Это заклинание дож повторял всякий раз во время “обручения с морем”, давно устоявшейся венецианской церемонии. И Алессандра, сколько себя помнила, не уставала с гордостью любоваться тем, как “Буцентавр” пересекает лагуну и выходит в Адриатику. Этот красно-золотой корабль был расписан и изукрашен, точно китайский дракон, на носу на золоченом троне восседал сам дож в окружении шести самых приближенных советников в красных плащах, тут же находились военачальники и целая сотня лучших гребцов. А потом дож бросал золотое кольцо в море и произносил слова, столь дорогие сердцу каждого венецианца: “… Спаси и сохрани всех преданных тебе моряков, убереги их от внезапного кораблекрушения и злобных происков хитрых и подлых врагов”. Эти слова Алессандра знала наизусть и повторяла их следом за дожем.

Каким же наивным ребенком была она тогда, верила, что золотые колечки, брошенные в воду, и все эти молитвы помогут сохранить семью. При одной только мысли об этом на глазах Алессандры закипали горькие слезы. Вот и теперь. Она сердито смахнула их тыльной стороной руки. Сегодня не до этого. Ее вызвал и ждет банкир отца. Наконец-то она сможет стать законной его правопреемницей. Кораблекрушение, погубившее Сальваторе и Якопо Россетти, оставило ее практически нищенкой – отец Алессандры вложил все, чем владел, в это последнее свое путешествие. На протяжении последнего года управляющий отцовским состоянием Лоренцо Либерти собрал по крохам все, что осталось, и вложил в дело. Теперь, когда Лоренцо умер, ей предстояло управлять наследством. И банкир, без сомнения, хотел посоветовать, как лучше это делать.

Она вышла из гондолы у ступеней Риальто. Утро на рынках – самое деловое время, на улицах, прилегающих к Эрберии и маленькой церкви Сан Джакомо, было людно и царила суета. Она медленно шла через толпы покупателей с корзинами спаржи из Сант-Эразмуса, артишоками из Сицилии, многие несли плетеные мешки, в которых шевелились еще живые крабы и угри. Последний раз она была здесь, когда ей исполнилось пятнадцать, и тогда шагала, держась за отцовскую руку. Вообще-то хорошо воспитанной и благородной девушке не полагалось ходить по рынкам без сопровождения. “Впрочем, ко мне это не относится”, – с горечью подумала Алессандра, ведь весь последний год она была любовницей Лоренцо.

Она развернула письмо от банкира. Наверху было напечатано:

“Банк Каттоны в Риальто, что на канале Размышлений”

Ниже шел текст записки:

“Синьорина Россетти,

мы должны увидеться по делу чрезвычайной важности, касающемуся ваших же интересов.

Остаюсь покорным вашим слугой

Бартоломео Каттона”.

Она остановила молодого человека, толкавшего перед собой тележку с хлебом, и спросила, как пройти к банку.

– Пойдете прямо, потом, после ювелирных мастерских, свернете влево, – объяснил он и взмахом руки указал куда-то в сторону Руга-дельи-Специале.

Перед тем как отправиться дальше, он еще раз окинул ее пристальным взглядом.

Алессандра догадалась, чем вызван этот интерес, неуверенность паренька, смущенный его вид. Бедняга никак не поймет, кто она такая. Незамужние девушки носят вуаль. На Алессандре ее нет. Не носила она и жемчужного ожерелья, этого традиционного украшения замужних женщин. И была слишком скромно одета. Не девица, не матрона, не пойми кто.

Впрочем, к совету его она прислушалась и вскоре, миновав шумную суету рынков, вышла на тихую, мощенную булыжником улицу, по обе стороны которой тянулись лавки. Банк Каттоны не произвел на нее ожидаемого впечатления. Скрипучая дверь открывалась в крохотную приемную, где сидел молодой человек с перепачканными чернилами пальцами и безнадежно унылым выражением лица. Алессандра показала ему письмо, писец поднялся и проводил посетительницу в кабинет банкира – тесное помещение без окон с полками, на которых стояли целые ряды кожаных папок с выбитыми на корешках позолоченными именами и фамилиями.

Бартоломео Каттона сидел за столом, занимавшим большую часть комнаты, и, щурясь, рассматривал через полукружья очков большой лист бумаги с выведенными на нем цифрами. Он рассеянно поднял глаза на входящих, при этом кончик гусиного пера, которым он царапал по бумаге, задел пламя одной из свечей в настольном канделябре и тотчас вспыхнул. Банкир сердито буркнул что-то и загасил перо пальцами, в воздух поднялась тоненькая струйка вонючего белого дыма.

– Садитесь, садитесь, – произнес он, отмахиваясь от дыма, и указал на единственное свободное кресло в кабинете. – Так вы, стало быть, дочь Россетти? Совсем уже взрослая девушка, насколько я вижу.

– Да, – ответила Алессандра.

И тут же спохватилась – и без того было очевидно, кто она такая.

– Это просто ужасно, что случилось с вашим отцом, просто ужасно, – пробормотал банкир. – Сколько раз я предупреждал его, чтобы не выходил в море без страховки, да, предупреждал, но ему, конечно, было видней… – Он снял очки и с хмурой гримасой потер переносицу толстого носа, затем снова надел очки, взглянул на девушку, и тонкогубый рот его расплылся в улыбке. – Но таких, как он, теперь много, а все из-за высоких цен на перевозки и прочих затрат, поэтому и рискуют, как рисковал ваш отец. В надежде, что судно благополучно минует корабли всех этих разбойников, турок, португальцев и англичан. Знавали мы и лучшие времена, – продолжил он и заправил седую прядь, выбившуюся из-под шелковой шапочки, – когда без длинного списка страховых гарантий никто с пирса и ногой ступить не мог. И тем не менее помню случаи, когда люди выходили в море, вообще никем и ничем не подстрахованные, сами, казалось, навлекали на себя беду, но при этом умудрялись сколотить целое состояние! Если б он тогда прислушался к моему совету, дорогая, ваше нынешнее положение было бы не столь бедственным. Нет, он был глух и слеп!

Алессандра подумала, что синьор Каттона ни за что бы не осмелился так оскорблять отца, если б тот был жив. Да и с Лоренцо наверняка говорил бы иначе. Она попыталась скрыть неудовольствие фамильярностью банкира.

– Мой отец и брат погибли во время этого плавания, – заметила она. – И никакие деньги не смогли бы возместить мне этой потери.

Банкир, должно быть, уловил в ее голосе с трудом сдерживаемый гнев, и толстые его щеки покраснели.

– Да, конечно, – закивал он и закашлялся. – Вы уж извините.

– Синьор Каттона, думаю, теперь самое время объяснить, для чего вы меня пригласили.

– Ах, ну да. Но прежде всего позвольте выразить глубочайшие соболезнования по поводу кончины синьора Либерти.

“Говорит так, точно перед ним вдова Либерти, а не я, – подумала Алессандра. – Интересно, знал он о наших взаимоотношениях или нет?”

– Я так понял, он умер от холеры?

Он снова поднял на нее усталые и равнодушные глаза.

– Да.

Банкир подался вперед и тихо спросил:

– А заразился он здесь, в Венеции?

– Нет, он был во Флоренции, когда заболел.

– Понятно. – Банкир откинулся на спинку кресла, на лице его читалось облегчение. – Как уберечься, никому не ведомо. Вы, конечно, еще слишком молоды, но те, кто выжил, никогда не забудут эпидемии семьдесят пятого года. – Каттона зябко передернул плечами, затем, делая над собой явное усилие, решил вернуться к делам насущным. – Вам было известно, что управляющий отцовским состоянием синьор Либерти неоднократно снимал деньги с его счета?

– Да, конечно. Снимал и вкладывал их. Делал инвестиции от моего имени.

– Понятно. Ну а прибыль размещал в другом банке?

– Нет. Она должна была поступать сюда.

– Синьорина Россетти, мне крайне прискорбно сообщать вам эту новость. Синьор Либерти неоднократно снимал деньги, но никуда их не вкладывал. А потому, боюсь, на вашем счету осталось очень мало.

Сердце у нее екнуло.

– Насколько мало?

Каттона развернулся в кресле. Только сейчас она заметила, как хитроумно устроено было его кресло – к ножкам крепились колесики, и банкир мог свободно разъезжать вдоль полок с кожаными папками. Доехав до дальней стенки, он снял с полки папку с ее именем на корешке. Перенес ее на стол, открыл, перелистал несколько страниц, провел указательным пальцем вдоль колонки цифр, затем вдруг остановился и поднял глаза на Алессандру.

– Двадцать восемь дукатов четырнадцать сольдо три пикколо, – мрачно произнес он.

– Но это невозможно!…

На двадцать восемь дукатов ей самой и двух месяцев не протянуть, не говоря уже о Бьянке и Нико.

Он перевернул папку, подвинул к ней.

– Посчитано все правильно.

Алессандра тупо смотрела на ряды цифр, обозначавших изъятия со счета, одно за другим, и возле каждой записи была подпись Лоренцо.

– Просто не верится, – пробормотала она.

– Уверяю вас, моя бухгалтерская практика отвечает наивысшим стандартам, – обиженно заметил Каттона. – Раз в три месяца все мои записи проверяет банк Джиро…

– Нет, вам я, безусловно, верю, – торопливо вставила Алессандра. – Просто не понимаю, как это синьор Либерти мог сотворить такое.

Она еще раз с отвращением взглянула на последнюю графу. Но может, Лоренцо обманывал ее не сознательно, может, это произошло случайно, по ошибке, вследствие помутнения разума, в результате болезни, повлекшей за собой и смерть? Наверное, она так никогда этого и не узнает.

– У вас есть какие-либо другие средства, синьорина Россетти?

– Нет.

– Вы задумывались над тем, как будете жить дальше?

– Не было времени подумать.

– Знаю, отец оставил вам прекрасный дом в Кастелло, неподалеку от лагуны. Возможно, стоит продать этот дом и вырученные деньги потратить на вступление в Сан Себастьяно?

Алессандра взирала на него, раскрыв рот. Ее просто потрясло это предложение, сама мысль о том, что единственным выходом для нее является принятие монашеского сана в Сан Себастьяно, венецианском монастыре, основанном поэтессой и куртизанкой Вероникой Франко в качестве приюта для падших женщин. Очевидно, Каттона все же знал о ее отношениях с Лоренцо либо догадывался, ибо подобное предложение носило оскорбительный характер. Нет ничего хуже для женщины, чем числиться бывшей любовницей, подумала Алессандра. Очевидно, этим и продиктовано столь неуважительное отношение к ней банкира.

– Если хотите, могу помочь найти покупателя, – заметил Каттона. – Вообще-то я и сам не прочь приобрести этот дом…

“Так вот оно что, – подумала Алессандра. – Мало того что я не вызываю у него ни малейшего уважения, он еще хочет поживиться за счет моего несчастья”.

– Вообразили, что сумеете запугать меня до такой степени, что я соглашусь продать вам дом? – спросила она. – И уж несомненно, рассчитываете заплатить за него куда меньше истинной стоимости?

– Я дам хорошую цену, можете мне поверить.

– Да меня тошнит при одной только мысли о том, что вы будете мирно почивать в моем доме, заперев меня в монастыре! – Алессандра резко поднялась из кресла. – Будьте любезны, мои деньги!

– Что?

– Выдайте мне мои деньги. Я снимаю их со счета.

Банкир погрузился в молчание. Какое-то время разглядывал разложенные на столе бумаги, возможно, пытался подобрать какой-то другой, более действенный подход. Но затем поднял глаза на Алессандру и понял: эта девушка не уступит.

– Что ж, прекрасно, – сказал он. – Сколько?

– Все.

Она отстегнула кошелек от пояса и положила его на стол.

– Мы, знаете ли, держим депозиты не здесь, – злобно заметил банкир и отмахнулся от кошелька, – а в специальных помещениях дворца Камерленги, здании государственного казначейства. Ну, знаете такой высокий белый дом, что справа от моста Риальто. Вот, отнесете этот чек, – с этими словами он вынул из ящика стола клочок бумаги, что-то написал на нем, – и они выдадут вам деньги.

Он окинул чек неодобрительным взглядом, протянул ей.

– Желаю удачи, синьорина Россетти, – добавил банкир, но Алессандра сразу уловила неискренность в этом его пожелании.

Чиновник из дворца Камерленги закончил отсчитывать четырнадцать сольдо, затем отпер самый большой из трех сундучков, что стояли перед ним на столе. Покосился на чек от Каттоны, затем перевел взгляд на Алессандру.

– Двадцать восемь дукатов, правильно?

– Да, – ответила Алессандра убитым голосом.

“Двадцать восемь дукатов… Как мы будем жить на эти двадцать восемь дукатов?” Она тихо всхлипнула, вытерла ладонью заплаканное лицо. Сегодня, наверное, худший день в ее жизни. Если не считать того дня, когда около года тому назад она узнала о гибели отца и брата. Сообщил ей эту страшную весть Лоренцо. А потом упал на колени и признался ей в искренней и страстной любви. Уверял, что уже давно испытывает к ней самые пылкие чувства. Умолял, чтобы она, Алессандра, позволила ему как-то помочь ей, защитить ее. Обещал, что будет заботиться о ней. И она ему поверила. Стало быть, он все это время обманывал?

Нет, решила Алессандра, этого просто не может быть. Лоренцо любил ее, она это знала, чувствовала, много раз сожалела о том, что не может ответить ему столь же пылкой и преданной любовью. То, что произошло с деньгами, должно быть, какая-то ошибка или просто несчастливое стечение обстоятельств. Только вряд ли это облегчит нынешнее ее положение, если даже она узнает правду.

– Вот, прошу, двадцать восемь дукатов, – громко произнес чиновник, и по выражению его лица Алессандра поняла, что он уже произносил эти слова раза два, если не больше, а она просто не слышала.

Алессандра начала собирать со стола сложенные аккуратными столбиками золотые монеты, как вдруг перед зданием казначейства послышался какой-то шум, и оба они обернулись на него.

Стражники широко распахнули двойные двери, и шум с улицы эхом разнесся по просторному залу с мраморными полами. Перед зданием собралась огромная толпа, ее крики и возгласы достигли слуха тех, кто находился внутри. Алессандра пыталась расслышать, о чем именно кричали собравшиеся, но крики сливались в сплошной неразборчивый гул.

Чиновник поднялся и не сводил глаз с двери. Все остальные служащие – тоже. Даже их начальники и те повернулись к двери, и на лицах всех присутствующих застыло напряженное ожидание. Но чего именно они ждали?

Через несколько секунд любопытство девушки было вознаграждено. Четыре носильщика внесли во дворец Камерленги открытый паланкин. А в нем на шелковых и бархатных подушках небрежно раскинулась женщина – самая красивая из всех, которых только доводилось видеть Алессандре. Двери начали затворяться, и крики толпы стали еще громче.

– Ла Селестия! – теперь уже отчетливо различила Алессандра.

Ла Селестия. Даже она, Алессандра, была наслышана об этой знаменитой венецианской куртизанке, самой прекрасной и соблазнительной женщине в городе – и репутация эта была заслуженной. Так подумала Алессандра, не сводя с красавицы глаз. Лицо в форме сердечка в обрамлении целой гривы блестящих темных кудрей, что спадали на плечи и почти полностью обнаженные пышные груди, выступающие из-за низкого выреза платья. Глаза огромные, с густыми ресницами, загадочные, как у кошки, кожа белая и сияющая, словно луна. Куртизанку окружала целая свита слуг и поклонников, прокладывавших путь носилкам. Судя по возбужденным крикам толпы, доносившимся с улицы, появление Ла Селестии произвело настоящий фурор. Но женщину, похоже, ничуть это не смущало. Пока стражники закрывали двери, она улыбалась и махала рукой людям на улице, продолжавшим выкрикивать ее имя, и по всему было видно: ей нравилось, что она привлекает такое внимание, она чувствовала себя королевой в окружении обожающих ее придворных.

Управляющий бросился ей навстречу и приветствовал самым почтительным образом. Следом за носилками в зал, болтая и смеясь, вошли поклонники Ла Селестии, с дюжину молодых людей, судя по всему, из знати, двое из них опрометью бросились к носилкам подать куртизанке руку. После секундного колебания она оперлась на руку стройного блондина. Избранник насмешливо подмигнул сопернику, затем помог госпоже своего сердца сойти с носилок.

Алессандра взяла кошелек и направилась к выходу. Она пробиралась через толпу свиты, когда один из молодых людей, тот, чью помощь только что отвергла куртизанка, вдруг схватил ее за руку. Очевидно, решил хоть чем-то восполнить урон, нанесенный самолюбию. На нем была модная темно-синяя туника до колен, поверх наброшен плащ, на лице сияла самоуверенная улыбка.

– Как прикажете понимать? – усмехнувшись, воскликнул он, обращаясь к одному из своих друзей. – Молодая девица, одна и без вуали?

– Да, весьма странно, – откликнулся друг. Одет он был победнее, держался гораздо скромнее, однако охотно подхватил насмешливый тон. – Как думаешь, девица или матрона?

– Замужем я или нет, не вашего ума дело, – сердито заметила Алессандра.

– А язык у этой дамочки что у шлюхи, – поморщился модник в синем.

– Тогда, значит, матрона. Девицы – они куда скромней и приветливей.

– А вы оба грубияны, – отрезала Алессандра. – Были бы хорошо воспитаны, позволили бы мне пройти.

Тут к ним обернулась Ла Селестия.

– Вы, двое! Опять затеяли какую-то свару? – спросила она. На губах ее играла улыбка, но смотрела она строго. – Неужели никогда не видели девушку в трауре? Оставьте ее в покое, – с упреком заметила она молодым людям.

– Спасибо вам, – сказала Алессандра и двинулась к дверям.

– Минутку! – окликнула ее Ла Селестия.

Алессандра обернулась. Куртизанка подошла к ней; впрочем, она как будто не шагала, а плыла по воздуху. И стала рассматривать девушку, слегка склонив голову набок.

– Скажите, я могла вас где-то видеть?

– Нет, – ответила Алессандра.

Она бы наверняка запомнила эту красавицу, если б встречала ее прежде.

– Стало быть, обозналась, – бросила Ла Селестия и отвернулась.

Стражи распахнули перед Алессандрой двери, она вышла на улицу. Толпа разошлась, но несколько зевак все же остались дожидаться, вытягивали шеи, старались увидеть куртизанку в зале. Алессандра прошла мимо быстрым шагом, крепко сжимая в руках кошелек. Теперь ее занимали только мысли о будущем.

СМЕРТЬ

22 апреля 1617 года

Аллея Невыполненных Обещаний являла собой узкий темный проулок, постоянно погруженный в тень и заваленный отбросами; тянулся он параллельно набережной, между полуразвалившимися складами, в портовой части города под названием Каннареджо. Стояла глубокая ночь, и в свете луны в темный проход в конце аллеи скользнула фигура мальчишки. Типичный уличный оборванец с мелкими чертами лица, покрасневшими глазами и маленьким заостренным носом, который, точно у грызуна, шевелился и принюхивался в моменты неуверенности. На вид пареньку было лет восемь-девять, не больше, но на самом деле исполнилось двенадцать, так, во всяком случае, уверяли его монахини из Санта Мария деи Мираколи, чьими скудными благодеяниями он и существовал.

Звали мальчишку Таддео Понте, и он был шпионом.

Услышав приближающиеся шаги, он еще сильнее, всем телом, вжался в тень. По тротуару бок о бок шагали трое мужчин, вот они поднялись на изогнутый мостик над узким каналом Панада. Лунный свет поблескивал на рукоятках их шпаг, отбрасывал скользящие светлые блики на черную воду внизу. Двое из них были французскими корсарами – пиратами с Варварского побережья. А третий – испанским авантюристом, наемным убийцей. Таддео еще в таверне определил, что это не обычные заезжие купцы, частенько навещающие крохотную таверну Агостино. Корсары – люди особые, почти что военные. А этот испанец… он ничуть не походил на мелкого жулика, кои здесь водились во множестве. Высокий, стройный, с ледяным взглядом и серебряной серьгой в виде обруча, что свисала с левого уха. Таддео удалось достаточно близко подобраться к этому испанцу, и он хорошо разглядел рукоять его шпаги. На ней красовалась лисица – фирменный знак толедской стали и одновременно – эмблема лучших рапир в мире. “Проследишь, куда они пойдут, и сразу возвращайся”, – сказал ему Агостино. Но Таддео был уверен: следя за этими людьми, он может обнаружить нечто такое, чем заслужит щедрое вознаграждение от Бату Вратсы.

Он поплотней запахнул на себе коротенький плащ, стремясь защититься от ночной сырости, и поднял глаза на затянутую туманной пеленой луну. Потом выждал, пока мужчины не скроются в темноте по ту сторону моста, осторожно вышел из своего укрытия и затрусил следом. Двигался он бесшумно, точно призрак. Перед тем как Агостино дал ему работу в таверне, он был связным, проводил заблудившихся, измученных людей по задворкам и темным проулкам Венеции. По выложенным камнем или плитами дорожкам и настилам он двигался уверенно и бесшумно, точно бродячий кот, и распугивал крыс – те разбегались, показывая ему свои потайные тропы.

Он осторожно приблизился к небольшому строению и увидел, как мужчины отперли тяжелую дверь и вошли в помещение склада, что находился на канале Кабриотти. Мальчишка обогнул помещение и бросился к каналу – мимо проплыла гондола, затем свернула и скрылась за широкими арочными дверьми склада, специально предназначенными для лодок.

Таддео, вжавшись в стену, осторожно передвигался вдоль каменной кладки, что тянулась до самого входа. Добравшись до него, он встал на четвереньки и пополз вдоль задней стены склада. В мигающем свете факела он увидел просторное помещение, где было полно деревянных ящиков, бочек, лежали свернутые кольцами толстые веревки и канаты. В воздухе пахло отсыревшим деревом и гниющей пенькой.

Корсары и испанец стояли в центре этого большого помещения и следили за тем, как гондольер привязывает лодку. Свет лампы на гондоле отражался от воды, на потолке и стенах склада танцевали змеистые желтоватые отблески. Но вот из лодки вышел мужчина, и Таддео спрятался за одним из ящиков. Одет приезжий был в испанском стиле и выглядел очень импозантно в черном бархатном камзоле, расшитом серебряной нитью, и в коротком, подбитом мехом плаще, накинутом на плечи. И шпага была при нем – как и у остальных. А широкую грудь украшала массивная золотая цепь, с которой свисал крупный медальон.

Испанец отвесил ему поклон.

– Ваше превосходительство. – Затем обернулся к корсарам. – Имею честь представить вам своего господина, маркиза Бедмара, посла Испании в Венеции. – Затем он поднял глаза на хозяина. – Прошу знакомиться, капитаны Жак Пьер и Никола Рено.

– Ваше превосходительство, – в унисон пробормотали корсары и отвесили низкие поклоны.

Испанский посол? Острый кончик носа Таддео задергался, уши напряглись и, казалось, зашевелились – так всегда бывало, когда он испытывал прилив возбуждения в предвкушении чего-то важного или просто чего-то пугался. За два года работы “глазами и ушами” государства ему еще ни разу не доводилось шпионить за столь знатной персоной. Обычно его клиентами были мелкие купцы, местные торговцы да шлюхи из таверны. Таддео даже захотелось бежать отсюда сломя голову – у него возникло предчувствие, что добром вся эта история не кончится. Но потом он вспомнил о Бату Вратсе и понял: выбора у него нет, надо продолжать слежку.

Друг сирот, бродяг и отверженных, так представился Бату, знакомясь с Таддео, и буквально пригвоздил его к полу холодным и неподвижным, как у рептилий, взглядом. Ни один человек на свете не смел называть Бату своим другом, просто все делали то, о чем он просил. “А Бату обязательно попросил бы об этом. Как тогда я буду смотреть в его бледные холодные глаза? Соврать не получится”. Таддео потер кончик носа и снова навострил ушки.

– Вы согласны на наши условия? – спросил Бедмар.

В аккуратно подстриженной заостренной бородке серебрились несколько седых прядей, однако при этом маркиз обладал живостью и уверенностью человека молодого и бодрого.

Французские корсары обменялись настороженными взглядами. Пьер заговорил первым:

– Мы, разумеется, должны ознакомить с ними наших людей. Как я уже говорил, мсье Санчесу…

Пьер, Рено, Санчес – запоминал Таддео. Пьер был худощав и темноволос, с ястребиным носом и тонкими нервными пальцами. Рено светловолосый, лицо красное, мясистое.

– Уверен, вся команда “Камараты” пойдет за мной. Меньше уверенности внушают люди капитана Рено, – закончил Пьер.

– Но мы предлагаем куда более щедрую плату, нежели ту, что вы получаете от Венеции.

– Дело не только в деньгах. Они хотят быть уверены, что их не поведут на бойню.

– Да этот город слаб и не привык к битвам! – воскликнул Бедмар. – Силы республики разбросаны бог знает где. Уверен, ваши люди не испугаются кучки арсеналотти.

Арсеналотти? Так называли кораблестроителей венецианского Арсенала, которые по совместительству являлись еще и охранниками дожа в случае грозящей тому опасности.

– И потом, усердие и храбрость непременно будут вознаграждены, – заметил посол. – Только подумайте об этом, все сокровища Венеции! Не думаю, что они… – Тут он понизил голос до шепота.

Они говорят о нападении на Венецию! Он должен немедленно сообщить об этом Агостино… и Бату тоже. Таддео уперся ладонями в пол, вытянул шею, продолжая прислушиваться. Внезапно откуда-то вынырнула большая толстая крыса, пробежала прямо по его рукам. Мальчишка отпрянул, задел спиной ящик.

– Что это? – резко спросил Бедмар.

Таддео окаменел от страха.

– Обыскать помещение! – приказал посол.

Трое с топотом разбежались по разным направлениям.

Таддео быстро отскочил от ящика и пополз к двери, что выходила на канал. Он находился в нескольких дюймах от нее, когда мясистая лапа ухватила его за шиворот и рывком поставила на ноги. Затем Рено взял мальчишку за запястья и поволок в центр помещения, где уже ждали остальные.

– Всего лишь какой-то оборванец, – сказал Рено и подтолкнул Таддео к собравшимся.

– Он из таверны, мальчишка на побегушках, – сказал Санчес.

В голосе его звучали нотки подозрительности, того и гляди разоблачит его как шпиона.

Таддео невинно округлил глаза.

– Да, господа хорошие, – пробормотал он и отвесил неловкий поклон, поскольку руки Рено так и не отпустил. – Хозяин послал меня за вами вернуть деньги. Потому как вы переплатили за вино, которое имели удовольствие откушать в его скромном заведении.

– Чушь какая-то, – пробормотал Санчес. – Какой, скажите на милость, хозяин таверны станет возвращать клиентам серебро?

– Да нет, господа, честное слово, монеты у меня в башмаке. Сейчас достану, если вы меня отпустите.

И он покосился на Рено.

Бедмар кивнул, и корсар разжал руки. Таддео понимал: сейчас лучшие его союзники – внезапность и скорость. Он запустил пальцы в ботинок, затем резко распрямился и всадил короткий кинжал в правую руку Рено. Капитан взревел от боли и неожиданности, точно разъяренный бык. Все остальные замерли от удивления и не успели выхватить шпаги, а Таддео резко метнулся в сторону и пустился наутек.

Черт бы побрал эту луну, думал он, мчась, словно ветер, по темным и узким улочкам Каннареджо. Из переулка Кудрявых Женщин – на улицу Семи Девственниц, затем по темным вонючим проходам между мясными лавками и рынком, откуда на миг пахнуло прогорклым жиром. Мысли роились в голове во время этого сумасшедшего бега: “Должен сказать Агостино… должен сказать Бату. Держись в тени, черт бы побрал эту луну!…”

Он пробежал по мосту Арривоза, затем вихрем промчался по калле Вольто. И вдруг увидел впереди Санчеса, тот тоже заметил его и рванул навстречу. Таддео развернулся, бросился назад и увидел посла – тот преграждал ему дорогу. Таддео даже не успел остановиться, врезался в посла, холодный золотой медальон стукнул его по щеке. Бедмар ухватил его за плечо стальными пальцами, потом наклонился и заглянул в глаза. На губах его играла загадочная улыбка. Тут подоспел и Санчес.

– Сто раз должен был подумать, прежде чем распускать язык в таверне, – упрекнул его Бедмар. – Этот помоечный крысеныш мог подслушать и передать кому-то еще. А ты привел его ко мне!

– Простите, ваше превосходительство. Этого больше не случится.

Санчес выхватил шпагу и указал на Таддео.

“Сейчас они меня убьют”, – подумал мальчик. И колени у него подогнулись от страха. А сердце колотилось в груди мелко и часто, точно у кролика.

– В том нет нужды, – сказал посол и убрал свою шпагу в ножны.

Таддео едва не лишился чувств от радости.

– Ваше превосходительство, – забормотал он, – вы человек чести и великого сострадания…

В лунном свете сверкнула сталь, тело пронзила невыразимая боль. Кинжал Бедмара рассек ему горло, на миг Таддео ощутил холод стали и жар хлынувшей крови одновременно. Он пытался крикнуть, не мог, захлебывался и давился. Все случилось в точности так же, как в преследовавшем его ночном кошмаре – он загнан в угол, он в отчаянии и не в силах выдавить и звука. Он сжимал горло пальцами, они тут же стали липкими и скользкими от крови, в лунном свете она казалась черной. Таддео смотрел на посла умоляющими глазами, рот открыт, хватает воздух, но в легкие он не проходит. Бедмар смотрел мимо него, точно Таддео не было здесь вовсе. “Но я ведь еще жив… или мне показалось?…” Те же мысли роились в голове: “Успеть сказать Агостино… успеть сказать Бату… они хотят напасть на Венецию…”

Бедмар отпустил его, и Таддео рухнул на землю. Он слышал удаляющиеся шаги двоих мужчин, стук каблуков по булыжной мостовой становился все тише и замер где-то вдали. Он с трудом осознавал, что жизнь выходит из него по капле, вместе с кровью. Теплой кровью, что заливала холодные камни. “Должен сказать… должен… что?” Он уже не помнил. Таддео поднял глаза к небу. Луна, как бешеная, раскачивалась на небе, звезды водили хоровод и постепенно становились все тусклей. А вскоре и совсем погасли.

ИМПЕРАТРИЦА

26 апреля 1617 года

Стоя перед мольбертом, Алессандра аккуратно очертила края распускающегося бутона розы, добавила еще несколько штрихов к своему наброску углем. С персикового дерева, в тени которого она расположилась, свисал на ветке маленький снежно-белый цветок. Она подняла глаза – все ветви дерева были густо усыпаны цветами и эффектно вырисовывались на фоне голубого неба. Потом она обвела взглядом сад. Кругом все в цвету, новые ростки и бутоны отчаянно стремятся пробиться к солнцу. Словом, чудесный выдался день, по-настоящему весенний, теплый, даже жаркий. А ветерок, дующий с лагуны, нес приятную прохладу.

– Госпожа!

Из задней двери дома выскочила Бьянка, ее служанка и повариха. И устремилась по зеленой тропинке к своей хозяйке с такой быстротой, какую позволяли ее пышные формы и солидный возраст. На бегу она размахивала конвертом.

– Из Падуи!

Алессандра нетерпеливо выхватила у нее письмо.

“Дражайшая моя Алессандра!

Отец рассказал мне о том, в какое положение ты попала и что просишь о помощи. Знаю, чем он ответил на твою просьбу. Сожалею, что он смог предложить так мало – в настоящее время все мысли его заняты двумя до сих пор незамужними дочерьми и их приданым. Что же касается его предложения тебе уйти в монастырь, надеюсь, ты со временем поймешь и простишь его. Для мужчины, у которого есть жена и три дочери, он слишком слабо разбирается в движениях женского сердца и души. Есть у меня несколько подруг, которые приняли постриг и живут в монастырях, а потому точно знаю: ты там счастлива не будешь.

Есть другая возможность, я уже обсудила ее с мужем. Мы оба будем страшно рады, если ты приедешь и поживешь с нами в Падуе, пока не надоест. Подозреваю, что первым твоим импульсом будет ответ "нет", но, прошу, не спеши, обдумай хорошенько это предложение.

Любящая тебя кузина

Джованна”.

– Ну что? – нетерпеливо спросила Бьянка, когда Алессандра, дочитав письмо, положила его на каменную скамью.

– Они ничем не могут помочь, – ответила девушка. – Правда, приглашают приехать и жить у них в Падуе.

– В Падуе… – без всякого энтузиазма повторила Бьянка.

– Я не заставляю тебя ехать со мной.

– Так значит, собираетесь бросить меня, госпожа?

– Да нет. Просто подумала, если тебе туда не хочется…

– В Падую так в Падую, значит, так тому и быть, – философски рассудила Бьянка. – Я свою госпожу ни за что не оставлю.

– Спасибо тебе, Бьянка.

Бьянка и ее муж Нико прожили с семьей Россетти много лет, с тех самых пор, как умерла мать Алессандры. Оба тяжело переживали смерть ее отца и брата, остались с ней даже после того, как она стала любовницей Лоренцо. Супруги были люди тихие, даже замкнутые, никогда никого не осуждали и не сплетничали и, несмотря на годы – Нико уже исполнилось пятьдесят, – усердные и преданные работники, всегда проявляющие заботу о молодой хозяйке.

– Подумайте обо всем хорошенько, – сказала Бьянка. – А я пойду готовить ужин.

Предложение кузина сделала от чистого сердца, Алессандра понимала это, но и помыслить не могла о том, чтобы покинуть Венецию или свой родной дом. Здесь прошли лучшие годы ее жизни, здесь она рисовала, читала, училась вместе с братом Якопо. Все, что было дорого ее сердцу, находилось здесь, в этом доме с садом и видом на лагуну. Отсюда любовалась она кораблями, приплывавшими из Маламокко и швартующимися в порту, в доках, что находились неподалеку от Дворца дожей, могла часами смотреть на воды лагуны, меняющиеся в разные времена года, но всегда прекрасные. Хотя, несмотря на этот завораживающий вид, Алессандра предпочитала ему сад, место, где можно сидеть и чувствовать, как солнце ласково греет кожу, вдыхать солоноватый запах моря, а вместе с ним – и сладчайший аромат роз и смородины, кусты которой вместе с огородными растениями насадила трудолюбивая Бьянка.

И тем не менее все, в том числе и Джованна, считали, что оставаться в этом доме одной ей не стоит. Она превратилась в сплошное недоразумение – одинокая женщина, незамужняя, но и не вдова. И не девственница с приданым. Ни в какие ворота не лезет. Алессандра вспомнила популярное изречение: “Aut maritus, aut maris”. Если нет мужа, который мог бы наставлять и защищать ее, тогда выход один – монастырские стены.

В Венеции это изречение постоянно воплощалось в жизнь. Сотни венецианских девушек уходили в монастырь. Лишь немногие оставляли мирскую жизнь охотно, и религиозные убеждения тут были ни при чем. Слишком часто в Венеции все сводилось к деньгам. Для выдачи дочери замуж семья аристократов должна была собрать приданое в размере двадцати тысяч дукатов: лишь немногие семьи были в состоянии выдать всех дочерей, обычно денег хватало только на одну. И девушки поплоше – больные или хромые, некрасивые, упрямые или неуправляемые – вынуждены были идти в монастырь. Это тоже стоило денег – ибо даже монастыри требовали приданого, – но размеры его были куда скромней, всего лишь тысяча дукатов. Эти религиозные заведения помогли спасти немало аристократических семей Венеции от полного разорения.

В пятидесяти монастырях, разбросанных по городу и берегам лагуны, находилось несколько тысяч женщин, чьи имена значились в Золотой книге [4], этом “справочнике” венецианской аристократии. Всю свою жизнь они были обречены провести за монастырскими стенами, отделенные от общества, вынуждаемые пастырями размышлять о благости и преимуществах своей девственности.

Существование их было незавидным, Алессандра это прекрасно понимала. У большинства этих женщин никогда не было истинного стремления и призвания к монастырской жизни, и церковные свои обязанности они выполняли без энтузиазма. Они проводили время за вышивкой, сплетнями, охотно общались с навещавшими их подругами и членами семьи. Для этих встреч было отведено специальное место – приемная. Посетителей туда пускали, а вот общаться с монахинями они могли только через зарешеченные окна. Так что радостей и развлечений в жизни этих бедняжек было не много. Неудивительно, что, пытаясь хоть как-то разнообразить унылую жизнь, многие из девушек отчаянно флиртовали и влюблялись, а уж шашни со священниками стали делом настолько распространенным, что патриарх Приул назвал монастыри Венеции борделями и предал их анафеме. Но у кого бы поднялась рука винить сестер, ведь они были обречены вести такую унылую и скучную жизнь!

Что же касается Алессандры, она просто не перенесла бы монастырского существования. Она не принадлежала к сословию нобилей, к тому же денег на вступление в монастырь у нее не было. Так что участь ее там ждала самая печальная, ей предстояло выполнять самую тяжелую и грязную физическую работу, от которой отказывались более привилегированные монашенки. Думая о том, что остаток жизни она должна провести в стенах монастыря, прислуживать женщинам менее образованным, существовать без книг, без музыки и свободы, она содрогалась. Возможно, двигала ею и гордыня, но Алессандре монастырь казался тюрьмой, где ей предстояло отбыть пожизненный срок. Лучше бы она родилась мужчиной: стала бы выходить в море, как старший брат Якопо, продолжать дело отца, а не целовать холодные плиты монастырского пола, отбивая бесчисленные поклоны.

Но если не монастырь, тогда что? Алессандра откинулась на спинку скамьи. Лучи солнца ласково грели лицо, навевая дремоту. Надо что-то делать с деньгами – на эту мизерную сумму и до августа не продержаться. Она уже начала экономить: заставила Бьянку переделать зимние платья на летние, уволила Зуана, своего гондольера. Отныне Нико будет исполнять его обязанности. Возможно, стоит послать его на барахолку, продать ненужные вещи. Но что можно продать? Раскрашенные сундуки, гобелены, лютню, сделанную в Вероне? При одной только мысли об этом заныло сердце – ведь все эти вещи принадлежали когда-то не только ей, но и маме, отцу, Якопо. Но выхода нет, иначе ее ждет голодная смерть. Она представила, как живет с Бьянкой и Нико в доме, который постепенно пустеет, до тех пор, пока в нем не останется ничего. И что тогда? Что дальше? На этот вопрос ответа у нее не было.

Она проснулась от писка и верещания маленькой обезьянки, и еще показалось – кто-то на нее смотрит. Алессандра открыла глаза и ахнула от изумления. Над ней возвышался чернокожий гигант, темный цвет кожи лишь подчеркивался фоном – ярко-голубым небом. У него было длинное мрачное лицо, одет он был в костюм гондольера: полосатый камзол и ярко-красные облегающие штаны.

– Синьорина, – сказал он и почтительно поклонился. Голос низкий, с каким-то странным акцентом. – Моя хозяйка желает с вами переговорить.

Алессандра выпрямилась на скамье. И только тут в поле ее зрения попала Ла Селестия, облаченная в роскошные золотые одеяния. Она была столь ослепительна, что казалось, в сад заглянуло второе солнце. И еще вся она буквально утопала в драгоценностях, словно бросая дерзкий вызов законам о скромности. На лоб спускалось с полдюжины нитей жемчуга, в ушах сверкали огромные бриллианты, корсаж платья был расшит рубинами и изумрудами. За спиной у куртизанки маячила молодая красавица служанка, рядом стоял мальчик и держал на поводке маленькую обезьянку. На обезьянке была пурпурная шелковая накидка, на голове красовалась крохотная шапочка с кистями. При виде Алессандры обезьянка запрыгала и заверещала, затем вскочила на плечо мальчику. Алессандре хотелось себя ущипнуть – уж не сон ли все это? Если сон, то самый странный из всех, что доводилось видеть.

– Очаровательно, – протянула Ла Селестия и оглядела сад, лагуну, четырехэтажный дом с высокими стрельчатыми окнами. Потом приблизилась к Алессандре и начала изучать ее лицо, пристально и с одобрением. – Да, так я и думала. Ты очень хороша собой, когда не плачешь. – Она взглянула на небо и сощурилась. – Может, пройдем в дом? Солнечные лучи… они просто убийственны для цвета моего лица.

Алессандра поднялась со скамьи.

– Да, конечно.

Ее так и распирало от любопытства, но задавать вопросы сейчас было бы невежливо. И она провела Ла Селестию по ступеням наверх, на второй этаж, где находилась гостиная. В комнате царил приятный полумрак и было прохладно – плотно задернутые толстые шторы из Дамаска не пропускали жарких лучей солнца. Куртизанка наметанным взглядом оглядела мебель, стены в деревянных панелях.

– Немного простовато для столь выгодно расположенного дома, но если чуточку переделать, будет просто шикарно, – заметила она. – Я знаю очень талантливых художников и декораторов, которые помогут решить эту проблему.

– Спасибо, но…

– И нет Петрарки? – удивленно воскликнула Ла Селестия, оглядывая полки с книгами возле камина. Ее пальчик пробежал по рядам корешков: Вергилий, Аристотель, Овидий, Боккаччо, Данте. – Всегда надо иметь под рукой маленький томик Петрарки. Самые изысканные дамы постоянно носят с собой его стихи. – Она обернулась к служанке. – Изабелла?

Изабелла присела в реверансе и подала госпоже сборник стихотворений Петрарки в изящном переплете.

– Вот видишь? У меня всегда при себе. – Ла Селестия снова обернулась к полкам с книгами. – И ты прочла все это?

– Да.

– И на латинском и греческом?

– Да.

– Гм… – Выражение ее лица было трудно определить. – Есть такое понятие – избыток образования. – Затем она заметила лютню в углу. – Играешь?

– Да.

– Танцуешь и поешь?

– Да, немного… – честно призналась девушка.

Ла Селестия шагнула к лучшему креслу в комнате, расправила пышные юбки, уселась. Потом кивнула Изабелле, и девушка бесшумно выскользнула из комнаты, очевидно, спустилась вниз и стала ждать свою хозяйку вместе с гондольером и мальчиком с обезьянкой.

– А вот над манерами следует поработать, негоже так принимать гостей, – продолжила куртизанка. – Неужели ты не собираешься предложить мне выпить чего-нибудь освежающего?

– Да, конечно, простите. Просто я растерялась… и не понимаю, зачем вы здесь.

– Как это зачем? Естественно, обсудить ваши планы на будущее. Что ты собираешься делать теперь, после смерти синьора Лоренцо?

– Так вы знаете о Лоренцо? – удивленно воскликнула Алессандра.

– Я знаю почти все, что происходит в Венеции, вплоть до мелочей. – По всей видимости, куртизанке нравилось удивлять ее, на губах заиграла самодовольная улыбка, – Я все-таки вспомнила, где видела тебя. На комедии, и в театре ты была вместе с Лоренцо. Мало кто из мужчин тогда удержался, чтоб не взглянуть тебе вслед, а ты, похоже, и вовсе не замечала, какой эффект произвела. Как и в тот день, когда мы встретились во дворце Камерленги, – Выражение ее лица сразу стало серьезным. – Слышала, что ты осталась без средств к существованию. Хотя, конечно, Лоренцо должен был оставить тебе что-то. Ну, там драгоценности, лошадей, землю, скот, верно?

