/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Дом проблем

Канта Ибрагимов

«Дом проблем» роман сложный и идеологизированный, охватывающий период развала СССР, коммунистической идеологии и становления Российской Федерации. Это новейшая история, катаклизмы, войны, передел государственной собственности и многое другое.

КАНТА ИБРАГИМОВ

ДОМ ПРОБЛЕМ

Моей Маме

Часть I

Зима в горах Кавказа сурова, но по-своему прекрасна. И бывают такие ослепительно-яркие, тихо-морозные, сказочные дни, когда под голубым, бездонным небом, где нет и тени облачка, жгуче блестит от низкого солнца свежий колючий снег, кругом белым-бело, только вспыхивают разноцветными искрами блестки, что пронизывают своей легкостью и свежестью сладкий, пьянящий воздух. И все так чисто, просто, искренне, как детский смех, все вокруг возвышенно, парит, так и хочется взлететь до самых облаков и окунуться в бесконечно сизую пелену туч, что не могут от ненастья равнин подняться к вершинам. И не надо. Там, в низинах, иной мир: многолюдно, шумно, беготня, хаос и суета. А в высокогорном селе Макажой, хоть и праздник — свадьба, все степенно, неторопливо. Всем селом собирают невесту, дарят ей подарки, накрывают стол в доме Мастаевых, что на краю села, у самого обрыва, прямо у бурлящего родника, ледяные, пузырящиеся, вкусные воды которого с неукротимой мощью, будто под напором свободы, вырываются из могучих каменных глыб. И за века, что помнят, по преданиям, горцы, этот неистощимый поток пробил в скалах свой отшлифованный жизненный путь — невероятной красоты и силы водопад, который низвергается всегда, как наивная мысль, по прямой вниз, и, лишь дойдя до теснин ущелья, кои являются предвестником обжитых низин, он, как и помыслы равнинных людей, становится извилистым, обтекаемым, менее шумным, менее страстным, все более мутным и покорным, как и те ручейки, что впадают в него со всех сторон, чтобы вскоре раствориться в бескрайней толще просоленной морской воды, где вкус един. Но это не питье, да иного нет: то жизнь, а может, лишь существование?..

Впрочем, мастаевский родник, хоть и самый мощный в округе, но не единственный: на обширном пологом склоне еще шесть источников, их расположение непонятно, и также вокруг каждого родника, словно оазис, зиждется жизнь — по несколько домов, беспорядочно разбросанных на горе. Это село, в котором и улиц-то нет, лишь пофамильные дома и проторенные к ним дорожки. Так было испокон веков. Об этом говорят полуразрушенные башенные строения из камня, множество пещер-гротов, стены и потолки которых выложены камнем, и, что удивительно, без всяких скрепляющих растворов. Эти творения простояли века, несмотря на время, землетрясения и то, что в последнее время эти памятники старины использовали как подсобные, складские помещения; еще хуже — для зимовки овец и скота. Подводя краткий итог летописи края Макажой, скажем, что здесь до сих пор сохранилось языческое кладбище, где есть каменные надгробья в виде волчьей головы, взлетающего орла, разные тотемы, символы, свастика, а более всего — знак солнца с трезубцем. И вообще здесь много исторических достопримечательностей, не тронутых ни археологами, ни «черными» копателями. Но, наверное, самое впечатляющее — это Ков,[1] то ли рукотворное, то ли природное грандиозное творение, — живописный проход сквозь огромную скалу. По преданию, когда Каспийское море было гораздо полноводней и Дербентских ворот не было, только этот проход соединял Европу и Азию и именно от этих ворот пошло название края Кавказ — ворота в Азию.

Ныне мало кто верит в эту мифологию: край заброшен, на периферии истории и прогресса, почти глухой. Но какая здесь природа — завораживающая красота! Альпийские просторы, крутые обрывы скал, журчание родников, гул водопада, причудливые гирлянды сосулек, искрящийся снег и гордые вершины прямо перед тобой.

В горах хочется думать о возвышенном, прекрасном, так и хочется быть причастным к этому взметнувшемуся к небу краю, к этой древней истории, когда здесь жили и, видно, неплохо жили многие поколения людей. А теперь в Макажое чуть более двух десятков обжитых домов — всего сто жителей, и они не обольщаются прошлым, хотят жить сегодня и по возможности завтра, посему и свадьба.

Здесь друг о друге знают все, поэтому все незатейливо, по-свойски, в традициях гор. Здесь еще господствует древний кавказский закон — адат, здесь же — шариат. Есть и элементы советской действительности. Все это отражается в ритуалах…

В полдень к одному из домов Макажоя подтянулись почти все жители. Тут же расписные сани для невесты — это уже экзотика. Шутки, гвалт, детский визг. Уже потягивается пондур.[2] Невеста — немолодая, но еще крепкая женщина, в гіабли.[3] Под дружное благословение в воздух полетели сладости. Холодно. На невесту накинули тулуп из козьей шкуры, усадили в сани. Раздались единичные выстрелы двустволок, процессия двинулась в сторону надела Мастаевых.

Из-за обильного снега на перевалах гостей особо не ожидали, но самые смелые и бесстрашные все же добрались.

В горах праздники — редкость, но когда бывают — гуляют от души. Пондур надрывается, барабаны не знают покоя, им в такт звучит лезгинка. Зимний день высокогорья совсем короткий: солнце быстро скрылось. До Макажоя электрификация не дошла. Нарушая гармонию, затарахтел бензиновый генератор. Кто-то притащил магнитофон, включили современную музыку, которая здесь совсем не к месту — не вписывается в естество натуры. И вновь лезгинка, илли,[4] смех, крики. Да все это недолго. Сумерек в горах почти нет, а с темнотой повеяло с вечных ледников привычным морозно-колючим феном. Ветер стал крепчать. Горцы знают, что шутить в горах нельзя, — засобирались по домам.

Вскоре треск генератора умолк, жалкие керосинки в окнах погасли. Собаки попрятались по конурам, даже гул водопада совсем не слышен. Лишь звезды, словно балуясь, игриво блестят, над горой — ярко выдраенная луна, и ветер все набирает свист, все веселей, с напором, без пощады.

Жители Макажоя приспособились к суровым условиям, их дома небольшие, приземистые, толстостенные — камень и саман. Если днем идет снег (а в горах он всегда обилен), то так, что наметает до маленьких оконцев. Его никто не разгребает, знают, что ночью обязательно засвистит развеселый ветерок, и он, словно никогда снега не было, сметает все с альпийских лугов, и вновь в окрестностях Макажоя не припорошенные горы, разнотравье подсохло, придавлено ветром и осадками. Вот почему здесь так развито животноводство — подножный корм круглый год. Однако в зимнюю ночь все в горах должно где-то надежно укрыться: ветер с вечных ледников напорист, игрив и любопытен, проникает в каждую щель. Вот и сейчас он задорно посвистывает вокруг дома Мастаевых: как-никак невеста в доме, хочется посмотреть. А что там смотреть? Дом Мастаевых — типичный для гор, неказистый, недавно построен на жалкую пенсию старика-жениха. В нем небольшие сени, они же кухня, где главное достояние — печь, она обогревает две комнаты. Вот так и обосновались в доме жильцы: старик — в одной комнате, в другой — внук Ваха, а невеста — в сенях, все возится с посудой после свадьбы да вокруг печи. Вот так и прошла в горах эта долгая зимняя ночь. А на заре внук засобирался в город, там — одинокая мать.

* * *

Через перевалы путь до Грозного неблизкий, а зимой и вовсе непростой. Учитывая исключительность, дед Нажа даже предложил свой видавший виды вездеход. Эта колымага с изношенной резиной могла, наоборот, стать обузой в пути, а в столице — посмешищем, предметом пристального внимания милиционеров.

Все это деду не объяснить, а машина уже нагружена гостинцами. Неожиданно весть — ниже села накануне ночью сошла лавина — машина не проедет. До озера Кезеной-ам, где находится турбаза, а значит, есть транспорт, — более двенадцати километров пешком. Благо, что больше под гору, а то избранные гостинцы — мед в сотах — нелегко нести.

Вахе повезло. На турбазе после полудня отъезд гостей. Водитель автобуса односельчанин. Примостился Мастаев на заднем сиденье, под ним двигатель; хоть и трясет, зато тепло. На затяжном перевале жалобно завыл мотор. Под этот звук усталый Ваха незаметно задремал, кутается в свою прохудившуюся курточку, хочет забыться во сне, прикрывает глаза. А думы ничем не прикрыть, они тревожат, бередят душу, зовут куда-то. А куда?

Как потомок депортированных чеченцев, Ваха Мастаев родился в 1965 году на станции Текели Алма-Атинской области Казахстана. К тому времени уже давно вышел Указ.[5] Тем не менее не все депортированные чеченцы получили право вернуться на историческую родину. Старший Мастаев, Нажа, и его сын Гана еще в конце 1956 года были вызваны в милицию, где они должны были дать расписку «о снятии с учета спецпоселения без права возвращения на родину и предъявления претензий на компенсацию потерянного имущества».

Поначалу думалось, что эта расписка была взята с Нажи ввиду того, что он был осужден. Потом выяснилось, что почти со всех жителей горной Чечено-Ингушетии были взяты такие расписки с целью исключения возможности проживания возвращенцев в горах: видимо, горы свободолюбие навевают.

Все тринадцать лет ссылки люди задавали друг другу только один вопрос: «Ну что, не слышно, когда нас домой возвратят?» И каков же был удар узнать, что и после Указа нет дороги домой.

Спецпереселенцы не знали, что Указ был составлен под нажимом ООН и всего международного сообщества, ведь помимо чеченцев и ингушей были депортированы миллионы людей, в том числе и русские. А наивные чеченцы в своих бедах винили только Сталина. И когда вождь народов скончался и все, быть может, искренне скорбели, — чеченцы ликовали. Они думали, что добрый Хрущев их освободил, даже хотели одну из площадей в Грозном назвать его именем, — не прижилось… Самим же Мастаевым казалось, что произошла ошибка и их задержали по недоразумению. Вот если бы сам товарищ Хрущев узнал об этом. И стали они писать письма лично Первому секретарю ЦК КПСС.[6] Ну, понятное дело, что такие письма быстро не доходят. Неожиданно осенью, в 1964 году, произошел тайный дворцовый переворот — Хрущева со всех постов сместили. Опять появилась надежда, что новый лидер страны и КПСС товарищ Брежнев будет человечнее и добрее. В его адрес стали писать Мастаевы письма. Годы шли, а ответа не было. И тогда, уже в 1967 году, отец Вахи додумался закинуть письмо-жалобу в консульство США в Алма-Ате. Видимо, это письмо дошло до многих инстанций, говорили, что его, и не раз, зачитали на радио «Свобода». И тогда в маленький барак поселка Текели, где на металлургическом комбинате работали Нажа и Г ана Мастаевы, явились люди в штатском. Был обыск с угрозами и грубой бранью. В то время Вахе Мастаеву шел третий год. От страха маленький Ваха закричал и бросился к отцу, ища защиты. Не помня себя, Гана кинулся с кулаками на обидчиков, но его тут же скрутили, избили на глазах жены и ребенка и уволокли. Эта страшная ночь оставила тяжелый след: почти до пяти лет мальчик совсем не говорил, а потом еще долгое время заикался. И причина тому была — потерял отца. Года через полтора после ареста пришло уведомление: «гр. Мастаев Г. Н., чеченец, скончался во время следствия».

