/ / Language: Русский / Genre:det_political, / Series: Мировой бестселлер

На Орлиных Крыльях

Кен Фоллетт

Иран, 1978 год. В разгар местной революции двое служащих крупной американской компании арестованы по ложному обвинению. Дипломатические методы не приносят пользы, и тогда их друзья и коллеги организовывают спасательную акцию на свой страх и риск.

Кен Фоллетт. Ночь над водой Новости Москва 1992 Ken Follett On Wings of Eagles

Кен Фоллетт

На орлиных крыльях

«Я носил вас на орлиных крыльях, и принес вас к Себе».

«Ветхий Завет», Исход, гл. 19, стих 4

Действующие лица

В ДАЛЛАСЕ, ШТАТ ТЕХАС, США

Росс Перо – председатель совета директоров корпорации «Электроник дейта системс» (ЭДС) Даллас

Мерв Стаффер – правая рука Перо

Т. Дж. Маркес – вице-президент ЭДС

Том Уолтер – заведующий финансовым отделом ЭДС

Митч Харт – бывший президент ЭДС, имевший тесные связи с Демократической партией США

Том Льюс – основатель юридической конторы «Хьюз энд Хилл» в Далласе

Билл Гэйден – президент «ЭДС Уорлд», дочерней компании ЭДС

Морт Мейерсон – вице-президент ЭДС

В ТЕГЕРАНЕ

Пол Чиаппароне – менеджер филиала ЭДС в Иране

Рути Чиаппароне – его жена

Билл Гэйлорд – заместитель Пола

Эмили Гэйлорд – жена Билла

Ллойд Бриггс – второй заместитель Пола

Рич Гэллэгер – помощник Пола по административным вопросам

Кэти Гэллэгер – жена Рича

Баффи – пудель Кэти

Пол Буча – бывший менеджер филиала ЭДС в Иране, затем переведен в Париж

Боб Янг – менеджер ЭДС в Кувейте

Джон Хауэлл – адвокат из конторы «Хьюз энд Хилл»

Кин Тэйлор – менеджер подряда с банком «Омран»

ГРУППА СПАСАТЕЛЕЙ

Подполковник Артур Д. Саймонс по прозвищу Бык

Джей Коберн – командир группы – его заместитель

Рон Дэвис – наводчик

Ральф Булвэр – стрелок

Джо Поше – водитель

Гленн Джексон – водитель

Пэт Скалли – дозорный

Джим Швебах – дозорный и подрывник

ИРАНСКИЕ ПОДДАННЫЕ

Аболхасан – заместитель Ллойда Бриггса и начальник над всеми иранскими служащими

Маджид – помощник Джея Коберна

Фара – дочь Маджида

Рашид – инженер-стажер ЭДС

Сеид, – инженер-стажер ЭДС

Мотоциклист – инженер-стажер ЭДС

Голам – снабженец и кадровик из отдела

Джея Коберна

Хосейн Дэдгар – следователь городской прокуратуры

СОТРУДНИКИ ПОСОЛЬСТВА США В ТЕГЕРАНЕ

Уильям Салливан – посол

Чарльз Наас – советник-посланник, заместитель Салливана

Лю Гольц – генеральный консул

Боб Соренсон – сотрудник посольства

Али Джордан – иранский служащий посольства

Барри Розен – пресс-атташе

В СТАМБУЛЕ

Господин Фиш – расторопный агент туристской фирмы

Илсман – сотрудник турецкой разведки Чарли Браун – переводчик

В ВАШИНГТОНЕ

Збигнев Бжезинский – помощник президента по национальной безопасности

Сайрус Вэнс – государственный секретарь

Дэвид Ньюсом – заместитель госсекретаря

Генри Пречт – заведующий иранским сектором госдепартамента

Марк Гинсберг – чиновник госдепартамента по связи с Белым домом

Адмирал Том Мурер – бывший председатель Объединенного комитета начальников штабов

Предисловие

Книга эта – правдивое повествование об одном происшествии, случившемся с двумя американцами. Их ложно обвинили в преступлении, которого они вовсе не совершали. Освободившись из тюрьмы, они провели собственное беспристрастное судебное расследование.

По завершении расследования состоялся общественный суд, снявший с них все ранее выдвинутые обвинения.

В своем повествовании я позволил себе лишь два небольших отступления от действительности.

Во-первых, некоторые действующие лица выведены под псевдонимами или прозвищами, чтобы оградить их от мести со стороны властей Ирана. Это – Маджид, Фара, Аболхасан, господин Фиш, Стукач, Рашид, Мотоциклист, Мехди, Малек, Голам, Чарли Браун. Все остальные имена и фамилии подлинные.

Во-вторых, редко кто может точно вспомнить собственные слова, сказанные три-четыре года назад. Более того, восстановить живую беседу с мимикой, жестами, восклицаниями и намеками, которые становятся бессмысленными при изложении на бумаге, просто невозможно. Поэтому диалоги в книге написаны заново и отредактированы. И тем не менее каждая воссозданная беседа была предъявлена на одобрение, по меньшей мере, хотя бы одному из ее участников, чтобы он внес в нее свои исправления и подтвердил бы правдивость.

Полагаю, что с этими двумя оговорками каждое слово в моем рассказе довольно точно отражает произошедшие события. Он не относится к разряду художественных произведений или к документальной беллетристике. Но то, что вы прочтете, случилось на самом деле.

Глава первая

Все это началось 5 декабря 1978 года.

Джей Коберн, начальник отдела подготовки кадров филиала американской корпорации ЭДС в Иране, сидел, глубоко задумавшись, в своем кабинете в штаб-квартире компании в одном из тихих кварталов Тегерана.

Офис находился в трехэтажном бетонном здании, известном под названием «Бухарест», потому что стоял на аллее, отходящей от Бухарестской улицы. Кабинет Коберна, довольно-таки большой по американским меркам, располагался на втором этаже. Пол в кабинете был паркетным, письменный стол сделан из великолепного дерева, на стене висел портрет шаха. Коберн сидел спиной к окну. Через стеклянную дверь видна большая комната, где размещался персонал со своими пишущими машинками и телефонными аппаратами. На двери висел тяжелый занавес, но Коберн никогда не сдвигал его.

Было довольно прохладно. В Тегеране в это время всегда бывает холодно, а тут еще тысячи горожан бастовали, городские теплоцентрали работали с перебоями, в отдельные дни тепло не подавалось часами.

Коберн – высокий, широкоплечий мужчина, ростом 175 сантиметров и весом 90 килограммов. Рыжеватые волосы его коротко подстрижены и тщательно расчесаны на пробор. Хотя ему стукнуло всего тридцать два, выглядел он на все сорок. Если же приглядеться повнимательнее, можно увидеть его всегда улыбающееся, по-юношески привлекательное открытое лицо. Но у него был вид рано возмужавшего человека, который рос слишком быстро.

Всю жизнь ему приходилось взваливать на свои плечи нелегкую ношу: сызмальства он помогал отцу в цветочном магазине, в двадцать лет служил во Вьетнаме вертолетчиком, рано женился и рано стал отцом. И вот сейчас он – начальник отдела подготовки кадров, отвечающий за безопасность 131 американского служащего и 220 членов их семей в городе, где на улицах буйствовали фанатичные толпы иранцев.

В этот день, впрочем, как и во все другие, он пытался дозвониться в тегеранские районы, уточняя, где бесчинства шли полным ходом, а где они еще не начинались, но могли вот-вот вспыхнуть.

Хотя бы раз в день он обязательно звонил в посольство США. Там была сформирована информационная группа с круглосуточным дежурством. Американские граждане звонили туда из разных районов города и докладывали обстановку, где проходят мирные демонстрации, а где бушуют погромы, а дежурные из группы информировали, каких мест следует избегать. Что же касается прогнозов насчет возможного развития событий, то Коберн считал, что посольство мало чем могло помочь. На еженедельных брифингах, где он неизменно присутствовал, всегда твердили, что американцы должны тихонько сидеть по домам, по возможности никуда не выходить и любой ценой держаться подальше от толпы. Утверждалось, однако, что шах контролирует обстановку и американцам уезжать из страны пока не следует. Коберн понимал, в чем тут дело: если посольство США заявит, что положение шаха шаткое, его режим и впрямь падет. Поэтому дипломаты высказывались осторожно и не допускали никакой утечки информации.

Разуверившись в возможностях посольства, американские бизнесмены в Тегеране создали собственную осведомительскую сеть. Самой крупной американской компанией в городе была корпорация «Белл хеликоптер», которую возглавлял отставной генерал-майор Роберт Н. Маккиннон. Он наладил первоклассную разведывательную службу и охотно делился с соотечественниками всем, что узнавал. Коберн хорошо знал также некоторых офицеров разведки из военных миссий США и запросто захаживал к ним. В тот день в городе было относительно спокойно: крупных демонстраций не предвиделось. Последняя вспышка серьезных волнений случилась три дня назад, 2 декабря, в первый день всеобщей забастовки, когда, как сообщалось, в уличных баталиях были убиты сотни горожан. Коберн считал, что затишье могло длиться всего до 10 декабря, когда начинался мусульманский праздник Ашуры.

Он с беспокойством ждал этого дня. Мусульманский зимний праздник Ашуры совсем не походил на христианское Рождество. Этот день поста и траура по умершему Хасану, внуку пророка, проводился под знаком всеобщего покаяния. Он отмечался многочисленными уличными процессиями, во время которых наиболее рьяные фанатики истязали сами себя бичами. В такой атмосфере всеобщей истерии ярость и насилие могли, скорее всего, выплеснуться через край и обратиться против «неверных».

Коберн боялся, как бы в этом году насилие не обратилось против американцев. О том, что антиамериканские настроения в стране стремительно нарастают, свидетельствовал целый ряд зловещих признаков. Так, например, под дверь его кабинета подсунули листок с угрозой: «Если тебе дорога твоя жизнь и собственность, убирайся вон из Ирана!». Подобные «послания» получали и многие его знакомые. На стене дома, где он жил, краской из распылителя кто-то написал: «Здесь живут американцы». Демонстранты раскачивали автобус, на котором ехали в тегеранскую школу дети американцев, пытаясь его перевернуть. Некоторых служащих ЭДС уличные толпы окружали и грубо орали на них, а автомашины американцев разбивали и уродовали.

В один злосчастный день иранские чиновники из Министерства здравоохранения и социального страхования (между прочим, крупнейшего клиента ЭДС) в фанатичном возбуждении вдребезги разбили стекла в окнах корпорации ЭДС и сожгли портреты шаха. Служащие корпорации забаррикадировались в это время внутри здания, пережидая, пока толпа уберется прочь.

Наиболее зловещим своеобразным предостережением надвигающейся беды стало резко изменившееся отношение к Коберну со стороны семьи его домовладельца.

Как и большинство американцев, проживавших в Тегеране, Коберн арендовал половину двухквартирного дома. Он вместе с женой и детьми жил наверху, а домовладелец с семьей занимал первый этаж. Когда Коберн въехал сюда в марте, хозяин дома взял его семью под свое крыло. Семьи подружились. Коберн и хозяин дома любили обсуждать вопросы религии: домовладелец помогал ему переводить на английский язык Коран, а его дочь читала отцу главы из Библии, принадлежавшей Коберну. Вместе они выезжали за город по уик-эндам. Скотт, семилетний сынишка Коберна, играл в футбол с сыновьями хозяина. Однажды на уик-энде Кобернам довелось побывать на мусульманской свадьбе. Зрелище было бесподобное. Мужчины и женщины весь день находились раздельно, поэтому Коберн с сыном общались в мужском обществе, а его жена Лиз с тремя дочерьми присоединилась к женщинам. Коберну так и не удалось взглянуть на невесту.

Прошло лето, и взаимоотношения между семьями постепенно менялись. Прекратились совместные поездки по уик-эндам. Сыновьям хозяина дома запретили играть со Скоттом в футбол. Наконец все контакты между членами семей прекратились даже внутри дома и во дворе, а хозяин стал наказывать своих детей, даже если они перекинулись словечком с домочадцами Коберна.

Но домовладелец стал выражать неприязнь к американцам отнюдь не в одночасье. Однажды вечером он дал знать, что семья Коберна ему не безразлична. В тот день на улице произошел инцидент со стрельбой: один из его сыновей задержался и не заметил, как наступил комендантский час. Когда он подбежал к дому и перелезал через забор во двор, какой-то солдат открыл по нему стрельбу. Коберн с женой все это видели с балкона на втором этаже, Лиз страшно перепугалась. Хозяин дома поднялся к ним, объяснил, что произошло, и заверил, что все будет в порядке. Но он сказал также, что ради безопасности своей семьи не должен подавать вида, что дружит с американцами, – в эту пору нужно держать нос по ветру. Для Коберна это признание стало еще одним предвестником надвигающейся опасности.

Теперь же Коберну дали знать по системе тайного оповещения, что в мечетях и на базарах ходят дикие слухи о начале в день праздника Ашуры священной войны против американцев. Сигнал поступил еще пять дней назад, а американцы в Тегеране по-прежнему сохраняли удивительное спокойствие.

Коберн припомнил, что, когда ввели комендантский час, это не помешало регулярным ежемесячным встречам заядлых картежников из ЭДС за карточным столом. Он и его приятели просто приводили своих жен с детьми – те дремали в креслах, а мужчины играли до утра. Они привыкли к звукам выстрелов. Самая ожесточенная пальба раздавалась в южных кварталах города, где находился базар, и в районе университета. Отдельные же выстрелы слышались время от времени отовсюду. После первых случайных инцидентов на выстрелы как-то странно перестали обращать внимание. Когда кто-нибудь говорил и в это время начиналась стрельба, рассказчик просто замолкал... Стрельба прекращалась – он возобновлял разговор. Это было все равно что дома, в Штатах, когда низко над головой пролетал реактивный самолет. Казалось, американцы совсем не думали, что стрелять могут и по ним.

Коберн сохранял спокойствие под выстрелами. В молодости в него стреляли не раз. Во Вьетнаме ему доводилось летать и на боевых вертолетах поддержки пехоты, и на транспортных, перевозящих технику и живую силу на поле боя. Он сам стрелял в людей и не раз видел смерть. В ту пору за двадцать пять часов налета в боевых условиях, давали специальную медаль – Коберн привез домой тридцать девять таких медалей. У него также были два креста – «За летные заслуги» и «Серебряная звезда» – и пуля в ноге – наиболее уязвимой части тела пилота боевого вертолета. Уже в те годы он понял, что сможет вести себя достойно в боевой обстановке, когда приходится много чего делать, а на испуг не остается времени. И все же каждый раз, когда он возвращался с боевого задания и все страхи оставались позади, и можно было спокойно осмыслить свои действия, колени его мелко дрожали.

По-своему Коберн был благодарен за приобретенный опыт. Он быстро мужал, и это давало ему определенные преимущества перед сверстниками в деловой жизни. Опыт научил его также здравомысленно относиться к звукам ружейных выстрелов.

Но большинство его коллег и их жены так не думали. Когда возникал разговор о возможности эвакуации, они гнали прочь такую мысль.

Иранский филиал корпорации ЭДС предоставлял им работу и заботился об их отдыхе. Они обрели чувство собственного достоинства и не хотели уезжать, бросая все это. Их жены превратили арендованные помещения в настоящие домашние очаги и думали, как получше встретить рождественские праздники. Дети служащих ходили в школу, обзавелись друзьями, велосипедами и любимыми игрушками. Конечно же, успокаивали они себя, если затаиться и уцепиться за что-нибудь покрепче, то беда, может, и минует их стороной.

Коберн не раз пытался убедить Лиз забрать детей и уехать в Штаты, но не ради их безопасности, а потому, что может наступить момент, когда ему придется эвакуировать сразу 350 человек и он должен будет заняться этой проблемой целиком, безоглядно, а на заботы о собственной семье у него не хватит ни времени, ни сил. Но Лиз и слушать не хотела об отъезде.

Думая о Лиз, он только вздыхал. Она смешливая, преданная жена, с ней приятно общаться, но она далека от дел компании. Корпорация требовала немало от своих служащих: если нужно ради дела работать всю ночь напролет – работай. Лиз не воспринимала подобных порядков. Еще на родине, в Штатах, когда Коберн работал агентом по найму, ему приходилось частенько отсутствовать дома с понедельника до пятницы, разъезжая по всей стране, а ей это сильно не нравилось. В Тегеране она была счастлива, потому что Коберн ночевал дома каждую ночь. Она сказала, что если он намерен оставаться здесь, то и она останется. Детям здесь тоже нравится. Впервые они долго живут за границей, и им интересны язык и культура другого народа. Ким, старший одиннадцатилетний сын, был слишком самоуверен и не проявлял никакой тревоги. Восьмилетняя Кристи немного беспокоилась, но в силу своей эмоциональности она всегда все моментально преувеличивала. Семилетний Скотт и четырехлетний Келли были слишком малы, чтобы осознать надвигающуюся опасность. По этим причинам они остались в Иране, как и все другие, надеясь, что обстановка улучшится – или, может, ухудшится, а там видно будет.

Мягкий стук в дверь прервал размышления Коберна. Заглянул Маджид – невысокий, коренастый, с пышными усами иранец, лет около пятидесяти. Когда-то он был довольно богат: его племя владело обширными землями, но во время земельной реформы в 60-х годах лишилось их. Теперь он работал у Коберна в качестве помощника по административным вопросам, отвечающего за связи с иранскими чиновниками. Он бойко говорил по-английски и отличался предприимчивостью. Коберн питал к нему сильные симпатии: когда он с семьей приехал в Иран, тот делал все возможное и невозможное, чтобы помочь им поскорее освоиться на новом месте.

– Входи давай, – сказал Коберн. – Ну, чем озабочен?

– Да насчет Фары.

Коберн с пониманием кивнул. Фара, дочь Маджида, работала вместе с отцом. Ее обязанность заключалась в том, чтобы вовремя продлевать американцам визы и разрешения работать по найму.

– А что за проблема? – спросил Коберн.

– В полиции ей велели принести паспорта двух американцев из нашей компании, и чтобы об этом никто не знал.

Коберн нахмурился:

– Паспорта конкретных лиц или любые?

– Пола Чиаппароне и Билла Гэйлорда.

Пол был начальником Коберна, руководителем всего филиала корпорации ЭДС в Иране. Билл же являлся его первым заместителем и ответственным за самый крупный подряд – контракт с Министерством здравоохранения.

– Что же это происходит, черт подери? – не сдержался Коберн.

– Фара в большой опасности, – сказал Маджид. – Ее предупредили никому не говорить. Она спросила у меня совета. Конечно, я должен доложить вам об этом, но боюсь, как бы она не влипла в беду.

– Постой, не торопись, – попросил Коберн. – Давай все по порядку.

– Сегодня утром ей позвонили из департамента полиции. Из американской секции бюро выдачи разрешений на жительство. Ее попросили прийти в бюро. Сказали, что насчет Джеймса Найфелера. Она подумала, что это в порядке вещей. В полдвенадцатого она пришла в полицию, к начальнику американской секции. Сначала он попросил паспорт Найфелера и его вид на жительства. Она ответила, что Найфелер уехал из Ирана. Тогда он спросил про Пола Бучу. Она пояснила, что и его уже нет в стране.

– Так и сказала?

– Да.

«Буча все еще в Иране, – подумал Коберн. – Но Фара могла и не знать об этом». Буча жил здесь прежде, затем уехал и вскоре ненадолго вернулся. Он собирался вылететь в Париж только завтра.

Маджид продолжал:

– После этого чиновник сказал: «Думаю, и двое других тоже уехали?» Фара заметила, что у него на столе лежали два досье, и спросила, кто такие двое других. Он ответил, что это господин Чиаппароне и господин Гэйлорд. Она пояснила, что только этим утром ей выдали в секции вид на жительство для господина Гэйлорда. Чиновник велел ей взять и принести ему паспорта и виды на жительство обоих – господина Гэйлорда и господина Чиаппароне. Она должна сделать это тихонько, не поднимая шума.

– Ну и что она ответила? – задал вопрос Коберн.

– Она сказала, что сегодня не сможет принести их. Он наказал ей принести их завтра же утром. Он также предупредил, что она по закону отвечает за это и есть свидетели, что ей дали все нужные указания.

– Это какая-то нелепость, – заметил Коберн.

– Если они дознаются, что Фара ослушалась...

– Мы придумаем что-нибудь и не дадим ее в обиду, – перебил Коберн.

Ему нужно было знать, должны ли американцы сдавать свои паспорта по требованию полиции. Не так давно после какого-то мелкого дорожного происшествия у него забрали паспорт, а уже потом он узнал, что мог бы и не отдавать его.

– А они сказали, зачем понадобились паспорта?

– Да что вы, ничего они не сказали.

Буча и Найфелер были предшественниками Чиаппароне и Гэйлорда. Не здесь ли лежит разгадка? Коберн, теряясь в догадках, поднялся из-за стола.

– Прежде всего мы должны научить Фару, что говорить полиции завтра утром, – предложил он. – Пойду-ка я переговорю с Чиаппароне, а потом вернусь.

* * *

Пол Чиаппароне сидел в своем кабинете на первом этаже здания. Там тоже был паркетный пол, стоял письменный стол, висел портрет шаха, а хозяина обуревали разные мысли. Тридцатидевятилетний Пол – среднего роста, слегка располневший, главным образом из-за пристрастия к вкусной еде. Его смуглая кожа и густые черные волосы явно выдавали его итальянское происхождение. В обязанности Пола входило создать в этой примитивной стране современную и совершенную систему социального страхования. Однако сделать такое было очень и очень нелегко.

В начале 70-х годов система социального страхования в Иране находилась в самом зачаточном состоянии. Сборы пожертвовании проводились неэффективно, людям было совсем нетрудно получить страховку обманным путем в связи с одной и той же болезнью, да еще по несколько раз. Когда шах решил потратить на создание государства всеобщего благоденствия несколько миллиардов из двадцати, выручаемых ежегодно от продажи нефти, иранское правительство заключило с ЭДС контракт. Корпорация имела немалый опыт разработки и проведения программ медицинской помощи и страхования в ряде штатов Америки, но в Иране ей пришлось начинать с нуля. Нужно было выдать медицинские страховые карточки каждому из тридцати двух миллионов иранцев, ввести платежные ведомости, где отмечались бы взносы с заработков работающих, и определить порядок получения компенсации. Вся система подлежала компьютеризации – а это и был как раз профиль деятельности ЭДС.

Разница между системой сбора и системой учета данных была, как считал Пол, подобна разнице между приготовлением кекса из полуфабриката в заводской упаковке и из природных компонентов по старинным рецептам. Планы то и дело срывались. Иранцы вовсе не проявляли готовности идти навстречу американским служащим и, судя по всему, искусственно создавали помехи, вместо того чтобы разрешать проблемы. В головной штаб-квартире ЭДС в Далласе, в штате Техас, думали, что можно не только все сделать, но, более того, что уже все сделано. Здесь же, в Иране, ничего не делалось раньше «фарда» – слова, обычно переводимого как «завтра», а на самом деле – «как-нибудь потом».

Пол разрешал возникавшие проблемы единственным известным ему путем – упорной работой и непреклонной решимостью. Он не блистал высоким интеллектом. В свое время учеба в школе давалась ему нелегко, но его отец-итальянец с типичной для иммигранта верой в могущество образования заставлял его учиться, и он получал высокие оценки. Со школьных лет исключительное упорство неплохо помогало ему в жизни. Он хорошо помнил ранние годы деятельности ЭДС в Штатах еще в 60-х годах, когда каждый новый контракт мог озолотить или же разорить его компанию. В том, что она превратилась в одну из самых динамичных и процветающих фирм в мире, была и его – заслуга. Он твердо верил, что компания станет действовать в Иране по такому же пути, особенно когда по программе найма и подготовки кадров, руководимой Джеем Коберном, стало готовиться все больше местных кадров из иранцев, способных руководить на высоком уровне.

И все же он во всем ошибся и только теперь начал понимать почему. Когда он с семьей приехал в Иран в августе 1977 года, экономический подъем страны, связанный с нефтедолларами, к тому времени прекратился. У правительства просто недоставало денег. Антикризисная программа, принятая на тот год, еще больше увеличила безработицу, а тут еще неурожай вытолкнул в города большое число голодающих крестьян. Тираническое правление шаха было подорвано политикой защиты прав человека, проводимой президентом США Джимми Картером. Назрело время политической смуты.

Поначалу Пол особо не приглядывался к местным политическим проблемам. Он слышал громкие голоса недовольных, но подобное недовольство было присуще почти всем странам мира, а шах, похоже, прочно удерживал бразды правления в своих руках, как и положено единоличному абсолютному правителю. Как и все люди в мире, Пол сначала не придал значения событиям, развернувшимся в стране в первой половине 1978 года.

Седьмого января газета «Эттелаат» опубликовала материал с грубыми нападками на известного религиозного деятеля аятоллу Хомейни, находившегося в ссылке, заявляя, помимо всего прочего, что Хомейни – гомосексуалист. На следующий день в городе Кум – главном религиозном учебном центре страны, находящемся в 130 километрах к югу от Тегерана, – толпы учащихся-богословов устроили демонстрацию протеста, врываясь в помещения и бесчинствуя там. Военные и полиция разогнали демонстрантов, пролилась кровь. Конфронтация ширилась: за два дня, пока усмиряли беспорядки, было убито семьдесят человек. Спустя сорок дней местное духовенство организовало по мусульманским обычаям поминальную процессию по убиенным. Во время прохождения процессии начались еще более серьезные беспорядки, а еще через сорок дней состоялись новые поминальные процессии. На протяжении всего первого полугодия такие процессии шли практически одна за другой, становясь с каждым разом все более массовыми и принимая ожесточенный характер.

Припоминая потом эти события, Пол видел, что так называемые «похоронные процессии» приняли характер своеобразных обходных маневров с целью обойти запрет шаха на проведение политических демонстраций. Но тогда он, конечно же, и понятия не имел о том, что это рождается и ширится массовое политическое движение. Так же, как не имели такого понятия и все другие.

В августе 1978 года Пол приезжал в Штаты в отпуск. (Тогда же приехал в отпуск и посол США в Иране Уильям Салливан.) Пол любил водный спорт, поэтому отправился на взморье в город Оушен-Сити, в штате Нью-Джерси, прихватив с собой кузена Джо Порреча. Жена Пола, Рути, вместе с детьми Карен и Энн Мэри уехала в Чикаго к своим родителям. Пол особенно не волновался, когда иранское Министерство здравоохранения задержало оплату счетов ЭДС за июнь. Такие задержки случались и раньше, поэтому Пол перепоручил заняться долгом своему заместителю Биллу Гэйлорду и пребывал в твердой уверенности, что Билл выколотит денежки.

Пока Пол отдыхал в Штатах, вести из Ирана принимали все более мрачный характер. 7 сентября в стране было введено чрезвычайное положение, а на следующий день на площади Джале, в самом центре города, солдаты, разгоняя демонстрантов, убили свыше сотни человек.

Когда семья Чиаппароне вернулась после отпуска в Иран, там изменилась уже вся обстановка. Впервые Пол и Рути услышали стрельбу прямо на улицах города. Они всерьез забеспокоились и как-то враз почувствовали, что угроза жизни иранцев означает угрозу и для них. Потом одна за другой прокатились волны забастовок. Электричество то и дело выключалось, поэтому нередко приходилось ужинать при свечах, а Пол быстро затаскал свое новое пальто, не снимая его из-за холодов даже в помещении.

Становилось все труднее выбивать деньги из банков, и Пол начал выдавать своим служащим жалованье наличными. Когда давление в домашнем масляном отопителе стало совсем слабым, он обошел окрестные улицы, разыскал заправщика и всучил водителю бакшиш, чтобы тот достал топливо.

Его дела сильно ухудшились. Министр здравоохранения и социального обеспечения доктор Шейхолеслами-заде попал в тюрьму по статье 5 Закона о военном положении, позволяющей прокурору арестовывать любого без предъявления обвинения. В тюрьме оказался и заместитель министра Реза Негхабат, с которым Пол был тесно связан по работе Министерство все еще не платило по июньским счетам, да и по другим тоже, и успело задолжать корпорации более четырех миллионов долларов.

Целых два месяца бился Пол, чтобы выколотить долги. Чиновники, с которыми он имел прежде дела, все куда-то подевались. Те, кто сменил их, не отвечали на его звонки. Время от времени кто-то из них обещал разузнать, в чем дело, и сообщить результат. Прождав без толку целую неделю, Пол позвонил снова, и ему сказали, что чиновник, с которым он говорил неделю назад, уже не работает в министерстве. Встречи назначались, а затем отменялись. Каждый месяц долг возрастал на 1,4 миллиона долларов.

14 ноября Пол написал заместителю министра доктору Хейдаргхоли Эмрани, курирующему вопросы социального страхования, и официально уведомил его, что, если министерство не погасит в течение месяца долг, ЭДС прекратит все работы. Угроза была повторена 4 декабря, на этот раз начальником Пола, самим президентом головной корпорации ЭДС, во время его личной встречи с доктором Эмрани.

Это было вчера.

Если ЭДС устранится от дальнейших работ, вся иранская система социального страхования в одночасье рухнет. И все же становилось все более очевидным, что страна стала банкротом и просто-напросто не может платить по счетам. «Что же доктор Эмрани, – размышлял Пол, – предпримет теперь?»

Он все еще думал об этом, когда вошел Джей Коберн с готовым ответом. Однако сперва Полу" не пришло в голову, что попытка выкрасть его паспорт замышлялась для того, чтобы удержать его, а следовательно, и ЭДС в Иране. Когда Коберн выложил ему факты, он сказал:

– Какого черта они все это затеяли?

– Не знаю. Маджид тоже не знает, и Фара не в курсе.

Пол посмотрел на него. За последние месяцы они сблизились.

Перед другими своими служащими Пол бравировал, но с Коберном мог притворить дверь и прямо спросить: «Ну хорошо, а что ты все же обо всем этом думаешь?» Коберн сказал:

– Вопрос первый – что нам делать с Фарой? Она может попасть в беду.

– Она должна дать им какой-то ответ.

– Проявить готовность к сотрудничеству?

– Она может вернуться и сказать им, что Найфелер и Буча больше здесь не живут...

– Она уже это сказала.

– Она может показать их выездные визы в качестве доказательства.

– Да, – с сомнением произнес Коберн. – Но они интересуются сейчас тобой и Биллом.

– Она может сказать, что наших паспортов в офисе нет.

– Они могут знать, что это ложь, – Фара, вполне возможно, даже раньше приносила отсюда паспорта.

– Пусть скажет, что руководители компании не держат паспортов в офисе.

– Этот довод вряд ли их убедит.

– Нужна какая-то убедительная причина, почему она физически не могла выполнить их указание.

– Ну ладно. Я это обговорю с ней и Маджидом. – Коберн на минутку задумался. – Видишь ли, Буча заказал вчера билет на самолет. Он, должно быть, уже в пути.

– Должно быть. Во всяком случае, они думают, что его здесь нет.

– Ты сам думаешь так же.

Пол задумался. Может, он уже выходит в аэропорту, что тогда сделают иранцы? Они могут попытаться задержать кого-то другого.

– Нет, – сказал он. – Если мы уезжаем отсюда, то я уеду последним.

– Мы уезжаем? – спросил Коберн.

– Не знаю.

Каждый день вот уже несколько недель они задавали друг другу этот вопрос. Коберн разработал план эвакуации и мог привести его в действие немедленно. Пол колебался, но был наготове и держал палец, на пусковой кнопке. Он знал, что его начальник перед отлетом в Даллас хотел взять его с собой, но это означало бы отказ от проекта, над которым он так много работал последние шестнадцать месяцев.

– Не знаю, – повторил он. – Позвоню-ка я в Даллас.

* * *

В ту ночь Коберн был дома. Он лег спать вместе с Лиз и быстро уснул. Вдруг зазвонил телефон. В темноте он поднял трубку:

– Да.

– Это Пол.

– Привет, Пол.

Коберн включил свет и взглянул на часы. Было два ночи.

– Мы эвакуируемся, – сказал Пол.

– Ну, началось.

Коберн положил трубку и сел на край кровати. Ему как-то стало легче Конечно, предстояли два-три дня безумной суматохи, но зато он будет уверен, что люди, за безопасность которых он столь долго переживал, теперь возвращаются в Штаты и эти безумные иранцы до них не дотянутся.

Он вновь прокрутил в голове план эвакуации, задуманный как раз на этот случай. Перво-наперво нужно оповестить 130 семей, что они должны уехать отсюда в течение ближайших 48 часов. По плану город был разбит на секторы, в каждом секторе назначен старший группы. Теперь надо обзвонить старших, а они уже в свою очередь сообщат остальным. Заранее были размножены памятки для каждого эвакуируемого с указанием, где собираться и что делать. Он только недавно закончил заполнять бланки с расписанием вылета самолетов, указав дни, часы и номера рейсов, а потом сделал дубликаты и раздал их эвакуирующимся.

Он подыскал толкового, расторопного молодого иранского инженера из своей компании по имени Рашид и поручил ему присматривать за имуществом, автомашинами и домашними животными, которых оставят американские беженцы, а потом при случае переправить все что можно в США. Была сформирована небольшая штабная группа для приобретения авиабилетов и перевозки американцев в аэропорт.

Напоследок он провел небольшую прикидку эвакуации с участием нескольких человек. План срабатывал.

Коберн оделся и выпил чашечку кофе. В ближайшие несколько часов ему нечего делать, но он слишком взволнован и возбужден, чтобы уснуть.

В четыре утра он обзвонил пяток членов штабной группы, разбудил их и дал команду собираться в «Бухаресте» сразу же после окончания комендантского часа.

Комендантский час длился с девяти вечера до пяти утра ежедневно. Еще целый час Коберн просидел в ожидании, просматривая свои записи, выкуривая сигарету за сигаретой и поглощая кофе чашку за чашкой.

Когда часы-кукушка в холле прокуковали пять, он уже стоял у выхода, готовый к действию.

На улице лежал густой туман. Он сел в машину и порулил к «Бухаресту», медленно ползя по улицам со скоростью 25 километров в час.

Не успел он проехать три квартала, как из тумана вынырнули солдаты, примерно с десяток. Они встали полукругом впереди автомашины, нацелив винтовки на лобовое стекло.

– Вот засранцы! – выругался Коберн.

Один из солдат все никак не мог перезарядить винтовку. Он дергал затвор взад-вперед, а тот не поддавался. Наконец затвор выскользнул из гнезда и упал на землю. Солдат опустился на колено и стал шарить по земле, пытаясь на ощупь отыскать упавший затвор. В другое время Коберн рассмеялся бы, но сейчас он был слишком встревожен.

Офицер что-то прокричал ему на фарси. Коберн опустил боковое стекло и, показав офицеру свои часы, произнес «Уже больше пяти».

Солдаты о чем-то начали совещаться. Офицер подошел снопа и взял у Коберна удостоверение личности.

Коберн нетерпеливо ждал в машине. Если его сейчас задержат – хуже уже ничего не придумать. Поверил ли офицер, что время у Коберна правильное, а его часы отстают? Наконец солдаты расступились и офицер махнул рукой, разрешив проехать.

Коберн облегченно вздохнул и медленно покатил вперед. Во всем Иране ситуация была подобна этой.

* * *

Штабная группа Коберна принялась резервировать авиабилеты, заказывать автобусы для отправки людей в аэропорт и размножать памятки. В десять утра Коберн собрал всех старших от групп в «Бухаресте» и дал им команду обзванивать всех, подлежащих эвакуации. Для большинства отъезжающих билеты удалось зарезервировать на рейс «Пан Америкэн» до Стамбула на пятницу, 8 декабря. Для остальных, в том числе и для Лиз с четырьмя детьми, – на самолет компании «Люфтганза», вылетавший во Франкфурт в тот же день.

Сразу же по получении подтверждения, что места забронированы, из Далласа в Стамбул вылетели два высших руководителя из штаб-квартиры ЭДС – Мерв Стаффер и Т. Дж. Маркес. Они должны были встретить беглецов, разместить по гостиницам и организовать их отправку самолетами дальше, домой.

Днем в план пришлось внести небольшое изменение. Пол все еще надеялся продолжать работу в Иране. Он предложил оставить в стране инициативную группу из десятка ответственных сотрудников, чтобы поддерживать хотя бы минимальное функционирование офиса, пока обстановка не нормализуется и ЭДС не сможет в конце концов возобновить нормальную деятельность. Штаб-квартира в Далласе поддержала такое предложение. Среди тех, кто согласился добровольно остаться, были сам Пол, его заместитель Билл Гэйлорд, Джей Коберн и большинство членов штабной группы. Двое остались с неохотой – Карл и Вики Коммонсы. Вики ходила на девятом месяце беременности и намеревалась уехать сразу же после родов.

Утром в пятницу члены штабной группы, распихав по карманам десятитысячные банкноты риалов (по 140 долларов) для бакшиша и подкупов, перебрались в аэропорт «Мехрабад» в западной части Тегерана. Коберн расставил своих людей у регистрационной стойки «Пан Ам», на паспортном контроле, в накопителе для вылетающих и в багажном отделении. На рейс продали билетов больше, чем посадочных мест в самолете. Бакшиш гарантировал, что ни один человек из ЭДС не останется за бортом.

При регистрации на вылет дважды возникали напряженные ситуации. Супруга одного из служащих компании с австралийским паспортом не сумела получить выездную визу, потому что иранские государственные учреждения, выдающие выездные визы, в это время бастовали. (У ее мужа и детей были американские паспорта, и выездные визы им не требовались.) Подойдя к стойке паспортного контроля, ее муж протянул свой паспорт и паспорта детей вместе с пачкой из шести-семи паспортов других пассажиров. Как только иммиграционный чиновник вознамерился рассортировать паспорта, стоящие в очереди люди из ЭДС стали проталкиваться вперед и учинили небольшую суматоху. Члены штабной группы столпились у стойки, громко задавая вопросы и притворяясь рассерженными из-за задержки. В этой суете и неразберихе женщина с австралийским паспортом беспрепятственно прошла через контроль в накопитель для вылетающих.

Другая семья из ЭДС взяла на воспитание иранского ребенка, но не успела оформить на него документы. Грудной ребенок спал на руках приемной матери, уткнувшись личиком в ее плечо. Тогда жена другого сотрудника, Кэти Маркетос, про которую говорили, что она на своем веку все изведала-испытала, уложила младенца себе на руку, прикрыла плащом и так и пронесла его прямо в самолет.

Однако посадки пришлось ждать несколько часов. Оба рейса задерживались. В аэропорту не продавали продуктов питания, а эвакуируемые очень проголодались. Поэтому еще до наступления комендантского часа несколько человек из команды Коберна объездили город в поисках чего-нибудь съестного. Они закупили кое-какие припасы в нескольких киосках-куше – маленьких палатках по углам улиц, в которых продаются сладости, фрукты и сигареты, – и нагрянули в кафетерий «Кентукки фрайд чикен», где скупили весь хлеб. В аэропорту же, когда они передавали пищу своим людям из ЭДС в накопителе, у них просто-напросто вырвали продукты другие голодные пассажиры. При возвращении из аэропорта двоих из команды задержали, так как уже наступил комендантский час, но задержавший их солдат отвлекся, останавливая другой автомобиль, который пытался скрыться. Солдат открыл по нему стрельбу, а люди ЭДС, воспользовавшись замешательством, благополучно удрали на своей машине.

Самолет рейсом на Стамбул улетел вскоре после полуночи. Самолет же, направлявшийся во Франкфурт, вылетел только на следующий день, тридцать один час спустя.

Коберн и большинство членов его команды ночью отдыхали в «Бухаресте». Никто из них домой не пошел.

Пока Коберн занимался эвакуацией, Пол пытался выяснить, кому и зачем понадобился его паспорт. Его помощник по административной работе молодой американец Рич Гэллэгер неплохо ладил с иранскими бюрократами. Он в числе нескольких других сотрудников компании добровольно вызвался остаться в стране. Его жена Кэти тоже осталась. У нее была хорошая работа в аппарате военного атташе США в Тегеране. Гэллэгеры не хотели уезжать. К тому же у них не было детей и не о ком было заботиться – разве что о пуделе Баффи.

Когда Фаре приказали принести паспорта – это было 5 декабря, – Гэллэгер ходил в тот день в посольство США вместе с человеком, чей паспорт как раз потребовался. Это был Пол Буча, который уже не работал в Иране, но случайно завернул в Тегеран.

Их принял генеральный консул Лю Гольц. Это был опытный консул, полный на вид мужчина лет пятидесяти, с небольшой проплешиной, обрамленной седыми волосами, – из него получился бы неплохой Дед Мороз. Вместе с ним присутствовал сотрудник его же консульства, иранец Али Джордан. Гольц посоветовал Буче не задерживаться и немедленно улетать. Фара по простоте душевной заявила в полиции, что Бучи нет в Иране, и, похоже, они ей поверили. Все шансы были за то, что Буча ускользнет от опасности.

Гольц посоветовал также Гэллэгеру сдать ему на хранение паспорта Пола и Билла и их виды на жительство. (Это на тот случай, если полиция официально затребует документы. Тогда ЭДС всегда сможет адресовать их в посольство. Тем временем Али Джордан связался бы с полицией и постарался выяснить, какого черта затеялся весь этот сыр-бор.)

В тот же день, несколько позднее, паспорта и другие документы принесли в посольство.

На следующее утро Буча сел в самолет и улетел восвояси. Гэллэгер позвонил в посольство. Али Джордан уже переговорил с генералом Биглари из департамента полиции Тегерана. Биглари сказал, что Пол и Билл задержаны в стране, а если попытаются уехать, то будут арестованы.

Гэллэгер поинтересовался почему.

Их задерживают как важных свидетелей в расследовании, понял из ответа Джордан.

Каком расследовании?

Джордан об этом не знал.

Пол был в недоумении и в то же время немало озабочен, когда Гэллэгер доложил ему обо всем этом. Он не попадал в дорожные происшествия, не видел никаких преступлений, не был связан с ЦРУ... Что или кто там у них расследуется? ЭДС? Или же расследование – это лишь предлог для задержания Пола и Билла в Иране, чтобы они продолжали руководить компьютерной системой социального страхования?

Полиция сделала всего одну уступку. Али Джордан признал, что полиция вправе отобрать жилые помещения сотрудников компании, которые являются собственностью иранских властей, но оспорил, что она может взять паспорта, являющиеся собственностью американского правительства. Генерал Биглари согласился с этим доводом.

На следующий день Гэллэгер и Али Джордан отправились в полицейский участок, чтобы передать документы генералу Биглари. По пути Гэллэгер спросил Джордана, не думает ли он, что Пола и Билла могут обвинить в каком-нибудь правонарушении.

– Я сильно сомневаюсь в этом, – ответил Джордан. При встрече в полицейском участке генерал предупредил Джордана, что американское посольство будет в ответе, если Пол и Билл исчезнут из страны любым способом – скажем, на военном самолете США.

На следующий день – 8 декабря, в день эвакуации, – в ЭДС позвонил Лю Гольц и сообщил, что, как он выяснил через своего «источника» в Министерстве юстиции Ирана, Пола и Билла намереваются привлечь в качестве важных свидетелей в расследованиях случаев коррупции, в которой обвинен находящийся теперь в тюрьме министр здравоохранения доктор Шейхолеслами-заде.

Полу стало немного полегче, когда наконец прояснилось, в чем тут дело. Он мог со спокойной душой говорить следователям правду: ЭДС взяток не давала. Он сомневался в том, что министр брал от кого-то взятки. Иранские чиновники слыли известными взяточниками, но доктор Шейк – как его кратко называл Пол, – судя по всему, человек совсем другого склада. Хирург-ортопед по профессии, он обладал трезвым разумом и впечатляющей способностью всесторонне проникать в суть дела. Возглавляя Министерство здравоохранения, он собрал вокруг себя группу прогрессивных молодых технократов, которые находили пути пресекать бюрократизм и заставлять чиновников работать по-настоящему. Программа ЭДС была всего одной из его задумок относительно того, как подтянуть иранскую службу здравоохранения и социального страхования до американского уровня. Пол не поверил, что доктор Шейк одновременно набивал на всем этом себе карманы.

Если «источник» Гольца говорил правду, Полу нечего было бояться. А если нет? Доктора Шейка арестовали три месяца назад. Случайно ли иранцы вдруг решили, что Пол и Билл – важные свидетели, как раз тогда, когда Пол сказал им, что ЭДС прекращает работы и покидает Иран, если их министерство не оплатит счета?

После эвакуации оставшиеся сотрудники корпорации переехали в два дома, и два дня – 10 и 11 декабря, религиозный праздник Ашуры, – безвылазно сидели в них, перекидываясь в покер. В одном доме играли по крупной, в другом по маленькой. Пол и Коберн вместе играли по большой ставке. Для охраны они пригласили «привидений» Коберна – двух его знакомых военных разведчиков, вооруженных пистолетами. На игру в покер оружие приносить не разрешалось, поэтому оба «привидения» оставили пистолеты в передней.

Вопреки ожиданиям празднование Ашуры прошло относительно спокойно: в демонстрациях против шаха приняли участие по всей стране миллионы жителей, но массовых беспорядков не было.

После праздника Ашуры Пол и Билл снова стали придумывать пути, как бы удрать из Ирана, но получили неожиданный удар. Для начала они попросили Лю Гольца из посольства вернуть им паспорта Гольц ответил, что если он вернет паспорта, то должен будет сообщить об этом генералу Биглари. А это будет означать своего рода предупреждение полиции, что Пол и Билл собираются улизнуть из страны. Гольц утверждал также, что, взяв на хранение паспорта, он предупредил ЭДС о том, что с полицией дела будет улаживать он сам. Но он, должно быть, сказал эти слова так тихо, что никто и припомнить их не мог.

Пол негодовал. С чего это Гольц должен вступать в какие-то контакты с полицией? Он не обязан отчитываться перед ней, что делает с паспортами американцев. Ради всех святых, разве в его обязанности входит помогать полиции задерживать Пола и Билла в Иране? Посольство для того и существует, чтобы помогать американцам, не так ли?

А что, не может ли Гольц взять свой глупый ход назад и потихоньку вернуть паспорта, а в полицию сообщить, скажем, спустя два-три дня, когда Пол и Билл уже будут в безопасности, дома? Совершенно исключено, ответил Гольц. Его ссора с полицией навлечет беду на кого-то еще, а на Гольце лежит забота о других двенадцати тысячах американцев, пребывающих пока еще в Иране. К тому же фамилии Пола и Билла уже внесены в список не выездных, который имеется у полиции аэропорта, – даже если у них все документы будут в порядке, все равно им не пройти паспортный контроль.

Когда весть о том, что Пол и Билл напрочь завязли в Иране, дошла до Далласа, руководство ЭДС и их адвокаты привели в движение все свои связи. В Вашингтоне у них не было таких надежных и влиятельных знакомых, какие были прежде при республиканской администрации, но все же кое-кто из старых, друзей остался. Они переговорили с Бобом Страуссом, авторитетным человеком которого Белый дом использовал для улаживания острых международных проблем. По счастью, он оказался уроженцем Техаса. Встретились они и с администратором Томом Мурером, бывшим председателем Объединенного комитета начальников штабов, который был знаком с многими генералами, теперь верховодившими в военном правительстве Ирана Побеседовали и с Ричардом Хелмсом, бывшим директором ЦРУ и бывшим послом США в Иране. Эти лица нажали на государственный департамент, и американский посол в Тегеране Уильям Салливан получил указание поднять вопрос о Поле и Билле на встрече с иранским премьер-министром генералом Захари.

Но все было безрезультатно.

Тридцать дней, которые Пол предоставил иранцам для оплаты долгов, истекли, и 16 декабря он направил доктору Эмрани официальное уведомление о приостановлении действия контракта. Но он не расторг его полностью. Наоборот, попросил небольшую группу эвакуированных служащих вернуться в Тегеран, и это было знаком того, что ЭДС пытается разрешить проблемы с Министерством здравоохранения. Некоторые из возвратившихся беглецов привезли даже свои семьи, явно под влиянием спокойно прошедшего праздника Ашуры.

И все же ни американскому посольству, ни адвокатам ЭДС в Тегеране не удалось выяснить, кто распорядился не выпускать из страны Пола и Билла. Наконец Маджид, отец Фары, прознал кое-что у генерала Биглари. Следствие вел следователь городской прокуратуры, некий Хосейн Дэдгар, чиновник среднего ранга из департамента гражданского прокурора, аппарат которого обладал очень широкими полномочиями и занимался расследованиями преступлений, совершаемых чиновниками гражданской службы. Дэдгар проводил расследование дела доктора Шейка, и именно по его настоянию бывшего министра здравоохранения взяли под стражу.

Поскольку американское правительство не стало требовать от иранцев, чтобы Пола и Билла выпустили из страны, и в то же время не возвращало им втихую паспорта, то не могло бы оно, по крайней мере, договориться, чтобы этот Дэдгар хотя бы поскорее допросил Пола и Билла, и тогда бы они встречали Рождество у себя на родине? Рождество иранцам ни о чем не говорит, заявил Гольц, а вот Новый год они знают. Поэтому он попытается встретиться с ними до праздников.

Во второй половине декабря снова начались грубые нарушения общественного порядка (и первое, чем занялись возвратившиеся беглецы, это планированием новой эвакуации). Всеобщая забастовка продолжалась, и экспорт нефти – самый важный источник доходов правительства – остановился совсем, в результате чего шансы ЭДС на получение долгов упали до нуля. Поскольку в Министерство здравоохранения вернулись работать всего лишь несколько иранцев, служащим ЭДС делать стало совсем нечего, и Пол отправил половину из них в Штаты на рождественские праздники.

Сам он упаковал вещи, закрыл дом и перебрался в отель «Хилтон», готовый отбыть домой при первой же возможности.

Город полнился самыми разными слухами. Джей Коберн отлавливал почти все, процеживал их и самые интересные приносил Полу. Наиболее тревожные исходили от Банни Флейшейкер, молоденькой американки, имевшей друзей в Министерстве юстиции. Банни когда-то работала в Штатах в корпорации ЭДС и, хотя уже ушла оттуда, тем не менее продолжала поддерживать в Тегеране тесные связи с ее служащими. Она позвонила Коберну и сказала, что Министерство юстиции намерено арестовать Пола и Билла.

Пол обсудил ситуацию с Коберном. Она противоречила тому, что они слышали в посольстве США. Информация посольства, по их мнению, была не столь угрожающей, как сведения Банни Флейшейкер. Поэтому они решили ничего не предпринимать.

Рождество Пол справил спокойно, вместе с немногими коллегами, в доме молодого менеджера ЭДС Пэта Скалли, который добровольно вернулся в Тегеран. Жена Скалли, Мэри, тоже вернулась с мужем, она же и приготовила рождественский ужин. Пол очень скучал по Рути и детям.

Спустя два дня после Рождества позвонили из посольства и сообщили, что удалось договориться о встрече Пола и Билла со следователем Хосейном Дэдгаром. Встреча должна состояться следующим утром, 28 декабря, в здании Министерства здравоохранения на Эйзенхауэр-авеню.

Билл Гэйлорд вошел в кабинет Пола в начале десятого, держа в руке чашечку кофе. Оделся он как принято в корпорации: строгий деловой костюм, белая рубашка, галстук спокойных тонов, простые черные полуботинки.

Как и Полу, Биллу тридцать девять лет, он среднего роста, широкоплечий. Но на этом их сходство и кончалось. У Пола темные густые брови, глубоко посаженные глаза и большой нос. В обычной одежде его нередко принимали за иранца, пока он не раскрывал рта и не начинал говорить по-английски с нью-йоркским акцентом. У Билла плоское круглое лицо и очень белая кожа – все сразу безошибочно принимали его за англосакса. Но у них наблюдалось и много общего. Оба придерживались католической веры, хотя Билл и был более набожным. Оба любили вкусно поесть. Оба учились на инженеров – специалистов по компьютерным системам – и поступили на работу в ЭДС в середине 60-х годов: Билл в 65-м, а Пол в 66-м. Оба сделали в корпорации блестящую карьеру, однако, хотя Пол пришел в ЭДС на год позже Билла, он теперь стал его начальником. Билл знал, как вести дела в системе здравоохранения изнутри, и был первоклассным распорядителем работ, но он не был столь пробивным и настырным, как Пол. Билл все глубоко продумывал и скрупулезно организовывал. Пол мог не беспокоиться за Билла: когда тот проводил важную презентацию, то тщательно взвешивал каждое слово.