– Нет… Хотя да. Золотые сережки, и еще он уплатил налоги за дом.

Алессандра предпочла умолчать о том, что налоги эти Лоренцо платил из ее денег. Тон куртизанки, этой ослепительной женщины, просто обезоруживал.

– И это все? – удивилась Ла Селестия.

– Да.

– И тебе ничего не удалось отложить на черный день?

Алессандра отрицательно помотала головой.

– А мне говорили, ты умна. Как же так получилось? Наверное, с головой ушла в книги и не замечала, что творится кругом. И о будущем тоже не думала.

– Откуда мне было знать, что Лоренцо вдруг умрет?

Ла Селестия громко расхохоталась.

– Но он ведь мужчина, девочка моя! А мужчины то и дело умирают. В этом они поднаторели, то на войну отправятся, то еще куда-нибудь, где не сносить головы. Судьба женщины – это терять мужчин, тем или иным способом. Печально, но тем не менее ты должна признать, это правда. Ты сделала ошибку, целиком положившись на мужчину, который обещал тебя опекать.

– Но разве вы сами не… – робко начала Алессандра.

– Считаешь, что я живу в противоречии со своими же советами и взглядами? Так вот, ошибаешься. Я не на одного мужчину полагаюсь, сразу на многих. И тогда, если один из них и умрет, последствия не так страшны. Советую учесть это на будущее.

Будущее? Какое еще будущее, подумала Алессандра. Тем временем Ла Селестия терпеливо ждала, пока до девушки, что называется, дойдет.

– Так вы что же… предлагаете?… – Алессандра нахмурилась, свела тонкие брови. – Вы предлагаете мне стать куртизанкой?

– Да, признаю. Я пришла сюда с этим единственным намерением. Но меня беспокоит полное отсутствие у тебя опыта в этом деле. Смекалки и хватки. До сих пор ты очень плохо продавала себя.

– Продавала себя? – воскликнула Алессандра и почувствовала, что залилась краской.

– Тебе могут не понравиться эти слова. Но знай: разница между содержанкой и куртизанкой не столь уж велика. И измеряется, пожалуй, лишь денежным выражением. Ты отдала мужчине самое ценное, что у тебя было, девственность, и что получила взамен? Пару сережек и какие-то там налоги? – Ла Селестия усмехнулась. – Хоть одна жемчужинка в этих серьгах есть?

– Нет, – честно призналась Алессандра.

– Да, печально, – вздохнула куртизанка. – С таким хорошеньким личиком девственность можно было продать и подороже. И неоднократно. – Она удрученно покачала головой. – Однако прочь сожаления! Я всегда говорю: выгоды они не приносят. Так что ты будешь делать? Насколько я понимаю, монастырская жизнь не слишком тебя привлекает?

– Нет.

– Ну а выгодные женихи на горизонте имеются?

– Нет.

– И ты еще колеблешься!

– Вас послушать, так быть куртизанкой – это легко и приятно. Но я слышала, этих женщин частенько избивают, хуже того, даже портят им лица, режут ножом. Одна французская болезнь [5] чего стоит!

– Да, все верно, эти опасности существуют. Но жизнь вообще полна опасностей, и неважно, куртизанка ты или нет. Всегда есть способы избежать несчастий. Я сама тебя научу. И ты должна понимать, насколько выгодно мое предложение. Большинство женщин дорого заплатили бы за эти мои секреты.

– Но почему вы предлагаете это мне?

– Пройдет не так уж много времени, и ты узнаешь, что даже самые красивые женщины имеют печальное свойство стареть.

Тень пробежала по лицу Ла Селестии, и на какую-то долю секунды Алессандра увидела перед собой совсем не ту женщину. За сверкающим фасадом скрывалась другая, печальная, умудренная опытом. Очевидно, Ла Селестия гораздо старше, чем кажется. Лучик солнца, прорвавшийся сквозь щель в шторах, высветил морщинки в уголках глаз, глубокие тени шли от уголков губ к подбородку.

– Придет время, и мужчины уже не столь охотно станут плясать под мою дудку, – продолжала меж тем Ла Селестия. – Но мне бы не хотелось повторять ошибки других куртизанок. Вместо того чтобы закрывать глаза на будущее, я планирую его. И плату я с тебя возьму умеренную. За обучение, за представление знатнейшим и богатейшим мужчинам города – двадцать пять процентов от твоего заработка.

– Дороговато.

– Неужели? А знаешь, как поставила вопрос передо мной моя мать? Сказала: “Ты можешь стать куртизанкой – не проституткой, а именно куртизанкой, это большая разница. И будешь жить в богатстве и роскоши, о которых и представления не имеешь. Не хочешь – ступай продавать свечи на ступенях у церкви и тогда будешь вечно прозябать в грязи и нищете”. У тебя, как и у меня тогда, выбор невелик.

– Возможно, но…

– Скажи, почему ты стала любовницей Лоренцо, вместо того чтобы уйти в монастырь? Должно быть, потому, что понимала – в приличном обществе тебя не примут, шансов удачно выйти замуж практически нет.

– Мне нужна свобода.

– Вот именно. “Свобода – самое ценное, чем владеет куртизанка. Даже бесчестие ничто по сравнению с этой привилегией”. Так сказал Франческо Пона. Человек, привыкший к настоящей свободе, уже не в силах от нее отказаться. И поверь мне: в нищете никакой свободы нет.

– И все же мне кажется, у меня не столь ограниченный выбор.

– Вот как? Лично я вижу только три варианта. Ты можешь уйти в монастырь, можешь стать куртизанкой. Или присоединиться к дешевым шлюхам, которые собираются на мосту Сисек [6] и задешево продают себя. Если хватит ума, приходи ко мне в среду в полдень. – Ла Селестия поднялась и направилась к двери. – Скажи, ты его любила?

– Кого? Лоренцо? – Алессандре было стыдно признаваться в том, что она никогда не любила этого человека. И вообще ей казалось, она никого еще не любила. – Не знаю.

Куртизанка окинула ее внимательным взглядом.

– Вот и хорошо. Так даже лучше, что не любила. Ты уж мне поверь.

ГЛАВА 4

Клер толкнула тяжелую застекленную дверь и вошла в центральный коридор академии Форсайта. Утром ей позвонила Мередит и сказала, что они должны встретиться сегодня в школе ровно в час дня. Она прошла по коридору, свернула направо и оказалась у дверей в кабинеты, в одном из которых работала Мередит. Она не понимала, зачем так срочно понадобилась подруге.

– Хорошо, что ты пришла первой, – сказала Мередит при виде Клер.

Кабинет у нее был очень уютный, в нем царила почти домашняя атмосфера. От пола до потолка тянулись книжные полки, везде были расставлены настольные лампы с абажурами, два стула с высокими резными спинками придвинуты к антикварному столу красного дерева.

– Первой? – удивилась Клер.

– К нам должен присоединиться еще один человек.

– Кто?

– Позволь объяснить все с самого начала.

– Хорошо.

– На следующей неделе состоится свадьба отца одной нашей ученицы. Это его второй брак, сама понимаешь. Медовый месяц молодожены собираются провести на юге Франции. Дочка же планировала провести лето с матерью, но… мама ее приболела. Вообще-то она сейчас в больнице. И вот он позвонил мне сегодня утром и спросил, не могла бы я порекомендовать кого-нибудь, лучше всего из преподавательского состава, кто согласился бы сопровождать его дочь в Париж, на неделю. Тогда молодожены смогли бы насладиться медовым месяцем, затем приехать в Париж, забрать дочь и провести еще неделю всей семьей перед возвращением домой. Но через неделю у нас начинает работать летняя школа, и сама я поехать не смогу.

– Так ты предлагаешь мне отвезти девочку в Париж?

– Нет. В Венецию! Даты путешествия и конференции полностью совпадают. Я уже переговорила с ним, и он согласился, с одним только условием: Гвендолин должна быть в Париже вовремя, чтобы они могли забрать ее и ехать дальше. И еще… мне показалось, он сильно угнетен. Очевидно, эта его новая жена вовсе не в восторге от того, что должна провести остаток медового месяца с падчерицей.

– Ну а куда я ее дену, когда придется посещать конференцию?

– Возьмешь с собой. Она уже не ребенок, ей четырнадцать. Скажешь, чтобы сидела смирно и держала рот на замке и что за это по окончании обещаешь сводить ее куда-нибудь развлечься.

– Я не знаю, как следует развлекать подростков, – угрюмо возразила Клер.

– Ты что, вообще не любишь детей?

– Я не говорила, что не люблю их. Просто не доводилось проводить время в компании тинейджеров с тех пор… С тех пор, когда сама была тинейджером.

– А я только и знаю, что тусоваться с тинейджерами, и должна тебе сказать, они ненамного отличаются от нас. Да большинство из них вообще симпатяги. Совершенно нормальные люди. Тут самое главное помнить о том, что отец Гвендолин очень богат и готов платить за все. Возможно, он даже оплатит расходы по конференции, да и тебе чего-нибудь подкинет в виде премиальных.

– Шутишь, что ли…

– Я серьезно. – Мередит улыбалась, смешно приподняв брови домиком, однако при этом нервно постукивала кончиком карандаша по столу, что выдавало некоторое волнение.

– Ты что-то недоговариваешь, верно? – догадалась Клер.

– Тебе нужно молчать об одном инциденте. Не упоминать о нем и словом в присутствии Гвендолин. Несколько дней назад ее отец поранил ногу… несчастный случай во время игры в гольф.

– Кто-то переехал ему ногу тележкой с клюшками?

– Нет. Пулевое ранение.

– Так это тот самый парень, в которого стреляла бывшая жена?

– Да.

– Стало быть, ранила его мать этой самой девочки?

– Да.

– Но ведь ты только что сказала, что она нормальная, совершенно нормальная! Ничего себе нормальная, мамаша, которая палит в людей!

– Да тише ты, он будет здесь с минуты на минуту. Короче, ты должна делать вид, что ничего об этом не знаешь.

– Ты ведь говорила, что мать ее заболела, находится в больнице.

– Так и есть. Лежит в психиатрическом отделении в “Масс-Дженерал” [7]. – В ответ на укоризненный взгляд Клер Мередит лишь пожала плечами. – Временное умопомешательство – это болезнь. По крайней мере, такой позиции придерживается ее адвокат.

– Это у тебя, должно быть, временное умопомешательство. Вообразила, что я соглашусь стать компаньонкой дочери умалишенной!

– Так ты отказываешься?

– Отказываюсь.

– Тогда возьмешь деньги на поездку у меня в долг.

– Нет, я не могу их принять.

Как раз накануне ночью Клер пыталась подсчитать, во сколько обойдется ей поездка в Венецию с учетом авиаперелета, гостиницы, еды и небольшой суммы на непредвиденные расходы. Выходило чуть больше трех тысяч долларов. Даже самые высокопоставленные преподаватели в школах типа Форсайта, помощники декана, к примеру, получали намного меньше. Деньги, о которых говорила Мередит, это все ее накопления.

– Не возьму, потому что не знаю, когда смогу отдать, – сказала Клер. – Что, если вообще не смогу отдать? Это разрушит нашу дружбу. А наша дружба мне куда дороже любой поездки, в том числе и в Венецию.

– Не уверена.

– О чем это ты?

– Ты меня беспокоишь, вот что. Вот уже два года практически не выходишь из дома. Ну, за исключением тех вечеров, что мы проводим вместе. И потом… только не обижайся, ладно? Одета ты черт знает как. Лично я вижу тебя только в свитерах да этих совершенно идиотских пижамах.

– Почему это мои пижамы идиотские?

– Да потому, что ты бродишь в них по дому целыми днями, не снимая.

– Это удобно. К тому же можно сэкономить на стирке.

– Ладно, как ты одеваешься, не самое главное. Я хотела сказать… Может, у меня нет мужа и детей и какого-нибудь суперкрутого и постоянного любовника, но мои отношения с мужчинами одним ужином в ресторане не ограничиваются.

– Для меня сейчас самое главное – это закончить диссертацию.

– Послушай, Клер. Ты знаешь, что я люблю тебя. И считаю просто замечательным, что ты так увлечена семнадцатым веком и размышлениями о том, какие тогда жили люди и как поступали. Что думали, что ели, какими вилками пользовались во время…

– Вот ты упомянула о вилках. Это очень занимательно. О вилках вне Италии в начале семнадцатого века и слыхом не слыхивали. Все приезжавшие в Венецию дивились этим предметам, им они казались странными и необычными.

– Ну вот видишь? Об этом я и говорю.

– О чем говоришь?

– Ты знаешь о вещах, которым исполнилось несколько сотен лет, но зачастую понятия не имеешь, какой сегодня день и какое число. Тебе просто необходимо вырваться наконец из дома и поехать в Венецию. Сама говорила, что твой консультант неоднократно подчеркивал: надо разузнать как можно больше об этой книге. Если не узнаешь, рискуешь потерять все, над чем работала столько лет.

Клер вздохнула. Конечно, Мередит, как всегда, права.

– Так отец этой девочки готов оплатить все? – спросила она.

– Абсолютно все, – кивнула Мередит.

В этот момент Клер поняла, как отчаянно хочется ей побывать в Венеции. Всего через неделю она может оказаться в салоне летящего туда самолета. А рядом будет сидеть какая-то девчонка. Ну и что с того? Только там она сможет выяснить, что понаписала эта профессорша из Кембриджа, мало того, целую неделю просидеть в Библиотеке Марчиана, знакомясь с документами, проводя сравнения и исследования. Неделя – не так уж и много, но все лучше, чем ничего. Она сможет сверить свои записи из разных источников с оригиналами документов, и, что самое главное, возможно, дневники Алессандры Россетти находятся там.

– Я ведь уже говорила тебе на днях, итальянские мужчины… – Мередит умолкла, услышав за дверью неуверенный мужской голос.

– Можно войти?

Мередит поднялась из-за стола, а в дверях появился Эдвард Фрай. Клер окинула его беглым оценивающим и одобрительным взглядом. Высокий, среднего телосложения, спортивный. Ему лет сорок пять, подумала она, а загорел, наверное, на поле для гольфа. И еще, когда улыбается, в уголках глаз появляются симпатичные морщинки. Одет он был просто – в джинсы и хлопковый спортивный свитер. Но самой примечательной деталью внешности был гипс на левой ноге, а также тросточка, на которую он опирался, и Клер вспомнила, почему вдруг понадобилась ее помощь. Должно быть, этот мужчина сделал нечто ужасное, раз привел в такую ярость бывшую жену. Ее удивляло, что Эдвард Фрай оказался столь приятным с виду человеком, и Клер поняла: решение принято окончательно и бесповоротно. Она согласна лететь в Венецию в качестве компаньонки его дочери.

Вот только не будет ли у нее проблем с девочкой?…

СИЛА

21 мая 1617 года

– Ну, давай еще раз, через всю комнату, – велела Ла Селестия.

Алессандра подобрала юбки и сделала неуверенный шаг в новеньких туфлях на высокой платформе, столь популярных у венецианских модниц.

– Да не дергай ты так юбки, это выглядит неестественно! Руки держи свободно, грациозно, вот так. – Ла Селестия показала, как именно. – Начни сначала.

Сначала? Алессандра устало вздохнула. Куртизанка оказалась настоящим тираном, даже в сравнении с синьором Лигорио, ее учителем латинского.

– Давай шевелись, – приказала Ла Селестия. – И всякий раз, когда готова сдаться, помни, что ждет тебя в монастыре.

Алессандра отбежала в дальний угол комнаты. Ла Селестия оказалась в другом, противоположном. Спальня у куртизанки была просторней, чем многие известные Алессандре салоны; раза в два больше по площади, чем самая большая комната в доме Россетти. Прошло вот уже три недели, как девушка переехала к ней в дом, но не уставала дивиться царившей тут роскоши. Настоящий дворец. Не было и дня, чтобы она не находила какой-нибудь новой детали, предмета искреннего удивления и восхищения. Потолки разрисованы облачками и ангелочками или же сценами из мифологии; полы искусно выложены мозаикой и покрыты роскошными коврами. Была здесь и camera d'oro – “золотая комната”, – стены которой покрывало сусальное золото, и днем, при солнечном свете, здесь все сияло и переливалось, точно в волшебном царстве. На стенах гобелены, зеркала в резных рамах и портреты хозяйки дома – Алессандра насчитала как минимум восемь. На верхнем этаже располагалась роскошная ванная комната, посреди на золоченых ножках стояла сама ванна огромных размеров, где куртизанка ежедневно совершала омовения, причем в воду щедро добавляли ароматические травы, а два раза в неделю ванну наполняли молоком.

Весь дом был озарен солнечным светом, живыми цветами, а по утрам по нему разносилось нежное пение дочерей Ла Селестии, Катерины и Елены, они брали уроки музыки. На крыше была устроена специальная площадка, и по ней гордо разгуливал павлин; в комнатах в золоченых клетках сидели зяблики, длиннохвостые попугаи и жаворонки, наполняя воздух заливистыми трелями. У любимой обезьянки Ла Селестии – звали ее Одомо – имелась своя собственная маленькая комнатка, где стояла кровать под балдахином и красивые стульчики с резными спинками. В доме было множество слуг, они возникали и исчезали, быстрые и бесшумные, как призраки, всегда готовые исполнить любое пожелание.

Если б Алессандра не знала, кто такая Ла Селестия, можно было подумать, что в этом дворце живет принцесса.

Алессандра вновь двинулась по комнате, стараясь копировать грациозную и плавную походку куртизанки. Ну почему она не знает, куда девать руки, не может найти им места, все время только о них и думает? Чем больше она старалась, тем хуже был результат. Руки болтались по бокам, точно плети. И еще это платье Ла Селестии, одно из тех, что вроде бы пришлось ей по размеру, но такое узкое, что в нем просто нечем было дышать. Она подняла руку, хотела почесать спину, на миг забыла о ногах и тут же споткнулась и растянулась на полу.

– Пресвятая Дева Мария! – укоризненно воскликнула Ла Селестия.

– Это все платье, – смущенно пробормотала Алессандра. – К чему было так туго затягивать? Прямо весь дух вышел вон!

– Да не дух я старалась выбить вон, а стянуть груди, чтобы не торчали, как вымя у коровы. И исправить плебейскую походку. Не много будет от тебя проку, если не научишься ходить, как подобает настоящей даме.

– Если у меня так много недостатков, даже грудь никуда не годится, что, черт возьми, я здесь делаю?

– Настоящими красавицами не рождаются, ими становятся. И нет на свете женщины, которая не стала бы краше от капельки румян или более модного наряда.

Алессандра потерла ноющую лодыжку. Капелька румян? Определенно в ее случае этого недостаточно. В комнате рядом со спальней Ла Селестии находилась гардеробная, битком забитая лосьонами, пудрами, маслами, притирками и прочими волшебными средствами, с назначением которых ей еще предстояло познакомиться.

Ла Селестия призвала служанок, и они под наблюдением госпожи начали колдовать над Алессандрой, да так успешно, что она с трудом узнала себя в зеркале. Несколько раз волосы ей густо смазывали особой вытяжкой из трав, от чего они высветлились и приобрели золотистый оттенок. Ее искупали в ванне с лепестками роз, потом отполировали и покрыли лаком ногти, выбрили ноги и подмышки, долго втирали в кожу и волосы ароматические масла, выщипали брови, придав им более эффектную форму. Словом, носились с ней как с писаной торбой, и результат превзошел все ожидания.

– Ну, готова повторить еще раз?

– Такое впечатление, будто вы хотите сделать из меня совсем другую женщину.

– Именно. Чтобы стать успешной куртизанкой, надо быть не просто женщиной. Надо стать богиней.

– И это все? – с сарказмом спросила Алессандра.

– Как по-твоему, мужчины считают меня просто одной из женщин?

– Нет, но вы… это вы. Вы Ла Селестия. Вы не такая, как все остальные женщины.

– А как, думаешь, я этого достигла? С помощью простого везения? Счастливого случая? Считаешь, я с самого рождения получила этот счастливый билет?

Куртизанка опустилась в одно из кресел возле мраморного камина и жестом подозвала к себе Алессандру. Та скинула неудобную обувь, подобрала юбки, подошла и уселась рядом.

– То, что я расскажу тебе, знают немногие, – начала Ла Селестия. – И повторять не хотелось бы. Ясно тебе?

– Да.

Алессандра уже давно поняла, что за ангельской внешностью Ла Селестии кроется расчетливый острый ум и стальная воля. И возражать ей было бы просто глупо.

– Вот и славно. – Ла Селестия улыбнулась, но теплоты в улыбке почти не было. – Родилась я в Тревизо, не в Венеции. И мамаша моя была проституткой. А отец – французским солдатом, кстати, на матери он так и не женился. А как мы жили… мерзко, можно сказать. На гроши, в грязи и нищете. И ничего подобного у нас не было.

Она жестом указала на роскошно обставленную комнату, многочисленные резные и позолоченные сундуки, огромную кровать под балдахином, застланную белоснежным шелковым бельем с золотой вышивкой.

– Мать моя была женщиной необразованной, а вот ума и хитрости ей было не занимать. Ко времени, когда мне исполнилось пять, она поняла, что у нее растет дочь-красавица, и использовала все доступные средства для подготовки меня к другой, богатой и роскошной жизни. Она проследила за тем, чтобы я научилась читать, играть на музыкальных инструментах, петь, чтобы манеры у меня были безупречные. Когда мне исполнилось четырнадцать, мы приехали в Венецию. С одной-единственной целью: начать строить мою карьеру куртизанки. Отец давно куда-то пропал, но мама сумела накопить денег на дорогу, жилье и пропитание, правда, хватало их всего на две недели. Только две недели! Если б ее план не сработал, мы бы оказались на улице. Нищие, жалкие и совершенно одинокие, потому как в этом городе никого не знали. Несмотря на то что денег было в обрез, комнату мы сняли в дорогой гостинице на Большом канале, неподалеку от Риальто. Поблизости от тех мест, где имели привычку собираться самые богатые и влиятельные в Венеции мужчины. И вот наутро после приезда мама ушла куда-то, пропала на несколько часов, а потом вернулась с голубым шелковым платьем. Такого красивого платья я еще в жизни не видела! Оказывается, она пошла и заложила где-то единственное свое украшение, чтоб купить мне этот наряд. Она помогла мне его надеть, расчесала и смазала ароматическими маслами волосы и велела встать у окна, выходящего на канал. Через некоторое время подплыла гондола. Остановилась прямо под окном. В ней сидел молодой красавец, разодетый как принц. – На губах Ла Селестии мелькнула улыбка. – Я даже помню, в чем он был. Роскошный красный камзол, на голове берет, и с него свисает длинное красное перо. “О блистательная красавица! Богиня! – воскликнул он. – Сердце мое пылает от любви к тебе! Такой ослепительной красоты я еще не видел! Откуда ты? Давно ли в этом городе? Наверное, спустилась с небес, потому что похожа на ангела, а не живую женщину! Поговори со мной, мой ангел! Если не можешь говорить, дай знак, и я навечно буду принадлежать тебе и только тебе, ибо твоя красота несравненна!” Ну и так далее, в том же духе. Людям вокруг стало любопытно, что же за красавицу он узрел. Неужели она действительно так хороша, что сразила этого молодца наповал? К окнам нашей гостиницы подплывало все больше гондол, и вскоре на меня смотрела целая толпа мужчин, самых разных. Они кричали, просили, чтоб я вышла на балкон показать себя, доставить им такую радость. Но я вместо этого отошла от окна и спросила маму, что же мне делать. И тут она меня удивила. Я увидела, как затряслись ее плечи, как покатились слезы по щекам. Она смеялась и плакала одновременно. Я спросила: “Мама, почему ты смеешься? Почему плачешь?”

И она ответила: “ Плачу от радости, потому что теперь точно знаю, все у нас будет хорошо, нам не придется бродить по улицам и нищенствовать. А смеюсь потому, что, вознося эти хвалы тебе, парень превратился просто в лирического поэта. Так разошелся, наговорил куда больше положенного на те деньги, что я ему заплатила”.

Глаза Алессандры удивленно расширились.

– Так она его наняла?…

Ла Селестия звонко расхохоталась.

– Видишь ли, моя мамочка предусмотрела все до мелочей. Не хотела рисковать. Как бы там ни было, но этот юный красавец приплывал еще раз, уже совершенно бесплатно. Впрочем, неважно, вскоре он стал одним из многих. Каждый день после этого все мужчины Венеции приезжали поглазеть на необыкновенную красотку, недавно появившуюся в городе. Но только поглазеть, ничего больше, поскольку, как я уже говорила, мама моя была женщиной умной и расчетливой. Играла на их любопытстве, как умелый музыкант – на струнах своего инструмента. Сегодня мужчины могли увидеть якобы случайно обнажившуюся ручку красавицы, назавтра – лодыжку, сверкнувшую из-под полы; волосы, волнами спадающие на спину, или мое лицо в профиль. Я была хорошенькой девушкой, отрицать не буду, а соединение тайны с разыгравшимся воображением этих мужчин дало необыкновенно мощный эффект. Вскоре по всей Венеции пошли слухи, что я – самая красивая девушка в городе. И еще – что я девственница, просто обреченная стать “честной куртизанкой”, и тут началось такое, что даже мама не переставала удивляться. Важные господа посылали своих слуг с подарками – просто завалили нас цветами, фруктами, драгоценностями, роскошными нарядами. Поэты слагали про меня сонеты, художники чуть ли не на коленях умоляли, чтобы я позволила написать им свой портрет. Однажды один из моих поклонников прочел целую поэму, где называл меня Ла Селестией. В ней он писал, что я прекрасна и недоступна, как небеса, и имя это так и прилипло ко мне. Отныне я уже не была девушкой по имени Фаустина Эмилиана Золта из маленького городка Тревизо, нет, звали меня только Ла Селестия. Даже мама начала называть меня так, потому как сразу смекнула, какие выгоды сулит это превращение из провинциальной простушки в богиню. Новое имя лишь прибавило мне таинственности, мужчины просто с ума сходили от страсти. Частенько прямо в гондолах под окнами разгорались драки. И вот когда все это безумие достигло своего апогея, мама начала вести торги. Она продавала мою девственность шесть раз. Просто удивительно, каких результатов можно достичь с помощью гуммиарабика, розовой воды и овечьей крови. А самое главное, с помощью слепой веры глупых мужчин.

Глаза куртизанки сверкали иронией, когда она взглянула на Алессандру из-под густых длинных ресниц.

– Смысл всего этого рассказа сводится к следующему. Для того чтобы стать воистину великой куртизанкой, главное – это не красота, обаяние и даже не сексуальность. Главное – это желание и фантазия. Если мужчине нужно просто удовлетворить похоть, его может устроить любая уличная проститутка. Можно задаться вопросом: почему мужчина, презрительно швыряющий несколько сольдо дешевой шлюхе из таверны, готов осыпать меня роскошными драгоценностями? Чего в действительности хочет мужчина – и очень редко находит, – так это женщину, которая сможет полностью завладеть его сердцем, мыслями и душой. И, что не менее важно, женщину, которая льстит его тщеславию. Статус мужчины, сумевшего завоевать женщину, что была предметом вожделения других мужчин, сразу неизмеримо возрастает в глазах многих.

– Но разве мне по силам такая задача?

– Я тебе помогу. Как в свое время мама помогла мне. Знаешь, до сегодняшнего дня я избегала часто появляться на публике – это помогало сохранить иллюзию моей божественности и недоступности. Но теперь надо подумать, как лучше представить тебя.

– Тоже собираетесь выставить меня у окна?

– Нет. Мы попробуем что-нибудь новенькое. Неожиданное и необычное. А пока что тебе надо учиться и учиться.

Потайная комната для подглядывания была придумана и украшена так же искусно, как сундучки, в которых хранила свои драгоценности Ла Селестия. Вся от стен до потолка обита красным шелком и надежно замаскирована – практически то был небольшой альков между спальней великой куртизанки и холлом. Алессандра приникла к глазку и увидела спальню, где Ла Селестия должна была вскоре принять своего любовника. Картина, представшая перед ней, призывала к соблазну. В дальних углах были расставлены слабо мерцающие свечи, единственным другим источником света был камин, в котором играло пламя. Оно отбрасывало манящие тени на пушистый ковер перед камином, где стоял маленький столик. На нем ваза с фруктами, графин с вином и два высоких бокала. А роскошная широкая, соблазнительная кровать Ла Селестии тонула в полумраке, и на шелковом белье игриво переливались и танцевали розоватые отблески пламени.

– Тебе нравилось предаваться любовным утехам с синьором Либерти? – чуть раньше тем же днем спросила Алессандру Ла Селестия.

– Ну, не знаю, наверное, – неуверенно и смущенно ответила девушка. И тут же устыдилась. Если уж решила стать куртизанкой, смущение следует преодолеть, – Не так уж и ужасно.

Ла Селестия расхохоталась.

– Не так ужасно? Да, такой ответ не слишком обнадеживает. Однако, подозреваю, он близок к правде. Любовные игры с Лоренцо… были лишены вдохновения.

– Так вы и Лоренцо… – изумилась Алессандра.

– Я очень популярна в этом городе, – с лукавой улыбкой ответила Ла Селестия и пожала плечами. – Проблема в том, что тебе уже восемнадцать, слишком стара, чтоб сойти за девственницу. Да и я, наверное, не одна, кто знает о ваших с ним отношениях. И преувеличивать твою непорочность не стоит, все равно никто не поверит. Так что выход один – постоянно совершенствовать искусство любви. И поскольку я уверена, что ничему выдающемуся Лоренцо научить тебя не смог, то займусь этим сама.

– А вы у кого учились? У других куртизанок?

– Мама показала мне несколько штучек, ну а в остальном… всему училась сама. И как видишь, весьма преуспела в своей профессии. Я наделена природной жаждой любви, которую не так-то просто удовлетворить. Кстати, для куртизанки это качество вовсе не обязательно, просто оно делает жизнь приятнее. – Она испытующе взглянула на Алессандру. – Ты когда-нибудь испытывала удовольствие с Лоренцо?

– Иногда. Не всегда.

– Что ж, неудивительно. Не думаю, что он слишком заботился о том, чтобы доставить женщине удовольствие. К счастью, не все мужчины таковы. Как раз сегодня вечером я встречаюсь с нынешним своим фаворитом. Он молод, полон сил и совершенно потрясающий в постели… сама увидишь.

– Сама увижу?

На лице Алессандры отразилось такое смятение, даже ужас, что Ла Селестия не выдержала и расхохоталась.

– Да нет, с нами в спальне тебя не будет, – сказала она и отвела девушку в замаскированный альков для наблюдений. – Он не узнает, что ты здесь, – обещала куртизанка. – Сегодня вечером будешь сидеть здесь, наблюдать и учиться.

Алессандра разгладила ночную рубашку на бедрах и опустилась на колени на обитую бархатом скамеечку, что стояла под глазком. Сегодня на все ее расспросы, что такого она еще может узнать помимо того, чем она занималась с Лоренцо, Ла Селестия загадочно улыбнулась и ответила:

– То, что увидишь сегодня, покажется тебе необычным. Но ты должна знать, что и такое возможно. В любовных утехах возможно все, лишь бы доставить человеку удовольствие. И твоя жизнь куртизанки будет полна радостей и удовольствий, надо только захотеть.

И вот в спальню вошли Ла Селестия и ее любовник, оба в длинных халатах, наверное, только что из ванной. Они не произносили ни слова, просто стояли друг перед другом на ковре у камина. Потом Ла Селестия подняла на него глаза, нежно улыбнулась, и мужчина протянул руки и сбросил с нее халат на пол.

Обнаженной куртизанка казалась еще прекрасней, чем в одеждах. Заостренные на концах соски – точно бутоны роз, волны темных волос, спадающих на плечи, да маленький черный треугольник меж бедер – вот и все краски, которыми было расцвечено ее мраморно-белое тело. И все формы столь соблазнительны: полные высокие груди, нежный изгиб живота, а ягодицы такие круглые и упругие, что сравнить их можно было с двумя аккуратными половинками разрезанного пополам шара. Неудивительно, что мужчины так стремились обладать этим прекрасным телом.

Ее любовник – Ла Селестия называла его Габриэль – был на голову выше куртизанки, он наклонился поцеловать ее, и густые золотистые кудри упали ему на плечи. Ла Селестия развязала пояс его халата, потом скинула с плеч, и он тоже упал на пол. Алессандра тихо ахнула от восхищения. Она никогда не видела мужчин со столь совершенным телом, ну разве что на картинах, изображающих Адониса или Геркулеса. Если Ла Селестия сплошь состояла из плавно изогнутых и округлых линий, то тело Габриэля было очерчено твердо и четко, видна была каждая мышца. Впалый живот, длинные стройные ноги, широкая грудь. А золотистый цвет кожи так приятно контрастировал с ослепительной белизной Л а Селестии.

Но вот любовники отступили на полшага, и Алессандра увидела, что Габриэль уже возбудился. И от внимания Ла Селестии это тоже не укрылось. Она наклонилась и начала поглаживать его член, который показался Алессандре просто огромным. Затем куртизанка опустилась на колени перед любовником.

Что это она делает? Алессандра недоумевала. На секунду ей показалось, что Ла Селестия покосилась в сторону глазка и подмигнула ей с самым заговорщицким видом. А потом вдруг взяла пенис Габриэля в рот. Алессандра просто глазам своим не верила. Она никогда не проделывала таких штучек с Лоренцо, она вообще не знала, что любовники могут заниматься подобным. Но действия куртизанки, похоже, ничуть не удивили Габриэля, и еще было ясно, что он испытывает истинное наслаждение. Он бережно опустил ладони на голову Ла Селестии, а та продолжала ласкать его языком, губами и руками. Габриэль запрокинул голову и зажмурился от удовольствия.

Наконец Ла Селестия подняла на него глаза, а затем встала. Габриэль провел рукой по ее округлостям, затем наклонился и начал целовать груди, покусывая соски. А потом тоже опустился на колени, и вот уже во второй раз Алессандра изумилась, наблюдая за тем, как он зарылся головой между ее ног.

Реакция на эти ласки была у Ла Селестии еще более бурной, чем у любовника. Она застонала от наслаждения, опустила руки ему на голову и нежно теребила кудри, а его руки ласкали все ее тело, двигались непрестанно, пальцы страстно сдавливали пышные груди, пробегали по губам. Потом Габриэль рывком приподнял куртизанку за бедра и уткнулся лицом в самое сокровенное ее местечко. Ла Селестия снова застонала, на этот раз громче. Тогда любовник обнял ее за спину одной рукой, другой ухватил за ягодицы и заставил лечь перед ним, продолжая целовать и лизать самые чувствительные местечки. Куртизанка извивалась на полу, ноги согнуты в коленях, спина выгнута, обе руки вцепились Габриэлю в волосы, прижимая, вдавливая в себя его голову. И этот необычный поцелуй все длился и длился. При этом она хриплым голосом выкрикивала непристойности. Если б Алессандра не видела всей этой сцены с самого начала, ей бы наверняка показалось, что Ла Селестия страдает от невыносимой боли, потому как крики ее становились все громче и пронзительней. И вот с последним продолжительным стоном куртизанка вдруг села, вновь прижала голову любовника к укромному местечку и начала раскачиваться из стороны в сторону, словно ее били конвульсии, а затем неподвижно растянулась на ковре.

С Лоренцо Алессандра никогда не проделывала ничего подобного, это уж точно. Экстаз, в котором пребывала Ла Селестия, почти пугал своей мощью и в то же время вызывал зависть и желание испытать то же самое. Увиденное произвело на Алессандру куда более сильное впечатление, нежели она ожидала; краска бросилась в лицо, дыхание участилось, где-то внутри, в самом низу живота разливалась приятная теплота.

Какое-то время любовники сидели, откинувшись на подушки, смотрели друг на друга и удовлетворенно улыбались. Стало быть, Габриэлю нравилось то, что он делал. Но вот что именно?… Через некоторое время он поднялся, подошел к куртизанке, наклонился, подхватил ее на руки. Продолжение следует, догадалась Алессандра, видя, как он несет любовницу к постели. Габриэль усадил ее на самый край, лицом к себе. По высоте кровать оказалась в самый раз для таких игрищ. Он ухватил Ла Селестию за лодыжки, поднял вверх ее ноги, и она откинулась на спину. Затем закинула ноги ему на плечи и смотрела прямо в лицо любовнику с невыразимым бесстыдством и восхищением. Он рывком придвинул ее к себе, вошел в нее, и полные страсти игры продолжились.

Весь этот урок длился более часа. Прежде Алессандра и представить себе не могла, что любовью можно заниматься так долго и с таким разнообразием. Впервые за время пребывания у Ла Селестии она с нетерпением и сладким замиранием сердца ждала, когда же приступит к непосредственным своим обязанностям.

ЛЮБОВНИКИ

7 июня 1617 года

Алессандра наклонилась и заглянула в щелочку в двери, что отделяла “золотую комнату” от залы, где собрались гости Ла Селестии. Они сидели за огромным банкетным столом, им подали последнюю перемену блюд. Все гости без исключения были мужчины, все значительно старше Алессандры, все до одного, судя по виду, богатые и влиятельные люди. Двое пришли в алых тогах – это означало их принадлежность к сенату; один явился в церковном облачении, был, очевидно, прелатом. Остальные были одеты по самой последней аристократической моде, в нарядах из самых прекрасных тканей, которые только можно купить за деньги. Ни один из присутствующих не блистал красотой, но, как с облегчением заметила Алессандра, и особым уродством тоже не отличался.

Алессандра отшатнулась – в комнату вошла Ла Селестия и затворила за собой дверь.

– Ну, готова? – спросила куртизанка.

– Думаю, да.

– Что-то не слышу энтузиазма в голосе.

– До сих пор терзаюсь сомнениями, – честно призналась Алессандра. – С одной стороны, никак не могу поверить, что ты уговорила меня на такое. С другой – знаю, что ты права. Это для меня единственный и лучший выход.

– Конечно права. Первое впечатление – самое важное. Чтобы добиться успеха и уважения, ты должна их просто сразить. Выглядеть особенно, необыкновенно, чтобы тебя сочли привлекательной. Так оно и будет, о тебе заговорит весь город, уж поверь.

– В данный момент я предпочла бы стоять у окна.

– Не говори глупостей. Ты должна очаровать их, сразить наповал, всех до единого!

Ла Селестия подвела ее к столу в центре комнаты. На нем стояло огромное серебряное блюдо, прикрытое выпуклой крышкой.

– Элвайз! – крикнула куртизанка, и тут же перед ней возник слуга, высокий и крепкий темнокожий мужчина.

Он хлопнул в ладоши – и рядом с ним, точно по волшебству, возникли еще трое слуг. Вместе они подняли тяжелую крышку с блюда. Внутри лежала гигантская раковина, сделанная из папье-маше и покрытая сусальным золотом – достаточно большая, чтобы в ней могла уместиться Алессандра.

– Давай сюда накидку, Элвайз поможет тебе забраться! – скомандовала Ла Селестия.

Алессандра была рада, что теперь ночь и освещение в комнате совсем не яркое. Под накидкой на ней не было практически ничего, если не считать украшений. Шею, запястья и лодыжки обвивали нити жемчуга, в волосы были вплетены тонкие золотые и серебряные ленточки. Сами волосы золотистыми волнами спадали на плечи и спину, до талии. Прозрачная туника доходила до середины бедер и не скрывала частей тела – опустив глаза, Алессандра видела свои позолоченные соски, треугольник золотой парчи прикрывал причинное место. Для пущего эффекта кожа ее была присыпана смесью золотой пудры и сахара, и все тело сверкало и переливалось, точно сделанное из чистого золота.

– Выглядишь просто потрясающе, – заметила Ла Селестия, поправляя волосы Алессандры, затем с помощью слуги помогла ей забраться в раковину. – Великолепно! Точно сама Венера, вышедшая из моря. И не забывай, надо улыбаться, но сдержанно. Ты должна казаться недоступной и в то же время – не слишком недоступной, поняла?

Куртизанка кивнула слугам, те накрыли блюдо огромной крышкой, и Алессандра оказалась словно внутри гигантского серебряного яйца.

Блюдо с раковиной придумали для создания эффектного появления, но до чего же в нем было неудобно! Алессандра поняла это, как только четверо слуг подняли блюдо и понесли в обеденный зал. Одно утешение – пробыть здесь ей предстояло недолго, до стола ее донесли за несколько минут. Сидя в своей серебряной темнице, она слышала болтовню гостей, затем раздался звонкий голосок Ла Селестии.

– Внимание, господа! Сейчас я раскрою вам причину, по которой все мы собрались здесь…

Болтовня вмиг стихла. От волнения сердце Алессандры билось как бешеное, казалось, каждый его удар эхом отдается под куполом крышки. Как же не волноваться – ведь через секунду она должна предстать обнаженной перед целой толпой мужчин. Она была испугана и смущена одновременно. “Ты не должна думать об этом, – сказала Ла Селестия, когда Алессандра призналась ей в своих страхах. – У тебя нет причин стыдиться или стесняться. Ты станешь красивейшей из женщин, таких им еще не доводилось видеть. В красоте власть и сила, не забывай об этом. Пока не разбогатеешь, красота будет единственным твоим достоянием и оружием. Если сумеешь правильно воспользоваться ею, проживешь жизнь счастливую и безбедную. Если не сумеешь, единственное, на что сможешь положиться, – это на милость судьбы”.

Алессандра ощутила легкий толчок – это слуги поставили блюдо на стол. Гости молча ждали, когда заговорит хозяйка дома.

– Господа, позвольте представить вам…

Слуги медленно приподняли крышку.

– Ла Сирена! – воскликнула знаменитая куртизанка, и эти ее слова послужили командой.

Слуги сняли крышку с блюда.

Поначалу в комнате царило молчание, Алессандре показалось, что длилось оно вечность. Она смотрела на стол, на сидевших по обе стороны от него мужчин, те, в свою очередь, смотрели на нее, словно не понимая, что видят. Она покосилась на Ла Селестию, та дала знак Элвайзу. Слуга протянул Алессандре руку и помог подняться. И только когда она встала во весь рост, до присутствующих наконец дошло, что перед ними живая женщина ослепительной красоты. Раздался дружный вздох восхищения, затем гости разразились аплодисментами.

– Ну, ты хоть хорошо их разглядела? – спросила Ла Селестия.

– Нет, слишком нервничала, – призналась Алессандра.

Они вернулись в “золотую комнату”; в зале трио музыкантов наигрывало какую-то красивую мелодию, мужчины, разбившись на группы, потягивали вино и обсуждали только что увиденное.

– Так много лиц… и все словно в тумане, сливались в одно.