Овдовевшая мать Вахи — Баппа — уже не могла жить под одной крышей со свекром. К тому же ей самой давно было выдано разрешение вернуться на Кавказ. Да просто так не уедешь: у нее сын, а у деда внук. И это не то чтобы камень преткновения, но это то, что у обоих только и есть. По советским законам — Ваха должен быть с матерью. По чеченским адатам — только с родственниками по отцовской линии, то есть с Нажей. И Баппа этому не перечит, а только плачет тайком по ночам. А каково Мастаеву-старшему, который в ссылке потерял жену и троих детей, остаться одному? В общем, мучился Нажа, да, по его мнению, решил справедливо: до школьных лет внук — с ним, а в школу сын будет ходить в Грозном, куда возвращается Баппа; на летние каникулы Ваха будет приезжать к деду в Казахстан.

У взрослых это — страх одиночества, а страдает мальчишка. Пока дед Нажа целыми днями трудился, Ваха предоставлен самому себе: сызмальства курит, растет как беспризорник — уличный пацан. И когда к школьному возрасту за ним приехала мать, сына она не узнала: грязный, худой, пропахший махоркой. Мальчишка стал диковатым, но не злобным: у Вахи бунтарско-бродяжная закваска поселковой шпаны, которая никогда ничего не имеет и тем не менее никогда не унывает, зная, что жизнь хоть как-то на день одарит, а там — что судьба пошлет.

Так и дожил Ваха Мастаев до подросткового возраста, совершая два раза в год непростые переезды: в мае — с Северного Кавказа в Казахстан, а в конце августа — обратно. В те времена даже в самом центре страны дороги были плохие, а на периферии — ни дорог, ни транспорта, одни лишь направления.

Нажа Мастаев не мог покидать территорию Казахстана, поэтому в начале июня он проделывал путь более чем в две тысячи километров за много суток, меняя не один вид транспорта, порой гужевой, а порой и пешком, доходил до степного поселка Красный Яр, что под Астраханью, отправлял телеграмму, что прибыл. И только тогда из Грозного, тоже на перекладных, отправлялась Баппа с сыном.

Эти переезды были совсем не легкие, но Ваха не жаловался и не скулил. Когда по весне мать спрашивала сына: «Хочешь к деду?», он радостно улыбался и говорил: «Хочу!» И тогда в путь, с ночевками на безымянных переправах, с лихим ветром в кузове грузовика. Бывало, песчаная буря, зной, без воды и пищи — когда и взрослым невмоготу. Но Ваха никогда не жалобился, он знал, что за поворотом новая жизнь и судьба в любом случае пошлет кусок хлеба и щедро брошенный окурок. А если нет, то, значит, будет завтра — все надо стойко переносить, все познавать, всюду бродить… Вот так, особо не засиживаясь на одном месте, кое-как учась в школе, больше тяготея к улице, игре и новизне, рос Мастаев Ваха. И по малости лет он особо и не думал о жизни и своей судьбе. Но однажды, когда он был, как ему казалось, уже взрослым — лет пятнадцати, окончил восьмой класс, ехал с дедом на поезде и, видно, за многие сутки езды по казахстанской пустыне пришла старику в голову какая-то мысль: где-то по пути, как он помнит по переписке, живет его родственник. Более двадцати лет не виделись — соскучился. Буквально на ходу Мастаевы соскочили на какой-то остановке. То ли дед адрес перепутал, то ли родственников, как спецпереселенцев, в другие места услали — ни одного чеченца в округе не нашли. Тут и станции-то нет — какой-то полустанок, где только один поезд в сутки и тот всего на три минуты останавливается. А билетов нет, и проводники даже двери не открывают. Так прошли сутки, вторые. А на третьи, уже в крайнем отчаянии, обессилевший от голода, потный от жары Нажа бегал вдоль вагонов, кулаками в двери бил, просил хотя бы выслушать его. Но поезд издал тоскливый гудок и уже тронулся, как вдруг одна дверь раскрылась — высокий, седоволосый, весьма представительный мужчина буквально приказал проводнику:

— Впустите их, живее, в мое купе… Не беспокойтесь, я за все отвечу.

Еще не веря своему счастью, грязные, уставшие, измученные дед и внук робко вошли в купе, присели в углу, с виноватой благодарностью глядя на нежданного спасителя.

Сосед по купе сел напротив, дружелюбно посмотрел на попутчиков и спросил:

— Вы, наверное, чеченцы?.. О! Выходит, родня. А меня зовут Тамм, Отто Иосифович Тамм.

Дорога долгая. Почти все друг о друге рассказали. У Мастаевых сказ короткий: Кавказ, чеченцы, депортация. А вот Там-му есть что поведать. В его жилах намешано много кровей, но он считает себя немцем, именно как немца его и депортировали. А сам он уроженец Саратова, из семьи музыкантов, дирижер, возглавлял Ленинградскую консерваторию и был выслан в Казахстан.

Как и чеченцы, за время депортации он пережил немало: за кусок хлеба работал сутками на шахте, но не смог уберечь жизнь двух сыновей. И все же образование, тем более музыкальное, Тамму помогло. Теперь он главный дирижер Казахской госфилармонии.

Что такое «дирижер» — Мастаевы не совсем понимают, а вот о родстве поняли. Оказывается, единственная дочь Тамма Виктория вышла замуж за чеченца — некто Юрий Дибиров. И теперь — двое внуков. «Старшая внучка Мария — слух просто стопроцентный!» — восклицает Тамм. И этого Мастаевы особо понять не могут, зато Ваха, когда с вокзала попал прямо в роскошную квартиру Тамма, понял, что юная Мария действительно красавица и играет она на фортепьяно превосходно. Вот только длилось это недолго: увидев гостей, она исчезла. А Мастаевы у Тамма пообедали и, поблагодарив, распрощались — разные у них далее были пути. И наверняка они знали, что вряд ли еще увидятся. Вот только дед часто Тамма вспоминал и наставлял внука: «Ваха, учись. Вот видишь, Тамм грамотный. Поэтому даже советская власть не смогла его растоптать, снизошла и вновь на службу призвала… Ты помнишь его квартиру? Понял?»

И квартиру Ваха помнил, и Марию помнил, и ее замечательную игру, и понял — чтобы вновь попасть, нет, не в эту квартиру, а к этой девочке, ему надо учиться. А как учиться? Его мать — малообразованная женщина. Дабы единственный сын учился в центральной городской школе, Баппа специально устроилась уборщицей на улице Ленина. Здесь же, в рабочем общежитии, им дали маленькую служебную комнатенку — туалет во дворе, и обещали когда-нибудь (если Баппа будет добросовестно трудиться) дать отдельную квартиру. Вот и выдраивает она улицу Ленина, на сына времени мало. А Ваха учится так себе. Вот поэтому, хотя он уже вроде и образумился и хочет окончить десятилетку, но нельзя: стране остро нужны рабочие руки. И Мастаева после восьмилетки чуть ли не насильно заставили учиться в ПТУ[7] по специальности «оператор башенного крана».

Ваха еще молод, многого не понимает, и ему эта новизна даже интересна, он и стипендию будет получать. А вот его мать Баппа поняла, что это несправедливо: в классе было много учеников и слабее Вахи, однако ее сын, сын чеченки-уборщицы, не может окончить среднюю школу.

Баппа, как и весь народ, не такое повидала и поэтому, проглотив обиду, трудилась бы дальше — лишь бы сын здоров и свободен был. Но вот дед Нажа, узнав о новости, вызвал невестку на переговоры. «Что? Другие будут палочкой перед оркестром махать, шикарно жить, а мой внук у себя на родине к молотку и лопате прилипнет?» — кричал свекор по телефону.

Мать поняла, что надо как-то действовать, кому-то жаловаться, но она не знала, к кому и куда идти. Всю ночь после переговоров Баппа не спала, а наутро — резкий стук в дверь: перед ней участковый милиционер, которому она каждый день докладывает обстановку, за милиционером — комендант общежития, толстая строгая тетка, которая за право жить в общежитии заставляет ее прибирать в своей комнате. Оба злые, словно готовы Мастаеву съесть, да в это время, буквально отстраняя их с пути, появляется сухощавый плешеватый мужчина в белом костюме. Он бесцеремонно заходит в комнату, так же, по-хозяйски, прикрывает за собой дверь, оставляя участкового и коменданта снаружи. Вначале он изучающе осмотрел с ног до головы взволнованных Мастаевых, затем так же пристально — все жилище:

— Ну, ничего, я и похуже жил, в коммуналке, зато вспоминаю с удовольствием, — тут он хотел было сесть, но, проведя пальцем по стулу, передумал. — Так, — он достал платок, вытер палец, вспотевшую лысину, — ну, в общем, государство вам жилье в центре города выделило… а вы, гражданка Мастаева, растлеваете советскую молодежь.

— Кого растлеваю? — ужас в голосе Баппы.

— Вот, — он указал на Ваху, — наше подрастающее поколение, — он сделал шаг к юноше. — Молодой человек, рабочий, тем более пролетарий — звучит гордо.

— Да, «рабочий», — не сдержавшись, передразнила мать, так же пытаясь скартавить, — будет, как и я, сутками горбатиться — сто рублей получать!

— Но-но-но! — строго перебил незнакомец, демонстративно вознеся палец: — Рабочий — это почетно! А вы, гражданка Мастаева, сразу видно, малообразованны и не читали классиков марксизма-ленинизма. А вот что Ленин по этому поводу сказал: «Коммунистический труд в более узком и строгом смысле слова есть бесплатный труд на пользу общества, труд, производимый не для отбытия определенной повинности… без расчета на вознаграждение… а труд на общую пользу, труд как потребность здорового организма…» Э-э-э, — он задумался. — Это великая статья вождя называется «От разрушения векового уклада к творчеству нового»… Э-э, если мне не изменяет память, — а я измены не потерплю, — он постучал пальцем по лбу, — это ПСС,[8] том 40, страницы 314–316, написано 8 апреля 1920 года.

Пришедший осмотрелся, бесцеремонно взял с полки стакан, на свету окна проверил чистоту и неожиданно спросил:

— А чего-нибудь холодненького не найдется?

— За бесплатный труд холодильник не купишь.

— Но-но-но! — вознесся указующий перст: — Вам социалистическое государство дало все: свободный труд, свободно жить, — это жилье, сын бесплатно обучается, медицина — бесплатно. А вы за это давеча в разговоре с тестем позволили обозвать наши святые символы — молот и чуть было и серп!

— Так вы подслушали разговор? — удивилась Баппа.

— Но-но-но, мы ничего не подслушиваем. И как сказал Ленин, «мы нисколько не извиняемся за наше поведение, но совершенно точно перечисляем факты, как они есть». ПСС, том 38, страницы 187–205, VIII съезд РКП(б) 18–23 марта 1919 года… Понятно?! Вот так, социализм — это полный контроль и учет, тоже Ленин.

Он взял графин, наполнил стакан водой, сделал глоток, сморщился:

— Вам, гражданочка Мастаева, архинеобходимо посетить мои лекции в ДК[9] завода «Красный молот». Заодно досуг… Вот вам пригласительный билет, — он достал из кармана цветной листок. — Явка добровольно-обязательна, так сказать, — после этого он подошел к Вахе, пощупал бицепсы. — Здоров, молодец. Нам нужна такая смена… Хе-хе, я лично возьму шефство над тобой, — и он уже открыл дверь, как вдруг обернулся: — Да, забыл представиться — Кныш Митрофан Аполлонович, добровольный агитатор-пропагандист.