Они прекрасно сработались. Если Пол делал опрометчивые шаги, Билл осаживал его и охлаждал пыл. Когда же Билл при планировании мероприятий пытался заранее предусмотреть каждую мелочь, Пол побуждал его действовать смелее.

Они познакомились еще в Штатах, но хорошо узнали друг друга лишь за последние девять месяцев. Когда Билл в марте прибыл в Тегеран, он жил в одном доме с семьей Чиаппароне, пока не приехала его жена Эмили вместе с детьми. Пол чувствовал себя обязанным Биллу: ему было как-то не по себе, что у того в Иране не было ничего, кроме проблем.

Беспорядки и стрельба тревожили Билла больше всех других – может, потому, что он жил в Иране недолго, а может, потому, что он по своей натуре был самым беспокойным. Он и к проблеме с паспортами отнесся куда более серьезно, нежели Пол. Он даже как-то предложил уехать на поезде на северо-восток Ирана и там пересечь границу с Россией, ибо, как он считал, никто не ожидал, что американские бизнесмены могут убежать через Советский Союз.

Билл очень скучал по Эмили и детям, и Пол чувствовал себя виноватым, так как это он вызвал его сюда, в Иран.

Хорошо, что все это вскоре кончится. Сегодня они встретятся с господином Дэдгаром и им вернут паспорта. Билл уже зарезервировал авиабилет на завтрашний рейс. Эмили готовит ему дома торжественную встречу перед Новым годом. Скоро все это будет казаться плохим сном.

– Ну, готов? – Пол улыбнулся Биллу.

– В любой момент.

– Давай позвоним Аболхасану.

Пол поднял трубку. Аболхасан был начальником над всеми иранскими служащими в корпорации, своего рода советником Пола по вопросам методов иранского бизнеса. Он происходил из семьи знаменитого иранского адвоката, женат был на американке и свободно говорил по-английски. В его обязанности входили также и переводы на фарси контрактов корпорации ЭДС. Сегодня он будет переводчиком Пола и Билла при встрече с Дэдгаром.

Аболхасан сразу же пришел в кабинет Пола, и все трое отравились в министерство. Адвоката они с собой не взяли. Как сказали в посольстве, встреча должна быть обычной, вопросы будут неофициальные. Участие в беседе адвоката было бы не только бесцельным, но и могло бы вызвать у господина Дэдгара неприязнь и подозрение, что Пол и Билл что-то затаили. Пол высказал предложение, чтобы на встречу пришел кто-нибудь из сотрудников посольства, но Лю Гольц не согласился на том основании, что на подобных беседах представители посольства обычно не присутствуют. И все же Гольц посоветовал Полу и Биллу прихватить с собой документы, удостоверяющие, когда они прибыли в Иран, каково их служебное положение и круг обязанностей.

Движение транспорта в Тегеране было, как всегда, невообразимо хаотичное, автомашина с трудом продиралась по улицам. Пол чувствовал себя подавленным. Он с радостью вернулся бы домой, но не любил мириться с неудачами. Он прибыл в Иран, чтобы развернуть здесь дело для ЭДС а теперь сворачивал его. С какого боку ни глянь на это дело – все равно выходило, что первый же зарубежный проект его фирмы провалился. Конечно, о том, что правительство Ирана не платило денег, вины Пола не било, но это мало чем утешало – оправдания прибылей не приносят.

Они покатили по Эйзенхауэр-авеню, с трехрядным движением в каждую сторону, широкой, как американские скоростные дороги, и въехали во двор квадратного десятиэтажного здания, стоящего несколько в глубине от дороги и охраняемого солдатами с автоматами. Здесь размещался департамент социального страхования Министерства здравоохранения и социального благосостояния. Департамент должен был стать руководящим центром новой иранской системы государственного обеспечения, ЭДС занимала тут весь седьмой этаж, офис Билла находился как раз на этом этаже.

Пол, Билл и Аболхасан предъявили пропуска и вошли в здание. Коридоры были грязные и убогие, внутри стоял холод – отопление опять не работала. Им указали комнату, где располагался господин Дэдгар.

Они нашли его в маленькой комнатенке с грязными стенами сидящим за старым железным столом. На столе перед ним лежали блокнот и авторучка. В окно было видно здание где размещался банк данных ЭДС.

Аболхасан представил всех присутствующих. Сбоку от стола Дэдгара примостилась иранка по имени Нурбаш – его переводчица.

Все уселись на расшатанные металлические стулья. Подали чай. Дэдгар начал говорить на фарси. Голос его звучал мягко и шел из глубины, а взгляд ничего не выражал. Пол, пока ждал перевода, изучал его. Дэдгар – невысокий, приземистый мужчина лет за пятьдесят, чем-то напоминавший Полу Арчи Банкера. Лицо у него было смуглое с усами, волосы прикрывали лоб, как будто он пытался скрыть за ними свои мысли. Он носил очки и костюм однотонного невзрачного цвета.

Дэдгар кончил говорить, и Аболхасан перевел: «Он предупреждает вас, что вправе посадить вас под стражу, если найдет, что ваши ответы на вопросы его не удовлетворяют. Если вы не поняли всей важности предстоящего допроса, то, как он сказал, можете перенести его и дать возможность адвокатам оформить поручительство».

Пол очень удивился такому повороту, тем не менее, в момент оценил его, подобно тому как он быстро оценивал ситуацию и принимал деловые решения. «Ну что же, – подумал он про себя, – самое худшее, что может произойти, – это то, что он нам не поверит и арестует нас; но мы же не какие-то убийцы, и нас через двадцать четыре часа выпустят под залог, петом возьмут с нас подписку о невыезде, а мы встретимся со своими адвокатами и разрешим проблемы... которые вряд ли хуже нашего теперешнего положения».

Он взглянул на Билла:

– А ты что думаешь?

Билл пожал плечами:

– Гольц сказал, что это ничего не значащая встреча. Всякая ерунда насчет залога – простая формальность, что-то вроде зачтения твоих законных прав.

– Ну тогда давай, кончаем с этим.

Пол повернулся к госпоже Нурбаш:

– Пожалуйста, переведите господину Дэдгару, что мы не совершали никакого преступления и нам ничего не известно о ком-то другом, кто мог преступить закон. Вот почему мы знаем, что против нас не может быть выдвинуто никаких обвинений, и нам хотелось бы закруглить все это дело сегодня же и отправиться по домам.

Госпожа Нурбаш перевела его слова. Дэдгар сказал, что хотел бы задать вопросы Полу наедине. Билл может вернуться через часок. Билл вышел.

Он пошел в свой кабинет на седьмой этаж. Там поднял трубку, набрал номер «Бухареста» и попросил Ллойда Бриггса. Бриггс был третьим по старшинству после Пола и Билла.

– Дэдгар говорит, что вправе арестовать нас, – сказал Билл Бриггсу. – Нам, возможно, понадобится залог. Позвони иранским адвокатам и узнай, что это значит.

– Будет сделано, – ответил Бриггс – А где вы сейчас?

– В своем офисе здесь, в министерстве.

– Я перезвоню.

Билл положил трубку и задумался. Мысль о том, что его могут арестовать, показалась ему нелепой – даже несмотря на широко распространенное взяточничество в Иране, корпорация ЭДС никогда не давала взяток за получение подрядов. А если все же взятки и давались за что-то, сам Билл никогда в этом не был замешан: в его обязанности входило выполнение заказов, а не выпрашивание этих заказов.

Бриггс позвонил через несколько минут.

– Вам беспокоиться об этом нечего, – сказал он. – Не далее как на прошлой неделе они освободили под залог в миллион с четвертью риалов человека, обвиняемого в убийстве.

Билл быстро пересчитал в уме. Получилось что-то около двадцати тысяч долларов. ЭДС могла бы оплатить такую сумму даже наличными. Вот уже несколько недель они держал крупные суммы денег наличными из-за забастовки банковских клерков и для нужд при эвакуации.

– Сколько у нас сейчас в сейфе офиса?

– Примерно семь миллионов риалов, да еще пятьдесят тысяч долларов.

«Что ж, – подумал про себя Билл, – если даже нас арестуют, мы сможем сразу же отправить залог по почте».

– Спасибо, – сказал он. – От этого я уже чувствуя себя намного лучше.

А внизу, в комнатке, Дэдгар записал полностью фамилию и имя Пола, дату и место его рождения, где учился, стал работы на компьютерах и квалификацию, а также тщательно посмотрел документ, официально удостоверяющий, что Пол являются менеджером филиала корпорации «Электроник дейта системс», действующего в Иране. Теперь он требовал от Пола подробно рассказать, каким образом корпорация заполучила подряд от Министерства здравоохранения.

Пол набрал полную грудь воздуха:

– Прежде всего считаю необходимым заметить, что я не работал в Иране, когда велись переговоры о контракте и он был подписан, поэтому у меня нет сведений из первых рук. И все же я постараюсь рассказать, что знаю о той процедуре.

Госпожа Нурбаш перевела, и Дэдгар милостиво кинул. Пол начал рассказывать нарочито медленно и довольно официально, чтобы переводчице было легче переводить:

– В 1975 году исполнительный директор нашей корпорации ЭДС Пол Буча узнал, что иранское министерство подыскивает компанию по обработке данных, которая знает вопроса страхования здоровья и вообще работу по социальному страхованию. Он приехал в Тегеран, встречался с чиновниками министерства и прикинул характер и объем работы, нужные министерству. Ему сказали, что министерство уже получило предложение га проведение работ от фирм «Льюис Бергер энд компани», Марш энд Макленнон", ИСИРАН и ЮНИВАК, а пятое предложение вот-вот поступит от компании «Кеп Джемини Согети». Буч рассказал в министерстве, что ЭДС является ведущей компанией в США по обработке данных и что она специализируется как раз на такого рода работах по медицинскому страхованию. Буча предложил министерству провести предварительное изучение проблемы безвозмездно. И его предложение приняли.

Прервав свои объяснения для перевода, Пол заметил, что переводчица Нурбаш, похоже, перевела меньше, чем он сказал, и что Дэдгар сделал запись в своем блокноте еще более короткую. Он начал говорить медленнее и чаще останавливаться для перевода.

– Министерству явно понравилось предложение ЭДС, потому как оно обратилось к нам с просьбой провести подобное исследование, ассигновав на это двести тысяч долларов. Результаты нашей работы были представлены в октябре 1975 года. Министерство согласилось с нашими предложениями и приступило к переговорам о контракте. К августу 1976 года положения контракта были согласованы.

– Насчет министерства это все? – спросил Дэдгар через переводчицу.

– Да, конечно, – ответил Пол. – Еще понадобилось три месяца, чтобы пройти длительную процедуру и заручиться нужными визами от многих государственных учреждений, в том числе и от шахского двора. Ни одно из учреждений не было забыто. Контракт вступил в силу в конце того же, 1976 года.

– А не была ли оплата по контракту чрезмерной?

– В нем указывалась максимальная прибыль до уплаты налогов в двадцать процентов, что вообще-то соответствует другим контрактам подобного рода и здесь, и в других странах.

– Ну а ЭДС выполнила ли свои обязательства по контракту?

Вот здесь-то Пол имел сведения из первоисточника.

– Да, да, конечно.

– Не можете ли представить доказательства?

– Конечно, могу. По условиям контракта я должен встречаться с чиновниками министерства через определенные периоды и рассматривать, что сделано. Такие встречи имели место, и в министерстве хранятся записи бесед. Контрактом предусмотрен порядок рекламаций министерства, если корпорация ЭДС не выполняет свои обязательства. Насколько мне известно, таких рекламаций пока не было.

Госпожа Нурбаш перевела эти слова, но Дэдгар ничего не записал. «Он же все знает наперед», – подумал Пол. Он добавил:

– Взгляните в окно. Вот наш центральный банк данных. Пойдите осмотрите его. В нем масса компьютеров. Потрогайте их. Они работают. Они выдают информацию. Прочтите распечатки. Их же используют.

Дэдгар опять что-то чиркнул в блокноте. Пол подумал: «Неужели записал мои слова?» Последовал другой вопрос:

– А какие у вас дела с группой Махви?

– Когда мы впервые прибыли в Иран, нам рекомендовали найти иранских партнеров, чтобы вести здесь дела. Группа Махви – это, наши партнеры. Но их задача – подбирать для нас иранских служащих. Мы время от времени встречаемся с ними, но к нашему основному делу они никак не причастны.

Затем Дэдгар спросил, почему чиновник министерства Тоульяти получает зарплату по ведомостям ЭДС. Разве это не противоречит закону?

Вот наконец-то и возник вопрос, имеющий конкретный смысл. Пол мог видеть, что Тоульяти то появляется, то исчезает. И тем не менее у него легко нашлось объяснение.

– По контракту мы обязались консультировать министерство, чтобы помочь ему лучше использовать наши услуги. Доктор Тоульяти как раз и является одним из таких консультантов. Он знает, как обращаться с методами получения данных, и знаком с иранскими и американскими порядками в бизнесе. Зарплату он получает в нашей корпорации ЭДС, а не в министерстве, потому что министерские ставки очень малы, чтобы заинтересовать специалиста его масштаба. Тем не мене министерство должно возмещать нам расходы на его зарплату, как это оговорено в контракте. Следовательно, мы его в действительности не содержали.

И снова Дэдгар что-то чиркнул в блокноте. «Он же легко мог почерпнуть эти сведения из документов, – подумал Пол. – А, может, уже и разузнал?» Дэдгар задал новый вопрос:

– Но почему же доктор Тоульяти подписывает счета?

– Это легко объяснить, – ответил Пол. – Он их не подписывает и никогда не подписывал. Самое большее, что он делал, – это сообщал министру, что такая-то и такая-то работа закончена, если спецификация, подтверждающая ее окончание, оказывалась технически слишком сложной для юрисконсульта.

Пол улыбнулся и продолжал:

– Доктор Тоульяти относился к своим обязанностям перед министерством очень серьезно. Он наш поистине самый суровый критик и обычно задает множество трудных вопросов, прежде чем заверит, что работы выполнены. Временами я сожалел, что у меня под началом нет такого специалиста.

Госпожа Нурбаш перевела. В этот момент Пол думал, что скажет Дэдгар после. «Сначала он спросил насчет переговоров по контракту, которые велись задолго до меня. Потом поинтересовался группой Махви и доктором Тоульяти, как будто они уж очень важны. А может, Дэдгар сам даже не знает, чего выискивать? Может, он просто ловит рыбку в мутной воде, надеясь выловить доказательства чего-то противозаконного? Сколь долго будет длиться эта комедия?»

* * *

Билл в это время, надев плащ, чтобы не замерзнуть, стоял в коридоре. Кто-то принес ему стакан чаю, и он грел об него ладони, отпивая чай маленькими глотками. В здании было не только холодно, но и темно.

Дэдгар сразу же ошарашил Билла, показавшись совсем не похожим на обычного иранца. Он был холоден, груб и неприветлив. В посольстве сказали, что Дэдгар «доброжелательно настроен», но Билл этого не почувствовал.

Биллу было интересно, какую игру замыслил Дэдгар. Попытается ли он запугать их или же всерьез намерен посадить в тюрьму? Другой путь? Но встреча не поворачивала на пути, предусмотренные посольством. Совет его сотрудников – прийти на встречу без представителей посольства – выглядел теперь большой ошибкой. А может, они просто не хотели связываться? Как бы то ни было, Пол и Билл действовали теперь на свой страх и риск. Нынешний день не предвещает ничего хорошего. Но в конце концов они смогут отправиться по домам.

Взглянув в окно, Билл заметил какую-то суету вдали на Эйзенхауэр-авеню. Вдоль улицы выстроилась цепочка бунтующих жителей. Они останавливали автомобили и налепляли на ветровые стекла портреты Хомейни. Солдаты, охранявшие здание министерства, останавливали эти машины и срывали портреты. Как он заметил, солдаты все более ожесточались. Сначала они разбили у одной автомашины фары, потом принялись разбивать ветровое стекло у другой как бы для того, чтобы проучить водителя. Наконец солдаты вытащили из машины какого-то человека и начали молотить его кулаками.

Следующим автомобилем, который они остановили, оказалось такси – тегеранский кеб оранжевого цвета. Он чуть не пролетел без остановки, что было неудивительно. Но солдаты, похоже, разозлились и пустились в погоню, открыв стрельбу из автоматов. Такси и его преследователи скрылись из виду.

Затем солдаты прекратили свою зловещую игру и возвратились на посты внутри двора перед зданием министерств. В этом инциденте странно смешалось ребячество и жестокость, казалось, в нем отразилось все, что происходило в Иране Страна скатывалась в пропасть. Шах утратил контроль, а бунтовщики решительно настроились выгнать его из Ирана или убить. Билл сочувствовал людям в автомашинах, случайным жертвам обстоятельств, которые ничего не могли поделать и лишь надеялись на лучшие времена «Уж если иранцы больше не чувствуют себя в безопасности, – подумал он, – то над американцами нависла еще большая угроза. Нам нужно поскорее сматываться отсюда»

По этому же коридору бесцельно прохаживались два иранца, наблюдая за беспорядками на Эйзенхауэр-авеню. Похоже было, что они устрашились увиденным не меньше, чем Билл.

Утро незаметно перешло в полдень. Билл раздобыл еще чаю и бутерброд. Ему очень хотелось знать, что происходите комнате, где велся допрос. Для него столь длительное ожидание было не в диковинку: в Иране «часок» означал «попозднее как-нибудь». Но, так как день был уже на исходе, ему становилось все больше не по себе. Не влип ли Пол в беду там, за дверью?

Оба иранца все бродили по коридору, ничего не деля. Биллу хотелось узнать, кто они такие. Но он так и не заговори с ними.

Билл молил, чтобы время шло побыстрее. У него забронировано место на завтрашний рейс самолета. Эмили и детишки ждут его в Вашингтоне, где живут ее и его родители. Они задумали устроить для него грандиозный прием накануне Нового года. Биллу было невтерпеж снова увидеть их. Ему следовало уехать из Ирана еще несколько дней назад, когда здесь начали бросать в дома зажигательные бомбы. Такую бомбу бросили в дом одной молодой женщины, с которой он когда-то вместе учился в средней школе в Вашингтоне. Она вышла замуж за дипломата из американского посольства. Билл расспрашивал их об инциденте. Никто, к счастью, не пострадал, но было очень страшно. «Теперь нужно быть особо осторожным и постараться поскорее убраться отсюда», – подумал он.

Наконец Аболхасан открыл дверь и позвал:

– Билл! Входите, пожалуйста.

Билл взглянул на часы – было уже пять. Он вошел.

– Холодновато здесь, – сказал он, усаживаясь.

– На этом месте довольно тепло, – ответил Пол с дежурной улыбкой. Билл взглянул на его лицо: по нему было видно, что чувствовал он себя не лучшим образом.

Перед тем как начать задавать Биллу вопросы, Дэдгар съел бутерброд и выпил стакан чаю. Разглядывая его, Билл подумал: «Нужно держать ухо востро – этот тип стремится поймать нас на чем-то, так что он ни за что не выпустит нас из страны».

Допрос начался. Билл назвал свое имя и фамилию, дату и место рождения, образование, квалификацию и профессию. Лицо Дэдгара, пока он задавал вопросы и записывал ответы, ничего но выражало – он был подобен машине.

Он начал понимать, почему допрос Пола длился очень долго. Каждый вопрос нужно было переводить с фарси на английский и каждый ответ – с английского на фарси. Переводила госпожа Нурбаш, Аболхасан же изредка встревал со своими объяснениями и поправками.

Дэдгар спросил Билла о том, как ЭДС выполняла контракт, заключенный с министерством. Билл отвечал пространно и подано, хотя эта деятельность была сложной и носила в высшей степени технический характер, а он отлично видел, что переводчица Нурбаш мало что понимала из его ответов. В любом случае вряд ли кто мог понять все сложности и тонкости проекта, задав всего несколько общих вопросов. Что за чепухой они тут занимаются? Билл ничего не понимал. Зачем Дэдгар просиживает день-деньской в этом морозильнике да еще задает дурацкие вопросы? Это, наверное, какой-то персидский обряд, решил Билл. Дэдгару нужно сделать ничего не значащие записи, показав тем самым, что он использовал все возможности, и заранее обезопасить себя от нападок, что он, дескать, безосновательно отпустил американцев. Самое худшее, что может быть, их подержат в Иране немного подольше. В любом случае решить это дело – просто вопрос времени.

Господин Дэдгар и переводчица казались настроенными враждебно. Беседа все больше приобретала форму следственного перекрестного допроса. Дэдгар заявил, что отчеты ЭДС министерству о проделанной работе содержат ложные сведения, а ЭДС использовала их, чтобы выколотить из министерства деньги за работы, которые никогда и не проводились. Билл указал, что чиновники министерства, которые разбирались в их делах, никогда не говорили о том, что отчеты неточны. Если ЭДС не справлялась с работой, то где же жалобы на этот счет? Дэдгару следовало бы заглянуть в папки министерства.

Дэдгар спросил о докторе Тоульяти, а когда Билл разъяснил его роль, прежде чем Дэдгар открыл рот для ответа, в разговор встряла госпожа Нурбаш и заявила, что его объяснения – ложь.

Затем последовало несколько разных вопросов, в том числе и вопрос, приведший Билла в полное недоумение: были ли у ЭДС греческие служащие? Билл ответил, что таковых никогда не было, и поинтересовался, какое это, имеет отношение к делу. Дэдгар теперь отбросил маску невозмутимости и казался раздраженным. Как знать, может, он надеялся, что ответы Билла станут противоречить тому, что говорил Пол, а разочаровавшись в надеждах, полез напролом. Его вопросы стали небрежными и торопливыми; он не следил, как Билл отвечает на них и дает пояснения, и через час закончил допрос.

Госпожа Нурбаш сказала:

– А теперь подпишите, пожалуйста, каждый вопрос и ответ в блокноте господина Дэдгара.

– Но они же написаны на фарси, а мы не знаем ни слова на нем! – запротестовал Билл.

«Это ловушка, – подумал он, – может, мы подпишем признание в убийстве или в шпионаже, или в каком другом преступлении, придуманном Дэдгаром».

Аболхасан предложил:

– Я посмотрю записи и проверю.

Пол и Билл ждали, пока Аболхасан читал написанное. Читал он, казалось, бегло и явно поверхностно. Наконец Аболхасан положил блокнот на стол и произнес:

– Советую подписать.

Билл настроился не подписывать, но у него не было выбора. Если он хочет попасть домой, то должен подписать. Он взглянул на Пола, тот передернул плечами:

– Полагаю, нам лучше подписать.

Они поочередно поставили свои подписи против коротеньких кривых каракулей на фарси.

Закончив они почувствовали, что атмосфера в комнате стала какой-то напряженной. «Ну а сейчас, – подумал Билл, – он должен сказать, что мы можем отправляться домой».

Дэдгар собирал свои бумаги в тонкую пачку, что-то говоря Аболхасану на фарси. Затем он вышел из комнаты. Аболхасан обратился к Полу и Биллу с посеревшим лицом.

– Вас сажают под стражу, – сказал он.

У Билла оборвалось сердца. "Ни тебе самолета, ни Вашингтона, ни Эмили, ни новогоднего вечера... "

Выяснилось, что залог потянул на девяносто миллионов туманов – шестьдесят за Пола и тридцать за Билла.

– Боже мой! – воскликнул Пол. – Девяносто миллионов – это ведь...

Аболхасан быстро подсчитал на клочке бумаги:

– Чуть меньше тринадцати миллионов долларов.

– Это какое-то надувательство! – запротестовал Билл. – Тринадцать миллионов! Залог за убийство и то двадцать тысяч.

Аболхасан сказал:

– Он спрашивает, готовы ли вы заплатить залог.

Пол засмеялся и ответил с подковыркой:

– Скажите ему, в данный момент я не при деньгах. Пойду сбегаю в банк.

Аболхасан ничего не ответил.

– Нет, это несерьезно, – заявил Пол.

– Но он-то не шутит, – проронил Аболхасан.

И вдруг Билл обозлился как черт – обозлился на Дэдгара, на Лю Гольца, на весь этот проклятый мир. Зачем, спрашивается, они притащились сюда? Ведь их никто на аркане не вел, только чтобы не подвести посольство, которое условилось о встрече. Они не сделали никому ничего плохого, и никто не может сказать дурного слова против них – и все же их собираются отправить в тюрьму, да еще в самую что ни на есть худшую – в иранскую тюрьму!

Аболхасан прервал их мысли:

– Вам позволено позвонить по разу каждому.

Прямо как в детективном телевизионном фильме – всего, один звонок и после – марш в камеру, под замок. Пол поднял трубку и набрал номер:

– Ллойда Бриггса, пожалуйста. Это Пол Чиаппароне... Ллойд? На ужин я сегодня не приду. Меня отправляют в тюрьму.

Билл подумал: Пол все еще не верит по-настоящему. Пол выслушал ответ, затем сказал:

– А что, если для начала позвонить Гэйдену?

Билл Гэйден, чье имя так похоже на имя Билла Гэйлорда, был президентом корпорации «ЭДС Уорлд» и непосредственным начальником Пола. Как только весть о них дойдет до Далласа и ЭДС запустит свой аппарат на всю катушку, подумал Билл, эти иранские придурки узнают, почем фунт лиха.

Пол положил трубку, теперь ее взял Билл. Он набрал номер посольства США и попросил к телефону генерального консула.

– Гольц? Это Билл Гэйлорд. Нас только что арестовали, а залог установили в тринадцать миллионов долларов.

– Как же это случилось?

Билл пришел в бешенство от спокойствия Гольца, от его размеренного голоса:

– Это вы устроили нам эту чертову встречу. Ведь вы же говорили, что после нее мы можем уезжать.

– Уверяю вас, что, если вы не сделали ничего дурного...

– Что вы имеете в виду под «если»? – заорал в трубку Билл.

– Я пошлю кого-нибудь в тюрьму, – сказал Гольц. Билл положил трубку.

В комнату вошли два иранца, которые болтались по коридору. Билл заметил, какие они были крепкие, и понял, что это переодетые полицейские.

– Дэдгар сказал, – заметил Аболхасан, – что нет необходимости надевать на вас наручники.

– Вот здорово! Ну, спасибо, – съязвил Пол.

Биллу внезапно припомнились разные истории о пытках заключенных в шахских тюрьмах. Он старался отогнать эти мрачные мысли.

– Не хотите ли передать мне портфели и бумажники? – спросил Аболхасан.

Они передали. Пол отсчитал и оставил себе сотню долларов.

– Не знаете ли случайно, где эта тюрьма? – спросил он Аболхасана.

– Вас поведут прямо в камеру предварительного заключения в Министерстве юстиции на улице Кайям.

– Быстренько летите в «Бухарест» и все подробно расскажите Ллойду Бриггсу.

– Будет сделано.

Один из переодетых полицейских открыл дверь. Билл взглянул на Пола. Тот передернул плечами.

Они пошли к выходу.

Полицейские сопроводили их до двора и усадили в маленькую автомашину.

– Сдается мне, что пробудем в тюрьме два-три часа, не более, – сказал Пол. – За это время посольство и наша фирма подошлют людей, они внесут залог, и нас выпустят.

– Они, должно быть, уже там, у тюрьмы, – с оптимизмом произнес Билл.

Верзила-полицейский уселся за руль. Его напарник устроился рядом с ним на переднем сиденье. Машина проехала по двору и, ускоряя ход, выехала на Эйзенхауэр-авеню. Вдруг они свернули в узкий переулок и помчались по нему на предельной скорости. Билл вцепился руками в спинку переднего сиденья. Они лавировали на полном ходу по узенькой улочке, увертываясь от встречных машин и автобусов, клаксоны ревели, а шоферы громили им кулаками.

Они двигались в сторону южной части города. Билл думал о предстоящем заключении. Будут ли представители ЭДС или посольства вести переговоры об уменьшении залога, чтобы они с Полом смогли уехать домой, а не сидеть в тюрьме? Конечно же, Дэдгар своими действиями грубо оскорбил сотрудников посольства. Посол Салливан вмешается в дело и потребует немедленно освободить их. В конце концов, это вопиющее беззаконие – посадить в тюрьму двух американских граждан, не совершивших никаких преступлений, а потом потребовать залог в тринадцать миллионов долларов. Вся эта ситуация выглядит очень нелепой.

Может, она и выглядела бы так, если бы он не сидел здесь, на заднем сиденье автомашины, не смотрел бы молча в окна и не ломал бы голову, что произойдет дальше.

Они неслись все дальше и дальше на юг, а картина, открывающаяся ему из окна, пугала его все больше и больше.

В северной части города, где жили и работали американцы, бесчинства и стычки носили до сих пор случайный характер, но здесь – Билл это понял – они, должно быть, и не прекращались. На обочинах дымились обгоревшие остовы автобусов. Бесновались сотни демонстрантов, крича что-то и распевая молитвы, устраивая поджоги и возводя баррикады. Подростки бросали в автомашины «молотовские коктейли» – бутылки, наполненные бензином вместо зажигательной смеси, с самодельными фитилями. Похоже было, что бросали они их куда попала «Ну, мы будем следующими», – подумал Билл. Он услышал выстрелы, но было темно, и он не мог разглядеть, кто в кого стреляет. Водитель нигде не снижал скорости. Все другие улицы были перекрыты толпами, баррикадами и горящими автобусами. Водитель повернул назад, не обращая внимания на сигналы других машин, и погнал машину по переулкам и боковым аллеям, с головокружительной скоростью объезжая препятствия. «Ей-богу, мы не доедем живыми», – подумал Билл. Он нащупал в кармане четки.

Казалось, они ехали целую вечность, как вдруг их маленький автомобильчик свернул в круглый двор и остановился как вкопанный. Не говоря ни слова, мощный водитель вышел из машины и направился к дверям здания.

Министерство юстиции находилось в большом дворце, занимавшем целый квартал. В темноте – уличные фонари не горели – Билл сумел разглядеть пятиэтажное здание. Водитель отсутствовал минут десять-пятнадцать. Он вышел во двор, снова уселся за руль и повел машину вокруг здания. Билл подумал, что он отметил доставку арестованных в регистрационном бюро, находившемся в парадном подъезде.

Сзади здания автомашина вползла на пандус и остановилась у массивных металлических двустворчатых ворот в длинной высокой кирпичной стене. Немного правее, где оканчивалась стена, смутно виднелись очертания небольшого парка или садика. Водитель вышел. В одной из половинок ворот открылся глазок, и водитель перекинулся словами на фарси с кем-то внутри. Затем ворота приоткрылись, и водитель дал знак Полу и Биллу выйти из машины.

Они прошли внутрь.

Билл огляделся. Они стояли в маленьком дворике. Он заметил десять-пятнадцать охранников, вооруженных автоматами. Прямо перед ним находилась круглая клумба с фонтаном посередине. Вокруг нее припарковались легковушки и грузовики. Слева у кирпичной стены он увидел одноэтажное здание, справа – металлические двери.

Водитель подошел к ним и постучал. Опять приоткрылся глазок, и опять водитель сказал что-то на фарси. Дверь открылась, и Пола и Билла ввели внутрь.

Они оказались в небольшом приемном помещении, где стояли стол и несколько стульев. Билл посмотрел вокруг. Не было ни адвокатов, ни сотрудников посольства, ни представителей ЭДС – никого, кто бы мог им помочь.

Позади стола стоял надзиратель с авторучкой и стопкой бланков. Он задал какой-то вопрос на фарси. Догадавшись, Пол ответил: «Пол Чиаппароне» – и продиктовал свое имя по буквам.

Заполнение бланков заняло почти час. Для перевода привели из тюрьмы заключенного, знающего английский язык. Пол с Биллом сообщили свои адреса в Тегеране, номера телефонов, даты рождения и перечислили свои носильные вещи. Все деньги у них отобрали и выдали каждому по две тысячи риалов – около тридцати долларов.

Затем их провели в соседнюю комнату и приказали раздеть их до нижнего белья. Одежду и обувь тщательно прощупали, Полу разрешили одеться, а Биллу нет. Было очень холодно – отопление не работало и здесь. Наверняка в этой тюрьме другие американцы не сидели. Все, что Биллу доводилось читать или слышать о тюрьмах, было ужасно. Что надзиратели станут вытворять над ними? А как будут обращаться другие заключенные? Да, конечно же, с минуты на минуту кто-то ведь непременно придет и освободит их отсюда.

– Мне можно надеть пальто? – спросил Билл надзирателя.

Тот ничего не понял.

– Пальто, – повторил Билл, жестом показывая на него.

Надзиратель протянул ему пальто. Немного погодя пришел другой надзиратель и разрешил Биллу одеться.

Потом их привели обратно в приемное помещение. Снова Билл завертел головой в надежде увидеть адвокатов или знакомых и еще раз глубоко разочаровался.

Они прошли через приемное помещение. Открылась какая-то дверь. Их повели вниз по лестничному пролету, прямо в подвалы. Там было холодно и мрачна. Повсюду грязь. Тянулся ряд камер, битком набитых заключенными – и только одними иранцами. Из-за резкой вони Билл плотно сжал губы и потихоньку дышал через нос Надзиратель открыл дверь камеры номер 9. Пол и Билл вошли.

С оживленным любопытством на них уставились сразу шестнадцать лиц. Пол и Билл в испуге отпрянули назад. Дверь камеры за их спинами с лязгом захлопнулась.

Глава вторая

До этого момента жизнь для Росса Перо складывалась исключительно благоприятно.

Утром 28 декабря 1978 года он сидел за завтраком в своем загородном доме в горах под Вейлом, в штате Колорадо. Ему прислуживала кухарка по имени Холли.

Его «скромный бревенчатый домик» стоял на высоком горном склоне, наполовину спрятавшись среди осинника. В ломились насчитывалось шесть спальных комнат, пять санузлов, большая гостиная и спортивный зал для разминки перед лыжной прогулкой с небольшим бассейном перед камином. Это был настоящий дом для отдыха во время отпусков. Росс Перо был богат.

Он основал ЭДС, имея в кармане всего тысячу долларов, а теперь акции его корпорации оценивались в несколько сот миллионов долларов, из которых свыше половины принадлежали ему лично. Кроме того, он стал единоличным владельцем корпорации «Петрус ойл энд гэс» с капиталом на сотни миллионов долларов. Он также владел очень значительным недвижимым имуществом в Далласе. Трудновато было даже примерно подчитать, во сколько оценивалось его состояние, – многое зависело от того, какие методы исчисления применять, но с уверенностью можно сказать, что оно превышало полмиллиарда долларов, а может, чуть-чуть не дотягивало и до миллиарда. В романах фантастически богатые люди обычно описываются алчными, обуреваемыми жаждой власти неврастениками, ненавидимыми всеми и в то же время несчастными – всегда, во всех случаях несчастными. Перо не читал романов. И он был счастлив.

Он не считал, что счастье ему приносили деньги. Хотя он верил в делание денег, в бизнес и прибыль. Ему доставляло удовольствие покупать себе дорогие игрушки: вместительную яхту, скоростные катера, вертолет, но все же мысль тратить попусту большие деньги никогда не приходила ему в голову. Он мечтал наладить процветающее дело, которое обеспечивало бы работой тысячи людей, а самая большая его мечта, ставшая явью, была вот она – прямо перед глазами. Это снующие повсюду в теплой одежде, в любую минуту готовые встать на лыжи члены его, семьи. Вот Росс-младший, двадцатилетний парень; во всем штате Техас вряд ли нашелся бы более толковый молодой человек, чем он. А вот четверо – ну-ка, сосчитай его дочерей: Нэнси, Сюзанн, Каролин и Кэтрин. Все здоровенькие, ловкие и премиленькие. Иногда Перо говорил репортерам, что он измеряет свой успех в жизни тем, кем окажутся его дети. Если они вырастут и станут хорошими гражданами, проявляющими заботу о других, то он будет считать, что прожил жизнь не зря. Репортер в таких случаях нередко заявлял: «Ладно, черт побери, лично я верю вам, но, если вставлю эту белиберду в интервью, читатели подумают, что меня купили с потрохами». На что Перо обычно отвечал: «А мое какое дело? Я говорю сущую правду, нравится она вам или нет – пишите ее». А дети пока оправдывали его надежды и чаяния. Хотя они и росли; среди очень большого богатства и разных там привилегий, но ничуть не избаловались. Это походило на чудо.

Приобретала детям билеты на лыжный подъемник, шерстяные носки и крем против загара автор всего этого чуда, миссис Марго Перо – красивая, живая, умная и великолепная мать. Если бы она захотела, легко смогла бы выйти замуж за Джона Кеннеди, Пола Ньюмена, принца Ренье или за Рокфеллера. А вместо них она влюбилась в Росса Перо, неизвестного бизнесмена из Тексарканы, в штате Техас, 165 сантиметров ростом, с переломанным носом, без цента в кармане, но с большими надеждами. Всю свою жизнь Перо верил, что он из клана везунчиков. Теперь, когда ему стукнуло сорок восемь, он мог оглянуться на прожитую жизнь и тогда понимал, что самое большое счастье, которое привалило ему, – это Марго.

Он был счастливым человеком со счастливым семейством, но на минувшие рождественские праздники их счастье очень омрачилось. Умирала мать Перо. У нее оказался рак. Накануне Рождества она упала у себя дома: ударилась не сильно, но, так или раковая опухоль изъела кости, сломала шейку бедра, и ее пришлось положить в больницу Бейлора в Далласе.

Сестра Перо, Бетт, просидела всю ночь напролет возле матери, а потом, в день Рождества, Перо, Марго и все их пятеро детей загрузили в легковой фургон кучу подарков и поехали в больницу. Бабушка находилась в таком хорошем настроении, что они с удовольствием провели у нее весь день. И все же на следующее утро она не захотела, чтобы они приезжали: она мала, что внучата задумали лыжную прогулку, и настояла, чтобы они уехали за город, несмотря на ее болезнь. Марго и дети отправились в Вейл 26 декабря, а Перо все же остался в Далласе.

Мать и сын показали друг другу характер, как это бывало по времена его детства. Хотя Лулу Мэй Перо была невысокого роста, всего около 160 сантиметров, и довольно хрупкого сложения, но волей она обладала не меньшей, чем сержант из морской пехоты. Сыну она сказала, что он много работал и ему нужно отдохнуть. Он ответил, что не хочет уезжать от нее. В конце концов в их спор вмешались врачи и сказали, что он не должен перечить матери и оставаться вопреки ее желанию не стоит. На следующий день он уехал к семье в Вейл. И на этот раз мать настояла на своем и, как всегда, одержала верх.

Одна из их стычек произошла по вопросу похода со скаутами. В Тексаркане случилось наводнение, и скауты решили разбить лагерь в пострадавшем районе и трое суток помогать в ликвидации последствии потопа. Подросток Перо настроился было тоже поехать в лагерь, но мать считала, что он слишком мал для этого – станет только обузой руководителю группы скаутов. Росс упрашивал маму и так и сяк, а она только ласково улыбалась и говорила – нет.

Потом он все же вырвал у нее уступку: она позволила ему поехать на один день в лагерь и помогать там ставить палатки, но с условием, что к вечеру он вернется домой. Уступку нельзя было назвать компромиссом. Он никак не мог ослушаться маму. Стоило ему только вообразить, как он придет домой и станет объяснять ей, почему не послушался, – и уже знал, что наперекор ей пойти не сможет.

Мама никогда не шлепала его. Он не мог даже припомнить, чтобы она прикрикнула на него. Она никогда не воспитывала его в страхе. Ее белокурые волосы, голубые глаза и мягкий характер – все это приковывало его и сестру Бетт к матери прочными цепями любви. Она только глянет своими прекрасными голубыми глазами и скажет, что делать, – и дети просто не в силах были ослушаться и огорчить ее.

Даже когда Россу исполнилось двадцать три и он, помотавшись по белу свету, снова вернулся домой, она обычно спрашивала: «С кем это у тебя вечером свидание? Куда ты намыливаешься? Когда вернешься?» А придя со свидания, он никогда не забывал поцеловать маму и пожелать спокойной ночи. Но к настоящему времени недоразумения между ними случались крайне редко, а ее взгляды настолько глубоко укоренились в нем, что стали его собственными. Теперь она управляла семьей, подобно конституционному монарху, удерживая в руках внешние регалии власти и соглашаясь, что реальная власть находится в руках законодателей.

Перо воспринял от матери не только ее взгляды и принципы. Он унаследовал и ее железную волю. Он тоже командовал людьми одним взглядом. И женился-то на девушке, напоминавшей его мать, – блондинке с голубыми глазами. Как и Лулу Мэй, Марго тоже обладала мягким характером.

Любая мать не бессмертна, а Лулу Мэй пошел уже восемьдесят третий, но для Перо ее смерть явилась бы тяжким ударом. Мать все еще занимала в его жизни немалое место. Хотя она больше не командовала им, но продолжала поддерживать его и придавать ему силы. Она подтолкнула его начать дело с ЭДС, а в первые годы становления корпорации была ее бухгалтером и директором-основателем. Перо мог обсуждать с ней любые проблемы. Он советовался с матерью в декабре 1969 года, в разгар проводимой им кампании по обнародованию обращения американских военнопленных в Северном Вьетнаме. Он тогда намеревался отправиться в Ханой, не его коллеги из ЭДС побоялись, как бы из-за реальной угрозы его жизни не упали акции корпорации. Перо столкнулся тогда с дилеммой морального порядка: обладает ли он правом заставлять владельцев акций рисковать, даже ради благого дела? Он спросил об этом мать, и она, не колеблясь, ответила: «Пусть они продают свои акции». Военнопленные во Вьетнаме умирали, и этот факт был гораздо важнее, нежели стоимость акций ЭДС на бирже.

К такому же заключению Перо пришел и сам. Конечно же, он не нуждался в ее советах, как ему поступать. Даже без нее он оставался бы тем же самым человеком и делал бы то же самое, что и делал. Но ему будет недоставать матери, и этим сказано все Он очень тяжело переносил разлуку с ней.

Перо, однако, не принадлежал к людям, которые предаются горестным размышлениям. Да, сегодня он сделать для нее ничего не может. Два года назад, когда ее поразил инсульт, он воскресным днем исколесил весь Даллас, но разыскал лучшего и городе нейрохирурга и привез его в больницу. Он реагировал на критические ситуации действием, а не размышлениями. И вот теперь, когда уже ничего нельзя поделать, он сумел отрешиться от проблемы, забыть о печальных известиях и приняться за решение следующих задач. Он не намерен портить членам семьи праздничное настроение, расхаживая со скорбным выражением лица Нужно включиться в семейные игры и забавы и радоваться вместе с женой и детьми.

Вдруг, прервав его мысли, зазвонил телефон. Росс пошел в кухню и поднял трубку.

– Росс Перо слушает.

– Росс, это Билл Гэйден.

– Привет, Билл.

Гэйден, один из ветеранов ЭДС, работал в корпорации с 1967 года. В буквальном смысле слова он был прирожденным коммерсантом. Общительный человек, находящийся со всеми на дружеской ноге, он был шутником, любил выпить и перекинуться в покер. Но при всем том Билл оставался мудрым финансистом, как никто умел делать выгодные приобретения, покупать акции других компаний и заключать сделки. Поэтому Перо и назначил его президентом, ведающим зарубежными операциями. Гэйден был неистощим по части юмора – в самых серьезных ситуациях он находил что-то смешное, но сейчас по его голосу чувствовалось, что ему не до шуток.

– Росс, у нас проблема.

«У нас проблема» – это принятый в ЭДС пароль, означавший, что случилось нечто совсем уж плохое. Гэйден продолжал:

– Дело касается Пола и Билла.

Перо вмиг сообразил, о чем идет речь. Методы, посредством которых двух его главных распорядителей в Иране задерживали и не выпускали из страны, приобретали уж очень угрожающие признаки, и мысль об их судьбе ни на минуту не выходила из его головы, даже когда его мать находилась при смерти.

– Но ведь считалось, что их сегодня выпустят из страны.

– Их посадили под стражу.

Внутри у Перо стало закипать и все больше шириться раздражение.

– Послушай, Билл. Меня заверили, что им разрешат уехать из Ирана сразу же после допроса. Я хочу знать, как же все это произошло.

– Их просто-напросто швырнули в тюрьму.

– А в чем обвиняют?

– А обвинений никаких не предъявили.

– По какому же праву их посадили под стражу?

– Им ничего не сказали.

– Что же ты делаешь, чтобы вызволить их?

– Росс, иранцы установили залог в девяносто миллионов туманов. Это двенадцать миллионов семьсот пятьдесят тысяч долларов.

– Двенадцать миллионов?

– Да, да.

– Как же, черт побери, все это случилось?

– Росс, я полчаса висел на телефоне и пытался выяснить все это у Ллойда Бриггса, но факт есть факт – и Ллойд ничего не понимает.

Перо замолк и задумался. Он всегда ждал от сотрудников ЭДС ответов, а не вопросов. Гэйден, прежде чем позвонить, должен был тщательно все изучить. Перо не рассчитывал узнавать у него в данный момент больше, чем тот знал. Гэйден просто не располагал информацией.

– Вызови Тома Льюса в офис, – сказал Перо. – Позвони в госдепартамент, в Вашингтон. Это перво-наперво. Я не желаю, чтобы они даже минуту торчали в этой проклятой тюрьме.

Марго навострила уши, когда услышала, что Росс произнес «проклятой»: от него было в диковинку слышать ругательства, особенно в присутствии детей. Он вышел из кухни с окаменевшим лицом. Его глаза холодно застыли и побелели, как Ледовитый океан. Она знала, что означал такой взгляд. Это был не просто признак крайнего раздражения – Росс не относился к тем людям, которые понапрасну растрачивают энергию, прилюдно выплескивая гнев и злость. Такой взгляд воплощал непреклонную решимость и означал, что он перевернет небо и землю, но своего добьется. Марго впервые познала его решимость и силу воли, когда познакомилась с ним в военно-морской академии в Аннаполисе, неужели с тех пор минуло целых четверть века? Именно эта черта характера отличала его от остальных людей, выделяла его из массы обыкновенных мужчин. Ну конечно же, у него были и другие достоинства: он обладал приятной наружностью, не лишен был чувства юмора, умел увлекать и собой людей – но только сила воли придавала его натуре необычайностью. Когда в глазах Перо появлялось такое выражение, ничто не могло остановить его, как нельзя задержать поезд, летящий без тормозов под уклон.

– Иранцы упекли Пола и Билла в тюрягу, – мрачно сказал он.

У Марго сразу же мелькнула мысль об их женах. Она уже несколько лет знала обеих. Рути Чиаппароне – невысокая, улыбчивая молоденькая женщина с копной белокурых волос. У нее был беззащитный, ребяческий вид, мужчины, глядя на нее, испытывали желание взять ее под свое крыло. Для нее эта весть окажется очень тяжелой.

Эмили Гэйлорд была менее спокойной, по крайней мере, с виду. Стройная, светловолосая женщина, всегда оживленная и пробивная – она, чего доброго, еще вызовется сама полететь в Тегеран и вызволить Билла из тюрьмы. Различия между двумя женщинами проявлялись также и в их одежде. Рути предпочитала скромные платья, с мягкими очертаниями; Эмили же щеголяла в цветастых платьях, сшитых у первоклассных портных. Эмили будет тяжело переживать известие, но виду не подаст.

– Я еду в Даллас, – сказал Росс.

– На улице метет, – заметила Марго, глядя на хлопья снега за окном. Она понимала, что напрасно тратит слова: теперь уже ни снег, ни лед не остановят ее мужа. Кроме того, она заранее знала, что Росс не сможет долго усидеть в офисе в Далласе, пока двое его служащих находятся под стражей в Иране. Он помчится не в Даллас, промелькнула у нее мысль, а прямо в Иран.

– Я возьму вездеход, – проронил он. – Может, удастся улететь самолетом из Денвера.

Марго подавила в себе страх и приветливо улыбнулась.

– Поезжай осторожнее, помни о дороге, пожалуйста, – промолвила она.

Перо уселся, сгорбившись, за руль вездехода марки «Дженерал моторс-сабарбан» и аккуратно повел машину. Дорога была скользкая, снег залеплял ветровое стекло, оставляя узкую дорожку после снегоочистителей. Он внимательно всматривался вперед, в дорогу. Денвер находился в 180 километрах от Вейла. Времени для размышлений в пути было вдосталь.

Он все еще кипел от негодования и злости. Но вовсе не потому, что Пол и Билл попали в тюрьму. Их засадили, потому что они поехали в Иран, а туда их послал он сам.

Иранская эпопея не давала ему покоя уже несколько месяцев. Однажды, всю ночь не сомкнув глаз, он заявился в офис и предложил: «Давайте их вывозить. Если мы ошибемся, то убытки составят всего-навсего стоимость трех-четырех сотен авиабилетов. Начинаем эвакуацию сегодня же!»

Но его указание не было выполнено, что вообще случалось чрезвычайно редко. И в Далласе, и в Тегеране эвакуацию безбожно затянули. Не потому, что боялись получить от него нагоняй. А из-за того, что он не набрался до конца решимости. Если бы он остался тверд в своем решении, эвакуация началась бы тотчас же, но он колебался, а на следующий день иранцы затребовали паспорта Пола и Билла.

Перо был обязан Полу и Биллу многим. Особенно он чувствовал признательность к людям, которые рисковали своей карьерой, поступив на работу в ЭДС, когда она находилась еще в стадии становления и боролась за место под солнцем. Неоднократно он встречал нужных людей, беседовал лично с ними, заинтересовывал их, предлагал хорошую работу, но, как только окольными путями узнавал, что они считают ЭДС несолидной, новой и довольно рискованной компанией, прекращал с ними дальнейшие переговоры.

А вот Пол и Билл не только воспользовались предоставленным им шансом, но и активно участвовали в работе корпорации, чтобы их риск превратился в гарантированный доход. Билл разработал базовую компьютерную систему для руководства программами медицинской помощи и страхования, которую теперь применяют во многих штатах США и которая стала основным делом ЭДС. Он работал над этой системой долгие часы, неделями не бывал дома, а ведь в эти годы он мотался с семьей с места на место по всей стране.

Не менее преданным сотрудником оказался и Пол: когда у компании оказалось очень мало сотрудников и не хватало денег, Пол работал за троих инженеров – специалистов по системам. Перо припомнил, как компания заключала свой первый контракт в Нью-Йорке с фирмой «Пепсико». Пол тогда пришел из Манхэттена через Бруклинский мост пешком по снегу, тайком проскользнул через пикетчиков – фабрика фирмы «Пепсико» в ту пору бастовала – и приступил к работе.

Нет, Перо был слишком обязан Полу и Биллу и должен во что бы то ни стало вытащить их из беды.

Он должен привести в действие правительство Соединенных Штатов, чтобы оно оказало на иранцев свое мощное влияние.

Однажды Америке уже понадобилась помощь от Перо, и он отдал ей три года своей жизни – и кучу денег, – когда занимался проблемой военнопленных. Теперь же настало время просить у Америки помощи для себя.

Перо припомнил 1969 год, когда в разгаре была вьетнамская война. Кое-кто из его приятелей по военно-морской академии был убит там или попал в плен: к примеру, Билла Лефтвича, удивительно отзывчивого, сильного и доброго служаку, убили в бою, а ему шел только сороковой год, а Билл Лоуренс попал в плен к северовьетнамцам. Перо было тяжко и горько смотреть, как его страна, величайшая в мире, терпит поражение в войне из-за отсутствия воли к победе. А еще тяжелее было видеть, как миллионы американцев выступают, без всяких на то оснований, против войны, заявляя, что это несправедливая война и ее нельзя выиграть. Потом как-то, в 1969 году, он повстречал Билли Синглтона, мальчика, который ничего не знал о судьбе своего отца. Отец пропал без вести во Вьетнаме и даже никогда не видел своего сына. Невозможно было дознаться, попал отец в плен или же его убили. Неизвестность хуже всего – она просто разрывала сердце.