– Рада сообщить тебе, что в их случае все было наоборот. – Ла Селестия окинула Алессандру одобрительным взглядом. – Не думаю, что кто-то из них забудет момент, когда ты поднялась из раковины. Незабываемое зрелище! Да все они дара речи лишились, факт по-своему удивительный. Ни одного из этих мужчин нельзя заставить замолчать добровольно. Ты имела оглушительный успех. За тобой выстроилась настоящая очередь, теперь тебе выбирать. – Она подтолкнула Алессандру к приоткрытой двери. – Ну, смотри и решай, кого осчастливить первым.

– Трудно сказать…

– Тогда выбери троих, а потом вместе решим, кто станет первым твоим любовником.

– Целых трех?… – Алессандра медленно оглядывала всех мужчин по очереди. – Ну, начать с того, что не священник, это уж определенно.

– Понимаю твои мотивы, но со временем до тебя дойдет, как это важно – обзавестись любовником из высших слоев духовенства. Потому как каждой куртизанке, рано или поздно, понадобится защита тех, кто может бросить тень на ее нравственный облик.

– А-а. Понимаю…

– Я бы рекомендовала тебе Дарио Контарини. Вот тот, в сенаторской тоге. И Себастьяна Вальера, стоит под моим портретом. Оба из прекрасных семей, богаты, щедры, хороши в постели. Что же касается третьего… Как тебе нравится вон тот господин, рядом с епископом?

– Брюнет?

– Да. Очень интересный мужчина. Подозреваю, он куда богаче, чем хочет казаться. Что весьма необычно для Венеции – здесь всякий делает вид, что богаче, чем есть на самом деле. И еще он очень амбициозен. Ходят слухи, что скоро станет герцогом. Я заметила, как он на тебя смотрел. Умею распознать на лице мужчины желание, даже если он тщательно это скрывает. Это веский довод в его пользу.

Алессандра еще внимательней присмотрелась к брюнету, отметила четко очерченный тяжеловатый подбородок, мощную шею, чувственный рот. Но главным украшением лица были глаза: в них сквозила ирония и некоторая отстраненность, что придавало взгляду таинственность и особый шарм. Однако от внимания его, судя по всему, мало что ускользало. И еще от него веяло силой и уверенностью в себе. Алессандра почувствовала: такой человек может очаровывать и угрожать с равной легкостью.

– Да, есть в нем что-то…

– Согласна. Он привлекателен, верно?

– Да.

– Тогда вперед. Я вас познакомлю.

Алессандра, накинув на плечи накидку, последовала за куртизанкой. При их приближении епископ и его собеседник дружно обернулись.

– Ла Сирена, – нежно произнесла хозяйка дома и взяла Алессандру за руку, – позволь представить тебе Альфонсо де ла Куэва, маркиза Бедмара, посла Испании в Венеции.

ГЛАВА 5

– На Холлис сверните влево, – сказала Клер таксисту, которого она вызвала из аэропорта.

Она рассеянно наблюдала за пролетающими за окнами, освещенными солнцем улицами городка и размышляла, о чем будет говорить с четырнадцатилетней девочкой. Уж определенно, родителей Гвендолин обсуждать они не будут. Бедняжка… Клер живо представила себе тихую худенькую девочку с грустными глазами. Как Эдвард Фрай описывал свою дочурку? Добрая, милая, немного застенчивая, что-то в этом роде.

Машина остановилась перед спальным корпусом общежития школы Форсайта, известным под названием Честерфилд-Хаус. Полагая, что с Гвен они должны встретиться внутри, Клер почти не обратила внимания на девочку, сидевшую на низкой каменной стене и смотревшую на улицу. Затем она пригляделась и с нарастающим неудовольствием заметила чемодан на тротуаре, прямо под болтающейся ногой девочки, и огромный рюкзак, прислоненный к стене. Из чего можно было сделать вывод, что перед ней – не кто иная, как Гвендолин Фрай собственной персоной.

Совершенно нормальная? Надо было заставить Мередит подробней объяснить, что она имела в виду. Клер не слишком часто доводилось встречаться с учениками школы Форсайта, но она была уверена, что большинство из них выглядят все же иначе. Длинные, до талии, волосы девочки были выкрашены в цвет, которого в природе не встречается вовсе. Бургундский, с оттенком свекольно-пурпурного, лишь участки у корней выдавали истинный окрас, довольно приятный, светло-рыжеватый. Зеленые глаза были густо обведены черным карандашом, ресницы намазаны тушью, отчего она напоминала то ли енота, то ли вульгарную кинодиву с афиши. Рот маленький, с пухлыми губками, и Клер сразу поняла: этот ротик имеет неприятную тенденцию открываться часто и болтать без умолку. Левую бровь украшал пирсинг – маленькое серебряное колечко; схожее украшение, только в виде большого обруча, торчало из пупка, выступавшего из обтягивающих джинсов с сильно заниженной талией. А блузка – почти прозрачное сооружение из шифона в розово-красный цветочек – была собрана под грудью и дальше расходилась на две половинки, открывая весь живот.

Слишком уж сексуальный прикид для четырнадцатилетней девчонки, если, конечно, можно считать его сексуальным. И на Гвендолин Фрай он выглядел просто чудовищно, точно она напялила на себя чьи-то чужие шмотки. Ну, прежде всего, он был ей просто маловат. А бестелесным созданием ее вряд ли можно было назвать, в вырезе цветастой блузки торчали большие груди. Пышней, чем у самой Клер.

– Ты Гвендолин Фрай?

– Ага.

В подкрашенных глазах мелькнуло презрение. Они словно говорили: “А кто еще, как думаешь, может сидеть здесь и ждать?”

– Привет. Я Клер.

– Угу.

Ни тебе “здрасте”, ни “очень рада познакомиться”. Манеры у девушки явно хромали. Но Клер, едва увидев Гвендолин Фрай на заборе, уже успела внутренне к этому подготовиться.

– Где миссис Рэндольф? – спросила она.

Начальница общежития должна была встретить ее здесь с бумагами, которые следовало подписать. В них говорилось о том, что на ближайшую неделю Гвендолин официально передается под надзор Клер.

Какое-то непонятное движение головой. Очевидно, оно означало “внутри”. Гвен сползла с каменной стены, привычным жестом ухватилась за пояс джинсов обеими руками и резким рывком подтянула их. Она оказалась выше Клер на дюйм или два, и Клер почему-то подумала, что это нечестно, несправедливо. Она ожидала увидеть девочку – нет, если точней, совсем еще ребенка, – а вместо этого компаньонкой ее должна была стать какая-то невоспитанная акселератка. И тот факт, что Гвендолин Фрай казалась неуклюжей и, несмотря на вызывающий прикид и макияж, даже застенчивой, ничуть не влияло на самое первое негативное впечатление. Хотя, конечно, это не слишком красиво – испытывать чуть ли не ненависть к существу, которое значительно моложе тебя, разве не так? Совсем некрасиво, нехотя призналась сама себе Клер и тут же поняла, что ничего поделать с собой не может.

Клер постучала в дверь общежития, обернулась, взглянула на девчонку. Прежде у нее создалось впечатление, что Гвен хотела поехать в Европу с отцом и мачехой, теперь она была далеко не уверена в этом. Эта девочка-переросток совсем не походила на ребенка, мечтающего совершить трансатлантическое путешествие. Нет, скорей она напоминала ребенка, которого спешно отправляют к дальним родственникам, потому как атмосфера в родном доме для нее неподходящая. Что, как догадывалась Клер, недалеко от истины. На секунду она почувствовала даже нечто отдаленно напоминающее сочувствие. А затем вдруг вспомнила, какое необычное событие предопределило их встречу. Ведь мать Гвендолин стреляла в ее отца. Почему? Почему именно на поле для гольфа в Бэк-Бей? Почему именно у одиннадцатой лунки?…

Клер вдруг ощутила неприятное, почти тошнотворное чувство страха. Страх угнездился где-то глубоко в животе и не покидал. Вряд ли она избавится от него до тех пор, пока не вернет дочь отцу.

С тихим мелодичным звоном загорелся знак “пристегните ремни”, и двигатели самолета взревели. Клер выглянула из иллюминатора, на взлетной полосе и поле за ней залегли длинные вечерние тени. В салоне рассаживались пассажиры, по проходам сновали стюардессы, следили затем, чтобы все пристегнулись, проверяли, надежно ли уложен багаж.

– Я не собиралась красть, – в пятый раз, наверное, пробурчала Гвен.

– Но ведь ты уже выходила из магазина, – тоже в пятый раз заметила ей Клер.

– Я как раз собиралась за них заплатить.

В ожидании посадки они заглянули в бутик при аэропорте, и Клер вдруг с ужасом заметила, как Гвендолин сунула в рюкзак пару серебряных сережек.

– В следующий раз, когда будешь в магазине, – сказала Клер, – советую держать все покупки в руке или в корзине и в конце, у кассы, выложить их на прилавок.

Произнесла она все это более нравоучительным тоном, нежели намеревалась. Вздохнув, она попыталась сменить тон; похоже, Гвен все больше заводилась от ощущения несправедливости и непонимания.

– Ладно, чтобы закончить с этим неприятным разговором раз и навсегда, – сказала Клер, – я готова принять твою версию о том, что ты просто забыла, что положила сережки в рюкзак. Но если б я позволила тебе выйти за дверь, тебя бы сразу задержали и мы опоздали бы на самолет, а я никак не могла этого допустить. Ну что, забыли, проехали?

Гвен не ответила, но надулась и сердито сопела, и настроение Клер от этого не улучшилось. “Вот почему я предпочитаю жить одна”, – подумала вдруг Клер. Чувства и переживания других людей порой бывают просто невыносимы.

Она развернулась в кресле и оглядела салон, вернее вторую его часть, через раздернутые шторы. Самолет был полон лишь наполовину. Они с Гвен летели в бизнес-классе, место Клер у окна справа, у Гвен – возле прохода. Черные кожаные кресла с высокими спинками стояли здесь свободно в несколько рядов. Они откидывались и превращались в шезлонги, а на полу были удобные приступки для ног. Совершенно очевидно, что Эдвард Фрай человек не бедный. Два билета первого класса до Италии, приобретенные за неделю до вылета? Должно быть, они стоили целое состояние.

Подошла стюардесса, наклонилась над Гвен.

– Всю электронику, пожалуйста, выключите и уберите. Пользоваться можно только после взлета, – с улыбкой произнесла она и выразительно покосилась на Клер.

Взглядом и улыбкой она сразу определила для себя статус Клер – нечто вроде мамаши/мачехи/тетушки-опекунши. И еще словно давала понять, что Клер слишком стара, чтобы пользоваться всеми этими электронными игрушками. Гвен сняла наушники, выключила плеер, затем нагнулась, достала рюкзак и стала рыться в нем с озабоченным видом человека, который ищет спасение от скуки на ближайшие восемь часов полета.

Клер достала из сумочки авторучку и книги, которые захватила с собой, и остановила выбор на “Истории борьбы с реформацией” Мармонта. Что ж, она может почитать, выписать кое-что для себя полезное. Пошевелила пальцами ног и решила, что можно снять туфли. Почитает немного, а потом попробует подремать. Вряд ли девчонка доставит неприятности в самолете.

ИМПЕРАТОР

15 сентября 1617 года

Мясо было жесткое, а вино – венецианцы называли его “малмси” – слишком сладкое на вкус Бедмара. Он в одиночестве обедал в личных своих апартаментах в посольстве Испании. Он ведь посол, черт побери, так почему его должны кормить той же дрянью, что и целый легион слуг внизу? Самое время поменять старого кастильца, с которым он прибыл из Мадрида, на хорошего шеф-повара, сведущего в местной кухне, хотя, конечно, изобретательность венецианцев во всех сферах жизни поистине не знает границ. Неделю назад он был на банкете в Ка-Барбариджо, где все блюда подавали позолоченными – фрукты, фазан, даже хлеб были покрыты тончайшим слоем сусального золота. Наверное, единственная вещь, которую венецианцы любят больше денег, – это пускать их на ветер. И пусть блюда показались ему странными, все равно они были куда вкусней теперешней его трапезы.

Он отодвинул поднос и вытянул ноги к камину. На полу возле него блаженно растянулся огромный волкодав, отблески огня танцевали на его медно-рыжей шкуре. Вид собаки всегда действовал на посла успокаивающе, он закрыл глаза.

Его апартаменты, находившиеся на самом верхнем этаже посольства, были единственным местом, где он мог найти мир и покой. Днем и ночью посольство просто кишело испанцами всех мастей, и каждый требовал у него внимания, защиты, помощи, покровительства. Иногда ему казалось, это самое оживленное место в Венеции – приемные и холлы полны людей, они или слоняются в одиночестве, или собираются в группы и перешептываются о чем-то, ждут аудиенции. Даже служа командиром полка Филиппа III, Бедмар не был так занят. Он специально снял виллу в сельской местности, чтобы ускользать туда время от времени, но толпы страждущих следовали за ним. И Бедмар поклялся, что когда станет наместником, то первым делом распорядится, чтобы в этот дворец никого не пускали.

Наместник Венеции. Приятные слова, и почти всегда они приносили ему глубокое удовлетворение. Венеция была единственной крупной частью Италии, не попавшей под господство Испании, и должна стать главной жемчужиной в ее короне. Ни один другой город не мог похвастаться богатствами, которыми обладала Венеция. И когда он станет здесь наместником, большая часть этого богатства перейдет к нему, а король, безусловно, сделает его герцогом.

Завоевание Венеции станет последним шагом в осуществлении мечты всей его жизни: восстановить загубленную репутацию семьи, вернуть ей прежнее высокое положение в обществе. На протяжении почти тридцати лет он исправлял урон, нанесенный фамилии ла Куэва его отцом, стремился вернуть утраченные богатства и земли. Годы ушли на то, чтобы занять достойное место при дворе, и вот теперь он всего в каком-то шаге от осуществления мечты, от получения всего, чего так страстно желал. Нет, поправил себя Бедмар, всего того, что принадлежит ему по праву. Но сегодня он с особой остротой ощутил опасность и непредсказуемость плана, который они задумали с герцогом Оссуна.

Если не получится раздобыть достаточно денег для армии и его людей, план этот может оказаться под угрозой. Французские корсары крайне неуступчивы в переговорах, и еще надо бы нанять несколько сотен новобранцев. Вот уже несколько дней он боролся с желанием написать королю и теперь понимал: откладывать больше нельзя. Но как и с чего начать? Прямая просьба тут не пройдет. Даже если король ответит благосклонно, его министр, герцог Лерма, обладает достаточной властью и влиянием на короля и сделает все, чтобы тот отказал Бедмару. Вражда и соперничество между этими людьми длились годы. Но можно составить письмо таким образом, чтобы король почувствовал насущную необходимость действовать, причем незамедлительно. Так, чтобы Лерма не осмелился открыто возразить королю. И тогда он получит все необходимое.

Бедмар поднялся и подошел к столу. Порывы ветра сотрясали оконные рамы, принося с собой запах затхлой воды каналов. Осень, а там и зима не за горами. Бедмар ощутил легкий приступ тошноты – от отвращения. Этот город, окруженный болотами, прорезанный бесчисленными каналами и протоками, гниет на корню. Даже величественные дворцы и площади источали дух разложения. Он словно навеки угнездился в каменных фундаментах и кирпичных стенах, пропитал собой филигранную лепнину, мрамор, мозаичные полы и роскошно обставленные, изукрашенные золотом комнаты. Уже не в первый раз Бедмар задавал себе вопрос: что двигало людьми, решившими возвести все это великолепие на болотах? Неужели это было сделано ради самой красоты как таковой? Он никогда не встречал людей, настолько озабоченных своим внешним видом, поверхностным лоском и блеском, а не внутренним содержанием.

“Весь этот город посвящен Венере”, – написал он королю вскоре после прибытия в посольство. Даже теперь, спустя годы, Бедмар не смог бы с уверенностью сказать, чем были продиктованы эти слова – презрением или восхищением. Разве это возможно, чтобы какая-то вещь притягивала и отталкивала одновременно?

Едва успел Бедмар занять свой пост в Венеции, как ощутил прежде неведомое чувство какой-то странной неуверенности в себе. Временами казалось, что он даже выглядит иначе, и маркиз с удивлением всматривался в знакомое лицо в зеркале. Вроде бы ничего в нем не изменилось, но он чувствовал себя другим человеком. Ведь долгие годы он был солдатом, за десятилетия привык к жесткой дисциплине и самоограничению, и вдруг в нем на удивление быстро проснулся аппетит к чисто венецианским эпикурейским удовольствиям – к еде, женщинам и всем прочим ловушкам и приманкам богатой жизни, от тончайших дорогих тканей до роскошной мебели. Сам он ни за что бы не признался в этом даже самому себе, но в Венеции он почему-то постоянно испытывал беспокойство. И продиктовано оно было пониманием того, что и сам он подвержен тем же слабостям, что некогда погубили его отца и опозорили фамилию.

Этот город постепенно завладевал им, он не мог отрицать этого факта. Ночами, видя на воде отблески фонарей гондол, слыша звуки музыки или низкий зазывный смех какой-то куртизанки, он вдруг ощущал лихорадочное волнение. Ему страстно хотелось вдохнуть мускусный аромат духов продажной женщины, ощутить пальцами шелковистую ее кожу, увидеть пару полузакрытых от страстного желания глаз, почувствовать, как губы, напоминающие бутон розы, нашептывают нежные непристойности ему на ухо. Да, что касается этих удовольствий и развлечений, Венеция явно превосходила любой другой из известных ему городов. И яркий пример тому – новая звезда среди куртизанок, Ла Сирена. “Венеция покрывает еду и своих женщин позолотой”, – подумал Бедмар и иронично хмыкнул при этой мысли. Впервые увидев ее, он даже отказывался верить, что женщина эта настоящая. Он принял ее за позолоченную скульптуру, изображавшую некую богиню с совершенными формами. И вот теперь, этой ночью, он буквально грезил о встрече с Ла Сиреной.

Ночная Венеция – явление само по себе уникальное. Странное водное царство, призрачное и прекрасное одновременно, где правил не Посейдон, а Морфей, бог снов и сладострастных мечтаний. Ибо только Морфею было под силу с заходом солнца превратить город в блистательный нереальный мир, место, где отсветы фонарей создавали иллюзию волшебной, неповторимой игры воды и света, где усыпанные драгоценностями красотки в бесшумно скользящих лодках бесстыдно обнажали груди, где из погруженных во тьму окон доносились страстные стоны и вскрики. Лишь в холодных проблесках рассвета возвращался здравый взгляд на вещи, и истина становилась очевидна: настоящая Венеция скорее не соблазнительница, а некий вечный Нарцисс, отражающийся в тысяче водных зеркал, и надменная ее божественность становится все более уязвима, ибо правит ею тщеславие, ничто больше. По утрам чары рассеивались, Бедмар снова становился самим собой и по-прежнему был полон решимости преследовать главную цель. Стать наместником короля в Венеции – вот достойное завершение его полной побед карьеры. И тогда никто не осмелится тронуть его, даже такие заклятые враги, как Оссуна или Лерма.

Подойдя к столу, посол выдвинул узкий изящный ящик и достал перья, чернила и бумагу. В другом ящике он нашел медный ключик, которым открыл небольшую лакированную шкатулку в дамасском стиле, расписанную изящными арабесками в красных, синих и зеленых тонах. В шкатулке хранился всего лишь один предмет – книга без названия, которую он достал и выложил на стол.

Эта книга в сафьяновом переплете была раритетом, на свете таких существовало всего две. Вторая хранилась у личного секретаря Филиппа III, и он использовал ее тем же самым образом, что и Бедмар. Метод был достаточно прост: слова послания заменялись цифровым кодом, состоявшим из номера страницы, строки и местоположения определенного слова в книге. Просто, но эффективно, даже опытным взломщикам кодов, денно и нощно трудившимся во Дворце дожей, было не под силу расшифровать послание, закодированное с использованием этой книги. Поначалу он составлял его из слов, затем уже заменял цифрами.

Бедмар уселся за стол и заточил перо. Долго думал, как лучше начать, затем решил, что мольбы и просьбы здесь неуместны. Если удастся восстановить короля против венецианцев, тот может предложить помощь и без его просьбы, и Лерма не осмелится возражать. Посол окунул перо в чернильницу и начал писать.

“Ваше величество!

Преступления республики против Вашей короны и Святой церкви с каждым днем приобретают все более наглый и угрожающий характер. Венеция всегда искала способ принизить имя Испании, но в данный момент приличия не соблюдаются уже совсем и…”

Бедмар вдруг остановился и удивленно поднял глаза на слугу, вошедшего в кабинет с подносом.

– Какого черта тебе тут надобно? – злобно спросил он.

– Прошу прощения, ваше превосходительство. Я стучал, но вы не ответили. Подумал, вы вышли куда-то.

Внешность у этого слуги была самая непрезентабельная: все лицо в оспинах, на тощей шее выделялся огромный кадык, ходуном ходивший вверх и вниз, когда он разговаривал. А глаза так и обшаривали стол Бедмара.

– Как видишь, никуда я не вышел. В следующий раз стучи громче. – Бедмар окинул его подозрительным взглядом. – И вообще, кто ты такой? Где Паскаль?

– Немного приболел, ваше превосходительство. Томас Эсквел к вашим услугам.

– Кому подчиняешься?

– Дону Родриго, как и Паскаль, ваше превосходительство.

– Передай дону Родриго, чтобы не смел присылать ко мне незнакомых людей, заранее не предупредив об этом, понял? – Бедмар не стал дожидаться ответа. – А теперь вон отсюда!

Гондольер посла Бедмара вырулил в канал Сан-Мартино и направился к Большому каналу. Маркиз откинулся на бархатные подушки и медленно и задумчиво огладил бороду.

– С нетерпением жду сегодняшнего представления, – заметила Алессандра.

Молчание стало просто невыносимым, ей захотелось нарушить его.

– Развлечения баронессы всегда отличаются разнообразием.

С этими словами Бедмар покосился на свою спутницу, но вид сохранял по-прежнему рассеянный и отрешенный.

Из всех ее любовников – коих на данный момент было уже пятеро – он единственный оставался для нее загадкой. Алессандре было интересно, что он думает о ней, но потом она поняла, что так никогда этого и не узнает. Бедмар был исключительно скрытным человеком, все свои мысли предпочитал держать при себе. И еще Алессандра подозревала, что он считает ее всего лишь забавной и хорошенькой игрушкой, вещицей наподобие китайской фарфоровой куклы, созданием без души и сердца. Впрочем, так, наверное, он относился ко всем женщинам – по крайней мере, к тем, кому удалось привлечь его внимание. Будь на его месте любой другой мужчина, Алессандра разозлилась бы непременно, но с Бедмаром предпочитала играть ту роль, которую он ей назначил. И хотя ни разу он не угрожал ей, даже слова дурного не сказал, она нутром чувствовала: этот человек опасен.

Ла Селестия частенько говорила, что все мужчины – существа примитивные. Однако, по мнению Алессандры, к послу это не относилось. Он мог излучать обаяние, порой бывал угрюм и молчалив, а иногда она видела его в ярости и вся сжималась от страха. Но ведь он испанец, не венецианец, и, возможно, понять его трудней, как любого иностранца. С любовниками-венецианцами она чувствовала себя куда спокойнее и свободнее. Они развлекали ее рассказами о своих военных подвигах, об успехах в делах, торговле, политике. Бедмар никогда не говорил о своей работе и вежливо, но твердо пресекал все попытки куртизанки разузнать о нем побольше.

Когда Алессандра поделилась этими своими впечатлениями и тревогами с Ла Селестией, та лишь отмахнулась.

– Знаю, он скуп на комплименты и всякие красивые слова, в отличие от других мужчин, – сказала она. – А вот в щедрости ему не откажешь. И потом, разве он не выражает восхищение тобой другими способами?

Она и об этом тоже рассказала Ла Селестии. Бедмар желал ее истово и страстно, был умелым любовником, всегда умел вызвать в ней пылкое ответное желание.

Маркиз обернулся к гондольеру.

– Сверни на Фава, – скомандовал он, и гондольер повиновался.

Это был молодой человек всего на год или два старше Алессандры, худощавый, но сильный, с глубоко посаженными глазами, под которыми залегли тени.

– Твой новый гондольер… он что, немой? – спросила Алессандра.

– Да, благодарение богу. Паоло единственный человек в Венеции, который никогда и никому не сможет выдать мои тайны.

– К примеру?

– К примеру, имя красивой куртизанки, которая сегодня разъезжает со мной в гондоле.

– А ты знаешь, что, поступая на работу, гондольеры дают клятву не болтать о том, свидетелями каких сцен в гондоле они становятся? И что наказание за нарушение клятвы – смерть?

– Да, слышал. И еще слышал, что они рождаются с перепонками между пальцев ног, на каком-то таинственном острове и непременно в полнолуние.

Они уже приближались к Большому каналу и Риальто.

– У нас достаточно времени, чтобы добраться до дворца Эриццо, – сказал маркиз и придвинулся к Алессандре поближе.

Положил одну руку на грудь, другая скользнула под юбки и начала медленно продвигаться вверх.

Губы их слились в поцелуе. И Алессандра ощутила, как все ее тело потянулось навстречу его ласкам. Пальцы его гладили внутреннюю сторону бедер, затем он навалился на нее сверху. Задернул занавески, они оказались внутри лодочного шатра.

– И все же, я смотрю, ты не до конца доверяешь своему гондольеру, – прошептала Алессандра.

– Просто не верю в сказки. Гондольеры такие же люди, как и все остальные. И потом, мы же в Венеции. Тут повсюду шпионы.

ОТШЕЛЬНИК

9 октября 1617 года

В сумеречной тишине, под сводами церкви Санта Альвизе, у алтаря маячила маленькая, точно гном, фигурка в поношенном шерстяном плаще и разбитых кожаных сандалиях, оглядывая пустую церковь. “Может, жареный фазан или утка, фаршированная яблоками и вишней, – мечтательно подумал Ипполито Моро. – А потом белое вино, лангусты, прочие дары моря, а на десерт миндаль в сахаре и марципаны с корицей…” О, что за трапезой он будет наслаждаться сегодня. Просто за то, что является глазами и ушами Бату.

Выполнение секретного задания может начаться в любой момент, так происходило раз в неделю на протяжении уже почти месяца. Закончилась последняя служба, все священники разошлись, монахини, собравшиеся на балконе для хора, тоже исчезли. В церкви остался лишь запах дымка от благовоний, немытых потных тел, сладковатый аромат пчелиного свечного воска, а сами свечи мигали, шипели и гасли одна за другой. Ипполито терпеливо ждал, полный предвкушений; дырявый его плащ был усыпан соломинками, прицепившимися во время полуденного сна.

– Ипполито! – нетерпеливо окликнул его из ризницы священник Доменико. Дух толерантности, к которому он призывал паству во время богослужения, был по природе совершенно ему чужд. – Ипполито! Давай сюда, наверх! Быстро!

Карлик схватил с кафедры проповедника Библию и облачение и, неловко сжимая эти предметы в руках, поспешил к ризнице, в дверях которой, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стоял Доменико. Вид у него был недовольный. С каждым днем физиономия священника становилась все шире и маслянее, с отвращением замечал Ипполито, а глазки буквально тонули в складках жира и походили на две черные маслины на фоне розовой плоти. Ну точь-в-точь как у свиньи. Гм… “А жареная свинина тоже очень даже ничего, сытно и вкусно”.

– И аккуратней там, – прикрикнул Доменико, когда Ипполито прошмыгнул мимо него. – Если еще хоть раз найду облачение на полу, не видать тебе должности ризничего как своих ушей!

“Чума на тебя”, – подумал Ипполито, глядя вслед удаляющемуся священнику. Угрозы Доменико не слишком его волновали. Он прослужил здесь больше двадцати лет и повидал немало священников. Они приходили и уходили, а он оставался. Он давно потерял к ним всяческое уважение. Все до единого паразиты, высасывают из монастыря все соки. Сестры уже привыкли к тому, что мука и яйца, предназначенные им для пропитания, идут на выпечку бисквитов и печений для святых отцов, в то время как ему, Ипполито, преданному их слуге, доставались одни объедки. И чья, позвольте спросить, в том вина?

Этих сестер щедрыми никак не назовешь. Одна лишь сестра Бродата – такая по-домашнему уютная и мягкая сестра Бродата с замечательно широкой задницей и, увы, маленькими усиками над верхней губой – была по-настоящему добра к нему. Но и с нее, грустно подумал он, особенно нечего взять. Стало быть, вся вина на священниках. Бродата сама жаловалась, что они сжирают все подчистую; при этом Ипполито насмешливо фыркал, а как-то раз заметил: “Смотри берегись! Как бы на твою драгоценную девственность тоже не позарились… если это уже не случилось”.

Бродата сразу поняла, что говорит он об отце Фабрицио. Ипполито сам видел, как этот старый козел обхаживал ее, и это при том, что у него уже была любовница в монастыре Сан Сеполькро. И вот теперь Бродата не желает с ним разговаривать. Но Ипполито знал: она только притворяется сердитой, а сама польщена и втайне довольна. Ей хотелось, чтобы люди думали, будто священник неравнодушен к ней, пусть честь ее при этом и пострадает. Но когда это монахини заботились о своей чести?…

Карлик затряс головой, точно хотел, чтоб мысли прояснились. Если Бродата не желает больше с ним дружить, что ж, он просто перестанет думать о ней, вот и все! Есть более важные вещи, над которыми стоит поразмыслить, это уж определенно. Сегодня ночью он станет богат, ну, по крайней мере, сможет купить себе приличной еды. А вдруг даже, мечтательно подумал Ипполито, возвращаясь в неф, настолько богат, что сможет прогуляться до моста Сисек, где приветливые девушки не побрезгуют его деньгами, пусть он даже и ростом не вышел, и фигура у него никудышная, и ноги кривые.

Интересно, что бы сказала на это старуха Бродата. Несомненно, будет молиться за спасение заблудшей его души, мрачно подумал он, а потом начнет стращать разными телесными недугами, в том числе французской болезнью. Ипполито вспомнил, что когда-то давно один священник пытался убедить его держаться от шлюх подальше; к чему тратить деньги на этих заразных девок, сказал он, если любовь между мужчинами ничуть не хуже, даже лучше. Ну уж нет, ответил тогда Ипполито, лучше уж подцепить французскую болезнь, чем отправиться прямиком на виселицу. Ипполито хмыкнул, довольный своим остроумием. Все знали, что содомский грех наказывается смертной казнью, что это прегрешение против самого Господа Бога. Поэтому-то мудрые руководители Венецианской республики всячески поощряли местных шлюх показывать голые груди на публике, напоминая мужчинам о том, где кроются истинные радости.

Ипполито вновь остался у алтаря в одиночестве и ждал. В тишине церкви он слышал, как где-то капает вода; затем со двора донесся обрывок разговора на повышенных тонах. И тут он подумал, что, если что-то пойдет не так, как он рассчитывал, этот голубоглазый дьявол Бату Вратса превратит его жизнь в сущий ад. Он слышал, Бату не прощает ошибок. А может, он сейчас где-то совсем рядом, подглядывает, подслушивает?… При одной только мысли об этом карлика пробрал озноб.

Ипполито уже начал терять надежду, когда появился первый мужчина. Тот, которого Ипполито считал предателем, поскольку мужчина был венецианцем, это он точно знал. “Нет, не из нобилей, ничего такого, – сказал Ипполито, описывая этого человека Бату. – Более низкого происхождения, возможно, подмастерье какой-то, прядильщик или стеклодув”. Последние слова почему-то страшно заинтересовали Бату, это читалось в его взгляде. Потому как Бату знал: раскрыть тайны производства венецианского стекла иностранцы пытались не раз, причем самыми изощренными способами. И хотя любого, раскрывшего эту тайну и продавшего ее за пределы республики, ждала смертная казнь, монополия Венеции в этом производстве нарушалась, и не раз. Да только в прошлом году французский король подкупил главного венецианского мастера по зеркалам обещанием денег и женщин, и Совет десяти до сих пор безуспешно добивался выдачи предателя у французского двора, где этот мерзавец как сыр в масле катается.

Венецианец уселся в том же ряду, куда садился все последние три недели, и Ипполито поморщился: предатель соблюдает ритуал, изображает набожность. Сперва встал на колени и произнес краткую молитву, потом уселся и почти незаметно сунул маленький, свернутый в несколько раз листок бумаги в щель между скамьями переднего ряда. Посидел еще с минуту, не больше, а потом поднялся и выскользнул из церкви.

Настал критический момент. Бату объяснял, почему этому человеку надо было позволить уйти – для того, чтобы он вывел их на второго. Ипполито считал второго испанским шпионом, ибо одевался он в испанском стиле – камзол и тесно облегающие штаны. Как-то раз Ипполито протопал за ним до Листа-ди-Спанья, где находилось испанское посольство. Ему отчаянно хотелось подойти к скамьям и убедиться, что бумага на месте, – с ее помощью, объяснил Бату, они смогут поймать испанского шпиона, – но он знал, что должен оставаться все там же, у алтаря, сидеть и ждать тихо, как мышка. Но если все сложится совсем не так, как обещал Бату… Ипполито даже думать боялся о том, что тогда произойдет. Голод, который он постоянно испытывал, покажется сущим пустяком.

Но вот испанец вошел в церковь и направился к той же скамье, Ипполито затаил дыхание. Да, это точно он: испанец носил тонкие черные усики, они прикрывали шрам на верхней губе, который так портил рот – казалось, он постоянно ухмыляется. И еще на нем все тот же серо-коричневый камзол, в котором он был неделю назад. Как и первый посетитель, он сперва встал на колени, сделал вид, что произносит краткую молитву, затем вытащил листок бумаги из тайника. Повернулся к двери и успел пройти всего несколько шагов, как вдруг дорогу ему преградили четверо мужчин с обнаженными шпагами. Он развернулся, бросился к алтарю, глаза его были дико расширены и бегали по сторонам в попытке найти другой выход. Внезапно испанский шпион увидел Ипполито, и тот тихо ахнул, испугавшись за свою жизнь, но испанец вытащил свою шпагу и развернулся лицом к преследователям.

Церковь наполнилась звоном скрещиваемых шпаг.

– Только не убивать! – крикнул один из четверки остальным своим товарищам, и Ипполито увидел, что испанец принялся драться с еще большим рвением, точно предпочитал смерть той альтернативе, что противники приберегли для него.

“Все лучше, чем попасть в тюрьму и подвергнуться нечеловеческим пыткам”, – внутренне согласился с ним Ипполито, наблюдая за сражением из-за высокой кафедры. Впрочем, вскоре испанца разоружили, шпага со звоном отлетела в сторону, упала на плиточный пол. Четверо мужчин набросились на шпиона, быстро скрутили его по рукам и ногам и увели. Ипполито молча наблюдал за тем, как испанца выводят через распахнутые двери и дальше по дворику, к узкому каналу, где уже ждала гондола. Вся схватка заняла несколько минут, и теперь в церкви вновь воцарилась полная тишина.

Ипполито так и подмывало крикнуть: “А как же я? Где обещанное вознаграждение?” Крохотные его ручки сжались в кулачки, на глаза наворачивались слезы. Без доказательств, то есть без денег, Бродата ни за что не поверит, что он участвовал в поимке шпиона, что рисковал при этом жизнью! Ибо, несмотря на все мечты о роскошных блюдах и куртизанках, он сделал это исключительно ради Бродаты. Он никогда не чувствовал себя таким униженным и преданным. И уже собрался ускользнуть из алтаря в тень, когда в дверях вдруг возникла черная и грозная, точно гадюка, тень.

Откидывая назад капюшон плаща, в церковь вошел Бату Вратса. И двинулся по проходу прямо к Ипполито. Сильный, грациозный и, как знал Ипполито по многочисленным рассказам и легендам, крайне опасный человек. Друг сирот и отверженных, так представился ему Бату при первой встрече, но этот голубоглазый дьявол пугал его, как никто другой на свете. Он пришел откуда-то издалека, из земли народов рома [8]. Странная то, должно быть, раса, ибо ни у кого прежде Ипполито не видел такого плоского лица, широких и торчащих, точно крылья, скул. Кожа какого-то табачного оттенка, а глаза такие светлые, что глазницы казались пустыми, далекими и бесцветными, как небо. Голубоглазый дьявол, иначе не скажешь. Разве смел он отказать Бату, когда тот попросил быть его ушами и глазами?

Бату Вратса глянул на Ипполито сверху вниз и протянул ему кожаный, туго набитый монетами кошель.

– Хорошая работа, друг мой, – сказал он и улыбнулся.

При виде этой улыбки у Ипполито мурашки по спине пробежали.

– Как собираешься потратить честно заработанные деньги? – спросил Бату все с той же улыбкой, от которой у карлика холодело все внутри. – Может, имеется подружка-монахиня, которая к тебе благоволит?

Ипполито просто лишился дара речи от страха. Неужели этот голубоглазый дьявол следил и за ним тоже? К счастью, он ничего не успел сказать, потому как Бату Вратса резко развернулся и исчез столь же быстро и таинственно, как и появился.

МАГ

12 октября 1617 года

– Добро пожаловать в Судную камеру шнура, – произнес сенатор Джироламо Сильвио.

В профиль лицо его напоминало заостренное топорище. И находилось оно совсем близко от испанского шпиона, поскольку сенатор хотел получше рассмотреть шрам, рассекающий верхнюю губу. А также пот, выступивший от волнения на лбу арестованного.

– Ты, несомненно, слышал о ней, это самое страшное место в Венеции. И название свое камера получила от шнура, вот этого. – Сенатор потрогал веревку, свисающую с потолка; руки пленного были заведены за спину и крепко-накрепко связаны ею. – Мы называем это строппадо, и цель пытки – вырвать плечевые кости из суставов, с легкостью и эффективностью необыкновенной. Нет, конечно, я от души надеюсь, что до этого не дойдет. Если станешь сотрудничать с нами, пойдешь навстречу, сможешь еще помахать шпагой, когда мы тебя отпустим. А будешь упрямиться… эта комната станет последним местом, которое ты видел в жизни.

Это помещение без окон и с толстыми каменными стенами было запрятано в самой глубине Дворца дожей. Сюда не проникал свет, отсюда не доносилось ни единого звука. Даже самые пронзительные крики заглушались этими толстенными каменными стенами. Сумеречное освещение давали факелы на стенах; пол, весь в пятнах крови, казался черным, и мыши, шныряющие по углам, походили на крохотные серые тени. Сильвио глубоко вздохнул, легкие и рот наполнились спертым воздухом. Здешний воздух можно было попробовать на вкус, тяжелым осадком оставался он на языке – смесь из запаха крови, блевотины, мочи и страха. Он был настолько мощным и въедливым, этот запах, что не выветривался из одежды на протяжении долгих часов. Из-за этого сенатор никогда не носил здесь алую тогу, приходил только в черном. Заключенных, которых сюда приводили, часто рвало, но Сильвио давно привык к этому запаху, он даже начал ассоциироваться у него с ощущением триумфа.

В Судной камере шнура Сильвио выслушал множество сокровенных тайн и секретов от врагов Венецианской республики. И раскрытые тайны заговоров часто давали немало преимуществ в войнах, политических переговорах и соглашениях, а также позволяли обойти конкурентов в бизнесе и торговле. Сто часов так называемой дипломатии не могли бы дать столь успешного результата, которого добивались Сильвио вместе с Бату всего за какой-то час в этой пыточной камере. Здесь сенатор узнавал о секретных планах и истинных намерениях чужеземных королей и их соперничающих между собой фаворитов, о тайно заключенных союзах и негласных союзниках, что определяли судьбы наций. В мире лжи и предательства Судная камера шнура являлась чуть ли не оплотом истины.

Сенатор отошел от пленного, в камере появился Бату. Скинул плащ и прошагал к простому деревянному столу, где рядами были разложены разнообразные инструменты из кожи, металла, дерева – орудия пыток. В тусклом свете факелов в его угловатом лице с ледяными голубыми глазами появилось нечто демоническое. На испанца он смотрел с легким оттенком презрения, и Сильвио вспомнил, как состоялось их знакомство.

Это произошло двадцать лет назад, в трюме турецкого судна, пришвартовавшегося в Константинополе. Вот уже четыре года Сильвио объезжал колонии республики с инспекционными целями, и ему понадобился слуга, который сопровождал бы его на родину, в Венецию. Желательно человек молодой и легко поддающийся обучению. Аукционы рабов, что некогда проводились в Риальто, запретили еще в 1366 году, но владение одним или двумя рабами не возбранялось в кругу венецианской знати и не считалось незаконным. Капитан турецкого судна, кругленький коротышка с зычным голосом, сказал Сильвио, сопровождая его в трюм, где содержались рабы: “У меня тут полным-полно пилигримов, собиравшихся в Мекку”. Рабы по большей части были из Греции или с земель Черноморского побережья. “Здесь их продавать нельзя, так что придется везти до Александрии. Может, подберете кого по своему вкусу?” И капитан указал на группу ребятишек, расположившихся прямо на полу. Взгляд Сильвио остановился на мальчишке лет шести или семи с золотистой кожей и черными волосами. Голубые глаза так и бегали по сторонам, казалось, они пронзали царившую вокруг тьму.

– Как насчет него? – спросил Сильвио.

Капитан хмыкнул и сплюнул.

– Нет, господин, этот не подойдет. Совсем дикий и злобный, точно кошка.

– И все же хотелось бы разглядеть его получше. Велите ему встать.

Капитан подошел и дал мальчишке пинка, но тот и не шевельнулся, ответил лишь злобным взглядом светлых глаз. Тогда капитан схватил его за шиворот и резким рывком поставил на ноги, но как только отпустил, мальчишка снова уселся на пол. Капитан поднял его еще раз, для острастки дав крепкую оплеуху.

– Ну, теперь поняли, что я хотел сказать? Он неуправляем. Сирота, полукровка, причем просто гремучая смесь: с одной стороны – цыган, с другой – откуда-то из Золотой Орды. Назван в честь внука Чингисхана, Бату Хана, который со своими войсками не раз опустошал жестокими набегами земли от Монголии до Богемии. В его жилах течет кровь демонов.

На щеке мальчишки проступили красные пятна от пощечины, но он и вида не подавал, что ему больно. По-прежнему не произносил ни звука, а глаза оставались сухими и злобными. Не пролил ни слезинки, точно вообще не умел плакать.

– Я его беру, – сказал Сильвио.

И он привез раба в Венецию, где ему предназначалась роль мальчика на побегушках, однако вскоре Бату проявил недюжинные умственные и физические способности. Упрямства в нем поубавилось, он быстро сообразил, что ничего ужасного здесь ему не грозит, что к слугам в доме Сильвио относятся хорошо. Наблюдательный, молчаливый и ничего не боящийся, Бату вскоре стал любимчиком Сильвио. Взаимная симпатия между этими двумя людьми все возрастала, и довольно скоро Сильвио начал думать о нем как о сыне, которого у него никогда не было. Он позаботился о том, чтобы Бату прошел обучение, соответствующее уникальным его способностям, и ко времени, когда пареньку исполнилось двадцать, лучшего фехтовальщика в Венеции найти было невозможно. Даже здесь, в этом городе, где смешались, казалось, все расы и типажи, необычная его внешность всегда привлекала внимание. Ему часто бросали вызов, но из всех драк и поединков Бату выходил победителем. Он был быстр как молния и абсолютно бесстрашен. Как и Сильвио, он с презрением относился к боли, что делало его идеальным напарником в работе сенатора в Судной камере шнура. Подобно своему учителю, он обладал уникальным умением вытягивать из людей правду.