На следующий день комендант общежития дважды напоминала Мастаевой о предстоящей лекции и сама собиралась пойти. Баппа опоздала. Зал был полон, душно, полумрак, и только трибуна, за которой стоял Кныш, и рядом бюст Ленина, ярко освещены.

— Вот что по этому поводу сказал наш пролетарский вождь. Можете даже записать… «Возьмите положение женщины… Мы не оставили в подлинном смысле слова камня на камне из тех подлых законов о неравноправии женщины, о стеснениях развода, о гнусных формальностях, его обставляющих, о непризнании внебрачных детей, о розыске их отцов и т. п. — законов, остатки которых многочисленны во всех цивилизованных странах, к позору буржуазии… Женщина продолжает оставаться домашней рабыней, несмотря на освободительные законы, ибо ее давит, душит, отупляет, принижает мелкое домашнее хозяйство, приковывая ее к кухне и к детской, расхищая ее труд, работою до дикости непроизводительный, мелочной, отупляющей… Настоящее освобождение женщины, настоящий коммунизм начнется… с массовой перестройки». ПСС, том 49, страницы 1–29, 28.06.1919 год.

В зале начались продолжительные аплодисменты. Кто-то крикнул «Ура!» Это подхватили остальные.

— В буфете водку дают!.. Потом танцы! Ура!

— Да здравствует КПСС! Ура!

— Славный труд, славный отдых!

— Пятилетку в три года!.. Свободу горянкам!

В уже сгущающихся сумерках Баппа спешно покидала Дом культуры, как на парадной лестнице словно из-под земли перед ней вырос Кныш.

— Мастаева, вы разве не останетесь на танцы?

— Мне до зари вставать.

— Ну-у, какой труд без отдыха! — Кныш приблизился, и Баппа учуяла резкий запах спиртного.

— Мне сына надо подготовить к училищу, — решительно отказалась она.

— О! Вот это архиважно, архиответственно, — постановил Кныш. — Рабочий — это свято! Рабочих надо растить! А училище — кузница пролетариата. Моему подшефному — привет. Я им займусь.

То ли на счастье, то ли на несчастье, а эта шефская работа в первый год обучения заключалась лишь в том, что Кныш в их училище прочитал три лекции, во время которых Мастаев садился на последние ряды и дремал. Однако это не означало, что Ваха и к основным занятиям относился так же. Он был круглым отличником и помимо крановщика осваивал и другие рабочие профессии: водителя, электрика и сварщика.

За год учебы в ПТУ Ваха значительно повзрослел, действительно, в отличие от средней школы, многое в труде познал и хотел этим порадовать деда. Но как он поедет в Казахстан, если из-за экзаменов и производственной практики у него теперь каникулы не три месяца, а всего один, и половина уйдет на дорогу. А почему одинокий дед, который ныне на пенсии, не может приехать к нему на Кавказ? Ведь не зря он краем уха слушал лекции Кныша. Поэтому он взял да и написал письмо, и не куда-нибудь, а лично Генеральному секретарю ЦК КПСС: «…Вся власть в нашей стране принадлежит рабочим. Мой дед, Мастаев Нажа, — бывший рабочий, ныне пенсионер. Я горд, что тоже буду рабочим, и поэтому на «отлично» учусь в ПТУ. Почему мой дед не может приехать ко мне, чтобы поделиться пролетарским опытом?»

— Сынок, ты что, с ума сошел? — плакала Баппа, даже не зная содержания письма. — Твой отец из-за такой же бумажки пропал.

— Нана, не волнуйся, я пишу правду. К тому же я рабочий, которому, как говорит мой агитатор, нечего терять кроме своих цепей… Я верю в справедливость, тем более в нашей стране.

— Какой ты наивный! Как ты будешь жить? — пуще прежнего тревожится мать.

А письмо ушло, и Ваха о нем забыл. Во время каникул он стал подрабатывать на стройке, а по вечерам — любимый футбол — что еще надо молодому парню? Зато мать со страхом ждала, днем и ночью ждала, и когда в дверь постучали, она чуть было с табуретки не упала — в дверях участковый, за его спиной комендант, да совсем не злая, а, наоборот, приветливая. И тут же появился агитатор-пропагандист. Вошел. Аккуратно прикрыл дверь, с осторожностью достал из папки лист — это почерк Вахи, а на нем столько же резолюций, написанных разноцветными чернилами, сколько и разноцветных печатей.

— Я думал, Мастаев, ты на моих лекциях дрыхнешь, а ты молодцом. Есть в тебе пролетарская смелость и прямота… Правильно, — ведь хорошо составленная бумага — сила, плохо написанная — зло. Твой отец этого не усвоил.

— Вы и это знаете?! — простонала Баппа.

— Социализм — это единство воли! Ленин сказал, — Кныш поднял указательный палец. — А есть ли у нас воля? — он с удовольствием осмотрел себя. — Безволия мы не потерпим. И запомни, Мастаев, — руководить массами может только класс, без колебания идущий по своему пути, не падающий духом и не впадающий в отчаяние на самых трудных и опасных переходах. Нам истерические порывы не нужны — нам нужна мерная поступь железных батальонов пролетариата, — и тут же он другим тоном добавил: — ПСС, том 36, страница 208. «Очередные задачи Советской власти»… Ты читал этот шедевр, Мастаев? Очень рекомендую, очень… Я верю в тебя. До свидания.

Через день Мастаевы из Казахстана получили радостную телеграмму, а месяц спустя после двадцати семи лет ссылки Нажа Мастаев вернулся на родной Кавказ. Казалось, справедливость наконец-то восторжествовала, да у старика жилья на равнине нет, а в родное горное село Макажой ему ехать запрещено. И тут юный Ваха почему-то сообразил, что больше писем писать не следует — надо обратиться за помощью к агитатору-пропагандисту Кнышу. Оказалось, что ни участковый, ни комендант, ни даже директор училища не знали, где агитатор работает или живет. У Вахи, как говорится, даже пролетарские руки чуть не опустились, как Кныш вдруг появился сам, и словно он уже знал суть проблемы:

— Да, нам надо развивать высокогорье, нам нужны в горах проверенные рабочие кадры. Как сказал Ленин, «страх создал богов… Мы должны бороться с религией». ПСС, том 17, страница 417.

— Слушайте, он с ума сошел, — на чеченском высказался дед Нажа.

— Но-но-но, полегче. Как сказал вождь, «я принадлежу к миру понятий, а не восприятий», ПСС, том 18, страницы 7–3 84,[10] — Кныш сделал шаг вперед, как-то по-блатному жестикулируя: — Еще что ляпнешь, дед, обратно в Экибастуз на шахты отправлю… Понял? Ну а так, — он вновь выправил осанку и голос, — учитывая просьбу юного пролетария, — он по-свойски ударил Ваху по плечу, — буду ходатайствовать перед исполкомом.

С того дня прошла пара месяцев. Была уже зима, но дни еще стояли погожие, и Ваха в редкий выходной с утра прибежал на стадион в футбол поиграть, а тут неожиданно Кныш, в спортивной форме и с папиросой во рту.

— О, Мастаев, молодец. В здоровом теле — здоровый дух. Нам нужны закаленные бойцы, — он потрепал по плечу Ваху. — Знаешь, я по какому вопросу? «Наши Советы, — когда агитатор начинал цитировать классика, у него голос становился официальный и сухой, — отняли все хорошие здания и в городах, и в деревнях у богачей, передав эти здания рабочим и крестьянам под их союзы и собрания. Вот наша свобода…» ПСС, том 37, страница 63…Так вот, у твоего деда ведь нет жилья? А как ты думаешь, может, мы ему ссудой на строительство дома подсобим?

— Э-э-э, — в минуты сильного волнения Ваха от заикания не мог говорить.

— Ну, все понял, — вместо юноши решил Кныш. — Ссуда будет… «Ведь не в одном насилии сущность пролетарской диктатуры». Гм, — он кашлянул, явно что-то вспоминал. — А-а! ПСС, том 38, страница 365. «Привет венгерским рабочим» и тебе, Мастаев, привет, — махнув рукой, он уже почти удалился, как вдруг неожиданно остановился, крикнул издалека: — А то, что мало говоришь, — большой плюс. Революция не терпит болтунов!

Он на ходу произносил свое «п-с-с». Дальше Ваха уже ничего не слышал… Зато через неделю он увидел в газете статью про Нажу Мастаева, потом по телевизору деда показали, а сам Мастаев-старший не мог нарадоваться. То он всемерно поносил советскую власть, а теперь стал чуть ли не ее глашатаем, ведь ему дали большую ссуду — деньги, о которых Мастаевы и мечтать не могли.

Так, в родовом горном селении Макажой Мастаевы восстановили свой дом, приобрели кое-что по хозяйству, обзавелись скотом и пасекой, словом, Нажа очень доволен, даже помолодел в родном краю. А вот Ваха беспокоится: ссуда выделена на имя деда, а гарантом погашения без срока давности записали Мастаева Ваху, которому еще не исполнилось восемнадцать.

Месяца два Ваха только об этом и думал, ожидая, что вот-вот явится участковый и потребует денег, которых у него никогда не было. Время шло, но никто Мастаева не беспокоил. И он постепенно позабыл о ссуде — много иных проблем: совсем нет времени на футбол, в будние дни — учеба, практика, и он живет в городе с матерью, а на выходные или в праздники он едет в горы деда проведать, по хозяйству помочь.

Вот так, в трудах и заботах, Ваха достиг своего совершеннолетия, окончил училище и сразу же получил повестку в военкомат. Он не то чтобы очень хотел пойти в армию, но и отлынивать от службы не собирался, а его забраковали: плоскостопие, дефект речи и, неожиданно для родных, на легких — рубец, видимо, в детстве дед недоглядел, а Ваха по подворотням и на ногах перенес серьезное воспаление легких.

В СССР все по плану. И раз выпускника ПТУ в армию не взяли, то стране рабочих рабочие нужны. Как отличник, Ваха при распределении имел право выбора, и он выбрал работу по своей специальности — стал крановщиком — здесь большая нехватка кадров, зарплата повыше, и, как истинный горец, он на высоте, а главное — их комбинат строит жилой дом, и в нем обещают отдельную квартиру, — так почему же не работать!

Неопытному новичку дали поначалу старый кран, который постоянно ломался. Неизвестно, как другие себя бы повели, а Ваха до всего сам докапывался, до всего сам доходил. И хотя кран часто выходил из строя, Ваха план все равно перевыполнял. И ему за первый год работы дали премию, почетную грамоту, даже ставили другим в пример. И вот когда более опытный коллега-крановщик, работавший на импортном кране, в очередной раз после пьянки допустил ЧП, Мастаева тут же перевели на заморскую технику. Такого он даже не представлял: «Вот это техника!» Все продумано, все для человека, даже лифт и кондиционер есть. На таком кране он не то что план, а три плана за смену мог бы спокойно делать, да смежники не поспевают: у них и техника допотопная, да и энтузиазма особого нет. И Мастаев не политик, политику не любит и не понимает, однако в училище политэкономию, философию и историю КПСС проходил и поэтому вывод сделать сумел — социализм, по крайней мере на данной стадии, проиграл в так называемой «холодной войне» капитализму — это налицо, все это знают, но никто не смеет об этом сказать, тем более Мастаев… Да случилось неожиданное.