Сентиментальность для Перо всегда была не печальным переживанием, а трубным гласом, призывающим к действию.

Ему стало известно, что таких, как отец Билли, нас лось немало. Многие жены и дети, может, сотни, ничего не знали, убиты или же попали в плен их мужья и отцы. Вьетнамцы заявляли, что они не связаны положениями Женевской конвенции об обращении с военнопленными, так как Соединенные Штаты не объявляли им войну, и отказывались сообщать имена находившихся у них военнопленных.

Но хуже всего было то, что из-за жестокости и дурного, обращения многие пленные умирали. Президент Никсон задумал «вьетнамизировать» войну и вывести из страны американские войска в течение трех лет, но к тому времени, по разведанным ЦРУ, половина пленных американцев перемерла бы. Даже если отец Билли Синглтона и не умер в плену в ту пору, домой живым он не вернулся бы.

Перо жаждал действий.

У ЭДС были налажены неплохие связи с аппаратом Белого дома при Никсоне. Перо отправился в Вашингтон и переговори с главным консультантом по внешнеполитическим проблемам Совета национальной безопасности Генри Киссинджером. Тот разработал план.

Вьетнамцы утверждали, по крайней мере, в пропагандистских целях, что они воюют не против американского народа, а только против правительства США. Более того, они выставляли себя перед всем миром эдаким маленьким пареньком, сражающимся с великаном, своего рода Давидом в конфликте с Голиафом. Судя по всему, они хотели сохранить свое лицо мировой общественностью. По мысли Киссинджера, международная кампания с разоблачением страданий военнопленных и показом переживаний их родных и близких может заставить вьетнамцев улучшить обращение с пленниками и объявить их имена.

Такая кампания должна была финансироваться в частном порядке и выглядеть как не имеющая никакого отношения к правительству США, хотя в действительности ею руководили бы непосредственно чиновники из Белого дома и государственного департамента.

Перо принял предложение Киссинджера (Он по своей натуре мог сопротивляться чему угодно, но от вызова уклониться не мог. Его учительница в старших классах школы, некая миссис Дак, раскусила эту его черточку в характере. «Должно быть стыдно, – как-то сказала она, – что ты не столь находчив и сообразителен, как твои классные приятели». Подросток Перо настаивал, что нет, он столь же сообразителен и находчив, как и друзья. «Ну ладно, а почему же тогда у них отметки лучше, чем у тебя?» А просто потому, что им интересно учиться в школе, а ему нет, ответил тогда Перо. «Это любой может встать здесь и заявить, что он умеет делать то-то и то-то, – продолжала учительница – А вот взгляни-ка в журнал – по нему сразу видно, что твои приятели могут это делать, а ты не можешь». Ее слова задели Перо за живое, и он сказал, что в ближайшие полтора месяца будет получать высшие отметки. И он учился потом только на «отлично», и не в течение полутора месяцев, а до конца учебы. Проницательная миссис Дак поняла, что самый действенный побудительный мотив для Перо – это подзадорить его.)

Приняв предложение Киссинджера, Перо пошел в «Уолтер Томпсон», самое крупное в мире рекламное агентство, и объяснил его сотрудникам, чего от них хотел бы. Они предложили прийти с готовым планом проведения кампании через месяц-два, а первые результаты появятся не ранее чем через год. Перо осадил их: он намеревался начать работать сегодня же и чтобы результаты сказались уже завтра. Он уехал домой в Даллас и сколотил там небольшую инициативную группу из сотрудников своей корпорации. Эта группа начала обзванивать редакторов газет и публиковать в них простые бесхитростные объявления, которые сами же и писали.

И повалили письма целыми грузовиками.

Для тех американцев, которые стояли за войну, жестокое обращение с пленными свидетельствовало, что вьетнамцы были и впрямь плохими парнями. Для тех же, кто выступал против войны, призыв военнопленных о помощи стал еще одним доводом к тому, чтобы убираться из Вьетнама. Только самые твердолобые противники войны выступили против ведения кампании. В 1970 году ФБР предупредило Перо, что вьетконговцы натравили на него террористов из организации «Черные пантеры» и те собираются убить его. (В сумасшедшем вихре конца 60-х годов такое было ничуть не в диковинку.) Перо нанял на всякий случай телохранителей. И вправду, спустя несколько недель целый взвод крепких парней перелез через забор, огораживающий участок Перо в Далласе размером около семи гектаров. И лишь благодаря свирепым псам их удалось разогнать. Несмотря на это происшествие, семья Перо, в том числе и его неугомонная мать, никогда не услышала от него, что он сворачивает кампанию ради их безопасности.

Самое большое рекламное мероприятие Перо провел в декабре 1969 года, когда зафрахтовал два самолета и попытался прилететь в Ханой с рождественскими продуктовыми посылками для военнопленных. Самолетам, само собой разумеется, не дали разрешения на посадку: однако, хотя информационная кампания в тот период уже выдохлась, он сумел придать проблеме значительный международный резонанс. Перо потратил два миллиона долларов, но, по его расчетам, расходы на рекламу корпорации ЭДС составили бы все шесть миллионов. Опрос же института Гэллана, проведенный вскоре после этого по его заказу, выявил, что отношение американцев к северовьетнамцам оказалось в подавляющем большинстве негативным.

В 1970 году Перо применял уже не столь эффектные меры. Он побуждал небольшие общины по всей стране проводить местные кампании в защиту военнопленных. Общины создали фонды и направили своих представителей в Париж, чтобы всячески теребить там членов северо-вьетнамской делегации на переговорах. Они организовали серию телемарафонов и достроили макеты лагерей, в которых содержались военнопленные. В Ханой было направлено такое количество писем с протестами, что северо-вьетнамская почтовая служба захлебнулась в их потоке. Перо разъезжал по всей стране, выступая с речами всюду, куда его приглашали. Он встречался с северо-вьетнамскими дипломатами в Лаосе и привозил с собой списки их военнопленных, находящихся в Южном Вьетнаме, а также письма от них и фильм, демонстрирующий, в каких условиях они там содержатся. Он прихватил с собой и представителя института Гэллана, чтобы вместе передать северовьетнамцам результаты опроса.

Его меры или часть из них все же срабатывали. Обращение с американскими военнопленными улучшилось, письма и посылки стали до них доходить, а северо-вьетнамские власти начали публиковать списки пленных. А самое главное – военнопленные узнали о ведущейся кампании от новых угодивших в плен американских солдат, и эти известия значительно поднимали их моральный дух.

И вот спустя восемь лет, осторожно ведя машину в Денвер но заснеженному шоссе, Перо припоминал и другие последствия прошедшей кампании: последствия, которые в ту пору казались немного неприятными, а сейчас могли бы стать важными и ценными. Кампания в защиту военнопленных неизбежно означала и рекламу самого Росса Перо. Он приобрел общенациональную известность. О нем должны помнить в коридорах власти, особенно в Пентагоне. В правительственный центр по руководству кампанией входили адмирал Том Мурер, в ту пору председатель Объединенного комитета начальников штабов; Александр Хейг, тогда помощник Киссинджера, а теперь главнокомандующий войсками НАТО, Уильям Салливан, в то время заместитель помощника государственного секретаря, а сейчас американский посол в Иране; и, наконец, сам Киссинджер.

Эти люди помогут ему установить нужные связи в администрации, выяснят, что же произошло, и окажут немедленную помощь. Он позвонит также Ричарду Хелмсу, который был в прошлом и директором ЦРУ, и послом США в Тегеране. Переговорит он и с Кермитом Рузвельтом, сыном бывшего президента Теодора Рузвельта Он участвовал в успешном перевороте, подготовленном ЦРУ, в результате которого шах возвратил себе власть в 1953 году...

«А что, если эти связи не сработают?» – подумал он.

Перо привык обдумывать свои действия больше чем на шаг вперед. «Что будет, если администрация Картера не сможет или не захочет помогать? Тогда я буду сам вызволять их из тюрьмы. Как следует поступать в подобной ситуации? Нам никогда не приходилось сталкиваться с чем-либо похожим. С чего начать? Кто бы еще мог помочь нам?»

Он подумал о ведущих служащих ЭДС – Мерве Стаффере и Т. Дж. Маркесе и о своей секретарше Салли Уолтер. Они были практическими исполнителями кампании помощи военнопленным и с удовольствием занимались организацией встреч с разными лицами, находившимися нередко на другой стороне земного шара, используя для этого телефон...

«Но посылать их штурмовать тюрьму? Из кого комплектовать группу?»

Начиная с 1968 года, ЭДС при найме на работу предпочитала брать в первую очередь ветеранов вьетнамской войны – такая практика качалась из патриотических побуждений, а затем продолжалась, когда Перо убедился, что из ветеранов получаются первоклассные бизнесмены.

Однако теперь ставка делалась не на бывших вышколенных, хорошо обученных солдат, а на компьютерных программистов, которые знали устройство электронного телефона получше, чем винтовку. «А кто будет планировать и возглавлять рейд по вызволению арестованных?»

У Перо в крови заложена способность подыскивать самых подходящих работников на то или иное конкретное место. Хотя в истории американского капитализма Перо и являлся одним из самых преуспевающих дельцов, которые достигли вершин благодаря своим способностям, он вовсе не стал величайшим в мире спецом по компьютерам и не был даже величайшим организатором в области бизнеса. Но одно дело он все же знал в совершенстве: подыскать для конкретной работы нужного человека, дать ему все необходимые средства, заинтересовать его, а потом предоставить ему полную свободу действий в работе.

И вот теперь, по дороге в Денвер, он задал себе вопрос кто в мире самый крупный спасатель и специалист по вызволению пленников?

И сразу же подумал о Билле Саймонсе.

Легендарный в американской армии полковник Артур Д. Саймонс, по прозвищу Бык, приобрел широкую известность в ноябре 1970 года, когда во главе отряда десантников совершил рейд на лагерь заключенных в Сантей, расположенный в сорока километрах от Ханоя, с целью освобождения американских военнопленных. Это была дерзкая и хорошо продуманная операция, но разведка, на данных которой планировался рейд, дала неточные сведения: военнопленных в лагере не оказалось, их перевели ранее в другое место. Операция повсюду считалась провалившейся, что, по мнению Перо, было чудовищно несправедливо. Его однажды пригласили на встречу с десантниками, участвовавшими в рейде на Сантей, чтобы рассказать, что есть на свете, по крайней мере, один американец, который восхищается их храбростью, и чтобы поднять их моральный дух. Он тогда провел весь день в Форт-Брэгге в Северной Каролине, где дислоцировались десантники, и встречался с полковником Саймонсом.

Всматриваясь в ветровое стекло, Перо отчетливо представлял себе Саймонса в хлопьях летящего снега: крупный широкоплечий мужчина, немногим более 180 сантиметров ростом. Его седые волосы коротко подстрижены под ежик, как принято у поенных, но косматые брови еще сохранили свой цвет. По щекам до уголков рта пролегли глубокие складки, что придает лицу Саймонса неизменно энергичное властное выражение. Голова крупная, уши большие, челюсть тяжелая, квадратная, а руки очень мощные – таких рук Перо ни у кого прежде не видел. Полковник казался высеченным из гранитного монолита. Пробыв с ним весь день, Перо подумал: «В мире фальши он – подлинная вещь».

В тот раз и в последующие годы Перо многое узнал о Саймонсе. Самое большое впечатление на него произвело отношение самих десантников к своему командиру. Саймонс напоминал ему легендарного тренера команды «Грин бэй пэкерс» Винса Ломбарда: он вызывал у своих игроков самые разные эмоции – от боязни, уважения и восхищения до любви. Саймонс был импозантной фигурой и решительным командиром, виртуозно ругался и обычно говорил солдатам: «Делайте, что я говорю, а не то поотрываю ваши чертовы башки». Само собой разумеется, эти и подобные крепкие выражения не остужали сердца и не умаляли привязанности к своему командиру закаленных в боях десантников. За его крутой внешностью скрывалась сильная натура.

Тем солдатам, которым выпала удача служить под началом Саймонса, больше всего нравилось усесться в кружок и рассказывать про него всякие байки. Хотя у Саймонса комплекция и была как у быка, но прозвище пристало к нему отнюдь не из-за этого, а, по легенде, происходит от игры десантников «бычий загон». Выкапывалась яма глубиной метр восемьдесят, кто-нибудь из десантников спрыгивал в нее. Цель игры заключалась в том, чтобы вытащить запрыгнувшего из ямы большим числом играющих, а тот при этом отбивался. Саймонс игру глупой, но однажды и сам не удержался. Чтобы вытащить его из ямы, понадобились силы пятнадцати человек, а некоторые из них потом оказались в госпитале со сломанными пальцами, разбитыми носами и сильными укусами. После этой игры его и прозвали Быком.

Впоследствии Перо узнал, что почти все в этой легенде оказалось преувеличено. Саймонс играл в «бычий загон» не один раз, как правило, его вытаскивали из ямы вчетвером, и он никогда никому не ломал кости. Саймонс попросту принадлежал тем людям, о которых при жизни слагают легенды. Он вызывал преданность солдат без всякой показной бравады, а своим искусством боевого командира. Операции он планировал очень тщательно и терпеливо и вместе с тем предусмотрительно – одним из его принципов всегда оставалась осторожность: «На этот риск мы пойти не можем». Особенно он гордился, когда приводил с боевого задания весь отряд без потерь.

Во время вьетнамской войны Саймонс руководил операцией «Белая звезда». Он пробрался в Лаос, вместе со 107 солдат сколотил там двенадцать батальонов из людей племени мао, направил их воевать против северовьетнамцев. Один из батальонов перешел на сторону врага, прихватив с собой в качестве пленных нескольких американцев из отряда "зеленых беретов Саймонса. Тогда он приземлился на вертолете прямо в расположение мятежного батальона. Увидев его, лаосский полковник сделал шаг вперед, встал по стойке «смирно» и отдал честь. Саймонс приказал немедленно освободить американцев – противном случае будут вызваны самолеты, которые уничтожат весь батальон. Полковник освободил пленных, Саймонс забрал их с собой на вертолете, а потом все же направил на лагерь самолеты. Через три года Саймонс вернулся из Лаоса и привел всех 107 своих «зеленых беретов». Перо никогда не проверял эту легенду – она ему нравилась в своем непорушенном виде.

В другой раз Перо встретился с Саймонсом уже после войны. Как-то он арендовал целую гостиницу в Сан-Франциско для отдыха вернувшихся из плена ветеранов и устроил там на уик-энд их встречу с участниками рейда на Сантей. Мероприятие обошлось ему в четверть миллиона долларов. Это была великолепная встреча. Пришли Нэнси Рейган, Клинт Иствуд и Джон Уэйн. Перо будет вечно помнить, как встретились Джон Уэйн и Саймонс, как Уэйн со слезами на глазах пожимал руку Быку и говорил:

– Вот вы-то как раз тот самый человек, которого я играл в кино.

Перед построением для проведения челночной манифестации Перо попросил Саймонса предупредить своих десантников, чтобы они не обращали внимания на протестующих демонстрантов. «У Сан-Франциско есть кое-что заслуживающее больше внимания, нежели антивоенные демонстрации, – сказал он. – Вам не оторвать своих ребят от его соблазнов. Если кто-то из них рассердится, он может запросто свернуть шею самому черту, а потом будет сожалеть об этом».

Саймонс как-то по-особому взглянул на Перо. Тот впервые ощутил, что такое знаменитый взгляд Саймонса. Он заставлял чувствовать себя самым круглым идиотом всех времен и народов. Взгляд вынуждал сожалеть о сказанном. Лучше бы земля разверзлась.

«А я уже переговорил с ними, – ответил Саймонс – Проблем никаких не будет».

В тот уик-энд и впоследствии Перо узнал Саймонса еще лучше и подметил в нем и другие черты характера. Когда Саймонсу было нужно кого-то прельстить, он становился очаровательным. Жена Перо, Марго, была от него в восторге, а дети находили его просто великолепным. Со своими солдатами он говорил на солдатском жаргоне, сдобренном солеными словечками, но он же был на удивление точен и понятен, когда выступал на банкете или на пресс-конференции. Обучаясь в колледже, он увлекался журналистикой. Некоторые его пристрастия не отличались изысканностью – он любил читать вестерны и читал их целыми пачками, предпочитал «супермаркетную музыку», по выражению его сына, но он читал также и серьезную литературу и проявлял живой интерес к всевозможным предметам и наукам. Поэтому мог вести беседы на тему, скажем, античного искусства или истории столь же непринужденно, как и по вопросам битв и вооружения.

Перо и Саймонс, эти две волевые властные личности, неплохо ладили, предоставляя друг другу широкую свободу действий. Но близкими приятелями они не стали. Перо никогда не называл Саймонса фамильярно, по первому имени – Арт (хотя Марго так называла). Как и большинство других, Перо никогда не догадывался, о чем Саймонс думает, пока тот сам не скажет. Перо вспомнил свою первую встречу с Саймонсом в Форт-Брэгге. Перед публичным выступлением он спросил супругу Саймонса Люсилль: «На кого же, право, похож полковник Саймонс?» И она тут же ответила: «О, да он же вылитый большой медвежонок». Перо ввернул ее реплику в свое выступление. Участники рейда в Сантей попадали от смеха, а Саймонс же, как всегда, даже бровью не повел и даже не улыбнулся.

Перо не знал, станет ли его непостижимый знакомый рисковать и выручать двух ответственных сотрудников ЭДС из персидской тюрьмы. Остался ли Саймонс признателен за прием, устроенный тогда в Сан-Франциско? По всей видимости, остался. А после той встречи в Сан-Франциско Перо еще финансировал рейд команды Саймонса в Лаос для розысков американских солдат, пропавших без вести, – тех, кто не числился в списках военнопленных. Возвратившись из Лаоса, Саймонс заметил, выступая перед руководством ЭДС: «Перо трудно отказать в чем-то».

Подъезжая к денверскому аэропорту, Перо подумал: «А что, шесть лет спустя Саймонс все еще считает меня человеком, которому трудно отказать в просьбе?»

Но такая вероятность слишком далека от действительности, Перо настроился предпринять все возможные усилия.

Он вошел в здание аэропорта, купил билет на ближайший рейс до Далласа и направился к телефонам. Набрав номер своего офиса, Перо попросил подозвать Ти Джея Маркеса, одного из высших руководителей ЭДС которого все звали Ти Джеем, а не Томом, потому что в корпорации было полным-полно Томов.

– Поезжай и оформи мне загранпаспорт, – сказал он Ти Джею, – и сделай визу в Иран.

– Росс, думаю, что хуже этого ничего не придумаешь, – ответил Ти Джей.

Если Ти Джея не остановить, он будет перечить до полуночи.

– Мне некогда спорить с тобой, – кратко заметил Перо. – Мне сказали, будто Пола и Билла задерживают там, и я намерен вытащить их оттуда.

Он повесил трубку и направился к выходу на вылет. Как бы там ни было, Рождество пошло насмарку.

Маркеса немного задели за живое слова Перо. Он был не только его старинным приятелем, но и вице-президентом ЭДС и не привык, чтобы с ним разговаривали как с мальчиком на побегушках. Перо никак не мог отделаться от постоянного недостатка в своем характере: включаясь в какое-нибудь дело на всю катушку, он не считался с чужим самолюбием и его никогда не мучил вопрос, не обидел ли он кого-нибудь. Да, он был незаурядной личностью, но не святым.

* * *

Рождественские праздники у Рути Чиаппароне тоже прошли кое-как.

Она их проводила в старом родительском двухэтажном доме, построенном еще восемьдесят пять лет назад на юго-востоке Чикаго. В суматохе эвакуации из Ирана она забыла прихватить большинство рождественских подарков, купленных для дочерей – одиннадцатилетней Карен и пятилетней Энн Мэри. Но вскоре по прибытии в Чикаго она сходила за покупками с братом Биллом и прикупила кое-что. Ее семья постаралась, чтобы встретить Рождество весело и беззаботно. К родителям пришли ее сестра и трое братьев и натащили для Карен и Энн Мэри множество разных игрушек. Но все спрашивали про Пола.

Рути так нужен был Пол. Покладистая слабохарактерная женщина, моложе своего мужа на пять лет – ей исполнилось тридцать четыре, – она очень любила его отчасти потому, что могла спокойно спрятаться за его широкой спиной и чувствовать себя в безопасности. Она всегда нуждалась в защите. Еще ребенком, даже когда ее мама была не занята на работе, – она прирабатывала к зарплате мужа, водителя грузовика, – за Рути, кроме того, всегда приглядывали два старших брата и старшая сестра.

Когда Рути впервые повстречала Пола, поначалу он не обратил на нее никакого внимания.

Она работала секретаршей у одного полковника, а Пол обрабатывал данные по заказу армии в том же здании. Рути обычно спускалась в кафетерий заказать чашку кофе для своего полковника, ее друзья были знакомы с молодыми офицерами, и она подсаживалась к ним поболтать, а Пол даже не замечал ее. Она тоже сперва обращала на него ноль внимания, а затем как-то вдруг он назначил ей свидание. Их встречи продолжались целых полтора года, а потом они поженились.

Рути никак не хотелось ехать в Иран. В отличие от большинства жен сотрудников ЭДС, которых увлекала перспектива пожить в новой стране, Рути была очень обеспокоена переездом. Она никогда не покидала пределов Соединенных Штатов, самое далекое, куда она выезжала, были Гавайи, а Средний Восток казался ей роковым и страшным местом. Пол привозил ее в Иран на недельку в июне 1977 года, втайне надеясь, что эта страна понравится ей, но она не изменила своего мнения. В конце концов она согласилась поехать туда на длительный срок, но лишь потому, что мужу требовалось работать именно в Иране.

Она перестала искать здесь что-то утешительное для себя и достойное уважения. Иранцы доброжелательно относились к ней, колония американцев жила тесно и дружно, а Рути, благодаря своему тихому и ровному характеру, смогла спокойно относиться к ломке привычной жизни, проходившей в этой примитивной стране почти ежедневно. К тому, например, что отсутствовали супермаркеты, а при ремонте стиральной машины возникали всяческие трудности, да и сам ремонт тянулся не менее полутора месяцев.

Отъезд из Ирана показался ей очень странным. Аэропорт был переполнен, просто невероятное количество людей забили его до отказа. Она увидела многих знакомых американцев, но большинство были все же убегающие иранцы. Она еще подумала: «Не хочу улетать таким образом – зачем они выгоняют нас? Что они вытворяют?» Она летела вместе с Эмили, женой Билла Гэйлорда. Останавливались они в Копенгагене, где пришлось провести холодную ночь в гостинице, в которой не закрывались окна, – дети спали прямо в верхней одежде. По прилете в Штаты ей позвонил Росс Перо и что-то говорил про затруднения с паспортом, но она толком так и не уразумела, что же произошло.

В тягостный день Рождества – так непривычно было справлять этот светлый праздник вместе с детьми, но без папы – Пол выдал звонок из Тегерана.

– У меня для тебя подарок, – сказал он.

– Достал билет на самолет? – с надеждой спросила она.

– Пока нет. Но зато купил тебе ковер.

– О, как мило.

Пол сказал, что провел весь день в обществе Пэта и Мэри Скалли. Чья-то чужая жена приготовила ему рождественский ужин, а он смотрел, как чьи-то чужие дети разворачивают подарки.

Спустя два дня она узнала, что у Пола и Билла на следующий день назначена встреча с человеком, который не выпускает их из Ирана. А после этого им позволят уехать.

Встреча состоится сегодня, 28 декабря. В полдень Рути уже волновалась: почему же до сих пор никто не позвонил ей из Далласа? Время в Тегеране идет впереди чикагского на восемь с половиной часов – встреча наверняка уже закончилась. Пол, должно быть, пакует чемоданы в путь-дорогу домой.

Она позвонила в Даллас и попросила к телефону Джима Найфелера, служащего ЭДС, уехавшего из Ирана еще летом, в июне.

– Что решено на встрече? – спросила она.

– Решение не слишком удовлетворительное, Рути...

– Что вы имеете в виду – не слишком удовлетворительное?

– Их арестовали.

– Арестовали? Бросьте придумывать!

– Рути, Билл Гэйден хочет переговорить с вами.

Рути не клала трубку. Пол арестован? Почему? За что? Кем?

Трубку взял президент корпорации «ЭДС Уорлд» и непосредственный начальник Пола:

– Хэлло, Рути.

– Билл, что все это значит?

– Мы сами не понимаем, – ответил Гэйден. – Встречу организовало наше посольство. Думали, будет обычная, ничего не значащая встреча. Они не выдвинули никаких обвинений... А потом, примерно в полседьмого по их времени, Пол позвонил Ллойду Бриггсу и сказал, что их сажают в тюрьму.

– Пол в тюрьме?

– Рути, постарайтесь не слишком волноваться. Мы наняли кучу адвокатов, и они занимаются этим делом. Мы подключили госдепартамент, а Росс уже на пути из Колорадо. Мы уверены, что через пару деньков сумеем выправить положение. Вопрос всего дня-другого, точно говорю.

– Ну ладно, – сказала Рути, ничего не соображая. Известие ошеломило ее. Это была какая-то нелепость. Как ее муж мог очутиться в тюрьме? Она попрощалась с Гэйденом и положила трубку. Что теперь будет?

* * *

В последний раз Эмили Гэйлорд видела своего супруга Билла, когда запустила в него тарелкой.

Сидя в доме своей сестры Дороти в Вашингтоне и советуясь с ней и ее мужем Тимом, как можно помочь Биллу совершить побег из тюрьмы, она никак не могла забыть эту летящую тарелку.

Ссора произошла у них дома в Тегеране. Однажды вечером в самом начале декабря Билл пришел домой и сказал, что она и дети должны без промедления уезжать в Штаты, прямо на следующий день. У них было четверо детей: Вики, пятнадцати лет, Джеки, двенадцати лет, девятилетняя Дженни и шестилетний Крис. Эмили без раздумий согласилась отправить детей на родину, но сама уезжать наотрез отказалась. Она считала, что, может, самолично и не в силах оказывать ему в чем-то помощь, но по крайней мере ему будет с кем перекинуться словечком.

Вопрос не подлежит обсуждению, ответил тогда Билл. Она улетит завтра же утром. Этим же рейсом летит и Рути Чиаппароне. Все остальные жены и дети сотрудников ЭДС эвакуируются через день-два.

Эмили и слышать не желала про других жен. Она останется со своим мужем.

Они заспорили. Эмили злилась и свирепела. Когда же в конце концов не смогла выразить свои чувства словами, то схватила тарелку и запустила ее в мужа.

Она была уверена, что он никогда не простит ей этого – впервые за восемнадцать лет их супружеской жизни она потеряла самообладание и взорвалась. Она была очень взвинченной, пылкой, заводной, но так, как в этот раз, не бесилась никогда.

Бедный добрый Билл! Вот какой награды удостоился ты под конец...

Впервые она повстречала Билла, когда ей только исполнилось двенадцать лет, а ему четырнадцать, и сразу же возненавидела его. Он влюбился в ее лучшую подругу Куки, поразительно красивую девчонку, и все время только и выспрашивал, с кем Куки встречалась, не рассердится ли Куки, если он уйдет, и позволит ли она сделать то-то и то-то...

Сестра и братья Эмили искренне любили Билла. Она не могла отделаться от него, так как их семьи были членами одного и того же загородного клуба, и ее брат играл с Биллом в гольф. Как раз брат-то и надоумил Билла назначить Эмили свидание, когда он уже давно забыл Куки. И вот после многих лет взаимного безразличия они страстно полюбили друг друга.

Потом Билл поступил в колледж в Блэксберге, штат Вирджиния, в 400 километрах от Вашингтона. В колледже он учился на аэрокосмического инженера, домой приезжал только на каникулы и время от времени на уик-энды. Они не могли выдержать разлуки и находиться вдали друг от друга, поэтому решили пожениться, хоть Эмили и исполнилось всего восемнадцать лет.

Они были под стать друг другу. Оба происходили из одинаковых старинных фамилий – влиятельных вашингтонских католиков, и Билл по своему характеру – чувствительному, спокойному, рассудительному – как нельзя лучше дополнял беспокойную живость Эмили. В течение целых восемнадцати лет они вместе прошли через многое в жизни. У них умер ребенок от воспаления мозга, а Эмили трижды делали серьезные операции.

И вот теперь новая беда – Билл угодил в тюрьму. Эмили пока ничего не говорила своей матери, так как именно в тот день умер ее брат Гус, дядя Эмили, и мать находилась в неутешном горе. Но она рассказала все сестре Дороти и ее мужу Тиму.

Тим Риэрдон был прокурором в Министерстве юстиции США и имел очень влиятельных знакомых. Его отец работал в свое время помощником по административным вопросам у президента Джона Ф. Кеннеди, а сам Тим находился в команде Теда Кеннеди. Он также был лично знаком со спикером палаты представителей конгресса США Томасом (Типом) О'Нилом и сенатором от штата Мэриленд Чарльзом Матисом. Он хорошо знал вопросы оформления и выдачи паспортов. Эмили, как только прилетела из Тегерана в Вашингтон, рассказала ему о случившемся, и он обсудил вопрос с Россом Перо.

«Я мог бы написать письмо президенту Картеру и попросить Теда Кеннеди передать его лично», – предлагал Тим.

Эмили кивнула в знак согласия. Ей было трудно сосредоточиться. Она непрестанно думала, что сейчас делает ее Билл.

* * *

А Пол и Билл в это время стояли посреди камеры номер 9, насквозь пронизанной холодом, и лихорадочно соображали, что будет дальше.

Пол чувствовал себя довольно неуютно: он, белый американец, в строгом деловом костюме, не говорящий на фарси ни слова, стоит посреди толпы иранских заключенных, больше смахивающих на головорезов и убийц. Вдруг ему вспомнилось, как он где-то читал, что в тюрьмах мужчин частенько насилуют, и с ужасом подумал, что ему не отбиться от этакой шайки разбойников.

Пол бросил взгляд на Билла. У того от напряжения побелело лицо.

Один из арестованных обратился к ним на фарси. Пол спросил:

– Кто-нибудь тут говорит по-английски?

Из камеры на противоположной стороне коридора донесся голос:

– Я говорю.

Последовал быстрый разговор на отрывистом фарси, и добровольный переводчик спросил:

– За что вас сюда упекли?

– Мы ничего такого не сделали.

– А в чем вас обвиняют?

– Ни в чем. Мы всего-навсего простые американские бизнесмены, живем здесь с женами и детьми и не знаем, за какие прегрешения угодили за решетку.

Все это перевели. Опять последовал быстрый разговор на фарси, после чего переводчик сказал:

– Тот, кто говорит со мной, староста в вашей камере, потому что он сидит здесь дольше всех.

– Понятно, – ответил Пол.

– Он укажет, где вам спать.

По мере разговора напряженность у Пола спадала. Он осмотрелся. Бетонные стены камеры окрашены в цвет, который первоначально, по-видимому, был оранжевым, а теперь стал каким-то грязно-серым. На бетонном полу валялось подобие подстилки или рогожа. Вдоль стен громоздились шесть трехъярусных коек: первый ярус составляли тощие тюфяки, брошенные прямо на пол. Помещение освещалось единственной тусклой лампочкой, а в стене виднелось пробитое для вентиляции маленькое отверстие, закрытое решеткой, через него проникал с улицы жгучий холодный ночной воздух. Камера была переполнена.

Спустя немного времени в коридор спустился надзиратель, открыл дверь камеры номер 9 и жестом приказал Полу и Биллу выходить.

«Ну вот, – подумал Пол, – теперь-то нас выпустят. Слава Богу, что не пришлось ночевать в этой ужасной каталажке».

Надзиратель привел их в маленькую комнату наверху и показал им на ботинки. Они догадались, что нужно снять обувь. Надзиратель протянул им по паре пластиковых шлепанцев.

Пол с горьким разочарованием понял, что их вовсе не собираются освобождать, – ему все же придется провести ночь в камере. Он с раздражением подумал о сотрудниках посольства: это они устроили встречу с Дэдгаром, отсоветовали взять адвокатов, они же уверяли, что Дэдгар «настроен благоприятно»...

Росс Перо не раз говорил: «Некоторые не могут даже организовать скромные похороны на двух автомашинах». Его слова как нельзя лучше относятся к сотрудникам здешнего посольства США. Да они же некомпетентны. «Конечно, – подумал Пол, – после всех своих ошибок они просто обязаны прийти сюда сегодня же вечером и вызволить нас отсюда».

Пол и Билл надели на ноги пластиковые шлепанцы, и надзиратель отвел их вниз, обратно в камеру.

Все заключенные готовились ко сну, укладываясь на койки и заворачиваясь в тонюсенькие шерстяные одеяльца. Староста камеры жестами указал Полу и Биллу их места для ночлега: Биллу на среднем ярусе трехэтажной койки, а Полу под ним, на тонюсеньком тюфяке, уложенном прямо на голый цементный пол.

Они улеглись. Свет не выключался, но лампочка едва светилась. Вскоре Пол перестал принюхиваться к вони, но никак не мог привыкнуть к холоду. Цементный пол, открытая вентиляция, отсутствие отопления – все это создавало обстановку, как будто спишь прямо на улице. Такая же ужасная жизнь у преступников, – подумалось Полу, – вынужденных терпеть такие жуткие условия. «Как хорошо, что я не преступник. Провести здесь лишь одну ночь – и этого уже предостаточно».

* * *

Из далласского аэропорта «Форт-Уорс» Росс Перо доехал на такси до штаб-квартиры корпорации ЭДС расположенной на Форест-лейн, 7171. У массивных ворот ограды вокруг территории своей корпорации он опустил боковое стекло в кабине, чтобы охранник смог разглядеть его, затем откинулся назад на сиденье и сидел, пока такси катило целых полкилометра по главной дороге через парк. На территории некогда находился загородный клуб, а на месте парка было оборудовано поле для гольфа. Семиэтажное здание штаб-квартиры неясно вырисовывалось впереди, рядом виднелось прочное складское здание, способное выдержать ураганный ветер. В нем размещалось большое количество компьютеров и хранились бобины со многими тысячами километров магнитных лент.

Расплатившись с таксистом, Перо прошел в штаб-квартиру, поднялся на лифте на пятый этаж и направился прямо в угловой кабинет Гэйдена. Гэйден сидел за письменным столом. Он умудрялся всегда выглядеть одетым кое-как, даже в строгом костюме, принятом в ЭДС. Сидел он без пиджака. Галстук распустил, воротник рубашки расстегнул, волосы в беспорядке разлохматились, а в уголке рта прилипла сигарета. Когда Перо вошел, он встал из-за стола.

– Росс, как с мамой?

– Спасибо, настроение у нее неплохое.

– Ну хорошо.

Перо присел:

– Что у нас с Полом и Биллом?

Гэйден поднял трубку телефона:

– Лемми, соедини меня с Ти Джеем.

Через три-пять секунд он произнес:

– У меня Росс... Да, в моем кабинете.

Положив трубку, Гэйден стал рассказывать:

– Ти Джей сейчас подойдет. Да, я звонил в департамент. Заведующего иранским сектором зовут Генри Пречт. Сначала он не хотел даже говорить со мной. В конце концов я сказал его секретарше: «Если он мне не перезвонит в течение двадцати минут, я свяжусь с телевизионными компаниями и через час Росс Перо соберет пресс-конференцию, где скажет, что два американца попали в беду, а правительство не хочет им помочь». Через пять минут он позвонил.

– Ну и что сказал?

Гэйден зевнул:

– Росс, они считают, что, если Пол и Билл попали в тюрьму, стало быть, они что-то натворили.

– А что все же они намерены предпринять?

– Связаться с посольством, выяснить, как и что и всякие там блям, блям, блям...

– Ладно, насыпем этому Пречту перцу под хвост, – сердито сказал Перо. – Теперь за это дело берется Том Льюс.

Льюс, энергичный молодой адвокат, был основателем юридической конторы «Хьюс энд Хилл», которая вела большинство дел корпорации ЭДС. Перо уже много лет держал его в качестве внештатного юрисконсульта своей корпорации главным образом потому, что симпатизировал этому молодому человеку, который, как и он сам, ушел из крупной фирмы, чтобы завести собственное дело, и потому, что тот отчаянно сражался, выколачивая долги. «Хьюс энд Хилл» росла как на дрожжах, подобно ЭДС. Перо еще ни разу не пожалел, что держал Льюса. Гэйден заметил:

– Льюс как раз здесь где-то, в офисе.

– А Том Уолтер?

– Он тоже здесь.

Уолтер, высокого роста, уроженец Алабамы, с замедленной тягучей речью, был начальником финансового отдела ЭДС и, возможно, самым шикарным мужчиной в корпорации, конечно, в смысле своих хитроумных мозгов.

Перо заметил:

– Нужно, чтобы Уолтер поработал над вопросом залога. Я вовсе не хочу вносить его, но внесу, если будет нужно. Уолтер должен обмозговать, как это сделать. Спорю, что они не возьмут чеками «Америкэн Экспресс».

– Будет исполнено, – ответил Гэйден.

Позади послышался возглас:

– Привет, Росс!

Перо оглянулся и увидел Ти Джея Маркеса.

– Привет, Том.

Ти Джей – высокий, стройный сорокалетний мужчина, выглядел настоящим испанцем: смуглое лицо, короткие волнистые черные волосы и широкая улыбка, обнажавшая полный рот белых зубов. Перо нанял его одним из первых, поэтому он был живым свидетельством того, что Перо обладал сверхчутьем в подборе полезного персонала. Ти Джей занимал в ЭДС пост вице-президента и являлся владельцем акций компании на миллионы долларов. «Бог к нам милостив», – любил повторять он. Перо знал, что родители Ти Джея из кожи вон лезли, чтобы дать сыну образование. И их труды достойно вознаградились. По мнению Перо, своими блистательными успехами и процветанием ЭДС обязана именно таким людям, как Ти Джей.

Ти Джей присел и быстро произнес:

– Я звонил Клоду.

Перо одобрительно кивнул: Клод Чаппелер вел юридические дела корпорации, будучи, как говорится, ее «домашним» адвокатом. – Клод на дружеской ноге с Мэтью Ниметцом, советником госсекретаря Вэнса. Думается, Клод попросит Ниметца лично переговорить с Вэнсом. Ниметц позвонит попозже – он хочет помогать нам. Он намерен направить в наше посольство в Тегеране телеграмму от имени Вэнса и потребовать, чтобы они не выпендривались, а еще он напишет Вэнсу памятку насчет Пола и Билла.

– Хорошо.

– Мы также позвонили адмиралу Муреру. Он настроен ускорить все это дело, так как мы проконсультировали его относительно проблемы с паспортами. Он переговорит с Ардеширом Захеди. Захеди, правда, теперь уже не иранский посол в Вашингтоне, но он близкий родственник шаха – его свояк, говорят, он возвращается в Иран управлять страной. Мурер попросит Захеди поручиться за Пола с Биллом. А сейчас мы пишем проект телеграммы, которую Захеди мог бы направить в Министерство юстиции.

– Кто составляет проект?

– Том Льюс.

– Ладно.

Перо подвел итоги:

– Стало быть, мы задействовали госсекретаря, заведующего иранским сектором, посольство, иранского посла. Это все неплохо. А теперь прикинем, что еще можно сделать.

Ти Джей продолжал:

– Том Льюс и Том Уолтер завтра встречаются в Вашингтоне с адмиралом Мурером. Мурер, кроме того, рекомендует нам позвонить Ричарду Хелмсу – он, наверное, станет послом в Иране после ухода из ЦРУ.

– Я позвоню Хелмсу сам, – сказал Перо – А также Элу Хейгу и Генри Киссинджеру. Нужно, чтобы вы полностью занялись вывозом всех наших людей из Ирана.

– Росс, я не совсем уверен, что это нужно, – засомневался Гэйден.

– Только без дискуссий, Билл, – парировал Перо – Это решено. Пусть там остается Ллойд Бриггс и занимается этим делом – он старший, пока Пол и Билл в тюрьме. Все остальные возвращаются домой. – Вы не в силах вернуть их домой, если они не хотят этого, – заметил Гэйден.

– Кто это еще хочет остаться?

– Рич Гэллэгер. Его жена...

– Знаю. Ладно. Пусть остаются Бриггс и Гэллэгер. – Перо встал. – Пойду звонить.

Он поднялся на лифте на седьмой этаж и прошел в приемную к своей секретарше. Салли Уолтер, как всегда, сидела за своим столом. Она работала с ним уже много лет, участвовала в кампании, связанной с военнопленными, и была на памятной встрече в Сан-Франциско. Между прочим, Салли тогда вернулась с той встречи, приведя с собой, как бычка на веревочке, одного из участников рейда в Сантей, и теперь капитан Удо Уолтер – ее муж.

Перо отрывисто бросил ей:

– Соедини меня с Генри Киссинджером, Александром Хейгом и Ричардом Хелмсом.

Он прошел в свой кабинет и сел за письменный стол. Стены кабинета были обшиты деревянными панелями, на полу лежал дорогой ковер, на полках стояли старинные книги – все это придавало кабинету вид викторианской библиотеки в английском загородном доме. Он любил держать при себе сувениры и любимые картины. Для дома Марго купила произведения импрессионистов, но для офиса Перо предпочитал искусство американцев: оригиналы Нормана Рокуэлла и бронзовые поделки на тему освоения Дикого Запада Фредерика Ремингтона. В окне виднелись холмики поля для гольфа.

Перо понятия не имел, где мог находиться Генри Киссинджер в праздничные дни – Салли не сразу удалось найти его. Пока она искала, Перо думал, что и как говорить. Киссинджер не относился к его близким приятелям. Пожалуй, понадобится выказать все свое искусство коммерсанта, чтобы заинтересовать Киссинджера и в коротком телефонном разговоре добиться его благосклонности.

Наконец телефон на столе зазвонил, и Салли сказала: «Генри Киссинджер у телефона».

Перо поднял трубку:

– Росс Перо говорит.

– Сейчас подойдет Генри Киссинджер.

Перо ждал.

Киссинджера некогда называли самым всемогущим человеком на земле. Он лично знал шаха. А помнит ли он Росса Перо? Да, кампания, связанная с военнопленными, обрела большой размах, но дела Киссинджера были еще значительнее: мир на Ближнем Востоке, восстановление дипломатических отношений между США и Китаем, прекращение войны во Вьетнаме.

– Киссинджер у телефона.

В трубке послышался знакомый гортанный голос с забавным смешением акцентов американских гласных и немецких согласных.

– Доктор Киссинджер! Это Росс Перо говорит. Я бизнесмен из Далласа, Техас, и...

– Здравствуйте, Росс Я вас хорошо знаю, – сказал Киссинджер.

Сердце у Перо подпрыгнула Голос Киссинджера звучал тепло, по-дружески и неофициально. Великое дело! Перо начал объяснять, что произошло с Полом и Биллом: как они добровольно отправились к Дэдгару и как госдепартамент отвернулся от них. Он заверил Киссинджера, что они ни в чем не виновны, и отметил, что обвинений в каком-либо преступлении против них не выдвигалось и что у иранцев нет на них ни грамма компромата.

– Это мои люди, я их туда послал и просто обязан вызволить их оттуда, – закончил он.

– Ну хорошо, посмотрю, что смогу сделать, – сказал Киссинджер.

Перо ликовал:

– Я буду чрезвычайно признателен.

– Пришлите мне краткую записку со всеми подробностями.

– Сегодня же высылаем.

– Я перезвоню вам, Росс.

– Спасибо, сэр.

Телефон замолк.

Перо чувствовал себя просто великолепно. Сам Киссинджер помнил его, проявил дружеское участие и намерение помочь. Ему нужна краткая памятка. ЭДС сегодня же вышлет ее...

Вдруг у Перо промелькнула другая мысль. Он понятия не имел, откуда Киссинджер говорил с ним: может, из Лондона, а может, из Монте-Карло или из Мехико...

– Салли.

– Да, сэр.

– Ты знаешь, где находится Киссинджер?

– Да, сэр.

* * *

А Киссинджер в это время находился в Нью-Йорке, в своей двухэтажной квартире в фешенебельном доме на восточном конце 52-й улицы. Из окна квартиры можно было видеть, как течет Ист-ривер.

Киссинджер отчетливо помнил Росса Перо Он считал его неограненным алмазом. Он сильно помог в делах, к которым Киссинджер проявлял явные симпатии, и в первую очередь к этому делу с военнопленными. Во время вьетнамской войны кампания, проводимая Перо, была смелым мероприятием хотя сам ее инициатор и доставлял Киссинджеру немало хлопот, требуя иногда просто невыполнимого. А вот теперь и подчиненные самого Перо угодили в плен.

Киссинджер сразу же поверил, что они невиновны. Иран стоял на пороге гражданской войны: законность и надлежащий порядок мало что значили в таких условиях. Он размышлял, чем сможет помочь, и искренне хотел этого – дело было правое. Хотя он уже отошел от государственных дел, но друзья остались. «Позвоню-ка я Ардеширу Захеди, – решил Киссинджер, – вот только получу из Далласа памятку».

* * *

После разговора с Киссинджером настроение у Перо заметно поднялось. Как это он сказал? «Здравствуйте, Росс Я вас хорошо знаю». Такие слова дороже денег. Хорошо быть знаменитым – иногда это помогает проворачивать важные дела.

Вошел Ти Джей.

– Твой паспорт готов, – сказал он. – Там есть иранская виза. Но, Росс, думается, тебе все же не следует туда лететь. Мы можем разрешить проблему здесь, ведь все нити в твоих руках. Самое последнее дело, если мы потеряем с тобой связь – в Тегеране либо во время полета, а в это время нужно будет принимать важное решение.

Перо отключился было от всего, нацелившись на Тегеран. Все, что он выслушал в последний час, подвело его к мысли, что в Тегеран лететь незачем.

– Может, ты и прав, – ответил он Ти Джею. – Нам предстоит обсудить на переговорах массу всяких предложений, и лишь одно из них должно сработать. Я не еду в Тегеран. Пока не еду.

* * *

Больше всех в Вашингтоне беспокоился в те дни, наверное, Генри Пречт.

Старослужащий госдепартамента, любящий искусство и философские рассуждения и буквально помешанный на юморе, он на протяжении почти всего 1978 года практически сам формировал американскую политику в Иране, пока его начальники – вплоть до президента Картера – все свое внимание и силы сосредоточили на Кэмп-Дэвидском соглашении между Египтом и Израилем.

С начала же ноября, когда обстановка в Иране стала заметно обостряться, Пречту пришлось работать целыми неделями без выходных, с восьми утра и по меньшей мере до девяти вечера. А эти чертовы техасцы, похоже, воображают, что ему больше и заняться нечем, кроме как болтать с ними по телефону.

Пречта волновали не только и не столько разразившийся в Иране кризис и борьба разных сил в связи с этим. Здесь, в Вашингтоне, тоже велась борьба, и довольно нешуточная, – между государственным секретарем Сайрусом Вэнсом, начальником Пречта, и помощником президента по национальной безопасности Збигневом Бжезинским.

Вэнс полагал, как и президент Картер, что американская внешняя политика должна отражать основы американских моральных устоев. Американцы – убежденные сторонники свободы, справедливости и демократии, и они не желают поддерживать тиранов. А шах Ирана – тиран.

Организация «Международная амнистия» назвала нарушение прав человека в Иране самым худшим в мире, а многочисленные сообщения о систематическом применении шахским режимом пыток подтверждались Международной комиссией юристов. Поскольку шаху вернуло власть ЦРУ, а Соединенные Штаты поддерживали его режим, американский президент, много разглагольствовавший о правах человека, должен был все же что-то предпринимать.

В январе 1977 года президент Картер дал понять, что тоталитарные режимы могут лишиться американской помощи. Однако Картер проявлял нерешительность – потом в том же году он побывал с официальным визитом в Иране и публично расточал похвалы в адрес шаха, а Вэнс считал, что он делал это в интересах уважения прав человека.

Збигнев Бжезинский так не считал. Помощник президента по национальной безопасности полагал, что происходит схватка разных политических сил. Шах был союзником Соединенных Штатов, и его следовало поддерживать. Конечно, его нужно надоумить прекратить применять пытки – но не это главное. Его методы правления подвергаются ожесточенным нападкам, поэтому нет времени на их либерализацию.

«А когда же придет такое время?» – вопрошали сторонники Вэнса. Власть шаха всегда была сильна на протяжении почти двадцати пяти лет его пребывания на троне, но никогда он не подавал каких-то признаков стремления ввести более мягкие и терпимые методы управления страной. Бжезинский на это отвечал: «А назовите мне хотя бы одно мягкое правительство в этом регионе мира».

Кое-кто в администрации Картера полагал, что если Америка не станет поддерживать принципы свободы и демократии, то не будет и смысла во внешней политике вообще. Но это была крайняя точка зрения, поэтому ее выразители выдвинули более прагматический аргумент, иранский народ достаточно натерпелся от шаха и намерен свергнуть его, не считаясь, что думает на этот счет Вашингтон.

«Ерунда, – говорил на это Бжезинский. – Читайте историю». Революции побеждали, когда правители шли на уступки, и терпели поражения, когда власти предержащие крушили восставших железным кулаком. Иранская армия, в которой насчитывается четыреста тысяч солдат и офицеров, легко может подавить любой мятеж.

Сторонники Вэнса – и Генри Пречт в их числе – не соглашались с теорией революций Бжезинского, гласившей: тираны, над которыми нависает угроза, идут на уступки восставшим, когда те сильны и нет других путей удержать власть. А что еще важнее – приверженцы Вэнса не верили, что в иранской армии насчитывалось четыреста тысяч человек. Подсчитать точно ее численность не представлялось возможным – солдаты массами дезертировали, и армия сокращалась ежемесячно на восемь процентов. В преддверии всеобщей гражданской войны на сторону революционеров переходили целые воинские части в полном составе.

Обе вашингтонские фракции получали информацию из разных источников. Бжезинский слушал, что говорил Ардешир Захеди, близкий родственник шаха и самый могущественный его сторонник в Иране. Вэнс же прислушивался к информации от посла Салливана Его сообщения не были последовательными, как того хотелось Вашингтону, – возможно, потому, что обстановка в Иране была крайне сложной и запутанной. Но вот, начиная с сентября, в сообщениях стала превалировать главная тенденция, гласящая, что режим шаха обречен.

В этой связи Бжезинский сказал, что Салливан закусил удила и потерял голову, а его сообщениям верить нельзя. Сторонники же Вэнса обвиняли Бжезинского в том, что тот не пропускает неугодные вести, образно говоря, расстреливая доставляющих их курьеров.

В результате Соединенные Штаты ничего не предпринимали. Как-то государственный департамент подготовил для посла Салливана проект шифровки. В ней послу предлагалось настоятельно посоветовать шаху сформировать широкое коалиционное гражданское правительство. Бжезинский взял и зарубил проект. В другой раз Бжезинский в телефонном разговоре заверил шаха в том, что президент Картер поддерживает его. Шах попросил подтвердить слова телеграммой. Тут уже государственный департамент умудрился задержать отправку. Чтобы расстроить планы соперников, обе противоборствующие фракции умышленно допускали утечку информации, она становилась известной газетам, и весь мир видел, что американская внешняя политика в Иране, по сути дела, парализована из-за распрей внутри вашингтонской администрации.

Принимая во внимание все эти хитросплетения, можно только вообразить, как «возрадовался» Пречт, когда на него надавила эта шайка техасцев, возомнивших себя единственными людьми на земле, у которых в Иране возникла проблема.