– Имя заключенного Луис Салазар, – тихо произнес Бату. – Это мы узнали от предателя, работавшего в Арсенале, перед тем как тот отдал концы.

– Что еще? – спросил Сильвио.

– Да почти ничего. Во время ареста был ранен. Долго ему не протянуть.

Записка, которую они нашли у шпиона, не имела никакого отношения к стеклодувному мастерству, как поначалу думал Бату, зато в ней содержалась довольно подробная информация об Арсенале, судостроительном заводе в Венеции. И передал ее Салазару венецианец, работник этого предприятия.

Сильвио подошел к пленнику.

– Вот что, Луис Салазар. При тебе найдена записка, раскрывающая государственные тайны, связанные с обороноспособностью страны. Одно лишь обладание подобной информацией карается смертной казнью. Однако я даю тебе шанс спасти свою шкуру. Если расскажешь все о тех, на кого работаешь.

Сильвио говорил по-итальянски, и по выражению глаз пленного видел, что тот его понимал, однако должного страха в них не заметил. Обычно трех дней пребывания в темнице дожей было достаточно, чтобы заставить людей молиться собственным страхам, и ко времени, когда они попадали в камеру шнура, воля их была совершенно сломлена. Этот же, судя по всему, еще не созрел. Сильвио видел, как бьется жилка на шее Салазара, понял, что сердцебиение у него участилось, но на лице заключенного не дрогнул ни единый мускул и он по-прежнему не произносил ни звука.

– Это губернатор Милана? Или наместник Неаполя? Или же ты работаешь на испанского посла и самого короля Филиппа?

Мужчина продолжал молчать. Сильвио повторил свои вопросы на испанском, на всякий случай, но это ничуть не повлияло на поведение допрашиваемого. Он напуган, но недостаточно, подумал Сильвио. Глаза под тяжелыми веками смотрели столь же невыразительно и немного сонно, точно перед тем, как привести сюда, охранники его только что разбудили. Но разве тот, кто крепко спит в темнице дожей, не знает, какие ужасы поджидают его здесь? Эта мысль пронзила Сильвио, словно озарение, он понял источник бравады испанца.

– Если думаешь, что опиум позволит пройти через это безболезненно, то глубоко заблуждаешься.

Должно быть, Салазар запрятал пузырек с опиумом где-то в складках одежды и пронес с собой. Да, следует подумать о введении нового правила: чтобы заключенных не только обыскивали, но и раздевали донага, перед тем как бросить в темницу.

– Бату?

Едва заслышав свое имя, верный помощник Бату привел в действие подъемный механизм строппадо. Испанец застонал – руки, связанные за спиной, резко вздернулись вверх, ноги оторвались от пола. Теперь вся тяжесть тела приходилась на плечи. Пот градом покатился по лицу несчастного. Бату приподнял его на несколько метров от пола, потом вдруг резко опустил и тут же натянул веревку. Раздался знакомый звук, хруст в запястьях, поднятых над головой. А потом Сильвио услышал болезненный вскрик Салазара.

Сенатор снова подошел к шпиону.

– Еще раз спрашиваю. На кого работаешь?

Салазар весь вспотел. Слезы градом катились по лицу, дышал он неровно, судорожно хватая ртом воздух. Но говорить по-прежнему не желал.

– Не станешь отвечать на вопросы, очень меня рассердишь, – сказал Сильвио. – Все останется между нами – тобой, Бату и мной. Здесь, в этой комнате, у нас масса средств и предметов, могущих развязать язык кому угодно. И Бату настоящий мастер по части обращения с ними. А я приказываю ему, когда следует начать, а когда – остановиться. И единственный способ заставить меня произнести “стоп” – это сказать всю правду. Скоро ты поймешь, что ничем другим добиться этого невозможно – ни криками, ни слезами. Они на меня впечатления не произведут. – Сильвио выдержал паузу, затем отвернулся. – Ну, Бату? Что у нас там дальше? – Он снова задумчиво смотрел на пленного, словно перебирая в уме все варианты и возможности. – Есть такое хитрое креслице, в его спинку вделаны стальные шипы, которые так и впиваются в твою шею. Имеется дыба, очень ловко отделяет все суставы тела один от другого. Ну и еще несколько приспособлений, я бы сказал, более прозаических, таких, как, к примеру, тиски, молоток или же раскаленные на огне щипчики, которыми удобно отрезать соски, мочки ушей, корежить носы, вырывать языки и гениталии. И если думаешь, что мы просто убьем тебя, сильно ошибаешься. Ты будешь жаждать смерти, молить о ней, но мы не сделаем тебе такого подарка. Люди могут вынести куда более сильную боль, нежели испытал ты, и остаться в живых. Знаю это по личному опыту. Когда мне было пятнадцать, на меня напал бык. Ноги были сломаны, тазовые кости раздроблены в кашу. Никто не думал, что я выживу, но я выжил, несмотря на жуткую, просто невыносимую для многих боль. Думаешь, наверное, что это хвастовство, но я скажу тебе правду, и это очень личное, поверь. С тех пор я перестал испытывать сострадание, видя мучения других. Можно сказать, я стал большим специалистом по боли, а Бату – большим специалистом по причинению этой самой боли. Так что пощады и сострадания не жди. Спрашиваю еще раз: на кого ты работаешь?

Испанец поднял голову, заглянул ему прямо в глаза, а потом плюнул в лицо.

– Ты об этом очень пожалеешь, – спокойно произнес Сильвио.

ГЛАВА 6

Самолет сильно тряхнуло, это разбудило Клер. В кабине царили полумрак и тишина. Голова у нее кружилась, ее немного тошнило – очевидно, то были последствия кошмарного сна. Что ж, неудивительно, подумала она, взглянув належавшую на коленях раскрытую книгу. “Одним из самых распространенных в шестнадцатом – семнадцатом веках орудий пыток являлся у испанской инквизиции прибор, который они называли "грушей". То был металлический инструмент, и его вводили в…”

– Боже, – тихо простонала она, закрыла книгу и отложила ее в сторону.

Сиденье рядом пустовало. Вроде бы Гвен говорила, что сходит за содовой, но теперь Клер вспомнила, что то было часа два тому назад. Она сняла наушники – уснула под концерт Вивальди – и положила их на сиденье Гвен, рядом с ее портативным плеером. Затем поднялась, потянулась и пошла в прилегающий к салону отсек, заваленный немытыми чашками из-под кофе, который подавали после обеда. Болезненно яркий свет, льющийся откуда-то сверху, освещал ряды хромированных микроволновок, а также тележку из нержавейки – на ней стюардессы развозили напитки. Ни здесь, ни в проходе не было ни души.

Должно быть, Гвен просто пересела на другое место – ведь свободных полно – и там и осталась, подумала Клер. Что ж, неудивительно, что девчонка не захотела сидеть рядом с ней до конца полета: ведь ни малейшей симпатии между ними не возникло. Наверное, пристроилась где-нибудь в уголке и заснула. Клер осмотрела салон бизнес-класса, сонные лица людей. Гвен среди них не было.

Она, разумеется, понимала: существует вполне рациональное объяснение исчезновению Гвен, ведь деваться ей просто некуда, но в животе тревожно заныло. Интересно, как она объяснит отцу, что потеряла его дочь где-то над Северной Атлантикой?

Она раздвинула шторки, отделяющие салон бизнес-класса от соседнего. И быстро двинулась по проходу, выискивая взглядом свекольного оттенка волосы. Дошла до конца, но так и не увидела свою подопечную. В заднем хозяйственном отсеке царил тот же беспорядок, что и в первом, и тоже не было ни души. А тележка для напитков словно подверглась набегу – кругом валялись пустые банки из-под содовой и маленькие бутылочки от крепких спиртных напитков, тоже опустошенные. В хвосте самолета сидели и отдыхали в креслах стюарды. Клер направилась к ним спросить, не видели ли они девочку, но в этот момент самолет весь затрясся, затем накренился, и ее швырнуло к двери туалета. Она распахнулась внутрь. Изнутри донесся возмущенный мальчишеский голос:

– Эй, вы что?

Юнец оказался не один. В зеркале Клер увидела узкую спину парнишки в клетчатой рубашке, круглый затылок с коротко стриженными волосами, а рядом – перепачканное помадой лицо Гвен.

Тут Гвен увидела ее. Глаза испуганно расширились.

– О, черт! – выпалила она, и дверь с грохотом захлопнулась.

– Дьявол! – донесся из-за нее возглас мальчишки.

– А ну, выматывайтесь отсюда! – грозно прошипела Клер.

Внутри слышалась какая-то возня. Затем – звуки застегиваемых молний, от чего Клер стало не легче. Наконец парочка оделась.

– Это что, твоя мамаша? – осведомился юнец.

– Нет, – ответила Гвен. – Но мне пора сваливать.

Клер отступила на шаг. Дверь отворилась, и первым вышел паренек. Прошмыгнул мимо нее, стараясь не встречаться взглядом. Да ему не больше пятнадцати, со вздохом облегчения отметила Клер. Затем из туалета медленно выползла Гвен.

– Мы просто болтали.

– Не морочь мне голову. Ступай на свое место, быстро!

Клер едва не добавила: “юная леди”, но вовремя спохватилась и еще подивилась чуть ли не родительской своей реакции. Захотелось схватить девчонку за руку, быстро протащить за собой по всем проходам и швырнуть в кресло со словами: “Сидеть и не рыпаться!”. Импульс был силен, очевидно, изначально заложен в ДНК. Будет сидеть, куда денется, по крайней мере, пока они находятся в воздухе.

Она просто представить себе не могла, как бы поступила ее мама в подобной ситуации. Наверное, просто потому, что маме не доводилось сталкиваться с такими ситуациями. Клер даже в подростковом возрасте была милой, послушной и застенчивой. Словом, абсолютно нормальным ребенком. Это описание подходило Гвендолин Фрай, как корове седло или как джинсы, то и дело норовящие сползти до причинного места. Если бы Гвендолин Фрай была абсолютно нормальным подростком… Но нечего и думать об этом. “Черт в юбке”, вернее, в джинсах, вот самое подходящее для нее описание, думала Клер, протискиваясь на свое место у иллюминатора.

Гвен немедленно начала оправдываться.

– Он просто хотел показать мне свои татуировки, вот и все.

– Слышать об этом не желаю!… Вот что, Гвендолин, так дальше дело не пойдет. Скоро мы приземляемся в Милане. И я собираюсь позвонить твоему отцу прямо из аэропорта и сказать, что отвезу тебя в Ниццу. Или предложить, чтобы он сам приехал за тобой в Милан. Ясно одно: дальше путешествовать вместе мы не будем.

Гвен вдруг впала в задумчивость – такого прежде Клер за ней не замечала. А потом выдвинула контраргумент:

– Но ведь тогда ваша Венеция накрылась. Он оплачивает путешествие лишь при условии, что мы летим туда вдвоем.

Девчонка права, подумала Клер. Гнев спутал все карты, заставил забыть о том, чем она обязана отцу этой чертовки. Так что о передаче ее отцу речи быть не может. Ладно, дорога до Венеции проплачена полностью, но что касается гостиницы, питания, прочих расходов…

– Без меня не видать вам Венеции, – торжествующе захихикала Гвен, и Клер уловила запах ее дыхания.

– Ты что, пила?…

– Подумаешь! Хлебнула малость рома, запила колой. Тоже мне делов-то!

– О боже! – простонала Клер.

“Тоже мне делов!” Нет, теперь она точно знает, что перво-наперво сделает, вернувшись домой. Убьет Мередит, вот что. И не будет при этом испытывать ни малейшего раскаяния!

Гвен между тем раскрыла плеер Клер.

– Пользуетесь устаревшей техникой, – с презрением заметила она. – Стало быть, такую музыку слушают всякие там училки истории? – Она перебирала пластиковые диски, – Вивальди, Бах, Вивальди, Бах, Моцарт, Вивальди, Бах. Глубокая древность, как я и думала. О нет, вы только посмотрите! Надо же, “Битлз”! Впрочем, тоже старье порядочное. Все эти ребята давно вышли из моды, – с ухмылкой заметила она. – А половина из них просто перемерли!

– Не смешно, – сказала Клер и выхватила из ее рук плеер.

Очередь к стойке паспортного контроля в венецианском аэропорту Марко Поло растянулась на всю длину зала. Клер, за которой устало тащилась Гвен, пристроилась в самом хвосте. Впереди – на огромном, как им казалось, расстоянии, заполненном двумя сотнями пассажиров, – виднелись шесть будок из плексигласа. Но лишь в двух из них сидели чиновники. Сидели под ярчайшим светом ламп, такой бывает лишь при допросах, и мрачно покачивали головами, тщательно изучая каждый паспорт.

– Почему не задействовали больше людей, не понимаю, – сказала Клер, обернувшись к Гвен. – Самый разгар сезона в одном из самых посещаемых туристами городов мира.

– Угу, – буркнула в ответ Гвен и громко икнула.

Клер нетерпеливо всматривалась вперед. По прибытии в аэропорт Милана Гвен стало плохо, сказалась “малость рома”. Целый час проторчали они в туалете, где Гвен рвало не переставая, и опоздали на свой рейс в Венецию. Следующего пришлось ждать еще целый час. Клер взглянула на часы. Если удастся пройти эту очередь за полчаса, у нее еще есть шанс попасть в Библиотеку Марчиана до закрытия.

Прошло десять минут, а они не продвинулись и на фут. То же самое, должно быть, творилось и на острове Эллис [9], когда его заполняли сотни прибывших в Америку иммигрантов. Нет, в библиотеку ей сегодня не попасть, это ясно. Весь день насмарку.

Неожиданно из очереди, где томились Клер и Гвен, вышли два человека и встали в другую, гораздо более короткую, перед будкой паспортного контроля с отметкой “ЕС”. Если у них европейские паспорта, подумала Клер, к чему было торчать в этом бесконечном хвосте?

Возможно, они знали нечто такое, что ей было неведомо. Возможно, “неевропейским” гражданам все же разрешается проходить там паспортный контроль, когда образовалась слишком длинная очередь. А почему бы, собственно, и нет? Почему чиновник в будке “ЕС” должен томиться от безделья, когда его коллеги просто зашиваются? Возможно, имеет смысл выложить перед ним американский паспорт, и если он сочтет, что вы добропорядочные граждане, тут же шлепнет в него визу и сделает ручкой на прощание.

– Давай бери свой рюкзак, Гвен, – скомандовала Клер.

Она подняла свой рюкзак, перекинула через плечо.

– Чего? – сонно осведомилась девица.

Она все еще пребывала в ступоре, даже завтрак из гамбургера и кофе не вывел ее из этого состояния.

– Бери рюкзак. Мы переходим в другую очередь.

Они прошли по залу почти до самого конца. Клер уже видела офицера паспортного контроля, сидевшего в заветной будке. Молодой, симпатичный, лицо вроде бы добродушное. Он определенно не станет возражать, чтобы они прошли здесь. И еще очередь к нему двигалась шустро, в отличие от той, первой. Напряжение, в котором пребывала Клер, немного спало.

Тут Гвен заметила знак над будкой.

– Что это означает, “ЕС”?

– Европейский Союз.

– А что это?

– Это группа европейских государств, которые объединились и умножили тем самым свое экономическое и политическое могущество. Ну, примерно то же самое произошло, когда в одно государство объединились тринадцать американских штатов. И эти тринадцать колоний стали Соединенными Штатами Америки. Теперь у стран Европейского Союза общая валюта и, ну, все прочее… – Клер не стала распространяться на тему, что входит в это “прочее”, поскольку сама толком не знала. – К примеру, отдельный паспортный контроль, как здесь.

– И в этот союз входят все европейские страны?

– Большинство. – Клер мысленно представила себе карту Европы и начала перечислять слева направо: – Англия, Швеция, Нидерланды, Дания, Бельгия, Франция, Германия, Австрия, Швейцария, Италия, Испания и Португалия.

– Вы еще забыли Финляндию, Люксембург и Грецию, – раздался у нее за спиной мужской голос.

Клер обернулась. Владелец голоса с безупречным английским произношением смотрел на них с холодной отстраненностью, присущей разве что какому-нибудь ученому, разглядывающему в микроскоп насекомое.

– И еще вы не упомянули целых десять стран, которые вошли в союз сравнительно недавно. В том числе Польшу, Словакию и Чешскую Республику.

Точно лекцию читает, подумала Клер и никак не могла понять, следует ей обидеться или нет. Она присмотрелась к незнакомцу, пытаясь отыскать какой-то ключ в его внешности. Внешность показалась столь же странной, что и манера вести разговор. Судя по всему, этот тип самонадеянно старался компенсировать довольно жалкий внешний вид богатым внутренним содержанием. Коричневые брюки, зеленая шерстяная спортивная куртка и светло-голубая рубашка-батник выглядели изрядно поношенными, помятыми, словно он спал прямо в одежде. К тому же и сочетание цветов не выдерживало никакой критики, точно он был дальтоником. В левой руке он держал рыжий кожаный портфель, в правой был зажат черный зонт. А, теперь она поняла, это и есть самое странное в нем. Погода в Венеции была теплая, солнечная, градусов восемнадцать выше нуля, а оделся он так, словно собирался выйти на лондонские улицы, затянутые туманом.

А вот лицо в целом приятное, хотя и красивым тоже не назовешь. У него были длинные темные вьющиеся волосы, которые, судя по всему, он никогда не расчесывал, мало того, ленился лишний раз взглянуть в зеркало, потому как пряди слева выбились из прически и нелепо торчали над воротником. И еще он давно не брился: на впалых щеках и над верхней губой виднелась синеватая щетина.

– Что ж, – заметила Клер тоном человека, которого резко осадили или принизили в глазах других, – вы поистине кладезь ценнейшей информации.

– Благодарю, – ответил незнакомец. – К тому же я совершенно точно знаю, что Америка не входит в Европейский Союз. По вашему акценту я определил, что вы американка, а потому позвольте заметить, что встали вы совсем не в ту очередь. Вам следует стоять вон там.

С этими словами он указал зонтом на длинный хвост, что змеился через весь зал.

На секунду Клер даже утратила дар речи от возмущения.

– Но там же человек двести, если не больше! – воскликнула она.

– Это как минимум.

– И вы все равно считаете, что нам следует перейти туда?

– Но ведь мы уже установили, что вы не являетесь гражданкой Европейского Союза.

– Но здесь, – и Клер указала на знак, – вовсе не сказано, что дорога негражданам ЕС заказана.

– И вы расценили это как приглашение?

– Почему бы нет?

– Тут, к вашему сведению, у нас не Америка.

– Что именно вы имеете в виду?

– Да то, что вы, американцы, почему-то вообразили, что весь мир принадлежит только вам. А знак этот означает, что в данную очередь имеют право становиться исключительно граждане ЕС, а все остальные, в том числе и вы, должны стоять вон там. – И он снова указал зонтом на длинный хвост.

– Простите, вы что, сотрудник таможни? Или же каким-то образом связаны с полицейским аппаратом итальянского государства?

– Нет.

– Тогда почему лезете не в свое дело?

– Потому что европейские государства потратили миллиарды долларов на то, чтобы нам было легче пересекать границы стран, входящих в союз, – это помимо всего “прочего”, как вы изволили выразиться. И если каждый, кому только взбредет в голову, будет лезть через наши пограничные посты, тогда не было смысла затевать все это с самого начала.

Гвен наблюдала за их перепалкой с искренним недоумением. Потом толкнула Клер в бок и указала на пластиковую будку паспортного контроля.

– Он что, хочет сказать, что вот это обошлось в миллиарды долларов?

– Нет. Помолчи. – Клер снова обратилась к англичанину: – Если вы считаете, что мы как-то нарушаем ваши права, можете встать перед нами.

– Спасибо. Так и сделаю.

И англичанин с самым невозмутимым видом обошел их и встал впереди.

Клер вспыхнула от возмущения.

– А знаете, настоящий джентльмен никогда бы так не поступил! Даже напротив. Посочувствовал бы, согласился, что можно иногда и нарушить правила в пользу дамы, помочь при необходимости.

Он обернулся:

– Это вам-то нужна помощь?

– Вот эта девочка, – Клер схватила Гвен за руку и подтолкнула вперед, – тяжело больна, и нужно доставить ее в гостиницу как можно быстрее.

– Сочувствую. Что с ней такое?

– У меня похмелье, – пробормотала Гвен.

– А! – каким-то неестественно высоким голосом воскликнул он. Внимательнее присмотрелся к Гвен, отметил ее нежный возраст, ставший более очевидным, когда она смыла всю косметику. – Понимаю – Он окинул Клер укоризненным взглядом. – Что ж, хорошо.

И опять повернулся к ним спиной.

Клер гневно покосилась на Гвен.

– Что это с вами? – спросила та.

– Лично я считаю, – снова заговорил англичанин, почти не оборачиваясь к Клер, – что долг настоящего джентльмена предупредить американку, что она встала не в ту очередь. Показать ей ту, где следует стоять, и сделать все это до того, как офицер в будке паспортного контроля вызовет итальянскую военную полицию проводить эту даму в комнату для допросов. – Он кивком указал на спартански обставленный офис в дальнем конце зала. – Мне приходилось видеть такое.

И он решительным шагом направился к будке паспортного контроля, оставив их позади.

– Идем, – сказала Клер, подхватив рюкзак и подталкивая Гвен к очереди, где по-прежнему томились человек двести.

– Зачем мы снова переходим?

– Выбор прост. Или перейти добровольно, или в сопровождении эскорта военной полиции. Нет, этот британец просто невыносим! Если б кругом не стояли американцы, заговорил бы по-немецки!

– Почему? – удивилась Гвен.

– Из-за войны, разумеется.

– Разве сейчас война? Какая война?

– Ладно, неважно.

– И все же я не понимаю. Почему он говорил бы по-немецки?

– Да заткнись ты ради бога!

ГЛАВА 7

Водное такси завернуло за восточную оконечность острова, и пассажиры сразу увидели сердце Венеции. Даже с расстояния Клер различала очертания кампанилы, заостренная зелено-белая крыша возвышалась над площадью Сан-Марко, и еще – готический фасад Дворца дожей. Несмотря на усталость, она ощутила прилив возбуждения: что ж, по крайней мере, ей все же удастся побывать в городе, где Вивальди сочинил самые выдающиеся свои произведения, где Палладий возродил классическую римскую архитектуру, а Тициан и Тинторетто стали родоначальниками венецианского Ренессанса. И где Алессандра Россетти спасла республику от злостных интриг и заговоров испанского королевского двора.

– Ну, смотри, разве это не прекрасно? – обратилась она к Гвен.

Та сидела рядом, крепко ухватившись за поручень, и смотрела на воду внизу каким-то странным остекленевшим взглядом. На поверхности, на мелких волнах лагуны, покачивалась мертвая крыса.

– Кажется, меня сейчас опять вырвет, – сказала Гвен. – Надо было поехать на автобусе.

– Это заняло бы слишком много времени, – возразила Клер.

Но такой путь она выбрала не только из-за экономии времени. На протяжении веков, до того, как был построен перешеек, соединяющий город с “большой землей”, добраться до Венеции можно было только по воде – на лодке прямо до площади Сан-Марко, куда они теперь и направлялись. И Клер было почему-то приятно сознавать, что на подъезде город выглядит в точности так же, как и несколько веков тому назад.

– Мы уже почти на месте, – сообщила она и заставила Гвен взглянуть на приближающуюся Венецию.

Неровная линия зданий, выходящих на Рива-дельи-Скьявони, полоска набережной, тянущейся вдоль всей лагуны и отливающей медовыми отблесками заходящего солнца. А по ней разгуливают толпы туристов, неспешно прохаживаются в вечернем солнечном свете, толпятся у киосков с сувенирами или перекусывают в кафе под открытым небом, любуясь лагуной и церковью Сан Джордже Маджоре, что высится на острове. Самая большая толпа собралась на мосту к востоку от пьяццетты. И когда их такси проплывало мимо, Клер удалось разглядеть, чем вызвано такое любопытство туристов: в пятидесяти ярдах от этого моста нависал над каналом знаменитый мост Вздохов, ведущий прямо к Дворцу дожей и тюрьме, что располагалась под ним.

Но вот их лодка пристала к причалу, где помимо катеров-такси выстроились в ряд гондолы. Водитель, пожилой мужчина с добродушной улыбкой и орлиным профилем, помог Клер поднять и поставить багаж на узкие мостки, затем подал руку, когда она выбиралась из моторки. Она подняла голову и увидела две одинаковые мраморные колонны, увенчанные крылатым львом, символом святого Марка, и статуей святого Теодора, – они отмечали вход в Венецию. Четыреста лет тому назад, как и теперь, пьяццетта была настоящей Меккой для прибывающих в Венецию туристов. Повсюду ларьки и прилавки, повсюду, насколько хватало глаз, люди, прибывшие со всех концов света, многообразие лиц, рас, самых экзотических нарядов. Это место между двумя колоннами традиционно служило площадкой для азартных игр, здесь также устраивались казни. Четыреста лет тому назад, подумалось Клер, многие из испанских заговорщиков нашли здесь свою смерть. Даже теперь, в наши дни, суеверные венецианцы предпочитали не проходить между колоннами.

Они вышли на площадь. Белое двухэтажное здание, сооруженное архитектором Сансовино, – Библиотека Марчиана – располагалось с западной стороны и выходило фасадом на Дворец дожей. Но шел уже седьмой час вечера, и библиотека была закрыта. Таща за собой чемоданы на колесиках, Клер и Гвен подошли к кампаниле Сан Марко. Согласно карте, выданной агентом туристической компании, их гостиница находилась где-то за северо-восточным углом площади Сан-Марко. Прохожие и голуби расступались перед ними, и Клер начала переходить площадь по диагонали, а Гвен уныло тащилась за ней.

Час спустя они входили в вестибюль отеля “Белль аква”, вообще-то это заведение находилось всего в десяти минутах ходьбы от площади Сан-Марко. Если, конечно, знать дорогу. Довольные тем, что их блуждание по узким лабиринтам улочек и проулков наконец закончилось, спутницы озирались по сторонам. Небольшая, но роскошная гостиница могла устроить кого угодно и во всех отношениях – начиная от выгодного местоположения, изумительного вида из окон на два пересекающихся канала, элегантно обставленного вестибюля и заканчивая молодым человеком за стойкой регистрации, который, как позже заметила Гвен, поднимаясь на верхний этаж в крохотном лифте, был “сногсшибательным чуваком”.

Номер на четвертом этаже вызвал у Гвен зевок, а у Клер – чувство благодарности за то, что судьба преподнесла ей такой подарок. Ведь на свои деньги она никогда не смогла бы поселиться в этой прелестной комнате, напоминавшей музыкальную шкатулку в стиле рококо. Белые с синей отделкой стены, похожие на веджвудский фарфор, венчала искусная белоснежная лепнина по всему периметру. С высокого потолка свисали целых две люстры из венецианского стекла. Две кровати были застланы голубыми кружевными покрывалами, у изголовья лежали белоснежные пышные подушки с оборками. В просторном алькове комнаты уютно разместились маленький диванчик, два кресла и расписанный вручную стол. Четыре окна со ставнями, из них открывался совершенно завораживающий вид на каналы, каменные мостики и притягательные витрины магазинов. У изгиба большего из каналов находился причал, там длинной вереницей выстроились гондолы, и в них сидели гондольеры, поджидающие клиентов. Слишком хорошо, слишком прекрасно, чтобы быть реальностью. Все это походило на декорации к спектаклю, где действие разворачивалось в Венеции.

– Ты должна это видеть, – восхищенно прошептала Клер и обернулась.

Гвен лежала на кровати, зарывшись лицом в подушки и раскинув руки, и тихонько посапывала. Она даже не удосужилась снять обувь.

В девять вечера Клер и Гвен бродили по узким проулкам неподалеку от гостиницы в поисках ресторана, который рекомендовал им красавец, дежуривший за стойкой регистрации. Он уверял, что это заветное место находится всего в нескольких кварталах, и даже показал дорогу на карте. Но несмотря на это, Клер вовсе не была уверена, что они попали туда, куда нужно. Впрочем, с виду заведение показалось уютным, так и манило заглянуть, и она решила, что сойдет.

Дамы уселись за столик, и пожилой официант в белом фартуке до колен подал каждой меню. Гвен на свое даже не взглянула.

– Мне чизбургер, – сказала она.

– Но ты уже ела чизбургер на обед.

Или то был завтрак? Клер казалось, что они перекусывали в кафе миланского аэропорта несколько дней тому назад, а не часов.

– И что с того?

– Неплохо было бы разнообразить питание, тебе не кажется?

– Я так и делаю, – ответила девчонка. – Иногда ем пиццу.

– Не думаю, что здесь подают чизбургеры.

– Да что это за ресторан такой, где нет чизбургеров?

– Хороший ресторан, – ответила Клер и открыла меню. – Почему бы, например, не попробовать маргериту? Та же самая пицца, что и у нас, только намного вкусней.

– Я хочу чизбургер.

К столику подошел официант.

– Buona sera, signorine [10], – сказал он. – Я Джанкарло. Что вам подать?

Клер подняла глаза от меню. Святый Боже! Рядом с их столиком стоял самый красивый мужчина из всех, кого она только видела в жизни. Ростом шесть футов с лишком, широкие мускулистые плечи, узкие бедра, немного выгоревшие на солнце каштановые волосы, локонами спадающие на плечи. Загар чудесного золотисто-коричневого оттенка, губы четко очерченные, чувственные, с красивой продолговатой впадинкой над верхней губой – такие она видела только на портретах времен Ренессанса. Нос крупный, но изящный, казалось, в нем больше плоскостей и углов, чем в обычном человеческом носе. Благодаря ему симметричное лицо не казалось неестественно совершенным или слишком красивым.

Неужели в Италии такие мужчины встречаются на каждом шагу, служат простыми официантами, водителями моторных лодок, клерками в отелях? Если бы Джанкарло оказался в США, огромный его снимок в модных шмотках от Кельвина Кляйна украсил бы все постеры на центральных автомагистралях, площадях и улицах. Это бы произошло быстрее, чем он успел произнести “бог солнца”.

– Привет. То есть я хотела сказать buona sera, – ответила Клер.

– Buona sera, – повторил Джанкарло, только на сей раз он произнес эти слова с улыбкой и задержал на ней свой взгляд значительно дольше, чем позволяли приличия.

Очевидно, хочет установить доверительные отношения “клиент – официант”, подумала Клер. Глаза у него были большие, ореховые, изумительное сочетание зеленоватого и золотистого оттенков. А когда он улыбался, то и глаза, казалось, улыбались тоже, точно жили какой-то своей отдельной жизнью. Наверное, именно это имела в виду Мередит, расхваливая достоинства мужчин-итальянцев, уверяя, что от одного их взгляда любая женщина может растаять? Теперь Клер понимала, что имела в виду подруга, потому как Джанкарло был способен сказать многое одним только взглядом. А говорил он примерно следующее: что находит ее привлекательной, что приятно удивлен, даже восхищен их встречей и что, если бы представилась такая возможность, он не прочь поближе познакомиться с ней. Совсем близко…

Клер сделала над собой усилие и отвела взгляд. Боже мой! Да на нее так не глядели вот уже… возможно, даже никогда и никто на нее так не глядел.

– Гвен, – позвала она. Девочка смотрела на официанта, разинув рот. – Так ты решила, что будешь заказывать?

– Э-э… – Гвен потрясла головой. – Ну, ту штуку, о которой вы говорили.

– Ей принесите маргериту. А я буду спагетти alle vongole [11], и еще каждой зеленый салат.

– Так вы говорите по-итальянски, – заметил официант.

– Боюсь, что нет, – ответила Клер, снова переходя на английский.

– Мне было приятно слышать.

– Grazie [12].

– Желаете вино к обеду? Я рекомендую Пино Гриджио. Сухое белое вино.

– Да, это было бы прекрасно.

Официант удалился на кухню. Гвен хлопала глазами.

– Да, это было бы прекрасно, – передразнила она Клер.

– Прекрати.

– А вам не кажется, что он для вас немного молод?

– Нет. И вообще, не твоего ума это дело.

Однако эти слова все же заставили Клер призадуматься о возрасте красавца. Сколько ему? Лет двадцать восемь – двадцать девять? Ненамного моложе ее… но все-таки моложе. Мередит чувствовала себя вполне нормально с совсем молодыми мужчинами, а вот Клер не была так в себе уверена. Да и не может между ними ничего быть. И времени у нее на это нет. И Гвен тут совершенно ни при чем!

Через несколько столиков от них какой-то мужчина говорил по-итальянски с сильным акцентом, и это отвлекло Клер от размышлений. Она не заметила, чтобы в ресторан входил новый посетитель. Пожилой официант, тот самый, кто приветствовал их у входа, стоял навытяжку перед его столиком и слушал, как он заказывает osso buco [13] и бокал каберне.

Что-то знакомое послышалось ей в голосе мужчины, сидевшего в зале, но Клер его не видела, загораживал официант. Но вот он кивнул, забрал меню и ушел на кухню.

– Послушайте, – зашептала Гвен. – Да это тот самый тип, ну, англичанин из аэропорта. Ну, с которым вы поцапались.

Да, точно он. Успел немного привести себя в порядок, причесался, надел чистую рубашку и побрился, но то был он, вне всяких сомнений.

– Ничего мы не поцапались. Просто он вел себя надменно и грубо. Не обращай на него внимания, он того не стоит.

Впрочем, особой необходимости предупреждать Гвен не было. Англичанин в их сторону вообще не смотрел. Вместо этого развернул газету так, что затрещали страницы, выложил ее на стол перед собой и погрузился в чтение. Клер, щурясь, разглядела название: “Газеттино”, ежедневное венецианское издание. Опять выпендривается, делает вид, что умеет читать по-итальянски.

Джанкарло вернулся с бутылкой вина, корзинкой с хлебом и двумя салатами.

– Вы здесь на каникулах? – осведомился он.

Даже голос у него был красивый, низкий, сексуальный.

– Нет. Приехала на научную конференцию.

– Конференцию в Ка-Фоскари?

– Так вы о ней знаете?

– Да, конечно. Будете читать там лекцию?

– Нет, я просто гость.

– Но ведь вы изучаете историю Венеции?

Клер кивнула.

– Да, моя диссертация посвящена Венеции семнадцатого века.

– Стало быть, бывали здесь и раньше.

– Нет. В первый раз.

– Я тоже, – вставила Гвен.

Он посмотрел на нее.

– Вам повезло, верно? Что сестра взяла вас с собой?

Клер увидела промелькнувшее в глазах Гвен отвращение, однако была польщена. Слава богу, что не назвал ее матерью этой несносной девчонки.

– Где вы остановились? – спросил Джанкарло.

– В гостинице “Белль аква”, – ответила Клер. – Неподалеку отсюда.

– Как же, знаю. Прекрасная гостиница.

Тут кто-то окликнул его из кухни.

– Прошу прощения, – произнес Джанкарло и торопливо отошел.

– Тоже мне, сестра, – пробормотала Гвен. – Вы слишком стары для моей сестры.

– За двоюродную вполне сойду, – сказала Клер.

– Хоть убей, не пойму!

– Чего именно?

– Не пойму, чего это мужчины в вас находят.

– О чем ты?

– Да вы нравитесь мужикам, вот что! Глаз не сводят, улыбаются, заигрывают и все такое.

Наверное, все, кроме Джанкарло. Клер что-то не замечала, чтобы он заигрывал с ней. И не преминула сообщить об этом Гвен.

Та начала загибать пальцы.

– Тот парень в моторке, парень в гостинице, ну и этот, Джон или как его там, не знаю. Хоть убейте, не понимаю! Красавицей не назовешь, сексуальной штучкой вроде бы тоже.

– Большое спасибо.

– Да нет, я не в плохом смысле.

– А есть еще и хороший?

– Нет, вообще-то вы симпатичная. Но как-то не бросаетесь в глаза.

– Возможно, некоторым мужчинам как раз и нравится то, что не бросается в глаза. Скромное обаяние, оно, знаешь ли, тоже иногда производит впечатление.

– То есть тот факт, что вы не пользуетесь косметикой, и все те тряпки, что на вас, из “Эль Эль Бин” [14]. Тоска!…

Клер не стала говорить Гвен, что действительно почти все предметы туалета заказывала по каталогу этой компании. Причем со скидкой.

– И вы нравитесь абсолютно всем мужчинам? – не унималась Гвен.

Клер подумала о Майкле.

– Нет.

Обе они замолчали, увидев, что из кухни вышел Джанкарло и вновь направляется к ним. На секунду Клер захотелось, чтобы обаяние ее было более броским. Временами это все же дает некоторые преимущества.

Официант поставил заказанные ими блюда на стол, затем раскупорил бутылку вина. И когда наклонился наполнить ее бокал, лицо его оказалось всего в нескольких дюймах от маленькой ямочки над ключицами Клер. От его теплой золотистой кожи пахло какой-то экзотической туалетной водой. Если она придвинется чуть ближе, коснется его шеи губами…

– Мне достаточно, спасибо, – сказала Клер, отметая это постыдное потайное желание.

Официант улыбнулся, выпрямился и стоял с таким видом, точно собирался что-то сказать. Но затем, видимо, передумал.

– Buon appetite, – с легким поклоном произнес он и снова удалился на кухню.

– А вы что, и правда собрались завтра на конференцию? – спросила Гвен.

– Да.

– Ну, ладно. Идите, а я где-нибудь пошляюсь сама.

– Не выйдет. Ты идешь со мной.

– Но история… это же скучища смертная!

– Как это история может быть скучной?

– Да кого ни спроси, каждый скажет: история – это скука и дребедень.

– Вот уж нет! История – поразительно интересный, просто завораживающий предмет. Благодаря ей мир вновь оживает.

– Но ведь всей этой ерунды давным-давно нет.

– Ничего подобного. История – это все, что нас окружает. Особенно здесь, в Венеции. Она запечатлена в архитектуре, живописи, в обычаях и законах… – Клер приподняла вилку. – Даже этот маленький предмет имеет свою историю. История – это нечто большее, чем простое запоминание дат, войн и имен президентов. Она рассказывает о людях, обо всех их достижениях, изобретениях и завоеваниях. Об их особом видении мира. История – это… истории. Ты ведь любишь слушать разные интересные истории?

– Конечно.

Клер на секунду призадумалась. Что бы такое рассказать Гвен, чтобы ей было по-настоящему интересно?

– Когда-нибудь слышала о Казанове?

– О том парне, у которого была куча подружек?

– Ну, можно сказать и так. – Доля истины в утверждении Гвен все же была. – Казанова родился здесь, в Венеции, в тысяча семьсот двадцать пятом. Ты слышала лишь о его любовных похождениях, но он был знаменит не только этим. Он был одним из немногих, кому удалось бежать из тюрьмы Дворца дожей, ну, помнишь, мы его проезжали.

– Как же он сбежал?

– Прорыл в потолке камеры лаз и выбрался через него на крышу. А потом спрыгнул прямо в гондолу. И улизнул из Венеции еще до того, как его хватились. Позже, в своих мемуарах он писал, что бежать из тюрьмы оказалось для него пустяшным делом, ведь за всю свою жизнь он привык шнырять из одного дамского будуара в другой.

– А за что его посадили в тюрьму?

– Скорее всего, за долги. Казанова также прославился тем, что изобрел особые чернила, написанное ими исчезало через несколько дней. Говорил, что нет ничего лучше для подписывания счетов и составления пылких любовных писем.

– Его посадили в тюрьму по подозрению в шпионаже, – раздался голос англичанина, сидевшего через несколько столиков от них. Очевидно, он прислушивался к их беседе с самого начала. – Правда, доказано это не было. Если уж быть до конца точным, Казанову даже не судили.

Удивленная и недовольная этим неожиданным вмешательством, Клер смотрела на незнакомца. Она до сих пор испытывала неловкость от перебранки в аэропорту и надеялась, что он их здесь не заметит. Просто не обратит внимания. Но, к несчастью, зал ресторана был почти пуст. Лишь через несколько секунд до нее дошло, что этот странный человек не узнал ее. Просто характер, наверное, у него был такой – вмешиваться в любой разговор, который по случайности удавалось подслушать. И Клер не знала, какая из этих черт вызывает у нее больше отвращения.

– Да, действительно, история весьма занимательная, – пробормотал он.

– Это не просто история, – возразила Клер. – Это факты.

– Вы так в этом уверены? Я подозреваю, что Казанова был отъявленным лжецом, а не великим любовником, как он сам утверждал.

Говоря, он смотрел куда-то в сторону, а не прямо на нее, что страшно раздражало Клер.

– Я историк, – сказала она. – Изучаю раннюю современную Европу.

– Простите, не знал, что говорю с экспертом. Что именно вы подразумеваете под термином “ранняя современная” Европа?

– Это период от конца Ренессанса и до начала промышленной революции.

– Неужели?

Просто удивительно, как много может сказать человек всего одним словом, неприязненно подумала Клер. Это его “неужели” походило на кодовое слово, означавшее примерно следующее: “вы невежественны, неумны и, возможно, даже просто безумны”.

– Это довольно большой отрезок времени, – невозмутимо продолжал меж тем англичанин. – И вообще, я склонен думать, что историки по большей части изучают мелкие, малозначительные события. Такие, к примеру, как воздействие третьего сражения в Бурской войне на производство шерсти в Шотландии начала двадцатого века. То есть вещи, которыми человек в здравом уме заинтересовался бы не больше, чем крысиной задницей.

Ее удивило и показалось странным, что этот человек с такой легкостью произносит бранные слова. Гвен оживилась и улыбнулась во весь рот, но Клер было не до смеха. Этот несносный англичанин унижал ее, подвергал сомнению весь смысл ее существования. Ее бросило в жар, щеки залились краской.

– Да, это верно, многие историки, в том числе и я, пишут о малоизвестных событиях и предметах, – сказала она. – Но даже те исторические события, что кажутся малозначительными с высоты сегодняшнего дня, могут считаться важными, если они изменили ход истории или же помогли нам понять…

И вдруг она осознала, что ей просто не хватает слов. Что именно она хочет доказать этому странному типу? То, что истории из прошлого помогают нам понять скрытые личные мотивации, самих себя, движения человеческого сердца?… Да, именно понять человеческое сердце. Нет, чушь какая-то. Этого говорить нельзя. Во всяком случае, ему.

– Понять, что такое человек, – тихим голосом произнесла она.

И если бы он в ответ снова произнес это свое “неужели?”, она бы точно швырнула ему в голову тарелку.