Вызывает Ваху сам секретарь парткома комбината:

— Ваха Ганаевич, есть мнение, что вы достойны быть членом коммунистической партии Советского Союза… Есть одна рекомендация от члена КПСС Кныша Митрофана Аполлоновича. Вторую дам лично я.

Мастаеву казалось, что ему выпала огромная честь. Однако, когда стал собирать требуемые документы, выяснилось, что в единственную партию рвутся лишь карьеристы, а рабочие в партию вступать не хотят, притом что квота со времен революции такова — два рабочих, один колхозник, и только после этого выделяют место для чиновника.

Честно говоря, Ваху это несколько огорчило, ибо он думал, что компартия — это что-то особое, ответственное, важное. А его, буквально подталкивая в райкоме партии, совсем по-будничному, как-то постно избрали кандидатом в члены КПСС, сказали, что через год, как положено по уставу, примут в члены партии. И что обидно — он-то, как и требовалось, почти наизусть вызубрил Программу и Устав КПСС, но об этом ни слова, лишь спросили — на сколько процентов он перевыполняет на работе план.

— На японском кране могу и двести, — ответил Мастаев.

— Но-но-но, при чем тут японский? — труд-то у нас советский, социалистический, стахановский, — строго одернули его.

— Э-э-э, — заволновался Ваха.

— Ну, он рабочий, что ж мы его донимаем… Следующий. А ты, Мастаев, еще лучше должен работать.

Ваха работал бы еще лучше, однако теперь на его плечи легла большая общественная нагрузка: как передовик производства, молодой рабочий и почти коммунист, он должен выступить и перед ветеранами, и перед подрастающим поколением, и в воинской части, и в доме для престарелых, не говоря уже о партийных и комсомольских собраниях и пионерских сборах.

Все эти мероприятия выматывают, отнимают много времени и сил, но он не сдается, а еще усерднее старается работать.

— А как это у вас получается? — задают Мастаеву вопрос на собраниях, а он прямо отвечает:

— Пить надо меньше, а лучше вовсе не пить.

Однажды на одном из собраний в заднем ряду примостился Кныш и после порекомендовал Мастаеву:

— Ты особо на мораль и нравственность не напирай. Как говорил классик, «питие на Руси — лучшая забава». А ты лучше про политику, про международное положение, так сказать… Вот, выполняя благородный интернациональный долг, Советский Союз ввел войска в Афганистан. Что ты по этому можешь сказать? В помощь тебе я посоветую образцово-обязательную классику, в библиотеке поработай.

В «образцово-обязательную классику» вошли: К. Маркс («Капитал»), Ф. Энгельс («Анти-Дюринг»), В. Ленин («Материализм и эмпириокритицизм») и И. Сталин («О правом уклоне в ВКП(б)»).

У Вахи огромное желание учиться, очень он исполнителен, но не так, чтобы лоб расшибать. И раз цель поставлена, он конечно же все эти работы не прочитал, хоть и перелистал. И раз была поставлена цель — ввод войск в Афганистан, то он, как в инструкции по ремонту кранов, стал искать «поломку» в предметном указателе на слово «Афганистан» и нашел:

«После провала революционного движения в Англии, Пруссии, падения Венгерской Советской республики (август 1919 г.) на заседании Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б) выработали новый план мировой революции, который зачитал Л. Троцкий: «Поскольку Красная Армия на европейских весах сейчас не может иметь крупного значения и мы на деле проигрываем Антанте, нужно повернуть маршрут мировой революции на Восток, ибо именно здесь открывается перспектива революционных бурь… Путь на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии… красноармейцы будут мыть сапоги в Индийском океане, и эта дорога будет более проходимой и короткой, чем дорога через Советскую Венгрию».[11] А через месяц В. Ленин принял решение о создании «восточной интернациональной Красной Армии» для «красной интервенции через Индию и Персию на запад».

…Ссылаясь на эти данные, Мастаев написал: «По техникоэкономическим показателям в противостоянии «холодной войны» с Западом мы уступили, и поэтому наконец-то, претворяя в жизнь ленинский план контрнаступления, мы создали в Афганистане народно-демократическую партию, основой которой служил научный социализм, подготовили в Советском Союзе кадры, в том числе и военные, и помогли в Республике Афганистан совершить военно-государственный переворот (1978 г.). А когда народно-демократическая партия Афганистана стала уступать власть, чтобы поддержать ее, Советский Союз ввел Ограниченный контингент войск, выполняя свой интернациональный коммунистический долг… Освободив от гнета трудящихся Афганистана, мы с этой революционной миссией двинемся дальше на юг. И тогда Запад поймет, что значит военнотрудовой почин коммунистов-интернационалистов… Диктатура пролетариата избавит человечество от ига капитала и от войн. ПСС, том 37, страница 393».

Закончив, как ему казалось, эту серьезную работу (а дело было в субботу), он отдал рукописный текст машинистке и на рейсовом автобусе поехал к деду в Макажой. Неожиданно на Харачоевском перевале милицейский пост остановил переполненный автобус, его попросили выйти, усадили в коляску трехколесного мотоцикла, и под гору. В Ведено их встречали черная «Волга» и люди в штатском, слова лишнего не говорят. Ваха гадал: его в тюрьму или на Доску почета, а его — прямо к общежитию. Не понимая, что происходит, он зашел в свою маленькую комнатенку, где сидела мать.

Мать удивилась, что он не уехал. Не успела она раскрыть рот, как раздался грубый стук в дверь. В комнату вошли участковый, комендантша и следом ворвался Кныш, с ходу бросая в лицо Вахе рукопись:

— Что это такое? Что это за хреновина с ссылкой на вождя? Когда это Ленин мог говорить о каком-то Афганистане?

— Э-э-э, — замычал Мастаев, — это в ПСС.

— Что?! А ну, пошли, я посмотрю, что ты читаешь.

В пятиэтажном общежитии санузел мог быть на двух этажах — женский и мужской, летом туалет и вовсе на улице. А вот «Красный уголок» должен быть почти на каждом этаже, и там, может, К. Маркс и Ф. Энгельс не везде, но ПСС Ленина — обязательно.

Кныш достал с полки указанный Мастаевым том. Эта книга издана лет пятнадцать назад, да, видно, с выхода из типографии ее никто не открывал, только сверху пыль, которую агитатор-пропагандист осторожно сдул, бережно томик протер.

— Где, где эти слова? Покажи!

Вахе всегда было легче делать, нежели говорить, но он пояснил:

— В-в-в п-примечаниях, — и сразу открыл нужную страницу.

Не раз, вслух, шепотом, Кныш перечитал два абзаца примечаний, печально уставился в потолок и в неподдельном волнении прошептал:

— Прости, прошу, прости.

— Да я прощаю.

— Молчи, болван, я к вождю… Прости, Владимир Ильич, все прочитал, почти все выучил, а вот примечания… Прости.

Кныш бережно поставил книгу на место. Не обращая на Ваху внимания, он торопливо удалился в коридор — нецензурная брань в адрес комендантши, и под конец:

— Пыль на Ленине! Но не в твоей… — и вновь непристойности.

А Мастаев был уверен в своей правоте, и он доказал это. Поэтому, в отличие от матери, он абсолютно не беспокоился. Благодаря представившейся возможности он все выходные гонял футбол, словно судьба дала ему возможность напоследок насладиться свободой и игрой. А наутро, в понедельник, у его дверей — участковый с повесткой в военкомат. На сей раз медкомиссия признала Ваху «годным к строевой», и в тот же вечер его посадили на поезд. А еще через месяц в общежитие матери пришло письмо из Афганистана. В том, что план Ленина-Троцкого был гениальным, — нет сомнения… Однако то ли теоретическая база Мастаева оказалась слабой, то ли Суворова не хватало, то ли Гиндукуш круче Альп, то ли контингент действительно был ограниченным, в общем, воины-интернационалисты не смогли выполнить поставленную партией задачу, и как итог через десять безуспешных лет, в 1989 году, войска были выведены из Афганистана.

В это время Мастаева в Афганистане уже не было. Он прослужил более года, когда их колонна на одном из горных участков попала под обстрел. Сам Мастаев никому об этом не рассказывал, да в центральном органе бюро обкома Чечено-Ингушской АССР, газете «Грозненский рабочий» появилась большая статья о подвиге земляка, командира отделения, старшего сержанта Мастаева, за что он был представлен к медали, а его мать и дед давали отдельное интервью — как славно они воспитывали потомство.

Правда, родственники при этом не знали, что их Ваха не тяжело, да был ранен, и, пытаясь по снежным тропам вывести своих товарищей из окружения, он опять застудил свои слабые легкие и теперь лечится в госпитале Ашхабада.

Когда Ваха демобилизовался, ему дали специальное предписание, по предъявлении которого ему в Грозном полагалась отдельная квартира. Мастаев в это счастье верил и не верил. И когда предъявил документ военному комиссару, то тот согласно кивнул головой и попросил прийти ровно через неделю и постучать с окно № 6. Мастаев точно так и сделал. И как же он был поражен, когда раскрылось окно — Кныш с папиросой во рту:

— Мастаев, ты с заданием не справился, — он показал рукопись. — А что касаемо квартиры — государство ее тебе давно выделило, — Кныш показал чек на ссуду деда, — и ты по уши в долгах… Еще вопросы есть?

Ваха отпрянул.

— Понял? Вопросы есть? — окно захлопнулось, и оттуда же в приказном тоне: — Иди на свою стройку, родине рабочие руки нужны.

* * *

Мать Вахи Баппа — тихая, невзрачная, изможденная женщина. Она родилась в 1938 году в Грозном, в интеллигентной и почитаемой семье Кунтаевых. Ее дед был участником русско-турецкой войны, дослужился до офицера и после войны так развернул свое дело, что имел доходные дома в Грозном, во Владикавказе и на многих железнодорожных станциях. Этот Кунтаев наряду с Чермоевым являлся главным финансистом чеченского конного полка, мобилизованного на поля Первой мировой войны.

Отец Баппы учился в Петровской академии в Москве, когда началась Октябрьская революция. В отличие от своего земляка Чермоева, Кунтаевы не бежали из России. И понятно, что они потеряли все свое состояние. Однако они не сломились, как-то попытались вписаться в изменившуюся реальность. Кунтаев-старший, несмотря на возраст, работал в кооперации, а заодно увлекся национальным фольклором и занимался переводами, а отец Баппы работал в национальной газете, писал стихи и даже пьесу.

Баппа этого не могла помнить — ей было всего два месяца, когда ночью в их дом вломились вооруженные люди и арестовали деда и отца, а в последующую ночь увели и старшего пятнадцатилетнего брата Ваху. Всем троим было предъявлено обвинение, что они являются «членами раскрытой в Чечено-Ингушетии троцкистской буржуазно-националистической вредительской контрреволюционной группировки, проводили контрреволюционную работу», то есть статья 58, что означало измена Родине.

В ходе месячного следствия все Кунтаевы категорически отрицали предъявленные обвинения, заявляли, что являются жертвами наговора. Следственное дело по обвинению Кунтаевых было завершено и отправлено на рассмотрение «тройки», которая в тот же день принесла постановление о расстреле старших обвиняемых. Приговор «тройки» был приведен в исполнение 5 марта 1938 года в 5 часов утра. А брат Баппы — юноша Ваха — получил двадцать пять лет лагерей.[12]

Через год после смерти Сталина Ваха был досрочно освобожден, а затем реабилитирован. К тому времени Баппа потеряла всех своих близких, в том числе и мать, и жила у дальних родственников на станции Текели. Здесь ее и нашел брат Ваха после полугода поисков.