Вдобавок ко всему он отлично знал, почему ЭДС гопала в беду. На вопрос: а есть ли у корпорации свой представительный агент в Иране? – ему ответили: да, господин Аболфат Махви. Пречту сразу все стало ясно: Махви был тегеранским комиссионером, широко известным под кличкой Король Пятипроцентовиков из-за его махинаций с военными подрядами. Даже несмотря на его связи с очень влиятельными лицами, шах включил Махви в черный список дельцов, которым запрещалось заниматься бизнесом в Иране. Вот почему ЭДС заподозрили в коррупции.

Пречт сделал бы все, что от него зависело. Он дал бы указание посольству США в Тегеране, а посол Салливан, может, и сумел бы нажать на иранцев и потребовать освобождения Чиаппароне и Гэйлорда. Но перед правительством Соединенных Штатов не было пути, по которому можно подобраться ко всем другим иранским проблемам и если не решить их, то хотя бы приглушить. США предпринимали в тот момент попытки спасти шаха, поэтому не было времени расшатывать дальше его режим, угрожая разорвать дипломатические отношения из-за двух арестованных бизнесменов. Особенно это неуместно делать, когда в Иране находятся двенадцать тысяч других американских граждан, и за всех госдепартамент должен нести ответственность и всем оказывать в случае необходимости помощь. К сожалению, Чиаппароне и Гэйлорду помощь уже потребовалась.

Генри Пречт имел самые добрые намерения. К сожалению, когда он только занялся делом Пола и Билла, он – как и Лю Гольц – совершил одну ошибку, которая сначала пагубно сказалась на его подходе к проблеме, а потом загнала его в глухую оборону во всех делах с ЭДС. Он исходил из того, что допрос, на который Пола и Билла вызвали, как предполагалось, в качестве свидетелей, явился законным судебным следствием доносов о коррупции. Ему и в голову не пришло, что это могло быть шантажом чистой воды. Совершив эту ошибку, Гольц принял решение сотрудничать с генералом Биглари. Такую же ошибку сделал и Пречт, когда с порога отверг мысль о том, что Пола и Билла просто похитили самым преступным образом.

Независимо от того, замешан ли был Аболфат Махви в коррупции или нет, от контракта ЭДС с Министерством здравоохранения ему не перепало ни гроша. В действительности же на ранней стадии своей деятельности ЭДС потому и оказалась в затруднительном положении, что отказалась от его услуг.

Вот как это было. Когда ЭДС заключила первую небольшую сделку в Иране с военно-морским флотом по созданию системы учета и контроля документации, Махви оказал ей в этом деле содействие. В то время по совету адвоката ЭДС прибегла к услугам местного посредника в лице Махви, обещав ему треть от прибыли. Спустя два года по выполнении контракта ЭДС на законном основании заплатила Махви четыреста тысяч долларов.

Когда же начались переговоры с Министерством здравоохранения о заключении контракта, Махви уже попал в «черный список» шаха. И тем не менее перед самым подписанием контракта Махви – которого к тому времени вычеркнули из «черного списка» – потребовал передать контракт совместной компании – в его лице и ЭДС.

Корпорация от его услуг отказалась! Получив свою заработанную долю от флотского подряда, он при подготовке контракта с Министерством здравоохранения палец о палец не ударил.

По словам Махви, ЭДС удалось легко заручиться визами на контракт с министерством от добрых двух дюжин других иранских государственных учреждении лишь якобы благодаря его содействию. Вдобавок, утверждал он, с его помощью корпорации официально установили льготный подоходный налог и зафиксировали его в контракте. А такую поблажку выколотил будто бы он, развлекая в Монте-Карло министра финансов.

Но ЭДС вовсе не просила его помощи и не могла поверить, что все это провернул он. Впрочем, Россу Перо никогда не нравился такой род «помощи», какой имел место в Монте-Карло.

По жалобе иранского адвоката, поданной премьер-министру, Махви вызвали «на ковер» и распекли за вымогательство взятки. И тем не менее его влияние оставалось столь значительным, что Министерство здравоохранения не подписывало контракт, пока ЭДС не ублажила Махви.

Ради этого корпорация провела с Махви серию бурных переговоров, в ходе которых наотрез отказалась делиться с ним прибылями. В конце концов, чтобы не потерять контраст, пришлось пойти на компромисс – создать с ним совместную компанию в качестве субподрядчика ЭДС. Компания занялась наймом иранских подданных для работы в корпорации. На практике такое совместное предприятие никогда не приносило прибылей, что и выяснилось позднее, но в ту пору Махви пошел на компромисс и министерство контракт подписало.

Таким образом, ЭДС взяток не давала, и иранские власти прекрасно знали об этом, а Генри Пречт не знал, как не знал и Лю Гольц. Из-за этого их отношение к делу Пола и Билла приняло двойственный характер. Оба они хотя и много занимались этим вопросом, но первостепенного значения ему никогда не придавали. Когда задиристый юрисконсульт ЭДС Том Льюс разговаривал с ними в тоне, будто они были бездельниками или придурками или теми и другими вместе, они, само собой разумеется, возмутились и объяснили, что ради успеха дела ему не следует их подталкивать.

И Пречт из госдепартамента, и Гольц из посольства в Тегеране – оба оперативные сотрудники низшего звена – непосредственно занимались делом Пола и Билла, и от них многое зависела Они вовсе не были бездельниками или недоумками. Но оба после такого разговора стали относиться к ЭДС с неким предубеждением и в те первые критические дни, когда дело Пола и Билла только завязывалось, не оказали им должной помощи.

Глава третья

Дверь камеры открылась. Вошел надзиратель, огляделся, ткнул пальцем на Пола и Билла и молча махнул им рукой на выход.

У Билла вновь засветлела надежда. Ну вот, теперь-то их освободят.

Они встали и вслед за надзирателем потопали наверх. Какой чудесный день за окном! Они вышли из тюрьмы и направились через двор к небольшому одноэтажному зданию около ворот. До чего же хорошо глотнуть свежего воздуха!

Ночь прошла ужасно. Билл лежал на тощем тюфяке в забывчивой полудремоте, вздрагивая от малейшего движения других узников и испуганно озираясь при тусклом свете ночной лампочки. Только когда надзиратель принес на завтрак стакан чаю и ломоть черствого хлеба, он догадался, что настало утра. Чувство голода притупилось. Билл попросил принести четки.

Теперь, похоже, его молитвы услышаны.

Внутри одноэтажного здания оказалась комната для свиданий, обставленная простенькими столами и стульями.

Их ждали двое. Одного Билл риал: иранец по имени Али Джордан, работающий в отделе у Лю Гольца в посольстве. Он поздоровался и представил коллегу – Боба Соренсона.

– Мы вам кое-что принесли, – сказал Джордан. – Электробритву на батарейках, одну на двоих, и по паре брюк.

Билл взглянул на Пола. Тот уставился на этих посольских чиновников, готовый вот-вот взорваться.

– А разве вы не заберете нас отсюда? – спросил он.

– Боюсь, не сможем.

– Черт бы вас побрал! Это же с вашей подачи нас сюда упекли!

Билл сидел тихо, слишком подавленный, чтобы гневаться.

– Очень извиняемся, что так все вышло, – продолжал Джордан. – И для нас это полная неожиданность. Говорили, что Дэдгар настроен к вам вполне благосклонно... Посольство заявляет очень серьезный протест.

– А вы что-нибудь делаете, чтобы нас выпустили?

– Вам нужно пробиваться через правовую систему иранцев. Ваш адвокат...

– Сам Иисус Христос, – перебил его с возмущением Пол.

– Мы просили перевести вас в камеру получше, – невозмутимо продолжал Джордан.

– Вот здорово! Вот спасибо!

Вмешался Соренсон:

– Еще что-нибудь вам нужно?

– Мне ничего не нужно, – резко ответил Пол. – Я не собираюсь здесь долго торчать.

– Я хотел бы попросить глазные капли, – подал голос Билл.

– Прослежу за этим, – обещал Соренсон.

– Полагаю, на сегодня все... – произнес Джордан и посмотрел на надзирателя.

Билл поднялся.

Джордан сказал что-то надзирателю на фарси, тот жестом показал Полу и Биллу на дверь.

Они снова пошли за надзирателем через двор. Джордан и Соренсон – это младшие чиновники посольства, машинально отметил Билл. А почему не пришел Гольц? Похоже, посольство считает, что освобождать их должна ЭДС. Послав сюда Джордана и Соренсона, посольство тем самым как бы намекнуло иранцам, что оно озабочено этим делом, но вместе с тел дало понять Полу и Биллу, чтобы они особо не рассчитывали на помощь от правительства США. «Мы для посольства представляем проблему, которую оно не хотело бы замечать», – в сердцах подумал Билл. Все вошли в главное здание тюрьмы. Там в приемной комнате надзиратель открыл другую дверь, через которую они еще не проходили. Она вела в коридор. Справа размещались три каких-то служебных помещения. Слева – окна, выходящие во двор. Они подошли к еще одной двери – из толстого металла. Надзиратель отпер замок, все вошли внутрь.

Биллу сразу же в глаза бросился телевизор. Он оглянулся, и настроение у него поднялось. Здесь уже все напоминало человеческое жилье, не то что в подземелье.

Стены и пол выкрашены свежей серой краской, отчего было почище и посветлее. Двери камер не запирались, и заключенные без помех общались друг с другом. Сквозь окна лился дневной свет.

Они пошли дальше: справа и слева размещались по две камеры, причем слева, как оказалось позднее, камеры были переоборудованы под санузлы. Билл смотрел вперед, надеясь, после бессонной ночи в подвале, что и дальше не будет той грязи. Через открытую дверь в последней камере он заметил полки с книгами. Затем надзиратель повернул налево и провел их по длинному узкому коридору в последнюю камеру.

А в ней они увидели знакомую личность.

Это был заместитель министра здравоохранения Реза Негхабат, курировавший работу департамента социального страхования. Пол и Билл хорошо знали его, так как тесно работали вместе вплоть до его ареста в сентябре. Они обменялись крепкими рукопожатиями. Увидев знакомого, да еще говорившего по-английски, Билл оживился.

Негхабат очень удивился:

– А вы-то почему здесь?

Пол пожал плечами:

– Я, признаться, отчасти надеялся, что вы разъясните нам это.

– А в чем вас обвиняют?

– Ни в чем, – ответил Пол. – Вчера нас допрашивал господин Дэдгар из городского следственного управления. Он расследует дело вашего бывшего министра господина Шейка. Он нас и арестовал. Без всяких обвинений, без допросов. Думаем, нас задержали как важных свидетелей.

Билл оглядел камеру. По обеим ее сторонам стояли спаренные трехъярусные койки, еще одно такое же сооружение находилось около окна. Всего же, таким образом, в камере насчитывалось восемнадцать спальных мест. Как и в той камере в подземелье, на койках лежали тощие тюфяки из поролона и серые шерстяные одеяла. Нижнее место представляло собой просто брошенный на пол матрац. В отличие от узников подземелья у некоторых обитателей этой камеры имелись и простыня. Окно напротив двери выходило во двор. Из него Билл увидел траву, цветы, деревья, а также припаркованные автомашины, как он догадался, охранников и надзирателей. Виднелось также низенькое здание, где они только что беседовали с Джорданом и Соренсоном.

Негхабат представил Пола и Билла остальным заключенным. Они выглядели довольно приветливыми и не такими злодеями, как те, из подземелья. Некоторые полки пустовали – эта камера не была переполнена, подобно подвальным. Пол и Билл разместились по обе стороны двери. Билл выбрал себе среднюю койку, а Пол снова улегся на нижней.

Негхабат повел их знакомить с помещениями. Напротив камеры находилась кухня, в ней стояли стулья и столы, за которыми заключенные пили чай и кофе или просто сидели и болтали. Кухню почему-то называли чаттанугской комнатой. Поблизости, в стене, где кончался коридор, виднелся закрытый люк. За ним размещалась лавка, где, как объяснил Негхабат, иногда можно покупать мыло, полотенца и сигареты.

Пройдя назад по коридору, они миновали свою камеру – номер 5 – и еще две камеры, прежде чем попали в широкий коридор. Комната, которую Билл заметил раньше, оказалась служебным помещением для надзирателей и библиотекой с книгами на английском и на фарси. К этой комнате примыкали еще две камеры. На противоположной стороне коридоре размещались совмещенные санузлы с умывальниками, душами и уборными. Душевые сделаны на персидский манер – вверху лейка, а внизу отверстие для слива воды. Билл, хотя и очень хотел принять душ, узнал, что вряд ли это возможно – по обыкновению горячая вода не текла.

За стальной дверью, сказал Негхабат, находится небольшой кабинет, где принимали приходящие терапевт и зубной врач. Библиотека работала всегда, а телевизор включали только по вечерам, но программы шли лишь на фарси. Заключенных из этой секции тюрьмы дважды в неделю выводили во двор на прогулку, и они ходили полчаса по кругу. Бриться надо было обязательно: надзиратели разрешали отпускать усы, но не бороды.

В коридоре они повстречали еще двух знакомых: консультанта Министерства здравоохранения по вопросам обработки данных господина Тоульяти и Хусейна Пашу, который был финансовым представителем Негхабата в департаменте социального страхования.

Пол и Билл побрились электробритвой, которую передали Соренсон и Джордан. Наступил полдень – время обеда. В стене коридора виднелась ниша, задернутая занавеской. Оттуда заключенные достали и расстелили на полу линолеумные коврики и взяли в руки простенькую посуду. На обед подавали отварной рис с кусочками баранины, хлеб и йогурт, а на третье чай или кока-колу – по выбору. Все уселись на коврики, по-восточному скрестив ноги, и принялись за еду. Пол и Билл, как говорится, поесть не любили, и обед показался им убогим. И все же Билл уплетал с аппетитом – возможно, потому, что все кругом было чисто.

После обеда пришли посетители – иранские адвокаты. Они, к сожалению, и сами не знали, за что взяли под стражу Пола и Билла, как не знали и что будет дальше и как можно помочь им. Состоялся бессвязный тягостный разговор. Пол и Билл ни в чем не верили этим адвокатам, так как именно они говорили Ллойду Бриггсу, что залог не превысит двадцати тысяч долларов. Поэтому встреча с адвокатами им ничего не объяснила и не вселила каких-то надежд.

Остаток дня они просидели в чаттанугской комнате, беседуя с Негхабатом Тоульяти и Пашой. Пол подробно рассказал о допросе, учиненном им Дэдгаром. Иранские собеседники проявили живейший интерес к тем местам допроса, где упоминались их имена Доктору Тоульяти. Пол объяснил, что его имя выплыло в связи с возможным столкновением интересов. Тоульяти тоже рассказал, что Дэдгар допрашивал его подобным же образом, прежде чем посадить в тюрьму. В разговоре Пол припомнил, что Дэдгар спрашивал его что-то о меморандуме, написанном Пашой. Меморандум не представлял собой ничего необычного для статистики, и никто не подозревал, что и него можно извлечь что-то из ряда вон выходящее.

Негхабат высказал свои мысли, почему они все оказались в тюрьме. «Шах делает из нас козлов отпущения, – говорил он, – чтобы показать массам, что он на деле искоренит коррупцию, но он взялся за учреждение, где коррупцией и не пахло. В нем искоренять просто нечего, но если он нас освободит, то распишется в собственном бессилии. Если бы он вместо того присмотрелся к бизнесменам, связанным со строительством, то нашел бы непостижимое число примеров коррупции».

Все эти рассуждения были довольно неопределенными. Негхабат давал только рациональное объяснение. А Пол и Билл хотели конкретности: кто отдал команду искоренять коррупцию, почему выбор пал на Министерство здравоохранения, какой вид коррупции предполагалось разоблачить, где сидят осведомители, которые написали доносы на лиц, взятых теперь под стражу? Негхабат от ответа не то чтобы уклонялся, а просто ничего не отвечал, словно набрал в рот воды. Уклончивость заложена в характере перса – спросите его, что он ел на завтрак, и через десять секунд он заведет философские рассуждения о жизни.

В шесть вечера они вернулись в камеру на ужин. Ужин оказался отвратительным – не более чем остатками от обеда, размешанными в каком-то пойле и размазанными на куске хлеба, да чуть побольше чая.

После ужина смотрели телевизор. Негхабат переводы последние известия. Шах попросил лидера оппозиции Шахпура Бахтиара сформировать гражданское правительство вместо правления генералов, находившихся у власти с ноября. Шахпур, объяснил Негхабат, возглавлял племя бахтиаров и никогда не соглашался сотрудничать с режимом шаха. И тем не менее вопрос о том, сможет ли правительство Бахтиара положить конец беспорядкам, будет зависеть от позиции аятоллы Хомейни.

Кроме того, шах опроверг слухи, будто уезжает из Ирана.

Билл подумал про себя, что все эти новости обнадеживают. Если Бахтиар станет премьер-министром, то шах останется в стране и наведет порядок. Но все же бунтовщики сохранят, по меньшей мере, свое влияние на управление страной.

В десять часов телевизор выключили, и заключенные разошлись по камерам. Некоторые арестанты развесили на своих койках полотенца и одежду, чтобы отгородиться от света, – здесь, как в подвальной камере, лампочка горела всю ночь напролет. Негхабат посоветовал Полу и Биллу попросить тех, кто придет к ним на свидание, принести простыни и полотенца.

Завернувшись в тоненькое серое одеяло, Билл ворочался на койке, устраиваясь поудобнее для сна «Мы здесь сидим временно, – примиренчески подумал он. – Нужно ко всему привыкать. Наша судьба в руках других».

А их судьба находилась в руках Росса Перо. В последующие два дня все его высокие надежды и помыслы не реализовались.

* * *

Поначалу новости обнадеживали. В пятницу 29 декабря перезвонил Киссинджер и сказал, что Ардешир Захеди освободит Пола и Билла. Но сначала сотрудники американского посольства должны провести две встречи: с чиновниками Министерства юстиции и с представителями шахского двора.

В Тегеране подготовкой к этим встречам занимался лично заместитель американского посла, министр-посланник Чарльз Наас.

В Вашингтоне с Ардеширом Захеди говорил также Генри Пречт из госдепартамента. Зять Эмили Гейлорд, Тим Риэрдон, имел встречу с сенатором Кеннеди. Привел в действие свои связи с членами иранского военного правительства и адмирал Мурер. Единственным из вашингтонцев, кто не оправдал надежд, оказался бывший посол США в Тегеране Ричард Хелмс – он честно и прямо сказал, что все его прежние друзья в Иране растеряли свое влияние.

ЭДС проконсультировалась с тремя иранскими адвокатами по отдельности. Один из них оказался американцем, специализировавшимся на защите интересов американских корпораций в Тегеране. Двое других были иранцами: у одного имелись хорошие связи с прошахскими кругами, а другой был близок диссидентам. Все три адвоката пришли к единому мнению, что Пола и Билла засадили в тюрьму совсем уж необычным образом, а сумма залога установлена непомерно огромной. Американец, которого звали Джон Уэстберг, припомнил, что самый большой залог, о котором он когда-либо слышал в Иране, составлял сто тысяч долларов. Вывод заключался в том, что у следователя, который посадил Пола и Билла в тюрьму, были очень шаткие основания.

В Далласе заведующий финансовым отделом ЭДС Том Уолтер, тот самый алабамец с замедленной речью, прикидывал, в какой форме могла бы ЭДС в случае необходимости уплатить залог в сумме 12 750 000 долларов. Адвокаты подсказали, что залог мог бы быть уплачен в одной из трех форм: наличными, аккредитивом на имя одного из иранских банков или же под залог имущества в Иране. У ЭДС своей собственности в Иране на такую сумму не было – компьютеры фактически принадлежали Министерству здравоохранения. А в силу того, что банки бастовали и в стране царил хаос, было невозможно переслать в Иран тринадцать миллионов наличными. Поэтому Уолтер собирался открыть аккредитив.

Т. Дж. Маркес, которому поручили связаться с инвестиционными компаниями, предупредил Перо, что частной фирме, каковой является ЭДС не к лицу платить такие огромные деньги за то, что очень смахивает на выкуп. Перо ловко обошел возникшую проблему – он заплатит собственные деньги.

Перо настроился слишком оптимистично, думая, что вызволит Пола и Билла из тюрьмы одним из трех способов – юридическим давлением, политическим нажимом или уплатой залога.

А потом стали приходить дурные вести.

Иранские адвокаты изменили свои мотивы. Поочередно они докладывали, что дело стало «политическим», имело «политическую подоплеку» и, наконец, приобрело характер «скользкого политического дела». Иранские партнеры Джона Уэстберга порекомендовали ему не ввязываться в дело из-за опасения, что это вызовет недовольство со стороны могущественных людей. По всей видимости, судебный следователь Хосейн Дэдгар занимал отнюдь не слабые позиции.

Адвокат Том Льюс и заведующий финансовым отделом Том Уолтер отправились в Вашингтон и там вместе с адмиралом Мурером побывали в госдепартаменте. Они рассчитывали, что усядутся за круглый стол с Генри Пречтом и разработают настойчивые требования освободить Пола и Билла. Но Генри Пречт встретил их довольно прохладно. Он поздоровался – не сделать этого он не мог, ведь их сопровождал как-никак бывший председатель Объединенного комитета начальников штабов, – но от переговоров уклонился. Вместо себя он подослал одного из своих подчиненных. Тот рассказал, что ни одна попытка госдепартамента успеха не имела: ни Ардешир Захеди, ни Чарли Наас не смогли добиться освобождения Пола и Билла.

Том Льюс, который не обладал терпением библейского Иова, просто вышел из себя и разозлился как черт. Ведь госдепартамент для того и существует, чтобы защищать американцев за рубежом, сказал он в сердцах, а пока же все, что сделало государство, это засадило Пола и Билла в тюрьму! Нет, не так, объяснил чиновник госдепартамента, государство сделало гораздо больше, чем должно делать по долгу службы. Если американцы за границей совершают преступления, то и отвечать должны по иностранным законам. В обязанности госдепартамента не входит вызволять таких людей из тюрьмы. Да ведь Пол и Билл вовсе не совершали преступления, спорил Льюс, их сделали заложниками и требуют выкупа в тринадцать миллионов долларов! Он тратил весь свой запал впустую. В Даллас они с Томом Уолтером вернулись ни с чем.

Накануне поздно ночью Перо связался по телефону с посольством США в Тегеране и поинтересовался у Чарльза Нааса, почему он все еще не переговорил с официальными лицами, которых называли Киссинджер и Захеди. Ответ был прост: эти лица избегают встречи с Наасом.

Сегодня Перо вновь позвонил Киссинджеру и все ему рассказал. Киссинджер извинился, он, мол, не думает, что может сделать больше, чем сделал. Впрочем, он вновь позвонит Захеди и попросит его нажать еще разок.

Очередная порция неблагоприятных новостей дополнила картину. Том Уолтер с помощью иранских адвокатов попытался прозондировать условия, на которых можно было бы выручить из тюрьмы Пола и Билла. Например, не могут ли они пообещать вернуться в Иран для дальнейшего допроса в случае необходимости или нельзя ли их допрашивать в какой-нибудь другой стране? Нет, ответили ему, нельзя: если даже их освободят из тюрьмы, все равно уехать из Ирана они никак не смогут.

* * *

И вот наступил канун Нового года. Целых три дня Перо буквально жил в офисе, устраиваясь на ночлег на полу и питаясь сухими бутербродами с сыром. Дома никого не было – Марго все еще жила с детьми в Вейле, а из-за девяти с половиной часов разницы во времени между Техасом и Ираном важные телефонные разговоры частенько велись среди глубокой ночи. Лишь однажды он отлучился из штаб-квартиры, чтобы повидать мать, которая выписалась из больницы и восстанавливала силы у себя дома в Далласе. И даже с ней он только и говорил что о Поле и Билле – она живо интересовалась, как продвигается дело с их вызволением.

В этот вечер ему захотелось горячей пищи, и он решил не обращать внимания на непогоду – Даллас сковал сильный гололед – и поехать в рыбный ресторан, расположенный неподалеку, километрах в двух-трех.

Он вышел и сел за руль фургона. У Марго была машина марки «ягуар», а Перо предпочитал более скромные автомашины.

«Насколько велико влияние Киссинджера в Иране и вообще сейчас? – подумал он. – Может, Захеди да и другие иранские знакомые Киссинджера теперь уподобились приятелям Ричарда Хелмса – выпали из обоймы, утратили власть? Шах, судя по всему, еле-еле удерживается у власти».

С другой же стороны, целой группе новых людей могут понадобиться вскоре друзья в Америке, и они будут рады воспользоваться благосклонностью Киссинджера. Такие мысли лезли ему в голову даже тогда, когда он сидел за ресторанным столиком. Вдруг он почувствовал на плече тяжелую руку и кто-то басом произнес: «Росс, а что ты здесь делаешь, встречая в одиночестве за трапезой Новый год?»

Перо обернулся. За его спиной стоял трех четвертной нападающий из команды «Даллас ковбойс» Роджер Стобач, его старинный приятель, с которым он вместе заканчивал военно-морскую академию.

– О, Роджер! Присаживайся.

– Я здесь не один, с домочадцами, – ответил тот – У нас дома из-за гололеда не работает отопление.

– Ладно, веди их сюда.

Стобач жестом подозвал своих и спросил:

– А как Марго?

– Спасибо, она в порядке. Катается на лыжах с детьми в Вейле. Я вернулся по делу – возникла большая проблема.

Он начал рассказывать семье Стобача о перипетиях Пола и Билла.

В офис Перо вернулся в прекрасном настроении. Все же на свете есть немало хороших людей.

Снова вспомнился полковник Саймонс. Из всех вариантов, обдуманных Перо ради освобождения Пола и Билла, штурм тюрьмы требовал наибольшего времени на подготовку: Саймонсу нужно подобрать людей, затем время на тренировку, на приобретение оружия и снаряжения... И все же Перо до сих пор не приступал к осуществлению этого варианта. Он представлялся ему такой отдаленной возможностью, самым крайним средством. Пока казалось, что переговоры обещают результаты, он не смел думать о вероятности штурма. Он все еще не был готов связаться с Саймонсом, ожидая, что даст новая попытка Киссинджера переговорить с Захеди. Но может, уже что-то загодя готовить и для варианта, когда придется включать Саймонса?

Вернувшись в штаб-квартиру ЭДС, он разыскал Пэта Скалли – худощавого, моложавого, неутомимого мужчину тридцати одного года, в свое время окончившего военную академию в Вест-Пойнте. Он работал менеджером проекта в Тегеране и вылетел оттуда 8 декабря вместе с группой эвакуированных. После праздника Ашуры он было вернулся в Тегеран, но, когда Пола и Билла арестовали, опять уехал. В настоящее время Пэту вменили в обязанность ежедневно резервировать места на авиарейс из Тегерана для оставшихся там американцев – Ллойда Бриггса, Рича Гэллэгера с женой, Пола и Билла, чтобы они могли сразу же улететь, как только последних выпустят из тюрьмы.

Вместе со Скалли пришел и Джей Коберн. Отправив сослуживцев из Тегерана, он 22 декабря и сам прилетел домой, к семье, провести рождественские праздники. Коберн уже готовился возвратиться назад, в Тегеран, но тут подоспела весть об аресте Пола и Билла, поэтому он остался в Далласе и оттуда руководил следующим этапом эвакуации. Спокойный, коренастый, Коберн выглядел сорокалетним, хотя ему было всего тридцать два. Причиной тому, полагал Перо, явилась его военная служба во Вьетнаме в качестве пилота боевого вертолета в течение целых восьми лет. Несмотря на свое суровое прошлое, Коберн любил смеяться – сначала в глазах его проскакивала смешинка, а затем нередко он разражался гомерическим хохотом, трясясь от смеха.

Перо любил их обоих и доверял им. Они были, как он говорил, настоящими орлами: честолюбивыми, инициативными в работе, результативными, без всяких выкрутасов и отговорок. Девизом кадровиков ЭДС было: «Орлы не летают стаей – их нужно отыскивать поодиночке». Один из секретов Перо в бизнесе состоял в том, что он твердо придерживался принципа подбирать людей именно согласно этому девизу, а не ждать сложа руки в надежде, что они сами заявятся наниматься на работу. Вошедшего Скалли Перо спросил:

– Как вы считаете, мы все делаем, что требуется для Пола и Билла?

– Нет, я так не считаю, – без колебаний ответил тот.

Перо молча кивнул. Эти молодые люди никогда не боятся высказывать свои мысли начальству – это тоже одно из качеств, присущих орлам.

– А что, по вашему мнению, мы обязаны еще сделать?

– Мы обязаны вытащить их из тюрьмы хоть силой, – ответил Скалли. – Я знаю, это звучит странно, но я и впрямь думаю, что, если мы их не освободим, у иранцев появится прекрасный повод убить их в тюрьме.

Перо такая мысль не показалась странной – вот уже третий день он в глубине души затаил это же опасение.

– Я думаю точно так же, – сказал он и заметил на лице Скалли удивление. – Я хочу, чтобы вы оба составили список наших людей, которые могли бы помочь в этом деле Нам понадобятся люди, знакомые с Тегераном и имеющие боевой опыт, желательно участвовавшие в специальных операциях, которым можно целиком и полностью доверять.

– Приступаем сейчас же, – с энтузиазмом подхватил Скалли.

Зазвонил телефон, Коберн поднял трубку:

– Хэлло, Кин! Где вы находитесь?.. Минутку. Не кладите трубку.

Коберн прикрыл ладонью микрофон в трубке и взглянул на Перо.

– Кин Тэйлор звонит из Франкфурта. Если мы будем что-то затевать, он непременно должен быть в нашей команде.

Перо, согласно кивнул. Бывший сержант морской пехоты Тэйлор был еще одним из его орлов. Всегда элегантно одетый и высокий – ростом 188 сантиметров – Кин Тэйлор легко заводился, поэтому стал идеальной мишенью для всяческих шуток и подковырок. Перо подсказал:

– Передайте ему, чтобы возвращался в Тегеран, а зачем – не говорите.

Легкая улыбка пробежала по возмужалому лицу Коберна:

– Это ему не понравится.

Через стол перегнулся Скалли и включил репродуктор телефона. Стало слышно, как Тэйлор дует в трубку. Коберн сказал:

– Кин, Росс хочет, чтобы вы вернулись в Иран.

– Зачем, черт побери? – сразу же взорвался Тэйлор.

Коберн посмотрел на Перо, тот отрицательно покачал головой. Коберн продолжал:

– Там много чего нужно сделать, все аккуратно закруглить, подчистить хвосты, как говорят хозяйственники...

– Передайте Перо, что я не собираюсь возвращаться туда ради всякой хозяйственной белиберды!

Скалли разобрал смех. Коберн решился нажать:

– Кин, тут еще кое-кто хотел бы переговорить с вами.

Трубку взял Перо:

– Кин, это я, Росс.

– О... А... Хэлло, Росс.

– Я направляю вас назад для весьма важного дела.

– О...

– Вам понятно, о чем идет речь?

Последовала долгая пауза, затем Тэйлор произнес:

– Да, сэр.

– Хорошо.

– Считайте, я уже в пути.

– Который у вас час? – спросил Перо.

– Семь утра.

Перо посмотрел на свои часы. Стрелки показывали двенадцать. Новый, 1979 год наступил.

* * *

Тэйлор сидел на постели во франкфуртской гостинице я думал о своей жене Мэри.

Она с детьми Майком и Дауном жила в это время в Питтсбурге, у брата Тэйлора. Перед отъездом из Тегерана Кин звонил ей и сказал, что возвращается домой. Она с радостью слушала его. Они уже наметили планы на будущее – вернуться в Даллас и устроить детей в школу...

А вот теперь он должен позвонить ей и сказать, что все же не приедет домой.

Она будет беспокоиться.

Черт возьми, он уже забеспокоился.

Ему припомнился Тегеран. Его не привлекали к проекту для Министерства здравоохранения, а поручили выполнять небольшой подряд по компьютеризации устарелой ручной системы бухгалтерского учета банка «Омран». Как-то недели три назад поблизости от банка собралась толпа, а банк принадлежал шаху. Тэйлор распустил служащих по домам. Сам ушел последним вместе с Гленном Джексоном. Они заперли двери и направились пешком в северном направлении. Завернув за угол и подойдя к главной улице, они смешались с толпой. А в этот момент солдаты открыли огонь и стали разгонять собравшихся. Тэйлор и Джексон нырнули под арку ворот. Кто-то приоткрыл ворота и крикнул им входить. Они проскользнули внутрь, но их спаситель замешкался и не успел запереть ворота – в них сразу же проскользнули четверо демонстрантов, преследуемые пятью солдатами.

Тэйлор и Джексон вжались в стену и видели, как солдаты дубинками и прикладами винтовок избивали демонстрантов. Один из них попытался вырваться. Два пальца на его руке, казалось, держались на ниточке, стеклянные ворота забрызгала кровь. Он вывалился из ворот, а на улице рухнул без сознания. Солдаты выволокли наружу и трех его товарищей. Один представлял собой кровавое месиво, но сознание не терял, двое других лежали без сознания или были убиты.

Тэйлор и Джексон скрывались за воротами, пока улица не опустела. Спасший их иранец приговаривал: «Выбирайтесь, пока можете».

«А вот теперь, – подумал Тэйлор, – я должен сказать Мэри, что только что согласился опять вернуться в этот кошмар».

Вернуться, чтобы заняться неким очень важным делом.

Ясно, что это дело связано с Полом и Биллом, а если Перо не мог говорить об этом по телефону, то, возможно, потому, что дело это покрыто, по меньшей мере, мраком и, вполне возможно, незаконно.

И все же по-своему Тэйлор был рад, невзирая на то что опасался фанатичных толп. Еще до отъезда из Тегерана он разговаривал по телефону с женой Билла Гэйлорда, Эмили, пообещав ей не возвращаться домой без Билла. Однако поступившее из Далласа указание, что все служащие, кроме Бриггса и Гэллэгера, должны уехать из Ирана, поневоле вынудило его нарушить данное слово. Теперь же, когда указание изменилось, он, как знать, может, в конце концов и выполнит свое обещание.

«Ну ладно, – подумал он, – не идти же мне туда пешком, лучше полечу самолетом», – и снова поднял трубку.

Джею Коберну припомнился эпизод, когда он впервые увидел Росса Перо в деле. До конца своей жизни он будет помнить его.

Случилось это в 1971 году. Коберн к тому времени проработал в ЭДС всего пару лет. Он занимался в Нью-Йорке наймом рабочих и служащих для корпорации. Как раз в том году в маленькой католической больнице родился Скотт. Роды прошли благополучно, и Скотт появился на свет нормальным здоровым младенцем.

На другой день после родов, когда Коберн пришел в больницу, Лиз пожаловалась, что Скотта почему-то не приносили на утреннее кормление. Сначала Коберн не придал этому значения. А спустя несколько минут в палату вошла какая-то женщина и сказала: «Вот снимки вашего ребеночка».

«Я что-то не припомню, чтобы его фотографировали», – ответила Лиз. Женщина протянула ей фотографии. «Нет, нет, это не мой ребенок».

Женщина на мгновение смутилась, а потом выпалила: «Да, и правда. С вашим ведь какая-то проблема».

Впервые Коберн и Лиз услышали, что с их сыном какая-то проблема, Коберн помчался взглянуть на новорожденного, а увидев, впал в глубокий шок. Младенец лежал в кислородной камере, весь посиневший, как пара джинсов, и с трудом дышал, сватая ротиком воздух. Врачи вокруг собрались на консилиум.

Лиз находилась на грани истерики, а Коберн, позвонив домашнему врачу и попросив срочно приехать в больницу, в нетерпении ждал его.

Что-то нарушилось, и произошел сбой. Что это за больница такая, где даже не могут сказать, что твой ребенок умирает? Коберн сходил с ума.

Он позвонил в Даллас и попросил к телефону Генри Бриггса.

– Генри, сам не знаю, зачем звоню, но я просто в панике и не знаю, что делать, – и он объяснил суть дела.

– Не отходи от телефона, – ответил Бриггс.

Затем в трубке послышался знакомый голос:

– Джей?

– Да.

– Это Росс Перо.

Коберн хотя и встречался с Перо два-три раза, но никогда не работал непосредственно под ним. Он даже не был уверен, что тот помнит его в лицо: в ту пору в ЭДС уже работала добрая тысяча сотрудников.

– Хэлло, Росс.

– Джей, мне нужно кое-что узнать.

И Перо начал задавать вопросы: какой адрес больницы? как зовут врачей? каков их диагноз? Отвечая на все эти вопросы, Коберн в то же время смущенно думал: «А знает ли Перо, кто я такой?»

– Подождите минутку, Джей.

Короткое молчание. Потом Перо предложил:

– Соединяю вас с доктором Уршелом. Это мой близкий друг и ведущий кардиолог в Далласе.

И уже спустя минуту Коберн отвечал на уточняющие вопросы доктора.

– Не расстраивайтесь, – закончил Уршел. – Я сейчас переговорю с местными врачами. Будьте у телефона и едите моего звонка.

– Хорошо, сэр, – согласился Коберн.

Трубку снова взял Перо:

– Ну, поняли, в чем дело? Как там Лиз?

«Откуда же, черт возьми, он знает, как зовут мою жену?» – сразу же подумал Коберн.

– Да не очень чтобы хорошо, – ответил он. – Врач при ней и дает успокоительные...

Пока Перо разговаривал с Коберном, доктор Уршел занимался с врачами больницы, убеждая их перевести новорожденного в медицинский центр Нью-йоркского университета. Уже через несколько минут Коберн с ребенком мчались туда в «скорой помощи».

Перед туннелем в центре города они попали в уличную пробку.

Коберн выскочил из «скорой помощи» и бегом пробежал почти два километра до контрольной будки, где собирали плату за проезд в туннеле. Там он уговорил контролера задержать все автомашины на полосах движения, кроме тех, которые двигались в той же полосе, что и «скорая помощь».

У медицинского центра Нью-йоркского университета их уже поджидали десять-пятнадцать врачей и сестер. Среди них находился и ведущий кардиолог Восточного побережья, прилетевший из Бостона, пока «скорая помощь» добиралась до Манхэттена.

Малютку быстро внесли в центр, а Коберн передал персоналу конверт с рентгенограммами, врученный ему в больнице. Женщина-врач быстро проверила снимки.

– А где остальные?

– Там все, – ответил Коберн.

– И это все, что они сделали?

Новая рентгеноскопия показала, что у Скотта, помимо врожденного порока сердца, оказалась пневмония. Вылечив у ребенка в первую очередь пневмонию, врачи взяли под особое наблюдение состояние его сердца.

И Скотт выжил. Он вырос вполне здоровым мальчуганом, как и его сверстники, играл в футбол, лазил по деревьям и барахтался в заливе. И Коберн стал понимать, почему Росса Перо так любили люди.

Его целеустремленность, способность сосредоточиться только на одной проблеме, не обращая внимания на другие, пока не будет решена главная, имела и отрицательную сторону. Он мог и обидеть людей. Так, день или два спустя после ареста Пола и Билла он пришел в офис, когда там Коберн разговаривал по телефону с Ллойдом Бриггсом в Тегеране. Перо показалось, будто Коберн наставлял Бриггса и давал указания, а он твердо придерживался мнения, что служащим штаб-квартиры не следует отдавать приказы тем, кто находится на местах, так сказать, на поле боя, и лучше знает обстановку. Он тут же, в присутствии многих, устроил Коберну беспощадный разнос.

Перо совершал и другие опрометчивые поступки, не делающие ему чести. Во время работы Коберна по найму служащих корпорация ежегодно присуждала лучшему кадровику звание «кадровик года», а имена победителей выгравировывались на металлической почетной доске. С годами перечень имен на доске все возрастал, некоторые победители время от времени увольнялись из компании. Поэтому Перо принял решение стереть с доски имена таких уволившихся победителей. По мнению Коберна, это решение было необдуманной блажью. Ну уволился парень из компании – ну и что тут такого? Однажды и ему довелось стать «кадровиком года», и ради чего переписывать историю? Было похоже, что Перо воспринимал чуть ли не как личное оскорбление, если кто-то выражал желание сменить место работы.

Но недостатки Перо были и неотделимы от его достоинств. Его непримиримое отношение к людям, уходящим из компании, являлось обратной стороной безграничного доверия к своим служащим и заботы о них. Безжалостная строгость, находившая на Перо временами, была неотъемлемой частью его бьющей ключом энергии и неукротимой решимости, без чего он никогда не создал бы ЭДС. Коберн легко прощал Перо его слабости.

Стоило ему только взглянуть на Скотта.

– Мистер Перо? – сказала Салли. – Вас просит Генри Киссинджер.

Сердце у Перо екнуло. Удалось ли Киссинджеру и Захеди что-нибудь сделать за прошедшие сутки? Или же он звонит, чтобы сообщить, что ничего не получается?

– Росс Перо слушает.

– Минутку. С вами будет говорить Генри Киссинджер.

И через несколько минут Перо услышал знакомый гортанный акцент.

– Хэлло, Росс?

– Да, сэр.

У Перо перехватило дыхание.

– Меня заверили, что ваших людей отпустят завтра в десять утра по тегеранскому времени.

С облегчением Перо сделал глубокий выдох.

– Доктор Киссинджер! Это самая приятная весть, какие я уж и не помню, когда слышал. Не знаю, как вас и благодарить.

– Детали должны быть окончательно улажены сегодня же чиновниками нашего посольства и иранского Министерства иностранных дел, но это пустая формальность. Меня известили, что ваших людей выпустят.

– Просто замечательна. Мы глубоко признательны за помощь.

– Не стоит благодарности.

* * *

Часы в Тегеране показывали полдесятого утра, а в Далласе только-только наступила полночь. Перо в ожидании уже сидел в своем кабинете. Большинство его сослуживцев разошлись по домам и улеглись спать в счастливой надежде, что, когда проснутся, Пол и Билл будут уже гулять на свободе. А Перо никуда не пошел, чтобы проследить, как будет доводиться дело до конца.

В Тегеране в штаб-квартире ЭДС в «Бухаресте» сидел Ллойд Бриггс, а около тюрьмы находился один из иранских служащих компании. Было условленно, что, как только Пол и Билл выйдут на волю, иранец немедленно позвонит в. «Бухарест», а Бриггс известит Перо в Далласе.

Сейчас, когда наступили критические минуты и скоро все перипетии окажутся позади, у Перо появилось время подумать, где он мог ошибиться. Одна ошибка припомнилась сразу же. Приняв решение 4 декабря эвакуировать из Ирана весь персонал филиала, он не проявил должной настойчивости и позволил отдельным служащим придумывать различные отговорки и тянуть с отъездом, пока не стало слишком поздно.

Но самой крупной ошибкой было прежде всего само занятие бизнесом в Иране. Оглядываясь на прошлое, он это видел. В свое время он соглашался со своими специалистами по маркетингу, а также со многими другими американскими бизнесменами, что богатый нефтью, ориентирующийся на Запад, с устойчивым правлением Иран предоставляет великолепные возможности для деловой активности. Он не различал глубинные напряженные процессы в Иране, ничего не знал об аятолле Хомейни и никак не мог предвидеть, что настанет такой день, когда в этой стране Среднего Востока появится наивный правитель, который начнет внедрять там американские нормы жизни и духовные ценности.

Он посмотрел на часы. Было полпервого. Вот как раз в эту минуту Пол и Билл, должно быть, выходят из тюрьмы.

Добрую весть Киссинджера подтвердил по телефону и заместитель Сайруса Вэнса в госдепартаменте Дэвид Ньюсом. Пола и Билла, говорил он, вот-вот выпустят из тюрьмы. Сегодняшние вести из Ирана опять плохи. Нового премьер-министра шахского правительства Бахтиара не поддерживает Национальный фронт – партия, которую теперь рассматривают как умеренную оппозицию. Шах объявил, что он, может, отправится на отдых. Американский посол Уильям Салливан посоветовал всем членам семей американцев, работающих в Иране, уехать домой, то же посоветовали своим подданным посольства Канады и Великобритании. Но аэропорт из-за забастовки не работает, и сотни женщин и детей оказались в трудном положении. Но все же Пол и Билл не попадут в такое затруднение. У Перо осталось немало друзей в Пентагоне еще со времени кампании по облегчению участи военнопленных – они помогут вывезти Пола и Билла на самолете американских ВВС.

В час Перо позвонил в Тегеран. Новостей не поступало. «Ладно, – подумал он, – правду говорят, что у иранцев нет понятия времени».

Ирония всей этой далеко не шуточной заварушки заключалась в том, что ЭДС никогда взяток не брала и не давала, ни в Иране, ни где-либо еще. Сама мысль о взятках претила Перо. Каждому новому служащему корпорации вручалась брошюра на двенадцати страницах, где излагались правила поведения. Перо сам написал их. Вот отдельные выдержки: "Знайте, что федеральный закон и законы большинство штатов запрещают передавать что-либо, имеющее ценность, государственным чиновникам с целью оказать влияние на официальное действие властей...

– Поскольку отсутствие такого намерения доказать нелегко, передавать деньги или любые другие ценности чиновникам государственных органов США, штатов и иностранных правительств запрещается...

– Заключение о том, что передача денег или взяток не запрещена законом, не подкрепляется анализом... Никогда не мешает провести дальнейшее изучение вопроса с точки зрения этики... Можно ли вести дела с полным доверием с лицом, которое поступает так же, как и вы? Ответ должен быть один – «да».

Последняя страница брошюры представляла собой фирменный бланк, который поступающий на работу должен был подписать, подтверждая, что он получил правила и ознакомился с ними.

Когда ЭДС впервые появилась в Иране, строгие пуританские правила Перо получили поддержку после скандальной истории с компанией «Локхид». Суть ее заключалась в следующем: председатель корпорации «Локхид эйркрафт» Дэниел Дж. Хотон признался сенатской комиссии, что его компания ввела в практику давать миллионные взятки, чтобы ее самолеты покупались за границей. В его признании содержался один щекотливый момент, который показался Перо особенно отвратительным: Хотон сказал членам комиссии, что это были вовсе не взятки, а всего-навсего «авансы гонораров».

Вскоре был принят Акт о случаях коррупции за рубежом, согласно которому дача взяток в иностранных государствах стала рассматриваться как уголовное преступление и караться по американскому законодательству.

В те дни Перо вызвал адвоката Тома Льюса и вменил ему в обязанность лично контролировать, чтобы ЭДС никогда не давала взяток. Во время переговоров о заключении контракта с иранским Министерством здравоохранения Льюс особенно придирчиво и скрупулезно проверял у всех подряд ответственных сотрудников ЭДС, как они знают свои обязанности, чем вызвал у многих неудовольствие.

Перо не очень-то стремился разворачивать деловую активность в Иране. Он и без того уже ворчал миллионами. Ему не следовало расширять операции корпорации за рубежом. «Если в какой-то стране, чтобы делать бизнес, нужно давать взятки, – говорил он, – зачем это делать, надо просто держаться подальше от такой страны».

Свои деловые принципы Перо всосал с молоком матери. Его предки-французы приехали в Новый Орлеан и основали цепь торговых факторий вдоль берегов Ред-ривер. Отец Габриэл Росс Перо был брокером на хлопковой биржа. Поскольку торги хлопка проводились раз в год, после сбора урожая, у Росса-старшего была масса свободного времени, и он проводил его с сыном, обучая его премудростям бизнеса.

«Немудрено покупать хлопок у фермера одноразово, – любил поучать он. – С фермером нужно говорить честно, заслужить его доверие и развивать дальше отношения с ним, чтобы он с радостью продавал вам хлопок из года в год. Вот тогда только и делается настоящий бизнес». Взяткам, как видно, здесь места не находилось.

В полвторого Перо снова позвонил в офис ЭДС в Тегеране. Там по-прежнему ничего не знали. «Позвоните в тюрьму или пошлите кого-нибудь туда, – предложил он. – Узнайте, когда их выпустят».

Он начал тревожиться.

«Что мне делать, если ничего не получится? – подумал он. – Ну заплачу я залог, выложу тринадцать миллионов, а Полу и Биллу так и не позволят улететь из Ирана?» Другие же пути их освобождения посредством правовой системы наткнулись на препятствия, выявленные иранскими адвокатами, – якобы это дело политическое. Похоже, это означает, что виновность или невиновность Пола и Билла уже во вникание не принимаются. И все же давление по политической линии результатов пока не дало: ни американское посольство в Тегеране, ни государственный департамент в Вашингтоне помочь ничем не могли. А если и Киссинджер не сможет, то все надежды решить проблему этими путями рухнут. Что же в таком случае остается делать?

Только одно – применить силу.

Зазвонил телефон. Перо быстро поднял трубку:

– Росс Перо слушает.

– Это Ллойд Бриггс.

– Их выпустили?

– Нет.

У Перо сердце упало.

– А что произошло?

– Мы говорили с тюремным начальством. У них нет указаний освободить Пола и Билла.

Перо закрыл глаза. Худшее все же случилось. Киссинджер не смог помочь.

Он тяжело вздохнул:

– Спасибо, Ллойд.

– Что нам теперь делать?

– Не знаю, – ответил Перо. Но он уже знал.

Перо попрощался с Бриггсом и положил трубку.

Он не смирился с ситуацией. На память пришел другой отцовский принцип: проявляй заботу о людях, которые работают на тебя. Перо мог припомнить, как они всей семьей каждое воскресенье отправлялись за двадцать километров к старому негру, который регулярно подстригал их газон, чтобы просто поинтересоваться его здоровьем и узнать, хорошо ли он позавтракал. Отец Перо, бывало, нанимал совсем ненужных работников, просто чтобы обеспечить их работой. Каждый год он отправлялся в семейном автомобиле, битком набитом чернокожими работниками, на ежегодную ярмарку в округе, каждому вручал немного денег и свою визитную карточку на случай, если кому-то из них потребуется помощь в трудные времена. Перо мог вспомнить, как один такой чернокожий, спрятавшись в товарном поезде, приехал в Калифорнию, а когда его арестовали за бродяжничество, показал визитку отца. Шериф заорал тогда: «Мне плевать, чей ты ниггер! Все равно засадим тебя в каталажку». Но он все же позвонил Перо-старшему, а тот телеграфом перевел деньги, чтобы беглец купил обратный билет. «Я побывал в Калифорнии и вернулся назад», – сказал тот по прибытии в Тексаркану. А Перо-старший снова дал ему работу.

Отец Перо понятия не имел, что такое гражданские права; он считал, что они означают отношения с другими людьми. Перо-младший не подозревал, какие у него необычные родители, пока не стал взрослым. Его отец никогда бы не оставил своих работников в тюрьме. Не оставит их и Росс Перо. Он поднял трубку.

– Соедините меня с Маркесом.

Было уже два ночи, но Ти Джей ничуть не удивился звонку: не впервые Перо будил его в середине ночи и, судя по всему, не в последний раз.

Заспанным голосом он произнес:

– Хэлло. Слушаю.

– Том, дела плохи.

– Почему?

– Их не выпустили, а тюремщики говорят, что и не должны выпускать.

– О, проклятье!

– Ситуация там ухудшается – смотрели новости?

– Конечно.

– Как вы думаете, не пришло ли время Саймонса?

– Да, думаю, пришло.

– У вас есть его телефон?

– Нет, но могу достать.

– Позвоните ему, – попросил Перо.

* * *

Саймонс по прозвищу Бык сходил с ума Он даже думал поджечь свой дом. Старое щитовое бунгало вспыхнуло бы как спичка и в момент сгорело бы дотла. Это было Богом проклятое место – но он никак не мог покинуть его, так как оно будило в нем горько-сладкие воспоминания о том времени, когда было для него раем.

Место это подбирала сама Люсилль. Она нашла его по объявлению в журнале, и они вместе прилетели сюда из Форт-Брэгга, в Северной Каролине, чтобы осмотреть самим. На тощих землях в этой части Флоридского перешейка на берегу залива Ред-Бей посреди девственного участка леса в шестнадцать гектаров стоял полуразрушенный дом. Но зато на участке было озеро с зеркалом почти с гектар, а в нем водились жирные окуни.

Люсилль местность понравилась.