– Что ж, – задумчиво пробормотал англичанин, – возможно, вы и правы. – Он поднялся, взглянул на счет на столе, отсчитал несколько евро. – Должен признаться, меня куда больше заинтриговал ваш рассказ о Казанове, нежели столь вольная трактовка значения надписи “ЕС” над стойкой паспортного контроля. – Он обернулся к Гвен. – Ну как, вам уже лучше?

– Да, – ответила она тихим голоском.

– Что ж, – заметил он и слегка наклонил голову, – желаю приятно провести вечер.

Колокольчики над ресторанной дверью нежно звякнули, когда он выходил на улицу.

– А вы были правы, – заметила Гвен.

– Ты это о чем?

– Что нравитесь не всем мужчинам.

– Знаешь, этот мне тоже не нравится, так что не в счет.

И Клер украдкой начала озираться по сторонам в поисках мужчины, который ей так понравился. Где же Джанкарло? Они уже доели свой ужин, а красавца официанта нигде не было видно. Подошел другой, пожилой, убрать со стола тарелки. Тоже очень симпатичный, но ни в какое сравнение не идет с “богом солнца”.

– Будьте любезны, счет, – попросила Клер в надежде, что эта просьба заставит красавца выйти из кухни.

Но счет им принес все тот же пожилой официант, а затем – и сдачу, после того как она оплатила ужин. Надевая жакет, Клер украдкой оглядела зал, затем направилась к двери. Очевидно, Джанкарло ушел сегодня с работы пораньше.

Тут Клер строго напомнила себе, что хоть Джанкарло и поразительно хорош собой, он всего лишь официант. Ну, пофлиртовали немного – и хватит. Вполне возможно, он флиртует с каждой мало-мальски симпатичной женщиной каждый вечер, и с ее стороны было бы просто глупо надеяться на нечто большее. К примеру, увидеться с ним в другой обстановке и при других обстоятельствах. У них определенно нет ничего общего, им не о чем говорить. Нет, это было бы просто смешно!

Но почему же тогда она так разочарована?…

ГЛАВА 8

Солнце встало, но площадь под окнами все еще оставалась в тени. Через несколько часов сыроватая прохлада, исходящая от каменных плит, выветрится, но теперь, выйдя на пустое серое пространство, Клер явственно ощущала, как под одежду просачивается холод.

Она хотела немного прогуляться, прежде чем отправиться по более важным делам в восточную часть острова, туда, где раскинулся Городской сад, но отсутствие света, прохлада и сырость не слишком способствовали приятному променаду. А ей еще в гостинице казалось: вот будет здорово выйти сюда пораньше, когда площадь еще пуста, не заполнена толпами туристов. Кафе и магазины закрыты, ни единой живой души в поле зрения. Поэтическое воображение живо рисовало, как звонко, с эхом, будут постукивать ее каблучки по древним каменным плитам, пока она пересекает это пустынное тихое пространство, но ее кроссовки “Найк” издавали лишь легкое поскрипывание, когда она направлялась к Рива-дельи-Скьявони.

У кампанилы Клер свернула вправо, и перед ней открылся вид на Сан Джорджо Маджоре, во всем его великолепии и в лучах восходящего солнца, а также на лагуну с синей водой, поверхность которой сверкала и переливалась, точно усыпанная мелкими бриллиантами. У мола на мелких волнах покачивались несколько гондол; чуть дальше, к востоку, находился причал для речных трамвайчиков и моторок, терпеливо ожидающих начала дня.

Слава богу, что сказался сбой во времени и ей удалось проснуться в шесть утра, иначе бы она не увидела Венецию такой безлюдной, чистой, сказочно тихой. Гвен все еще крепко спала, когда Клер тихонько выскользнула из комнаты. Она оставила Гвен записку, но подозревала, что успеет вернуться, а девочка так и не прочтет ее, потому что будет спать.

Самое подходящее место для прогулок здесь – это набережная, широкая, залитая солнцем, и кругом открываются виды прямо как с почтовых открыток: дома, каналы, маленькие мостики со ступеньками. По крайней мере, утром она воистину прекрасна, ее еще не успели заполонить толпы туристов. Из людей Клер видела пока что нескольких бегунов. Впрочем, постепенно начали появляться и другие признаки жизни. Город просыпался. Из двери дома вышел мужчина с портфелем, деловитой походкой устремился куда-то; навстречу ему прошла женщина с ребенком, которого несла в специальном рюкзачке за спиной. И другие, невидимые признаки тоже присутствовали – в воздухе плыл восхитительный аромат выпекаемых где-то круассанов.

Она прошла мимо отеля “Даниэли”, где бурный роман Жорж Санд с поэтом Альфредом де Мюссе закончился столь же бурной ссорой. После этого несчастный запил, заболел, а писательница завела новый роман с его врачом-итальянцем. Чуть дальше находилась церковь Пьета, принадлежавшая сиротскому приюту, где Антонио Вивальди почти всю свою жизнь преподавал музыку. Девочкам-сиротам из приюта выпала честь первыми сыграть многие из его произведений, и на эти концерты съезжалась публика со всей Европы. Несмотря на ранний час, церковь уже была открыта, но заходить Клер не стала. Главное ждало ее впереди.

Небольшой, но сильно разросшийся сад скрывал дом от посторонних глаз. Лишь поднявшись на последний перед Городским садом мостик, Клер смогла разглядеть высокие стрельчатые окна, точно прорезанные каким-то инструментом в терракотовом камне, на этом темном фоне резко выделялись белые оконные переплеты и светлая окантовка глубоких амбразур. Клер остановилась и сверилась с картой: да, вроде бы все правильно, канал, протекавший под мостом, назывался Сан-Джузеппе.

Она достала копию черно-белого снимка из книги сорокалетней давности и сравнила. Ничто здесь не изменилось: все та же четырехэтажная вилла смотрела на лагуну и канал, даже уровень воды такой же, и полосатый навес над стоянкой для лодок все тот же. И разросшийся сад перед домом, где буйным сливовым цветом цвели бугенвиллеи. Как она и подозревала, впервые увидев снимок, заметить с Большого канала этот дом в восточной части острова было просто невозможно.

Этот дом некогда принадлежал Алессандре Россетти; недаром столько времени Клер по крупицам собирала информацию – все вроде бы сходилось. В письме 1617 года, написанном неизвестным венецианцем, упоминалось “весьма уютное жилище” синьорины Россетти, которая проживала на канале Сан-Джузеппе. В одном из писем уже сама Алессандра рассказывала, что из окон гостиной видно восточное окончание острова и что она любуется кораблями, вплывающими в лагуну. Кому еще из живущих на этом канале был доступен такой вид? Канал Сан-Джузеппе был шире любого среднего канала Венеции; по обе стороны от него вдоль узеньких набережных – фондамента – тянулись разноцветные дома, под окнами красовались ящики с живыми цветами. Все в точности так же, как и на фотографии. Ведь городу шестьсот лет, подумала Клер, так что какие-то сорок – ничто в сравнении с этим.

Правда, четыреста лет тому назад город выглядел несколько иначе – к примеру, широкой набережной с мощеными берегами и мостом, на котором она стояла, тогда не существовало. Здесь была просто каменная стена или дерновая ограда между садом и лагуной, возможно, остатки еще сохранились под нынешними сооружениями. И все это находится в точном соответствии со сделанным Сальваторе Россетти описанием наводнения, которое случилось в 1612-м, когда всей семье пришлось срочно покинуть дом и искать укрытия в другом месте.

Интересно, подумала Клер, как складывалась повседневная жизнь Алессандры? В детстве, разумеется, она жила в окружении семьи – отца, матери, брата. Штудировала латынь, брала уроки риторики, занималась математикой, училась играть на лютне и спинете. Ездила вместе с семьей в гости, Россетти и сами принимали гостей, устраивали праздники и карнавалы.

Как сильно, наверное, изменилась ее жизнь после гибели отца и брата у берегов Крита. Интересно, сколько же дней и недель просидела Алессандра у окна, ожидая их возвращения, всматриваясь в воды лагуны? Клер почему-то казалось, что ждала она их вечно, бесконечными ветреными зимами; весной, когда начинала пробуждаться природа; жаркими летними вечерами, когда кругом царит аромат сладких и немного терпких на вкус ягод; глубокой осенью, когда солнце скрывалось в густом тумане, а воды лагуны становились серыми и холодными, как камень. Даже сегодня, ярким солнечным утром, дом Алессандры казался одиноким и заброшенным. Точно ее призрак до пор сих маячил в одном из окон, с тоской взирая на воды лагуны.

На что это похоже – быть куртизанкой, вдруг подумала Клер. И как, интересно, относилась к этому Алессандра? Клер предпочитала думать, что героиня ее была счастлива или, по крайней мере, довольна своим положением, понимая, что это лучший выход, который только могла предоставить ей жизнь. Но возможно ли вообще быть счастливой, ведя такую жизнь?… Или довольной? Возможно, потребность в выживании как таковом просто не позволяла ей задаваться подобными вопросами. Возможно, о счастье люди тогда задумывались гораздо меньше.

Ну а любовь? Клер не нашла никаких свидетельств того, что куртизанка испытывала глубокую душевную привязанность хотя бы к одному из своих содержателей. Возможно, романтическая любовь вообще ничего не значила для Алессандры. Может, ей было достаточно просто независимости, нравилось быть хозяйкой собственной судьбы. Но была ли она хозяйкой своей судьбы? Клер задумчиво смотрела на цветущую бугенвиллею, ветер слегка покачивал ее ветви. Она так надеялась, что, увидев дом Алессандры, совершит некое важное открытие. Поймет, постигнет наконец внутренний мир своей героини. Вместо этого ее охватила тоска и чувство полного бессилия. Да и возможно ли это вообще – по-настоящему понять, что происходило четыреста лет тому назад?

КОРОЛЬ МЕЧЕЙ

11 ноября 1617 года

Бьянка впустила его неохотно, а затем помчалась наверх, доложить хозяйке о незваном госте. Алессандра отложила в сторону набросок, взяла с письменного стола свечу и, подобрав юбки, стала спускаться вниз, в прихожую. Ей не нравились столь поздние визиты, но и изучение раковины наутилуса тоже не слишком вдохновляло. Похоже, ей так и не удалось передать жемчужное сияние внутренней части раковины, и она обрадовалась возможности хоть на минуту отвлечься от непосильного задания, которое поставила перед собой.

Таинственный гость стоял лицом к камину, с черного плаща стекали на паркетный пол капли воды. Услышав ее шаги, он обернулся, и в этот момент в небе за окном грозно сверкнула молния, а затем раздался такой раскат грома, точно небеса раскололись пополам. И Алессандре, вздрогнувшей от этих звуков, в первую секунду показалось, что она смотрит в сверкающие ледяным холодом глаза совершенного безумца.

Но вот раскаты стихли. И незнакомец представился, отвесив учтивый и изящный поклон, выдающий в нем человека молодого и воспитанного.

– Антонио Перес, виконт Утрилло-Наваррский. У меня письмо для маркиза Бедмара.

– Но его здесь нет, – ответила Алессандра. – Странно, что вы не пошли в испанское посольство. Любой покажет, где оно находится.

– Мне дали указания доставить письмо именно сюда и подождать маркиза, если возникнет такая необходимость. Я прибыл по приказу герцога Оссуны, наместника Неаполя.

– В ближайшие четыре дня я маркиза не жду.

– Тогда мне остается рассчитывать на вашу милость и гостеприимство.

– Не слишком ли далеко зашли ваши расчеты? Это мой частный дом, а не гостиница. В Венеции полно таверн, где можно переночевать.

Антонио выглядел огорченным ее отказом. В полутемной комнате, освещенной лишь догорающим пламенем в камине, свечой в руке куртизанки да редкими вспышками молний за окнами, Алессандра не заметила, как туго натянута у него кожа у висков, какие глубокие голубоватые тени залегли под глазами. Не заметила и лихорадочных пятен румянца на бледных щеках.

– Синьорина Россетти, я попал в грозу, которая длилась несколько часов, и вымок до нитки. – Он не стал говорить, что плохая погода послужила для него отличным прикрытием и в город удалось попасть без проблем. – Если вы желаете, чтобы я снова вышел под дождь и ветер, так и сделаю. Но человек, доставивший меня сюда, уже уехал и не вернется. А никакого другого транспорта у меня нет.

– Мой слуга может довезти вас до ближайшей таверны.

– В таком случае не будет ли большой наглостью с моей стороны попросить у вас глоток горячего бренди? Выпью и тут же уйду. Боюсь, я подхватил простуду.

Алессандре все это не нравилось, но она не могла не заметить, что все тело незваного гостя сотрясает дрожь, хоть тот и пытается это скрыть.

– Да, конечно, – ответила она и обернулась.

И едва только шагнула к двери позвать Бьянку, как молодой человек, виконт Утрилло-Наваррский, рухнул без чувств прямо на пол.

Алессандре и Нико стоило немалых усилий перетащить виконта наверх и уложить на кровать в одной из спален. Молодой аристократ был мужчиной более крепкого телосложения, чем казался на вид. Когда с него сняли промокшую насквозь одежду, оба они увидели сильное, мускулистое тело и поняли, почему даже вдвоем с трудом взвалили его на кровать. Манеры у Антонио Переса были безупречные, можно сказать, аристократические, а вот тело выдавало истинного солдата. И еще, подумала Алессандра, ей редко доводилось видеть у мужчин такую красивую и мощную фигуру. Во всяком случае, те, с кем она состояла в интимной близости, не могли похвастаться столь атлетичным телосложением, сказывались пристрастия к роскоши и праздному времяпрепровождению. Все, за исключением Бедмара, поправилась она, хотя тот был и ростом ниже, и полнее, чем виконт.

Впрочем, Бедмара оправдывало то, что он был значительно старше.

– Стоит ли оставлять его у нас, госпожа? – осторожно осведомился Нико.

Алессандра заметила в глазах преданного слуги тревогу.

– Не уверена, что мы поступили мудро, но, с другой стороны, он болен. Весь горит. Что еще оставалось делать?

– Я мог бы отвезти его в Пьету. Монастырские сестры позаботились бы о нем.

– Боюсь, что в этом случае он подвергся бы еще большей опасности. У него сильный жар. – Она пощупала лоб виконта и сразу убрала руку.

– А если у него чума? Мы ведь не знаем, из каких он краев.

– Сказал, что прибыл из Неаполя. Не слышала, чтобы там кто-то болел чумой. – Алессандра взглянула на промокшую одежду гостя и велела Нико забрать все вещи. – Отнеси в кухню, высуши, а потом принеси сюда дров. Надо протопить спальню. Пусть отлежится день или два, а там видно будет. На вид он крепкий, так что, надеюсь, скоро поправится.

– Как скажете, госпожа.

Нико ушел, а Алессандра стала рассматривать личные вещи виконта Утрилло-Наваррского. Шпага в элегантных ножнах; кинжал, тоже в ножнах, что висел у него на поясе; еще один небольшой кинжал, искусно спрятанный в кармашке внутри рукава; скромных размеров кошелек с неаполитанскими и венецианскими монетами. И наконец, письмо, вложенное в плотный провощенный пергаментный конверт. Она достала послание из этого водонепроницаемого конверта, долго вертела в пальцах. Кремовая веленевая бумага наивысшего качества, лист сложен пополам, на нем ни имени, ни адреса. Лишь печать из кроваво-красного воска, с выбитым на ней сложным рисунком из переплетающихся линий. Заслышав шаги на лестнице, Алессандра поспешно сунула письмо в карман.

Вошла Бьянка с тазом воды и чистыми полотенцами. Алессандра велела поставить таз на столик возле кровати. Бьянка смочила тряпицу в воде, слегка отжала и протянула госпоже, и та наложила на лоб виконту холодный компресс.

– Может, доктора надо позвать, – сказала Бьянка. – Не хочу, чтобы и у вас началась лихорадка.

– Не волнуйся, ты же знаешь, я никогда не болею. Если нашему пациенту к утру не полегчает, пошлю за Бенедетто. Он, может, и не лучший доктор в мире, зато умеет молчать. – Она многозначительно взглянула на Бьянку. – Как и все мы.

– Да, госпожа.

– А пока что я присмотрю за ним.

– Как скажете. Вам лучше знать. К тому же этот молодчик красавец, каких еще поискать!

– Бьянка!

– Да я просто хотела сказать, что раз уж в дом к вам вваливается какой незнакомец, все лучше, ежели он выглядит настоящим джентльменом, как этот. – Выражение лица у Бьянки было мрачное, а глаза сверкали. – Вы только гляньте, как эти черные волосы, точно вороново крыло, кудрявятся у лба, а кожа у него… ну прямо лилии и розы…

– Это от жара.

– Но жар ни при чем, ежели рот у мужчины такой красивый, а само лицо самых приятных очертаний. И еще он молод, в отличие от остальных, – многозначительно добавила служанка. – Вот только, жаль, глазки свои никак не откроет, а то бы мы посмотрели, какого они цвета.

Действительно, потеряв сознание, виконт с тех пор так ни разу и не открыл глаза, но Алессандра прекрасно помнила, какие они у него. Разглядела во время вспышки молнии. И ее потрясла их глубина и выразительность.

– Хватит болтать, – урезонила Алессандра верную служанку. Но произнесла она эти слова с улыбкой. – Согласна, он не безобразен. Во всяком случае, для испанца очень даже недурен собой.

Это была рука. Антонио сощурился, сфокусировал взгляд на старинном застекленном шкафчике, что стоял у стены, возле кровати. Да, точно. На верхней его полке лежала самая настоящая человеческая рука, отрезанная чуть выше запястья, почерневшая, усохшая со временем, она походила на страшную когтистую лапу.

В свои двадцать шесть лет Антонио повидал немало страшных, отталкивающих вещей – рваные и резаные раны, ампутации, обезглавленные тела. Видел он на поле брани и людей с распоротыми животами, которые наступали на собственные внутренности, однако эта иссохшая отрезанная рука почему-то страшно нервировала его. Один ее вид вызывал воспоминание, относящееся к сравнительно недавнему времени и похожее на кошмар: проведение колдовского ритуала с невнятным, многоголосым причитанием и звуками бьющегося стекла, который совершало у его постели огромное птицеподобное создание. Антонио поднес руки к глазам и убедился: да, цифры остались, по одной на каждой руке.

Он откинулся на высокие подушки, потом перекатился на бок и попытался встать, но усилие вызвало только приступ слабости и головокружения. В комнате царил отвратительный запах. Пахло мертвечиной. Поборов приступ тошноты, он снова стал озираться по сторонам.

Спальня просторная, обставлена гораздо элегантнее, нежели его комнаты во дворце Оссуны в Неаполе. Складки балдахина над кроватью раздвинуты внизу, пропускают теплый воздух от камина. В нем ярко пылает огонь, и находится он справа. Слева – деревянный стол, на нем маленькая чернильница и наброски углем, изображающие какие-то раковины и растения. Несколько рисунков приколоты к стене над столом. Впереди, прямо перед ним, высокие стрельчатые окна, и из них льется мягкий свет, и еще видны голые ветви деревьев, а за ними – вода и небо, все приглушенного серебристо-серого цвета. Наверное, в хорошую погоду из окон открывается прекрасный вид. Вот только непонятно, который теперь час – то ли раннее утро, то ли начало вечера.

Тут Антонио наконец понял. Он находится у синьорины Россетти. Последнее, что помнил, это как стоял внизу, в прихожей. Еще он помнил камин, завывание ветра и раскаты грома, помнил, как старался перестать стучать зубами от холода, но не получалось. Хотя к чему было так стараться перед куртизанкой, он не понимал. Впрочем, она оказалась совсем не похожей на ту женщину, что он ожидал увидеть. Он слышал, что венецианские куртизанки сродни мистическим сиренам, способным приворожить любого мужчину одним только взглядом и сладостным пением. И что истинной целью этих дам является не любовь, а кошелек клиента.

Но эта… Да она готова была вышвырнуть его за дверь, на улицу, где бушует гроза. И ей было плевать на пожелания Оссуны. И не похоже, чтобы сам он произвел на нее хоть какое-то впечатление. Нет, конечно, он бы произвел, если б ушел сам, громко хлопнув дверью. Но он этого так и не сделал. А что было потом?… Он не помнил. Очевидно, кто-то отнес его в эту комнату. Интересно, сколько часов или дней пролежал он в этой теплой и мягкой постели? Этого он не знал, помнил только, что был момент, когда он вышел из забытья. И увидел, что кругом темнота, ночь, услышал монотонный напев, похожий на колдовские причитания, увидел существо, похожее на огромную страшную птицу.

Он снова уставился на застекленный шкафчик. Рука была не единственным выставленным там предметом. Здесь же красовались разнообразные безделушки и редкости, равно странные, но менее отталкивающие. Антонио заметил плоский камень с выбитыми на нем иероглифами, множество монет, римских и греческих, а еще несколько грубо выточенных из оникса, яшмы и хрусталя фигурок и довольно крупные куски янтаря с застывшими внутри насекомыми. В одном, в форме сердечка, виднелась крошечная, но идеально сохранившаяся саламандра. На одной из полок разместились морские сокровища – раковины разнообразных форм и размеров, целое семейство морских звезд, полупрозрачные кусочки цветного стекла, обточенные волнами, несколько жемчужин, а также пригоршня маленьких, идеально отполированных камушков.

Дверь приотворилась, в спальню заглянула Алессандра. Увидела, что он лежит с открытыми глазами, улыбнулась и вошла в комнату.

– Как вижу, больной вернулся к жизни.

– Долго я здесь пробыл?

– Два дня.

– О нет! Я должен встать…

Антонио приподнялся на локте, лицо его искривила болезненная гримаса.

– Вы еще слишком слабы, – возразила она.

Он снова откинулся на подушки, голова кружилась.

– Боюсь, теперь я ваш должник.

– Об этом беспокоиться пока рано. Прежде надо поправиться. – Она положила ему руку на лоб. – Уже хорошо. Жар спал, и теперь, я думаю, вам надо как следует выспаться.

– А теперь утро или вечер?

– Вечер. Почти уже ночь. Я пришла спросить, не желаете ли поужинать?

– Нет, знаете, есть почему-то совсем не хочется. И вообще, я не в состоянии проглотить и кусочка. В этой комнате… такой ужасный запах.

Алессандра рассмеялась.

– Вы источник этого запаха.

– Простите, не понял?…

– Позвольте объяснить. Прошлым вечером здесь был доктор…

– А он, случайно, не похож на большую птицу? Или же то был просто ночной кошмар?

– Наверное, вам так показалось, потому что он был в маске. Надевает ее, чтобы не заразиться чумой. Поскольку вы еще живы, полагаю, что вы не принесли ко мне в дом эту страшную заразу.

– Не надо было никого вызывать.

– Я вполне понимаю, ваш визит в Венецию… как это лучше сказать?… дело сугубо частное. Но что мне оставалось делать? Если б вы умерли у меня в доме, пришлось бы как-то избавляться от тела. Визит врача объяснить легко, а вот наличие в доме мертвеца – совсем другое дело.

Как и во время первой недолгой встречи внизу, в прихожей, на Антонио синьорина Россетти произвела впечатление дамы с замечательным самообладанием. Он еще не знал женщины, могущей столь спокойно говорить о подобных вещах. И хотя он до конца не был уверен, но подозревал, что встреча эта была не случайна, как-то связана с его заданием, что это есть не что иное, как часть плана Оссуны. Герцог считал Бедмара полным идиотом – за то, что тот связался с венецианской куртизанкой; теперь же, видя перед собой эту даму, Антонио вдруг подумал, что Бедмар недооценил опасность. Ибо в синьорине Россетти самым поразительным образом сочетались красота и ум, и еще он чувствовал, что напугать эту красавицу не так-то просто. Если нрав этой куртизанки укротить нельзя, тогда судьба ее туманна и печальна. На секунду он ощутил даже нечто вроде сожаления – ему совсем не хотелось играть роковую роль в ее судьбе.

– У нас в Испании доктора обычно ассоциируются не со здоровьем, а со смертью, – заметил он.

– Возможно, наши венецианские эскулапы – люди более умелые и просвещенные. Ладно, как бы там ни было, но, похоже, вы пошли на поправку. Бенедетто пустил вам кровь и еще рекомендовал мазь собственного изобретения, которую велел втирать вам в грудь и ступни ног. Это и есть источник столь неприятного для вас запаха.

– Да уж, запах действительно жутко противный.

– Но он уверил меня, что целебные свойства снадобья компенсируют все. В основе его вытяжка из шкуры сурка.

– Сурка?

– Да, жир из кожи этого создания, как он утверждает, избавляет от простудных заболеваний.

– И вы тоже придерживаетесь этого мнения?

– Я придерживаюсь мнения, что плачу своему доктору весьма щедро и что он вряд ли станет меня обманывать. Как вы себя чувствуете?

– Пока еще не знаю. Но в одном уверен: эта вонь способна отбить аппетит даже у обжоры.

– Неужели?

– Разве вы сами не чувствуете?

– Ну, не сказала бы, что запах приятный. Однако, полагаю, вам надо потерпеть, как-то свыкнуться с ним до полного выздоровления.

– А я считаю, что буду болеть до тех пор, пока вдыхаю этот омерзительный запах.

– Что ж, хорошо. Тогда прикажу Нико принести таз с водой, и можете помыться. – Она уже направилась к двери, затем вдруг остановилась, обернулась, – Я не стала посылать людей к маркизу, докладывать ему о вашем прибытии. Подумала, лучше будет, если вы сделаете это сами, как только поправитесь.

– Вы не только очень заботливы, но и дальновидны.

– Так посылать Нико с письмом или нет?

– А сами вы часто посылаете письма маркизу?

– Никогда.

– Мне было приказано не выходить на него напрямую. Стоит сделать что-то неординарное, и это сразу привлечет внимание. Возможно, стоит подождать, пока он не прибудет в обычное свое время.

– Как желаете.

Алессандра вышла из комнаты. Только теперь Антонио заметил, что одежда его высушена и сложена аккуратной стопкой на одном из кресел. И он, к смущению своему, осознал, что лежит под одеялами в чем мать родила.

Алессандра сидела у себя в спальне, перед высоким зеркалом в золоченой раме, пудрила обнаженные плечи, добавляя последние штрихи к своему туалету. Бьянка наняла ей девушку по имени Луиза, она приходила каждый день завить куртизанке волосы и уложить в прическу. Сегодня она воткнула в пучок на затылке гребень с бриллиантами и уложила локоны так, чтобы они обрамляли лицо, – Луиза уверяла, что это самая модная теперь прическа в городе. И макияж она наложила особенно тщательно, с неким драматическим оттенком. Алессандра предпочитала светлые, прозрачные тона пудр и кремов, когда дело касалось кожи лица, но сегодняшнюю ночь она должна провести с сенатором Контарини. А этот господин предпочитал накрашенных женщин, в разумных пределах, разумеется.

Порой Алессандре казалось, она проводит гораздо больше времени за подготовкой к любовным свиданиям, а сами они, эти свидания, кажутся в сравнении коротким мигом. Еще совсем недавно она и представить не могла, что будет просиживать часами, вглядываясь в свое отражение, проверяя, не выбилась ли, не дай бог, прядь из прически, выигрывает ли цвет лица от цвета ткани, из которой сшито платье. Иногда эта процедура навевала на нее скуку, однако зачастую действо по подготовке к встрече с любовником носило завораживающий характер. Она чувствовала, что чисто внешние физические изменения влекут за собой перемены внутренние, влияют на настроение и характер. Она становилась каким-то другим созданием, уже не была собой, превращалась в хамелеона, меняющего “окраску” в зависимости от пристрастий и пожеланий клиента. Вот она дерзкая соблазнительница, а вот сама невинность… иногда в ней возникало даже что-то мальчишеское, озорное и буйное, в угоду, к примеру, синьору Веспаччо, тот особенно любил такие штучки. Она обнаружила, что молодые мужчины обычно предпочитают в нарядах и макияже больше выдумки; совсем еще желторотые юнцы тянутся к дамам опытным и солидного возраста. Ну а старикам обычно плевать на пудру и румяна, они хотят от женщины свежести, чистоты. А потому одевалась и красилась она соответственно случаю. Контарини было сорок два, он считался одним из молодых ее клиентов и ожидал от Алессандры, что та появится перед ним во всем блеске и великолепии. Она бросила последний испытующий взгляд в зеркало: подведенные черным глаза, ярко-красные губы, новое чудесное платье из блестящего зеленого шелка, богато расшитое золотой тесьмой. И в качестве последнего штриха она выбрала пару бриллиантовых серег в комплекте с бриллиантовым же ожерельем, плотно обхватывающим стройную шею. Было бы просто неприлично появиться перед Контарини без этих украшений – он сам подарил их ей.

***

– Вам еще нельзя вставать.

Алессандра застыла на пороге. Ее пациент, в рубашке и бриджах с подтяжками, типа тех, что носят испанские солдаты, стоял возле застекленного шкафчика и рассматривал выставленные там предметы. На подносе с едой, которую чуть раньше принесла ему Бьянка, остались лишь крошки; стало быть, с улыбкой отметила Алессандра, аппетит у ее гостя проснулся вновь. Умывание и свежее белье тоже помогли, неприятного запаха больше не чувствовалось.

– Любуюсь вашей коллекцией, – сказал Антонио. Белая его рубашка отсвечивала оранжевым в отблесках пламени из камина, в темных глазах танцевали золотистые искорки. – Скажите, это действительно человеческая рука?

– Это рука египетской мумии. Отец был купцом, посещал разные экзотические страны и порты.

– Теперь уже больше не путешествует?

– Он вместе с моим братом погиб во время кораблекрушения. Но когда был жив, всегда привозил мне занятные подарки.

– Немного странный подарок для девушки, рука мумии.

– Возможно, я и сама странная девушка. – Она рассмеялась, заметив удивление на его лице. – Вообще-то поначалу это была целая мумия. Но команда понимала ценность такого приобретения, вот ее и растащили по частям.

– Но что бы вы делали с цельной мумией?

– Не знаю. Может, поставила бы куда-нибудь в уголок отпугивать воров. И вообще, интересно было бы изучить ее строение, – задумчиво добавила она.

– Я так понял, все эти рисунки ваши?

– Да. Но они не предназначены для посторонних глаз.

Алессандра наклонила голову, ей не хотелось, чтобы он видел, как она покраснела. Эта комната была ее тайным убежищем, сюда не допускался ни один из гостей. Ей как-то сразу и в голову не пришло, что Антонио – тоже гость. Впрочем, когда человек теряет сознание и падает на пол прямо у тебя на глазах…

– По-моему, прекрасные рисунки, – заметил Антонио.

Он слегка покачивался из стороны в сторону, и Алессандра спохватилась, что он из вежливости стоит в ее присутствии.

– Ложитесь в постель, и немедленно, – строго сказала она, и на сей раз он повиновался.

Пока Антонио залезал под одеяла, она забрала поднос с пустыми тарелками.

– А где вещи, которые при мне были? – осведомился Антонио.

– Вы имеете в виду письмо? Вот здесь, в верхнем ящике тумбочки.

– Спасибо, что сохранили. И за то, что спасли меня. Уверен, ваше благородство будет вознаграждено.

– Награды мне не нужны. А выслушать объяснение была бы рада. Почему вам велели прийти ко мне, а не прямо к Бедмару?

– Этого я не могу вам сказать.

– Но я имею право знать.

– Не могу сказать, потому что и сам не знаю. Я не знаком с содержанием письма и понятия не имею, почему герцог потребовал соблюдать такую секретность.

– Стало быть, вы просто посыльный?

– В данном случае так и есть.

Она продолжала смотреть недоверчиво.

– Вижу, вы мне не верите.

– Не знаю, чему тут верить. За исключением одного: меня использовали в какой-то не совсем понятной роли. И против моей воли.

– Тогда, возможно, ваш любовник, маркиз, все объяснит.

В этой фразе виконта она уловила холодность и еще – еле заметный оттенок презрения. Ей не понравилось. И Алессандра молча направилась к двери с подносом.

– Вы уже уходите? – спросил он.

Она обернулась.

– Приглашена сегодня в одно место.

– Так вот почему вы так красиво одеты!

– Долг куртизанки – хорошо выглядеть и развлекать.

Эти слова Алессандра произнесла с иронией, впрочем, без особой надежды, что он уловит ее.

– Какую маску собираетесь надеть?

– Никакой. Маски носят во время карнавала и других праздников.

– Стало быть, сегодня ваша красота будет выставлена на всеобщее обозрение. И насладиться ею сможет каждый.

– Это комплимент или упрек? Ваши слова, как шпага, разят в любую сторону. В слепой попытке завоевать сердце женщины недолго и самому пораниться.

– Я всегда считал, что сердце куртизанки завоевать нельзя, можно только купить. Но как вы, наверное, уже поняли по содержимому моего кошелька, средств на это у меня нет. Я всего лишь бедный виконт на службе у своего господина.

– Да, печально. Возможно, в следующий ваш приезд в Венецию вы будете лучше экипированы.

Алессандра твердо вознамерилась полностью игнорировать Утрилло-Наваррского, но на следующий же вечер намерение это рассыпалось в прах. И она послала Бьянку к виконту с запиской, где говорилось, что она приглашает его спуститься вниз и поужинать вместе, если, конечно, он в силах это сделать.

В назначенный час Антонио вошел в гостиную, все еще бледный, но твердым шагом, подал Алессандре руку и препроводил к столу. Нико приспустил люстру и зажег в ней свечи, отблески пламени падали на золотую скатерть, где стояли и переливались всеми цветами радуги бокалы венецианского стекла. А рядом выстроился флорентийский сервиз тончайшего фарфора.

– А я-то думал, что и сегодня вечером вас пригласят куда-нибудь развлечься и развлекать, – заметил Антонио, выдвинул для Алессандры стул, затем уселся напротив.

– Верно. Но так сложились обстоятельства, что вечер выдался свободный. Похоже, один из моих патронов нашел себе более интересную компанию.

– Уж не знаю, что и ответить на столь новый и уникальный вызов моей галантности. Должен ли я поздравить вас с нежданно выпавшей возможностью искупить грехи недели, или же, напротив, посочувствовать потере выгодного клиента? Признаюсь, я в замешательстве. Хотя, должен сказать, печали на вашем прелестном личике не заметно.

Алессандра рассмеялась.

– А я нисколько и не печалюсь! И потом, мне вовсе не нужны ни ваши поздравления, ни соболезнования.

– А как прошел вчерашний вечер? Наверное, замечательно? Имели ли вы успех?

– Столько вопросов сразу! Вы-то сами, наверное, просто умирали от скуки.

– Напротив. Пока вы завоевывали все сердца подряд, я молился за спасение вашей души.

Он произнес эти слова мрачным голосом, и Алессандра на секунду даже поверила, что говорит он искренне, но затем заметила лукавую искорку в его глазах.

– Шутите! Смеетесь надо мной!

– Однако признайтесь, на миг вы поверили.

– Всего лишь на миг. И потом, не слишком-то вы сами похожи на святого. Уверена, не будь вы больны, с охотой присоединились бы к самым нескромным утехам, верно?

– Возможно. Но если даже и так, заявил бы во всеуслышание, что целиком нахожусь под влиянием одной венецианской куртизанки.

Бьянка внесла поднос. На нем стояли тарелки с оливками и супница.

– Мне кажется, вы находите какое-то особое удовольствие в мысли о том, что я порочна, – заметила Алессандра после того, как Бьянка ушла.

– Ошибаетесь. Просто хочу постичь ваш характер.

– Прежде всего, я венецианка, во-вторых, христианка. Так здесь у нас принято говорить, и думаю, это в равной степени относится и ко мне.

– Так вы не считаете свой образ жизни греховным?

Алессандра замялась, всего на долю секунды.

– Нет, не считаю.

Она никогда не чувствовала необходимости делиться своими опасениями с кем-то еще.

– В таком случае скажите-ка мне, как это получилось, что у вас нет детей? Разве искусственно предотвращать их зачатие не смертный грех?

– Церковь может называть это грехом. Я же называю здравым смыслом и добротой. У меня нет никакого желания плодить на свет безотцовщину для сиротских приютов. И чтобы вы не считали, что все венецианские женщины столь же греховны, позвольте уверить в обратном. У нас в Венеции полно незаконнорожденных. – Алессандра улыбнулась. – Многие из них, впрочем, родились вовсе не здесь.

Антонио громко расхохотался.

– Сам напросился. Должен признаться, я никогда не был особо набожным человеком. А церковь невзлюбил еще с детства. Все члены моей семьи ходили в самый большой храм Памплоны, мне почему-то он казался страшным местом. Частенько приходилось тащить меня туда силой, а я брыкался и отбивался, как мог.

– Вы боитесь церкви?

– Да, боялся, когда был мальчишкой. А став постарше, просто старался там не задерживаться.

– Но теперь-то не боитесь?

– Нет. – Он улыбнулся. – Но, идя туда, всегда беру с собой шпагу. На всякий случай.

– Как-то не сочетается все это, фехтование, то есть борьба, и молитвы, вам не кажется?

– Вы будете удивлены. На поле брани молитвы звучат довольно часто. И искренне.

– Вам нравится быть солдатом?

– Наверное. Как-то не слишком об этом задумывался. Этот путь избрали для меня другие, и вроде бы я там не из худших. Даже не представляю другой жизни. Отец, да упокой Господь его душу, постоянно корил меня за недисциплинированность, но все изменилось, когда я оказался на службе у герцога.

– Герцога Оссуны?

– Да.

– Так вам нравится служить под его командованием?

– В каком смысле?

– По-моему, вопрос достаточно прост. И ваш отказ ответить на него столь же просто и прямо заставляет заподозрить нечто иное.

– Да ничего я не отказываюсь. Герцог – человек умный и дальновидный и правит Неаполем превосходно.

– У нас, венецианцев, другое мнение на сей счет. Мы смотрим на него как на мошенника и негодяя, который нападает на наш флот без всяких на то оснований. И еще ходят слухи, будто он богаче всех своих подданных, о которых не слишком заботится.

– Пользуется привилегиями власти, как и всякий другой начальник или наместник.

– Так вы его еще и защищаете!

– А как же иначе.

– Стало быть, верите в беспрекословное подчинение?

Антонио стиснул зубы, на щеках его заиграли желваки.

– Это долг солдата. И еще, смею добавить, – долг куртизанки, если она хочет сохранить хорошие отношения с человеком, от которого зависит ее благополучие.

– Мое сердце и мысли принадлежат только мне, никому больше.

Алессандра позвонила в колокольчик. Вошла Бьянка.

– Знаешь, я не голодна, можешь убрать мой прибор. А вы продолжайте, если есть такое желание.

И Алессандра, поднявшись из-за стола, торопливо вышла из комнаты.

Секунду-другую Антонио колебался, затем тоже встал и, едва не столкнувшись с Бьянкой, выбежал из комнаты. Догнал он Алессандру на лестнице, ведущей в ее спальню.

– Простите меня, – пробормотал он. – Я просто не совсем понимаю, как должно с вами говорить.

– Для начала хотя бы отвечать на мои вопросы.

– То есть открыть вам свои сокровенные мысли. Это могло бы погубить нас обоих.

– Одного вашего присутствия здесь уже достаточно.

Поразмыслив еще немного, Антонио решил довериться ей.

– Видите ли, герцог Оссуна – человек не совсем рациональный, – нехотя признался он. – Уважать его я не могу, но вынужден служить ему, иначе жизнь моя превратится в сущий ад. Он правит железным кулаком, а это всегда вызывает у людей сопротивление. И может привести к восстанию. И еще он все время вынашивает какие-то грандиозные замыслы и плетет интриги, и боюсь, они приведут и его самого, и нас к гибели.

– Ну а маркиз? Вы и ему тоже служите?

– Судя по всему, да.

– И какого же вы о нем мнения?

– Амбициозный, безжалостный, даже порой жестокий. Зато довольно умный и искусный политик, храбрый солдат и достойный командир.

– Так он хороший человек или нет?

– Вам, думаю, виднее. – Виконт мрачно улыбнулся. – Вот видите. Поделился с вами самыми сокровенными мыслями и теперь в полной вашей власти.

– У вас нет причин не доверять мне.

– Но и доверять тоже вроде бы нет.

– Позвольте тогда напомнить, как вы заявились в этот дом среди ночи с каким-то письмом для испанского посла. Письмом, которое невозможно было доставить ему напрямую. Отсюда напрашивается вполне однозначный вывод: появление этого самого письма или вас в нашем городе нежелательно. И я тем не менее вас не выгнала. Только не надо путать мою доброжелательность с наивностью. Просто скажите, что за секретные дела у Оссуны с маркизом? Он что, шпион, да?

– Вы слишком далеко зашли. – Антонио, сердито хмурясь, развернулся и зашагал вниз по ступенькам.

– Так он шпион? – крикнула вслед ему Алессандра, но ответа так и не дождалась.

Наутро Алессандра сидела за письменным столом в гостиной, когда дверь отворилась и вошел Антонио. Резко остановился на пороге.

– Если вы заняты, не буду вам мешать.

– Напротив. Я как раз закончила письмо кузине в Падую. – После спора, разгоревшегося между ними накануне вечером, они еще не встречались и не разговаривали, так что в воздухе чувствовалось напряжение. – Присаживайтесь, прошу.

Антонио присел на краешек кресла у камина. Он все еще был бледен и, судя по всему, не выспался.

– Надеюсь, вас обрадует эта новость. Скоро возвращаюсь в Неаполь.

– Да, так будет лучше для нас обоих, – заметила Алессандра. И отвернулась, не желая встречаться с ним взглядом. – Вы говорили, что желаете понять мой характер. И я не хочу, чтобы вы уехали, считая меня совершенно аморальным существом, человеком, лишенным каких-либо религиозных чувств. Но знаете, когда я была совсем еще девочкой, уже тогда понимала: я не ощущаю того восторга или экстаза, что испытывают другие верующие во время службы. И не то чтобы я придерживалась каких-то иных взглядов, нет. Просто не трогало меня это все. Пение, проповеди, бормотание молитв. Они мало что для меня значили. Я всегда отдавала предпочтение естественным, природным сокровищам этого мира, а не наградам, что сулят нам церковники в небесном царстве. Когда я смотрю на раковину или бутон розы, когда любуюсь прожилками листа дуба или клена… вижу гармонию естественного мира, у меня возникает ощущение истинной божественности этих творений. И душа моя словно воспаряет к небесам, наверное, примерно те же ощущения возникают у людей при произнесении молитв. Вам не кажется это странным?

Антонио покачал головой.

– У меня самого часто возникали те же ощущения. Только я не мог выразить все это словами.

– Отец говорил, что соприкосновение с различными вероучениями и убеждениями разрушает веру в человеке. Наверное, именно этим и объясняется отсутствие у меня истинно христианского пыла, но я о том не сожалею. О, если бы я была мужчиной! Стала бы моряком, плавала в далекие-далекие страны, изучала бы разные интересные обычаи.

– Моряком? Вы?

Она улыбнулась.

– Нет, лучше не моряком. Пиратом!