Ваха Кунтаев оказался способным человеком. За несколько лет жизни на свободе он каким-то образом обзавелся приличным жильем, помог сестре получить начальное школьное образование, главное — дал братское тепло. Но это длилось недолго: привезенный из лагерей туберкулез добил как раз в то время, когда он только что выдал сестру замуж за Мастаева.

…У чеченцев имя ребенку дает старший по отцовской линии. Однако когда дед Нажа Мастаев узнал, что сноха хочет назвать единственного внука в честь брата, — никто возражать не стал, все хотели, чтобы Ваха[13] Мастаев жил долго.

Баппа честолюбива и по делу, и без дела может сказать, что она Мастаева-Кунтаева. Но не могла даже представить, что улицы, где некогда и до сих пор стоят красивые здания ее деда, она будет подметать. Но судьба коварна и беспощадна.

Она могла жить с сыном на окраине города и найти более достойную работу. Однако она сравнила школу в захолустье и в самом центре Грозного и поняла, что знания ее сын может получить только в городской школе. А в лучшую школу берут, если есть прописка в центре. Вот и вынуждена была Баппа стать уборщицей улицы имени Ленина, чтобы там же в общежитии ей дали комнату и прописали.

Ваха был единственным чеченцем в классе. Он и казахский знал, и родной, а вот русский освоил только к четвертому классу. Наверное, поэтому, а скорее от недогляда старших, он неважно учился. Только, повзрослев, он понял, как нужны в жизни знания. И мать горда была тем, что дала учиться сыну в самой лучшей школе. Вот только одна беда — своего жилья в городе нет. Одна надежда: Ваха скоро на стройке получит. Но его неожиданно призвали в армию, в Афганистан. Как Баппа тревожилась все эти месяцы! Ни одну ночь спокойно не спала, все за сына молилась. Видимо, Бог услышал ее молитвы — вернулся сын достойно: с медалью на раненой груди и документом на квартиру.

Целую неделю мать и сын гадали, в каком районе им квартиру дадут, и надеялись, что за боевые заслуги — в самом престижном.

Однако вместо ожидаемой радости — эта новость — жестокий удар для Баппы. Она горько плакала, а сын не унывает, об особых благах пока не печалится. Он поставил меж тесно стоящих кроватей табурет, а другой мебели и нет, поманил мать и скрупулезно стал считать на листке — через сколько лет они смогут сами купить жилье, если будут еще более на всем экономить. Получилось — лет через двадцать… А может, и через год на стройке бесплатно.

— Вот видишь, мать, стимул для работы и жизни есть! — кажется, он и вправду доволен, по крайней мере вновь с энтузиазмом стал работать на своем подъемном кране, по вечерам — футбол, на выходные — в Макажой, к деду.

И он ни о чем не горюет, по крайней мере, как он считает, правильно живет. Да однажды пришел с работы, а мать сидит неподвижно, бледная, испуганная — их переселяют.

— Куда?

— Вот адрес, ключ, какой-то чуланчик в «Образцовом доме».

— Я знаю «Образцовый дом», — после долгой паузы произнес пораженный сын.

— Все знают «Образцовый дом», — тем же тоном ответила мать.

* * *

В любом случае упрощение — это некий примитив. Вместе с тем, а как без упрощения, идеализации события можно выявить ту или иную закономерность, будь то в физике или обществе. И если еще в школьных задачах оговаривалось «условия идеальные», то есть, к примеру, трения и сопротивления воздуха нет, то, применив тот же метод, а иного нет, скажем, что «Образцовый дом» (разумеется, с солидной натяжкой) по истории, тем паче по масштабам строительства, а главное, по составу жильцов — это некий структурный слепок элиты, точнее номенклатуры советского общества.

Так, проспект Победы города Грозный назвали в честь Победы в Великой Отечественной войне. Прежде это была улица Граничная, что было тоже верно, ибо эта улица была проложена на форштадте[14] крепости Грозная. И между прочим, один из фрагментов крепости Грозная — часть ее стены, либо случайно, либо как символ покорения Кавказа сохранился до сих пор, и мало кто об этом знает, а если бы даже знал, то не придавал бы значения. Вот такое отношение к собственной, даже недавней истории. И это не нигилизм,[15] и тем более не конформизм.[16] Просто в чехарде происходящих событий не до жиру — быть бы живу.

А если вкратце пройтись по истории, то крепость Грозная была заложена в 1818 году генералом Ермоловым[17] во время покорения Кавказа. Статус города Грозный получил в 1870 году. В 1893 году начался нефтяной бум, который, в принципе, ни городу, ни республике по сей день не только благоденствия, но и ничего путного не дал. Видимо, такова политика.

До Октябрьской революции, или переворота 1917 года, город Грозный был запретным для чеченцев. Как пролетарский и промышленный центр Грозный стал одним из оплотов революционного движения на Кавказе и в Гражданскую войну был значительно разрушен, но выстоял в стодневных боях с белогвардейцами и белоказаками.

23 февраля 1944 года из Грозного, впрочем, как и из всей республики, были насильственно депортированы все чеченцы и ингуши. Уже в послевоенные годы образована так называемая Грозненская область, цель которой — объединить обширные нефтеносные территории — от Нефтекумска и Каспийского моря до Малгобека и Моздока. Именно в это время начинается строительство нового Грозного, и именно в это время строится «Образцовый дом».

Может, это случайность, а скорее нет, да «Образцовый дом» стали строить рядом с фрагментом старой крепостной стены форпоста Грозная. Строили дом пленные немцы, руководил ими молодой немецкий офицер, наверное, по специальности строитель. Перед этим офицером была поставлена задача построить не только элитный, добротный дом, но и за это время основательно изучить русский язык. При исполнении данных условий пленному были обещаны освобождение и почетная служба в ГДР.[18] А дабы облегчить задание, да и саму жизнь, к офицеру для обслуги была приставлена молодая девушка. У нее конечно же было имя, однако его никто не помнил, ибо в дальнейшем ее звали просто тетя Мотя. Под этим именем она и осталась в истории двора и «Образцового дома».

Понятно, что между Мотей и немцем возник роман. И если Мотя с содроганием ожидала окончания строительства, то пленный, видимо, только об этом и мечтал, и когда срывался график поставки стройматериалов, да к тому же он не мог одолеть трудный русский язык, то офицер частенько сокрушался: «О дом проблем, русский — проблем». На что Мотя отвечала: «Русский — не проблема, а вот дом — точно проблема, закончишь — выпорхнешь».

Так оно и случилось: пленный, сдав дом, уехал, пообещав за Мотей вернуться. Дабы Мотя не очень сокрушалась, ее определили в помещение обслуги, или, как его назвали, в чуланчик дома, и Мотя стала уборщицей, надсмотрщицей, да и всем остальным при доме, который гордо назвали «Образцовый дом». При этом никаких церемоний, а тихо вывесили над центральным подъездом металлическую табличку — «Образцовый дом». И наверняка смотрели вдаль, ибо хоть и положено было везде помещать атрибутику СССР — герб или серп и молот — здесь ничего, только цвет красный, чтобы всем видать.

Казалось бы, раз речь идет об «Образцовом доме», то стоило бы акцентировать внимание на элите, что проживает в нем. Однако в том-то и дело, что эта элита незаметна: так, уходит — приходит, часто меняется, а тетя Мотя всегда и везде. Именно тетя Мотя объявляет, когда хочет, субботники и воскресники. И попробуй кто не выйди — будет шум, жалоба в обком и далее. И только поэтому при «Образцовом доме» образцовый двор, точнее — чуть ли не райский, тенистый сад, в котором абрикосовые, черешневые и яблоневые деревья, виноград, цветочная клумба у дома и изящные скамейки — просто произведения искусства, на которых по вечерам любит сиживать тетя Мотя. И все жильцы с ней очень вежливо, даже с поклоном заискивающе здороваются. А как же иначе, ведь живем в СССР, в самой свободной прогрессивной социалистической стране, которая вот-вот окончательно и бесповоротно построит коммунизм, где будут все равны. А это гарантировано Конституцией страны, где прописана полная демократия посредством выборов. А выборы всех уровней в СССР почти каждый год. И никто не удивлен — раз и кухарка может возглавить государство, то почему бы тетю Мотю не поставить ответственной за выборы в «Образцовом доме», дабы знать не зазнавалась.

Вот так, с чувством собственного достоинства и ответственностью за судьбу страны, ходит тетя Мотя по всем квартирам, повестки на выборы раздает, а потом не раз напоминает:

— Вы не забыли о выборах? Не ошибитесь! И с утра, с утра, покажем организованность и порядок!.. А после, после, как положено, по-советски погуляем.

Гуляла она действительно с размахом, допоздна, и всем говорила одно и то же, что Грозный для иностранцев закрыт, и ее любимый немец приехать не может, да и она на посту, уехать не может, «Образцовый дом» без нее зачахнет. Эта «не-судьба» звучала и на рассвете на весь сонный двор, когда тетя Мотя, как штык, выходила на службу и под каждый взмах метлы причитала:

— Что за город? Дыра! Что за дом? Тюрьма! Какой, на хрен, «Образцовый дом»? Сукой буду, ведь это «Дом проблем» — ни жениху сюда, ни невесте туда! Жизнь, как эта пыль, ушла!

Бывало, что какой-либо новый жилец, большой начальник, раскрывал окно и командным тоном приказывал:

— Перестаньте шуметь, люди еще спят.

— Что?! — прорезывался агитационный голос тети Моти. — Гляньте, где солнце, а вы еще дрыхнете, буржуи, перевертыши. Из-за вас американцы на пятки наступают, уже на Луну высадились. Ух! Сталина на вас нет! Заплыли жирком! Суки! Тунеядцы, — и еще похлеще.

Неизвестно, что в истории «жениха и невесты» сочинительство, а что — нет, да факт в том, что тетя Мотя, которая до этого дальше магазина ни разу за много-много лет не отлучалась, вдруг неожиданно умчалась в Москву. Встречалась ли она там со своим немцем или нет — тоже неизвестно. Но событие это отразилось на судьбе «Образцового дома».

Дело в том, что в те две недели, пока тетя Мотя отсутствовала, в ее чуланчике поселился какой-то неизвестный тип; очень худой, невысокий мужчина средних лет, в обветшалом костюме, с нездорово-мрачным лицом, постоянно с папиросой во рту, который всем, улыбаясь, представлялся «дворник Митрофан», но при этом его светлые глаза вроде бы не улыбались. Дворник он конечно же был никудышный, так, кое-что уберет, а все остальное время, даже порою ночью, сидит себе на лавочке, по сторонам беззаботно глядит, газетки читает, курит.

А когда тетя Мотя вернулась, а вернулась она вся нарядная, помолодевшая, почему-то грустная, Митрофан так и остался у нее в чуланчике. Они вроде и не поженились, во всяком случае никаких церемоний не было. Однако очень скоро, даже раньше положенного, уже немолодая и действительно тетя Мотя родила болезненного ребенка, на что некоторые злословили — от немца, да мальчик вскоре умер. Но эта семья жила тихо, мирно, и тут раскол.