Шел 1971 год, Саймонсу настало время уходить в отставку. Он носил полковничьи погоны уже десять лет, и ничто не помешало бы ему стать генералом, если бы не неудачный рейд в Сантей. По правде говоря, он не подходил для генеральского собрания, ему предназначался чин вечного офицера запаса, так как он не кончал престижной военной школы вроде Вест-Пойнта, его военная методика не укладывалась в уставы, а на светских приемах и коктейлях в Вашингтоне он чувствовал себя не в своей тарелке и не умел лебезить перед начальством. Он знал, что был чертовски великолепным солдатом, а если этого мало, чтобы стать генералом, то Арт Саймонс им и не стал. Итак, он ушел в отставку и не жалел об этом.

Самые счастливые годы своей жизни он провел здесь, на берегу залива Ред-Бей. За всю семейную жизнь с Люсилль ему редко выпадало находиться у семейного очага, а иногда отлучки длились по году и более, когда его направляли служить во Вьетнам, Лаос и Корею. Выйдя в отставку, он уже не отходил от жены ни на шаг круглые сутки. Саймонс завел поросят. Фермерского опыта он не имел, а советы по ведению хозяйства вычитывал из пособий и книг. Потом своими руками построил свинарник. Хозяйство мало-помалу налаживалось, а поскольку приходилось лишь кормить свиней да приглядывать за ними, у Саймонса появилась масса свободного времени. Сперва он возился со своей коллекцией из 150 винтовок и пистолетов, а потом открыл оружейную мастерскую, где занимался починкой своего оружия и оружия соседей, отливал пули и дробь и набивал патроны. Чаще всего он рука об руку с Люсилль любил продираться сквозь заросли к озеру, где можно было половить рыбку. По вечерам, после ужина, она, бывало, уходила в спальню, будто готовясь принять его, как в дни молодости, а потом выходила оттуда в халатике, накинутом на ночную рубашку, с красной лентой, стягивающей черные-пречерные волосы, и усаживалась к нему на колени.

Сердце Саймонса просто разрывалось от таких воспоминаний.

За эти золотые годы даже их дети, похоже, наконец-то стали взрослыми. В один прекрасный день младший сын, Гарри, пришел домой и с порога заявил: «Пап, я привык к героину и кокаину и прошу твоей помощи». Саймонс мало что знал о наркотиках. Однажды он попробовал марихуану, но это было в кабинете врача, в Панаме, и попробовал он перед беседой со своими солдатами о наркотиках, чтобы поделиться с ними собственным опытом. А в общем-то, он знал о героине только то, что этот наркотик убивает человека. Все же Саймонс смог помочь сыну, загрузив его тяжелой работой на открытом воздухе и заняв сооружением нового свинарника. На лечение, конечно, потребовалось время. Не раз Гарри убегал из дома в город принять дозу, но всегда возвращался назад и в конце концов все же перестал наведываться туда. Этот случай опять сблизил отца и сына.

Отношения Саймонса со старшим сыном, Брюсом всегда оставались прохладными. Он давно уже перестал тревожиться за судьбу своего мальчика. Мальчика? Ему уже за тридцать, и он вырос таким же упрямым, как... впрочем как и отец. Брюс ударился в религию и решительно намеревался обратить весь мир в ревностных последователей Христа – начиная с полковника Саймонса. Отец практически махнул на сына рукой. И все же, не в пример своим юношеским увлечениям – наркотиками, Ай-Чингом, движением «назад к природе», с чем Брюс впоследствии безвозвратно покончил, христианская религия прочно вошла в его сознание, он сделался пастором маленькой церквушки на холодном северо-западе Канады и стал вести здоровый и размеренный образ жизни.

Как бы то ни было, Саймонс перестал волноваться за судьбу своих ребят. Он вырастил их, как сумел. Они теперь взрослые мужчины и сами позаботятся о себе. А всю свою заботу и нежность он перенес на жену.

Люсилль была высокая, красивая, величавая женщина, любившая носить большие шляпы. Она выглядела чертовски привлекательно, восседая за рулем семейного черного «кадиллака». В действительности ее натура представляла собой полную противоположность величавой внешности. По характеру она была нежная, покладистая и добрая. Родилась Люсилль в семье учителей, ей всегда нужен был кто-то, кто принимал бы за нее решения, за кем она могла бы безрассудно следовать и полностью ему довериться. И она нашла такого в лице Арта Саймонса. Он же в свою очередь платил ей глубокой преданностью. Ко времени его отставки они были женаты вот уже три десятка лет, и все эти годы он ни разу даже не взглянул на другую женщину. Их разлучала только его служба, особенно за рубежом. Но вот наступил и конец разлукам. Об отставке он сказал ей так: «Мои планы, чем я буду заниматься в отставке, можно выразить одним словом – тобой».

И они прожили семь чудесных лет, но 16 марта 1978 года Люсилль умерла от рака.

И жизнь Саймонса по прозвищу Бык пошла под откос, он погибал.

Говорят, что у каждого человека в жизни есть своя переломная точка. Саймонс не верил, что это правило применимо к нему. Теперь же он убедился в этом – смерть Люсилль переломила его жизнь пополам. Не раз ему приходилось убивать людей, но, пока не умерла его жена, он никогда не задумывался, что значит смерть. Тридцать семь лет они прожили вместе, и вот вдруг ее не стало.

Без нее он не представлял, как жить дальше. Все потеряло смысл. Ему уже стукнуло шестьдесят, и он не видел ни одной, черт побери, причины, зачем жить дальше. Бык перестал смотреть за собой. Он питался неразогретыми консервами, не брился и не стригся, отпустил длинные волосы, а раньше они всегда были коротко подстрижены – как принято у военных. Свиней он начинал кормить без пятнадцати четыре утра по какой-то фанатической привычке, хотя отлично знал, что поросятам не важно, в какое время их кормят. Потом он стал приносить домой бродячих собак, и вскоре более дюжины псов бродили по комнатам, грызя и царапая мебель и гадя на полу.

Он понимал, что вот-вот потеряет рассудок, и лишь железная дисциплина, ставшая за долгие годы неотъемлемой чертой характера, помогала ему сохранить здравомыслие. Впервые подумав о поджоге дома, он счел эту мысль опрометчивой и дал сам себе слово подождать с годок, а потом посмотреть, что будет думать на этот счет.

Саймонс знал, что его брат Стэнли беспокоится о нем. Стэн безуспешно заставлял Арта взять себя в руки. Он предложил ему читать лекции и даже попытался пристроить его в израильскую армию. По национальности Саймонс был еврей, но считал себя американцем и не захотел уезжать в Израиль. И все же взять себя в руки он так и не смог, ибо это ему было в тягость, как и продолжать жить на белом свете.

Ему не нужен был никто, кто бы заботился о нем, – он никогда в этом не нуждался. Наоборот, ему самому нужен кто-то, о ком можно было бы проявлять заботу. Это он делал всю свою жизнь. Заботился о Люсилль, заботился о солдатах под своим началом. Никто не может вытащить его из депрессии, вытаскивать и спасать других – это его предназначение в жизни. Поэтому-то он примирился с Гарри и не смог улиться с Брюсом. Гарри пришел к нему сам и попросил спасти его от привычки к героину, а Брюс пришел спасать Арта Саймонса, стараясь приобщить его к Богу. При проведении боевых операций Саймонс всегда стремился к тому, чтобы все его подчиненные вернулись живыми. Рейд в Сантей стал бы замечательной кульминацией в его военной карьере, если бы только военнопленные оказались тогда в лагере и было бы кого спасать.

Парадоксально, но факт: единственным способом спасти Саймонса было просить его о спасении кого-то другого.

И такая просьба прозвучала 2 января 1979 года глубокой ночью, в два часа.

Его разбудил телефонный звонок.

– Бык Саймонс? – голос как будто знаком.

– Да.

– Это Ти Джей Маркес из, корпорации ЭДС в Далласе.

Саймонс мгновенно вспомнил: ЭДС, Перо, кампания с военнопленными, встреча в Сан-Франциско...

– Привет, Том.

– Бык, я очень извиняюсь, что разбудил вас.

– Да ну, ничего. Чем могу быть полезен?

– Двоих наших ребят засадили в тюрьму в Иране и, судя по всему, мы не сможем вытащить их оттуда обычными законными путями. Не согласитесь ли вы помочь нам?

Не согласиться ли ему? И они еще спрашивают?

– Черт возьми, конечно же, – не раздумывая, ответил Саймонс. – Когда начинаем?

Глава четвертая

Отъехав от штаб-квартиры ЭДС, Росс Перо повернул налево на Форест-лейн, а потом направо – на главную скоростную магистраль. Он направлялся в гостиницу «Хилтон», где была назначена встреча с семеркой людей, которых он собирался просить отважиться на рискованное дело, касающееся жизни и смерти.

Скалли и Коберн уже сделали выбор. Их имена стоят в списке первыми, за ними последуют и пять других.

Многие ли руководители американских корпораций XX века просили семерых своих служащих быть готовыми к штурму тюрьмы? Вероятно, таких и не было вовсе.

Минувшей ночью Коберн и Скалли обзвонили других пятерых кандидатов в спасатели. После поспешного бегства из Тегерана они разъехались по разным городам и весям Соединенных Штатов, где и жили тихо-мирно вместе с друзьями и родственниками. Всем им сказали только, что Перо хочет встретиться с ними в Далласе сегодня же. Они привыкли к ночным звонкам и срочным совещаниям – таков уж руководящий стиль Перо, и все согласились приехать.

По прибытии в Даллас их направляли прямиком в гостиницу «Хилтон», без заезда в штаб-квартиру ЭДС. Большинство, должно быть, уже там и ждут Перо.

Ему подумалось: а что они скажут, когда он попросит их вернуться в Тегеран и силой вырвать Пола и Билла из тюрьмы?

Они неплохие ребята и преданы ему, но преданность работодателю обычно не подразумевает, что по его приказу нужно рисковать жизнью. Кое-кто из них, пожалуй, даже сочтет, что сама затея вызволять из тюрьмы силой безрассудна. А другие, как знать, может, подумают о своих женах и детях и ради них откажутся от участия – что вообще-то вполне разумно.

«Я не вправе просить их идти на риск, – подумал Перо. – Говорить нужно очень осторожно и ни в коем случае не давить. Никакого торга – откровенный прямой разговор без обиняков. Они должны ясно понимать, что свободны в выборе и легко могут сказать: нет, спасибо, босс, на меня не рассчитывайте».

А сколько запишутся добровольно?

Один из пяти, прикидывал Перо.

Если так все сложится, то понадобится несколько дней, чтобы сколотить новую команду, а еще нужно отсеять людей, не знающих Тегеран.

А если добровольцев вообще не окажется?

Он зарулил на стоянку у отеля «Хилтон» и выключил мотор.

* * *

Джей Коберн вошел и окинул всех взором. В комнате присутствовали уже четверо: Пэт Скалли, Гленн Джексон, Ральф Булвэр и Джо Поше. Вскоре подъедут еще двое. Джим Швебах добирается из О'Клера, штат Висконсин, а Рон Дэвис – из Колумбуса, штат Огайо.

Они совсем не походят на профессиональных диверсантов-разведчиков из отряда спецназначения, подумалось Коберну.

В строгих деловых костюмах, белых рубашках, со скромными галстуками, аккуратно подстриженные, чисто выбритые и довольно холеные, все они выглядят, как и положено им выглядеть: обыкновенными американскими бизнесменами из среднего руководящего звена. По ним нельзя сказать, что это группа наемных солдат.

Коберн и Скалли на всякий случай составили и другой список, и эта пятерка полностью вошла в оба списка. Все они работали в Тегеране, а большинство входили в штабную эвакуационную группу под началом Коберна. Все либо ранее служили в армии, либо имели соответствующую военную подготовку. И всем им Коберн полностью доверял. Пока Скалли обзванивал поутру кандидатов, Коберн пошел в отдел кадров и забрал их личные дела, где содержались подробные сведения: возраст, рост, вес, семейное положение и степень знания Тегерана. По приезде в Даллас все они заполнили другую анкету, указав свой военный опыт, учебу в военных учебных заведениях, умение владеть оружием и прочие специфические сведения. Личные дела и анкеты предназначались для полковника Саймонса, который уже выехал из Флориды. Еще до приезда Саймонса Перо намеревался опросить всех кандидатов: хотят ли они добровольно принять участие в освобождении Пола и Билла. Для проведения встречи с Перо Коберн забронировал номер из трех смежных комнат, но совещание будет проводиться только в средней комнате, крайние останутся пустыми – для предосторожности от подслушивания.

Все это выглядело, наверное, довольно театрально.

Коберн изучал присутствовавших, пытаясь догадаться, о чем они думают. Им пока еще не сказали, что все это значит, но они, по всей вероятности, догадывались.

Догадаться о мыслях Джо Поше он никак не мог – никто бы не догадался. Невысокий, внешне спокойный, тридцатидвухлетний Поше умело сдерживал свои эмоции. В любых условиях он не повышал голоса, говорил спокойным тоном, а лицо его сохраняло невозмутимость. Поше шесть лет прослужил в армии и принимал участие в боевых действиях во Вьетнаме, будучи командиром гаубичной батареи. Он умел неплохо стрелять почти из всех видов стрелкового оружия, состоящего на вооружении армии, а во Вьетнаме нередко убивал время, упражняясь в стрельбе из «кольта» калибра 11,43 мм. В Тегеране в качестве сотрудника ЭДС он работал два года, сначала программистом системы учета застрахованных (составлял компьютерную программу с перечислением имен людей, подлежащих льготному страхованию), а потом программистом по составлению файлов, содержащих основные сведения всей системы. Коберн знал его как осмотрительного, здраво рассуждающего, думающего, толкового сотрудника, который ни за что не примет идею или план, пока не рассмотрит их со всех сторон и не обдумает не спеша и тщательно все последствия. Он не выделялся особым юмором и интуицией, а вот умом и терпением отличался.

Ральф Булвэр на целых тринадцать сантиметров выше Поше Он один из двух негров, упомянутых в списке Лицо его – круглое, с маленькими острыми глазками. Речь – быстрая и отрывистая. Девять лет Ральф прослужил в военно-воздушных силах в качестве техника, работая с комплексами бортовых компьютеров и радарных систем на бомбардировщиках. В Тегеране он проработал всего девять месяцев, сперва менеджером группы по подготовке данных, а вскоре его назначили с повышением менеджером центрального банка данных. Коберн хорошо знал и очень любил его. В Тегеране они не раз вместе «поддавали». Их дети играли друг с другом, а жены даже близко подружились. Булвэр любил свою семью, друзей, работу, свою жизнь. Он наслаждался жизнью больше всех других, кого знал Коберн, за исключением разве что самого Росса Перо. Всегда обо всем имевший собственное суждение, Ральф – этакий волк-одиночка, – отличится крайней независимостью. Он без колебаний готов высказать свою точку зрения на любой вопрос. Подобно многим преуспевающим темнокожим американцам, он обладает повышенным самомнением и не прочь показать, что не любит, когда им командуют. В Тегеране, когда во время праздников Ашуры он вместе с Коберном и Полом играл в покер по крупному, все ради безопасности оставались ночевать в том же доме, где и играли, а Булвэр никогда не оставался. По этому вопросу не возникаю никаких обсуждений, никаких уговариваний. Он просто обирался и уходил к себе домой. Через несколько дней после празднования Ашуры Булвэр решил, что ради работы в Тегеран не стоит рисковать своей шкурой, и вернулся в Штаты. Он не ведал стадного инстинкта, когда все бегут в стаде неизвестно куда, зачем и почему, а просто потому, что все бегут. Если он считал, что стая бежит не в ту степь, то откалывался от нее и действовал в одиночку. Булвэр очень сомневался в целесообразности встречи в «Хилтоне», и если кто-нибудь стал бы пошучивать над идеей штурмовать тюрьму, то он поддержал бы такого шутника.

Меньше всех из присутствующих походил на наемника Гленн Джексон. Тихий мужчина в очках, он никогда не служил в армии, но был заядлым охотником и метким стрелком. Гленн работал в компании "Белл хеликоптер и одновременно в ЭДС и поэтому неплохо знал Тегеран. Он такой чистый, откровенный, искренний парень, подумал Коберн, что трудно представить его в роли обманщика и насильника, штурмующего тюрьму. К тому же Джексон был баптистом (все другие придерживались католического вероисповедания, кроме Поше, про которого никто не знал, какой он веры), а баптисты, как известно, свято верили Библии, а не личностям. «Интересно, – подумал Коберн, – а как Джексон относится ко всему этому?»

То же он подумал и о Пэте Скалли. У того внушительный послужной список – целых пять лет, он прослужил в армии, а последнее время в должности инструктора десантников, причем в звании капитана. Но все же в боевых действиях участвовать ему не пришлось. Энергичный и легкий на подъем в делах бизнеса, он был одним из самых блестящих и предприимчивых молодых ответственных сотрудников ЭДС. Как и Коберн, Скалли обладает неудержимым оптимизмом, но, в то время как характер Коберна закален и приглажен на войне, натура Скалли остается по-юношески первобытной и простоватой. Если все завертится по крутому, подумал Коберн, выдержит ли Скалли такое испытание?

Из тех двух, что запаздывали на встречу, один был самым опытным по части организации побегов из тюрьмы, а другой совсем не имел такого опыта.

Джим Швебах лучше знал, как вести себя в бою, чем как обращаться с компьютерами. В армии он прослужил одиннадцать лет, в том числе во Вьетнаме в составе 5-й группы специального назначения, выполняя диверсионно-разведывательные задания, чем занимался и Бык Саймонс, то есть скрытыми операциями в тылу противника, а боевых наград у него было даже больше, чем у Коберна. Но из-за многолетней службы в армии он, хотя ему исполнилось тридцать пять лет, на «гражданке» пока не преуспел и все еще был младшим ответственным сотрудником. Когда Джим впервые приехал в Тегеран, его назначили инженером-стажером систем, но вскоре, поскольку он обладал богатым жизненным опытом, и на него можно было спокойно положиться, Коберн сделал его старшим в штабной группе по эвакуации из Тегерана. Невысокого роста – всего 165 сантиметров, – Швебах держался, как большинство низкорослых людей, выпрямившись и развернув плечи, и обладал задиристым характером – единственным оборонительным оружием самых маленьких учеников в школе. Он относился к тому типу людей, которые никогда не довольствуются достигнутым. Даже если их команда выигрывает у соперников с разгромным счетом, а до конца игры остается всего ничего, они все равно не станут отсиживаться в глухой обороне, а будут рваться вперед, стремясь еще больше увеличить счет. Швебах, отслужив свой срок во Вьетнаме, еще не раз оставался воевать там, и отнюдь не из высоких патриотических побуждений, а сугубо добровольно, чисто по своему хотению – и это особенно нравилось Коберну. В боевой обстановке, подумалось ему, таких, как Швебах, скорее расстреляют, нежели возьмут в плен. Доведись выбирать, вы наверняка пристрелите волка, а не будете дожидаться, когда он угодит в капкан, наделав до этого массу всяческих бед.

И все же по внешнему виду Швебаха сразу не скажешь, что он из породы хищников. Выглядел он очень уж обыденно. На улице ничем приметным не выделялся. В Тегеране он проживал в отдаленном южном районе города, где никто из американцев и не появлялся, но Швебах не боялся разгуливать там по улицам в своей старенькой пятнистой куртке десантника из спецназа, голубых потрепанных джинсах и вязаной шапочке, и его ни разу никто не остановил и не потревожил. Он легко мог затеряться даже в самой маленькой толпе – такая способность окажется очень полезной при штурме тюрьмы.

Еще опаздывал Рон Дэвис. Хотя ему и было чуть больше тридцати, среди намеченных спасателей он оказался самым младшим. Родился Рон в семье страхового агента, негра по происхождению. Он быстро преуспел в среде белых американцев, отличающихся своей корпоративностью. Лишь немногие, начав с того же, с чего начинал Рон, смогли выбиться в менеджеры. Перо особенно гордился успехами Дэвиса «Рон сделал головокружительную карьеру, как на Луну слетал», – бывало, повторял он. Пробыв в Тегеране всего полтора года, Дэвис научился прилично говорить на фарси. Он работал под началом Кина Тэйлора не по контракту с Министерством здравоохранения, а выполнял отдельный маленький подряд по компьютеризации банка «Омран», принадлежащего шаху. Дэвис – дерзкий, веселый, всегда с готовой шуткой на устах, очень похожий на известного комика Ричарда Прайора, только помоложе и без его грубых хохм. Из всех кандидатов в спасатели Коберн считал его самым непосредственным и чистосердечным. Дэвис с легкостью откровенничал, рассказывая о своих чувствах и личной жизни. По мнению Коберна, такая искренность не украшает Рона. С другой стороны, может, привычка все честно рассказывать о себе как раз и есть признак солидной самоуверенности и внутренней силы.

Но если в духовной стойкости Дэвиса еще и можно сомневаться, то в физическом отношении он, вне всякого сомнения, тверд и несгибаем. Хотя у него и нет военной подготовки, но зато он обладает черным поясом по каратэ. Как-то в Тегеране на него напали и пытались ограбить сразу трое налетчиков – за считанные секунды он уложил всю троицу. Как и способность Швебаха быть незаметным, спортивное мастерство Дэвиса может тоже оказаться весьма полезным.

Всем шестерым, как и Коберну, было за тридцать.

Все они женаты.

У всех есть дети.

Открылась дверь – вошел Перо. Он поздоровался с каждым за руку, с чувством приговаривая: «Как поживаете?», «Рад вас видеть» и справляясь о здоровье жен и детей. «Он любезен с нами», – подумал про себя Коберн.

– Швебах и Дэвис еще не подъехали, – доложил он.

– Ничего, – ответил Перо, усаживаясь поудобнее. – Я с ними переговорю потом. Как только они появятся, направьте их ко мне в офис.

А затем, немного подумав, добавил:

– Я передам им все, что расскажу вам сейчас.

Он опять сделал короткую паузу, собираясь с мыслями. Нахмурив брови и сердито взглянув на своих сотрудников, он начал:

– Я прошу вас добровольно принять участие в деле, которое может стоить вам жизни. На данном этапе я не могу раскрыть всю его суть, хотя вы, по-видимому, и догадываетесь. Я хочу, чтобы вы поразмышляли об этом минут пять-десять, а может, и больше, а затем пришли по одному и сказали свое решение. Подумайте крепко. Если вы решите, по любой причине, не связываться, просто скажите об этом, и ни одна душа на свете, кроме меня, никогда не узнает об этом. А теперь идите и подумайте.

Все встали и по одному вышли из комнаты.

* * *

«А ведь меня могут прихлопнуть уже на главной скоростной магистрали», – подумал Джо Поше.

Он прекрасно знал, какое опасное дело предлагалось им – освобождать Пола и Билла из тюрьмы.

Он догадался об этом сразу же, как только его разбудил телефонный звонок в полтретьего ночи, когда он спал в доме своей мачехи в Сан-Антонио. Звонил Пэт Скалли – самый хитрющий лжец в мире.

– Джо, звоню по поручению Росса Перо. Он хочет, чтобы ты поутру прибыл в Даллас и приступил к работе по изучению обстановки в Европе.

– Пэт, какого черта ты мне звонишь в полтретьего ночи, чтобы сказать, что Росс привлекает меня к изучению обстановки в Европе? – взорвался Поше.

– Дело важное. Мы должны знать, во сколько будешь здесь.

«Понятно, – подумал Поше, умеряя свою злость, – он не может говорить о деле по телефону».

– Первый самолет вылетает что-то около шести или семи утра.

– Вот и прекрасно!

Забронировав по телефону место на самолет, Поше отправился досыпать. Устанавливая будильник на пять утра, он сказал жене:

– Не знаю, что все это значит, но хочу, чтобы хоть на этот раз говорили прямо, без всяких там выкрутасов.

На деле же он прекрасно понимал, о чем шла речь, а его догадки подтвердились позднее, днем, когда он увидел на автобусной станции у Койт-роуд встречающего его Ральфа Булвэра. Тот, даже не заехав в штаб-квартиру ЭДС, привез его прямо в «Хилтон» и не стал объяснять, что происходит.

Поше любил обдумывать все основательно, и он принялся проворачивать в голове мысль о штурме тюрьмы и освобождении Пола и Билла, благо времени на это хватало с избытком. Эта мысль обрадовала его, даже очень, черт бы ее побрал! Она напомнила о тех давно минувших днях, когда во всей корпорации ЭДС насчитывалось всего три тысячи человек и все говорили о Верности. Под этим словом они понимали многое – отношение, с которым подходила ЭДС к своим служащим, и доверие, которое она им оказывала. Суть этого слова заключалась в том, что ЭДС заботилась о своих людях. До тех пор пока вы работаете и прилагаете максимум усилий на благо компании, она до конца помогает вам во всем: и когда вы заболеете, и когда у вас в семье возникнут какие-то неурядицы, и когда вы сами попадете в беду... Компания – это все равно что одна семья. Поше это тонко чувствовал и ценил, хотя и не высказывался о своих чувствах – он вообще свои переживания держал при себе.

С тех пор в ЭДС многое изменилось. Численность сотрудников увеличилась с трех тысяч до десяти, и семейные узы в корпорации ослабли. О Верности больше не заикались. Но все же о ней не забивали – нынешняя встреча свидетельствовала об этом. И хотя лицо Джо Поше, как всегда, сохраняло присущую ему невозмутимость, в душе он был доволен. Конечно же, они полетят туда, в Иран, и будут силой выручать своих друзей из тюрьмы. Поше даже радовался, что и ему «повезло» попасть в команду спасателей своих коллег.

* * *

Коберн почему-то думал, что Ральф Булвэр поднимет на смех саму мысль силой выручать попавших в тюрьму Пола и Билла, а получилось все наоборот. Скептический волк-одиночка сразу же загорелся идеей, как и все другие.

Он, как и Поше, сразу же догадался, о чем идет речь – о помощи, ибо Скалли врал слишком неубедительно.

Булвэр вместе с семьей жил в это время у друзей в Далласе. В первый новогодний день он ничем особенным занят не был, поэтому жена спросила, а почему бы ему не прогуляться в офис, на что он ответил, что и там ему делать нечего, но она с этим не согласилась. Единственным человеком на свете, которого боялся и слушался Ральф, была его супруга Мэри, и, в конце концов, он все же поплелся в офис. А там как раз напоролся на Скалли.

– Что случилось? – спросил Булвэр.

– Да ничего не случилось, – ответил Скалли. – А чего ты здесь торчишь?

– Да вот, резервирую места на самолет, а больше ничего.

Озабоченный вид и настроение Скалли казались весьма странными. Булвэр видел его насквозь – в Тегеране им все время приходилось ездить вместе по утрам в автобусе на работу – и интуитивно почувствовал, что Скалли не говорит правду.

– Что-то не так, – заметил Булвэр, – говори, что случилось.

– Да ничего не случилось, Ральф.

– Ну а что они придумали насчет Пола и Билла?

– Они намерены привести в действие все связи и попытаться выцарапать их оттуда. Залог – тринадцать миллионов долларов, а деньги еще нужно доставить в страну.

– Чушь собачья. Да все наше правительство, вся наша правовая система расшибут себе лоб об такой заклад. За такие деньги никаких связей не напасешься. И что вы собираетесь делать?

– Да ладно тебе, не беспокойся.

– Да ты что, неужто наши ребята не поедут туда и не выцарапают их оттуда? Да такого быть не может.

Скалли дипломатично промолчал.

– Э-э-э, на меня тоже рассчитывайте, – подал голос Булвэр.

– Что ты имеешь в виду?

– Да ясно же, что вы что-то затеваете.

– Что ты имеешь в виду?

– Да хватит прикидываться. Рассчитывайте и на меня.

– Ладно.

Булвэр с легким сердцем принял это решение. Ведь Пол и Билл – его друзья, и, окажись он на их месте, в тюрьме он так же страстно желал бы, чтобы его друзья пришли и выручили его.

Но было еще одно весомое обстоятельство. Дело в том, что Булвэр безумно любил Пэта Скалли. Да, черт побери, он его очень любил и считал, что обязан защищать Пэта. По мнению Булвэра, Скалли просто не понимает, что в мире полным-полно коррупции, преступлений и греха. Он видит мир таким, каким хотел бы видеть: в каждом горшке варится цыпленок, на дорогах бегут одни «шевроле», короче, в его представленном мире живут только добрые люди и текут молочные реки в кисельных берегах. Если Скалли намерен принять участие в штурме тюрьмы, то ему без Булвэра не обойтись. Довольно странно, когда какой-то мужчина чувствует себя обязанным защищать и охранять другого мужчину, да еще одного с ним возраста, но так оно и было.

Вот об этом-то и думал Булвэр весь новогодний день и на следующий день. Поэтому он сразу же вернулся в номер, где остался Перо, и сказал то же, что говорил Пэту Скалли: «Рассчитывайте и на меня».

* * *

Умереть Гленн Джексон ничуть не боялся. Он знал, что должно быть после смерти, и не испытывал страха. Когда Господь Бог захочет призвать его к себе, на небеса, ну что ж, он всегда готов.

Но все же судьба семьи не давала ему покоя. Они только что вернулись из Ирана и теперь живут в доме его матери в восточном Техасе. Он пока еще не выбирался присмотреть местечко, где бы поселиться со всей семьей. Если его возьмут в команду спасателей, ему некогда будет заниматься семейными делами – все ляжет на плечи Карелии. Она одна должна будет начинать вить семейное гнездо здесь, в Штатах. Нужно будет подыскивать дом, устраивать Черила, Синди и Гленна-мадшего в школу, покупать или арендовать мебель.

Каролин – женщина нерешительная и нуждается в поддержке. Нелегко ей придется. К тому же она страшно зла на него. Она приехала в Даллас вместе с ним только этим утром, а Скалли велел ему сразу же отправить жену обратно, домой. Ей даже не позволили поселиться вместе с мужем в «Хилтоне», что окончательно вывело Каролин из себя и сильно обозлило.

Но и у Пола с Биллом тоже есть жены и дети. Люби ближнего своего, как самого себя" – дважды повторяется в Библии эта заповедь: в «Левите» (гл. 19, стих 18) и в «Евангелии от Матфея» (гл. 19, стих 19). Джексон подумал: «Если бы меня упрятали в тегеранскую каталажку, я возлюбил бы того, кто хоть в чем-то помог бы мне».

* * *

Итак, он решился добровольно вступить в команду спасателей. Скалли сделал свой выбор уже пару дней назад.

Перо еще и не заикался о том, чтобы силой выручить ребят из тюрьмы, а Скалли уже обсуждал такую возможность. Впервые эта мысль пришла ему в голову на следующий день после ареста Пола и Билла, когда он летел из Тегерана с Джо Поше и Джимом Швебахом. Скалли было жалко покидать Пола и Билла главным образом потому, что обстановка в Тегеране за последние дни резко обострилась, приняв насильственный характер. Так, на Рождество толпа схватила двух афганцев, воровавших на базаре, и без суда и следствия повесила обоих; одного таксиста, который пытался заправиться без очереди на бензоколонке, солдат застрелил прямо в упор. А что они сделали бы с американцами, раз уж такое началось? Об этом даже страшно подумать.

В самолете Скалли сидел рядом с Джимом Швебахом. Оба они решили, что жизнь Пола и Билла в опасности. Швебах, имея опыт участия в скрытых диверсионных операциях, согласился со Скалли, высказавшим мнение, что несколько решительных американцев вполне могут силой высвободить двух человек из иранской тюрьмы.

Вот почему Скалли очень удивился, когда три дня спустя Перо сказал, что тоже об этом думает, и эти слова шефа польстили ему.

Скалли сам вписал в список свою фамилию первой.

Ему не требовалось время на раздумье.

Он уже вступил в команду спасателей добровольно.

В тот же список Скалли поставил и фамилию Коберна, не сказав ему об этом ни слова.

* * *

До этого момента счастливчик Коберн, живущий одним днем, и думать не думал, что попадет в команду спасателей.

Но Скалли оказался прав – Коберн в глубине души хотел, чтобы его включили в нее.

Но он все же подумал: «А ведь Лиз это не понравится». Он только вздохнул. В эти дни его жене многое не нравится. «Она очень привязчива», – подумалось ему. Ей не нравилось, когда он служил в армии, не нравились его занятия, которые надолго отрывали его от нее, не нравилась его работа на босса, который легко мог вызвать его в любое время дня и ночи и поручить какое-то особое задание.

Коберн никогда не жил той жизнью, которой ей хотелось, а начинать все сначала было уже слишком поздно. Если он полетит в Тегеран выручать Пола и Билла, Лиз, как знать, может, и возненавидит его за это. А если же он не полетит, то, вполне возможно, разлюбит ее за то, что она не пустила его.

«Лиз, прости меня, – подумал он, – здесь мы опять разошлись».

* * *

Джим Швебах приехал в Даллас позже, днем, но услышал те же самые слова из уст самого Перо.

У Швебаха сильно развито чувство долга. (Некогда он хотел стать священником, но двухгодичная учеба в католической семинарии приелась ему своей дисциплиной.) Одиннадцать лет он прослужил в армии и неоднократно просился на фронт во Вьетнам, но не из-за этого же чувства долга. Он видел в Азии множество людей, работающих из рук вон плохо, а он свою работ выполнял прекрасно. В этой связи он подумал: «Если я отстранюсь от своей работы, кто-то другой придет на мое место, но он будет работать плохо, а в результате кто-то потеряет руку, ногу или, может, даже жизнь. У меня есть специальная подготовка, и я неплохо справлюсь со своими обязанностями, поэтому я обязан перед этими людьми продолжать делать свое дело».

Примерно то же самое он думал я о спасении Пола с Биллом. В намеченной команде он единственный, кто на практике знает подрывное дело. Он им нужен.

Как бы то ни было, предложение Перо ему понравилось. Он был бойцом по натуре. Может, потому что вымахал под 183 см ростом. Борьба составляла смысл его жизни, он без нее не мог жить. Ни секунды не колеблясь, он решил вступить в команду.

Он с нетерпением ждал приказа начинать.

* * *

А вот Рон Дэвис, второй негр в списке спасателей и самый молодой из кандидатов, продолжал сомневаться.

Он приехал в Даллас в минувший вечер, и его привезли прямо в штаб-квартиру ЭДС на Форест-лейн. Прежде ему не доводилось лично встречаться с Перо, но во время эвакуации из Тегерана ему пришлось разок разговаривать с ним по телефону. В то время несколько дней они заказывали для себя телефонную связь из Тегерана в Даллас на 24 часа в сутки.

Кто-то из служащих ЭДС в Тегеране в эти дни даже спал, не снимая наушники, и нередко такая обязанность выпадала Дэвису. Однажды на связь вышел сам Перо.

– Рон, – сказал он. – Я знаю, что у вас обстановка хуже не придумаешь, но мы ценим, что вы сидите там. Ну а чем я могу вам быть полезен?

Дэвис страшно удивился. Он делает то же, что его приятели, и не ждет за это особого вознаграждения. Но все же одна мысль постоянно гложет его. «Моя жена, кажется, понесла, а у меня от нее нет никаких вестей уже несколько дней, – объяснил он Перо. – Я буду очень признателен, если вы попросите кого-нибудь позвонить ей и сказать, что у меня все в порядке, и я приеду домой при первой же возможности».

Потом Дэвис с удивлением риал от Марвы, что Перо не стал просить других звонить ей, а позвонил ей самолично.

И все же, слушая слова Перо о том, что на карту ставится сама жизнь, Дэвиса обуревали сомнения. Ему хотелось знать побольше о том, как выручать Пола и Билла. Он был бы рад помочь им, но ему нужны гарантии, что все задуманное хорошо организовано, и организовано на профессиональном уровне.

Перо упомянул ему имя Быка Саймонса, и все его сомнения сразу же рассеялись.

* * *

Перо гордился ими всеми. Все до одного сделали выбор добровольно.

Он сидел в своем офисе. За окном была темень. Он ждал Саймонса.

Его ждали также улыбающийся Джей Коберн, по-юношески выглядевший железный человек Пэт Скалли, невозмутимый Джо Поше, высокий скептический негр Ральф Булвэр, сдержанный Гленн Джексон, драчливый Джим Швебах, ироничный Рон Дэвис.

Все как один!

Он всем им признателен и горд за них – за то, что они взвалили на свои плечи тяжесть, которая предназначена больше ему, нежели им. Так или иначе, день прошел удачно. Саймонс согласился сразу же приехать и помогать. Один из охранников ЭДС Пол Уолкер, который (по чистой случайности) служил под началом Саймонса в Лаосе, немедля среди ночи сел в самолет и вылетел в Ред-Бей, чтобы присматривать за поросятами и собаками Саймонса. А семеро молодых сотрудников корпорации при первом же опросе отбросили все свои дела и сразу же согласились отправиться в Иран и начать подготовку к штурму тюрьмы.

Все они сидели внизу, в конференц-зале правления, в ожидании Саймонса, который уже прибыл в «Хилтон» и сейчас ужинал вместе с Ти Джеем Маркесом и Мервом Стаффером.

Перо перебрал в уме и имя Стаффера. Приземистый очкарик, лет сорока, экономист по образованию, Стаффер был его правой рукой. Росс живо помнит их первую встречу, когда ему пришлось проводить собеседование с Мервом. Выпускник какого-то канзасского колледжа, Мерв, одетый в дешевое пальто и широкие брюки, казался только что оторванным от фермы. Его деревенский вид усиливали белые носки.

Во время собеседования Перо постарался объяснить в наиболее вежливой форме, что белые носки не подходят для бизнесмена во время деловых встреч.

Кроме неудачного цвета носков, Стаффер ошибок больше не делал. Он понравился Перо, так как оказался проворным, стойким, четким и привычным к упорному труду.

Шли годы, и Перо стало ясно, что Стаффер обладает еще рядом ценных талантов. У него была великолепная память на всякие мелочи – чем не мог похвастаться сам Перо. Он никогда не терял присутствия духа в трудных ситуациях и был отличным дипломатом. Когда ЭДС заключала с какой-то компанией контракт, в нем обычно оговаривалось, что отдел этой компании, занятый обработкой данных, переходит вместе со всем своим штатом в ведение ЭДС. Переход давался нелегко: сотрудники относились к корпорации с настороженностью, обидой, а иногда и с возмущением. Мерв Стаффер, такой спокойный, улыбающийся, внушающий надежду, рассудительный, кротко настроенный, мог развеять их опасения как никто другой.

С конца 60-х годов он работал непосредственно под руководством Перо. В его обязанности входило процеживать смутные, подчас бредовые идеи неустанных размышлений Перо, тщательно их обдумывать, собирать разрозненные фрагменты мыслей вместе и приводить их в работоспособное состояние. Иногда он приходил к мнению, что идея неосуществима, а когда Стаффер так считал, то и Перо начинал думать, что она, может, и впрямь неосуществима.

Мерв отличался неуемной жаждой к работе. Даже среди трудяг с седьмого этажа ЭДС он выделялся своей работоспособностью. Он не только осуществил все идеи Перо, замысленные им в ночных бдениях, но и руководил функционированием собственной компании Перо недвижимого имущества и его же нефтяной компанией, управлял капиталовложениями Перо и присматривал за его усадьбой.

«Лучше всего помочь Саймонсу, – решил Перо, – это придать ему Мерва Стаффера».

Интересно, а изменился ли Саймонс. Ведь годы прошли с тех пор, как они встречались последний раз. Это было, помнится, на банкете. Тогда Саймонс выложил следующую историю.

Во время рейда на Сантей вертолет Саймонса приземлился не там, где было нужно. Место оказалось очень похожим на лагерь для военнопленных, но в полукилометре в стороне, среди бараков, где вповалку спали солдаты противника. Пробудившись от моторов и вспышек огней вертолета, солдаты стали не спеша вылезать из казарм, заспанные, полуодетые, но с оружием. Саймонс стоял в дверях казармы с дымящейся сигаретой во рту. Рядом с ним находился могучий сержант. Каждый солдат выходил через дверь и, видя огонек сигареты во рту у Саймонса, чувствовал, что что-то не так Саймонс тут же пристреливал его. Сержант оттаскивал труп в сторону, и они ждали следующего.

Перо не смог удержаться, чтобы не спросить: «Ну и сколько же вы убили?»

«Должно быть, человек семьдесят или восемьдесят», – ответил Саймонс тоном, как нечто само собой разумеющееся.

Саймонс был великим солдатом, а теперь он обыкновенный фермер-свинарь. Есть ли у него еще порох в пороховницах? Ему стукнуло шестьдесят, и он уже перенес инсульт даже еще до рейда на Сантей. Мыслит ли он так же трезво и четко, как прежде? По-прежнему ли он крутой командир солдат?

Перо решил передать ему полный контроль за проведением операции по спасению. Полковник выполнит ее по-своему или же вообще не справится. Таков принцип Перо: он подбирал для конкретной работы самого подходящего исполнителя и предоставлял ему полную свободу действия. Но вот в чем вопрос по-прежнему ли Саймонс самый великий спасатель в мире?

Он услышал голоса в приемной своего офиса. Они приехали. Перо поднялся из-за стола, вошел Саймонс, а с ним вместе Ти Джей Маркес и Мерв Стаффер.

– Как вы чувствуете себя, полковник Саймонс? – спросил Перо. Он никогда не называл Саймонса Быком, так как считал это прозвище фамильярным.

– Рад вас видеть, Росс, – ответил Саймонс, здороваясь. Рукопожатие было крепким.

Саймонс оделся по-простому – надел брюки цвета хаки. Воротник рубашки распахнут, обнажая сильную шею. Выглядел он старше своих лет: на энергичном лице добавилось морщин, белее стали волосы, которые сильно отросли с тех пор, как Перо последний раз видел его. Но выглядел он мощным и здоровым. Говорил тем же глухим прокуренным голосом со слабым, но все же различимым нью-йоркским акцентом. Саймонс держал в руке досье на добровольцев, которые подготовил Коберн.

– Присаживайтесь, – пригласил Перо. – Вы поужинали?

– Мы ужинали в ресторане у Дарси, – ответил Стаффер.

– Когда эта комната очищалась в последний раз от «клопов»? – с ходу спросил Саймонс.

Перо улыбнулся. Саймонс всегда начеку, он в полном порядке.

– Да она никогда не очищалась, полковник, – ответил он.

– Отныне я требую чистить каждую комнату, где мы сидим ежедневно.

– Я прослежу за этим, – подал голос Стаффер. А Перо добавил:

– Все, что вам нужно, полковник, говорите Мерву. А теперь займемся на минутку делом. Мы все признательны вам за то, что вы приехали и согласны помогать нам, и мы хотели бы предложить вам в некотором роде компенсацию...

– Даже и не думайте об этом, – сердито заметил Саймонс.

– Хорошо.

– Я не требую плату за то, что выручаю американцев, попавших в беду, – пояснил Саймонс. – За такую работу я еще никогда не получал вознаграждения, не хочу брать и сейчас.

Саймонс даже обиделся. Все почувствовали это. Перо моментально поправился. Он понял, что с Саймонсом нужно держать ухо востро, – старый солдат не изменился ни на йоту. Прекрасно.

– Команда сформирована и ожидает вас в конференц-зале, – сказал он. – Я вижу у вас досье, но мне известно, что вы предпочли бы лично произвести смотр добровольцам. Все они знакомы с Тегераном, и у всех есть боевой опыт либо полезная военная специальность, – но все же при окончательном комплектовании команды последнее слово за вами. Если почему-то кандидаты не подойдут, мы предложим других. Здесь распоряжаетесь вы.

В душе Перо надеялся, что Саймонс никого не забракует, но право выбора все же остается за ним. Саймонс поднялся:

– Приступим к работе.

Саймонс и Стаффер вышли, а Ти Джей остался. Вполголоса он сказал Перо:

– У него умерла жена.

– Люсилль? – Перо ничего не знал об этом. – Очень сожалею.

– От рака.

– Как же он перенес такую утрату?

– Весьма тяжело.

Ти Джей ушел. В офис вошел двадцатилетний сын Перо, Росс-младший. В том, что его дети захаживали в офис, ничего необычного не была, но на этот раз, когда в конференц-зале шло тайное совещание, Перо предпочел бы, чтобы его сын выбрал другое время Росс-младший мог видеть Саймонса внизу. Он встречал его ранее и знал, кто он такой. Теперь, подумал Перо, он легко вычислит, что единственная причина, почему Саймонс здесь, – это подготовка к штурму тюрьмы.

Присев у стола, Росс-младший сказал:

– Пап, а пап, я заходил к бабушке.

– Молодец, – заметил Перо.

Он с любовью посмотрел на своего единственного сына. Росс-младший – высокий, широкоплечий, стройный молодой человек, выглядевший гораздо лучше отца Девушки так и липнут нему: их привлекает не только то, что он богатый наследник. Он обращается с ними, как со всеми другими людьми: с безукоризненным тактом и зрелым здравым подходом, не свойственным его молодым летам.

Подумав, Перо-старший сказал сыну:

– И тебе и мне нужно четко определиться. Я надеюсь прожить сотню лет, но, если все же со мной, не дай Бог, что-то стрясется, я хочу, чтобы ты бросил учебу, вернулся домой и позаботился бы о матери и сестрах.

– Я позабочусь, – ответил сын. – Об этом не беспокойся.

– А если вдруг что-то случится с твоей матерью, я хочу, чтобы ты жил дома и помогал сестрам. Я представляю, тебе придется нелегко, но мне не хотелось бы, чтобы ты нанимал кого-нибудь в гувернантки. Им будешь нужен ты, член семьи. Я рассчитываю, что ты будешь жить в отчем доме и следить, чтобы сестры воспитывались как нужно.

– Пап, если ты почему-то не сможешь воспитать их, этим займусь я.

– Хорошо.

Сын встал и зашагал к двери, отец пошел вместе с ним. Тут Росс-младший обнял отца и прошептал: «Пап, я тебя так сильно люблю».

Отец тоже обнял его. Он с удивлением заметил на глазах сына слезы.

Росс-младший вышел.

Перо вернулся и снова сел за стол. Ему не следовало удивляться слезам на глазах сына: у него дружная семья, и Росс – сердобольный юноша.

Перо не думал сам лететь в Тегеран, но твердо знал: если его люди будут рисковать своими жизнями, то он не останется в стороне. Об этом знал и Росс-младший.

Все члены семьи благословили бы его на эту поездку. Может, они и попросили бы Марго сказать: «Ну вот, ты там рискуешь ради своих служащих, а как же мы тут?» – но она никогда не сказала бы таких слов. Они никогда не жаловались, никогда не говорили: «А как же мы тут?» – даже во время кампании по облегчению участи военнопленных, когда он отразился во Вьетнам и Лаос, когда намеревался лететь в Ханой и когда семья оказалась вынужденной нанимать телохранителей. Наоборот, они всячески поддерживали его во всех начинаниях, которые он считал своим делом и обязанностью.

Перо все сидел задумавшись. В этот момент вошла старшая дочь, Нэнси, «Пупс», – позвала она. Так она называла отца. «Малютка Нэн! Входи!»

Она обошла стол и уселась к отцу на колени.

Перо обожал старшую дочь. Восемнадцатилетняя блондинка, хрупкая, но сильная, она напомнила Перо ее мать. Она отличалась решительностью и упорством, как и отец. Как знать, может, и у нее, как и у Росса-младшего, обнаружится деловая хватка, столь необходимая крупному бизнесмену.

– Я пришла попрощаться – уезжаю обратно в Вандербилт.

– А ты заглядывала к бабушке?

– Конечно.

– Умница моя.

Нэнси находилась в приподнятом настроении, взволнованная предстоящим возвращением в школу, где вскоре позабудет нервную обстановку и разговоры о скорой смерти бабушки.

– А как насчет добавки к фонду? – поинтересовалась дочь.

Со снисходительной улыбкой Перо вынул бумажник. Как всегда, он не мог устоять перед ее просьбой.

Нэнси небрежно запихнула деньги в карман, крепко обняла отца, чмокнула его в щеку, вскочила с колен и вприпрыжку беззаботно выпорхнула из комнаты.

А на глаза Перо в это время навернулись слезы.

* * *

«У нас словно встреча близких друзей», – подумалось Джею Коберну. И действительно, в ожидании Саймонса в конференц-зале правления ЭДС собрались старые знакомые по Тегерану, лениво обмениваясь впечатлениями об Иране и эвакуации. Ральф Булвэр говорил как пулемет; Джо Поше сидел, озираясь по сторонам, и ни о чем не думал; Гленн Джексон рассказывал что-то о винтовках; Джим Швебах иронически ухмылялся, что придавало ему вид человека, знающего нечто такое, чего никто не знает; а Пэт Скалли вспоминал про рейд на Сантей. Теперь все они ожидали, что с минуты на минуту увидят легендарного Быка Саймонса. Скалли, когда он служил инструктором десантников, довелось тренировать солдат Саймонса перед тем знаменитым рейдом, и он знал все тонкости: и о скрупулезном планировании рейда, и о бесконечных учебных тревогах и прикидках. Знал он также и то, что Саймонс привел из того рейда всех своих пятьдесят девять ребят живыми.

Открылась дверь, и кто-то скомандовал: «Встать! Смирно!»

Они привычно отодвинули стулья и встали по стойке «смирно». Коберн оглянулся.

В зал вошел Рон Дэвис, улыбаясь во весь рот на черном круглом лице.

– Черт бы тебя побрал, Дэвис! – заорал Коберн, а все громко захохотали, поняв, как их ловко одурачили. Дэвис обошел по кругу всех, здороваясь шлепком ладони об ладонь и приговаривая «хэлло».

Такой уж этот Дэвис – вечно паясничает.

Взглянув на присутствующих, Коберну пришла в голову мысль: «А какими они станут, когда столкнутся с реальной опасностью? Поединок – штука странная, никогда нельзя предсказать, как тот или иной человек поведет себя в бою. Тот, который считался самым храбрым, растеряется и погибнет, а другой, про которого думали, что он трус, окажется твердым, как гранитная скала».

Коберн живо помнит свой первый бой и как этот бой изменил его натуру. Перелом случился спустя два месяца после его прибытия во Вьетнам. Он летал на транспортном вертолете, который солдаты называли «общипанным», потому что с него было снято вооружение. В тот день он шесть раз вылетал на поле боя и подбрасывал подкрепления. Денек выдался удачным – в вертолет никто даже не выстрелил.

А на седьмом вылете все пошло-поехало наперекосяк.

Очередью из крупнокалиберного пулемета у вертолета перебили приводной вал хвостового винта.

При работе несущего винта вертолет разворачивается в сторону его вращения, а хвостовой винт предотвращает такой разворот. При остановке хвостового винта вертолет начинает вращаться вокруг своей оси.

Если вертолет только-только оторвался от земли, поднявшись всего на несколько метров, то пилот еще может предотвратить аварию из-за выхода из строя хвостового винта, быстро посадив машину обратно на землю. Потом, когда вертолет уже наберет приличную высоту и крейсерскую скорость, при отказе хвостового винта он будет удерживаться от вращения сильным встречным потоком воздуха. Но Коберн оказался тогда в самом худшем положении, набрав высоту всего 50 метров: быстро приземлиться уже было нельзя, в то же время вертолет не набрал нужной скорости, поэтому встречный поток воздуха был слабоват и не мог предотвращать вращение фюзеляжа.

Инструкция рекомендовала в таких случаях выключать мотор. В летном училище Коберн изучал действия пилота в такой ситуации и несколько раз тренировался. Теперь он действовал, автоматически, но вертолет не слушался: быстрое вращение уже началось.

Моментально голова у Коберна закружилась, и он потерял ориентировку. Произвести мягкую посадку и предотвратить катастрофу он не мог. Вертолет завалился набок и стукнулся о землю правой стойкой шасси (это выяснилось впоследствии), одна из лопастей винта отвалилась, согнулась от удара, пробила фюзеляж и врезалась в голову второго пилота – тот умер на месте.