– Пиратом?!

– Да. – И она, торжествующе улыбаясь, взмахнула гусиным пером для письма и сделала вид, что хочет уколоть его в горло. – Отбираю сокровища у мужчин, таких, как вы… которые падают в обморок от небольшой простуды.

Антонио набросился на нее, вырвал перо, притворился, что хочет нанести ответный удар. Алессандра со смехом бросилась наутек, Антонио догнал ее в прихожей, припер к стенке и удерживал с помощью вытянутых рук. Запыхавшись и улыбаясь, она смотрела ему прямо в лицо. Почему-то ей сразу расхотелось смеяться. Лица их начали медленно сближаться, губы приготовились слиться в поцелуе. Оба они затаили дыхание.

В этот момент в прихожую ворвалась Бьянка и встревоженным голосом объявила:

– Прибыл маркиз Бедмар, миледи.

Она продолжала переводить подозрительный взгляд с Антонио на Алессандру, а те быстро отошли от стены и приготовились встретить гостя.

ДУРАК

14 ноября 1617 года

Бедмар поднес послание герцога Оссуны к одному из окон в полутемной прихожей и перечитал его заново. Гром и молнии! Это письмо принесет ему одни неприятности, ничего больше.

“…фактор неожиданности – одно из важнейших оружий в нашем арсенале, и любая отсрочка может привести лишь к поражению. В конце апреля я готов отдать распоряжение новым кораблям выйти в море; флот может подойти к берегам Венеции к празднику Вознесения. Более подходящего момента, на мой взгляд, не…”

Он бегло просмотрел письмо до конца. “Больше никаких отсрочек… полностью готовы… самое время нанести удар…” Иными словами, все та же заносчивая и пустопорожняя болтовня, столь характерная для герцога. А также совершенно неуместная, поскольку у них оставалось всего шесть месяцев, чтобы подготовиться к атаке.

Бедмар далеко не был уверен, что полки графа Сеговия – вроде бы они до сих пор сражаются в Нидерландах – смогут добраться до Венеции за столь короткий срок. По всем его расчетам участие этого соединения должно было сыграть решающую роль для успеха всей операции. Матерь божья, шесть месяцев! Как всегда, герцог требовал от него невозможного. Впрочем, маркизу прежде удавалось достичь невозможного. И будь он трижды проклят, если выразит свое сомнение и неудовольствие в присутствии Утрилло-Наваррского.

Пока Бедмар читал письмо от Оссуны, виконт стоял поблизости и гадал о том, каков должен быть ответ. Маркиз понимал, что не вся информация содержится в тексте этого письма. Выбор Антонио Переса в качестве курьера был довольно необычен, но Бедмар решил, что теперь не время выяснять истинную роль виконта в этом деле. Едва маркиз переступил порог дома синьорины Россетти и увидел там молодого человека, глаза его выдавали удивление, хотя обычно он умел скрывать свои мысли и чувства.

Лишь однажды во дворце Оссуны в Неаполе Бедмару довелось столкнуться лицом к лицу с самым доверенным и опасным наемным убийцей герцога, прославившимся искусством владения шпагой на всю Италию и Испанию. Утрилло-Наваррский был еще молод, но от внимания Бедмара не укрылось сходство Антонио с отцом. Он так и видел старого виконта в этом высоком дерзком молодце с прекрасной фигурой и уверенной манерой держаться. Его отец был настоящим мужчиной старой доброй традиции – скрестив шпаги, такие никогда не останавливаются, не идут на попятный, продолжают драться до последнего, пока держатся на ногах. Таким же был и отец Антонио. И они были добрыми друзьями. Маркиз очень сокрушался, узнав о смерти Переса-старшего. Но его сын? Что он все-таки собой представляет? Что-то не похоже, что, с учетом обстоятельств, между ними возникнет такая же крепкая мужская дружба.

Появление Утрилло-Наваррского в Венеции все ставило под вопрос; Бедмар тотчас же ощутил исходящую от этого человека угрозу. Во-первых, угрозу Алессандре, ведь Оссуна не раз давал понять, что присутствие этой женщины в жизни маркиза небезопасно для осуществления их планов. Во-вторых, самому маркизу. Неким непостижимым образом Оссуне удалось тайно переправить Антонио Переса в город незамеченным. Словно герцог предупреждал его, Бедмара: “В следующий раз даже ты не будешь знать, что он здесь”.

Что же стояло за столь неожиданным решением герцога прислать своего человека на два месяца раньше обговоренного срока? Ведь выступить прежде, чем подоспеют основные силы, они все равно не смогут. Неужели коварный Оссуна решил нанести удар по нему?

Давно уже не было секретом, что Оссуна в Неаполе не популярен. Возможно, он имел виды на Венецию, хотел стать здесь наместником, то есть занять место, которое после победы предназначалось ему, Бедмару? Маркиз осторожно покосился на Переса. Может, у герцога возник какой-то новый план, по которому Бедмар не должен выжить в сражении? И как раз с этой целью послан в Венецию Утрилло-Наваррский, чтобы был под рукой в нужный момент.

Если Оссуна затеял какие-то закулисные игры, мрачно подумал Бедмар, он сам от этою только проиграет. Предупреждение герцога мало что для него значило, однако раздражало. И на него следовало ответить правильно и адекватно, да еще постараться при этом, чтоб Оссуна ничего не заподозрил. И буквально сразу же в голову Бедмару пришел блестящий ответ, начавший формироваться, как только он увидел Переса. И Бедмар уселся за письменный стол.

“Ваше превосходительство!

С радостью готов выполнить новые Ваши указания. Постараюсь ускорить подготовку на всех фронтах, разошлю карты, как только они будут готовы.

Как благородно было с Вашей стороны прислать в Венецию Вашего самого доверенного и ценного подчиненного, виконта. Понимаю необходимость его возвращения и сожалею о ней, поскольку здесь он мог бы сослужить добрую службу. Постараюсь проследить за тем, чтобы визит его остался незамеченным и чтобы он ни в чем не нуждайся, пока пребывает здесь”.

Блестяще, подумал Бедмар и подписал послание витиеватым росчерком пера. Маркиз как бы давал Оссуне понять, что догадывается о черных его намерениях, однако нисколько их не страшится. Герцог определенно заглотнет эту наживку, будучи убежден, что его наемный убийца успешно выполнит все его приказы, невзирая на подозрения Бедмара. Но маркиз неоднократно убеждался, что молодость и сила – опыту и хитрости не соперники. Бедмар сложил письмо и опечатал восковой печатью.

– Желаю вам доброго пути, – сказал он. – Мой гондольер ждет внизу. Он доставит вас к маленькой лодке в самом конце острова. А там уж догребете до корабля, что стоит на якоре в Маламокко. При необходимости капитан де Брага замолвит за вас словечко. Сами же не произносите ни слова, пока не окажетесь в открытом море.

– Ваше превосходительство… – Антонио отвесил почтительный поклон. – С нетерпением буду ждать следующей нашей встречи.

– Я тоже, – ответил Бедмар.

“Так вот оно все как складывается”, – размышляла Алессандра. Она стояла у окна в спальне и смотрела на разросшийся сад внизу и лагуну в том месте, где канал Сан-Джузеппе огибал восточную часть ее дома. На канале она видела пустую гондолу Бедмара, привязанную к столбику в красно-белую полоску у ступеней, что поднимались от самой воды и вели к воротам в сад. В любой момент виконт может исчезнуть из ее жизни, выйдет через заднюю дверь в сад, пройдет выложенной камнями тропинкой, что спускается к воротам, сядет в поджидающую его гондолу. Она понимала, что ему и Бедмару есть о чем поговорить, а потому оставила их одних и поднялась к себе.

А он на прощание не удостоил ее ни словом, ни даже взглядом. Она вошла в гостиную как раз в тот момент, когда Бедмар передавал виконту ответное послание, а потом бросил письмо Оссуны в огонь. Утрилло-Наваррский не сказал ей ровным счетом ничего, лишь попросил, чтобы принесли его плащ с капюшоном. Затем, даже не встречаясь с ней взглядом, отвесил легкий поклон. Впрочем, она подозревала, что если б даже и увидела в тот момент его глаза, то не прочла бы в них ни сожаления, ни каких-либо иных чувств.

Она извинилась перед маркизом и поднялась к себе в комнату с намерением почитать что-нибудь или сделать запись в дневнике. Однако, оказавшись в спальне, ничего этого делать не стала. Подошла вместо этого к окну, тому, что находилось в углу комнаты, – оттуда открывался самый лучший вид на гондолу, в которой отплывет виконт.

Теперь же она упрекала себя за это, потому как, разумеется, никакой близости между ними не было, да и быть не могло. Подумаешь, поболтали немного, поспорили. А любезничал он с ней лишь по той причине, что зависел от нее, ему нужен был ее дом, ее защита, теперь же, когда необходимость в том отпала, ему не было нужды притворяться и говорить любезности. Про себя Алессандра твердо решила: виконт не должен видеть, что она наблюдает за его отъездом. И тем не менее оторваться от окна не было никаких сил.

В камине слегка потрескивали и дымили поленья, и Алессандре было жарко в этом платье. Лучшее кружево в городе, и все равно ткань раздражает, неприятно трет кожу. Просто, наверное, в комнате слишком жарко и душно, с неудовольствием подумала она. Эта Бьянка вечно переборщит, заставляет Нико набивать полный камин дров. Все беспокоится, как бы кто не подхватил простуду, постоянно ахает, охает и ворчит. На секунду Алессандре стала просто ненавистна Бьянка, но она моментально спохватилась и укорила себя за это. Просто нечестно с ее стороны так думать о преданной служанке. Она лишь хотела… она сама не могла понять, чего именно хотела. Ее охватила какая-то странная тоска, и выразить ее словами было невозможно. Освободиться от нее, сбросить, забыть, подумала она и тут же высмеяла себя за это. От чего именно освободиться? “Ну, для начала хотя бы от этого платья”. Она придвинулась поближе к окну, дотронулась пальцами до стекла. Влажный холодный воздух просачивался через сотни незаметных мелких трещин. Стекло холодное, как лед. Она уперлась в него лбом и ощутила минутное облегчение.

Дождя не было, хотя все небо затянули низкие серые тучи. Даже теперь, днем, Алессандре казалось, что вот-вот наступит ночь и вместе с ней разразится гроза. На секунду все вокруг застыло, словно бега времени не существовало вовсе, словно мир, окутанный этим сумеречным светом, перестал вертеться. И в окне тоже все застыло, замерло, если не считать какой-то одинокой морской птицы, пролетевшей мимо, да непрестанного тихого плеска воды. Так тихо бывает разве что в день скорби. Впрочем, нет. Она слышала легкое потрескивание дров в камине, шум, доносившийся снизу, – то были приглушенные и неразборчивые мужские голоса, потом послышались тяжелые шаги, заскрипели половицы. Где-то в отдалении зазвонил церковный колокол, его принес порыв ветра, сумел-таки просочиться сквозь оконные рамы. “Моряки впадают в панику, когда в море вдруг слышат звон колоколов, – как-то сказал ей отец. – Считают это дурным предзнаменованием”. Интересно, подумала Алессандра, каково это – оказаться на палубе корабля, далеко от берега, в открытом море, где вокруг ничего, кроме ветра и волн, которые раскачивают судно из стороны в сторону. Она на секунду закрыла глаза и постаралась представить все это. Вот она, настоящая свобода, абсолютная, не нарушаемая никем свобода!…

Тем временем у гондолы возник Паоло, гондольер Бедмара, – должно быть, только что вышел из кухни, где ждал, – и занял свое место. Секунду спустя из ворот показался Утрилло-Наваррский. Навес на гондоле Паоло натягивать не стал, и Алессандра отчетливо видела виконта, видела, как он уселся, но головы не поднимал, смотрел только на лагуну, а потому лица его не было видно. И еще он поплотней запахнул на себе плащ, точно ему было зябко.

Паоло отвязал веревку от полосатого столбика, затем свернул ее и уложил на дно гондолы, рядом с сиденьем. И прежде чем взяться за весло, поднял голову и взглянул на Алессандру. Точно заранее знал, куда надо смотреть, в каком именно окне возникнет мрачное ее лицо. Она надеялась, что виконт проследит за направлением его взгляда, тоже поднимет голову и… Но нет, он продолжал смотреть куда-то вдаль, на воды лагуны.

Паоло же не отводил от нее печальных, тоскующих глаз. Он был совсем еще молодым человеком, ему недавно исполнился двадцать один год. Худощавый, с впалыми щеками, большеглазый и темноволосый. Он постоянно отирался где-то поблизости, особенно когда Бедмара в городе не было. Как только маркиз уезжал из Венеции, Паоло тут же являлся к Бьянке и Нико; если им надо было плыть куда-то, управлял гондолой, вместе со слугами покупал на рынке дыни и свежую рыбу, таскал тяжелые бочонки с вином, которое привозили на специальном грузовом судне. За эти услуги Бьянка и Нико вознаграждали его несколькими мелкими монетами, Паоло принимал их как должное.

Несколько недель тому назад Алессандра, к своему удивлению, вдруг обнаружила Паоло в большой гостевой спальне, там, куда впоследствии они поместили Антонио. Она поднялась по лестнице и вдруг увидела, что дверь в комнату приоткрыта. А внутри горит свеча.

Алессандра резко распахнула дверь и увидела Паоло – юноша стоял возле ее письменного стола. Она напугала его – он вздрогнул и резко развернулся к ней лицом, одновременно пряча что-то за спину. Молчал, разумеется, и смотрел виновато.

– Ты что здесь делаешь?

Ответа она не ждала, задала вопрос чисто машинально. Паоло на кухне – это одно, там ему самое место. Но разве он имеет право разгуливать по ее дому? Она подошла поближе.

– Что это у тебя в руках, а?

Юноша стоял совершенно неподвижно. Смотрел на нее, но страха в глазах заметно не было. Он может и не знать, подумала вдруг Алессандра, какое суровое наказание предусмотрено за воровство. И сразу же стала рассматривать содержимое застекленного шкафчика, но в комнате было слишком темно, трудно было сказать, чего не хватает. Мальчишка мог взять что угодно.

– А ну, отдай, что взял! И немедленно вон отсюда! Обещаю, что никому не скажу, – уже мягче добавила она и протянула руку.

Сразу было видно, Паоло болезненно воспринял эти ее слова. Затем медленно вынул руки из-за спины и протянул ей небольшой листок бумаги. То был набросок раковины, и поначалу Алессандра приняла его за свой. Но, поднеся набросок поближе к свече, вдруг увидела, что это вовсе не ее рисунок. Каждая мельчайшая деталь раковины наутилуса была передана с точностью и совершенством, каких она прежде просто не видела. И еще в этом рисунке было нечто большее, художнику удалось ухватить самую суть изображаемого предмета.

– Это ты нарисовал? – спросила она.

Паоло кивнул.

– Только что?

Снова кивок.

– Превосходно. У тебя редкий талант.

Юноша не ответил, продолжал молча смотреть ей в глаза.

– Но ведь ты знаешь, что тебе нельзя заходить в эту комнату, трогать мои вещи? Так или нет? – Алессандра говорила тихо и медленно, словно не была уверена, что слова эти дойдут до него. Потом протянула Паоло рисунок. – На, можешь забрать его себе.

– М-мне н-не н-надо, – заикаясь, пробормотал он. – Я р-рисовал для в-вас.

Она поразилась, услышав, что Паоло, оказывается, умеет говорить, – ведь маркиз уверял, что он немой. Алессандра удивилась: почему гондольер притворялся немым перед послом? Возможно, Паоло просто робел перед ним, или же были у него на то какие-то свои тайные и более серьезные причины?

Теперь, видя, как Паоло не сводит глаз с окна ее спальни, она вдруг поняла: он наблюдал за ней на протяжении многих дней, возможно, даже недель. Но вот юноша наконец отвернулся. Оттолкнул гондолу веслом от берега и начал грести, суденышко быстро устремилось к открытым водам лагуны. А затем повернуло к востоку. Гондола слегка подпрыгивала на мелких волнах и плыла все дальше, удаляясь и уменьшаясь в размерах. А Алессандра все ждала, что Антонио Перес обернется и бросит на нее последний прощальный взгляд. Но этого так и не произошло.

ГЛАВА 9

– Венецианские куртизанки – личности легендарные, – сказала Клер своей подопечной, когда они вернулись в гостиничный номер. – Один англичанин, Томас Кориат, посетивший Венецию в тысяча шестьсот двенадцатом году, писал о них: “Слава о незаурядной обольстительной прелести этих искусных в любовных утехах Калипсо распространилась столь широко, что взглянуть на них приезжали люди из самых дальних уголков христианского мира”. Считается, что в те времена в Венеции проживало не менее десяти тысяч куртизанок, и это в городе, общее население которого составляло около ста шестидесяти тысяч. А это означает, что из восьми женщин по крайней мере одна была куртизанкой того или иного рода.

Гвен не проявила особого интереса ни к утренней прогулке Клер, ни к ее рассказу о заговоре. Но зато когда та упомянула профессию Алессандры, заметно оживилась. Пришлось объяснить ей, что такое куртизанка.

– Так вы пишете о проститутках? – спросила Гвен.

Она сидела на постели, подобрав под себя ноги, примерно в таком же наряде, что был на ней во время их первой встречи, – плотно облегающие джинсы с низко опущенной талией и пестрая майка в стиле 1960-х. Эта хотя бы прикрывала грудь и почти весь живот. Перед девочкой на покрывале было разбросано содержимое рюкзака: плеер, наушники, тюбики с помадой, пакетики с конфетами, все вскрытые и полные лишь наполовину, гелиевые ручки всех цветов. Она что-то записывала в маленькую книжечку в кожаном переплете, а когда вошла Клер, быстро захлопнула ее и сунула в рюкзак. Стало быть, ведет дневник, догадалась Клер. Интересно, какие девичьи тайны и мечты он хранит?

– Куртизанка – это не совсем проститутка, – объяснила Клер.

– Но ведь она трахается за деньги, разве не так?

– Не в том дело. Богатые и многодетные семьи не хотели дробить свои состояния, деля его между многочисленными отпрысками, и, как правило, разрешали жениться только одному сыну. У остальных сыновей особого выбора не оставалось, приходилось иметь дело с куртизанками, – объяснила Клер. – А поскольку и у женщин тоже не было особого выбора, мужчины предлагали им финансовую поддержку. Так что подобные союзы оказывались взаимовыгодными.

– Так значит, куртизанка могла спать с кем угодно?

От внимания Клер не укрылось – в это утро Гвен вела себя тихо и вполне прилично. Интересно, на сколько ее хватит и было ли вчерашнее поведение нетипичным для этого странного существа? Возможно, вчерашняя ее выходка была исключением, результатом резкого гормонального всплеска, столь характерного для неуравновешенных подростков.

– Ну, особой разборчивостью они, конечно, не отличались. Но cortigiana onesta, что в переводе означает “честная куртизанка”, или высококлассная, обычно обзаводилась ограниченной группой постоянных любовников, составляла расписание, где каждому был отведен свой день недели. Алессандра принадлежала как раз к этому разряду. Она получила хорошее образование, возможно, даже лучшее, чем девушки из аристократических семей, – те порой и вовсе не получали никакого образования. Честная куртизанка развлекала своих любовников музыкой, танцами и приятной беседой, часто выходила замуж и превращалась в почтенную матрону.

Гвен зевнула, сладко потянулась.

– Где будем завтракать? – осведомилась она.

На светлых мраморных полах вестибюля и высоких белых стенах танцевали блики – от воды канала, который пролегал прямо за огромными окнами-витринами первого этажа. С лестницы зрелище это казалось сюрреальным, точно вестибюль был погружен под воду и они входили в ослепительно сверкающий грот, пестрящий золотистыми бликами и наполненный старинной мебелью с украшениями из золоченой бронзы. На полпути Гвен вдруг остановилась и схватила Клер за руку.

– Боже мой! – вырвалось у нее.

В тот же момент Клер увидела Джанкарло, он расположился в одном из кресел и лениво перелистывал газету. Потом вдруг поднял голову и тоже увидел ее. Они с Гвен спустились с лестницы и направились к нему. Джанкарло отложил газету и поднялся им навстречу. Клер слегка занервничала, но улыбка его была столь теплой и обезоруживающей, а в глазах светилось столь искреннее восхищение, что она сразу успокоилась и ответила ему улыбкой. И не успела спросить, почему молодой человек оказался здесь, как он заговорил первым.

– Прошу меня простить, – начал он. – Но вчера мне неожиданно пришлось уйти пораньше, и я не успел спросить ваше имя.

– Клер Донован.

Гвен ткнула ее кулачком в бок.

– А это Гвендолин Фрай, моя… ученица.

– Джанкарло Бальдессари, – представился он, отвесил сдержанный поклон, как бы отдавая тем самым дань вежливости и в то же время немного иронично. – Очень рад видеть вас обеих. Надеюсь, вы свободны сегодня вечером? Приглашаю вас отужинать у меня дома.

“Но вечером по окончании конференции наверняка состоится прием с коктейлями, – подумала Клер. – Хотя…”

Джанкарло неправильно понял ее замешательство.

– Моя семья также будет присутствовать.

Гвен дернула ее за рукав и прошипела:

– Да соглашайтесь же!

– Мы будем очень рады, – сказала Клер.

Да, он всего лишь официант, но при одном только взгляде на него она забывала об этом, и ей было безразлично, есть между ними что-то общее или нет. Джанкарло был так невероятно красив, что у нее голова шла кругом. Смотреть ему прямо в глаза… это все равно… все равно что заглянуть в дуло пистолета с глушителем – она просто цепенела.

– Мне очень бы хотелось встретить вас и проводить до дома, но, к сожалению, не смогу. Я принес карту и отметил, как надо идти. – Он достал из кармана небольшой листок и протянул Клер.

– Спасибо. Уверена, мы найдем дорогу, – сказала Гвен.

– А я – нет, – пробормотала Клер.

– Простите, но должен покинуть вас прямо сейчас, опаздываю на встречу. С нетерпением буду ждать вас у себя. – Джанкарло снова одарил ее ослепительной улыбкой, и Клер почувствовала, как замерло у нее сердце. – Так значит, до вечера, да?

– Да.

– В семь часов. Arrivederci!

Клер и Гвен проводили глазами выходившего из вестибюля официанта, а когда он проходил мимо окон, помахали ему. Внезапно Клер со всей остротой ощутила, что совершенно счастлива. И еще испытала чувство благодарности судьбе, преподносящей порой такие сюрпризы.

– Теперь он быстренько поможет вам вернуть тонус, – заметила Гвен.

– Что вернуть?

– Тонус. Ну, вы ж сейчас просто никакая. К тому же вы уже старая, а он значительно моложе. Вам уже давно пора взбодриться, вот он и поможет вам.

– Во-первых, никакая я не старуха. Да и он ненамного моложе меня. И никакого тонуса я не теряла. Но если б даже и потеряла и теперь хочу взбодриться, не твоего ума это дело, поняла?

Клер развернулась и решительным шагом направилась к обеденному залу. Гвен затрусила следом.

– Он просто супер!

– Не собираюсь обсуждать это с тобой.

– Если уж он не поможет вернуть тонус, все, кранты. Тогда уже никто не поможет!

– Еще одно слово о тонусе, и я… не знаю, что с тобой сделаю!…

– До сих пор не верю, что мы идем в библиотеку, – недовольно проворчала Гвен. Они прошли мимо ряда гондол, пришвартованных на узком канале, и она заметила зазывную улыбку молодого гондольера. – Хочу плыть туда на этой лодке!

– Гондола – очень дорогое удовольствие, – сказала Клер, продолжая шагать к площади.

– Но это деньги моего папочки.

– Деньги предназначены для вещей необходимых. И нечего разбрасывать их по ветру и клевать на разные туристические приманки.

– Но проехаться на гондоле – это же здорово!

– Сегодня у нас нет времени на развлечения.

И действительно, то было правдой. Весь вчерашний день пошел насмарку, сегодня придется наверстывать.

Конференция начиналась в одиннадцать, но Клер уже поняла: все заседания и заявленные мероприятия она посетить просто не сможет, ей придется еще и работать над диссертацией, а в Венеции они пробудут всего лишь шесть дней. Надо сделать разумный выбор в пользу самого важного… Впрочем, это довольно просто – ее научные изыскания важнее всего. Сегодня с утра она просмотрела расписание (распечатку с веб-сайта, посвященного конференции) и увидела, что лишь три лекции в той или иной мере посвящены ее теме. А в три часа дня в главном конференц-зале в Ка-Фоскари состоится первое выступление Андреа Кент. Клер специально отметила эту строчку желтым маркером. А потом еще долго смотрела на распечатку, и ей было странно видеть на бумаге почти точное название своей диссертации – “Истоки Испанского заговора 1618 года” (Кент). С той разницей, что в конце значилось чужое имя.

– А вам известно, что у Армани, Миссони и Валентине есть в Венеции свои магазины? – спросила Гвен, когда они проходили мимо кафе “Флориан” – в витрине мелькнул старинный, трехсотлетней давности, интерьер, выдержанный в бордово-красных тонах борделя.

– Страшно рада за них.

Клер прекрасно знала, что Гвен говорит о знаменитых на весь мир модельерах, хотя имела самое слабое представление о том, чем именно они так замечательны.

– Мама говорит, что Валентине самый романтичный кутюрье. Она просто обожает платья от Валентино. А вам известно, что почти у каждого дизайнера в мире есть в Венеции свой магазин? Прочла сегодня утром в вашем справочнике. Может, после библиотеки прошвырнемся по магазинам, а?

– У меня просто горы работы.

– Мне почему-то всегда казалось, что летом учителя не работают.

– Здесь я не учительница.

– Тайлер говорит, что в будущем никому не придется работать, что все за нас будут делать роботы.

– Кто такой этот Тайлер?

– Ну… один мой приятель.

– Твой приятель? Стало быть, он работать не собирается, так? А чем же будет заниматься всю жизнь?

– Собирается стать сенатором. Как его папаша. – Гвен с тоской заглянула в витрину ювелирного магазина. – Не понимаю, почему нам нельзя заняться шопингом. Это ведь тоже часть туристической программы.

– Здесь у тебя не туристическая, а образовательная программа. За этим тебя сюда и привезли.

– Нет, погодите-ка! Как же это получается? Только что кончились занятия в школе. И сюда я ехала не учиться.

– Считай, ты получила премию.

– Ничего себе премия!… И вообще, что плохого в том, чтобы немного поразвлечься?

– Думаю, вчера ты достаточно поразвлеклась. На всю неделю хватит.

– Что-то не припоминаю.

– Как? Ты уже забыла юнца в татуировках и ром с кокой?

– Может, для вас это и развлечение, но поверьте, мне было не до веселья.

– Я просто пошутила.

– Это не меняет того факта, что поразвлечься я не успела.

– Ладно. После библиотеки пойдем смотреть достопримечательности.

– Что именно смотреть?

Клер указала вперед.

– Базилику, Дворец дожей.

– Мы что же, будем пялиться на здания?!

– Это не просто здания. – Клер была готова на компромисс. – Сегодня мне надо поработать, но обещаю, завтра ты будешь выбирать, куда пойти и что делать.

Они прошли кампанилу Сан Марко и увидели вход в Библиотеку Марчиана. Клер вспомнила, что кардинал Виссарион, монах, целиком посвятивший себя сохранению греческой цивилизации, основал эту библиотеку в 1468 году, пожертвовав свою коллекцию древних рукописей Венеции, в которой видел наследницу Византии. Уже позже, в 1537-м, архитектор Якопо Сансовино начал работать над проектом здания, в 1560-м библиотека была построена и открылась для посетителей. Теперь в ней хранилось свыше миллиона томов, в том числе тринадцать тысяч рукописей, около трех тысяч инкунабул – книг, напечатанных до 1501 года, и свыше двадцати четырех тысяч книг шестнадцатого века. Перспектива поработать со столь редкими и ценными, можно даже сказать, уникальными материалами заставила Клер радостно ускорить шаг. Они поднялись по широким ступеням и оказались в просторном вестибюле, отделанном позолоченной лепниной, откуда прошли в еще один зал, потолок которой украшала мозаика в ренессансном стиле. Посреди зала стояли на пьедесталах два глобуса, каждый высотой с Клер, если не больше.

– А вы уверены, что мы попали куда надо? – спросила Гвен. – Что-то не похоже на библиотеку. Ни одной книжки не видать.

– Думаю, нам надо вон туда.

С этими словами Клер направилась к двойным дверям, которые открывались в главный зал, огромное помещение высотой в три этажа, со стеклянным потолком, через который было видно небо.

В центре двумя рядами тянулись деревянные письменные столы; по периметру высились аркады из серого камня. В дальнем конце – несколько окон с видом на лагуну. В столбах яркого дневного света, врывавшегося в зал, танцевали пылинки.

За столиком у входа в зал сидела молодая белокурая женщина. Они подошли, и Клер прочитала табличку с именем: “Франческа Лупони”.

– Простите, вы библиотекарь?

– Да. – Франческа приветливо улыбнулась. – Чем могу помочь?

Она была очень стройная, стильная и хорошенькая, эта библиотекарша. “Совсем не похожа на наших гарвардских библиотечных крыс, – подумала Клер, – в мешковатых свитерах каких-то неопределенных, скучных и темных расцветок. А на ногах вечно эти небрежно зашнурованные кроссовки и непременно толстые шерстяные носки”. Клер протянула свое университетское удостоверение и список требуемых документов и книг. Франческа нацепила очки в темной оправе и долго рассматривала бумаги. В очках она выглядела еще более стильно. Может, потому, что она итальянка? В старших классах Клер носила примерно такие же очки, потом перешла на контактные линзы, в которых выглядела еще более неуверенно, чем всегда. Наверное, некоторые женщины просто рождаются стильными, подумала она. Такими, как, к примеру, эта самоуверенная библиотекарша или Мередит. А другим женщинам этого просто не дано, сердито решила она, пытаясь разгладить складки на юбке из каталога “Л. Л. Бин”.

– Да, мисс Донован, помню ваше письмо. Вы занимаетесь историей Испанского заговора, верно? – И голос у нее был какой-то необыкновенный, обаятельный. – Я уже отложила для вас несколько материалов, – добавила она и обернулась к рядам полок, на которых хранились документы в папках и книги. Каждая стопка была помечена ярлычком.

Франческа протянула ей тоненький томик в обложке из ткани с каким-то рисунком в стиле ар-нуво на корешке и с выведенным золочеными буквами названием: “Дневник Этторе Батиста Фаццини, том IV, 1615-1618”. “Странно, я ведь не заказывала эту книгу”, – подумала Клер. И подняла глаза на библиотекаршу, которая, казалось, предвидела этот вопрос.

– Фаццини писал хроники начала семнадцатого века, – пояснила Франческа. – Ну, как Мариино Санудо в шестнадцатом, хотя он не столь широко известен и не так часто публиковался. Изданы отрывки из его дневников, всего в шести томах. Первая публикация состоялась в Венеции в тысяча семьсот восемьдесят пятом. Уже позже, в тысяча восемьсот девяносто первом, в Лондоне вышло издание на английском языке.

– Впервые о нем слышу.

– Фаццини у историков не котируется. Все его воспоминания такие живые и красочные, но особо достоверными не считаются. Но мне кажется, раз или два он все же упоминал об Алессандре Россетти, вот я и подумала, вам будет интересно прочесть. Вы ведь занимаетесь именно Алессандрой Россетти, я не ошибаюсь?

– Да.

– Все остальные ваши заказы поступят позже, сегодня к вечеру или завтра прямо с утра. Просто спросите у дежурной за столиком, они будут лежать на полке.

– Простите, – вдруг встряла Гвен. – У вас платье от Миссони, да?

– Гвен! – с упреком одернула ее Клер.

– Ничего страшного, – заметила Франческа и слегка подалась вперед. – Открою вам один маленький секрет. Это не совсем Миссони, просто очень хорошая его копия. – Она пожала плечами и улыбнулась. – На зарплату библиотекарши особо не разгуляешься.

– Bay! А выглядит… ну, прямо как настоящее!

– Есть один магазинчик на мерчерии [15] Сан-Джулиан, там продается много таких вещичек. Всем иностранцам мы, конечно, этого не рассказываем, а то вмиг все расхватают. Вам я сказала лишь потому, что вы разбираетесь в моде, сразу видно.

Гвен и Франческа пустились обсуждать достоинства различных домов моды, Клер же нашла поблизости свободный столик и с нетерпением открыла дневник Фаццини. Именно это она и надеялась отыскать в Венеции: какую-нибудь давно забытую всеми книгу, документ или рукопись, которую по каким-либо причинам проглядели другие историки. Она листала пожелтевшие страницы, пробегала пальцем по строчкам текста, искала имя Алессандра. Книга закончилась на сто восемьдесят восьмой странице, и она его не нашла. Клер начала сначала, листала на этот раз медленнее, просматривала внимательнее и даже прочитала несколько анекдотов из венецианской жизни семнадцатого века, которые Фаццини пересказал с присущим ему блеском и остроумием.

“Дорогие друзья мои, считаю своим долгом пересказать вам одну весьма занимательную сплетню. Почтенный Константин Васари взял себе в жены куртизанку Беатриче делле Кросетт! Хотя она, несомненно, обладает совершенно ангельским голосом и поет, к тому же Господь одарил ее редкостной красотой, однако поведением отличается совершенно бесстыдным, продолжает торговать своим телом налево и направо. Недавно помимо Васари у нее появился еще один любовник, но муж, похоже, не возражает. Вот уж поистине любовь не знает границ!…”

“Блистательный аббат де Помпоне стал источником скандального выяснения отношений между аббатисой из Санта-Сиара и сестрой Евгенией, монахиней, состоящей в ее подчинении. Две эти женщины сражались за своего любовника, не постеснялись устроить дуэль на кинжалах ночью, прямо в монастырском дворе. Никого не потряс тот факт, что на дуэли сражаются женщины. Но устраивать схватки на освященной земле! Это же стыд и позор!… ”

“У Ла Селестии имеется обезьянка, ведет себя очень свободно, бегает по крышам, иногда залазит в открытые окна других палаццо. Как-то раз она украла бриллиантовое кольцо у синьоры Графиа Корса, что проживала в соседнем доме и постоянно носила это кольцо на пальце. Лоренцо Джамбатти увидел обезьянку с кольцом и набросился на куртизанку: "Вам известно, что ваша мартышка стибрила кольцо у синьоры Корса?" – спросил он. "О чем вы говорите? Нет, конечно!" – ответствовала Ла Селестия. "Но разве вы не видели, что она его носит?" – "Конечно, видела, – ответила куртизанка. – Но я всегда думала, это ее кольцо!"”

Клер подняла голову, когда к ней подошла Гвен и уселась рядом.

– Вы еще долго собираетесь здесь торчать?

– Не очень.

Клер потратила еще полчаса на Фаццини, затем бегло просмотрела другие книги, что подготовила для нее Франческа. “Дневник” оказался не слишком многообещающим, просто его было любопытно и весело читать, этим он кардинально отличался от других текстов, с которыми ей до сих пор приходилось иметь дело. Удивительно, но история Венеции почти всегда описывалась крайне сухо, являла собой скучнейшее перечисление дожей и войн. Видимо, в республике царило отрицательное отношение к такому явлению, как “культ личности”, интимных деталей в описаниях венецианских полководцев, нобилей и граждан в хрониках почти не встречалось. И создать представление о жизни тех, кто был замешан в Испанском заговоре, было крайне сложно, на это требовалась просто уйма времени. Все же Фаццини был стоящей находкой. Хотя неточен и ненадежен, но все же дает представление о нравах и интересах того времени. И Клер вновь взялась за дневник.

“Ла Селестия выпускает в свет новую cortigiana onesta, причем обставляет эту церемонию самым театральным образом, на банкете для избранных, в своем роскошном дворце Ка-Арагона. Эта традиция появилась сравнительно недавно среди тех женщин, которые стремятся возвыситься, превратиться из "презренной шлюхи" в нечто. На этом торжественном и пышном мероприятии и состоялся дебют протеже Ла Селестии, молодой куртизанки по имени Ла Сирена. И подана она была в виде роскошного десерта, прикрытая лишь золотой пылью и ничем больше, плюс еще несколько нитей жемчуга и золотой фиговый листок, притороченный к известному месту. Эти куртизанки развлекаются самым бесстыдным образом, ходят практически голые, обряженные лишь в драгоценности и яркие перья…”

Так, снова это имя – Ла Селестия. Чтобы куртизанку назвали в честь небес? Несколько необычное для венецианской куртизанки имя. Подобная традиция была скорее распространена в Риме, где за сто лет до описываемых событий блистали такие звезды, как Империя и Ла Дольче. Венецианские куртизанки обычно обходились данными им от рождения именами: Бьянка Саратон, Елена Бальби, сестры Баллерини.

– Я прошу прощения. – К их столику подошла Франческа. – Только что сверилась с записями, и оказалось, что дала вам не ту книгу. Упоминание о Россетти находится у Фаццини в томе пятом, а не четвертом. Но можете пока оставить себе и этот.

– Нет-нет, спасибо. Чтиво очень занимательное, но для моих изысканий непригодное.

Франческа взяла у нее том под номером четыре и протянула пятый.

– На странице двадцать четвертой.

Пятый том дневников Фаццини охватывал период с 1619 по 1623 год – то есть время после заговора. Интересно, что этот собиратель сплетен узнал об Алессандре? Она нашла указанную Франческой страницу и принялась читать.

“После того как письмо Алессандры Россетти было передано в Большой совет, присутствие солдат-наемников в Венеции значительно сократилось, что имело одновременно хорошие и плохие последствия. Стало легче найти свободный столик в таверне, но многие горожане тосковали по ночным схваткам и перестрелкам, которые вносили в их жизнь такое разнообразие…”

Клер вздохнула. Ну какое это имеет отношение к ее героине? Она ощутила разочарование. Возможно, подумала она, закрывая “Дневник” Фаццини, не нужно было питать больших надежд на поиски в библиотеке.

ГЛАВА 10

– Ноги просто гудят, – жалобно заметила Гвен и с присущим ей отсутствием грации и хороших манер плюхнулась на стул под тентом, возле маленького кафе. Потом сняла одну сандалию и потерла большой палец ноги. – Вот уж не знала, что придется топать пешком через всю Венецию.

Они прошли от Дворца дожей по шикарным улицам Сан-Марко, затем – от моста Академии до Дорсодуро, маршрут для Клер не слишком интересный, но пришлось уступить Гвен. Она тоже устала и была рада возможности посидеть и передохнуть. И еще, к своему разочарованию, она обнаружила, что ни одной точной карты Венеции, похоже, нет. Во всяком случае, в их распоряжении не было.

Подошел официант, и она заказала капуччино и лимонад для Гвен. Они находились уже недалеко от Ка-Фоскари, но ей нужно было несколько минут, чтобы хоть немного прийти в себя и собраться, перед тем как появиться на конференции. И вновь, как это часто бывало за последние десять дней, мысли ее вернулись к Андреа Кент. Наконец-то она увидит женщину, которая являлась ее ближайшей коллегой по работе и одновременно – соперницей. Станет ли она врагом или другом, союзником или противником? Возможно, Андреа воспримет ее появление на конференции как угрозу для себя и своей карьеры, и это при том, что, с точки зрения Клер, именно у этой ученой дамы были все карты на руках: она училась в одном из старейших британских университетов, ее книга об Испанском заговоре вот-вот выйдет в свет. Она ей не соперница. Уже не в первый раз Клер пожалела о том, что Андреа Кент является профессором Кембриджского университета. Ах, если б она преподавала в каком-нибудь маленьком колледже в провинции, а не в одном из ведущих англоязычных университетов мира, еще более престижном, чем даже Гарвард!…

И потом, как она ей представится? “Здравствуйте, просто так вышло, что работаю по той же теме, что и вы. Как насчет того, чтобы встретиться, посидеть, сравнить записи?” Ха-ха-ха! Еще работая ассистентом преподавателя в Колумбийском университете, Клер столкнулась с немыслимыми интригами в профессорской среде, столь злонамеренными и скандальными, словно основывались они на чем-то личном, а не сугубо профессиональном.

Каждый историк защищает свою территорию; только так в этой научной сфере можно сделать карьеру. А потому вряд ли Андреа Кент поделится большим, чем собирается раскрыть в своих лекциях. Поэтому ей, Клер, стоит выслушать их внимательно, выжать из этих лекций максимум возможного. Вероятно, ей вообще не следует упоминать о том, что они с Андреа Кент работают над одной и той же темой. Она представила, как ее будут знакомить с профессоршей, как она будет рассыпаться в комплиментах по поводу ее работы, сыпать банальными вопросами и восклицаниями: “Совершенно завораживающая тема! Вы написали книгу? И когда же она будет опубликована?”

Ей тут же стало противно. Клер ненавидела заискивания и унижения, возможно, потому, что перед ней никто никогда не лебезил. Так что оставалось лишь одно: “Здравствуйте! Слышала, вы работаете над той же темой, что и я…”

Гвен с хлюпаньем допила с помощью соломинки остатки лимонада.

– Мерзость. Хотя, должна признать, все это совсем не похоже на кино, – заметила она. – То есть, я хочу сказать, иногда похоже, иногда – нет.

– О чем это ты? Не понимаю.

– Венеция. Она выглядит не как в кино.

– В каком еще кино?

– Ну, в фильме, который моя мама смотрит все время. Это ее любимый фильм. – Гвен зажмурилась, вспоминая название. – “Лето”. С Кэтрин Хепбёрн в главной роли.

Клер видела этот фильм, правда, давным-давно. Почти ничего не помнила, что там происходило, кроме одного эпизода…

– Это там Кэтрин Хепбёрн падает в канал, да?

– Да, и тут же знакомится с парнем, он владелец антикварной лавки. О! – воскликнула Гвен. – Может, мы наведаемся туда?

– А где это?

– Вроде бы называется… “Барнаба”. Да, точно. Помню, потому что ребятишки показали ей, говорили “Понте Барнаба”, “Кампо Барнаба”. Мне непременно надо побывать там до отъезда. Обещала маме привезти снимок этого магазинчика.

– Так значит, это любимый фильм твоей мамы?

Странно для женщины, столь свободно обращающейся с огнестрельным оружием.

– Да она всю дорогу от него плачет, – кивнула Гвен.

– Правда? С чего бы это? – спросила Клер. Может, если заставить Гвен поговорить о матери, наконец удастся понять, почему та стреляла в отца.

Девочка пожала плечами.

– И ты тоже от него плачешь? – не отставала Клер.

– Нет, он меня просто бесит, этот фильм. Кэтрин Хепбёрн приезжает в Венецию, знакомится с этим итальянским парнем, и у них начинается любовь. А потом она все равно уезжает домой.

– Он женат?

– Да, но с женой больше не живет.

– Послушай, это кино снимали давным-давно, еще в пятидесятых, и тогда в Италии разводы не приветствовались. Развестись было практически невозможно. Может, поэтому она и уехала.