Митрофан (тогда его фамилии никто не знал) — мужчина не броский, не завидный. Он ничем особенным не занимался. Поговаривали, что Митрофан служил во флоте, шел по политчасти — уже капитан 2 ранга и был на хорошем счету. Да одна беда — пил. Был слух, что во время очередного запоя он совершил какой-то проступок. Его исключили из партии, он был долго под арестом. И по ходатайству высоких чинов, его то ли военный трибунал оправдал, то ли он получил срок условно. В общем, в Грозный он прибыл как в ссылку, вроде как в наказание. И видно было, что он еще ожидал своей дальнейшей участи.

За все время проживания с тетей Мотей он ничем, тем более плохим, себя не проявил: не пьянствовал, во всяком случае, этого никто не видел, даже когда тетя Мотя была пьяна. Словом, вполне прилично можно было его охарактеризовать. Да вновь женщина, прямо над чуланчиком — овдовевшая Архипова. Кстати, секретарь обкома, и не просто так, а по идеологии, у которой сыновья чуть ли не ровесники Митрофана, и она постарше тети Моти будет.

Так вот, этой Архиповой Митрофан, просто по-джентльменски, вначале помогал сумочку с продуктами поднести. Потом уже сама Архипова с балкона стала Митрофану приветы посылать, потом позвала домой лампочку заменить. И тут выяснилось, что Митрофан, как никто, политически подкован, почти наизусть, вплоть до страниц, знает ПСС Ленина, у них идейное родство. И Архипова только его зовет что-то починить на даче. Потом они вместе летали в Москву, и не раз. И после очередной поездки вернулся не Митрофан, а солидный мужчина в галстуке, в костюме. Выяснилось, что наконец-то справедливость восторжествовала: Кныш Митрофан Аполлонович восстановлен в партии, и ему доверили какой-то очень важный пост. Понятно, что такой ответственный человек не должен жить в каком-то чуланчике. Но в «Образцовом доме» пока что свободных квартир нет. И тогда Архипова поступила по-большевистски: она потеснилась и поселила Кныша в своей квартире.

Тетя Мотя такого вынести не могла, подняла скандал:

— Я вас выведу на чистую воду, аморальщики… А ты, Митрофан, предатель, был бы Дзержинский живой, расстрелял бы. Ну, ничего, мы еще есть, и тебя привлечем к ответу. Ишь, ты, паскудник, дармоед, соблазнился на ворованные у государства харчи… А ты, старая карга, молчи, знаю я тебя, взяточницу. Можно подумать, ты на свою зарплату машину и эти бриллианты купила?! Молчи! Выложите, как миленькие, партбилеты, и с работы обоих попрут пинками.

В Стране Советов с моралью было строго. Да, это было, а к середине восьмидесятых все советские ценности стали иллюзорными. Коммунизм, как некая новая религия, без Бога, в корне была ложной и породила только ложь, ложь по телевизору, радио, в газетах. Равенства между людьми изначально не было и не могло быть. Постепенно в СССР зародился новый зажиточный класс — партийно-хозяйственная номенклатура, вход в который или хлебная карточка — партийный билет, и он по блату или за деньги. В общем, не в полной мере, а уже есть признаки товарно-денежных отношений, а мораль одна: «кто больше?», а не какой-то там социализм.

Если бы тетя Мотя прочитала вовремя Библию, а не сектантские «Что делать?» Ленина и «Капитал» Маркса, то она, наверное, ориентировалась бы в обстановке. А так, пребывая под догмами воинствующего атеизма, куда-то смело направилась. Вернулась скоро, даже напиться успела и все орет:

— Ха-ха! Теперь им не нужны мои доносы! Значит, я доносчица?.. Ха-ха! «Образцовый дом»! И в нем живут образцовые люди! Во! Точно, «Дом проблем», а в нем — суки! — и она под табличкой «Образцовый дом» губной помадой дописала «проблем». Так все вспомнили вновь, что этот дом называется «Дом проблем».

Это был бунт. Бунт, который всех насторожил. И, несмотря на лето (а кондиционеров в то время не было), почти все окна и балконы «Образцового дома» позакрывались, а вечером даже свет боялись включить, и мало кто посмел выйти во двор, даже детей гулять не пустили. И вроде этого никто не видел, да говорят, что уже к полуночи Митрофан хотел успокоить скандалистку, попытался затащить в чуланчик. По жизни работящая, крепкая тетя Мотя не поддалась, отпихнула Кныша так, что тот упал, ушибся и от боли, а может, еще от чего, он ударил Мотю и ушел к себе, точнее в квартиру Архиповой.

Наутро никто двор не подметал. Была гробовая тишина. На лавочке сидел Митрофан, по-прежнему курил, и конечно же он уже знал — под самое утро тетя Мотя скончалась. Никого не будили, наверное, думали — пусть хотя бы теперь жильцы «Образцового дома» отоспятся, все равно морг еще не работает.

Даже гражданской панихиды не было. Никто не всплакнул, только жильцы при виде чуланчика некоторое время вздыхали и скорее всего не по тете Моте, а по эпохе, которая вместе с тетей Мотей ушла. Надвигалась иная эпоха.

* * *

Грозный — небольшой провинциальный город. Ясно, что улица Ленина и проспект Победы (их соединяет мост через Сунжу) — в самом центре. Ясно и другое — если выселили, тем более выписали (а это уже полное обезличивание человека, за что могут и посадить), то надо быстро сделать все для того, чтобы в паспорте поставили штампик «прописан» — это все равно что быть «привязанным» к некоторому объекту, и там тебя, в случае надобности, будут искать.

Была уже ночь, когда Мастаевы перевезли свой нехитрый скарб в чуланчик «Образцового дома». По сравнению с прежним, это жилье с кухней, ванной, горячей водой, телевизором, радио — просто мечта.

Словно в гостях, примостившись на огромном кожаном диване, затаив дыхание от неведения, мать и сын, тихо поставив звук, смотрели телевизионную передачу, как ровно в полночь звонок — обнаружился еще и телефон. Мать вздрогнула, а Ваха лишь после долгих настойчивых гудков наконец-то осмелился подойти к аппарату, думая, что звонят прежним жильцам.

— Мастаев, Ваха Ганаевич? — голос знакомый, да какой-то сухой, чеканный. — Завтра в девять субботник, а в 13.00 вам надо быть в Доме политпросвещения, улица Красных Фронтовиков, 12. Моя фамилия Кныш.

— Я на работе, — робко возразил Ваха.

— Там в курсе. Дадим справку.

Частые гудки, а Вахе показалось, что говорили не только в трубку, но и с улицы, сквозь приоткрытую дверь, так что он с неким испугом выглянул, и вновь телефон.

— Ваша территория уборки указана на схеме, — это сварливый женский голос, — инвентарь в подвале подъезда.

Еще звонок — участковый:

— Мастаевы, завтра в восемь — в паспортный стол. Прописка.

Эту ночь они почти не спали. За такое жилье Баппа готова вылизать все. А на рассвете подивилась: территория уборки — с гулькин нос, и там чисто. И непонятно, для чего собирать субботник. А до субботника — паспортный стол с вечными очередями.

Прописка, тем более временная, да еще в служебном помещении, говоря по-ленински, — дело архисложное. А тут у Мастаевых все как по маслу — их ждут. Тем не менее из-за множества заполняемых бумаг они опоздали на субботник во дворе.

Много солидных людей, даже дети. Кныш, подложив газету, стоит на скамейке. В костюме «тройка», палец за жилет, кепка в руках, и он даже пытается картавить как пролетарский вождь.

— Товарищи! Это безобразие. Я понимаю, если какая-то тетя Мотя написала здесь «Дом проблем», а посмотрите, что теперь творится. Каждую ночь какая-то контрреволюционная гадина малюет наш «Образцовый дом».

Мастаевы, как и все, повернули головы — у центрального подъезда черной краской замазано «Образцовый», а под ним приписано «проблем».

— Товарищи, — продолжал оратор, — «как «образцовые», в глазах капиталистов предприятия расхваливаются! А мы не заботимся о наших образцовых домах, чтобы рекламировать их, описывать подробно, какая экономия человеческого труда, какие удобства для потребления, какое сбережение продукта, какое освобождение женщины из-под домашнего рабства, какое улучшение санитарных условий достигается при образцовой коммунистической работе… Образцовое производство, образцовые коммунистические субботники, образцовые заботливость и добросовестность, образцовые чистота каждого дома и квартала — все это должно составить вдесятеро больше, чем теперь, предмет нашего внимания и заботы».[19] Так сказал великий Ленин. ПСС, том 39, страницы 26–27.

— Какой СС? — молодой голос из толпы.

— Что? — стал оглядываться оратор. — Кто сказал «СС»? А-а, это новые жильцы, Якубовы?.. Все ясно. Мы еще посмотрим, как вы умудрились попасть в «Образцовый дом».

— Дом проблем! — еще один молодой голос.

— А?! — Кныша словно укололи. — Кто это сказал? А-а, Дибиров. Во-во, это тоже из той же когорты. Вот, товарищи, во что хотят превратить наш «Образцовый дом». Непонятно, как сюда влились эти граждане, Дибировы и Якубовы? Ничего, мы разберемся. А теперь все по домам, у кого есть дома инвентарь: грабли, лопаты, вилы, тяпки — все на субботник.

Мастаевы вооружились этим инвентарем, ждут, пока еще кто-нибудь появится, хотя бы руководитель. А никого нет. Но Мастаевы не уходят, может, так и стояли бы по-пролетарски, пока совесть у остальных не проснулась, да появился всем известный шалопай — Асад Якубов, он стал над Мастаевыми хохотать, и только после этого новоселы ушли. И не от выходки соседа, а просто подходило время идти в Дом политпросвещения. А тут иная проблема. Кныш сказал: «Вы» приходите». Если одному Вахе, то вроде большая честь. Решили идти вместе и долго выбирали, что надеть, словно был выбор. В итоге и здесь стали опаздывать. Сломя голову побежали, благо все рядом, даже не поняли, как очутились в каком-то огромном светлом кабинете. Кныш в другом костюме. Даже не привстал, и их от дверей не пригласил, только, медленно закурив папиросу, глянул поверх очков:

— Вы, гражданка Мастаева, неграмотны? — хозяин кабинета стал что-то записывать.

— Э-э, малограмотна, — за мать нашелся Ваха.

— А у вас, Ваха Г анаевич, дефект речи? — грубый вопрос. — Это плохо, — бесстрастно продолжает Кныш. — Так, — вновь он поднял взгляд, — вы, гражданка Мастаева, свои функции знаете, можете быть свободны. — Баппа, словно навсегда прощается с сыном, бледная, растерянная, тихо попятилась к выходу. — А с вами, молодой человек, будет долгая беседа, — как будто они впервые видятся. — Вы, в отличие от матери, весьма грамотны. Только ваш опус про Афганистан. В принципе, все верно… Верно мыслили вожди. Да что-то надломилось в нашем королевстве. Вы согласны Родине служить?

— Д-д-да, я-я работаю.

— Это похвально. Биография у вас выправляется. Дед осужден, реабилитирован, сейчас достойно живет. У вас были приводы в детскую комнату милиции, а может, и еще что есть?

— Н-нет!

— Не важно. — Кныш закурил очередную папиросу. — Важно, что получили воинскую и, что более важно, трудовую закалку, пролетариат до мозга костей, положительная характеристика с работы и по месту жительства, занимаетесь спортом, не пьете. Так что вновь можно рекомендовать в партию. Могу я за вас ручаться?

— Да, — иного Ваха и сказать бы не смог.

— Тогда приступим к делу. Мы возлагаем на вас большие надежды, — он подал руку. — Теперь к тому же вы наш сосед. Надеюсь, мы не посрамим высокое звание «Образцовый дом».