Коберн почувствовал запах выливающегося бензина и освободился от привязных ремней. Все это он делал машинально, а соображать стал, когда вывалился из вертолета и стукнулся головой о землю. Он ушиб шейный позвонок, но зато живым выбрался из вертолета и командир экипажа.

Члены экипажа пристегнулись перед вылетом ремнями, а несколько десантников сзади не пристегнулись. Так как у этого вертолета люки и проемы не закрыты дверьми, то центробежная сила, создавшаяся при вращении, выбросила их из машины с высоты более 30 метров. Все они погибли.

В ту пору Коберну исполнилось всего двадцать лет.

Спустя несколько недель он получил пулевое ранение в икру ноги – самое уязвимое место пилота вертолета, который сидит на бронированном сиденье, но ноги его при этом остаются незащищенными.

Он и раньше был зол на весь белый свет, а тут еще получил пулю в ногу, что окончательно переполнило чашу его терпения. Ничуть не задумываясь о том, что его могут убить, он пошел к командиру и потребовал, чтобы его перевели летать на штурмовых вертолетах и убивать этих подонков, которые пытались прикончить его, Коберна.

Просьбу удовлетворили.

В этот переломный момент своей жизни, улыбающийся жизнерадостный Джей Коберн превратился в настоящего профессионального воина с холодным сердцем и бесчувственным рассудком. Когда кто-нибудь из его подразделения получал ранение, Коберн обычно пожимал плечами и говорил: «Ну что ж, за это ему и платят фронтовое жалованье». Он подозревал, что боевые товарищи считали его немного чокнутым. Но ему было на все это наплевать. Он любил летать на боевых вертолетах. Пристегиваясь в кабине ремнями, он каждый раз думал, что непременно убьет кого-то или убьют его. Расчищая от противника территорию перед подходом наземных войск, Коберн знал, что непременно заденет и мирных жителей: женщин, стариков, детей, но гнал прочь эти мысли и открывал огонь.

Спустя одиннадцать лет, вспоминая войну, он частенько думал: «А какой же я был бесчувственной сволочью».

Швебах и Поше, эти двое самых спокойных членов их штурмовой команды, поняли бы его раскаяние: они сами бывали во Вьетнаме и знали, что там творилось.

Другие – Скалли, Булвэр, Джексон и Дэвис – не поняли бы. «А если эта затея со штурмом и вызволением из тюрьмы обернется кровавым и мерзким делом, как они воспримут его?» – снова подумал Коберн.

Дверь в зал открылась, вошел Саймонс.

Все молча смотрели на Саймонса, пока он подходил к председательскому столу. «Ну и силен, сукин сын. Все равно что матерый волчище», – подумалось Коберну.

Вслед за Саймонсом вошли Т. Дж. Маркес с Мервом Стаффером и скромно уселись в сторонке около двери.

Саймонс швырнул черный пластмассовый чемоданчик-дипломат в угол, плюхнулся на стул и закурил короткую сигару.

Одет он был в будничную простую одежду – хлопчатобумажные брюки и рубашку без галстука, а волосы отросли совсем не подобающие полковнику. «Он больше похож на фермера, а вовсе не на воина», – пришло на ум Коберну.

– Я полковник Саймонс, – коротко представился тот.

Коберн ожидал, что услышит от него: «Я ваш начальник, слушайте меня и делайте, что я приказываю. Вот мой план,» – а вместо этого он стал задавать вопросы.

Он хотел знать все-все о Тегеране: какая там погода, уличное движение, какие стоят здания, численность полицейских и чем они вооружены.

Интересовался он каждой мелочью. Они рассказали, что все полицейские вооружены огнестрельным оружием, кроме дорожной полиции. А как их различить? По белым панамам. Они рассказали, что по улицам бегают голубые и оранжевые такси-микроавтобусы. А в чем разница? Голубые микроавтобусы – это маршрутные такси, и плата за проезд у них твердая Оранжевые же ездят куда угодно, но это теоретически. На практике же, когда вы в них входите, там уже кто-то сидит, таксист спрашивает, куда нужно ехать. Если вы едете в попутном направлении, то севший раньше платит за свой проезд, а вы доплачиваете за свой. Порядок расчетов вызывает бесконечные споры с таксистами.

Саймонс спросил также, где точно находится тюрьма. Мерв Стаффер пошел искать карту Тегерана. Как выглядит здание тюрьмы? Джо Поше и Рон Дэвис не раз проезжали мимо. Поше нарисовал тюрьму на грифельной доске.

Коберн сидел позади всех и наблюдал за действиями Саймонса. «Выуживая по крохам сведения у тех, кто знает предмет, Саймонс делает только половину того, что замыслил», – подумал Коберн. Сам он несколько лет проработал в ЭДС кадровиком по найму и высоко оценил способ, который применял Саймонс при расспросах очевидцев. Он не только расспрашивал, но при этом составлял мнение о каждом, наблюдал за его реакцией, проверял сообразительность и каков у него здравый смысл. Подобно опытному вербовщику, он задавал немало общих вопросов, нередко спрашивая: Почему так?" – отчего те, кого он спрашивал, должны были раскрывать свою, натуру, проявляя сообразительность, пустое хвастовство, никчемность или озабоченность. «Интересно, – подумал Коберн, – а отсеет ли он кого-нибудь?» Во время беседы Саймонс неожиданно спросил:

– Кто готов умереть в борьбе за это дело?

Никто не промолвил ни слова.

– Хорошо, – подтвердил Саймонс – Я не взял бы с собой такого, кто думает погибнуть.

Прошло несколько часов, а беседа все продолжалась. Вскоре после полудня Саймонс устроил перерыв. После перерыва стало ясно, что имеющиеся сведения о тюрьме совершенно недостаточны, чтобы составить план освобождения узников. Коберну поручили за ночь кое-что уточнить и выяснить – для этого он должен звонить в Тегеран.

– А можете ли вы задать вопросы в такой форме, чтобы те, кого будут спрашивать, не догадались, зачем нужны эти сведения? – поинтересовался Саймонс.

– Я буду предельно осторожен, – ответил Коберн.

Саймонс обратился к Мерву Стафферу:

– Нам понадобится в Далласе место для тайных встреч. Где-нибудь в стороне, чтобы не заподозрили связи с ЭДС.

– Может, эта гостиница подойдет?

– Нет, в ней слишком тонкие стенки.

Стаффер на минутку задумался.

– У Росса есть маленький домик у озера на виноградниках, в стороне от дороги в аэропорт. При такой погоде там нет купающихся или рыболовов – это уж наверняка.

Саймонс с сомнением посмотрел на него.

– А почему бы мне вас не отвезти туда поутру, и вы все гам на месте осмотрите, – продолжал Стаффер.

– Ладно, – поднялся с места Саймонс. – На данном этапе мы сделали все, что могли.

Они начали потихоньку расходиться. На выходе Саймонс попросил Дэвиса остаться, чтобы кратко побеседовать с ним наедине.

– Ты не такой уж крутой, Дэвис, черт побери, – начал разговор Саймонс.

Рон Дэвис уставился на него, удивленный.

– Что тебя заставляет воображать себя крутым парнем? – спросил Саймонс.

Дэвис смутился. Весь день и вечер Саймонс казался вежливым, рассудительным, говорящим спокойно, без эмоций. А теперь он преобразился, и казалось, будто он хочет сцепиться и начать схватку. Что же случилось?

Дэвис про себя сразу же подумал о способности Саймонса быстро, по-военному, оценивать поступки и ситуацию и о своей драке с теми тремя грабителями, которых он отлупил в Тегеране, а вслух же сказал:

– Я вовсе не воображаю себя крутым парнем.

Саймонс же как будто не слушал его оправданий и продолжал гнуть свое:

– Против пистолета какого хрена нужны твои приемчики карате?

– Я понимаю, что...

– Нашей команде только не хватает черномазого ублюдка, который сам нарывается на драку.

Дэвис начал понимать, о чем идет речь. «Спокойнее», – приказал он себе.

– Я вызвался стать добровольцем вовсе не из желания почесать кулаки. Полковник, я...

– А зачем же тогда ты вступаешь в наши ряды?

– Потому что я знаю Пола и Билла и их жен и детей и хочу помочь им.

Саймонс согласно кивнул:

– Завтра снова поговорим.

«Означают ли эти его слова, что я прошел собеседование?» – подумал Дэвис.

* * *

На следующий день, 3 января 1979 года, в полдень, все собрались на загородной даче Перо на берегу озера у виноградников.

Соседние дома оказались пустыми, как и предполагал Мерв Стаффер. За дачей Перо нельзя незаметно следить, так как с трех сторон она окружена запущенным небольшим леском, а к озеру спускаются пологие лужайки. Домик небольшой, сделан из сборных деревянных щитов – сарай, где хранятся катера Перо, и то больше него.

Дверь оказалась запертой на замок, а ключ прихватить никто не догадался. Швебах сломал оконный запор, и все пролезли через окна. В доме были гостиная, две спальни, кухня и совмещенный туалет. Внутри домик незатейливо и аккуратно расписан голубой и белой краской и обставлен дешевой мебелью.

Спасатели расселись внутри гостиной, разложив карты, грифельные доски, условные обозначения и сигареты. Докладывал Коберн. Этой ночью он говорил по телефону с Маджидом и двумя-тремя другими людьми в Тегеране. Нелегко было выудить подробную информацию о тюрьме, прикидываясь невинным любопытствующим, но, как ему кажется, он неплохо сыграл свою роль.

Ему удалось выяснить, что тюрьма входила в ведение Министерства юстиции, которое занимает со своими подведомственными учреждениями весь городской квартал. Вход в тюрьму находится сзади квартала. За входом сразу же лежит тюремный двор, отгороженный от улицы железным забором высотой четыре метра. Как раз на этот двор и выводят на прогулку заключенных. Совершенно очевидно, что это также самое уязвимое место тюрьмы.

Саймонс с его докладом и выводами согласился.

Следовательно, им нужно дождаться, когда заключенных выведут на прогулку, перемахнуть через забор во двор, схватить Пола и Билла, помочь им перелезть через забор на улицу и улизнуть из Ирана.

Они принялись за детальную разработку плана побега.

Каким образом можно преодолеть ограду? Использовать веревочные лестницы или же подниматься на плечах друг друга?

Наконец они решили подъехать к забору на закрытом микроавтобусе и воспользоваться его крышей как ступенькой, чтобы подняться на ограду. Передвижение в микроавтобусе, а не в автомашине дает еще одно преимущества никто не сможет заглянуть внутрь, пока они едут к тюрьме и, что еще важнее, когда будут удирать от тюремных стен.

Машину поведет Джо Поше, так как он лучше всех знает улицы Тегерана.

А что делать с охранниками? Убивать никого не хотелось. Они не ссорились с иранцами на городских улицах, не приходилось им сталкиваться и с охранниками – и не вина этих людей, что Пола и Билла безвинно бросили в тюрьму. К тому же если кого-то из охранников убьют, то последующие за этим шум и крики будут гораздо громче к требовательнее, что сильно затруднит побег из Ирана.

Но, с другой стороны, тюремная стража не замедлит открыть по ним огонь.

Лучшей обороной, сказал Саймонс, будет сочетание внезапности, напора и быстроты.

Нужно пользоваться преимуществом внезапности. Тюремные стражники за несколько секунд не разберутся и не поймут, что происходит.

После этого нападающие спасатели должны что-то сделать, чтобы заставить охранников искать укрытие. Лучше всего начать стрельбу. А для этого как ничто подойдет охотничий дробовик – при выстреле из дула у него вылетает сноп пламени, и он производит громовой звук, особенно оглушительный на городских улочках. Внезапный грохот вынудит охранников прятаться, а не нападать на спасателей. Они, таким образом, выигрывают еще несколько секунд.

Добавить еще быстроту, и немногих секунд должно хватить.

Их будет не хватать потом.

По мере того как план принимал конкретные формы и обрастал деталями, сгущался табачный дым в комнате. Саймонс, не выпуская изо рта короткую сигару, выслушивал доклады, задавал вопросы и направлял дискуссию в нужное русло. «Это уж слишком демократичная армия», – подумал Коберн. Увлекаясь разработкой плана, его товарищи все больше забывали своих жен и детей, своих кредиторов, газонокосилки и передвижные дома на колесах. Но они забывали также жестокость и опасность самой идеи силой вырвать из тюрьмы ее узников. Дэвис перестал паясничать; Скалли больше не казался мальчишкой, а стал холодным и рассудительным; Поше, как всегда, хотел всех заговорить до смерти; а Булвэр по-прежнему проявлял ко всему скептицизм.

Полдень незаметно перешел в вечер. Они решили, что фургон лучше подогнать прямо к железному забору тюрьмы. Такая парковка не привлечет внимания в беспокойном Тегеране, подсказали они. Саймонс будет сидеть впереди, рядом с Поше, а под полой пальто спрячет дробовик. Потом он выскочит из микроавтобуса и займет позицию впереди. Из задней двери выскочит Ральф Булвэр тоже с дробовиком под полой.

До этого момента ничего необычного случиться вроде бы не должно.

Под прикрытием Саймонса и Булвэра, готовых в любую секунду открыть огонь, Рон Дэвис выйдет из машины, заберется на ее крышу, перелезет через ограду и спрыгнет во двор. Дэвиса выбрали для этого потому, что спрыгнуть с четырехметровой ограды не так-то просто, а он самый молодой и ловкий из них.

Вслед за Дэвисом ограду преодолеет и Коберн. Он, конечно, не в лучшей спортивной форме, но Пол и Билл знают его в лицо лучше других спасателей, поэтому они сразу же, как только увидят его, поймут, что их пришли выручать.

После этого Булвэр перебросит во двор веревочную лестницу.

Если они поспешат, до этого момента внезапность будет на их стороне, но затем охрана опомнится и начнет действовать. Тогда Саймонс и Булвэр выпалят из дробовиков в воздух. Тюремные стражники наложат с перепугу в штаны, иранские заключенные побегут незнамо куда, и в такой ужасной неразберихе спасатели выиграют еще несколько драгоценных секунд.

А что, если кто-то помешает со стороны, задал вопрос Саймонс, например, на улице окажутся полицейские или солдаты, а может, революционные бунтовщики или просто прохожие?

Поэтому они решили выделить двух дозорных – по одному с каждого конца улицы. Они вооружатся пистолетами и подъедут в автомашине за несколько секунд до появления микроавтобуса. Их задача заключается в том, чтобы не пропускать на улицу никого, кто бы мог помешать штурмовой команде. Выполнять эти функции поручили Джиму Швебаху и Пэту Скалли. Коберн знал, что Швебах в случае необходимости не замедлит стрелять по людям. Скалли же, хотя никогда в жизни не стрелял в кого-нибудь, проявил во время собеседования такое удивительное хладнокровие, что, как счел Коберн, будет так же безжалостен, как и Швебах.

Их машину поведет Гленн Джексон. Ему, как баптисту, не потребуется стрелять в живых людей.

Когда на тюремном дворе поднимется паника, Рон Дэвис обеспечит прикрытие, занявшись ближайшими стражниками, пока Коберн не вытащит из толпы арестантов Пола и Билла и не поможет им взобраться по лестнице. Они вскарабкаются на ограду и спрыгнут с нее на крышу автобуса, с крыши на землю и юркнут внутрь машины. Коберн последует за ними, потом – Дэвис.

– Ага. Я рискую больше всех, – произнес Дэвис, – Черт возьми, я первым спрыгну, а последним удеру – и все это время буду живой мишенью.

– Не бзди, парень, – обрезал его Булвэр. – Перейдем к следующему вопросу.

Дальше события развиваются следующим образом.

Саймонс вскакивает в микроавтобус через переднюю дверь, а Булвэр через заднюю, и Поше гонит машину на предельной скорости.

Джексон на своей машине подбирает дозорных Швебаха и Скалли и следует за микроавтобусом.

При отступлении Булвэр сможет вести огонь через окошко в задней двери, а Саймонс будет держать под прицелом дорогу впереди. Любую серьезную угрозу преследования блокируют Скалли и Швебах на своем автомобиле.

В условленном месте они бросают микроавтобус и пересаживаются в несколько заранее подогнанных автомашин, а затем мчатся на авиабазу, расположенную в Дошен Топпехе, на окраине города. Из Ирана все улетят на самолете американских ВВС – Перо каким-то образом уладит этот вопрос с командованием.

Уже поздно вечером они набросали схематичный план штурма тюрьмы и спасения узников.

Перед уходом Саймонс наказал никому не говорить о предстоящей операции – ни женам, ни даже друг другу при беседах вне стен домика. Каждый должен придумать себе легенду, чтобы объяснить дома свой отъезд из США, который произойдет примерно через неделю. А также, напоследок сказал Саймонс, глядя на пепельницы и на их выпирающие животы и бесформенные талии, каждый должен продумать себе комплекс физических упражнений, чтобы быть в надлежащей форме.

Так план освобождения силой арестованных американцев перестал быть сумасбродной идеей одного Росса Перо – он обрел реальные черты.

* * *

Единственный, кто предпринял серьезные попытки навесить своей жене лапшу на уши, оказался Джей Коберн.

Вернувшись в гостиницу «Хилтон», он позвонил ей оттуда:

– Эй, голубушка, не спишь?

– Эй, Джей. Откуда звонишь?

– Я в Париже.

* * *

Джо Поше тоже позвонил своей супруге из «Хилтона».

– Где ты находишься? – спросила она.

– Я в Далласе.

– А чего тебе там нужно?

– Конечно же, работаю в ЭДС.

– Джо! Не ври. Мне тут звонили из ЭДС в Далласе и спрашивали, где тебя найти.

Поше догадался, что кто-то из непосвященных в тайну спасательной операции хотел разыскать его для какой-то надобности.

«Я работаю не с этими ребятами, а непосредственно с Россом. Об этом им забыли сказать. Так ей и объясню», – быстро сообразил он.

– А над чем ты там трудишься?

– Да это связано кое с чем, что пойдет на пользу Полу и Биллу.

– О-о...

* * *

Когда Булвэр вернулся в дом приятелей, где остановилась его семья, дочери Стейси Элейн и Кисия Николь уже спала. Жена только спросила:

– Как прошел денек?

«Весь день я намечал, как взять штурмом тюрьму» – подумал про себя Булвэр, а вслух сказал:

– Нормально.

Она как-то странно взглянула на него.

– Ну ладно, а что же ты делал?

– Да ничего особенного.

– Но ведь ты был очень занят, и не похоже, чтобы делал что-нибудь особенное. Я ведь звонила два-три раза, а мне ответили, что тебя нигде нет.

– А я там был поблизости. Эй, мне что-то пивка захотелось.

Мэри Булвэр была доброй, отзывчивой женщиной и не пела вранья. Но она еще отличалась и умом. Она знала, однако, что у Ральфа свои твердые убеждения насчет роли мужа жены в семье. Может, его убеждения и устарели, но в их семье они действовали. Если в его деловой жизни есть что-то такое, о чем он не хочет говорить ей, что ж, она не станет ругаться за этого.

– Иди на кухню, вон банка пива.

* * *

А Джим Швебах даже не попытался обмануть свою же Рэчел. Когда Пэт Скалли только первый раз позвонил, жена спросила:

– Кто звонил?

– Пэт Скалли из Далласа. Они хотят, чтобы я приехал поработал над проектом в Европе.

Рэчел хорошо изучила своего супруга за двадцать лет местной жизни – они начали встречаться, когда ему шестнадцать, а ей восемнадцать, – и научилась читать его мыс ли. Поэтому она прямо сказала:

– Я знаю, они собираются вернуться назад и выручать этих парней из тюрьмы.

Швебах слабо запротестовал:

– Рэчел, ты не понимаешь. Я этим не занимаюсь, я этим сыт по горло.

– Так вот чем ты собираешься заняться...

Пэт Скалли не мог убедительно врать даже своим служащим, а уж жене даже и не пытался. Он сразу же выложил своей Мэри все, что знал.

* * *

Росс Перо тоже рассказал Марго все-все.

И даже Саймонс, у которого не так давно умерла жена и некому было тормошить и расспрашивать, не удержался и нарушил тайну, рассказав секрет брату Стэнли, живущему в Нью-Джерси...

В равной мере нельзя было сохранить в тайне план штурма тюрьмы и от старших ответственных сотрудников ЭДС. Первым узнал обо всем Кин Тэйлор, высокий, раздражительный, всегда хорошо одетый бывший морской пехотинец, которого Перо перехватил во Франкфурте и завернул обратно в Тегеран. Начиная с того первого новогоднего дня, когда Перо позвонил и сказал: «Я направляю вас назад для весьма важного дела», – Тэйлор с уверенностью полагал, что разрабатывается тайная операция, а ему уже не потребовалось много времени вычислить, кто в ней принимает участие.

Как-то, разговаривая по телефону из Тегерана с ЭДС в Далласе, он попросил позвать Ральфа Булвэра.

– Булвэра здесь нет, – ответили ему.

– А когда он приедет?

– Мы не знаем.

Тэйлор, который не терпел оставаться в дураках, повысил в раздражении голос:

– Ну а куда он ушел?

– Мы не знаем.

– Что вы там имеете в виду под «мы не знаем»?

– Он в отгулах.

Тэйлор знал Булвэра не один год. Это он рекомендовал его на первую руководящую должность менеджера. Вместе они захаживали в кабаки и выпивали.

Сколько раз Тэйлор, протрезвев немного вместе с Ральфом в глухую полночь, обнаруживал, что они сидят в каком-то баре, где кроме него одни только негры. В таких случаях они плелись, шатаясь, к дому того, кто ближе жил, а несчастная жена впускала их обоих и сразу же звонила другой: «Ну, слава Богу, они завалились, спят у меня».

Да, Тэйлор хорошо изучил Булвэра, и ему никак не верилось, что Ральф может гулять в отгулах, пока Пол и Билл сидят в тюрьме.

На следующий день он попросил к телефону Пэта Скалли, и ему дали тот же ответ.

Булвэр и Скалли в отгулах, в то время как Пол и Билл в тюрьме?

Чушь собачья.

На другой день, он позвонил Коберну.

Ответ тот же.

Уже можно здраво рассуждать: Коберн был вместе с Перо, когда тот звонил Тэйлору в Тегеран. Конечно же, Коберну, заведующему отделом найма и подготовки кадров, руководившему эвакуацией, следует поручить разработать тайную операцию.

Тэйлор и Рич Гэллэгера другой сотрудник ЭДС, оставшийся в Тегеране, засели составлять список.

Итак, Булвэр, Скалли, Коберн, Рон Дэвис, Джим Швебах и Джо Поше – все находятся в «отгулах».

Всех членов группы объединяло нечто общее.

Прежде всего, когда Пол Чиаппароне впервые прибыл в Тегеран, он нашел, что работы филиала ЭДС велись неподобающим образом: слишком бестолково, беспланово и медленно, по-персидски. Подрядные работы по контракту с министерством выполнялись рывками, неаккуратно и с задержками сроков. Пол пригласил в Иран нескольких пробивных, здравомыслящих сотрудников ЭДС умеющих расшивать узкие места, и вместе они придали работе нужные организационные рамки. Тэйлор сам был одним из таких пробивных парней из команды Пола. Таким же был и Билл Гэйлорд. И Коберн, и Скалли, и Булвэр, и все другие ребята, находящиеся сейчас в «отгулах».

Второе, что у них было общее, – все они являются, как они сами придумали, членами Тегеранской общины католической воскресной школы по обучению игре в покер. Все они, как Пол, и Билл, и сам Тэйлор, – католики, за исключением Джо Поше (а также Гленна Джексона, единственного из членов спасательной штурмовой команды, которого Тэйлор не догадался включить в список). По воскресеньям они регулярно собирались в католической миссии в Тегеране. После мессы все шли домой к кому-то из членов общины, и, пока жены стряпали, а дети играли, мужчины уединялись и перекидывались в картишки.

Ничто так не раскрывает истинно мужской характер, как игра в покер, считал Тэйлор.

Как Тэйлор и Гэллэгер теперь догадались, если Перо попросил Коберна сколотить группу из людей, которым можно вполне доверять на все сто процентов, то уж, будьте уверены, он включит в нее своих партнеров из школы по обучению игре в покер.

– Какие там отгулы – это они пудрят мне мозги, – сказал Тэйлор Гэллэгеру. – Они сформировали штурмовую группу, чтобы силой освобождать Пола и Билла.

* * *

Утром 4 января члены штурмовой спасательной команды вновь собрались в домике на озере и продолжили подробную разработку плана. Саймонс без конца и терпеливо уточнял детали. Казалось, он настроился предусмотреть любую возможную мелочь, которую можно только выдумать. Во многом ему помогал Джо Поше, чьи бесконечные вопросы, надоевшие уже всем, даже Коберну, на самом деле имели глубокий смысл и легли в основу многочисленных поправок, детализировавших и значительно улучшивших первоначально набросанный сценарий проведения спасательной операции.

Во-первых, Саймонса не удовлетворяли меры, намеченные для прикрытия штурмовой группы с флангов. Предложение Швебаха и Скалли, краткое, но кровавое – просто-напросто стрелять в любого, кто попытается помешать, казалось ему непродуманным. Лучше бы произвести какую-то диверсию, чтобы отвлечь внимание полицейских или военных, если они окажутся поблизости. Тогда Швебах предложил поджечь какую-нибудь автомашину из стоящих в начале улицы около тюрьмы. Саймонсу и этого показалось маловато – он был не прочь взорвать целый дом. Так или иначе, но Швебаху дали задание сделать бомбу с часовым механизмом.

Они предусмотрели кое-какие меры предосторожности, которые сберегут секунду-другую, прежде чем их обнаружат. Для этого Саймонс выйдет из микроавтобуса на некотором расстоянии от тюрьмы и подойдет к условленному месту у ограды. Если там будет все спокойно, он подаст знак рукой, чтобы машина подкатывала к стене.

Другим слабым местом, а плане оказался способ, с помощью которого они намеревались выскочить из микроавтобуса и взобраться на его крышу. На это уйдет немало драгоценных секунд. А в силах ли Пол и Билл, проведя в тюрьме не одну неделю, вскарабкаться по веревочной лестнице и спрыгнуть с забора на крышу автомашины?

Они обсуждали самые разные способы: использовать вторую лестницу, постелить матрацы на земле, установить поручни на крыше, а, в конце концов, нашли простое решение проделать в крыше микроавтобуса люк и выходить и входить через него. Они решили также применить еще одно небольшое усовершенствование: постелить на полу машины матрацы, чтобы смягчить пружки с крыши через люк.

Хотя после освобождения Пола и Билла надо отъезжать от тюрьмы как можно скорее, у них будет время, чтобы изменить свою внешность. В Тегеране все они будут ходить в джинсах и обычных куртках, отрастят к тому времени бороды и усы, чтобы не вызывать подозрений. Но в микроавтобусе, перед тем как разбежаться по отдельным машинам, все должны побриться и переодеться в костюмы.

Ральф Булвэр, как всегда, со своим независимым мнением, не хотел заранее надевать джинсы и куртку. В строгом деловом костюме бизнесмена и белой рубашке с галстуком он себя чувствовал удобнее и более уверенно, особенно в Тегеране, где добротная западная одежда являлась признаком того, что ее владелец принадлежит к господствующему слою общества. Саймонс спокойно согласился с ним: самое главное, сказал он, чтобы во время операции все чувствовали себя удобно и уверенно.

На военно-воздушной базе в Доен Топпехе, откуда они наметили улететь на военном реактивном самолете, находились американские и иранские самолеты и служили военнослужащие обеих стран. Американцы-то, конечно, будут ждать их. А вот иранцы – не устроят ли их часовые при въезде на базу «теплую встречу»? Поэтому надо предусмотреть, чтобы все спасатели имели при себе поддельные опознавательные карточки американских военнослужащих. Жены некоторых сотрудников ЭДС работали в военной миссии США в Тегеране и сохранили их. Мерв Стаффер взял одну такую карточку в качестве образца для изготовления фальшивых.

Во всех этих хлопотах Саймонс, как заметил Коберн, находился в удрученном состоянии. Не выпуская изо рта сигару и прикуривая одну от другой (Булвэр как-то сказал ему: «Вас не застрелят, об этом не думайте, вы умрете от рака легких.»), он мало, что делал сам, а только задавал и задавал вопросы. Предложения тут же обсуждались за круглым столом, все активно участвовали в обсуждении, а решения принимались с общего согласия. И все же Коберн находил, что он все больше и больше начинал уважать Саймонса за его обширные познания, острый ум, неустанное усердие и живое воображение. Саймонс обладал и подлинным чувством юмора.

Коберн мог наблюдать, как и другие тоже начинали все больше уважать Саймонса. Если кто-то задавал дурацкий вопрос, Саймонс отвечал резко. В результате спасателям, прежде чем спрашивать, приходилось думать: а какова будет реакция Саймонса на тот или иной вопрос. Таким образом он заставлял их шевелить мозгами, прежде чем что-либо сказать.

Как-то на второй день пребывания в домике у озера им довелось почувствовать всю силу его негодования. И неудивительно, что разозлил его не кто иной, как Рон Дэвис.

Все они были шутниками, но Дэвис перещеголял всех. Коберн поощрял шутки и насмешки: смех помогал ослабить напряженность при проведении операций, подобных готовящейся. Но Дэвис хватил через край.

Саймонс положил пачку сигар на пол около стула, на котором сидел, а пять других пачек оставил на кухне. Дэвис, который проникался к Саймонсу все большей любовью и не делал из этого секрета, сказал ему от всей души:

– Полковник, вы слишком много курите, это вредно для здоровья.

В ответ Саймонс только зыркнул на него своим знаменитым взглядом, но Дэвис как-то не заметил предупреждения.

Спустя несколько минут он зачем-то заглянул на кухню и, обнаружив пять пачек сигар, спрятал их в посудомоечной машине.

Саймонс, прикончив первую пачку, пошел за второй, но нигде, не нашел свои сигары. А без курева ему не работалось. Он уже собирался отъехать в машине в ближайшую лавку за сигарами, как Дэвис открыл посудомойку и торжественно произнес:

– А я ваши сигары храню здесь.

– Ну и храни их там, черт бы тебя побрал, – прорычал Саймонс и уехал.

Вернувшись с новыми пятью пачками, он рявкнул на Дэвиса:

– Вот мои сигары. И не прикасайся к ним своими чертовыми руками.

Дэвис чувствовал себя нашкодившим ребенком, которого поставили в угол. В первый и последний раз он подшутил над полковником Саймонсом.

Дискуссии шли и шли, а Джим Швебах сидел на полу и пытался изобрести бомбу.

Пронести тайком через иранскую таможню бомбу или даже отдельные ее части было бы слишком опасно. «На такой риск мы пойти не можем», – сказал Саймонс. Поэтому Швебах должен был сконструировать ее из деталей, которые легко найти в Тегеране и собрать на месте.

От мысли взорвать здание пришлось отказаться: затея слишком претенциозная и может погубить невинных людей. Для отвлечения внимания решили поджечь автомобиль. Швебах знал, как приготовить напалм мгновенного действия из смеси бензина, мыльных хлопьев и небольшого количества солярки. Оставалось решить, как сделать часовой механизм и запал. Дома, в Штатах, он взял бы счетчик времени из электрочасов и соединил бы его с моторчиком из игрушечной ракеты, но в Тегеране его выбор будет ограничен более простыми механизмами.

Швебаху нравилось решать головоломки. Он любил возиться с разными хитроумными механизмами, а больше всего с приземистым монстром – автомашиной «олдсмобил-катласс» 1973 года выпуска, которая летала по дорогам со скоростью пушечного ядра.

Сначала он экспериментировал с устарелым заводным механизмом, который применялся для установки боя часов. Он добавил фосфора в отметку на циферблате и наклеил на часовую стрелку кусочек наждачной бумаги для воспламенения фитиля. Фитиль в свою очередь должен поджечь механический запал.

Система получалась ненадежная и вызывала град насмешек среди членов команды, они отпускали шуточки и гоготали, когда фитиль не воспламенялся.

В конце концов Швебах вернулся к проверенному старинному способу отсчета времени – к обычной свече.

При пробах он наблюдал, сколько времени потребуется, чтобы свеча сгорела на два с половиной сантиметра, а потом обрезал другую свечу до размеров, чтобы она сгорела за пятнадцать минут.

Потом он соскреб с головок старых спичек фосфорную смесь и истолок ее в порошок. Этот порошок он плотно завернул в кусок бытовой алюминиевой фольги. После этого приладил фольгу к основанию свечи. При сгорании до основания свеча раскаляла алюминиевую фольгу и истолченные головки спичек взрывались. Комок из фольги сделан внизу потоньше, пламя вырывалось вниз. Свеча вместе с примитивным, но зато надежным запалом своим основанием устанавливалась в горлышко пластмассового кувшина, похожего на пузатую бутылку и наполненного желеобразным горючим веществом.

– Очень просто – зажигаете свечу и бегом от нее, – объяснял Швебах, закончив работу, своим коллегам. – А через пятнадцать минут перед вами полыхает великолепный пожарчик.

И все полицейские, солдаты, бунтовщики, прохожие, плюс к тому же, что вполне возможно, некоторые из тюремных охранников, конечно же, обратят внимание на полыхающий автомобиль в трехстах метрах, в конце улицы. А в это время Рон Дэвис и Джей Коберн преодолеют ограду и окажутся на тюремном дворе.

В этот день они съехали из гостиницы «Хилтон». Коберн ночевал в домике у озера, а остальные облюбовали аэропорт «Марина» неподалеку от озера на виноградниках. Но Ральф Булвэр настоял, чтобы ночевать у себя дома, с семьей.

Следующие четыре дня они тренировались, закупали нужное оборудование, упражнялись в стрельбе, учились штурмовать тюрьму и уточняли свой план.

Дробовики можно приобрести и в Тегеране, но шах разрешил продавать патроны только с мелкой дробью, годной для охоты на дичь. Однако Саймонс – великий дока по отливке дроби и набивке патронов, поэтому они решили провезти боеприпасы в Иран контрабандным путем.

Затруднения с переливкой крупной дроби в малокалиберные нули скажутся в том, что таким образом получится лишь немного пуль: такие заряды имеют большую убойную силу, но малое рассеивание. Они решили применять дробь номер два, которая при выстреле широко рассеивается и обладает достаточной силой, чтобы с одного выстрела свалить с ног несколько человек или вдребезги разбить ветровое стекло преследующего автомобиля.

На тот случай, если дела обернутся совсем скверно, каждый спасатель из команды будет вооружен пистолетом «вальтер» в кобуре.

Мерв Стаффер попросил начальника службы безопасности ЭДС Боба Снайдера, который умел держать язык за зубами и не задавать лишних вопросов, закупить пистолеты в магазине спортивных товаров Рея в Далласе. Придумать, как тайно провезти в Иран оружие, поручили Швебаху.

Стаффер узнал также, в каких американских аэропортах отсутствуют рентгеновские установки для просвечивания багажа, – одним из таких оказался аэропорт имени Кеннеди под Нью-Йорком.

Швебах приобрел два больших дорожных баула, более высоких, чем обычные чемоданы, с крепкими стенками и укрепленными углами. Вместе с Коберном, Дэвисом и Джексоном он отправился в столярную мастерскую, устроенную в доме Перо в Далласе, и прикинул, как сделать в них двойное дно.

Швебах был в восторге, увидев, что оружие можно пронести через иранскую таможню в баулах с двойных дном. «Я знаю, как работают тамошние таможенники. Можете быть уверенными – вас никто не остановит», – утверждал он, но другие члены группы не разделяли его оптимизма. В случае задержания и обнаружения оружия вступал в действие запасной вариант. Задержанный должен заявить, что баул не его. Затем он возвращается обратно в отделение выдачи багажа, а там должен стоять точно такой же баул, но, конечно же, без двойного дна и без оружия, а всего лишь с личными пожитками пассажира.

Члены штурмовой группы придумали также, как вести из Тегерана телефонные переговоры с Далласом. Коберн просто был уверен, что иранцы обязательно подслушивают все международные телефонные разговоры. Поэтому группа разработала простейший код.

По этому коду буква А в английском алфавите обозначалась шифром GR, В – GS, С – GТ и так до буквы I, обозначенной GZ. Затем буква. J зашифровывалась как НА, К – НВ и так далее до Z, обозначенной НR. Цифры с одного до девяти зашифровывались IА до II, ноль – I).

Кроме того, применялся и распространенный армейский код, где А называется Альфа, В – Браво, С – Чарли и так далее.

Для быстроты разговора кодироваться должны только ключевые слова. Например, предложение "Он наш из ЭДС (Не is with EDS) должно шифроваться следующим образом «Он наш Гольф Виктор, Гольф Юниформ, Гольф Кило» (He is with Golf Victor Golf Uniform Golf Kilo).

Изготовили всего три копии кодов. Одну копию Саймонс оставил Мерву Стафферу, который должен поддерживать связь с группой из Далласа. Две другие он передал Джею Коберну и Пэту Скалли, которые как-то естественно стали его заместителями хотя официально об этом не объявлялось.

Этот код предохранял от прямого подслушивания, но, поскольку компьютерщики знали больше, чем другие люди, такая упрощенная зашифровка разговора, записанного на ленту, в два счета могла быть расшифрована опытным дешифровальщиком. Чтобы затруднить расшифровку, решено было закодировать некоторые имена и названия. Так, Пола зашифровали кодом АG, Билла – АН, американское посольство – GС, Тегеран – AU).

Перо назвали «председателем», оружие – «магнитофонной лентой», тюрьму – «Центром Дейта», Кувейт – «нефтяным городом», Стамбул – «курортом», а штурм тюрьмы обозначили как план А. Всем наказали вызубрить наизусть закодированные слова и договорились, что, если кого-то будут о них спрашивать, он должен отвечать, что это сокращения, предназначенные для телексов.

Вся операция по штурму тюрьмы получила кодовое название «Пндруит»[1]– сокращение, придуманное Роном Дэвисом по начальным буквам фразы «Поможем нашим двум ребятам удрать из Тегерана». Саймонсу понравилось такое сокращение «Быстрота не раз помогала нам в операциях, – заметил он, – но впервые она столь точно подходит нашему замыслу».

Они по меньшей мере, сотни раз отрабатывали на тренировках штурм тюрьмы.

В роще, окружавшей домик у озера, Швебах и Дэвис прикрепили между двух деревьев доску на высоте четырех метров – воображаемую ограду тюремного двора. Мерв Стаффер пригнал микроавтобус, позаимствованный у охраны ЭДС.

Не раз и не два Саймонс подходил к этой «ограде» и подавал рукой сигнал. Поше заводил микроавтобус и подгонял его к «ограде»; Булвэр выпрыгивал из задней двери; Дэвис взбирался на крышу и перелезал через забор, за ним – Коберн; Булвэр тоже забирался на крышу автомашины и перебрасывал веревочную лестницу во «двор»; «Пол» и Билл" – их роли исполняли Швебах и Скалли, которым не надо было отрабатывать свои обязанности фланговых дозорных, – подбегали к лестнице и перемахивали через «ограду», за ними следовали Коберн и последним был Дэвис. Все залезали в микроавтобус, и Поше на предельной скорости отъезжал от «тюрьмы».

Иногда они менялись ролями, чтобы каждый спасатель узнал обязанности других членов команды. Они готовили из своих же членов замену, с тем чтобы, если кто-то не сможет дальше участвовать в операции в связи с ранением или по каким-либо другим причинам, они знали, кто автоматически займет его место. Швебах и Скалли, играя роли Пола и Билла, иногда притворялись больными, и им помогали карабкаться по лестнице и перелезать через ограду.

Во время тренировок стала наглядно видна важность быть в хорошей спортивной форме. Дэвис сумел преодолеть «со двора» ограду за две с половиной секунды, в два приема подтянувшись на веревочной лестнице, – никто из остальных членов команды не смог даже приблизиться к его результату.

Как-то раз Дэвис действовал уж слишком поспешно и потому неловко упал на замерзшую землю, растянув плечевой сустав. Травма оказалась несерьезной, но у Саймонса в связи с этим возникла идея. Дэвису следовало ехать в Тегеран, держа руку на перевязи, и нести тяжелую сумку якобы для разминки руки. В сумке же будет лежать дробь номер два.

Саймонс засекал на секундомере время, затрачиваемое на штурм тюрьмы с момента остановки микроавтобуса у ограды и до его отъезда со всеми вскочившими в него спасателями. В конце концов по показаниям секундомера они смогли уложиться в полминуты.

Они отправились также упражняться в стрельбе из «вальтера» на общественное стрельбище Гарленда. Служителю на стрельбище они рассказали, что являются охранниками и телохранителями и собрались в Далласе со всех концов страны, чтобы поупражняться и получше научиться стрелять. Служитель же им ничуть не поверил, особенно когда на стрельбище завернул Т. Дж. Маркес, в своем черном пальто и черной шляпе очень напоминающий главаря мафии из кинофильма, и выгрузил из черного «линкольна» десяток «вальтеров» и набитый патронами чемодан.

Немного потренировавшись, все они начали стрелять вполне прилично, кроме Дэвиса. Тогда Саймонс предложил ему стрелять лежа, поскольку он будет находиться в этом положении на тюремном дворе. Из этой позиции он стал стрелять значительно лучше.

На открытом воздухе было довольно зябко, и они, пытаясь согреться, в перерывах кучно сбивались в маленькой будке – все, кроме Саймонса, который не боялся холода, как будто был вырублен из гранита.

Саймонс стал поддразнивать остальных спасателей, что они мягкотелые мерзляки. Они только и болтают, куда бы пойти поесть и что бы заказать на обед. Когда он сам голоден, то просто открывает банку консервов. Он высмеивал тех, кто сосал воду из бутылочки, как младенец из рожка; когда он хотел пить, то наливал в стакан воду и выпивал его залпом до дна, приговаривая: «Я не лью попусту воду». Однажды он показал им, как надо стрелять: каждая пуля попала точно в яблочко. Как-то Коберну довелось увидеть Саймонса без рубашки: раздетым он казался на двадцать лет моложе.

Стрелял Саймонс, как заправский ковбой, – это было великолепное зрелище. И что примечательно – никто больше не подшучивал над стрелковыми упражнениями. Саймонс доказал, что это дело стоящее.

Однажды вечером в доме у озера он показал им, как надо убивать быстро и бесшумно. Для этого он заранее попросил Мерва Стаффера закупить для каждого герберовские ножи – колющее оружие с коротким, узким, обоюдоострым лезвием.

– Он что-то коротковат, – сказал Дэвис, разглядывая свой нож.

– Это тебе кажется, что он коротковат, пока не опробуешь его в деле, – ответил Саймонс.

На спине Гленна Джексона он показал им место, где находятся почки.

– Один точный удар сюда – и готов мертвец, – пояснил Саймонс.

– И даже не вскрикнет? – поинтересовался Дэвис.

– Удар должен быть сильным, чтобы противник и пикнуть не успел.

Когда Саймонс показывал, как и куда нужно бить ножом, в комнату вошел Мерв Стаффер и остановился в дверях, раскрыв от удивления рот и держа в каждой руке по бумажному мешку от Макдональдса. Увидев его, Саймонс сказал:

– Взгляните на этого малого: его еще никто не ударил, он уже не может пикнуть.

Мерв засмеялся и принялся раздавать еду.

– Знаете ли вы, что сказала мне официантка, когда заказывал тридцать гамбургеров и тридцать порций жаркого?

– Что?

– А то, что они всегда всем говорят. «Вы будете все здесь кушать или возьмете с собой?»

Саймонсу нравилось работать по заданию частной корпорации.

Самую сильную головную боль в армии всегда доставляло снабжение. Даже при планировании рейда на Сантей, операции, в которой был лично заинтересован сам президент, каждый раз, когда ему требовалось получить пустячный карандаш, заполнить полдюжины накладных и требований и заручиться визами, по меньшей мере, дюжины генералов. А потом, когда все нужные бумаги были оформлены, нередко оказывалось, что требуемого предмета нет на складе и нужно ждать четыре месяца, когда он вновь появится, или же, что хуже всего, когда приезжали на склад, тот оказывался закрытым. Двадцать два процента заказанных им толовых шашек не взрывались. Он пытался достать для своих десантников приборы ночного видения, а ему сказали, что армия уже семнадцать лет бьется над разработками таких приборов и к 1970 году получила их всего полдюжины, да и то отвратительного качества. А потом он наткнулся на великолепный прибор ночного видения, изготовленный в Англии, который продавался в «Армалайт корпорейшн» по сорок девять с половиной долларов за штуку, и привез его во Вьетнам.

В ЭДС не заводили бланков, которые необходимо заполнять, и не нужно было испрашивать разрешений, по крайней мере, Саймонсу. Он просто говорил Мерву Стафферу, что требуется, и тот привозил нужное обычно в тот же день. Он запросил и сразу получил десяток «вальтеров» и десять тысяч патронов к ним; набор кобур для ношения оружия на левой и на правой сторонах самых различных фасонов, чтобы спасатель мог сам выбрать себе кобуру по душе; приспособления для отливки дроби 12, 16, 20-го калибров; теплую одежду для членов команды, включая пальто, варежки, рубашки, носки и шерстяные вязаные шапочки. Как-то он попросил сто тысяч долларов наличными – спустя два часа в дом у озера приехал Т. Дж. Маркес и привез в конверте деньги.

Работа на частную компанию отличалась от службы в армии и другими достоинствами. Его подчиненные не были солдатами, которых можно держать в страхе и в повиновении, все они являлись ответственными сотрудниками частной корпорации. С самого начала Саймонс понял, что он не должен руководить ими командным тоном. Ему нужно добиваться доверия с их стороны.

Люди такого склада выполняют приказ, если они согласны с ним. Если же нет, то они начинают обсуждать его. Так вести себя можно на правлении компании, но не на поле боя.

Члены команды были к тому же щепетильны, с точки зрения Саймонса. Когда впервые они заговорили о том, чтобы в целях диверсии поджечь чей-то автомобиль, кое-кто из них стал возражать на том основании, что при этом могут пострадать ни в чем не повинные прохожие. Саймонс подшучивал над их поведением, схожим с поведением бойскаутов, утверждая, что они утратили право носить заслуженные на войне награды, и, называя их Джеками Армстронгами по имени положительного героя популярной радиопередачи, который повсюду разоблачает всяческие преступления и переводит старушек через дорогу.

Они также были склонны забывать, что к порученному делу нужно относиться серьезно, считал Саймонс. Они чересчур много шутят и в своих грубых шуточках нередко заходят слишком далеко, особенно этот молодой Рон Дэвис. Для команды, собирающейся выполнять опасное задание, полезен юмор, но в определенной степени, поэтому Саймонсу приходилось частенько одергивать их и острым и точным замечанием приземлять и возвращать к реальности.

Он предоставлял им полную возможность в любое время выйти из команды. Как-то, подловив Рона Дэвиса одного, он спросил:

– Ты ведь собираешься первым полезть через забор, распорядился ли ты насчет завещания?

– Да-а-а...

– И хорошо сделал, а то бы я не взял тебя. Думаешь, твоей помощи Пол и Билл не выберутся? Думаешь, если влезут на забор, их подстрелят? Ты сам будешь торчать там, стражники тебя сразу увидят. Придется туго.

– Да-а-а...

– Ну, вот я, дожил до шестидесяти лет и свое, как говорится, отжил. Черт возьми, я в жизни ничего не упустил. Но ты-то молодой, а Марва ведь беременна, не так ли?

– Да-а...

– А ты на самом деле хочешь участвовать в этом деле?

– Да-а-а...

Саймонс продолжал работать со всеми участниками группы. Ему даже не нужно было доказывать, что его рассуждения, как военного специалиста, более здравые и полезные, чем их, – они сами пришли к такому заключению. Его крутые замашки предназначались также и для того, чтобы дать им понять, что отныне такие вопросы, как погреться, поесть-попить или озабоченность относительно невинных прохожих, не должны занимать их время и внимание. Стрелковая подготовка и уроки обращения с ножом тоже имели свой скрытый смысл: Саймонс вовсе не хотел, чтобы в операции пролилась кровь, но преподанный урок, как убивать людей, должен напомнить спасателям, что операция по штурму тюрьмы и освобождению заключенных – смертельно опасная затея.

Самой значительной частью психологической подготовки спасателей Саймонс считал бесконечные тренировки штурма тюрьмы. Он был уверен, что тюрьма, конечно же, не окажется точно такой, какой описал ее Коберн, что в план придется вносить поправки на ходу. Ни один рейд не проходил точно то сценарию – это он знал лучше всех.

Перед рейдом на Сантей тренировки и прикидки длились несколько недель. Для этого на военно-воздушной базе в Эглине во Флориде из досок и брезента была построена точная копия лагеря для военнопленных. Тогда все это приходилось каждый раз перед рассветом разбирать, а собирать только с наступлением темноты, потому что регулярно, дважды в день, над Флоридой пролетал русский разведывательный спутник «Космос-355». Это были великолепные декорации: в натуральную величину было сделано каждое дерево и выкопана каждая траншея. Но после всего этого, после всех изматывающих тренировок, когда рейд уже начался по-настоящему, один из вертолетов приземлился в стороне от лагеря, а в нем как раз и находился Саймонс.

Никогда не забыть ему того момента, когда он обнаружил ошибку. Высадив десантников, вертолет снова поднялся в воздух. В это время из стрелковой ячейки показался испуганный вьетнамский часовой, и Саймонс уложил его выстрелом в грудь. Началась стрельба, ярко вспыхнули осветительные ракеты, тут Саймонс увидел, что стоящие бараки вовсе не похожи на здания лагеря Сантей. «Давай заворачивай этого сраного летуна обратно», – крикнул он радисту и приказал сержанту обозначить фонариками место посадки.

Саймонс понял, где они оказались – в четырехстах метрах от лагеря Сантей, среди бараков, обозначенных на разведывательных картах как школьные здания, а здесь кругом было полно войск. Бараки оказались казармами, но ошибка пилота вертолета обернулась удачей, так как теперь Саймонс смог развернуть внезапную атаку и уничтожить группировку вражеских войск, которая могла бы сорвать всю операцию.

В ту ночь только он убил восемьдесят солдат противника, выскакивавших из казарм в одном нижнем белье.

Так что опыт показывает, что ни одна операция не проходит точно по плану. Но знать, как действовать по намеченному сценарию, – это лишь половина целей тренировок. Другая их половина – а для людей из ЭДС весьма существенная – научиться действовать вместе как сплоченная единая команда. Конечно, думал Саймонс, они уже составляют неплохую команду интеллектуалов: дайте им каждому по офису с секретаршей и телефоном – и они компьютеризируют весь мир. Но работать имеете руками и телами – это совсем другое дело. Приступив к тренировкам 3 января, они тогда еще не представляли собой сыгранную единую команду. Спустя пять дней они уже отлаженной машиной. Все, что можно было сделать в Техасе – сделано. Теперь следовало ознакомиться с настоящей, так сказать, с тюрьмой живьем. Настало время лететь в Тегеран.

Саймонс передал Стафферу, что вновь хочет повидаться и переговорить с Перо.

* * *

В дни, когда команда спасателей начала усиленно тренироваться перед штурмом тюрьмы, президент Картер предпринял последнюю попытку предотвратить в Иране кровавую революцию.

Однако из этого ничего не вышло.

Вот как все происходило.

Вечером 4 января посол Уильям Салливан удалился в спальню в своей большой холодной резиденции, расположенной на территории городка посольства США на углу проспекта Рузвельта и проспекта Тахт-э-Джашид в Тегеране. Начальник Салливана государственный секретарь Сайрус Вэнс был весь ноябрь, и декабрь весьма занят оформлением Кэмп-Дэвидских соглашений, теперь же он вернулся в Вашингтон и вплотную занялся иранским вопросом, и занялся всерьез. Период неопределенности и нерешительности кончился – Вэнс был строгим хозяином. Зашифрованные рекомендации Салливана в центр стали жесткими и настойчивыми. А самое главное – Соединенные Штаты наконец-то выработали стратегическую линию отношению к кризисной ситуации в Иране: предполагалось провести серию переговоров с аятоллой Хомейни.