– Так почему бы ей просто не остаться жить с ним? Нет, честно, хоть убей, не понимаю! Тем более что дома ее ждала скучная жизнь, скучная работа. Ничего больше.

– Не понимаю, почему тебя так бесит концовка этого фильма.

– А что тут непонятного? Она уезжает из Венеции, бросает парня, которого любит, и ради чего? Глупее фильма не видела!

Возможно, Гвен действительно не видела фильма глупее, но было совершенно очевидно: что-то в нем задело глубинные струны ее души. Клер пока еще не замечала, чтобы девочка так заводилась из-за какой-то ерунды; на несколько секунд исчезла скука, присущая ее взгляду, в глазах сверкал гнев, сменившийся печалью. Возможно, столь бурные эмоции были вызваны воспоминаниями о матери. С губ Клер едва не сорвался вопрос: “Так почему все-таки твоя мама стреляла в отца?” Но она сдержалась.

И вдруг Гвен одарила ее пронизывающим взглядом.

– Чего ж вы не спрашиваете, почему мама едва не убила отца? Все в городе только об этом и говорят. Ребята, с которыми я училась еще в третьем классе, звонили и задавали этот вопрос, клянусь, все до одного! – И, подпустив в голос насмешливо визгливых интонаций, Гвен передразнила: – “Почему твоя мама стреляла в папу?”, “Почему твоя мама стреляла в папу?”, “Почему твоя мама стреляла в папу?”

– У меня впечатление, что ты не слишком хочешь говорить об этом, – осторожно вставила Клер.

– Не хочу, – ответила Гвен.

Ка-Фоскари, палаццо на Большом канале, где находился Венецианский университет, являло собой классический образчик готического стиля пятнадцатого века. В 1574 году здесь устроили торжественный прием королю Франции Генриху III, он остановился во дворце по пути в Париж, где собирался взойти на трон. У входа со стороны берега находился внутренний дворик, выложенный каменными плитами, две низкие стены были сплошь увиты виноградными лозами. Над дверью в палаццо был вывешен лозунг, возвещавший о конференции, кругом небольшими группами стояли люди, беседовали и курили.

Клер подошла к раскладному столику, за которым сидел студент в красной футболке с портретом Карла Маркса. Она протянула ему свое регистрационное удостоверение и получила взамен именную табличку в пластике и гостевой пропуск для Гвен, которую, понизив голос чуть ли не до шепота, назвала своей дочерью. Что же касалось Андреа Кент… Клер твердо решила, что будет с ней честна и объяснит суть проблемы. Потому как всегда существует возможность, что Андреа Кент окажется ученым с широкими взглядами, готовой продвигать карьеры других историков, а не топить их.

Они прошли через толпу в вестибюль, поднялись по широкой лестнице на второй этаж – здесь он назывался “пиано нобиле”, парадная часть, и традиционно использовался венецианской аристократией для разного рода развлечений. И перед ними открылся огромный зал. Какой-то мужчина, быстро взбежавший по лестнице, поспешно устанавливал возле дверей подобие подрамника, на котором красовался плакат. То было объявление о следующем выступлении.

На нем значилось имя очередного оратора, а над ним размещался снимок. Клер и Гвен узнали его одновременно и остановились у дверей как вкопанные.

– Тот самый англичанин… – изумленно пробормотала Гвен.

Да, это был он. Вне всяких сомнений. Под снимком (где он выглядел вполне пристойно и смотрел серьезно, как и подобает ученому, а фоном служил некий размытый пейзаж, с просматривавшимися на нем классическими колоннами и лавровыми листьями, как бы вобравшими в себя все знания, начиная с Эллинской эпохи) значилось: “Эндрю Кент”. Именно Эндрю, а не Андреа. Но тем не менее Кент. Эндрю Кент.

***

В главном зале была установлена трибуна для выступающих, перед ней в восемь рядов выстроились длинные узкие столы со стульями. Все как на других семинарах, которые посещала Клер, за одним исключением. Проходил он во дворце, некогда принадлежавшем одной из богатейших венецианских семей пятнадцатого века. Высокие куполообразные потолки, стены украшены огромными полотнами в золоченых рамах с изображением пейзажей; вверху, на потолке, росписи с небесными изображениями припудренных золотом облачков, населенных розовощекими херувимами и еще какими-то невнятными мистическими фигурами.

Клер заняла место в самом последнем ряду. Ей хотелось быть как можно дальше от Эндрю Кента. Теперь она знала точно: ни о каком научном сотрудничестве между двумя историками, изучающими Испанский заговор, и речи быть не может. Это просто невозможно, и все! Он типичный самодовольный английский сноб. Он был с ней груб и двуличен. Вся эта чушь, что он молол накануне вечером, о том, что история якобы ничего не значит, как он притворялся, будто бы не знает, что такое “ранняя современная”, – все это лишь дешевые уловки. Он провоцировал ее, вынуждал ляпнуть какую-нибудь глупость, и, что самое худшее, она попалась на этот крючок. Он дважды заставил ее почувствовать себя полной дурочкой. Если бы во время каждой из этих двух встреч он вел себя пристойно, она бы ни минуты не колебалась, воплотила бы заранее обдуманный план разговора с ученым. Но теперь между ними война – это однозначно.

Она достала из сумки блокнот – нет сомнения, материалы доклада в виде распечаток будут распространяться позже, но ей хотелось записать основные ключевые моменты.

На трибуну поднялся высокий мужчина лет пятидесяти с хвостиком. Держался он уверенно и властно, а хрипловатый голос заставил присутствующих умолкнуть и быстро занять свои места.

Он включил микрофон, пощелкал по нему пальцем, отчего по всему залу разнеслись оглушительные звуки.

– Прошу прощения, – сказал он. – Надеюсь, всем хватило мест?… Нет? Тогда пусть принесут стулья и расставят их за последним рядом.

Слушателей было человек шестьдесят, не меньше. Клер удивилась тому, что на лекцию об истории Испанского заговора пришло так много народу. Она также отметила про себя, что выступавший – мужчина довольно приятной наружности. Мужественные, даже какие-то немного львиные черты лица, длинные светлые волосы с проседью и короткая, аккуратно подстриженная бородка. Просто воплощение современного английского аристократа, который свободно управляется с шестидесятифутовой яхтой где-нибудь в Эгейском море или же снимается в рекламе роскошного лимузина. Он выждал, когда все слушатели рассядутся, затем заговорил снова:

– Наш следующий лектор прибыл сюда из Англии, из Тринити-колледжа Кембриджского университета, и хочет поделиться с нами своим открытием, как всегда, в присущей ему оригинальной манере. Но прежде мне хотелось бы дать слово моему фавориту, знатоку культуры и искусства Габриэлле Монализе Ариане Гризери, ведущей популярнейшей телевизионной программы “Поступь времени”.

Судя по грому аплодисментов в зале, Клер поняла, что присутствующим хорошо знакомо это имя. Или, возможно, им просто импонировало, что о культуре и искусстве будет говорить женщина, причем даже с заднего ряда Клер разглядела, что она сногсшибательно хороша собой. Стройная и вместе с тем соблазнительная фигура в безупречно сидящем платье без рукавов, в таком платье можно выглядеть элегантной без всяких видимых усилий. Лицо как у модели с обложки глянцевого журнала, роскошные черные волосы зачесаны гладко и собраны в низко уложенный пучок.

– Как ее звать? – спросила Гвен.

– Не знаю. Габриэлла с чем-то там, не расслышала.

– Благодарю, Маурицио, – сказала Габриэлла и легко и грациозно вспорхнула на трибуну. – Спасибо всем вам. Мне выпала редкая честь представить вам следующего лектора, я благодарна судьбе за это. Мы с Эндрю Кентом познакомились шесть лет тому назад в Сорбонне, нас пригласили тогда выступить на семинаре, посвященном семнадцатому веку. Темой его лекции являлась смерть короля Карла, а также противоречивые взгляды на престолонаследие этого поборника Реставрации. И затем я имела громадное удовольствие следить за успешной карьерой этого талантливейшего ученого. Та лекция в Сорбонне, как многим из вас, несомненно, известно, легла в основу его книги “Король Карл и заговор "Ржаного дома"” [16], которая стала бестселлером в Великобритании и была затем опубликована еще в тринадцати странах. – Она взглянула направо, где возле трибуны стоял Эндрю Кент, явно испытывающий некоторое смущение. – Все правильно?

– Да, – скромно кивнул Эндрю, затем заложил руки за спину и потупил взгляд.

– Итак, книга была опубликована в тринадцати странах, а затем адаптирована для популярного телесериала производства Би-би-си под названием “История заговора – попытка устранения короля Карла Второго”. Эндрю строго-настрого запретил мне оглашать тему не только сегодняшней лекции, но и второй, что состоится в субботу. Но я не могу не отметить: эта новая его работа произведет эффект разорвавшейся бомбы, можете мне поверить!

Ораторша перевела дух.

– Впрочем, что еще ожидать от столь неординарного и смелого ученого, коим, без сомнения, является Эндрю Кент. Помимо сочинительства, он занимается преподаванием в Тринити-колледже в Кембридже и читает лекции по истории в самом университете. Он лауреат премии Уиллера-Коршака за исследования в области истории, также был дважды удостоен приза Прескотта. Он желанный гость на всех исторических конференциях и семинарах, объездил с лекциями все города, в том числе Стокгольм, Неаполь, Варшаву, Токио, Барселону, Дублин и Санкт-Петербург. И теперь впервые прочтет лекцию здесь, в Венеции. Надеюсь, вы все присоединитесь ко мне и поприветствуете нашего дорогого гостя Эндрю Кента!

Клер вежливо зааплодировала вместе со всеми присутствующими в зале. Во время вступительного слова Габриэллы настроение ее все ухудшалось и ухудшалось, бойцовский дух был сломлен полностью. Кто она такая, чтобы соревноваться с Эндрю Кентом? Он написал бестселлер. Он лауреат премии Уиллера-Коршака. Дважды лауреат приза Прескотта! Автор целого сериала на Би-би-си!…

Эндрю Кент не просто историк, он полубог среди историков, один из немногих, кому удалось подняться – нет, вернее, воспарить – над башней из слоновой кости и обрести чуть ли не всемирную славу. Она же из другой весовой категории. Если точнее – она вообще еще не игрок на этом поле.

Но вот Габриэлла сошла с трибуны, и к микрофону шагнул он. Популярная звезда телеэфира одарила его ослепительной улыбкой. Он поблагодарил ее, затем отпил глоток воды из стакана и успел несколько раз откашляться, пока продолжали греметь аплодисменты. Держался он уверенно, но не вызывающе, как могла ожидать Клер от человека, чья блестящая карьера только что получила столь восторженные отзывы. И уж определенно не как автор бестселлера, ведущий консультант Би-би-си, выдающийся во всех смыслах историк, крупная рыба в мелком пруду.

Клер продолжала внимательно изучать его и вдруг почувствовала: что-то не так. Эндрю Кент не был похож на самого себя, сверхсамонадеянного педантичного господина, с которым ей довелось сталкиваться уже дважды. Нет, вид у него был даже какой-то виноватый, точно он стеснялся, что отнял у присутствующих столько времени. Возможно, это наигранная скромность – чисто английская черта. Или же просто он чувствует себя неважно. Как бы там ни было, но Клер показалось, что господина Кента не слишком радует перспектива прочесть здесь лекцию. Но вот он еще раз откашлялся и заговорил:

– Сто лет тому назад Джулиан Корбетт писал: “Из всех загадок истории Италии не было более драматичной или же трудно поддающейся исследованию, нежели события, известные в Венеции как Испанский заговор”. Я согласен с Корбеттом в том, что эти события так и остались самым загадочным и темным пятном в истории Венеции и во многом стали сродни легенде, выросшей из мифов и сплетен. Надеюсь, что мне удалось отделить мифы от реальности, заставить раз и навсегда умолкнуть сплетников. Почему это так важно? Да потому, что, как отмечал Горацио Браун, история Испанского заговора “самым беспощадным образом высветила причины, приведшие к коррупции в республике, а затем и вовсе разрушившие ее”. Впрочем, я немного забегаю вперед. Темой сегодняшней лекции является прежде всего источник этого заговора. И я намерен рассказать о событиях тысяча шестьсот восемнадцатого года, сыгравших тут немалую роль, о том, что напряженные отношения между Венецией и Испанией складывались десятилетиями.

Клер слушала и ничего не записывала, пока Эндрю Кент давал общую картину расстановки сил в те времена, – эта “территория” была достаточно хорошо ею исследована. В шестнадцатом столетии Венецианская республика пребывала в упадке. Однако, несмотря на это, к началу семнадцатого века Венеция была, пожалуй, единственным уголком независимости в Италии, поскольку все остальные ее территории находились под контролем Испании, и доминанта эта была возможна благодаря военной мощи Испании, ее богатству и контролю над папским престолом. В 1606 году, когда папа Павел V отлучил от церкви дожа и венецианский сенат и подчинил все территории республики прямому контролю Римской церкви и двух своих ставленников, Венеция вошла в прямой конфликт с Римом, а следовательно – и с Испанией.

– К тысяча шестьсот восемнадцатому году недоверие, существовавшее между Венецией и Испанией, достигло своего пика, – продолжал меж тем Эндрю Кент. – Хотя между этими двумя странами были подписаны договоры, в реальности, если верить записям венецианского посла в Мадриде, “отношения свелись к откровенной вражде и войне”. В своем докладе дожу посол писал о “яростных схватках и вызывающих беспокойство инцидентах”, что имели место между Испанией и Венецией. Но достаточно ли было оснований для Испанского заговора? Существуют ли какие-либо доказательства тому? Ответить на эти вопросы нам помогут известные события тысяча шестьсот восемнадцатого года. Доподлинно известно, что венецианский сенат писал своим послам: “Оскорбительные действия испанцев продолжаются… они пускаются на невиданные прежде уловки и выходки”. Известно также, что посол Испании маркиз Бедмар был вызван во Дворец дожей, где получил официальную ноту протеста. Известно также, что герцог Оссуна, наместник Неаполя, активно строил в это время флотилию военных кораблей. Мы знаем, что в письме, написанном венецианской куртизанкой Алессандрой Россетти, содержались обвинения в адрес группы наемников, готовивших переворот в Венеции. Мы знаем, что трое мужчин – двое испанцев и один француз – были задушены в тюрьме, а тела их выставлены для устрашения на площади Сан-Марко. Но связаны ли эти события, и если да, то каким образом, с так называемым Испанским заговором?

С так называемым Испанским заговором? Клер удивилась. К чему это он клонит?

– О событиях этих рассказывалось немало историй, но точных свидетельств, указывающих на то, что они действительно имели место, нет. А потому верить им можно не больше, чем сказкам, которые рассказывают детям на ночь. – Для пущего эффекта Эндрю Кент выдержал паузу. – Мои исследования со всей убедительностью показывают: то, что на протяжении почти четырех столетий считалось Испанским заговором, на самом деле являлось заговором Венецианским.

– Что? – воскликнула Клер так громко, что люди, сидевшие в соседних рядах, дружно обернулись взглянуть на нее.

– Я считаю, что Испанский заговор был изобретением Совета десяти, – невозмутимо продолжал англичанин, – группы людей, у которых на то время была лучшая в Европе и самая разветвленная шпионская сеть. А также все доступные подручные средства, к примеру наемные убийцы, и все это – с целью защитить суверенитет республики.

По залу прошелся возбужденный шепоток.

– Эти загадочные стражи государственной безопасности, Совет десяти, а также их подкомитет, которого страшились все граждане, под названием “Тре Капи”, или “Три головы”, обычно они назначались из глав Совета, пользовались такой репутацией, что появилась пугающая поговорка: “Десятеро отправят тебя в камеру пыток, троица – в могилу”. Вдохновителем и руководителем Венецианского заговора стал сенатор Джироламо Сильвио, в тысяча шестьсот восемнадцатом именно он возглавлял “Тройку” и был настоящим мастером шпионских дел, не менее знаменитым, чем в свое время Уолсингем в Англии. В число его информаторов входили люди самого низкого сословия, были и представители высших эшелонов венецианского общества. Он использовал этих информаторов вместе с группой особо доверенных бойцов, можно даже сказать, головорезов, для ведения необъявленной, “теневой” войны с врагами республики. Особую враждебность он испытывал к герцогу Оссуне, но больше всего на свете волновала его собственная политическая карьера. Она служила мощным мотивационным фактором. В своем исследовании, касающемся письма Россетти, мне пришлось затронуть еще один вопрос. На протяжении четырехсот лет загадочная Алессандра Россетти считалась своего рода героиней, чье письмо в Большой совет помогло раскрыть заговор и спасти Венецию от жестокого насилия и разграбления. Но если Испанский заговор был выдумкой Совета десяти, следовательно, и письмо Россетти – тоже. В действительности Алессандра Россетти, конечно, никакой героиней не была, она действовала по наущению “Тройки”…

– Нет! – вырвалось у Клер.

– Была марионеткой в руках этих людей, чьи ложные обвинения погубили многих по политическим мотивам…

– О боже! – простонала Клер.

– Однако время мое подошло к концу. Спасибо за то, что пришли и выслушали меня. Надеюсь увидеть всех вас на моей второй лекции, в субботу утром, и я подробней расскажу обо всех этих волнующих событиях.

Клер была настолько потрясена, что даже не слышала аплодисментов. Поднялась и в сопровождении Гвен вышла из зала. Довольно долго обе они в полном молчании шли по улице.

– Что-то не так? – спросила Гвен.

Это уж определенно, что не так. На самом деле все обстояло хуже, чем вообще могла предположить Клер.

Спорить с известным на весь мир историком в любом случае глупо. И поскольку Эндрю Кент полностью отрицал судьбоносное значение письма Россетти, она может сдаться прямо сейчас.

– Только что обнаружила, что напрасно потратила целых два года жизни. И собираюсь вышвырнуть диссертацию в мусорное ведро и начать все сначала.

– Почему?

– Если Эндрю Кент опубликует книгу, где будет доказано, что Испанский заговор – это выдумка и ложь, никто не станет принимать мою работу всерьез. Меня просто высмеют, вот и все.

– Но ведь это нечестно!

– Кто сказал, что жизнь устроена честно? Вся суть в том, что он в этой области авторитет, а я – никто, ноль. Слышала, что говорили о нем во вступительном слове? Он дважды получал премию Прескотта. Но самое страшное заключается в том, что я точно знаю: он не прав. Абсолютно не прав!

– Если вы правы, а он – нет, вам должно быть наплевать на все его дурацкие награды и звания! То есть, я хочу сказать, если вы правы, кто-то еще должен узнать, что вы правы, верно?

– Возможно. Не знаю. – Что ж, по крайней мере, у нее под рукой библиотека, можно проверить, права она или нет. – Послушай, ты не возражаешь, если мы быстренько перекусим, а потом я посижу и поработаю? Надо еще раз свериться со всеми записями, составить план на завтра.

– А как же Джанкарло?

– Джанкарло! – Клер резко остановилась. – Господи, совсем забыла!

Джанкарло – вот прекрасный рецепт от всего, что ей пришлось пережить сегодня, – сначала неудачные поиски в библиотеке, затем эта конференция, Эндрю Кент.

– Ведь я обещала ему, что мы придем, верно? Не хотелось бы огорчать его.

Гвен окинула ее скептическим взглядом с головы до пят.

– Так вы в этом собираетесь идти в гости?

– А что не так?…

Если верить Гвен, все в ее внешности и наряде было не так. Бесформенные, мятые, бесцветные, скучные тряпки – вердикт, который она вынесла, просмотрев все содержимое чемодана Клер. Затем полезла в свой и принялась вытаскивать блузки, какие Клер редко доводилось видеть. Шифоновые, шелковые, бархатные, все эти тряпки прекрасно смотрелись бы на какой-нибудь цыганке из романтической новеллы, все с низкими вырезами и пышными рукавами, все разноцветные, в каких-то цветочках, блестках, вышивках, сверкающих, как драгоценные камни. Вскоре постели и кресла в номере были завалены одеждой.

– Просто голова идет кругом, – прошептала Клер.

– Можете надеть эту свою черную юбку с одним из моих топов. К примеру, вот с этим. – И Гвен указала на черную шифоновую штучку с темно-синими цветами. – Нет, погодите. Эта лучше.

Она достала из кучи и продемонстрировала Клер изумрудно-зеленую бархатную блузу с низким округлым вырезом и длинными рукавами, полностью скрывающими запястья. Клер примерила ее, Гвен одобрительно кивнула.

– Ваш цвет. Там сзади еще есть маленький такой поясок в виде галстука, можно затянуться потуже. – Она затянула шелковую ленту, отступила на шаг, снова оглядела Клер. – Вот теперь более или менее ничего. Когда-нибудь думали купить лифчик с подложкой, чтобы грудь смотрелась пышней?

– Нет, – ответила Клер и пошла в ванную взглянуть на себя в зеркало.

И была приятно удивлена. Очень элегантный и романтичный наряд. Точно из другой эпохи. И еще он немного напоминает платья, которые вполне могла носить Алессандра. Если уж быть до конца честной, он шел ей больше, чем все, что она когда-либо носила. Точно раскрывал какой-то ее секрет, ту ее часть, которая жила в мире семнадцатого века. И не то чтобы ей хотелось одеваться так каждый день, но сегодня, в Венеции…

– Превосходно, – сказала она.

ГЛАВА 11

В половине седьмого две совершенно преобразившиеся молодые женщины шагали по улицам, отходящим от площади Сан-Марко, в поисках нужного им адреса. Как объяснил Джанкарло, дом его находился где-то поблизости от калле Дозе. Меньшая из них по росту, обряженная в какую-то странную комбинацию из блузы в стиле Ренессанса и прозаических лодочек на низком каблуке, несла коричневый пакет, где лежали бутылка белого вина и коробочка со сладостями, которые настойчиво рекомендовал купить хозяин кондитерской.

Клер не хотелось идти к Джанкарло с пустыми руками. Она подозревала, что он пригласил их к себе домой потому, что просто не мог позволить себе повести дам куда-нибудь отужинать – все рестораны в Венеции были чудовищно дорогие, – и теперь она тревожилась, что купила недостаточно. С другой стороны, если принести слишком много, это будет дурной гон. Шагая по узким улочкам, она старалась представить, на что похож дом Джанкарло, и почему-то воображала бедно обставленную гостиную, где из окна открывается вид на стену соседнего дома. Ведь семья какого-то официанта вряд ли купается в роскоши. Нет, это ее не смущало. Смущало другое: возможно, они с Гвен слишком уж разоделись для визита в скромный дом.

На Гвен были черные расклешенные брюки и черная шелковая блуза со странно огромными, развевающимися, какими-то ведьминскими рукавами, и трусила она в туфлях на высоченных деревянных платформах, напоминающих те, в которых некогда хаживали обитательницы Венеции. “Не слишком практичный наряд”, – заметила Клер, увидев в нем Гвен. Та же лишь отмахнулась и заявила, что в ближайшие несколько часов ничего практичного делать не собирается.

Впрочем, следовало признать, что сегодня Гвен мало напоминала растрепанную и одетую черт знает как девчонку, в ней тоже появилось нечто таинственное и экзотическое. И здесь, на улицах Венеции, наряд ее вовсе не казался неуместным, как, например, в Харриоте. Впрочем, и здесь, в Венеции, было полно женщин, молодых и не очень, стройных и не слишком, носивших узко обтягивающие джинсы с низко опущенной талией. Что происходит? Кто предписал всем женщинам подряд одеваться и выглядеть как какие-нибудь хиппи? Или же то просто срабатывал инстинкт, сродни тому, что заставляет стаю птиц дружно и резко разом сниматься с места или же вынуждает мигрирующих бабочек-монархов почему-то садиться на деревья какого-то определенного вида, как делали веками до них другие особи?

Они достигли кампо [17] и сверились с картой, что вручил им Джанкарло. Следуя его указаниям, перешли мостик над узким каналом, раза три свернули в маленькие извилистые проулки и продолжали идти прямо до тех пор, пока не уперлись в ворота сварного железа, вделанные в высокую стену кирпичной кладки. Ворота открывались во двор, впереди виднелся главный вход в здание.

Дверь резко распахнулась через секунду после того, как в нее постучали. И Клер с удивлением увидела на пороге мужчину аристократической наружности, на которого обратила внимание еще на конференции.

– Простите, я, должно быть, ошиблась адресом, – пробормотала она.

– Вы ведь американки, верно? – весело спросил их мужчина.

– Мы ищем Джанкарло Баль…

– Да, мы вас ждем. Входите, прошу вас. Я Маурицио Бальдессари, отец Джанкарло.

Они вошли в элегантно отделанный холл с распахнутыми дверьми по обе стороны и широкой мраморной лестницей, ведущей наверх. В комнате справа зазвонил телефон. Ответил чей-то невнятный голос.

– Я видела вас сегодня на конференции, – все еще недоумевая, начала Клер.

– Я директор отдела истории. Разве Джанкарло вам не сказал? Он рассказал мне, что познакомился с двумя американками, вот я и решил пригласить вас к нам.

В дверях возник еще один мужчина, помоложе.

– Звонит профессор Франко.

– Передай, я перезвоню ей через несколько минут. – И хозяин сделал Клер и Гвен знак подняться следом за ним по ступеням. – Позвольте проводить вас. Джанкарло говорил, вы изучаете Венецию семнадцатого века.

Клер кивнула, и они начали подниматься наверх, на второй этаж дома, оказавшегося настоящим палаццо, где все помещения были декорированы в исключительно утонченном классическом стиле. Даже Гвен была потрясена, разглядывала все вокруг, расширив глаза и слегка приоткрыв рот. А Клер прикинула, что мебель здесь исключительно восемнадцатого века, ковры древние, самые настоящие, восточные. В гостиной стоял большой концертный рояль довольно редкой ныне марки, “Бёзендорфер”, под потолком висела гигантская люстра с подвесками из австрийского хрусталя, а стены украшали потемневшие от времени живописные портреты предков семейства Бальдессари. Маурицио провел их в главный салон, там гостей встретила женщина, вышедшая из двери в дальнем конце огромной комнаты.

– Знакомься, Рената, это гости Джанкарло, – сказал Маурицио.

– Американцы? – спросила дама.

Клер представилась, затем представила Гвен, и обе они подивились тому, как итальянцы произносят “американцы”, точно те являются какой-то редкостной, никому не ведомой породой людей. Словно прибыли они из Нового Света, до сих пор не обозначенного на картах, и готовы поведать невероятные истории о темнокожих дикарях и невиданных урожаях табака и кукурузы. Или то была чисто показушная вежливость, призванная скрыть присущее европейцам презрение к ним?…

– Очень рада видеть вас здесь, – сказала Рената.

Господь наделил ее классической красотой вне времени и моды, подчеркнутой простым черным платьем, которое, впрочем, не скрывало соблазнительных изгибов тела. Вьющиеся каштановые волосы были зачесаны назад и заколоты на затылке, открывая взору лицо с поразительно правильными чертами и ожерелье изящной работы, из бриллиантов и сапфиров, плотно обхватывающее стройную шею.

– Прошу прощения, – вмешался Маурицио. – Но я должен ответить на звонок. Это по поводу конференции, просто голова уже идет кругом.

– Но, Маурицио! – воскликнула Рената. – Ты же обещал освободиться от дел ко времени прихода гостей.

– Всего одну минуту, – бросил он и сбежал вниз по лестнице.

– И нечего держать здесь до бесконечности бедного Энзо, – крикнула она ему вслед. – Его помощник вообще не имеет выходных, – объяснила она. – Просто наш Маурицио слишком много работает. Не надо было позволять ему устраивать из дома офис.

Рената удрученно покачала головой, затем вошла в одну из комнат с высокими окнами и раздернула шторы.

Впрочем, никаких окон за ними не оказалось, и Клер увидела там широкие стеклянные двери, выходящие на балкон. А прямо под балконом протекал Большой канал. Ко времени, когда они добрались до дома Бальдессари, Клер была уже полностью дезориентирована и не совсем понимала, где они находятся. А находились они в палаццо на Большом канале. Напротив, на другой его стороне, блистали фасады других дворцов, мягко подсвечиваемые вечерним солнцем, вот проскользили мимо несколько гондол, почтительно уступая дорогу катеру вапоретто, который не спеша прокладывал себе путь к пристани Салюте. Она с трудом сдержалась, чтобы не издать столь популярный ныне возглас “вау”. И покосилась на Гвен. Похоже, что первоначальный приступ изумления у девушки прошел и она воспринимала все как должное.

– Что за удивительное и приятное совпадение, – говорила меж тем Рената. – Вы случайно познакомились с Джанкарло, и оказалось, что тоже участвуете в конференции.

Возможно, Клер просто показалось, но впечатление было такое, словно Рената, несмотря на всю внешнюю любезность и приветливость, подспудно подвергала сомнению тот факт, что подобное совпадение вообще возможно. Считала, что оно было спланировано заранее. Что за мотивы двигали при этом хозяйкой дома, для Клер оставалось загадкой.

– Забавно, не правда ли? – заметила она. – То есть, я хотела сказать, странно. Случайно зашли пообедать в ресторан, где он работает, и вот оказались здесь, у вас.

Возможно, она воспринимает все слишком близко к сердцу, но все равно ситуацию не мешало бы прояснить, особенно с учетом симпатии к Джанкарло.

– Как долго собираетесь пробыть в Венеции?

И снова вроде бы невинный вопрос, но у Клер возникло ощущение, что и он с подвохом.

– Улетаем в субботу днем. Я должна отвезти Гвен в Париж, к родителям.

– О! – Рената удивленно округлила глаза. – Так значит, вы с ней… значит, Гвендолин не ваша дочь?

– Я стала компаньонкой Гвен всего на неделю.

Клер заранее отрепетировала этот ответ, решив, что подобное объяснение отсекает целый ряд дальнейших расспросов в случае, если придется говорить с человеком не в меру любопытным и невоспитанным.

И действительно, Рената вмиг прекратила расспросы на эту тему. Впрочем, эта итальянка умела быстро адаптироваться к изменениям и завела разговор на еще более скользкую и неприятную для Клер тему.

– А своих детей у вас нет? – приятным голоском спросила она.

– Нет, я не замужем.

– Печально слышать. Несколько лет тому назад было проведено одно любопытное исследование. Так вот, выяснилось, что, если женщина не выйдет замуж до тридцати, у нее гораздо больше шансов погибнуть при атаке террористов или прогуливаясь ночью в темном переулке. Впрочем, теперь это, наверное, уже не так. Террористов развелось пруд пруди, и уверена, что последствия их деятельности…

– Я успела побывать замужем… – перебила ее Клер.

– Так вы разведены? Стало быть, это правда, что американские женщины вполне счастливы, обходясь без мужа и детей? Лично для меня это было бы просто ужасно, я не представляю себе жизни без…

Тут Гвен вдруг согнулась едва ли не пополам и громко закашлялась. Потом выпрямилась и пробормотала сквозь слезы:

– Кажется, я проглотила жука.

– Сейчас принесу вам воды.

И Рената торопливо вышла из комнаты.

А Гвен сразу перестала кашлять.

– Она вас ненавидит, – пробормотала девочка.

– Но у нее нет никаких причин ненавидеть меня.

– Я и не говорила, что есть причины. Просто сказала, что она вас ненавидит.

– Так никакого жука ты не глотала, верно?

– Угу.

– Угу? Что это за ответ?

– Прекрасно вы все поняли. Она ни за что не оставит вас в покое. Будет терзать и дальше, и все из-за драгоценного своего сыночка.

– Тебе всего четырнадцать. И такие вещи тебе знать еще просто не положено.

– Ну уж я-то, по крайней мере, сразу вижу, кому не нравлюсь.

– Не иначе как благодаря огромному опыту?

– Ха-ха-ха! Очень смешно! Не столь огромному, как у вас, смею заверить.

Рената вернулась со стаканом воды, Гвен жадно осушила его до дна, а потом отерла рукавом выступившие на глазах слезы. Клер переложила коричневый пакет в другую руку. И пожалела об этом, поскольку жест не укрылся от внимания Ренаты.

– Давайте я подержу. Или положу куда-нибудь, – предложила хозяйка дома.

Дар показался ничтожным, особенно в таких обстоятельствах.

– Там просто бутылка вина, – начала Клер.

– И десерт, – подхватила Гвен.

– Как мило с вашей стороны, – заметила Рената, но искренности и теплоты в ее голосе не было.

Она повернулась к двери в столовую и подозвала официанта в униформе. “Боже ты мой, – подумала Клер, – да у них и слуги имеются”. Рената отдала официанту пакет и велела отнести на кухню.

– Жаль, что моя старшая дочь, Джульетта, не может познакомиться с вами. Она сейчас в Риме, учится в университете. Эти современные молодые девушки хотят быть независимыми. Но я сказала Джульетте: ты должна обзавестись детьми, пока еще молода. Не откладывай в долгий ящик, в двадцать пять лет – это самое позднее. Ей уже двадцать три, и я начинаю беспокоиться. Тут нечего долго ждать, иногда женщины так поздно рожают первого ребенка, что сразу и не поймешь, доводятся ли они ему матерью или бабушкой.

Клер нахмурилась. Господи, неужели она намерена талдычить об этом весь вечер? Неужели Джанкарло стоит всех этих мучений и унижений?

Рената в тот момент тоже подумала о сыне. Покосилась на старинные напольные часы, они как раз пробили четверть.

– Джанкарло уже должен быть. Слишком много работает, как и его отец. На фирме все держится на нем. В настоящее время они разрабатывают большой и сложный проект в палаццо возле Академии.

– По поставке туда еды?

– Нет, по реставрации, разумеется. – Рената улыбнулась, поняв, что навело Клер на эту ошибочную мысль. – Ну да, конечно. Вы же познакомились с ним в траттории. Он не говорил, чем на самом деле занимается?

– Нет.

– Наш Джанкарло никакой не официант. Просто иногда помогает своему другу Серджио, владельцу заведения. Джанкарло архитектор.

В голосе ее звучала безграничная гордость за сына, как бы подразумевавшая, что Клер ему просто не пара. Нет, он определенно не стоит всех этих унижений, подумала Клер.

И тут на ступеньках появился Джанкарло, он слегка запыхался и раскраснелся и выглядел еще красивей, чем всегда. Эти волосы! Сочетание вьющихся длинных прядей с изящно сшитым итальянским костюмом смотрелось восхитительно. Джанкарло был просто нечеловечески хорош собой и обладал того рода обаянием, что особенно заметно здесь, в его естественной среде. И все три женщины сразу же повернулись к нему, словно цветки к солнцу. Неужели он не стоил нескольких минут унижения?…

Джанкарло поздоровался с матерью, нежно чмокнул ее в щеку, затем взял Клер за руку.

– Простите, что опоздал. Страшно рад, что вы нашли время навестить нас. Надеюсь, мама оказала вам достойный прием.

Клер выдавила нечто отдаленно напоминающее “да, конечно” и почувствовала на себе взгляд Ренаты. Та смотрела на нее с любопытством и одновременно настороженно. Взгляд львицы, надзирающей за своими котятами.

ГЛАВА 12

– Почему же вы не сказали вчера, что работаете архитектором? – тихо спросила Клер у Джанкарло, когда вино разлили по бокалам.

– Не хотел выглядеть так, словно изо всех сил пытаюсь произвести на вас впечатление. И еще хотелось знать, согласитесь ли вы принять приглашение, думая, что я…

– Что вы простой официант?

– Да, – улыбнулся Джанкарло.

И Клер почувствовала, как затрепыхалось у нее сердце.

Она вздохнула и оглядела огромную комнату, где они обедали. Высокие потолки в барочном стиле, свечи на столе, откуда-то издалека доносится музыка Вивальди, вокруг, точно тени, скользят официанты. Помимо Маурицио и Ренаты на званом обеде присутствовала Габриэлла, а еще четыре профессора, прибывшие на конференцию, и младшая сестра Джанкарло Стефания, которую посадили рядом с Гвен.

Лишь один момент портил этот замечательный вечер. Прямо напротив Клер сидел за столом человек, которого ей меньше всего хотелось видеть. Эндрю Кент собственной персоной. Его появление в доме Бальдессари стало для нее неприятным сюрпризом. Джанкарло, познакомив гостий с сестрой, устроил им небольшую экскурсию по дому. А вернувшись в гостиную, Клер так и застыла на пороге, увидев, что ее враг мило беседует с Маурицио. Последний поманил девушек к себе.

– Мы уже имели удовольствие познакомиться, – заметил Эндрю с ироничной, но беззлобной улыбкой. – Хотя без всяких формальностей.

Клер тоже попыталась выдавить улыбку, а сама уже подумывала об удобном предлоге покинуть гостеприимный дом, но Кент спросил:

– Маурицио сказал, что вы изучаете Венецию семнадцатого века. Какова тема вашей диссертации?

– Ну, э-э, я изучаю активизацию пиратства в Адриатике и… э-э… миллионы различных отрицательных воздействий на перевозку грузов морем в Венеции.

– Миллионы? Неужели одного пиратства недостаточно?

– Да, пираты, конечно, сильно доставали мореходов.

– Я так и думал. – Он отпил глоток шампанского, долго смотрел в пол. Потом поднял голову и заглянул ей прямо в глаза. – Считаете, это может пролить свет на тогдашнее положение населения?

Он снова смеялся над ней. Краска бросилась в лицо Клер, и она, снедаемая злобой, силилась придумать достойный ответ, который бы обозначал ее неудовольствие и одновременно был бы достаточно вежлив. К счастью, Рената пригласила гостей за стол до того, как она успела сморозить какую-нибудь очередную глупость. Джанкарло подвел ее к столу и усадил рядом с собой. Усевшись, Клер увидела, что Эндрю Кент разместился как раз напротив. Она старалась не смотреть на него, целиком сконцентрировать все свое внимание на Джанкарло. Это было совсем не трудно, она не уставала любоваться его профилем.

– Но почему? – спросила Клер. – Зачем вам понадобилось притворяться кем-то другим?

– Венеция – город маленький, – ответил Джанкарло. – Здесь все меня знают, знают мою семью, мою… ситуацию. И я заметил, что иногда нравлюсь людям по причинам, не имеющим ко мне никакого отношения. Впрочем, венецианцы во все времена были людьми неискренними, – с улыбкой добавил он.

Из скупых его ответов Клер легко сделала простой вывод. И живо представила себе бесконечную процессию потенциальных невест, матери которых посылали их на завоевание цитадели Бальдессари, где мужским представителем этого почтенного рода был красавец Джанкарло. Переживания людей красивых и богатых обычно не трогали ее, но откровения молодого итальянца убедили, что порой и он чувствовал себя одиноким и почти несчастным, и это только добавило ему очарования.

Он также оказался блестящим собеседником. Они говорили о его работе – уже два года Джанкарло трудился в архитектурной фирме, специализирующейся на реставрации старинных зданий и сооружений, – затем о работе Клер (она с ходу сочинила несколько занимательных пиратских историй). Затем обсудили проблемы проживания в Венеции (бесконечные наводнения, туристы), преимущества жизни в Венеции (почти полное отсутствие автомобилей) и извечный вопрос о том, как долго еще просуществует Венеция с учетом глобального потепления и повышения уровня вод в морях и океанах.

– Неужели итальянское правительство совершенно об этом не задумывается? – возмутилась Клер.

– Всякий раз, как только задумывается и решает, что предпринять, мы избираем новое правительство. И оно начинает рассматривать все заново, – с улыбкой сказал Джанкарло. – Создался даже оборот речи, который вы наверняка оцените. “Передавать ведро”.

Тут к ним обратилась Рената и задала Джанкарло вопрос о том, как продвигаются дела по реставрации в палаццо. Клер знала итальянский, довольно бегло говорила на нем. Но понять венецианский акцент могла не всегда. А потому даже не стала прислушиваться к беседе, которую повели между собой Джанкарло, его мать и Габриэлла Гризери.

По всей видимости, Рената всеми доступными средствами пытается помешать их дальнейшему сближению, подумала Клер. И сразу спохватилась: все это время, что они сидели за столом, она старалась не смеяться слишком громко, не склоняться слишком близко к красавцу Джанкарло, воздерживалась и от прочих штучек, к которым могла прибегнуть – или прибегала – сто лет тому назад, еще до того, как начала встречаться с Майклом. К кокетству, довольно, впрочем, невинному, и так далее. Джанкарло был очень внимателен к ней, и это вдруг показалось ей странным. Он не походил на мужчин, которые нахально ухлестывают за приглашенной на обед девушкой. И Клер решила: если она действительно нравится ему, он не станет обращать внимания на то, что думает по этому поводу его мамаша.

Джанкарло продолжал говорить с Ренатой, и настроение у Клер упало. Что, если интерес Джанкарло к ней продиктован какими-то более обыденными причинами? Пока что он не проявил себя с романтической стороны. К тому же Маурицио сказал, что это он попросил Джанкарло пригласить их к себе в дом. И появление Джанкарло в гостинице, на следующее утро после их знакомства, объясняется тем, что он просто выполнял желание отца. Как она не подумала об этом прежде?

Но она вспомнила, как Джанкарло смотрел на нее, когда она спускалась по лестнице в вестибюль, и глаза у него были такие… влюбленные. Или ей просто показалось? В конце концов Клер решила, что ни в чем не уверена. Да и немудрено – она так давно не встречалась с мужчинами, что разобраться, нравится ему или нет, просто не в силах.

Тут сидевший по левую руку от нее Ходдингтон Хампширс-Тодд вдруг наклонился к ней.

– Как может компания из одиннадцати человек нормально общаться, сидя за столом размером с крикетное поле? – спросил он с добродушной улыбкой. – Я почти не слышу, что говорят все эти люди. И это чертовски раздражает. Особенно когда происходит столько интересного.

Хампширс-Тодд, или просто Ходди, как он настоятельно рекомендовал обращаться к себе, когда их представили друг другу, был высоким и элегантным господином с привлекательным точеным лицом. Он считался в Европе одним из виднейших специалистов по творчеству Пьетро Аретино, писателя шестнадцатого века. А потому регулярно появлялся на ежегодной конференции в Ка-Фоскари и постоянно приглашался на званые обеды в доме Бальдессари. Он кивком указал на двух женщин, сидевших на другом конце стола.

– Похоже, это моя старая добрая подруга Инесс. – Клер поняла, что слова эти относятся к темноволосой женщине с дерзким мальчишеским лицом, она была профессором из Сорбонны и тоже изучала Венецию. – А рядом с ней Катарина фон Крупп. – И он кивком указал на женщину, сидевшую рядом с Инесс.

Фон Крупп – фамилия показалась Клер знакомой. Да, эта дама преподавала в Берлинском университете. Короткие светлые волосы, белоснежный мужской летний пуловер – выглядела она очень эффектно, даже вызывающе сексуально в таком простом наряде.

– Прискорбно, что они сегодня вместе. Потому как ее бывшая любовница, Гриффид, совершенно выдающаяся исполнительница народных уэльских танцев, гораздо больше в моем вкусе. У нее потрясающие ноги!