Эта беседа, точнее монолог, в форме внушения продолжалась долго, и если вначале Мастаев думал, что на него наваливается всемирное благоденствие, то потом он понял иное: за все надо платить, и не мало. Так как отныне он обязан поступить в университет и учиться только на «отлично», по вечерам и выходным посещать занятия в Доме политпросвещения — он агитатор и пропагандист, и все это без отрыва от производства, где он должен стать ударником коммунистического труда. Да и это все не главное, главное — с этого дня он председатель самого ответственного показательного избирательного участка. Тут же ему вручили удостоверение, где и фотография уже наклеена. На лацкан пиджака какой-то значок нацепили, на шею — галстук, в руки — пачку инструкций и положений, которые необходимо изучить. Словом, в «Образцовом доме» может жить только образцовый гражданин. Так что пришел бледный Ваха в свое служебное жилье, подавленный, уставший, повалился на казенный диван, забылся в тревожном сне. Проснулся под вечер, видит — мать среди баулов сидит, вновь куда-то собралась.

— Ты что это, нана? — удивился Ваха.

— Вижу, сын, непосильную ношу хотят на тебя взвалить.

— И что ты предлагаешь? Вернуться в общежитие? Там комната нас еще ждет?

— Нет, — отвела мать взгляд.

— А где будем жить? Выбора нет. Да и не хочу я опять в общаге жить. Н-нам лучше здесь, я справлюсь.

До сих пор при разговоре с матерью Ваха почти никогда не заикался, а теперь стал. Судьба: теперь он должен хоть как-то выбиться в люди, о чем раньше и не помышлял. Как первый шаг, каждую свободную минуту, даже во время перерыва на работе он штудирует «Положение и инструкции о свободных выборах в СССР» и «Устав КПСС». Через неделю он явился в Дом политического просвещения, у него лишь одна проблема — будет заикаться и поэтому попросит отвечать в письменной форме. К его крайнему разочарованию и удивлению, о «Положениях» даже не упомянули, а весь разговор о предстоящих выборах — Мастаеву предоставляется двухнедельный отпуск, он должен обойти все квартиры и лично каждому жильцу «Образцового дома» вручить повестку.

— И еще, — делал наставления Кныш, — все замечай, все осмотри, все и всех запомни, и в конце каждой недели письменный отчет.

— Так эт-то донос? Я стукач? — попытался возмутиться Мастаев.

— Ни в коем разе! — вознес палец Кныш. — У нас самое свободное социалистическое общество! Но враг не дремлет! Посему нам необходимо сохранять бдительность. Разве не так?!

— Так, — после некоторого замешательства залепетал Мастаев.

— Что-то нет энтузиазма в твоих речах!

— Я-я не оратор, я рабочий.

— Правильно, нам болтуны не нужны! А пролетарий не упустит власть из своих рук. Правильно я говорю? — хлопнул по плечу.

— Да, — еле выдавил молодой человек.

— Что-то не слышу, я пролетарской твердости в твоем тоне.

— А может, то есть д-да, я согласен.

— Тогда твердой рабочей рукой распишись здесь, и фамилию.

— Что это такое?

— Это верность коммунизму и рабочему классу. Ты согласен? Наши ряды вопреки всем буржуазным козням ширятся. Мы еще покажем им, где раки зимуют, и, — он вознес кулак, тут телефон, Кныш явно не хотел говорить при Мастаеве.

— Подожди минутку, — сказал он вежливо в трубку, выпроваживая посетителя. — Кстати, о нашей дружбе, службе и рабочей солидарности никому — даже матери — ни слова.

— Э-э, т-так мать-то знает.

— Я сказал — не должна знать. И еще, на время выборов — в горы ни ногой, из города выезд запрещен.

Как и в первый раз, вышел Мастаев из Дома политпросвещения весь мокрый от пота, а в ногах дрожь. Сознание, хоть и туманится, но он понимает, что не хочет идти в свое новое жилище в «Образцовом доме», но больше некуда, да и мать там. В таком подавленном состоянии он брел по освещенной солнцем стороне проспекта Революции мимо магазина «Молоко», там в очереди оказалась его мать.

— Сынок, Ваха, — голос матери вернул его к действительности, — ты домой? Иди, я скоро приду.

Ничего не оставалось, побрел домой. Обеими руками обхватив разболевшуюся голову, он сидел на диване, то бессмысленно глядя в телевизор, то бросая тоскливый взгляд в сторону протертых футбольных тапочек, заброшенных под кровать, когда вошла мать, положила теплую руку на его плечо и с какой-то усмешкой сказала:

— Кныш только что прошмыгнул в подъезд. Хм, без галстука и без костюма — не узнать, — она отошла к столу. — Ты видишь, как здесь люди живут. А эти все врут, — она выключила телевизор. — Конечно, в общаге было проще, а здесь лучше. У нас обратного пути нет. А у этих людей слова и дела — по разным дорожкам. Так что и ты особо не мучайся, иди, играй в свой футбол.

* * *

Скорее всего жизнь — это не прямая, не спираль или зигзаг, а просто совокупность эпизодов, которые под старость вспоминаешь. И наверное, в жизни каждого человека есть такие эпизоды или моменты, которые вновь и вновь вспоминаешь, переживаешь, думаешь — а правильно ли поступил и зачем?

Вот так, почти всю жизнь, мучился Нажа Мастаев, вспоминая один из эпизодов своей жизни, который в некой степени сказался на его судьбе и всегда сам себя корил — зачем? почему не как все остальные — не сдержался, пока не прочитал «Архипелаг ГУЛАГ»: «Но была одна нация, которая совсем не поддалась психологии покорности, — не одиночки, не бунтари, а вся нация целиком. Это — чечены!»[20]

От этих слов знаменитого писателя Мастаев не только успокоился, но даже на какое-то время несколько возгордился (однако это длилось недолго). Позже, когда началась война 1994 года, он подумал иначе: действительно не как все — шальные, оттого и попадаем вечно в переделки.

А эпизоды? Какие эпизоды могли быть в жизни Нажи Мастаева, если он почти ровесник Октябрьской революции и, можно сказать, этой революции плод, точнее жертва. Родина Нажи — Макажой — завораживающий своей красотой высокогорный край, и это очень благодатный край. Но даже в таком благословенном краю много опасностей: шаг в сторону — пропасть, летом — шквал грозы, а зимой — буран, и все может снести. И чтобы выжить в таких суровых условиях, не одно поколение горцев потом орошало альпийские просторы, создавая поливные террасы, каменными изгородями огораживало пастбища от сенокосных лугов. Труд и только труд давали здесь возможность хорошо жить. Однако, как не раз с давних пор бывало, с равнин в очередной раз за добычей пришли варвары. И эти варвары, как и все захватчики, хорошо вооружены. И это не только и не столько хорошее оружие, которое и у горцев имеется, это страшное оружие — идеология, или новая религия, отрицающая Бога и превозносящая человека неимущего, и не то чтобы бедноту, а бездельников и голытьбу. И если в прежние времена на борьбу с агрессором прочной стеной вставал народ, то варвары-большевики действовали изощреннее.

Среди каждого народа есть смутьяны, отщепенцы, просто недовольные всем и вся. Вот таких партия большевиков подыскивала, подкармливала, вербовала и засылала как агитаторов, а вернее — шпионов-изменников, в свой же народ. И эти вмиг «обогатившиеся» оружием, конем и некой властью агитаторы обещали всем райскую жизнь, где все равны, все поровну и никакой эксплуатации, даже труда, ведь у зажиточных столько добра: перераспределив все, можно долго безбедно жить.

Этот грабительский подход очень соблазнителен: во все времена и повсюду бедных большинство. И как в таком случае противостоять большевистскому насилию, если в рядах разбойничьей власти оказались свои же земляки?

Наже Мастаеву было лет семь-восемь, но он отчетливо помнит тот ужас, когда вместе с голытьбой большевистские погромы докатились и до Макажоя. Его отец не захотел делиться нажитым не одним поколением горцев. За это был убит вместе с женой и старшим сыном. А маленького Нажу пощадили. С тех пор Нажа жил у дяди. И нельзя сказать, что жил плохо, хотя время было очень непростое: вроде новая власть, а вроде никакой. В таком обществе не до образования, наоборот, самые нерадивые стали верховодить, но без нахрапа: еще не окрепли, еще давали горцам заниматься традиционным хозяйством. А Макажой для труженика — благодать: очарование и щедрость завораживающе обширных альпийских лугов. Так что, когда в начале тридцатых сюда вновь явились большевики, теперь уже в виде регулярной Красной Армии, они поразились богатству местных кулаков (так с подачи Ленина стали называть всех зажиточных крестьян). Силой согнав все население на митинг, зачитали так называемый «Закон о трех колосках» Сталина, гласивший, что теперь все принадлежит только государству.

Горцы взбунтовались. Это восстание потопили в крови. Начался террор — красный террор. Из тех, кто выжил, наиболее ретивых горцев, дабы впредь не стремились созидать, отправили в далекую Сибирь, где ничего не произрастает.

Дядя Нажи представлял, что в ссылке ничего хорошего не будет, и, рискуя, догадался отпихнуть племянника: не член его семьи, что соответствовало сельскому учету.

С тех пор жизнь в горах буквально переменилась. Все обобществили, создали какие-то колхозы и советы, и какое-то отродье у власти, даже муллы назначены из этой же безродной среды.

С тех пор до своего совершеннолетия, точнее, очень ранней женитьбы, Нажа жил у родственников-односельчан. Жил очень бедно, впрочем, как и все. И он не мог представить, что можно жить еще хуже, пока в их глухом селе не появились беженцы с голодающей Украины — изможденные тени, и среди них молодая девушка, по ее словам, учительница, которая, желая хоть как-то отплатить за миску похлебки, все время виновато повторяла:

— Давайте я вас научу грамоте. Вам знания в жизни помогут.

— А тебе помогли? — грустно улыбались горцы.

Трудно сказать, помогли ли знания Наже, но он считает, что очень даже помогли. И не зря он с такой тягой и даже с удовольствием учился грамоте у украинской девушки, которую приютили в соседнем доме. Односельчане оценили рвение Мастаева, как-то пришли к нему старики и старухи и говорят:

— Вряд ли власти в столице знают об этих бесчинствах в горах. Мало того, что на посев зернышка не оставили, а теперь и последнее отобрали. Как мы до весны доживем? Так даже звери не поступают. Напиши письмо.

Никто подсказать не мог, а Нажа, по молодости дурак, вот так почти слово в слово и написал. Его арестовали, отвезли в грозненскую тюрьму и пытали, чей он шпион — английский или турецкий, а может, вовсе троцкист, кто завербовал?

Нажа ничего не понимал, тупо смотрел на следователей, а они ему злобно орали:

— Что ты, гадина, молчишь? Говори! Или ты думать не можешь?

Что он мог сказать? Он даже таких слов не знает, а думает лишь об одном: дома молоденькая беременная жена и еще грудная дочь, их арестом его пугают. И тут (об этом страшно вспоминать, но это было спасение) его повели в какую-то камеру — украинская девушка! Что же с ней сотворили — высохшая, как скелет, глаза словно у больной собаки, вся в ссадинах и кровоподтеках, в разодранной одежде.