Эту стратегию разработал сам Салливан. Он твердо полагал, что шах вскоре покинет Иран и в страну с триумфом вернется Хомейни. Посол считал, что его первейшая обязанность состоит в том, чтобы сохранить тесные отношения США с Ираном посредством изменения состава иранского правительства, а когда кризис пройдет и все успокоится, Иран по-прежнему будет оставаться оплотом американского влияния на Среднем Востоке. Для этого следует оказывать поддержку Иранским вооруженным силам, чтобы кризис не затронул и их, и продолжать военные поставки любому новому режиму.

Салливан позвонил Вэнсу по телефону и все это объяснил. Он посоветовал направить в Париж на переговоры с аятоллой американского эмиссара Хомейни нужно сказать, что США больше всего озабочены сохранением территориальной целостности Ирана и не желают усиления там советского влияния; что американцам очень не нравится разгорающаяся борьба армии с иранскими революционерами; и что, как только аятолла возьмет в свои руки власть, США окажут ему ту же военную помощь, какую осуществляли при режиме шаха.

План был смелый. Конечно, всегда найдутся люди, которые начнут утверждать, будто США предают друга. Но Салливан был уверен, что настало время, когда американцам нужно рвать связи с шахом, от которых одни убытки и неприятности, и делать ставку на будущее.

Вэнс согласился с доводами посла, к глубокому удовлетворению последнего.

С таким оборотом согласился и шах. Он устал, ему все надоело, и он больше не желал удерживать власть путем кровавых репрессий. Шах открыто говорил о своем нежелании оставаться у власти.

Своим эмиссаром на переговорах с аятоллой Вэнс назначил Теодора Элиота, дипломата высокого ранга, экономического советника американского посольства в Тегеране Он прекрасно говорил на фарси. Салливану понравился выбор Вэнса.

Тэд Элиот предполагал приехать в Париж через два дня, 6 января...

* * *

В одной из спален для гостей в резиденции посла США в Тегеране готовился ко сну и генерал авиации Роберт Хьюсер, которого все звали Голландцем. Салливан был вовсе не в восторге от миссии Хьюсера, в отличие от миссии Элиота Голландец Хьюсер, заместитель главнокомандующего сухопутными войсками США в Европе (им был тогда Хейг), прибыл в Тегеран лишь вчера с целью убедить иранских генералов поддержать новое иранское правительство Бахтиара. Салливан знал Хьюсера и раньше как великолепного солдата, но не дипломата. На фарси генерал не говорил и не знал, что творится в Иране. Но даже если бы он и был великолепным специалистом по Ирану, все равно его миссия обречена на провал. Правительство Бахтиара не смогло добиться поддержки даже со стороны умеренных, а центристский Национальный фронт исключил самого Шахпура Бахтиара из своих рядов лишь за то, что тот принял предложение шаха сформировать правительство. В эти дни армия, которую Хьюсер тщетно пытался подтолкнуть встать на сторону Бахтиара, продолжала на глазах таять, теряя тысячи солдат, которые дезертировали из ее рядов и присоединялись к революционным толпам на улицах. Самое большее, на что мог надеяться Хьюсер, это то, что армия не развалится окончательно за те несколько дней, пока Элиот в Париже не организует мирный приезд аятоллы в Иран.

Если миссия Элиота окажется удачной, то это станет большим успехом и Салливана, успехом, которым мог бы гордиться до конца своей жизни любой дипломат, – его план усилит позиции США и сохранит жизнь множеству людей.

Он уже засыпал, а беспокойная мысль все сверлила его мозг. Идея послать миссию Элиота, на которую он возлагал столь большие надежды, родилась в государственном департаменте, в Вашингтоне, ее увязывают с государственным секретарем Вэнсом. Миссию же Хьюсера предложил направить Збигнев Бжезинский, советник президента по национальной безопасности. О неприязни между Вэнсом и Бжезинским знали все. А Бжезинский после встречи в Гваделупе на высшем уровне отдыхает в данный момент вместе с президентом Картером далеко в Карибском море и удит рыбу. И что он там, в чистых голубых просторах, нашептывает на ухо президенту?

Глухой ночью Салливана разбудил телефонный звонок.

Звонил дежурный из узла связи, оборудованного в глубоком подвале здания посольства в нескольких метрах от резиденции. Из Вашингтона поступила срочная шифровка. Послу следует незамедлительно ознакомиться с ней.

Салливан откинул одеяло, оделся и, предчувствуя неприятности, направился через газон в посольство.

В шифровке говорилось, что миссия Элиота отменяется.

Решение принял сам президент. Предложения Салливана по изменению плана во внимание не принимались. Он получил инструкции заявить шаху, что правительство Соединенных Штатов более не намеревается вести переговоры с аятоллой Хомейни.

У Салливана оборвалось сердце – все его надежды рухнули. Наступал конец американскому влиянию в Иране. Это означало также, что он лично утратил все шансы отличиться и стать послом, который предотвратил в Иране кровопролитную гражданскую войну.

Вэнсу он направил ответную шифровку, в которой, не скрывая своего раздражения, писал, что президент совершает непоправимую ошибку и должен пересмотреть свое решение.

Он вернулся в спальню, лег в постель, но уснуть никак не мог.

Утром пришла другая шифровка, в которой сообщалось, что решение президента твердое и не меняется.

Салливан, не выспавшись как следует, поплелся на холм во дворец шаха, чтобы сообщить ему позицию США.

Шах в это утро находился в возбужденном состояния. Он присел вместе с Салливаном и предложил, как всегда, чашку чаю. Отведав чаю, Салливан сказал, что президент Картер принял решение не направлять миссию Элиота.

Шах огорчился.

– Но почему же отменили миссию? – взволнованно спросил он.

– Не знаю, – ответил Салливан.

– Но как же они думают оказывать влияние на сторонников аятоллы, если даже отказываются разговаривать с ними?

– Я не знаю.

– Ну и что же Вашингтон намерен делать дальше? – спросил шах, заламывая в отчаянии руки.

– Я ничего не знаю, – отвечал Салливан.

* * *

– Росс, это чистейший идиотизм, – громко сказал Том Льюс. – Ты уничтожишь компанию и тем самым совершишь самоубийство.

Перо окинул взглядом адвоката. Они сидели в кабинете Росса и говорили при закрытых дверях.

Льюс не первый произнес такие слова. За последнюю неделю, когда новость о проведении спасательной операции распространилась по всему седьмому этажу, уже несколько руководящих сотрудников ЭДС заглядывали к Перо и говорили, что сама эта затея безрассудна и опасна и он должен выбросить ее из головы.

– Бросьте беспокоиться, – отвечал им Перо. – Лучше думайте о деле, которым должны заниматься.

Том Льюс был особенно шумливым. Напуская на себя агрессивный и сердитый вид и применяя манеры, принятые в суде, он всегда яростно защищал свою точку зрения, словно выступая перед присяжными.

– Я могу давать тебе советы по юридическим вопросам, но сейчас пришел, чтобы сказать, что эта затея со штурмом может вызвать еще больше проблем, и гораздо более серьезных, нежели те, с которыми мы столкнулись теперь. Черт возьми, Росс. Мне даже пальцев на руках и ногах не хватит, чтобы перечислить законы, которые ты намерен преступить!

– Ну постарайся, – поддразнил Перо.

– Во-первых, ты сколачиваешь отряд наемников, что уже запрещено у нас в стране, в Иране, да в любой другой стране, куда отправится этот отряд. В любом месте, куда попадут наемники, они рассматриваются как уголовные преступники, и у тебя за решеткой окажется целый десяток, а не двое.

Во-вторых, и это еще не все. Твои люди окажутся в ситуации гораздо худшей, нежели солдаты, попавшие в плен на войне. Международное право и Женевская конвенция, которые защищают солдат в военной форме, не распространяются на членов штурмовых команд спасателей.

Если их схватят в Иране... Росс, да их же просто пристрелят. Если их схватят в любой стране, у которой есть с Ираном соглашение о выдаче преступников, их передадут иранским властям и расстреляют. Вместо двух без вины виноватых сотрудников за решеткой у тебя окажется восьмерка действительно виноватых потенциальных мертвецов.

И, в-третьих, когда это случится, родичи погибших накинутся на тебя – и будут совершенно правы, потому что вся эта операция – просто глупость. Вдовы предъявят ЭДС в американских судах непомерные претензии. Они разорят компанию. Подумай о десяти тысячах людей, которые лишатся работы, если такое разразится. Подумай о себе, Росс. Ведь и тебя могут обвинить в уголовном преступлении и упрятать под замок.

– Я весьма благодарен тебе за совет, Том, – спокойно произнес Перо.

Льюс вытаращил глаза:

– Я ведь не все сказал, еще есть доводы.

Перо рассмеялся:

– Конечно. Но если ты будешь всю жизнь только предупреждать о возможных нежелательных последствиях, то вскоре сам себя убедишь, что лучше всего вообще ничего не делать.

* * *

По правде говоря, Перо кое-что знал, о чем не ведал Льюс.

Перо был удачлив.

Всю жизнь ему везло.

Двенадцатилетним мальчишкой он уже разработал маршрут, по которому разносил газеты в бедном районе Тексарканы, где проживали в основном одни негры. Подписка на «Тексаркана газетт» стоила тогда 25 центов в неделю, и по воскресеньям, когда он ходил и собирал плату за доставку, у него в кармане звякало по сорок – пятьдесят долларов монетами по четвертаку. И каждое воскресенье где-то на проторенном маршруте его, малыша, подстерегал и пытался отнять деньги какой-нибудь бедняк, минувшим вечером просадивший в кабаке всю свою недельную зарплату. Поэтому-то другие мальчишки не рисковали разносить почту в этом районе. Но Росс никогда не боялся. Он ездил на лошади, попытки ограбить его успеха никогда не имели. Ему всегда везло. Ни разу он не лишился денег.

Ему выпала удача и при поступлении в военно-морскую академию в Аннаполисе. Все абитуриенты должны были представить рекомендацию от сенатора или конгрессмена, а у семьи Перо, конечно же, не оказалось нужных связей. К тому же еще молодой Росс не видел моря – самое дальнее, где ему довелось побывать, это в Далласе, в трехстах километрах от дома. Но зато в Тексаркане жил молодой человек по имени Джош Моррис-младший, который бывал в Аннаполисе и многое порассказал Россу об этом городе, и Росс заочно полюбил военно-морской флот, в глаза не видя до этого даже малюсенького суденышка. Вот поэтому-то он написал сразу нескольким сенаторам письма с просьбой дать ему рекомендации. И он добился своего, как и не раз впоследствии в своей жизни, потому что никогда не смирялся со словами «это невозможно».

Но лишь спустя много-много лет он узнал, как все это произошло. Однажды, в далеком 1949 году, сенатор У. Ли. О'Даниэль приводил в порядок свой архив – подходил к концу срок его пребывания в сенате, и он не собирался выставлять свою кандидатуру на переизбрание. Помощник заметил:

– Мистер сенатор, есть вакансия в морскую академию, а мы так никого и не рекомендовали.

– А кто-нибудь добивается? – спросил сенатор.

– Да. Есть один парнишка из Тексарканы, который уже несколько лет мечтает туда поступить.

– Ну и отдайте ему эту вакансию, – ответил сенатор.

Еще раз повезло ему, когда он создавал ЭДС. Он тогда работал коммивояжером по продаже компьютеров компании ИБМ и однажды понял, что покупатели далеко не все выжимают из ЭВМ, которые он продает. Новым и специализированным процессом стало умелое накопление данных и пользование ими. Банки предназначены для банковского дела, страховые компании – для страхования бизнеса, производственные предприятия – для производства, а компьютерные программисты – для обработки данных. Покупателю не нужен сам компьютер, он хочет получить его результат – быструю и дешевую информацию, которую выдает аппарат. И все же слишком часто покупатель затрачивает немало времени на организацию своей новой службы обработки данных и на изучение управления электронно-вычислительной машиной, а в итоге компьютер доставляет ему одни хлопоты и стоит больших денег, вместо того чтобы экономить их. Идея Перо заключалась в том, чтобы поставлять клиентам не только компьютеры, а весь комплекс – полностью всю службу обработки данных вместе с компьютерами, программами и персоналом. Покупателю следует лишь сказать без всяких затей, в какой информации он нуждается, – и ЭДС незамедлительно предоставляет ее.

После этого клиент может делать неплохой бизнес в своей сфере деятельности – в банковском деле, страховом, в производстве. Компания ИБМ идею Перо отвергла. Сам замысел был неплох, но клиентура, по ее мнению, оставалась малочисленной. Из каждого доллара, затрачиваемого на обработку данных, восемьдесят центов приходилось на недвижимую аппаратуру – компьютеры – и лишь двадцать центов на программы, которые Перо и намеревался продавать. ИБМ не хотела нагибаться и подбирать рассыпанную на полу мелочь.

Таким образом, Перо отсчитал тысячу долларов из своих накоплений и начал собственное дело. Через десять лет пропорция расходов и доходов изменилась коренным образом: на программное обеспечение стало приходиться уже семьдесят центов из каждого доллара, затрачиваемого на обработку данных, а Перо сделался одним из самых богатых людей в мире, причем богатства этого он добился сам.

Председатель ИБМ Том Уотсон, повстречав как-то Перо в ресторане, сказал:

– Я хотел бы знать только одно, Росс. Предвидели ли вы, что пропорция так сильно изменится?

– Да нет же, – ответил Перо. – В ту пору мне и двадцати центов хватало.

Да, ему чертовски везло, но он поставил свое везение на расширение дела. Отсиживаться в сторонке и не рисковать было не в его характере. Кто не рискует, тот не выигрывает. Всю свою жизнь Перо только тем и занимался, что рисковал.

И вот наступил момент поставить на карту самую большую ставку.

В кабинет вошел Мерв Стаффер.

– Ну, готов ехать? – спросил он.

– Да, поехали.

Перо поднялся из-за стола, и они вышли из кабинета. Спустившись вниз на лифте, они сели в автомашину Стаффера – четырехдверный «линкольн-Версаль» новейшего выпуска Перо прочел на табличке, укрепленной на приборной доске: «Мерв и Элен Стафферы». Салон автомобиля весь пропах сигарами Саймонса.

– Он тебя ждет, – сказал Стаффер.

– Хорошо.

Служебные помещения нефтяной компании «Петрус», принадлежавшей Перо, находились в соседнем здании на Форест-лейн. Мерв уже привез туда Саймонса, а теперь везет Перо. После встречи он доставит его обратно в здание ЭДС и вернется за Саймонсом. Цель таких рейсов – сохранить все в тайне, чтобы как можно меньше народу видели Саймонса и Перо вместе.

За последние шесть дней, пока Саймонс и команда спасателей занимались своими делами на берегу озера у виноградников, шансы на решение проблемы освобождения Пола и Билла правовыми методами резко сократились. Киссинджер, не сумев договориться с Ардеширом Захеди, больше не в силах чем-то помочь. Адвокат Том Льюс все время названивал всем двадцати четырем конгрессменам и обоим сенаторам от штата Техас и другим лицам в Вашингтоне, кого мог поймать. Но все, что они могли сделать, это позвонить в государственный департамент и спросить, в чем дело, а все их звонки туда замыкались на телефон Генри Пречта.

Начальник финансового отдела ЭДС Том Уолтер до сих пор не смог найти банк, который согласился бы направить в Иран аккредитив на сумму 12 750 000 долларов. Трудность, как объяснил Уолтер Перо, заключалась в следующем: по американскому законодательству частному лицу или фирме могут отказать в оформлении аккредитива, если есть свидетельства, что такой аккредитив подписывается под незаконным нажимом, скажем, из-за шантажа или похищения заложников. Банки усматривали в том, что Пола и Билла посадили в тюрьму, чистой воды вымогательство и знали, что ЭДС вправе оспорить в американском суде законность аккредитива и не отдавать полученные в кредит деньги. В теоретическом плане такой оборот не имел значения, поскольку к тому времени Пол и Билл уже вернутся домой, а американский банк просто-напросто откажется (на вполне законном основании) производить перевод денег по аккредитиву, когда он будет предъявлен к оплате иранским правительством. Но все-таки следовало принимать во внимание задолженность Ирана крупных сумм большинству американских банков, которые справедливо выражали опасения, что в таком случае Иран не замедлит предъявить встречный иск и вычтет 12 750 000 долларов из своих долгов американцам. Поэтому Уолтер пока еще не нашел такого крупного банка, который не вел бы дел с Ираном.

По этим причинам Перо продолжал, к сожалению, делать главную ставку по-прежнему на операцию «Пндруит».

* * *

Перо вышел на стоянке из машины Стаффера и вошел в здание нефтяной компании. Саймонс сидел в его небольшом кабинете. В ожидании он грыз арахисовые орешки, слушая транзисторный радиоприемник. Перо сразу же догадался, что орешки – это его ленч, а радио предназначено для глушения подслушивающих устройств, если таковые вдруг окажутся вмонтированными в этой комнате.

Они тепло поздоровались, пожав друг другу руки. Перо заметил, что Саймонс отращивает бороду.

– Ну как дела? – спросил он.

– Все идет нормально, – ответил Саймонс. – Ребята начинают складываться в команду.

– Теперь вы знаете, – сказал Перо, – что можете вывести из команды любого, кого сочтете непригодным.

Два дня назад Перо предложил ввести в команду еще одного человека, который хорошо знал Тегеран и имел за плечами внушительный боевой опыт. Однако Саймонс после короткой беседы с этим человеком отвел его кандидатуру, заявив: «Этот парень несет чушь собачью, в которую сам истово верит». Теперь же Перо нужно знать, не ошибся ли Саймонс в других, проверив их на тренировке.

– Вы ведь отвечаете за всю спасательную операцию и... – продолжал он.

– Не надо дальше, – ответил Саймонс – Я не собираюсь никого отчислять. – Он мягко улыбнулся. – Это, конечно же, самые толковые ребята, которыми я когда-либо командовал, но в этом-то и своя проблема, потому как они думают, что приказы должны обсуждаться, а не слепо выполняться. Но они учатся, как выключать свои мозги и не думать, если это нужно. Я им ясно объяснил, что кое-когда обсуждения следует кончать и включать беспрекословное повиновение.

– Ну, тогда вы за шесть дней достигли больше, чем я за все шестнадцать лет, – усмехнулся Перо.

– Больше нам в Далласе делать нечего, – продолжал Саймонс. – Будем собираться в Тегеран.

Перо согласно кивнул. Это был его последний шанс отменить операцию «Пндруит». Когда спасатели отправятся из Далласа, связь с ними вполне может прерваться, и они выйдут из-под контроля. Ставка сделана.

На ум пришли увещевания:

«Росс, это чистейший идиотизм. Ты уничтожишь компанию и тем самым совершишь самоубийство».

«Черт возьми, Росс. Мне даже пальцев на руках и ногах не хватит, чтобы перечислить законы, которые ты намерен преступить!»

«Вместо двух без вины виноватых сотрудников за решеткой у тебя окажется восьмерка действительно виноватых потенциальных мертвецов».

«Да. Есть один парнишка из Тексарканы, который уже несколько лет мечтает поступить туда».

– Когда думаете уезжать?

– Завтра же.

– Желаю удачи, – сказал на прощание Перо.

Глава пятая

Когда Саймонс беседовал в Далласе с Перо, Пэт Скалли, величайший врун в мире, находился в Стамбуле, безуспешно пытаясь обвести вокруг пальца хитрющего турка из одной туристической компании.

Этого турка – звали его господин Фиш – откопали во время декабрьской эвакуации Мерв Стаффер и Т. Дж. Маркес. Они наняли его, чтобы он помогал эвакуированным улаживать всякие проблемы во время остановки в Стамбуле, и он проворачивал дела удивительно ловко и спора. Он забронировал всем номера в гостинице. «Шератон», которые оказались просто великолепными, и заказал автобусы от аэропорта до гостиницы. По прибытии в «Шератон» там уже всех ожидал заранее сервированный стол. Сам же господин Фиш остался в аэропорту получать багаж эвакуированных американцев. На следующий день он организовал для детей просмотр видеофильмов, а для взрослых – экскурсию по Стамбулу с осмотром достопримечательностей, заняв, таким образом, всех до отправления нью-йоркских рейсов. И что удивительно – все это он сумел организовать, несмотря на проходившую в эти дни забастовку персонала гостиницы. Т. Дж. Маркес впоследствии узнал, что жена господина Фиша сама меняла и стелила постельное белье в номерах. Когда билеты на предстоящие рейсы были уже в кармане, Мерву Стафферу захотелось сделать для всех копии памяток, а фотокопировальный аппарат в гостинице как нарочно сломался. Тогда господин Фиш разыскал в пять утра мастера, привез его, и тот починил аппарат. Господин Фиш показал, что он может решать любые неожиданные вопросы.

Саймонсу не давала покоя мысль, как провезти в Тегеран" тайком от таможни пистолеты «вальтер». Когда же он услышал, что господин Фиш легко уладил с турецкими таможенниками провоз багажа эвакуированных американцев, он предложил ему же решить эту проблему с оружием. Ради этого Скалли и отправился 8 января в Стамбул.

На следующий день он уже беседовал с господином Фишем в маленьком кафе в гостинице «Шератон».

Господин Фиш – крупный толстый человек, одет в костюм из плотной шерстяной ткани. И он очень хитер – Скалли ему в подметки не годится.

Скалли постарался объяснить турку, что ЭДС нуждается в помощи, чтобы решить две проблемы.

– Первая: нам нужен самолет, чтобы долететь отсюда до Тегерана. И вторая: мы хотели бы, чтобы кое-какой багаж прошел через таможню без досмотра. Само собой разумеется, мы заплатим вам любую приемлемую сумму за содействие в решении этих проблем.

Господин Фиш с подозрением взглянул на собеседника.

– А для чего вам все это нужно?

– Ладно, скажу. Мы везем в Тегеран магнитную ленту для компьютерных систем. Не хотелось бы, чтобы ее просвечивали или делали с ней еще что-то, что может ее испортить.

– И для этого вам нужно зафрахтовать самолет и сделать так, чтобы багаж не досматривался таможенниками?

– Да, именно так.

Скалли видел, что турок не верит ни единому его слову. Господин Фиш с сомнением покачал головой:

– Ну нет, мистер Скалли. Я с радостью помогал вашим друзьям, но я туристический агент, а не контрабандист. Я не буду этим заниматься.

– А как насчет самолета? Сможете ли вы достать его?

Господин Фиш снова отрицательно покачал головой:

– Вам надо ехать в Амман, в Иорданию. Оттуда летают в Тегеран чартерными рейсами самолеты компании «Араб уингс». Вот самое лучшее, что я могу предложить.

– Ну что ж, спасибо за совет, – вздохнул Скалли. Посидев с господином Фишем еще пару минут ради вежливости, он пошел к себе в номер звонить в Даллас.

Первое свое задание в качестве члена штурмовой группы спасательной команды он не выполнил.

* * *

Услышав о неудаче Скалли, Саймонс решил не везти пистолеты в Тегеран. Коберну он объяснил так:

– Давайте не подвергать операцию риску срыва с самого же начала. Давайте сначала проникнем в Иран, а там посмотрим, с чем столкнемся. Если понадобятся пистолеты и когда они понадобятся, Швебах вернется в Даллас и привезет их.

Итак, пистолеты спрятали в подвале ЭДС вместе с инструментом, который заказал Саймонс, чтобы сбить с них серийные номера.

Все же они решили взять с собой чемоданы с двойным дном, хотя ничего в них пока не прятать, а так – для проверки бдительности таможенников. Решили они взять и дробь номер два – ее повезет Дэвис в сумке, которую будет держать перевязанной рукой, а также приспособления для набивки патронов утиной дробью – их повезет Саймонс.

В Стамбул в этот раз заезжать нужды не было, поэтому Саймонс направил Скалли в Париж зарезервировать там для команды гостиницу и заказать авиабилеты на рейс до Тегерана.

Основная часть штурмовой команды спасателей вылетела из далласского аэропорта «Форт-Уорс ридженэл» в Майами в 11 часов 5 минут утра. 10 января самолетом компании «Бранифф» рейсом 341. В Майами они пересели на самолет компании «Нэшнл», вылетевший в Париж.

На следующее утро в Париже, в аэропорту «Орли», в картинной галерее между рестораном и кафе, их встречал Скалли.

Он показался Коберну несколько возбужденным. Подозрительность и настороженность Саймонса, его обеспокоенность сохранить операцию в тайне передаются и другим, подумалось ему. Хотя спасатели и летели из Америки в одном самолете, они сидели в разных концах салона и притворялись, будто не знакомы друг с другом. Скалли занервничал в Париже из-за странного поведения некоторых служащих гостиницы «Хилтон» при аэропорте «Орли», ему показалось также, что кто-то подслушивает его телефонные переговоры, поэтому Саймонс, который никогда не чувствовал себя в безопасности, решил провести короткое совещание с командой в картинной галерее.

Скалли не удалось выполнить и второе задание – заказать для команды авиабилеты из Парижа в Тегеран.

– Половина авиарейсов на Иран отменена из-за политической нестабильности в стране и забастовки работников аэропорта, – объяснил он. – Все билеты на действующие рейсы уже раскуплены иранцами, которые хотят вернуться домой. Говорят, что туда летают из Цюриха самолеты компании «Свис-эйр».

Команда разделилась на две группы. Саймонс, Коберн, Поше и Булвэр должны отправиться в Цюрих, а оттуда вылететь в Тегеран рейсом «Свис-эйр», Скалли, Дэвис и Джексон пока остаются в Париже.

Первая группа во главе с Саймонсом вылетела в Цюрих. Коберн сидел в салоне первого класса позади Саймонса. Весь полет они с наслаждением уминали великолепный жареный бифштекс с креветками. Коберну сделалось смешно, когда он припомнил слова Саймонса: «Если голоден, открывай банку консервов».

В аэропорту Цюриха билетную кассу на Тегеран осаждала огромная толпа иранцев. Группа смогла добыть лишь один билет. Кто из спасателей полетит? Конечно же, Коберн, решили они. Он будет квартирмейстером: как директор службы найма и подготовки кадров и руководитель эвакуации, он лучше всех знал, чем и где располагает ЭДС в Тегеране. А у компании имелось там 120 пустующих домов и квартир, 60 легковых автомашин и джипов, в штате состояло 200 иранских служащих (как тех, на кого можно положиться, так и тех, кому доверять нельзя), а также сохранились продукты, напитки, инструменты и аппаратура, брошенные американцами при эвакуации. По прибытии в Тегеран Коберн сумеет подготовить транспорт, организовать питание и подыщет тайные квартиры для членов спасательной команды.

Итак, Коберн попрощался с друзьями и сел в самолет, который вылетел в страну, где царили хаос, насилие и мятежи.

В этот же день, не известив Саймонса и членов штурмовой команды, из Нью-Йорка в Лондон рейсом 172 авиакомпании «Бритиш эйруэйс» вылетел Росс Перо. Он тоже направился в Тегеран.

* * *

Рейс из Цюриха в Тегеран прошел для Коберна как-то незаметно. Все это время он озабоченно припоминал, что должен сделать в Иране. Составить список он не мог – Саймонс запретил что-либо записывать.

Первым делом следовало пройти таможенный досмотр, предъявив чемодан с двойным дном. Оружия в нем, конечно же, не было, а если при досмотре обнаружат потайное отделение, то Коберн должен объяснить, что оно предназначено для чувствительной фотоаппаратуры.

Затем нужно подыскать пустующие дома и квартиры, а уж Саймонс по приезде решит, какие из них использовать под тайные убежища. Потом необходимо найти автомашины и убедиться, что они заправлены под пробку.

Кину Тэйлору, Ричу Гэллэгеру и иранским служащим ЭДС причину своего приезда можно ради конспирации объяснить тем, что он будет заниматься отправкой в Штаты личных вещей эвакуированных американцев. Коберн сказал Саймонсу, что Тэйлора следовало бы посвятить в тайну операции: в штурмовой команде спасателей он стал бы ценным человеком. На это Саймонс ответил, что решение он примет сам.

В полете Коберн обдумывал, как обмануть Тэйлора.

Думал он и о том, а скоро ли прилетят в Тегеран остальные.

Внутри аэропорта все служащие оказались в военной форме. Коберн догадался, что вместо гражданских лиц в аэропорту работают военные, потому-то он и функционирует несмотря на забастовку.

Он ухватил чемодан с двойным дном и потопал в таможенную зону. А его никто даже там и не досматривал.

Зал прилета походил на какой-то дикий зверинец. Толпы встречающих были совершенно неуправляемы, как никогда прежде. Военные не смогли установить здесь армейские порядки. Коберн с трудом пробился сквозь толпу к стоянке такси. Он обошел двух иранцев, сцепившихся из-за такси, и встал в очередь. По пути в город он заметил немало примет, говорящих о присутствии военных, особенно вблизи аэропорта. Появилось гораздо больше танков, нежели в дни его отъезда. Является ли это признаком того, что шах по-прежнему контролирует обстановку? В своих заявлениях в прессе шах говорил в таком тоне, будто он все еще у власти, но то же говорил и Бахтиар. И аятолла говорил такие же слова. Он только что сформировал Совет исламской революции, чтобы тот установил контроль над правительством, причем Хомейни объявил об этом так, будто он уже захватил власть в Тегеране, а не сидел на вилле под Парижем, на другом конце телефонной линии, связывающей его с Тегераном. По правде говоря, никто из них властью не обладал, и если такое безвластие мешает переговорам относительно освобождения Пола и Билла, то, как знать, может, это облегчит задачу штурмовой команде спасателей.

Такси подвезло Коберна к зданию «Бухареста», внутри которого он и нашел Кина Тэйлора. Тот теперь был старшим в филиале ЭДС поскольку Ллойд Бриггс отбыл в Нью-Йорк, чтобы лично ввести в курс дела Пола и Билла нанятых адвокатов. Тэйлор сидел за столом Пола Чиаппароне, облаченный в элегантный костюм, как будто он находился в миллионах километрах от революционных событий, а не в самом центре их. Увидев Коберна, он чрезвычайно удивился.

– О, когда же, черт побери, ты успел приехать?

– Да только что, – ответил Коберн.

– А для чего такая борода? Хочешь, чтоб тебя выгнали с работы?

– Думал, с бородой я буду меньше похож на американца.

– А ты когда-нибудь видел иранца с рыжей бородой?

– Не приходилось, – рассмеялся Коберн.

– Ну ладно, а зачем заявился?

– Видишь ли, в ближайшем будущем мы не собираемся возвращать сюда наших людей, поэтому я приехал уладить все дела с их вещами и отправить их в Штаты.

Тэйлор с усмешкой взглянул на него, но ничего не сказал.

– А где собираешься жить? Мы все переехали в гостиницу «Хьютт краун редженси» – там безопаснее.

– А что, если я поживу в твоем старом доме?

– Приходи и живи в любой момент, как скажешь.

– Теперь насчет этих вещей. У тебя конверты, которые они оставили? В них должны быть ключи от домов и машин и памятки, что делать с имуществом.

– Конечно, у меня – я об этом сообщал. Все вещи, которые они не хотели отправлять в Штаты, я распродаю – стиральные машины, холодильники. Я содержу здесь целый склад по продаже такого имущества.

– Можно мне взять конверты?

– Бери.

– А как насчет автомашин?

– Большинство удалось собрать в одно место. Мы поставили их на стоянку у школы и наняли нескольких иранцев сторожить, если они их не распродали еще.

– А можно ли достать бензин?

– Рич раздобыл четыре двухсотлитровые бочки у военных летчиков, мы храним их полными внизу, в подвале.

– То-то я учуял запах бензина, когда вошел сюда.

– Внизу в темноте не чиркай спичками – все взлетим на воздух, к чертям собачьим.

– А как заливать эти бочки?

– Для заправки мы приспособили пару машин – «бьюик» и «шевроле», у них большие бензобаки. Два наших шофера целый день проторчали в очереди на бензоколонке Залив полные баки, они вернулись сюда, и мы перекачали горючее в бочки, а шоферов с машинами отправили обратно на заправку. Иногда удается покупать бензин у тех, кто только что заправился. Останови любого и дай ему десятикратную цену. Вокруг этих очередей на бензоколонках развилась целая сеть спекулянтов.

– А как насчет солярки для обогрева домов?

– У меня есть тут один поставщик, но он дерет за горючее в десять раз дороже, чем прежде. У меня здесь деньги летят, как у подвыпившего матроса.

– Мне нужно будет с дюжину автомашин.

– С дюжину?

– Да, я сказал «с дюжину».

– Есть место, где их все собрать, – около моего дома, там за стеной большой двор. А не хочешь ли ты... по какой-то причине, чтобы все машины были заправлены, а иранские служащие тебя и не видели?

– Конечно, хочу.

– Тогда подгоняй любую незаправленную машину к нашей резиденции, и я дам тебе там вместо нее залитую под пробку.

– Сколько еще у нас работает иранцев?

– С десяток самых лучших, да еще четыре шофера.

– Мне нужен список их фамилий.

– Ты знал, что сюда летит Росс?

– Мать твою! Впервые слышу, – опешил Коберн.

– Мне только что сказали. Он везет с собой Боба Янга из Кувейта, который примет от меня хозяйственные дела, и Джона Хауэлла работать над всякими юридическими проблемами. Хотят, чтобы я помогал Джону на переговорах насчет залога.

– Ах, вот как? – Хотелось бы Коберну знать, что задумал Перо. – Хорошо, я принимаю от тебя дела.

– Джей, почему ты не говоришь, что затевается?

– Почему же? Могу сказать – ничего особенного.

– Не морочь мне голову, Коберн. Я хочу знать, что происходит.

– Все, что я хотел сказать, я сказал.

– Не делай из меня дурака. Подожди что-либо затевать, пока не увидишь автомашины: дай Бог, чтобы у них уцелели рули.

– Извини.

– Джей...

– Да?

– Никогда в жизни не видел я раньше таких чудных чемоданов, как этот.

– Все это так, все так.

– Да я знаю, зачем ты явился сюда, Коберн.

Коберн тяжко вздохнул:

– Пойдем походим немножко.

Они вышли на улицу, и Коберн рассказал Тэйлору про штурмовую команду спасателей. На следующий день Коберн вместе с Тэйлором отправился подбирать тайные квартиры-убежища. Идеальным оказался дом Тэйлора по адресу: улица Афбат, 2. Он находится в районе Тегерана, где живут в основном армяне, которые будут относиться к американцам, возможно, не столь враждебно, как иранцы, в случае, если бунты в стране примут еще более жестокие формы. Кроме того, дом этот расположен невдалеке от гостиницы «Хьятт», оттуда спасатели станут выезжать на машинах. В доме работает телефон и имеется достаточный запас солярки для обогревательной системы. Во дворе, огороженном глухой стеной, можно припарковывать шесть автомашин, а в доме есть черный ход, через который можно ускользнуть, если в парадный вход будет ломиться отряд полиции. К тому же владелец дома в нем не живет.

С помощью карты Тегерана, висящей на стене в кабинете Коберна (на ней еще в начале эвакуации обозначался каждый дом в городе, в котором проживали семьи сотрудников ЭДС), они подобрали еще три пустых дома в качестве запасных явок.

В течение дня Тэйлор заправлял машины бензином, а Коберн перегонял их одну за другой от «Бухареста» к четырем намеченным в качестве убежищ домам, оставляя у каждого по три машины.

Глядя на карту города, Коберн припоминал, кто из жен сотрудников компании работал в американской военной миссии, поскольку такие семьи пользовались привилегиями и получали больше продовольствия. Он вспомнил восемь таких семейств, которые могли оставить кое-что из продуктов. Завтра он заедет в их дома, возьмет там консервы, сухие пайки и питье и развезет все это по явкам.

Наметил он и пятую явку, но туда не поехал. Эта явка должна быть совершенно секретной и безопасной, убежищем на самый крайний случай – ни одна душа не должна появляться в этом доме до самого последнего момента, если такой момент наступит.

Вечером он позвонил из квартиры Тэйлора, где остался один, в Даллас и попросил к телефону Мерва Стаффера.

Стаффер, как всегда, говорил бодро и весело.

– Привет, Джей! Как поживаешь?

– Прекрасно.

– Рад, что ты позвонил, потому как у меня для тебя послание. Карандаш при тебе?

– Конечно.

– Записывай: хонки кейт гуфбол зеро хонки дамми...

– Мерв, – перебил Коберн.

– Да?

– Что за хреновину ты несешь, Мерв?

– Но это же код, Джей.

– А что значит «хонки кейт гуфбол»?

– Хонки – это буква X, кейт – К.

– Мерв! X – это отель, а К – кило.

– О-о, – всполошился Стаффер. – Я не знал, что вы договорились применять для обозначения букв какие-то конкретные слова.

Коберна разобрал смех.

– Слушай сюда, – сказал он. – Раздобудь перед следующим разговором у кого-нибудь уставной военный алфавит.

Теперь смех разобрал Стаффера.

– Конечно, достану, – промолвил он. – Хотя сдается мне, что на этот раз нам придется применять мой алфавит.

– Ну ладно, давай диктуй.

Коберн записал зашифрованное послание, а также сообщил Стафферу свое местонахождение и номер телефона, тоже по алфавиту, придуманному Стаффером. Закончив разговор, он расшифровал переданное Стаффером послание.

Весть была приятной. На следующий день в Тегеран прилетали Саймонс и Джо Поше.

* * *

В тот день, когда Коберн прилетел в Тегеран, а Перо – в Лондон, 11 января, исполнилось ровно две недели, как Пол и Билл сидели в тюрьме.

За все это время их водили в душ всего один раз. Надзиратели, увидев, что идет горячая вода, отпустили каждой камере по пять минут на помывку. Когда заключенные входили гурьбой в тесную душевую кабину, они забывали о всяком стыде и приличии, наслаждаясь минутным теплом и моясь под горячей водой. Они не только мылись, но и исхитрялись простирнуть кое-что из одежды.

Через неделю в тюрьме закончился баллонный газ, поэтому заключенных кормили холодными продуктами и сырыми овощами. К счастью, им разрешили брать у посетителей во время свиданий апельсины, яблоки и орехи.

По вечерам электричество нередко выключалось на час-два, и тогда заключенные зажигали свечи или пользовались ручными фонариками. В этой тюрьме сидели заместители министров, подрядчики правительственных заказов и крупные тегеранские бизнесмены. В камере номер 5 вместе с Полом и Биллом находились также двое придворных из свиты шахини. Последним сюда посадили доктора Сьязи, который работал в Министерстве здравоохранения под началом доктора Шейка, будучи начальником департамента, называемого реабилитационным. Сьязи был психиатром и направил свои познания на то, чтобы его сокамерники не забывали о нормах морали. Он без конца придумывал всякие игры и развлечения, чтобы облегчить и оживить тоскливую тюремную жизнь. Так, например, он выдумал и ввел в обиход такой порядок, когда после ужина каждый заключенный в камере должен рассказать смешной анекдот или придумать какую-нибудь шутку. Узнав сумму залога, определенную Полу и Биллу, он заверил, что им следует ожидать прихода Фары Фосетт Мэйджорс, у которой муж имел состояние всего-навсего в шесть миллионов долларов и считался самым богатым человеком в Иране после шаха.

Пол вошел в удивительно прочные отношения с «паханом» камеры, самым давним ее обитателем, который, по тюремному обычаю, становился старостой. Это был невысокий, лет под пятьдесят иранец, он мало чем мог помочь американцам, разве что подначивал их побольше есть и подкупать стражу, чтобы те разрешали побольше передач. Он знал десяток-другой фраз по-английски, а Пол немного говорил на фарси, и на такой ломаной смеси они исхитрялись вести разговоры. Тепло и озабоченность, с которыми староста относился к своим иностранным сокамерникам, исходили явно от чистого сердца.

Пола восхищало мужество его коллег по филиалу ЭДС в Тегеране. Ллойд Бриггс, который теперь улетел в Нью-Йорк, Рич Гэллэгер, сидевший в городе все время, и Кин Тэйлор, который уезжал, а потом вернулся, – все они каждую минуту рисковали своими жизнями, когда ехали в тюрьму мимо толп беснующихся бунтовщиков. Перед ними также маячила угроза, что Дэдгару может прийти в голову мысль схватить их и засадить за решетку как еще одних заложников. Но особенно Пол был тронут, когда риал, что в Тегеран возвращается Боб Янг, так как жена Боба только что родила, и для отца новорожденного, конечно же, это было неподходящее время, чтобы подвергать себя опасности.

Поначалу Пол думал, что его освободят с минуты на минуту. Теперь же он успокаивал себя, говоря, что его освободят со дня на день.

Одного из заключенных из их камеры выпустили на свободу. Это был Лючио Рэндоне, итальянский строитель, работавший в строительной компании «Кондотти д'Аква». Рэндоне вернулся в тюрьму на свидание, принес с собой две большие плитки шоколада и сказал Полу и Биллу, что говорил о них итальянскому послу в Тегеране. Посол обещал встретиться с американским коллегой и рассказать, как можно вызволить людей из тюрьмы.

Но больше всего надежд Пол возлагал на адвоката доктора Ахмада Хоумена, которого Бриггс нанял вместо иранских юристов, давших неудачный совет насчет залога. Хоумен приходил к ним уже в первую неделю их пребывания в тюрьме. Беседа проходила по некоторым причинам не в комнате для свиданий, размещающейся в одноэтажном здании на противоположной стороне двора, а в приемной тюрьмы. Пол опасался, что присутствие надзирателей помешает откровенному разговору с адвокатом, однако Хоумен ничуть не испугался стражников.

– Дэдгар стремится завоевать себе авторитет, – заявил он.

Может ли статься такое? Чрезмерно усердствующий следователь, старающийся выслужиться перед начальством (или, возможно, перед революционерами), проявляя рвение в преследовании американцев, – да разве это возможно?

– Ведомство Дэдгара весьма могущественно, – продолжал Хоумен. – Но в данном деле он в шатком положении. Причин для вашего ареста у него не было, а залог установлен непомерный.

Пол почувствовал расположение к Хоумену. Он казался ему знающим и полным уверенности.

– Ну и что же вы намерены делать? – спросил он адвоката.

– Главное – добиваться снижения суммы залога.

– А каким образом?

– Прежде всего переговорю с Дэдгаром. Надеюсь, что смогу доказать ему жестокость и непомерность залога. А если он будет стоять на своем, пойду к его начальству в Министерстве юстиции и буду настаивать, чтобы Дэдгару приказали снизить сумму.

– Ну а как вы думаете, сколько это займет времени?

– Возможно, с неделю.

Прошло уже больше недели, но все же Хоумен добился некоторого прогресса. Он снова пришел в тюрьму и сообщил, что начальники Дэдгара в Министерстве юстиции согласились заставить его пойти на попятную и снизить залог до суммы, которую ЭДС может легко и спокойно заплатить из своих фондов, имеющихся в Иране. Выражая явное презрение к Дэдгару и уверенность в своей правоте, он торжественно заявил, что все будет окончательно улажено во время второго допроса Пола и Билла Дэдгаром 11 января.

И действительно, во второй половине этого дня Дэдгар пришел в тюрьму. Как и в тот раз, первым он пожелал допросить Пола. Пол находился в прекрасном расположении духа, когда в сопровождении стражника пересекал тюремный двор.

«Дэдгар – чрезмерно усердствующий следователь, – подумал он, – но начальство врезало ему промеж глаз, и он теперь вынужден смирить гордыню и глодать сухую корку».

Дэдгар уже ждал Пола, рядом с ним сидела та же женщина-переводчица. Он молча кивнул головой на стул, и Пол уселся, подумав: «А ведь он не выглядит таким уж робким».

Дэдгар говорил на фарси, а госпожа Нурбаш переводила.

– Мы пришли обсудить сумму вашего залога.

– Хорошо, – ответил Пол.

– Господин Дэдгар получил письмо по этому вопросу из Министерства здравоохранения и социального благосостояния.

Нурбаш начала переводить письмо. В нем сообщалось, что, по мнению чиновников министерства, сумма залога за двух американцев должна быть увеличена до двадцати трех миллионов долларов, то есть повыситься вдвое, чтобы покрыть убытки министерства, поскольку ЭДС отключила компьютеры.

Полу стало ясно, что сегодня его вовсе не собираются выпускать на волю.

Письмо оказалось следственной инсценировкой. Дэдгар тонко обвел доктора Хоумена вокруг пальца.

Встреча с Дэдгаром оказалась пустой затеей. Она довела Пола до бешенства. «И еще проявлять вежливость к этому ублюдку? Да пошел он к чертовой матери!» – подумал он.

После того как переводчица закончила читать письмо, он сказал:

– А теперь я хочу что-то заявить, и вы постарайтесь точно перевести каждое мое слова Ясно?

– Да, все ясно, – ответила госпожа Нурбаш.

Пол начал говорить медленно и отчетливо:

– Вы держите меня за решеткой уже две недели. В суд меня не ведут. Мне не предъявлено никаких обвинений. Вы еще должны доказать хоть какой-то фактик, свидетельствующий о моем мнимом преступлении. А вы даже не знаете, в чем меня можно обвинить. И это называется иранским правосудием?

К удивлению Пола, его слова немного растопили холодную невозмутимость Дэдгара.

– Я очень извиняюсь, – начал он, – что вам, как и другому американцу, придется платить за все, что натворила ваша компания.

– Нет и еще раз нет, – запротестовал Пол. – Компания – это я. Я ее ответственный сотрудник. И если компания сделала что-то не так, я буду нести ответственность. Но мы не делали ничего противозаконного. В действительности мы намного перевыполнили свои обязательства по контракту. ЭДС заполучила этот подряд потому, что мы единственная компания в мире, производящая такого рода работы, – создание полностью автоматизированной системы контроля благосостояния в слаборазвитой стране, насчитывающей тридцать миллионов крестьян, нуждающихся в помощи. И мы создали такую систему. Наша система обработки данных выдает страховые карточки. Регистр застрахованных хранится в банке данных и находится на бюджете министерства. Каждое утро он выдает сведения об общем числе заявок на страховки, поданные в предыдущий день. Он распечатывает для Министерства здравоохранения и социального благосостояния платежные ведомости на выплату пособий. Для этого же министерства система ежедневно и ежемесячно выдает обобщенные финансовые сведения. Почему бы вам не сходить в министерство и не взглянуть на эти распечатки? Нет, нет. Еще минутку, – сказал он, видя, что Дэдгар хочет что-то. – Я еще не закончил.

Дэдгар пожал плечами.

– Есть прямые очевидные свидетельства, что ЭДС полностью выполнила свои обязательства по контракту, – продолжал Пол. – Легко также установить, что министерство со своей стороны обязательств по контракту не выполнило. Я хочу сказать, что оно не платило нам полгода и к настоящему моменту задолжало что-то более десяти миллионов долларов. Ну а теперь задумайтесь о позиции министерства. Почему оно не платит ЭДС? А потому, что у него нет денег. А почему их нет? Вам и мне прекрасно известно, что оно за первые семь месяцев уже израсходовало все свои годовые бюджетные ассигнования, а у правительства денег нет, чтобы пополнить бюджет. Вполне может статься, что некоторые его департаменты просто не могут выполнить свои функции. А что с теми людьми, которые допустили перерасход бюджета? Может, они ищут козлов отпущения, кого можно обвинить в неправильных действиях? А разве могут они признать, что ЭДС, капиталистическая компания, американская компания, вела с ними дела честно и правильно? В создавшейся политической атмосфере люди жаждут услышать о слабости американцев и готовы поверить, что мы водим Иран за нос. Но вы-то, господин Дэдгар, вы-то служитель закона. Вы-то не должны предъявлять американцам обвинения без всяких доказательств. От вас ждут, что вы докопаетесь до правды, если только я правильно понимаю предназначение следственной части прокуратуры. Не подошло ли время спросить, почему кто-то возводит ложные обвинения на меня и мою компанию? Не подошло ли время начать вам расследовать действительное состояние дел в этом чертовом министерстве?

Переводчица перевела последнюю фразу. Пол внимательно посмотрел на Дэдгара – тот опять напустил на себя невозмутимое выражение. Он что-то отрывисто сказал. Госпожа Нурбаш перевела:

– Теперь он побеседует с другим арестованным.

Пол в недоумении уставился на нее. Выходит, он напрасно старался. С таким же успехом он мог бы декламировать детские побасенки. Дэдгара ничем не проймешь.

Пол окончательно потерял присутствие духа. Лежа на тюфяке, он вглядывался в фотографии Карен и Энн Мэри, которые прикрепил на спинку койки над собой. Он очень тосковал по своим девчушкам. Пол взглянул на наручные часы – в США сейчас глухая ночь. Рути спит одна на просторной кровати. Как хорошо было бы забраться под одеяло и обнять ее! Пол заставил себя выбросить эту мысль из головы – он лишь расстраивает себя подобными воспоминаниями. О семье беспокоиться незачем. Они не в Иране, над ними опасность не нависла, а он знает, что произойдет дальше. О них позаботится Перо. Эту хорошую черту характера у Перо не отнимешь: когда нужна поддержка, на него можно опираться, как на каменную стену.

Пол закурил сигарету. Он сильно озяб и чувствовал, что не в состоянии что-либо делать: ни идти в Чаттанугскую комнату попить чайку, ни смотреть новости по телевизору на этом тарабарском языке, ни даже сгонять с Биллом партию в шахматы. Не хотел он и идти в библиотеку, чтобы обменять книгу. Сейчас он читал «Колючие птицы» Коллна Макгуллога. Он нашел это произведение довольно эмоциональным. В нем рассказывалось о нескольких поколениях одной семьи. Читая его, Пол вспоминал своих домочадцев. Главный герой был священником, и Пол, как католик, не мог не сочувствовать ему. Он прочел книгу трижды. Прочитал он также и «Гавайи» Джеймса Мичнера, «Аэропорт» Артура Хейли и «Книгу мировых рекордов Гиннесса». До конца своей жизни ему больше не хотелось читать других книг.

Иногда он думал о том, что будет делать, когда выйдет на свободу, позволяя себе расслабиться и помечтать о любимых развлечениях, лодочных прогулках и рыбной ловле. Но долго расслабляться было нельзя – такие воспоминания могли привести его в уныние.

Пол никак не мог припомнить, чтобы в своей жизни он когда-либо бездельничал. В офисе у него, как правило, был завал работы – на три дня вперед. Никогда не позволял он себе полежать и покурить, придумывая всякие развлечения.

Хуже всего оказалась для Пола беспомощность. Хотя он всегда был наемным служащим, готовым поехать в любое место, которое укажет ему босс, и выполнять какую угодно работу, опять же по команде босса, тем не менее, он всегда знал, что в любое время можно сесть в самолет и улететь домой, либо уволиться с работы, либо сказать боссу «нет». Окончательное решение всегда оставалось за ним. А ют теперь он не может распорядиться своей судьбой. Не может он ничего поделать, чтобы изменить это дурацкое положение, в которое угодил, и вынужден просто сидеть сложа руки и переживать.

До него дошло, что прежде он не понимал значения свободы, пока не лишился ее.

* * *

Демонстрация проходила относительно спокойно. Горели, правда, несколько автомашин, но больших беспорядков не наблюдалось: демонстранты ходили взад-вперед по улицам, держа в руках портреты Хомейни и бросая цветы на башни танков.

Движение транспорта в городе встало.

Наступило 14 января – накануне в Тегеран прилетели Саймонс и Поше. Булвэр вернулся в Париж и вместе с четырьмя другими членами штурмовой группы ожидал авиарейса на Тегеран. А пока Саймонс в сопровождении Коберна и Поше отправился на разведку к зданию тюрьмы.

Через несколько минут Джо Поше выключил мотор и молча сидел за рулем с невозмутимым, как всегда, видом.

Сидящий сзади него Саймонс, наоборот, был возбужден.