Клер изучала двух женщин, поглощенных беседой с Маурицио. Однако не заметила между ними никакого намека на более чем дружеское общение.

– Вы уверены? – рассеянно бросила она.

– Абсолютно, – ответил Ходди. – У меня настоящий талант распознавать любовников. Особенно на ранних стадиях романа, когда они поглощены, ослеплены страстью, ее новизной. Или же, напротив, когда дело близится к драматической развязке и они на грани разрыва, причем, как правило, предпочитают делать это публично. Хотя порой чутье, сколь это ни прискорбно, вдруг отказывает мне. И я становлюсь слеп и глух. Ну, взять, к примеру, Энди, – он указал на сидевшего напротив Эндрю Кента, – и Габриэллу. До сегодняшнего вечера понятия не имел, что между ними что-то есть. А судя по всему, началось это далеко не вчера.

Клер тоже удивило, что Эндрю Кент явился вместе с Габриэллой Гризери. Они прибыли последними. Габриэлла выглядела весьма эффектно, распущенные темные шелковистые волосы ниспадали ей на плечи и спину сверкающей волной.

– Вся так и светится. Так выглядят женщины после хорошего секса, – не унимался меж тем Ходди. – Ну а вы и ваш молодой прелестник Джанкарло?

И он вопросительно приподнял брови.

– О… мы только что познакомились, – растерянно пробормотала Клер, пытаясь придумать, чем можно отвлечь Ходди от вмешательства в ее личную жизнь. – Ваш доклад состоится завтра, я не ошиблась?

– Да, завтра в четыре, – кивнул Ходди. – Называется “Трое амичи [18]: дружба Аретино, Тициана и Сансовино”. В основном речь пойдет, конечно, об Аретино, но пришлось подсоединить еще двух, чтобы пробудить больший интерес аудитории.

– Вы, должно быть, шутите, – рассмеялась Клер.

– Ничуть. Мне просто нравится ездить в Венецию задарма, а организаторы так разборчивы. Да и кандидатов всегда полно. По большей части этот трюк всегда срабатывал безотказно. Вы знакомы с Аретино или ваши интересы строго ограничиваются семнадцатым веком?

– Я читала “Диалоги”, те, что о куртизанках.

– А-а, “Диалоги”. Строго говоря, речь идет действительно о куртизанках, но Аретино умудрился описать через них все венецианское общество. Мне кажется, он испытывал тесное сродство душ с куртизанками, часто сравнивал их существование со своим, служил их агентом. Сам предпочитал жить с целой группой женщин, которые, возможно, были куртизанками, называл их “аретинки”, или “женщинами Аретино”, хотя доподлинно неизвестно, какие именно отношения между ними существовали.

– Вы слышали когда-нибудь о куртизанке по имени Ла Селестия?

– Знакомое имя… только не припомню, где и когда его слышал. Но почему вы спрашиваете?

– Не далее как сегодня вычитала его в “Дневниках” Фаццини. Там же упоминалось еще одно имя – Ла Сирена.

– Да, что-то знакомое… никак не припомню. Хотя погодите. Фаццини жил в начале семнадцатого века, и описания его относились к этому периоду, то есть более позднему, чем у Аретино, так что у меня не было причин изучать его труды. Хотя… кое-что из дневников читал. И должен сказать, он был заправским скандалистом и – сплетником, а не сатириком. Фаццини просто сообщал о каких-то фактах, Аретино их обобщал. И писал зло, хлестко, как и подобает настоящему сатирику.

– Да, у меня создалось впечатление, что Аретино никто никогда не нравился.

– Верно, и он мог нести несусветную чушь, когда считал нужным. Вообще Аретино никого не щадил. Особенно тех, кто состоял при власти. – Заговорив на милую его душе тему, Ходди весь так и расцвел. – Да, верно, он был большим негодяем, но я не мог не заинтересоваться человеком, умершим от приступа безудержного хохота, услышав непристойную шутку о своей сестре. Его еще называли “бичом государей”, ведь его сатирические стихи были чрезвычайно популярны, настолько популярны, что он мог серьезно влиять на общественное мнение. Даже короли побаивались его, и он стал чудовищно богат, поскольку они и другие могущественные люди постоянно пытались задобрить его подарками и взятками, чтобы он не писал о них. Что, надо признать, весьма умно. Не думаю, что какой-либо другой писатель в истории человечества мог разработать столь безотказный способ хорошего заработка. Стоило кому-то увидеть, как он хватается за перо, его моментально осыпали деньгами с головы до пят, лишь бы только он выпустил его из рук.

– Отлично сказано, – заметил Эндрю Кент и приподнял бокал в знак приветствия.

– Слышу ревность в голосе, или мне показалось? – спросил Ходди.

– Да нет, ничего подобного, – ответила за Кента Габриэлла. – К чему ему ревновать? Он уже получил три предложения по публикации книги. – Она улыбнулась Эндрю. – Настаиваю, чтобы первое интервью после выхода книги в свет он дал именно мне.

– Ты его получишь, – галантно произнес Эндрю.

– Габриэлла ведет телевизионную программу, – напомнил Джанкарло, обернувшись к Клер.

– Да, знаю, говорили на конференции, – кивнула Клер. И обратилась через стол к Габриэлле: – И каким же темам посвящены ваши передачи?

– Ну, все что касается истории, культуры и искусства, так что они весьма разнообразны, – ответила Габриэлла. – Я брала интервью у самых выдающихся художников и артистов нашего века: Умберто Эко, Лучано Паваротти, Роберто Бениньи… – Она покачала головой, как бы давая понять, что это лишь малая часть из списка ее выдающихся гостей. – А у вас в Америке есть аналогичные программы?

– Не знаю, не скажу. Впрочем, я почти не смотрю телевизор.

– Ну конечно, это и понятно. Должно быть, очень трудно создать такую программу в Америке, поскольку у вас в стране история и культура лишь в зачаточном состоянии.

– Просто уверен, таких шоу, как ваше, в Америке нет лишь по одной причине. Там нет подобных вам телеведущих, в том-то вся и проблема, Габриэлла, – дипломатично заметил Ходди.

– Вы очень любезны.

– Думаю, Ходди прав, – подхватил Эндрю. – Габриэлла обладает большими знаниями в области искусств и истории, чем кто-либо из известных мне людей. Сколько у тебя дипломов, дорогая? Три?

– Да, три. Я слишком, даже чересчур образованна.

Эти слова Габриэлла адресовала Клер и произнесла их с каким-то удивлением, точно для нее самой это было открытие. И одновременно – с торжеством в голосе.

“Габриэлла ненамного старше меня, – с грустью подумала Клер. – По крайней мере, на вид. Три диплома? Не женщина, а супермен какой-то! Разве это честно, когда все достается одному человеку – и красива, и умна?… ”

– Нет, конечно, я не считаю Венский университет, – продолжила Габриэлла, – поскольку я получила там лишь почетную степень.

– Последний раз, когда был в Америке, – вмешался Эндрю, – несколько раз смотрел там телевизор. И каждое ток-шоу заканчивалось дракой. Уверен, не все американцы столь безнадежны, этого просто быть не может, но впечатление создалось такое, будто там любой человек с улицы может стать телеведущим и при этом совершенно неважно, обладает ли он хоть какими-то знаниями.

– Тогда я с легкостью могла бы стать там звездой? – спросила Габриэлла с ослепительной улыбкой.

– Не только там, но и где угодно, дорогая, – галантно заметил Эндрю, хотя у Клер создалось впечатление, что он смущен бесстыдным эгоизмом и самоуверенностью Габриэллы. Она вела себя так, словно постоянно находилась в свете прожекторов. Настырность, напор, даже некоторая наглость – может, в телестудии это и уместно, но только не здесь, в столовой среди гостей.

– Еще вина? – Джанкарло не стал дожидаться ответа. Взял со стола бутылку и подлил в бокал Клер. – Ее порой трудно выносить, верно? – тихо спросил он и украдкой покосился на Габриэллу.

– Слишком уж много у нее имен.

Джанкарло с трудом подавил смешок.

– Да, это звучит крайне претенциозно. Здесь, между собой, мы называем ее Ла Контесса – Графиня.

– Это из-за ее, э-э, манер?

Клер выпустила все прилагательные, которые могли бы характеризовать Габриэллу: высокомерная, эгоистичная, самовлюбленная.

– Нет, потому что она на самом деле графиня. Но “контесса” – это австрийский титул, не итальянский, – пояснил Джанкарло с еле заметной гримасой неудовольствия, по-видимому означавшей, что с австрийскими графинями не все так просто. – Впрочем, думаю, у нас есть более интересные темы для разговора, не правда ли? – тихо спросил он и словно ненароком положил руку ей на колено.

О боже! Это ведь уже не просто дружеский жест?…

Ходди наклонился и заглянул Джанкарло в глаза.

– Почему сегодня здесь не видно роскошной твоей невесты, а, Джанкарло? Натали, если не ошибаюсь?

Невесты?

Клер взглянула на Джанкарло – тот словно язык проглотил. Затем откашлялся и сказал:

– Уехала в Милан, по делам.

Рука его соскользнула с колена Клер.

– Ты вроде бы говорил, она работает в индустрии моды? – не унимался Ходди.

– Она маркетинговый управляющий в фирме “Дольче и Габбана”.

– Потрясающе! И что, у нее есть скидки на все эти замечательные туалеты?

– Вообще-то это демонстрационные образцы. Сотрудники должны носить их на работе.

– Лично я считаю Натали исключительно красивой девушкой. Я вообще всегда считал итальянских женщин самыми красивыми в мире.

Клер молча сидела между этими двумя собеседниками, и ей ничего не оставалось, как терпеливо слушать дифирамбы Ходди в адрес элегантных и прекрасных итальянок. Целый поток новой информации: у него есть невеста, она шикарная женщина, настоящая красавица, зовут ее Натали, и, очевидно, она очень неплохо устроилась в этой жизни. Клер заметила также, что упоминание имени Натали вызвало живейший интерес у Ренаты, та навострила ушки и с любопытством поглядывала через стол на сына и Ходди, боясь пропустить хоть слово.

Клер взглянула на Джанкарло. Он выглядел смущенным. Должно быть, это правда, раз он не отрицает ни слова из сказанного ранее. И еще, очевидно, он не хотел, чтобы она узнала о его невесте. Что ж, это многое объясняет. Настроение у Клер было хуже некуда, и терзала ее теперь лишь одна проблема: в какой момент ей лучше вежливо распрощаться и убраться ко всем чертям из этого дома.

ПРАВОСУДИЕ

30 ноября 1617 года

– Мы проплывали мимо островов, тех, что к югу от Истрии, и на нас напали пираты из Далмации, – говорил Пьеро де Пьери, не поднимая глаз и нервно сжимая в руках шляпу.

“Волнуется, и правильно делает”, – подумал Джироламо Сильвио. Венецианский адмирал стоял один-одинешенек в центре Зала Четырех дверей, что находился во дворце, и докладывал дожу, синьории [19] и Совету десяти. Он вспомнил, что за все время службы адмирал докладывает дожу впервые – ведь когда корабли благополучно возвращаются в гавань, в том просто нет нужды. Но прошли слухи, что последняя вылазка адмирала потерпела полный провал, что корабли его даже не успели покинуть Адриатику.

Сильвио заерзал в кресле и по очереди осмотрел лица других членов Совета десяти. И вдруг интуитивно почувствовал, что сообщенное адмиралом противоречит его собственным планам и интересам. Конечно, мало кому понравится вдруг узнать, что пираты хозяйничают так близко к дому. Но когда другие узнают то, что было известно ему, все сразу поймут – угроза куда как серьезнее. Но поймут ли они, с горечью подумал он. Слишком уж часто в прошлом мудрые его советы игнорировали люди менее информированные. Только не в этот раз, поклялся он про себя. Само существование республики под угрозой.

– Они называют себя “ускоки”, то есть “беглые”, – сказал де Пьери, невысокого роста мужчина с широкими плечами и темной, словно задубевшей, кожей.

Он поднялся с самого низа, прошел через все чины и звания, и суровая жизнь моряка оставила неизгладимые следы на его лице, все оно было прорезано глубокими морщинами. И несмотря на то что находился он сейчас перед представителями верховной власти Венеции, обилие красных мантий его, похоже, ничуть не смущало. Впрочем, наблюдательный Сильвио заметил, как подергивается у него веко в уголке глаза, как крепко сжимают пальцы поля шляпы, а на висках выступили мелкие капельки пота.

– Это христиане, беженцы из тех частей Далмации, что были захвачены турками, – продолжил адмирал. – И хотя находятся они на службе у Габсбургов, помогают защищать их границы от турков, платят им редко и сущий мизер. Выживают они за счет разграбления проходящих мимо кораблей. Устроили из этого целое предприятие. А некоторые так просто разбогатели на пиратстве, в том числе церкви и монастыри. У этих ускоков сотни маленьких суденышек, по десять весел с каждой стороны, они быстрые и очень маневренные. Вот и вышли против нас сотнями, и скоро мы были побеждены.

Дож приподнял тонкую белую руку, и де Пьери тотчас умолк. Подобно большинству дожей, Джованни Бембо был избран на трон уже на склоне лет. Дожем он был уже два года, и Сильвио подозревал, что третий год он просто не протянет.

– Неужели нельзя было поднять паруса и уйти? – спросил дож.

Адмирал заметно взволновался.

– Их женщины – сущие фурии, ваша светлость! – воскликнул он. И оглядел зал в надежде, что эта его эмоциональная характеристика будет понята и оценена столь важным собранием. – Они прячутся в пещерах вдоль всего берега и завывают так страшно, точно грешники, которых мучают в аду, насылают на нас проклятия, призывают боро, северный ветер…

– Неужели вы верите в столь… – начал было дож.

– Никогда бы не поверил, ваша светлость, если б не слышал сам. Едва успели эти фурии завыть, как поднялся страшный холодный ветер, началась буря, огромные волны так и швыряли наши корабли. И тут нас атаковали ускоки. Суденышки у них маленькие, но на каждом весле сидят по десять гребцов, к тому же сильные, как черти. И за каких-то два часа они захватили все четыре наших корабля. На трех из них команды были наемными, не имели своей доли в перевозимом грузе. Разбойники обещали сохранить им жизнь, они легко согласились на это условие и даже помогали пиратам перегружать награбленное добро. Команда четвертого судна пыталась оказать сопротивление. – Де Пьери опустил глаза. – Многие были убиты. А капитан… – Он снова поднял глаза и взглянул на дожа, синьорию из шести членов, на членов Совета десяти, разместившихся на скамьях вдоль стен. И Сильвио заметил, как гневно сверкнули глаза адмирала. – С капитана эти убийцы живьем содрали кожу, прямо на палубе его корабля.

Тихий ропот разнесся по комнате.

– Живьем содрали кожу? – изумился дож.

Тонкие, словно пергаментные, веки на миг сомкнулись, затем он снова открыл бесцветные глаза.

“Он похож на большую старую черепаху”, – подумал Сильвио.

– Да, ваша светлость, именно так, живьем, как у Брагадина, – ответил адмирал. – Должно быть, научились этим штукам у турков, не иначе.

“Да пошли они все к дьяволу”, – подумал Сильвио. Призрак Маркантонио Брагадина снова витал над комнатой. Уж лучше его не вспоминать. Всем был известен печальный конец командующего венецианскими войсками на Кипре. После долгих месяцев осады, в августе 1571 года Брагадин был вынужден сдать Кипр туркам. Явился на встречу с турецким пашой, чтобы подписать соглашение о капитуляции, и его тотчас схватили и пытали. А затем привезли в центр города, раздели донага, привязали к столбу и содрали с него кожу живьем. Мясники начали с ног, говорили, что Брагадин не терял сознания, пока они не добрались до талии. А после этого палачи набили содранную кожу соломой и возили чучело по городу. Венецианцы пришли в ярость – наверное, именно это и помогло им победить турок в битве при Лепанто ровно два месяца спустя. Сильвио надеялся, что страшное известие, которое сообщил адмирал, вызовет тот же гнев против пиратов-ускоков.

Дож взмахом руки отпустил адмирала, и, когда тот вышел, в помещении сразу стало шумно. Все наперебой высказывали свое мнение.

– Прошу тишины, – скомандовал Бембо. – Каждый получит возможность высказаться.

Еще до того, как члены совета и синьории начали высказывать свои соображения дожу, Сильвио понял, к чему они сведутся. Все предсказуемо. Сенаторы Фоскарини, Бальби и Градениго будут советовать нанести по пиратам немедленный и мощный удар. Горячие головы, неодобрительно подумал о них Сильвио, готовы вступить в войну по самому ничтожному поводу. Сенатор Корнер, один из членов Совета троих, предложит поискать союзников, прежде чем начинать войну с пиратами.

“Союзники?… Какие еще союзники? – мрачно размышлял Сильвио, дожидаясь, когда начнут говорить Корнер и остальные. – Разве союзники хоть когда-нибудь сделали что-то полезное для Венеции?” Он смотрел на стену напротив, где висело огромное полотно, отображающее прибытие Генриха III в 1574 году. Венеция устроила королю Франции сказочную встречу. Едва не разорили все казначейство, не знали, чем и угодить, понастроили каких-то идиотских триумфальных арок и статуй, закатывали роскошные пиры. Причем на одном из них гостей собралось около трех тысяч, и все убранство, вплоть до салфеток, было сделано из позолоченной сахарной пудры. Собрали во дворце Ка-Фоскари все самые драгоценные ковры, роскошные гобелены, картины, постельное белье из тонкого шелка. Просто из кожи лезли вон, чтобы угодить, и что это им дало? В последующие несколько лет Венецию просто преследовали напасти. Сначала – пожар, едва не уничтоживший Дворец дожей, затем – эпидемия чумы, убившая более пяти тысяч человек. И союз с королем Франции ничем не помог.

Но вот все вроде бы закончили выступать. И единодушно советовали нанести опостылевшим пиратам смертельный удар. Сильвио с отвращением подумал, что ни одному из них и в голову не пришло, что надо просто постараться держаться подальше от берегов Далмации. Такое простое решение. Почему это он всегда должен охлаждать воинственные головы?…

– А что скажете вы, сенатор Сильвио? – спросил дож.

Сильвио поднялся, встал лицом к дожу и синьории.

– Все эти события, о которых сообщил нам адмирал де Пьери, весьма прискорбны, – начал он. – Но затевать войну против ускоков было бы ошибкой. Пиратство распространено чрезвычайно широко. Венецианским купцам и мореходам надо как следует подумать, как справиться с этой напастью.

– Но ведь это произошло в нашей части Адриатики! – воскликнул Бальби, не в силах сдержать эмоции.

– Тем легче будет их избегать, – отрезал Сильвио. – Мы знаем, где они. Их маленькие корабли, о которых поведал нам адмирал, наверняка не способны отплывать далеко от берега. Да, пираты – сильный раздражающий фактор. Но настоящей угрозы они для нас не представляют.

– Если и дальше позволим им разбойничать в Адриатике, это будет означать нашу слабость, – возразил ему Градениго.

– Но мы действительно слабы, – парировал Сильвио, – а потому должны с осторожностью выбирать врагов. Нам, господа, грозит куда более серьезный враг, нежели кучка каких-то далматинских крестьян. Так, например, я узнал, что герцог Оссуна строит новый флот. Всем вам, разумеется, известно, что за последний год он не раз вытеснял наши корабли с целью монополизировать торговлю. Но эти новые его суда вовсе не предназначены для перевозки мирных грузов. Это самый настоящий военный флот. К тому же он повсюду насадил своих шпионов, которые передают ему нашу секретную информацию об Арсенале.

При упоминании о шпионах все сразу снова возбудились и заговорили хором, и Сильвио пришлось повысить голос.

– Лично я считаю, герцог Оссуна положил глаз не просто на Адриатику. Он планирует захват Венеции.

Заслышав это, несколько сенаторов громко ахнули, а члены совета и синьории пустились в споры. Дож взмахом руки успокоил всех, затем обратился к Сильвио.

– У вас что же, есть доказательства того, что Оссуна планирует нападение на Венецию?

– Нет, ваша светлость, не доказательства. Кое-какие признаки, свидетельствующие…

– Признаки? Филипп Третий, может, не стоит и мизинца своего великого отца. Но Лерма – тот человек, с которым можно считаться, а сама Испания богата и процветает, как никогда. Вы что же, предлагаете вступить в войну с Испанией лишь на основе каких-то там признаков?…

– Я предлагаю не разбрасываться средствами и силами, которые еще очень и очень могут пригодиться здесь.

Дож сложил пальцы рук, опустил на них подбородок и впал в задумчивость. Потом поднял глаза и бросил:

– Контарини?

“Разрази тебя гром”, – выругался про себя Сильвио. Дарио Контарини был любимым советником дожа. Мало того, он соответствовал идеальному образу венецианского нобиля: розовощекий, в теле, цветущий, богатый, популярный, жизнерадостный, к тому же обладающий поразительным политическим чутьем. Это последнее качество помогло ему войти в состав синьории еще в совсем “нежном” возрасте – в сорок два года. Сильвио порой казалось – сам он единственный, кто видит истинную сущность этого хитреца и интригана. Двуличный, беспринципный, в любой момент готов поменять мнение, болтается на ветру, точно флюгер, причем всегда поворачивается в сторону более сильных, чтобы не упустить своей выгоды. Но отсутствие всякого уважения к Контарини ситуации никогда не меняло. Все его доводы и возражения молодой сенатор отвергал небрежным пожатием плеч и, казалось, использовал любую возможность, чтобы противостоять ему. Хуже того, он испытывал при этом явное наслаждение. И вот Контарини поднялся, готовясь обратиться к собранию, и на тонком, породистом его лице возникла столь хорошо знакомая Сильвио ехидная полуулыбка. Она предназначалась именно ему.

– Сенатор Сильвио прав, указывая на то, что у нас нет сил и средств вести войну сразу на два фронта, – начал Контарини. – Но в отсутствие реальной угрозы от Оссуны мы не можем игнорировать тот факт, что пираты угрожают материальному благополучию Венеции и отнимают жизни у наших граждан.

“Будь ты неладен”, – выругался про себя Сильвио, а Контарини продолжал все в том же убедительном тоне, подпустив в него для пущей убедительности немного озабоченности. Он продолжал рассуждать о сомнительности намерений Оссуны, но подспудный смысл был ясен: Сильвио – не кто иной, как старый дурак и псих, которому повсюду мерещатся заговоры. Сильвио с трудом сдержался, чтобы не заскрежетать зубами от ярости. Не подобает открыто выказывать здесь свои чувства.

– А поскольку ускоки продолжают пребывать на службе у Габсбургов, – заключил Контарини, – мы можем обрести союзника в лице герцога Савойского.

Дож закивал в знак согласия. Сильвио вдруг почувствовал острую боль в висках. Тупость этих так называемых государственных мужей приводила в отчаяние. Единственным утешением служила мысль: наступит день, и они станут благодарить его за дальновидность. Да куда они денутся, конечно, будут кланяться и благодарить и изберут его дожем.

– Возможно, Оссуна как раз и добивается того, чтобы армии Савойи и Венеции начали боевые действия по другую сторону Адриатики, – хриплым голосом заметил Сильвио. – Если таково будет ваше решение, мы даже можем организовать специальный комитет по торжественному приему герцога в Маламокко.

– Довольно, Сильвио, – оборвал его Бембо. – Мы должны положить конец этим наглым вылазкам ускоков, и ваши предупреждения тоже учтем. Если “Тройка” вдруг обнаружит доказательства, указывающие на то, что Оссуна действительно замышляет заговор, надеюсь, вы сразу же поставите нас в известность.

– Разумеется, ваша светлость, – ответил Сильвио.

Он не сдержался – украдкой покосился на Контарини. Тот смотрел в сторону с притворно рассеянным видом. Но Сильвио был уверен, Контарини прекрасно расслышал распоряжение дожа о том, что надо продолжать разведывательные действия и сбор информации. И Сильвио позволил себе выдавить усмешку. Разумеется, он будет продолжать. Он даже знает, с чего надо начать.

ИЕРОФАНТ [20]

17 декабря 1617 года

Сидя в закрытой гондоле маркиза, плывущей параллельно набережной Моло, Паоло Кальери прислушивался к неумолчному стуку дождевых капель, что барабанили по туго натянутой полотняной крыше. Непогода пришла с востока, еще на рассвете, и к середине дня в Венеции начался настоящий потоп. Дождь потоками стекал с умолкших колоколен, вода каскадами струилась с позолоченных шпилей и куполов церквей и соборов, стекала по каменным стенам дворцов и домов попроще, затапливала булыжные мостовые, а немощеные проулки превратились в реки грязи. Дождь все лил и лил, вода в каналах угрожающе поднималась, по мутной ее поверхности плыли комья спутавшихся водорослей и мха. Порой вся эта грязь исчезала в водоворотах, уходила в темную глубину. Движение по Большому каналу было нарушено и ограничивалось теперь одним галеоном, груженным пряностями и ароматическими маслами. Судно отчаянно пыталось пробиться к Риальто.

Кальери высунулся из-под навеса и оглядел унылую сцену: пьяццетта и площадь Сан-Марко были пусты и безлюдны, точно палуба покинутого командой корабля. Он подумал о своей коллекции паутин, бережно хранившихся между полупрозрачными листами пергамента в самом сухом в доме месте – в ящике буфета у него в комнате. Как ни берег он это свое уникальное сокровище, как ни старался, несчастным паучьим творениям еще ни разу не удалось пережить сырой венецианской зимы. Он обожал любоваться ими, их хрупкое эфемерное изящество поражало воображение. Даже в медленном их распаде Паоло находил нечто прекрасное и изящное. Постепенно паутинки рассыпались в прах и оставляли после себя мелкие, пойманные ими сокровища: прозрачное и переливающееся крыло неизвестного насекомого, блестящее и плотное надкрылье жука. Такие крошечные и полны совершенства – жаль, что ему не хватало времени как следует изучить их.

Но вот из аркады Дворца дожей показался посол Испании и направился к каналу через залитую дождем площадь. Паоло тотчас вскочил на ноги. Маркиз ступил в гондолу и сбросил с плеч плащ. Он успел вымокнуть до нитки за тот недолгий промежуток времени, что шел через площадь. Затем посол опустился на обитую бархатом скамью и поднял глаза на Паоло. Тот стоял под дождем, сжимая в одной руке весло, и ждал приказаний.

– В посольство, – коротко и громко бросил маркиз, стараясь перекричать шум дождя.

Паоло кивнул, и они отплыли.

Посол лениво следил за тем, как проплывает мимо Дворец дожей, его обычно нарядный розово-белый фасад выглядел унылым под этим отвратительным дождем. Дождь всегда вызывал у Бедмара депрессию. В Венеции и без того воды полно, еще не хватало, чтобы она лила с неба. Он вдруг ощутил такую тоску по родному, насыщенному ароматами трав и цветов запаху земли испанских долин и гор, что защекотало ноздри. А здесь, в Венеции, вечный дух сырости и гнили. Его назначение сюда послом считалось весьма престижным в дипломатических кругах, но Бедмару часто казалось, что Венеция просто не приспособлена для таких людей, как он, которые предпочитают скакать на лошади, а не плыть в гондоле. Которые любят совсем другие пейзажи и виды – широкие просеки, горные обрывы – куда как больше, чем это странное, сырое, кишащее крысами недоразумение у самого берега моря. Здесь нет ничего, кроме воды и камня, камней и воды, это город отражений и иллюзий, обмана и вероломства. Однажды весь этот город растает и вольется в море, утонет в лагуне, точно кусок черствого хлеба, опущенный в бульон, и Бедмару будет ничуть его не жалко.

Матерь божья, ну и настроение у него сегодня. Впервые за все время пребывания здесь у Бедмара просто голова кругом шла от всех этих заговоров, интриг, откровенной лжи и полуправды. Здесь все так запутано, как эти узкие, залитые водой улочки Венеции. Как только материальное положение начало поправляться – Филипп III распорядился о поставке серебряных и золотых монет. – Оссуна подрядил своего кузена, этого молокососа и дурака Хавьера, собирать информацию об Арсенале. Неужели герцог всерьез верит в то, что Хавьер сумеет переиграть хитрецов венецианцев? Бедмар с самого начала этого предприятия знал, что герцог опасен, но думал, что, поскольку они нуждаются друг в друге, он будет защищен от предательства. Что же все-таки задумал Оссуна? Нет, от него можно ожидать подвоха или удара в любой момент, так что следует быть осторожнее.

Паоло ловко вывернул весло, и гондола свернула и запрыгала на волнах Дворцового канала. Над ними изгибался мост Вздохов, соединяющий Дворец дожей с тюрьмой. Из львиной клетки – прямо в пасть льва, подумал Бедмар. И снова почувствовал, что вскипает от ярости. Эти венецианцы очень и очень пожалеют, если только попробуют сожрать его, он устроит им такое несварение желудка, что мало не покажется. Они называют себя нобилями, аристократами, а на самом деле – всего лишь купцы, торгаши, люди без чести и титулов. Этот сенатор Сильвио послал за ним, точно он, Бедмар, был каким-то жалким лакеем! Однажды он уже согласился на это, но второй раз – это слишком! Он маркиз и посол Испании. Если Сильвио попробует еще хоть раз так обойтись с ним, он сумеет поставить его на место.

Сенатор принимал его во Дворце дожей, в своих личных апартаментах. Меланхоличный помощник с круглым, как луна, лицом неспешно провел Бедмара в богато обставленный кабинет. Через окна сочился скудный сероватый свет, казалось, сами стекла тают в них от неустанных потоков дождя. Правда, от сырости и холода защищал большой камин, где ярко пылали поленья, он же служил единственным источником света в помещении. В темных его углах поблескивали предметы обстановки и украшения в восточном стиле, коих в частном убежище Сильвио было во множестве: позолоченные карнизы, венецианские хрустальные канделябры, письменный стол из тускло отсвечивающего полированного дерева, целый ряд золотых бокалов или кубков, утыканных драгоценными камнями.

– Прошу сюда, – раздался из центра комнаты громкий, нетерпеливый и повелительный голос.

Сильвио сидел у камина в кресле, обитом парчой, смотрел на огонь. Из-под тоги виднелись башмаки на деревянной подошве. Подошва правого была на добрый дюйм толще левой.

Так значит, все эти россказни о быке правда, подумал Бедмар. Однако он до сих пор не знал, что зверь оставил сенатора хромым, калекой, одна нога у него была короче другой.

Сенатор проследил за направлением взгляда Бедмара и быстро убрал ногу, ее скрыли полы тоги. Затем заерзал в кресле и повернулся, и маркиз ощутил аромат ладана, смешанный с запахом дымка из камина. Отороченная мехом пурпурная тога казалась кроваво-красной в отблесках пламени, а бледная кожа приобрела более здоровый розоватый оттенок. Приятной внешностью Джироламо Сильвио не отличался: нос крючковатый, щеки впалые, а руки длинные, с неестественно узкими пальцами, что почему-то навело Бедмара на мысль, что они не один раз держали стилет. Но несмотря на роскошные апартаменты и чуть ли не царственный вид, с которым держался сенатор, в нем улавливался аскетизм, словно он принадлежал какому-то другому месту, а не погрязшей в грехах и роскоши Венеции. Один взгляд на него навевал мысли о монастыре. Впрочем, Бедмар понимал, эта ассоциация могла быть ошибочна. Лицо Сильвио напоминало гротескную птичью маску, набитую лечебными травами, – такими врачи отпугивали черную смерть, или чуму. Если сенатор священник, то этот священник состоит на службе у дьявола. Если аскет, то аскет с руками убийцы.

– Присаживайтесь, посол, – ворчливым тоном произнес Сильвио. – Надеюсь, я не оторвал вас от исполнения прямых ваших обязанностей.

– Мой долг и обязанность – способствовать поддержанию хороших отношений между Испанией и республикой, – преисполненным достоинства тоном ответил Бедмар и уселся. – Весь к вашим услугам, сенатор.

Однако вежливые его манеры, похоже, ничуть не впечатлили Сильвио, который сразу взял быка за рога. И спросил без предисловий:

– Знаете человека по имени Луис Салазар?

Бедмар призадумался на секунду.

– Нет, не припоминаю такого.

– Ну, как же. Некогда он был наемником у вас в услужении.

– Эти люди приходят и уходят. Лишь нескольких из них я знал по именам.

– Тогда, может, хотя бы лицо запомнили. У него на губе остался шрам от дуэли, приметный такой.

– Нет, никого похожего не припоминаю. – Бедмар склонил голову набок. – А к чему все эти расспросы?

– Несколько недель назад Луис Салазар был арестован. Он владел государственными секретами, которые передавал ему человек, работавший в Арсенале.

– Не пойму, какое отношение ко всему этому имею я.

– Сейчас поймете. Именно Салазар вывел нас на человека, ответственного за подкуп работника Арсенала, поставлявшего эту секретную информацию. Он же является служащим вашего посольства. И имя его – Хавьер Диего де ла Эспарса.

У Бедмара тоскливо заныло в животе, однако выражение лица оставалось самым невозмутимым.

– Вы его знаете? – спросил Сильвио.

– Шапочное знакомство.

– Шапочное? Странно. Он вроде бы доводится вам кузеном.

– Дальний родственник. Троюродный брат или что-то в этом роде.

– Дальний или нет, сейчас это не главное. Важно то, что он сообщил нам перед смертью. Думаю, вам будет любопытно знать.

– Он мертв?

– Хавьер оказался человеком слишком утонченным. Совершенно не приспособленным к тюремным условиям.

Вот ублюдок, так и вскипел Бедмар. У него прямо руки чесались придушить этого мерзавца сенатора. Он вполне мог бы это сделать – он уже проделывал подобное с людьми более сильными и крепкими. Перед глазами промелькнуло приятное видение: сенатор безжизненно распростерся в кресле, а сам он спокойно выходит из Дворца дожей, даже не оглянувшись. Но в таком случае ему придется идти очень далеко – до самой Испании. Нет, он не готов расстаться с благами, которые ему предоставлены. И нет никакого смысла позволять этому хитрецу сенатору подталкивать его на глупые поступки. Бедмар улыбнулся.

– Продолжайте, прошу вас.

– Ваш кузен находился в услужении у герцога Оссуны. Герцог строит новый военный флот, планирует нападение на Венецию.

– Неужели?

– Вы что же, думали, я поверю, что вы первый, кто слышит об этом?

– Можете верить во что вам угодно. Я всего лишь посол, и только. Я не имею власти над вице-королем Неаполя.

– Тогда, возможно, вас заинтересует следующее заявление Хавьера. “В доме испанского посла полно наемников и убийц, к тому же он держит банк, собирает взятки для подкупа на выборах Большого совета. И еще он хранит у себя в подвале целые бочки с порохом. А всем говорит, что там оливковое масло и фиги”.

– Все эти заявления сделаны под пытками…

– Но разве от этого они выглядят менее правдивыми? Возможно, нам следует проконсультироваться с вашей святой инквизицией, узнать, что они думают по этому поводу. Ведь Испания всегда была… как бы это сказать помягче?… передовой страной. В развитии и выработке новых методов узнавания правды.

– Это Богу угодно, чтоб еретики страдали.

– Как это удобно, все списывать на желания и волю Божью, – заметил Сильвио. – Я сам никогда до конца ни в чем не уверен. Скажите-ка мне, разве это угодно Богу, чтобы вы стремились превзойти этого англичанина-фанатика Гая Фокса? Так по неосторожности недолго и на виселицу угодить, кончить свои дни в петле, как он. К тому же ваш дипломатический иммунитет не распространяется на действия военного характера, направленные против республики. Пока что вы на свободе лишь по одной причине. Ваш кузен настойчиво заявлял, что работал только на Оссуну, не на вас.

– Я на свободе, – сказал Бедмар, – потому что отвечаю только перед королем Испании. – Он поднялся из кресла. – Должен напомнить вам, я являюсь официальным представителем самой могущественной в Европе державы. Угрожая мне, вы угрожаете Испании. Это опасная игра, сенатор, подозреваю, что ваши коллеги вовсе не стремятся присоединиться к ней. Я пришел к вам сюда из чистой любезности, но если еще хоть раз попробуете вызвать меня к себе, увидите, что любезность моя имеет пределы. – Бедмар повернулся к двери. – Можете обыскать мой дом в любой удобный для вас момент, – бросил он через плечо. – И уверяю, ничего там не найдете, кроме фиг и оливкового масла.

Именно прямые угрозы со стороны сенатора убедили Бедмара, что ему нечего бояться. Об этом он и размышлял, когда гондола свернула в канал Фава. Если бы у Сильвио были доказательства, подтверждающие планы его и Оссуны, он без всякого объяснения и предупреждения передал бы их в руки Совета десяти или “Тройки”. Нет, сенатор толком ничего не знает, действует пока что вслепую. Более опытный тактик сохранил бы признания Хавьера в тайне, заставил бы их нервничать и недоумевать. Однако Сильвио рассказал все. То ли проговорился, то ли за этим стояла некая иная цель?…

Как бы там ни было, но Бедмар решил, что по прибытии в посольство надо немедленно вызвать Санчеса. И распорядиться, чтобы тот со своими людьми перепрятал бочки с порохом в другое место. Медлить никак нельзя, все это надо проделать сегодня же, размышлял Бедмар, а Паоло тем временем вдруг направил гондолу каким-то незнакомым маршрутом. Бедмар высунулся из-под навеса.

– Что это ты делаешь, а? – сердито окликнул он гондольера.

Паоло в ответ замахал руками. Жесты его означали, что обычным маршрутом плыть нельзя – из-за наводнения. Порой, как, к примеру, теперь, под проливным дождем, Паоло напоминал маркизу голодного и промокшего пса. Никогда не знаешь, чего от такого ждать – то ли завиляет хвостом, то ли укусит.

Гондольер низко пригнул голову, они проплывали под мостом Пинелли. В ясные дни световые блики, играющие на поверхности воды, весело танцевали на внутренней стороне кирпичной кладки моста. У венецианцев даже существовало специальное слово для обозначения этого явления. Но сегодня, сумеречным дождливым днем, старинная арка моста давила на них, точно они находились в древней заброшенной пещере, стены которой пропитаны влагой и плесенью, отовсюду капает вода, противно пахнет гнильцой. И выхода из нее нет. Да здесь как в склепе, подумал Бедмар и нервно передернул плечами. Пахнет смертью. Но гондола наконец вырвалась на открытое пространство, и маркиз вздохнул свободнее.

Сильвио поднял глаза на Бату, тот шагнул из тени. Все же поразительные у него глаза, подумал сенатор. По-азиатски узкие, раскосые, а радужные оболочки блекло-голубые.

– Ну? – спросил мастер своего ученика. – Что скажешь? Как он тебе показался?

– Держится уверенно. Он вас не боится.

– Пока, возможно, еще нет. Но скоро будет бояться. – Сильвио поднялся. Подошел к столу, взял бутылку с вином, плеснул себе в высокий бокал. – О планах Оссуны он знает, это точно. Но он не знал, что кузен его является шпионом… А стало быть, полного согласия между ним и Оссуной не существует. Это может сработать нам на пользу.

– Почему вы позволили ему уйти? Почему не арестовали за преступления, в которых сознался де ла Эспарса?

– Посол был прав, говоря, что любой направленный против него шаг – это шаг против Испании. Между нашими странами существует договор, ни та ни другая стороны не склонны соблюдать каждую его букву. Но любое открытое действие против Испании повлечет вторжение ее войск на нашу территорию. Нет, мы не можем открыто действовать против посла. Чтобы передать его и Оссуну в руки правосудия, нужны твердые доказательства заговора. Что, кстати, вовсе не мешает нам действовать против него тайно. Сделать так, чтобы его жизнь в Венеции уже не казалась ему столь легкой и приятной. Чтобы этот тип раз и навсегда понял: Венеция – место очень опасное.

СОЛНЦЕ

21 января 1618 года

Нет, вещи следует называть своими именами. И это явное безумие, иначе не скажешь. То, что Антонио увидел в Венеции во время карнавала, через два дня после возвращения, убедило его, что каждым местным жителем овладело полное сумасшествие. Маски скрывали лица и сущность людей, причем всех до единого – от самого ничтожного слуги до истинного аристократа; повсюду гремела музыка и царило веселье. Балы и комедии, гонки на гондолах, кулачные бои и схватки по толканию бревен, ловля гусей и прочие забавы. Это трехмесячное празднование привлекало людей из самых отдаленных уголков мира, какое разнообразие костюмов, обычаев, лиц, цветов кожи. Он никогда прежде не видел ничего подобного, даже в Сицилии. Весь город, словно по мановению волшебной палочки, превратился в огромный базар под открытым небом. На каждом углу какие-то шарлатаны предлагали свои “чудодейственные” снадобья на дюжине разных языков; на всех площадях можно было отыскать продавцов бус, кружев и стекла; самая разнообразная еда продавалась с прилавков и тележек, которые уличные торговцы толкали перед собой по улицам.

– Ну разве не потрясающе? – заметила Алессандра.

Они стояли рядом, у подножия ступеней, ведущих в кампанилу на площади Сан-Марко.

Потрясающе – это еще слабо сказано, подумал Антонио. Площадь выглядела так, словно в мгновение ока ее заполонили толпы придурков. Здесь было полным-полно зазывал и кривляк в масках, кукольников, марионеток, музыкантов, попрошаек, игроков и шулеров всех мастей, предсказателей судьбы, на столиках у них стояли шары, глобусы, лежали толстые тома по магии и астрологии. Он видел, как один из таких “провидцев” взял длинную тонкую трубку, поднес ее к губам и начал нашептывать что-то на ухо любопытному толстяку монаху.

– Ответ не обязателен, я вижу, вы поражены, – заметила Алессандра.

– Настолько же, насколько поразились вы, увидев, как я подъехал к вашему дому сегодня утром?

– Ну, может, чуть меньше, – улыбнулась Алессандра.

И от нежного переливчатого ее смеха сердце так и замерло в груди Антонио. Он вовсе не собирался видеться с ней снова, но едва успел закончить со всеми поручениями, как оказался у дверей ее дома. Глядя на Алессандру, он вспоминал, как часто думал о ней все последнее время, как сравнивал с ней каждую увиденную женщину и в каждой находил какой-то недостаток. А когда наконец увидел Алессандру, наяву она оказалась еще прекраснее.

– А кстати, как это вы снова оказались в Венеции? – спросила она.

– Разве это имеет значение?

– Не хотите говорить?

– Да какое это имеет значение… – повторил он.

Сказать ей, что он снова прибыл сюда как посланник Оссуны, чья задача – передавать письма от герцога маркизу и обратно, нет, это казалось ниже его достоинства. И вообще, лучше уж ей не знать о том, что эти двое общаются между собой. Ведь она и в прошлый раз уже что-то заподозрила.

– Понимаю… – протянула Алессандра. – Не буду больше спрашивать. Давайте продолжим экскурсию. Итак, вы видели Риальто и мерчерии, теперь же мы оказались в самом сердце Венеции. В этой обновленной базилике покоятся останки нашего покровите