– На наших глазах творится сама история, – сказал он. – Немногим выпадает случай быть свидетелями, как разворачивается революция. «Да он же очень любит историю, – вспомнил Коберн, – а историю революций в особенности». Когда Саймонс проходил через иммиграционный контроль в аэропорту, на вопрос о роде занятий и цели прибытия в Иран он ответил, что раньше был фермером и теперь хотел бы воспользоваться представившимся случаем и посмотреть, как развивается революция. И он говорил сущую правду.

Коберн ничуть не перепугался, когда оказался в самом эпицентре событий. Но ему было не по душе сидеть внутри маленькой автомашины «Рено-4», когда вокруг бесновались мусульманские фанатики. Хотя у него уже и отросла борода, на иранца он ничуть не походил. Не походил на иранца и Поше. А вот Саймонс – тот похож: волосы на голове стали у него еще длиннее, смуглая кожа, крупный нос и белая борода – все признаки вылитого иранца. Сунуть ему еще четки в руки и поставить на углу улицы – и никто ни на мгновение не заподозрил бы, что перед ним американец.

Но толпе вовсе не было дела до американцев, и в конце концов Коберн, догадавшись, что ему ничто не угрожает, вышел из машины и пошел в ближайшую булочную. Там он купил лаваш – плоскую большую круглую лепешку из пресного теста с хрустящей корочкой, из тех, что выпекались каждый день и стоили семь риалов – десять центов. Как и французские булки, лаваш вкусен, пока свеж, но очень быстро черствеет. Его обычно едят с сыром или с маслом. Весь Иран питался лавашем с чаем.

Они продолжали сидеть в машине, жуя лаваш и наблюдая за демонстрацией, пока наконец она не кончилась и уличное движение не возобновилось. Поше вел машину по маршруту, который минувшим вечером наметил по карте. Коберну было любопытно: а что же они увидят, когда подъедут к тюрьме? По указанию Саймонса он пока воздерживался от поездок в район Тегерана, где расположена тюрьма. Коберн очень надеялся, что тюрьма окажется точно такой же, какой он описал ее одиннадцать дней назад в домике у озера на виноградниках, так как план нападения на тюрьму был составлен на основе его рассказа. А точно ли такой она окажется, они узнают очень и очень скоро.

Они подъехали к Министерству юстиции и направились в объезд, по улице Кайам, где находится главный вход в тюрьму.

Поше вел машину медленно, но, объехав тюрьму, прибавил газу.

– Вот, мать твою, – выругался Саймонс. Сердце у Коберна ушло в пятки.

Тюрьма оказалась совсем не похожей на ту, которую он мысленно представлял и обрисовывал.

Ворота были двустворчатые, стальные и высотой четыре метра тридцать сантиметров. По одну сторону ворот тянулось длинное одноэтажное здание с колючей проволокой на крыше. По другую – стояло еще более высокое здание, пятиэтажное, сложенное из серого камня.

Никакой железной ограды не была. Не проглядывался и тюремный двор.

– Ну и где же этот сраный двор для прогулок? – поинтересовался Саймонс.

Поше проехал вперед, развернулся и вновь поехал по улице Кайам, но уже с противоположной стороны.

На этот раз Коберн рассмотрел небольшой дворик, покрытый травой и обсаженный деревьями, отделенный от улицы оградой из железных рельсов высотой примерно 3,7 метра. Но он не имел никакого отношения к тюрьме, расположенной дальше вдоль улицы. Во время телефонного разговора с Маджидом тюремный двор для прогулок был непонятным образом спутан с этим уличным сквером.

Поше сделал еще одну ездку вокруг всего блока.

Саймонс, сидя впереди, рассуждал.

– Да-а... – говорил он. – Теперь нам нужно разузнать, с чем столкнемся, когда перелезем через эти ворота. Кто-то должен сходить в разведку.

– Кто же? – спросил Коберн.

– Да ты, – ответил Саймонс.

Вместе с Ричем Гэллэгером и Маджидом Коберн подошел к воротам тюрьмы. Маджид нажал кнопку звонка, и все замерли в ожидании.

Коберн стал в группе спасателей как бы «посторонним». Его уже засекли в «Бухаресте» иранские служащие; следовательно, о пребывание в Тегеране уже не удержать в тайне. Саймонс и Поше выходили из дома лишь в крайнем случае и держались подальше от здания ЭДС – о том, что они в городе, знать никому не нужно. Только Коберну можно будет пойти в гостиницу «Хьятт», встретиться там с Тэйлором и перегнать автомашины. И именно Коберну следует войти в тюрьму.

В ожидании, пока откроют входную дверь, он припоминал все указания Саймонса, что нужно разведать: условия и режим охраны, количество охранников, их вооружение, расположение постов, укрытий, вышек часовых", длиннющий список, а Саймонс велел запомнить еще всякие подробности.

В двери приоткрылся глазок. Маджид что-то сказал на фарси. Дверь распахнулась, и все трое вошли в тюрьму.

Прямо перед собой Коберн увидел тюремный двор с большой травяной клумбой и припаркованными на противоположной стороне автомашинами. Позади автомашин возвышалось пятиэтажное здание, нависшее над двором. Слева от ворот находилось одноэтажное здание, которое он заметил с улицы. Крыша этого здания опоясана колючей проволокой. Справа видна какая-то стальная дверь.

Коберн надел длинное просторное пальто, под которым легко пронести охотничье ружье, но охранник, открывший дверь, даже никого не обыскал. «Я мог бы пронести с собой хоть восемь пистолетов», – подумал Коберн. Это уже неплохо – охрана налажена слабо. Он заметил также, что охранник у ворот вооружен всего лишь пистолетиком малого калибра.

Всех троих посетителей повели к одноэтажному зданию слева от входа. В комнате для свиданий их ждал начальник тюрьмы вместе с каким-то еще иранцем. Гэллэгер предупреждал Коберна, что этот иранец всегда присутствует при свиданиях американцев – он отлично знает английский язык и, по всей вероятности, подслушивает разговоры. Коберн сказал Маджиду, что не хотел бы, чтобы подслушивали его беседу с Полом, и Маджид решил отвлечь внимание иранца, знающего английский язык, заговорив ему зубы.

Коберна представили начальнику тюрьмы, который имел чин полковника. На ломаном английском языке тот сказал, что ему жаль Пола и Билла, но он надеется, что их вскоре освободят. Похоже, что он сказал это от чистого сердца. Коберн заметил, что и полковник, и его сопровождающий оружия носили.

Открылась дверь, вошли Пол и Билл.

Они с удивлением уставились на Коберна: никто им не говорил, что он в городе, а тут еще у него борода – было отчего прийти в изумление.

– Какого черта ты здесь отираешься? – широко улыбнувшись, спросил Билл.

Коберн тепло пожал руки обоим приятелям.

– Ну парень, никак не думал, что ты здесь, – изумленно проговорил Пол.

– Как там моя жена? – спросил Билл.

– С Эмили все прекрасно и с Рути тоже, – ответил Коберн.

Маджид начал что-то говорить громким голосом на фарси начальнику тюрьмы и его сопровождающему «слухачу». Было похоже, что он рассказывал им какую-то занимательную историю, сопровождая рассказ выразительными жестами. Рич Гэллэгер принялся беседовать с Биллом, а Коберн сел рядом с Полом.

Саймонс наказал Коберну выяснить у Пола тюремные порядки и согласовать с ним план побега. Почему у Пола, а не у Билла? Потому что, как считал Коберн, Пол был лидером и вел за собой Билла.

– Если ты еще не догадался, – начал Коберн, – то скажу: мы намерены вызволить вас отсюда силой, если это необходимо.

– Я уже догадался об этом, – ответил Пол, – но не уверен, что это хорошая идея.

– Почему?

– Могут пострадать люди.

– Слушай меня. Росс для этой операции подобрал самого лучшего исполнителя в мире и дал нам свободу действий, то есть карт-бланш...

– Нет, я не уверен, не нравится мне что-то эта затея.

– Я не спрашиваю твоего разрешения, Пол.

– Хорошо, – рассмеялся Пол.

– Теперь мне нужно кое-что узнать. Когда вас выводят на прогулку? Куда?

– Да вот прямо сюда, во двор.

– Когда?

– По четвергам.

«Так, сегодня понедельник. Стало быть, следующая прогулка будет 18 января».

– Сколько длится прогулка?

– Около часа.

– В какое время?

– По-разному, каждый раз в разное время.

– Черт, плохо. – Коберн спохватился и прикинулся беззаботным, стараясь не переходить на шепот заговорщика и не озираться, опасаясь, что кто-то может подслушать их разговор. Все должно выглядеть как обычная дружеская беседа. – Сколько в этой тюрьме охранников?

– В общем и целом примерно двадцать.

– Все они в форме, все вооружены?

– Все в форме, некоторые вооружены – носят пистолеты.

– А винтовки?

– Так... у охранников, если они не солдаты, винтовок нет, но... Слушай, наша камера на той стороне двора, в ней окно. Из него видно, как по утрам появляется группа примерно из двадцати охранников, их можно назвать отборными. Они вооружены винтовками и носят блестящие шлемы. Они появляются рано-рано утром, а потом в течение всего дня я их ни разу не видел – не знаю, где они находятся.

– Постарайся выяснить.

– Постараюсь.

– Так где твоя камера?

– Когда пойдешь отсюда, ее окно окажется примерно напротив. Если отсчитывать от правого угла здания, то третье – как раз наше окно. Но когда приходят посетители, то надзиратели закрывают окна створками – они говорят, чтобы заключенные не видели приходящих женщин.

Коберн согласно кивал головой, стараясь все это запомнить.

– Нужно выполнить два задания, – потребовал он. – Во-первых, прикинуть внутренний план тюрьмы, по возможности с точными размерами. При следующей встрече я расспрошу у тебя подробности и мы сможем нарисовать план. И во-вторых, будь в спортивной форме. Каждый день делай физические упражнения.

– Хорошо.

– А теперь обрисуй мне распорядок дня.

– Нас будят в шесть утра... – начал Пол.

* * *

Коберн внимательно слушал, стараясь все запомнить: он знал, что придется все пересказывать Саймонсу. И все время его подсознательно сверлила одна мысль: «Если не знать, в какое время их выводят на прогулку, то как же, черт возьми, мы узнаем, когда перемахивать через стену?»

– Во время свидания – вот когда! – заключил Саймонс.

– Как это, как это? – засомневался Коберн.

– Только это время мы можем рассчитывать и знать, что они в этот момент не будут находиться внутри тюрьмы и их можно захватить.

Коберн согласно кивнул. Они сидели втроем в гостиной дома Кина Тэйлора. Комната была довольно просторной, на полу лежал персидский ковер. Они сдвинули на середину три стула вокруг кофейного столика. Рядом со стулом, на котором сидел Саймонс, прямо на ковре громоздилась небольшая кучка окурков. Вот Тэйлор взбесится при виде их.

Коберн чувствовал себя выжатым как лимон. Он даже не предполагал, что Саймонс будет его не просто расспрашивать, а прямо-таки терзать. Когда Коберн не мог точно вспомнить какую-либо подробность, Саймонс заставлял его припоминать снова и снова, пока не добивался своего. Саймонс выуживал из него такую информацию, которую он даже не зафиксировал в своей памяти. Для этого он задавал четкие прямые вопросы.

– Микроавтобус и веревочная лестница из сценария исключаются, – решил Саймонс – Теперь уязвимым местом в охране тюрьмы становится неточный распорядок дня. Мы выделим двоих под видом посетителей, они пронесут под полой пальто ружья или «вальтеры», Пола и Билла приведут в комнату свиданий. Наши два спасателя смогут без труда одолеть полковника и «слухача» – без лишнего шума, не привлекая внимания ближайших стражников. После этого...

– Что после этого?

– Вот тут-то и начнутся трудности. Из здания выйдут уже четверо, нужно пересечь двор, дойти до ворот, открыть их или перелезть через них, выйти на улицу и сесть в автомашину...

– Выглядит все это осуществимым, – заметил Коберн. – У ворот стоит только один охранник...

– Но в этом сценарии меня беспокоит целый ряд невыясненных факторов, – продолжал Саймонс. – Первый – окна в высоком здании, выходящие на двор. Когда наши люди будут пересекать его, кто-нибудь случайно выглянет и заметит их. Второй – отборная стража в блестящих шлемах с винтовками. Что бы ни случилось, но наши люди не должны задерживаться у тюремных ворот. А если в этот момент в окно глянет любой охранник с винтовкой, он перестреляет всех четверых, как куропаток, на выбор.

– Но мы не знаем, сидят ли стражники в высоком здании.

– Мы не уверены, что их там нет.

– Похоже, риск здесь небольшой...

– Никогда не следует рисковать неизвестно зачем. Третий – движение в этом чертовом районе хуже не придумаешь. Поэтому не приходится говорить, что можно запрыгнуть в машину и удрать. Можно врезаться в колонну демонстрантов, шагающих по улице в полусотне метров от тюрьмы. Нет. Поэтому освобождение наших людей надо проводить тихой сапой. Нам нужно время. А что за человек полковник, ну тот, начальник тюрьмы?

– Он настроен вполне дружелюбно, – сказал Коберн. – Похоже, он довольно искренне выразил сожаление по поводу Пола и Билла.

– Интересно, а нельзя ли найти подходы к нему? Что нам вообще известно о нем?

– Ровным счетом ничего.

– Давайте выяснять.

– Я поручу это Маджиду.

– Полковника нужно заставить сделать так, чтобы во время свидания вблизи не оказались охранники. Мы могли бы обезвредить его, связав или оглушив... Но если его можно подкупить, то эта задача, считайте, решена.

– Я сейчас же займусь этим, – ответил Коберн.

* * *

13 января Росс Перо вылетел из Аммана, столицы Иордании, на борту реактивного самолета «лир» авиакомпании «Араб уингс», совершавшего чартерные рейсы по поручению авиакомпании «Ройал Джордан Эйрлайнс». Самолет взял курс на Тегеран. В багажном отделении лежал полупустой чемодан с полудюжиной видеокассет, которые обычно используют телевизионщики. Их вез Перо для отвода глаз и прикрытия своей цели прибытия.

Когда небольшой реактивный самолет летел на восток, английский летчик, сидевший за штурвалом, показал вниз – там сливались Тигр и Ефрат. А через несколько минут у самолета обнаружилась утечка гидросмеси и экипаж повернул назад.

Перо за эти дни прилично попутешествовал.

В Лондоне он успел захватить адвоката Джона Хауэлла и менеджера ЭДС Боба Янга – оба они несколько дней безуспешно пытались достать авиабилеты на тегеранский рейс. Наконец Янг узнал, что туда летают из Аммана самолеты компании «Араб уингс», и они все втроем отправились в Иорданию. Прилетев в Амман глубокой ночью, они столкнулись с неожиданностью: им показалось, что в аэропорт слетелись на ночевку головорезы со всей Иордании. Они разыскали такси и поехали в гостиницу. В номере Джона Хауэлла не оказалось уборной, а все необходимые для нужд предметы лежали прямо под кроватью. В санузле в номере Перо унитаз в уборной стоял так близко к ванне, что, усаживаясь на него, он опускал ноги в ванну. Да и все остальное было устроено из рук вон плохо...

Взять в качестве прикрытия видеокассеты придумал Боб Янг. Авиакомпания «Араб уингс» регулярно привозила в Тегеран и вывозила такие видеокассеты для программы телевизионных новостей, передаваемых по каналам Эн-би-эс. Иногда их перевозил представитель Эн-би-эс, а иногда это поручали экипажу самолета. Сегодня перевозчиком видеокассет будет Перо, хотя и без ведома самой телевизионной компании. Он надел куртку спортивного покроя и небольшую спортивную шапочку, галстук не повязал. Взглянув на Перо, любой сразу же принял бы его за курьера Эн-би-эс.

Возвратившись из-за неисправности самолета назад в Амман, летчик пересел там в другой самолет и, посадив на борт Перо, Хауэлла и Янга, снова взлетел. Самолет набирал высоту над пустыней, а Перо думал и думал, кто же он такой – самый ненормальный человек на свете или же самый здравомыслящий.

Налицо были веские причины, почему ему не следовало бы появляться в Тегеране. Одна из них заключалась в том, что толпы бунтовщиков могли посчитать его главным символом кровососущего американского капитализма и повесить на месте без суда и следствия. Весьма вероятно также, что Дэдгару дадут знать, что он появился в городе, и тот постарается арестовать его. Перо не понимал до конца чем руководствовался Дэдгар, сажая под арест Пола и Билла, но тем не менее его неизвестные побудительные мотивы будут удовлетворены гораздо лучше, если он засадит за решетку Перо. Ну что же, Дэдгар может установить сумму залога в сотню миллионов долларов и быть уверенным, что получит их, если его цель состоит в том, чтобы получить эти деньги.

Однако переговоры относительно Пола и Билла зашли в тупик, и поэтому Перо решился на поездку в Тегеран, чтобы отбросить все препоны и предпринять последнюю попытку решить проблему правовым путем до того, как Саймонс и команда спасателей станут подвергать свои жизни опасности, бросившись на штурм тюрьмы.

Случались времена в бизнесе, когда ЭДС готова была признавать свое поражение, но в конце концов одерживала победу, потому что сам Перо не сдавался и заставлял сражаться до конца, используя все ресурсы: в этом и заключалось искусство руководителя.

Так он говорил сам себе, отправляясь в Тегеран, и он был прав, но имелась и другая причина для этой поездки. Он просто-напросто не мог усидеть в Далласе, в покое и безопасности, в то время как по его распоряжению люди рисковали своими жизнями.

Перо прекрасно знал, что, если его посадят в иранскую тюрьму, он, его коллеги и его компании окажутся в гораздо худшем положении, нежели сейчас. Следует ли предпринять благоразумный шаг и никуда не ехать, колебался он, или же нужно прислушаться к своей интуиции и отправиться в путь? Он поделился своими сомнениями с матерью. Мать знала, что она обречена. Знала она также и то, что, если даже ее сын вернется через несколько дней живым и невредимым, ее, вполне может статься, уже не будет на этом свете. Рак весьма быстро разъедал ее бренное тело, но мозг оставался нетронутым и работал четко, и она, как всегда, ясно отличала правду от лжи, добро от зла.

– Колебаться тут нечего, Росс, – сказала она. – Там твои люди. Их послал туда ты. Они не сделали ничего противоправного. Наше правительство не хочет им помочь. Ты за них в ответе. И ты обязан выручить их. Ты должен ехать.

И вот он в пути. Он понимал, что делает правое дело, если не сказать больше – великое дело.

Самолет «Лир» пролетел над пустыней и стал набирать высоту перед горами Западного Ирана. В отличие от Саймонса, Коберна и Поше Перо еще не приходилось сталкиваться с реальной угрозой жизни. Во время второй мировой войны он был слишком молод, во время вьетнамской войны – уже староват, а корейская война закончилась в то время, когда младший лейтенант Перо плыл в Корею на борту эсминца «Сигорней» военно-морских сил США. Стреляли в него всего один раз, во время кампании по облегчению участи военнопленных, когда он прилетел в Лаос на старом самолете «ДС-З». Он услышал тогда свист пролетевшей пули, но не понял, что это стреляли по приземлившемуся самолету. Сильнее всего он испугался, если не считать тех случаев, когда его пытались ограбить в Тексаркане во время сбора платы за разноску газет, когда летел в Лаос на другом самолете, и во время полета прямо рядом с его креслом вдруг отвалилась дверь. Он в этот момент спал. Проснувшись, он в первое мгновение не понял, в чем дело, и потянулся к выключателю света, как вдруг его потащило из самолета. К счастью, он еще при взлете пристегнул ремни.

Сейчас в этом полете он не сидел рядом с дверью.

Он посмотрел в иллюминатор и увидел вдали Тегеран – раскинувшийся в долине, обрамленной горами, город грязно-серого цвета с возвышающимися кое-где небоскребами. Самолет пошел на снижение.

«Вот хорошо, – подумал он, – мы прибываем. Настало время пораскинуть мозгами и поработать головой». Самолет приземлился, и Перо напрягся, ощутив скованность и тревогу – в крови прибавилось адреналина.

Самолет зарулил на стоянку. Несколько солдат с автоматами за спиной не спеша шагали по асфальтовой дорожке.

Перо вышел из самолета. Летчик открыл люк в багажном отделении, достал и передал ему чемодан с видеокассетами. Перо с летчиком пошли в сторону аэропорта, за ними последовали Хауэлл и Янг с багажом в руках.

Перо было приятно, что его внешность никогда не бросалась в глаза. Он подумал о своем знакомом норвежце, высоком светловолосом Адонисе, который сожалел, что у него слишком броская внешность.

«Ты счастливчик, Росс, – нередко говорил он. – Когда ты входишь в помещение, никто не обращает на тебя внимания. А вот когда люди смотрят на меня, они ждут от меня слишком многого – а я не могу оправдать их ожидании». Ни одна душа никогда не приняла бы этого норвежца за курьера. А вот Перо, обладая невысокой фигурой и таким обыденным; невзрачным лицом и надев неброскую будничную одежду, будет выглядеть довольно убедительно в роли посыльного.

Они вошли в здание аэропорта. Перо подумал, что военные, которые хозяйничали в аэропорту, и Министерство юстиции, где служил Дэдгар, – это две разные правительственные бюрократические службы, и если бы одна из них знала, что делает другая служба или чего она добивается и почему, то, как знать, может, ей удалось бы провернуть самую эффективную операцию в истории правительственных органов Ирана.

Он подошел к стойке паспортного контроля и протянул свой паспорт. Ему молча проштамповали отметку и вернули документ.

Он зашагал дальше.

В зоне таможенного контроля его никто не досматривал. Летчик показал ему место, где нужно оставить чемодан с видеокассетами. Перо поставил чемодан и попрощался.

Он обернулся и увидел другого высокого, выделяющегося своей внешностью приятеля – Кина Тэйлора, направлявшегося ему навстречу.

– А, Росс, ну как прошел контроль? – спросил Тэйлор.

– Великолепно, – ответил Перо с улыбкой. – Они даже не взглянули на гадкого американца.

Они вышли на улицу. Перо спросил:

– Ты доволен, что я не отправил тебя сюда с хозяйственными поручениями?

– Конечно, – ответил Тэйлор.

Они сели в автомашину Тэйлора. Хауэлл и Янг устроились на заднем сиденье.

В пути Тэйлор сказал:

– Я хочу поехать кружным путем, чтобы не нарваться на толпы мятежников.

Перо почему-то счел причину неуважительной.

Вдоль дороги тянулись высокие недостроенные бетонные здания с подъемными кранами наверху. Похоже, что работы гам прекратились.

Тэйлор рассказывал про автомобили. Он собрал все машины сотрудников ЭДС на игровой площадке школы и нанял нескольких иранцев сторожить, но обнаружил, что эти сторожа перегоняют автомашины на рынок и, черт побери, там их продают.

На всех без исключения бензоколонках Перо заметил длинные очереди. Для страны, богатой нефтью, такое выглядело нелепым и смешным. В очередях стояли не только машины, но и люди с канистрами в руках.

– Что они делают? – поинтересовался он. – Если у них нет машин, зачем же им бензин?

– А они перепродают его тем; кто даст большую цену, – объяснил Тэйлор. – Или же можно нанять иранца, и он будет стоять для вас в очереди за бензином.

Ненадолго они остановились перед заграждением на дороге. Во время движения они видели на обочинах сожженные автомашины. Повсюду стояли гражданские лица с автоматами. Мирная картина наблюдалась на протяжении двух-трех километров, затем Перо заметил гораздо больше сожженных машин, больше автоматов, встретилось еще одно заграждение. Эти признаки должны были насторожить их, но они не придали этому значения. Перо казалось, что люди просто радуются свободе, почувствовав, что железная хватка шаха наконец-то слабеет. Но в то же время, по его наблюдениям, военные ничего не предпринимают, чтобы поддерживать порядок. Туристу всегда как-то любопытно и странно взирать на беспорядки со стороны. Перо вспомнились полеты над Лаосом в легком самолетике, из которого он видел, как внизу воюют люди: глядя на них, он чувствовал себя спокойно – это его не касалось. Он полагал, что все сражения одинаковы: в их эпицентре может свирепствовать огненный смерч, а в пяти минутах ходьбы от такого неистовства – все спокойно и ничего не происходит.

Они въехали на огромный круг, в центре которого возвышался монумент, похожий на космический корабль будущего: под четырьмя гигантскими скошенными постаментами-опорами по кругу пролегала дорога.

– Что это? – спросил Перо.

– Монумент шахиншаху, – пояснил Тэйлор. – А на самом верху музей.

Через несколько минут они въехали во двор гостиницы «Хьятт краун редженси».

– Это новая гостиница, – сказал Тэйлор. – Они только-только открыли ее, бедные ублюдки. Нам там хорошо – прекрасная кухня, вино, музыка в ресторане по вечерам... Мы там живем, как короли в городе, который летит в пропасть.

Они вошли в вестибюль и направились к лифту.

– Регистрироваться не нужно, – сказал Тэйлор Перо. – Твой номер заказан на мое имя. Тебе нет смысла «светиться».

– Верно.

На одиннадцатом этаже они вышли из лифта.

– Все наши номера расположены вдоль этого коридора, – заметил Тэйлор и открыл дверь в самом конце.

Перо вошел в номер, огляделся и рассмеялся.

– Не взглянешь ли вместе со мной?

Гостиная была просто огромна. За ней находилась большая спальня. Он заглянул и в ванную с туалетом – там можно устраивать приемы с коктейлями.

– Ну как, подходит? – спросил Тэйлор с ухмылкой.

– Если бы ты видел номер, в котором я спал этой ночью в Аммане, то не спрашивал бы.

Тэйлор вышел из комнаты, оставив Перо одного, чтобы дать ему возможность осмотреться и разместиться.

Перо подошел к окну и взглянул на улицу. Его номер находился в центральной части гостиницы, из окна внизу был виден двор. «Можно надеяться, что заранее увидишь, если отряд солдат или толпа революционеров придут по мою душу, – пришло ему на ум. – А что же мне тогда делать?»

Он решил прежде всего наметить пути побега на случай чрезвычайных обстоятельств. Для этого он вышел из номера и прошелся взад-вперед по коридору. Несколько номеров были свободны, а двери не заперты. По обоим концам находились запасные выходы, ведущие на лестницу. Перо спустился по лестнице на этаж ниже. Больше половины номеров там были пустыми, некоторые даже без мебели и без убранства: отель еще не полностью вошел в строй, как, впрочем, и многие другие новые дома в городе.

«Я могу воспользоваться этой лестницей, – подумал Перо, – и, если услышу их приближение, спущусь на несколько этажей ниже и спрячусь в какой-либо пустой комнате».

Он прошел все пролеты лестницы, спустился на первый этаж и принялся изучать там расположение помещений.

Он заглянул в несколько банкетных залов, и, как и ожидал, большинство из них, если не все, были безлюдны. Далее он изучил лабиринт кухонных коридоров и переходов и нашел тысячи потайных мест, где можно спрятаться Особое внимание он обратил на пустые контейнеры для продуктов, они были достаточно емкими, чтобы в них укрылся человек небольших габаритов. Из банкетных залов можно попасть в спортивный клуб, расположенный в тыловой части гостиницы. Помещения клуба были обустроены довольно затейливо, с выдумкой. Имелись даже сауна и бассейн. Он открыл заднюю дверь и очутился на улице, прямо на стоянке для автомашин. Здесь можно сесть в одну из автомашин ЭДС и раствориться в городе, или же пешком добраться до ближайшей гостиницы «Эвин», или же просто удрать и затеряться в частоколе недостроенных небоскребов, которые возвышаются сразу же за стоянкой.

Перо вернулся в гостиницу и вошел в лифт, Поднимаясь, он решил, что будет одевать в Тегеране простую, неброскую одежду. Он привез с собой брюки цвета хаки и несколько фланелевых ковбоек, а также одежду для туристических прогулок. Перо, конечно, понимал, что не мог скрыть свой облик американца: у него бледное, чисто выбритое лицо, голубые глаза, волосы коротко подстрижены под ежик. Но все же если он обнаружит за собой слежку, то по крайней мере будет знать, что выглядит не важным американцем, мультимиллионером и владельцем корпорации «Электроник дейта системс», а гораздо более мелкой сошкой.

Он отправился разыскивать номер Тэйлора, чтобы поручить ему организовать встречу с послом Салливаном. Намеривался он посетить и группу военных советников США и повидаться там генералов Хьюсера и Гэста. Короче говоря, он хотел двигаться, как-то решать проблему, вызволять Пола и Билла тюрьмы, и как можно быстрее.

Перо постучал в дверь Тэйлора и вошел в номер.

– Ладно, Кин, – сказал он. – Давай подключай меня. Нужно ускорить все это дело.

Глава шестая

Джон Хауэлл родился на девятой минуте девятого часа девятого дня девятого месяца 1946 года. Так говорила его мать.

Роста он небольшого, скорее даже маленького, при ходьбе смешно подпрыгивает. Его великолепные светло-каштановые волосы выпадать начали слишком рано. Говорит он хрипловатым, будто простуженным, голосом, очень медленно и при разговоре часто-часто моргает слегка косящими глазами.

Хауэллу тридцать два года, он – компаньон адвокатской фирмы Тома Льюса в Далласе. Как и многие из окружения Росса Перо, Джон добился заметного положения в обществе будучи еще совсем молодым. Самое большое его достоинство – усидчивость и неутомимость «Джон выигрывает дела и побеждает противников более упорным трудом», – любил повторять Льюс. Почти каждую субботу или воскресенье Хауэлл сидит в конторе, заканчивая работу, прерванную телефонными звонками, и готовясь к предстоящим делам. Он искренне расстраивается и выбивается из колеи, когда семейные проблемы мешают ему отдаваться адвокатской практике все шесть дней в неделю. К тому же он нередко задерживается на работе допоздна и не ужинает дома, что огорчает его супругу Анджелу.

Как и Перо, Хауэлл родился в Тексаркане. Как и Перо, он был невысок и приземист и отличался сильной волей. И тем не менее 14 января в самый разгар дня Хауэлл находился в тревожном состоянии. Он вот-вот нарвется на Дэдгара.

В предшествующий день, сразу же по прилете в Тегеран, Хауэлл нанес визит Ахмаду Хоумену, новому адвокату филиала ЭДС из местных иранцев. Доктор Хоумен посоветовал ему воздержаться от встречи с Дэдгаром, хотя бы в ближайшее время: вполне может статься, что Дэдгар намерен посадить за решетку всех американцев из ЭДС, каких только сможет отыскать, не исключено, что и адвокатов компании тоже.

Хоумен показался Хауэллу впечатляющей личностью. Крупный, толстый мужчина, лет шестидесяти с хвостиком, одетый, как обычно одеваются иранцы, он ранее был президентом Ассоциации иранских адвокатов. По-английски он говорил неважно, но знал прилично французский, держался уверенно, и по всему было видно, что свое дело он знал.

Совет Хоумена только еще более усилил привычку Хауэлла к упорному труду. Ему всегда нравилось готовиться к любому делу с особой тщательностью. Он неукоснительно соблюдал древнюю заповедь практикующих адвокатов: никогда не задавай вопроса, если не знаешь готового ответа.

Предостережение Хоумена подтвердила и Банни Флейшейкер. У этой американской девицы были иранские друзья из Министерства юстиции, именно она предупредила тогда, в декабре, Джея Коберна, что Пола и Билла собираются арестовать, но в то время ей никто не поверил. Развернувшиеся впоследствии события подтвердили ее правоту и упрочили авторитет. Поэтому, когда однажды в начале января она часов в одиннадцать вечера позвонила домой Ричу Гэллэгеру, к ее словам отнеслись со всей серьезностью.

Их разговор напомнил Гэллэгеру эпизод из кинофильма «Вся президентская рать», в котором возбужденный безымянный персонаж намеками говорил по телефону с газетными репортерами. Банни начала "разговор следующими словами:

– Догадываетесь, кто с вами говорит?

– Думаю, да, – ответил Гэллэгер.

– Вам обо мне говорили раньше.

– Да, да.

Она объяснила, что все телефоны ЭДС прослушиваются, а разговоры записываются на пленку. Причиной этого она назвала вполне возможное намерение Дэдгара посадить под арест еще больше исполнительных сотрудников корпорации. Она посоветовала им либо покинуть Иран, либо переехать в такую гостиницу, в которой проживают многие иностранные корреспонденты. Видимо, самой вероятной жертвой Дэдгара стал бы Ллойд Бриггс, первый заместитель Пола, но он уехал из страны – его вызвали в Штаты для инструктажа адвокатов ЭДС. Другие ответственные сотрудники – Гзллэгер и Кин Тэйлор – перебрались в гостиницу «Хьятт».

Дэдгар больше не схватил никого из ЭДС – пока не схватил.

Хауэлла не нужно было долго уговаривать. Он намеревался не попадаться на глаза Дэдгару, пока не заручится прочными доказательствами.

После этого в полдевятого утра в «Бухарест» внезапно нагрянул сам Дэдгар. Он заявился с целой сворой помощников, поднаторевших в проведении обысков, и потребовал показать ему документы ЭДС. Хауэлл, который в это время прятался на другом этаже, позвонил Хоумену. После короткого разговора по телефону тот посоветовал персоналу ЭДС не сопротивляться и выполнять все требования Дэдгара.

Дэдгар затребовал личное дело Пола Чиаппароне. Комната в офисе секретарши Пола, в которой хранились досье и личные дела, оказалась запертой, а ключ нигде не могли отыскать. Такой оборот, конечно же, еще больше распалил Дэдгара, и он загорелся во что бы то ни стало посмотреть документы. Проблему разрешил Кин Тэйлор – он принес монтировку и взломал дверь в архив.

Тем временем Хауэлл выскользнул из здания, добрался до Хоумена и вместе с ним отправился в Министерство юстиции.

Путь туда предстоял нелегкий и опасный – пришлось пробираться сквозь беснующуюся толпу у стен министерства, требующую свободу политическим заключенным.

У Хауэлла и Хоумена состоялись там переговоры с доктором Кьяном, начальником Дэдгара.

На переговорах Хауэлл сказал Кьяну, что ЭДС – солидная компания, дорожит своей репутацией, никогда ничего противозаконного не делала и, чтобы не дать замарать свою честь, готова сотрудничать в любом расследовании. Фирма настаивает на том, чтобы ее сотрудников выпустили из-под ареста.

Кьян обещал дать указание одному из своих помощников, чтобы тот попросил Дэдгара пересмотреть дела. Хауэллу это обещание ничего не говорило, и он сказал, что хотел бы просить уменьшить сумму залога.

Беседа велась на фарси, переводил Хоумен. Он сказал, что Кьян не имеет ничего против уменьшения залога. По мнению Хоумена, можно надеяться, что сумма залога будет сокращена наполовину.

Напоследок Кьян вручил Хауэллу пропуск с разрешением встретиться в тюрьме с Полом и Биллом.

Как считал Хауэлл впоследствии, переговоры оказались, по сути, бесполезными, хорошо еще, что Кьян не арестовал его. По возвращении в «Бухарест» он узнал, что и Дэдгар никого там не арестовал.

Интуиция адвоката по-прежнему подсказывала Хауэллу, что пока не следует встречаться с Дэдгаром, но теперь к ней примешивалось другое чувство, присущее его натуре, – нужно проявлять терпение. Случались времена, когда Хауэллу надоедало изучать проблему, готовиться, планировать, рассчитывать будущие шаги, времена, когда ему хотелось практически решать проблему, а не обсасывать ее со всех сторон. Ему нравится проявлять инициативу, бороться с сильными противниками, не сдающимися под его натиском. Такая склонность в его характере усиливалась в Тегеране присутствием Росса Перо, который первый просыпался по утрам и расспрашивал людей, что они сделали накануне и что намерены делать сегодня. Итак, терпение задвинуло на задний план предосторожность, и Хауэлл решил выступить против Дэдгара с открытым забралом.

Вот почему он находился в тревожном состоянии. Если ему не повезет, то еще больше не повезет его жене.

За последние два месяца Анджела Хауэлл редко видела своего супруга. Почти весь ноябрь и декабрь он находился в Тегеране, выбивая из Министерства здравоохранения оплату счетов ЭДС. А в редкие заезды в США он засиживался допоздна в штаб-квартире ЭДС, решая проблему с освобождением Пола и Билла, или же вылетал в Нью-Йорк на переговоры с иранскими адвокатами. 31 декабря, проработав всю ночь напролет в здании ЭДС, он заскочил домой позавтракать. Дома была Анджела с девятимесячным сынком Майклом. Они грелись у камина в холодном темном доме – линия электропередачи вышла из строя. Он перевез их в квартиру своей сестры и снова умчался в Нью-Йорк.

Анджела крепилась изо всех сил, но, когда муж объявил, что снова улетает в Тегеран, очень расстроилась.

– Ты же знаешь, что там творится, – сказала она – Зачем тебе туда ехать?

К сожалению, у него не было простого ответа на ее вопрос. Ему самому не было ясно, что нужно делать в Тегеране Конечно, он намеревался содействовать освобождению Пола и Билла, но как, каким образом – не знал. Если бы можно сказать: «Слушай, это нужно делать, это моя обязанность, и только я могу это сделать», – она бы, возможно, и поняла.

– Джон, у нас же семья. Мне нужна твоя помощь, одной мне со всем этим не справиться, – сказала она.

– Ну потерпи. Я буду звонить тебе почаще, – успокаивал ее Хауэлл.

Они не относились к такому роду супругов, которые изливают свои чувства, крича друг на друга и ругаясь. Нередко случалось, что, когда она расстраивалась из-за задержки мужа на работе и ему приходилось дома ужинать одному, хотя она и готовила ужин на двоих, между ними пробегала черная кошка и вот-вот могла вспыхнуть перебранка. Но внезапный отъезд в Тегеран – это, конечно, похуже, нежели опоздание к ужину: он оставляет жену и ребенка одних, когда они так нуждаются в его поддержке.

В тот вечер у них произошел долгий и серьезный разговор. В конце концов она смирилась с его отъездом, хотя легче ей от этого не стало.

Потом он звонил несколько раз из Лондона и Тегерана. Она в Далласе следила за тем, как зловеще развиваются события в Иране, и переживала за жизнь мужа. Но она взволновалась бы еще больше, если бы узнала, что он теперь намерен предпринять.

Хауэлл постарался задвинуть все свои мысли о домашних заботах подальше и отправился разыскивать Аболхасана – самого старшего служащего ЭДС из местных иранцев. Когда Ллойд Бриггс улетел в Нью-Йорк, Аболхасан остался за него. (Рич Гэллэгер, единственный из американцев, работавших теперь в ЭДС, не был менеджером.) Потом вернулся Кин Тэйлор и взял бразды правления в свои руки – Аболхасан надулся как мышь на крупу. Тэйлор совсем не был дипломатом. (Гениальный президент «ЭДС уорлд» Билл Гэйден как-то изрек: «Сказывается благородное воспитание Кина в корпусе морской пехоты».) Начались трения и склоки. Но Хауэлл легко поладил с Аболхасаном, который мог не только прекрасно переводить на фарси, но также разъяснял американским служащим компании персидские обычаи и подходы к делу.

Дэдгар знавал отца Аболхасана, выдающегося адвоката, и видел самого Аболхасана во время допроса Пола и Билла. По этим причинам было решено послать на встречу с помощниками Дэдгара именно Аболхасана и уполномочить его передать, что ЭДС пойдет им навстречу и выполнит все их запросы.

Хауэлл напоследок сказал Аболхасану:

– Я решил, что мне нужно встретиться с Дэдгаром. Как вы считаете?

– Конечно, нужно, – ответил Аболхасан. Жена у него была чистокровная американка, поэтому он говорил, как истинный американец. – Не думаю, что он от такой встречи откажется.

– Хорошо, пойдемте вместе.

Аболхасан привел Хауэлла в конференц-зал филиала ЭДС. Там вокруг большого стола сидели Дэдгар и его подручные, рассматривая финансовые отчеты ЭДС. Аболхасан попросил Дэдгара пройти в примыкающую комнату – кабинет Пола, и в ней представил ему Хауэлла.

Дэдгар сухо, по-деловому поздоровался.

Они уселись за столиком, стоящим в углу кабинета. Дэдгар совсем не показался Хауэллу похожим на монстра: обычный, довольно потрепанный жизнью пожилой человек, уже порядком облысевший.

В начале беседы Хауэлл объяснил Дэдгару то же самое, что рассказывал доктору Кьяну. «ЭДС – солидная компания, дорожит своей репутацией, никогда ничего противозаконного не делала и готова сотрудничать в любом расследовании. Но мы не можем допустить, чтобы двое наших руководящих сотрудников сидели в тюрьме».

Ответ Дэдгара – переводил Аболхасан – удивил его.

– Если вы не делали ничего противозаконного, то почему же в таком случае еще не внесли залог?

– Но, – запротестовал Хауэлл, – залог – это своего рода гарантия, что обвиняемый предстанет перед судом, а не сумма денег, которая конфискуется, если он окажется виновным. Залог возвращается сразу же, как только обвиняемый оказывается перед судейским столом, несмотря на приговор.

Пока Аболхасан переводил, Хауэлл подумал, а правильно ли переведено слово «залог» с фарси на английский и что Дэдгар подразумевает под залогом в сумме 12 750 000 долларов, которую он установил. Он припомнил также кое-что, могущее иметь весьма существенное значение. В тот день, когда Пола и Билла посадили под замок, он разговаривал по телефону с Аболхасаном, который сказал, что, по словам Дэдгара, Министерство здравоохранения выплатило ЭДС по состоянию на эту дату как раз 12 750 000 долларов. Дэдгар также утверждал, что, если контракт получен незаконным путем, тогда и ЭДС не должна была зачислять эти деньги на свой счет. (В свое время Аболхасан не перевел эти слова Полу и Биллу.)

На деле же ЭДС к тому времени затратила гораздо больше, чем 13 000 000 долларов, поэтому слова Аболхасана не произвели должного впечатления на Хауэлла, и он попросту пропустил их мимо ушей. Вполне возможно, что в этом заключалась его ошибка, – эти цифры свидетельствовали, что Дэдгар был не в ладах с арифметикой.

Аболхасан перевел ответ Дэдгара:

– Если люди не виновны, у них нет причин бояться предстать перед судом, поэтому вы ничем не рискуете, внося залог.

– Американская корпорация не может пойти на это, – заявил Хауэлл. – ЭДС является открытой акционерной компанией и по американскому законодательству имеет право расходовать прибыли только на выплату дивидендов по акциям. Пол и Билл – свободные личности. Компания не может гарантировать, что они непременно предстанут перед судом. Вследствие этого мы не можем расходовать деньги, принадлежащие компании, на этот залог.

Такие доводы Хауэлл сформулировал заранее. Но по мере того, как Аболхасан переводил, он видел, что они не доходят до Дэдгара.

– Следовательно, залог должны вносить их родственники, – продолжал Хауэлл. – И в настоящее время они добывают эти деньги в США, но о сумме в 13 миллионов долларов не может быть и речи – им ее не собрать. Однако, если залог будет снижен до разумных пределов, может, они окажутся в состоянии внести его.

Разумеется, это было неправдой – Росс Перо собирался в крайнем случае внести залог, если бы Том Уолтер изыскал пути, как их перечислить в Иран.

Теперь в свою очередь удивился Дэдгар.

– Правильно ли я понял, что вы не в силах заставить своих людей предстать перед судом? – спросил он.

– Да, это так, – ответил Хауэлл. – А что мы сможем поделать? Держать их в цепях? Мы не полицейские. Видите ли, ведь вы держите в тюрьме людей по обвинению в преступлении, которое якобы совершила корпорация.

– Вовсе нет, – подчеркнул Дэдгар, – они находятся в тюрьме за преступление, совершенное ими лично.

– Какое же это преступление?

– Они выманивали деньги у Министерства здравоохранения посредством ложных отчетов о якобы проделанной работе.

– Совершенно очевидно, что это обвинение не может быть предъявлено Биллу Гэйлорду, потому как с момента его прибытия в Тегеран министерство не оплатило ни одного предъявленного счета. Так в чем же обвиняют его?

– Он предъявлял фальсифицированные счета. Я не намерен быть допрашиваемым, господин Хауэлл.

Хауэлл вдруг вспомнил, что Дэдгар может посадить в тюрьму и его самого.

Тем временем Дэдгар продолжал:

– Я веду расследование. Когда закончу его, то либо освобожу ваших подзащитных, либо возбужу против них дело.

– Мы хотели бы сотрудничать с вами в этом расследовании. Ну а пока подскажите, что мы можем сделать, чтобы Пола и Билла выпустили из тюрьмы? – спросил Хауэлл.

– Внести залог.

– А если залог будет внесен, разрешат ли им уехать из Ирана?

– Нет, ни в коем случае.

* * *

Через двойные стеклянные самораздвигающиеся двери отеля «Шератон» в вестибюль вошел Джей Коберн. Справа находилось регистрационное бюро. Слева сверкали магазинчики и палатки. Посредине стоял длинный диван.

Согласно договоренности, он купил на прилавке журнал «Ньюсуик». Потом присел на диван и прикинулся, будто читает журнал, а на самом деле стал следить за дверьми, чтобы не пропустить нужного ему человека.

Он почувствовал себя героем из детективного кинофильма про шпионов.

Маджид наметил подходы к полковнику – начальнику тюрьмы, и план освобождения заложников силой стал обретать конкретные формы. Сейчас же Коберн выполнял здесь задание Перо.

У него в гостинице назначена встреча с человеком, которого они условно назвали Стукачом (такое прозвище они придумали, просмотрев кинофильм «Вся президентская рать», в котором безымянный персонаж передавал репортеру Бобу Вудворду компрометирующие материалы на соперников). Стукач – это американец, консультант по менеджменту, ведущий семинарские занятия с сотрудниками иностранных компаний на тему «Как делать бизнес с иранцами». Еще до ареста Пола и Билла Ллойд Бриггс пригласил Стукача помочь ЭДС заставить министерство оплатить счета. Изучив вопрос, он заметил, что ЭДС попала в очень большую беду, и посоветовал списать два с половиной миллиона долларов в убытки. В то время ЭДС просто-напросто подняла его на смех: ведь корпорации задолжало правительство, а не наоборот, это иранцам следует распрощаться с денежками.

Когда Пола и Билла арестовали, Стукачу снова начали верить (как, впрочем, и Банни Флейшейкер), а Бриггс опять взял его на работу. «Ну ладно, они на вас обозлились, – сказал тогда Стукач. – Положение еще больше ухудшилось, но я посмотрю, что тут можно сделать».

Вчера он позвонил по телефону и сказал, что может решить проблему, но ему нужно лично встретиться с Россом Перо.

И Тэйлор, и Хауэлл, и Гэллэгер – все согласились, что Перо незачем «светиться» на встрече. Они перепугались даже от одной мысли, что Стукач узнает, что Перо сейчас в Тегеране. Поэтому Перо посоветовался с Саймонсом и спросил его мнение, нельзя ли послать вместо себя Коберна. Саймонс согласился.

Коберн позвонил Стукачу и передал, что он уполномочен представлять Перо.

– Нет, нет, – ответил Стукач, – должен прийти сам Перо.

– В таком случае и разговора не будет, – повторил Коберн.

– Ну хорошо, хорошо, – пошел на попятную Стукач и условился с Коберном о месте встречи.

Коберн должен подойти в восемь вечера к условленной телефонной будке в районе Ванак, неподалеку от дома Кина Тэйлора.

Ровно в восемь в будке раздался звонок. Стукач сказал Коберну пойти в отель «Шератон», расположенный поблизости, сесть там в вестибюле и читать «Ньюсуик». Они узнают друг друга по паролю. Стукач произнесет: «Не скажете ли, где находится проспект Пехлеви?» Проспект находится рядом, через квартал, но Коберн должен ответить: «Нет, не знаю. Я впервые в этом городе».

Вот поэтому-то он и чувствовал себя неким героем из шпионского кинофильма.

По совету Саймонса он надел длинное мешковатое пальто, которое Тэйлор назвал мужским пальто из модного салона Мишлена. Цель такого маскарада заключалась в том, чтобы узнать, а не станет ли Стукач обыскивать Коберна. Если нет, то он может на следующих встречах спрятать под пальто карманный магнитофончик и записать разговор на пленку.

Он сидел и быстро листал «Ньюсуик».

– Не скажете ли, где находится проспект Пехлеви?

Коберн поднял глаза и увидел мужчину примерно его роста и веса, лет сорока с небольшим, с темными длинными волосами и в очках.

– Нет, не знаю. Я впервые в этом городе.

Стукач с подозрением огляделся вокруг.

– Пошли, – сказал он. – Уйдем отсюда.

Коберн поднялся и пошел за ним в глубь гостиницы. Они остановились в каком-то темном проходе.

– Извините, я проверю вас, – произнес Стукач.

Коберн поднял руки вверх:

– Чего вам бояться?

Стукач иронически усмехнулся:

– Никому не доверяй. В этом городе больше не придерживаются правил приличия.

Он окончил обыск.

– А теперь вернемся в вестибюль?

– Нет. Там меня могут заметить – мне нельзя рисковать и быть рядом с вами.

– Хорошо. Что вы предлагаете?

Стукач опять иронически усмехнулся.

– Ваши парни в беде, – сказал он. – Однажды вы уже испортили все дело, не послушав тех, кто знает эту страну.

– Как же это мы испортили дело?

– Думаете, здесь как в Техасе? Вовсе нет.

– Но все же, чем мы испортили дело?

– Вы не решились отказаться от двух с половиной миллионов долларов. Теперь придется расстаться с шестью.

– А что нужно делать?

– Подождите минутку. В прошлый раз вы подвели меня. На этот раз у вас будет последний шанс. Выходить в последнюю минуту из игры уже не придется.

У Коберна поднималось чувство неприязни к Стукачу. Все его поведение как бы говорила вы все такие дураки, что мне трудно опускаться до вашего уровня.

– Куда же мы должны внести эти деньги? – спросил Коберн.

– На счет в швейцарском банке, который я укажу.

– А как мы узнаем, что нам дадут то, за что мы платим?

– Послушайте, – рассмеялся Стукач. – В этой стране принято отсчитывать денежки не авансом, а после того, как получишь товар в руки. Вот таким путем здесь ведется торговля.

– Ладно, ну а что нужно делать конкретно?

– Ллойд Бриггс встретится со мной в Швейцарии, мы откроем счет на предъявителя и подготовим аккредитив, который оставим в банке. Деньги должны быть переведены, как только освободят Пола и Билла – что будет сделано незамедлительно, если вы позволите мне заняться этим делом.

– А кому перепадут эти деньги?

Стукач с презрительной ухмылкой покачал головой.

– Ну ладно, а как мы убедимся, что у вас и впрямь есть влиятельная рука наверху? – спросил Коберн.

– Послушайте. Я предлагаю вам эти условия от имени людей, близких к человеку, который и заварил всю эту кашу.

– Вы имеете в виду Дэдгара?

– Вам никогда не узнать кто, разве не так?

Выведав предложение Стукача, Коберну еще нужно было составить личное впечатление о нем. Ну что же, теперь он его составил: Стукач – это просто дерьмо, с головы до пят.

– Хорошо, – сказал он напоследок. – Мы еще свяжемся с вами.

* * *

Кин Тэйлор плеснул в большой стакан немного рома, добавил льда и налил туда кока-колы. Это его обычное пойло.

Тэйлор – крупный мужчина, 183 см ростом и 95 кг весом, грудь его похожа на бочку. В свое время, будучи морским пехотинцем, он играл в футбол. Он тщательно следил за своей внешностью, предпочитая носить костюмы с облегающей талией и рубашки со сменными воротничками, а также большие очки в золотой оправе. Ему уже шел сороковой год, и у него пробивалась лысина.

В молодости Тэйлор был совершенно отпетым малым – его выгнали из колледжа, за нарушение воинской дисциплины разжаловали из сержантов в рядовые, и по сию пору он не терпел, чтобы за ним надзирали. Он выбрал работу в зарубежной дочерней компании ЭДС лишь ради того, чтобы быть подальше от головной штаб-квартиры.