Вроде Нажа русский усвоил, да что выпытывают у девушки — понять не может. А она, скрючившись, на холодном полу, лежит и все одно твердит: «Да». И лишь когда Мастаева стали выводить, она, истерзанная, прошептала:

— Нажа, прости. Не виновата я. Я не хотела.

А он ее и не винил, наоборот, благодарен. Она научила его читать, и его острый, как у всех горцев, глаз успел ухватить главное в «памятке», что лежала на краю стола следователя: «троцкист — расстрел», «иностранный шпион — расстрел», «вредительство и саботаж — 20–25 лет», «хищение соцсобственности — 10–15 лет». Вот в этом Мастаев признался, даже настаивал и, видимо, по молодости получил пятнадцать лет лагерей.

По сравнению с родными горами Кавказа, Урал — просто холмы, но и их он редко видит, пятнадцать часов в шахте под землей, руду добывает, на ночь выводят, так что и белого света не видать. О том, что началась война с Германией, узнали сразу — еще более увеличили план, еще скуднее стал паек. И тогда помогла грамотность. Это бригадир, земляк, уже зрелый мужчина, Зарма, подсказал:

— Не сегодня-завтра подохнем здесь. А русские, видишь, письма пишут — на фронт просятся. Ты грамотный, тоже за нас чиркни, мол, за родину и Сталина на поле боя костьми ляжем, а немец не пройдет.

Буквально так и произошло. В штрафбате им не дали ни нормального питания, ни даже оружия, а одно лишь задание — костьми лечь, а высоту у противника голыми руками взять, там и оружие, и пропитание добыть, на то они и напросились.

Если бы кроме него и Зармы никого больше не было, то Нажа подумал бы, что это очередное насилие над чеченцами, а в строю, как и в лагере, — тысячи-тысячи русских, все преступники, искупают вину. Как такое понять? Лучше идти в бой и в схватке погибнуть.

Наверное, только с таким ощущением этот безоружный штрафбат, рыча на весь мир, ринулся в атаку. После многих лет заключения Нажа в атаке почувствовал выстраданное очарование предсмертной свободы. Он был счастлив, что не в шахте сдох и там бы его замуровали, а в чистом поле, под ярким небом. Как мужчина, воин. И что еще ему надо? Вперед! Он яростно бежал навстречу свисту пуль. И только Зарма смог обогнать его, первым бросился в окоп на дуло офицера. Словно попали в него, Нажа отчетливо услышал два хлопка, от которых земляк прямо в воздухе дрогнул, но его бросок уже никто не смог бы остановить, повалив немца, даже не борясь, Зарма, как хищник, вонзил свои изъеденные кариесом редкие зубы в глотку врага.

Нажа думал, что в лагере все повидал и пережил. Но такое?! Увиденное ввергло его в ужас. Его друг и покровитель умирал.

— Забери оружие, — окровавленными губами едва выговорил Зарма. — Средь этих тварей без него нельзя, — и тихо выдохнул: — Прочитай Ясин.[21]

Последнее слово — словно шило в бок. «Неужели в аду еще хуже?» — подумал Нажа и, не желая умирать, схватил оружие, и стал убивать.

После гибели земляка он должен за двоих жить, а в бою только атака дает этот шанс. И он рванулся вперед и замер. Навстречу плотной стеной двигались колонна немецких танков и пехота. Половина штрафбата уже полегла, оставшиеся подняли руки. Нет! После большевистского ада попадать в фашистский плен Нажа никак не желал, к тому же дезертир — трус, а на Кавказе дом, где семья за спиной, и он, подгоняемый ревом контратаки врага, побежал обратно, хотя знал, что позади заградительный батальон «Смерш». Оказалось, «смершевцы» только своих могли пристреливать, а при виде танков сами бежали первыми, но не так резво, как Мастаев, который ушел далеко в тыл и, понимая — иного нет, сам вышел на какие-то резервные войска. Вновь особый отдел, да это не каратели НКВД — это военные, более здравые, они требуют все подробно пересказать.

А зачем пересказывать, можно невольно ошибиться. Мастаеву и тут помогла грамотность — он все описал, врать не было смысла, и в конце приписал — «уже сразился за Родину, Сталина и впредь готов!»

Все же его изолировали, видимо, что-то проверяли, согласовывали. Нажа и сам чувствовал — жизнь на волоске, да Родине и Сталину нужны бойцы. Так он вновь попал на фронт — в пехоту.

Казалось бы, прошлое позади. И, конечно, не за Сталина, а за родину Мастаев не хуже остальных воюет, имеет награды. И окаменелое сердце помогает в бою. Да тело не каменное: был контужен, потом ранен и лежал в госпитале, когда заболело даже окаменелое сердце — от страшной вести, в которую и поверить невозможно: все чеченцы и ингуши депортированы в Казахстан и Среднюю Азию, все — преступники и предатели. Конечно, Мастаева недолечили. Как врага под конвоем отправили в Вологодскую область, на лесоповал. Здесь, с одной стороны, стало немного полегче, таких как он, земляков, — десятки тысяч. С другой — как такое пережить: вчерашние воины Красной Армии в таких же условиях, как пленные немцы, — та же норма выработки и скудный (хуже, чем в лагере) паек, от которого не только работать, даже выжить, казалось, было невозможно. Да чеченцы, в отличие от остальных каторжан, выживают, удивляя этим надзирателей. И если бы охранники узнали, до чего додумались горцы: тягловая сила — быки и коровы, и пусть люди мрут от голода — трупы в реку, а вот скотина — под строгим учетом, и если даже помрет, тушу под наблюдением отвозят. А чеченцы умудрились быка на водопой увезти, утопить, привязать на дне к корневищу. Как скотина пропала — никто не знает, может, волки задрали. А в воде мясо не портится, отрезают кусками. Вот только там приходится делиться: через два-три дня рыба лишь скелет оставляет… В общем, выжили чеченцы-бойцы. А лесорубы они не ахти какие, и, видимо, власти посчитали, что выгоднее и этих вслед за родственниками в пустыню отправить.

Уже и война закончилась, когда Нажа Мастаев нашел свою семью — жену и двух уже повзрослевших дочерей — в поселке Айдабул Кокчетавской области. И тут помогла грамотность: Мастаев — бригадир. Совхоз зерноводческий, после уборки, еще много раз людей по жнивью прогоняют, и все равно, где колосок, где зернышки валяются. Но, не дай Бог, кто эти зернышки подберет, — по сталинскому закону — арест, лучше под пашню, а люди от голода пухнут.

Но ведь семью кормить надо. К тому же у Мастаевых уже родился сын. И Нажа пошел на риск: в небольшой мешочек тайком набирал совхозного зерна и якобы покормить коня отъезжал в сторону и бросал мешочек в камыши.

После захода солнца ни один казах, тем более спецпереселенец, не смел выходить из своих жилищ. А вот чеченцы ничего не боялись, всякое по ночам творили, даже вечеринки устраивали. Мастаеву не до вечеринок, за полночь он уходил далеко в степь и выискивал свой клад. До утра зерно надо было истолочь, сварить, съесть, остатки закопать, и чтобы никаких следов или запахов.

Так, как бы попав в колею, жизнь Нажи понемногу налаживалась. Дети росли, пропитание было. Что еще человеку для счастья надо? И вот эпизод, один лишь эпизод, который вновь перечеркнул всю жизнь.

Стояла осень, тихая спокойная осень. Пожалуй, самое благодатное время, когда летний зной спадает, а суровые сибирские ветры еще не задули. И пора подводить итог, а урожай как никогда выдался на славу, совхоз перевыполнил план сдачи зерна государству и впервые рассчитывали на премиальные, а Мастаеву за ратный труд даже медаль обещали. И Нажа уже сожалел, что выкинул на лесоповале свои боевые награды… В таком радужном настроении ехал он как-то на совхозной кобыле по фашистской слободе (так назвали новый поселок, где разместились депортированные немцы). Благодаря усердию и исключительному трудолюбию немцев эта слобода отличалась особой аккуратностью, тишиной и порядком. И вдруг какие-то крики, детский плач, стоны и свист. Местные жители даже за забор выглянуть не смеют, припали к щелям. А во дворе управляющий совхоза, здоровенный казах, толстой плетью полосует всю немецкую семью, даже детей, коих окровавленный отец еще пытается прикрыть.

Ни минуты не думая, Нажа соскочил с лошади, перемахнул через забор, сбил с ног казаха и той же плетью хлестал его до тех пор, пока древко не обломилось. А потом еще ногами поддал, плюнул и ушел.

Вечером к Мастаеву пожаловали земляки, советовали уехать либо на время схорониться. А куда Нажа уедет? На кого бросит семью? А тут казах-управляющий сам Мастаева в гости позвал, там же и та немецкая семья. Это казах в знак замирения зарезал большого барана. Плов, бешбармак… Казалось, на этом инцидент исчерпан. Да ровно через неделю, прямо во время совещания в конторе совхоза, Мастаева арестовали. А казах вслед через окно кричал:

— Шешен, Мастаев, клянусь Аллахом, я слова никому не сказал. Это не я, поверь! Прости!

Учитывая прошлые «заслуги», Мастаеву светило лет пятнадцать. Но он более-менее грамотный, да и совхоз дал положительную характеристику — восемь лет лагерей.

Он вкалывал на шахтах Темиртау уже год и надеялся, что за хороший труд его досрочно освободят, как пришла страшная весть: жена и старшая дочь подбирали на поле после жатвы зернышки — поймали. В карманах восемь килограммов зерна — по восемь лет лагерей. Жена то ли покончила собой, то ли ее убили. А старшую дочь Мастаева отправили далеко на север. Говорили, что кто-то видел ее на пересылке в Магадане. Словом, и она пропала.

Если бы не младшие дочь и сын, Нажа в зоне зачах бы. Да ради них, своих детей, что ныне в детском доме, он только и пытался жить.

Через шесть лет каторжного труда его перевели на вольное поселение — поселок Текели, что на краю света. Там Мастаев обзавелся маленьким бараком, туда и перевез детей. Дочь вышла замуж, сын женился, уже был внук Ваха, да от этого жизнь не улучшилась. Всех чеченцев реабилитировали, позволили вернуться на Кавказ, а Мастаевы — изгои. И если не раз битый Нажа все это терпел, то его сын стал искать правду в американском консульстве. Такого советская власть позволить не могла — Гана в тюрьме сгинул.

…И все же жизнь продолжалась. Через много-много лет вернулся постаревший Нажа Мастаев в родной Макажой. Был счастлив хоть оттого, что помрет на родной земле. А родная земля в запустении — оказывается, тоже хозяина ждала. И эта земля, эти горы, родниковая вода и альпийский воздух буквально оживили его… Теперь у него крепкое хозяйство, дом и главная примечательность — пасека. С утра натощак выпьет он большой глоток пьянящего меда — и к ульям, как и пчелы, весь день возится по хозяйству. Только на выходные небольшое послабление — Ваха из города приедет. Доволен Нажа внуком: скромный, крепкий, работящий. И надо бы женить, но своего угла в городе нет, и невесты вроде нет. А тут как-то Ваха приехал в Макажой весьма озабоченный, угрюмый. Оказывается, им предоставили жилье в неком «Образцовом доме» и за это на Ваху возложена ответственная общественная работа по выборам в органы власти республики. Что на это может сказать дед внуку? Только одно, как у русских говорится: на службу не напрашивайся, от службы не отказывайся. Все равно иного не дано, раз советская власть так решила. А следом выяснилось, что эта «служба» весьма ответственна, подконтрольна и Вахе запрещено даже из города выезжать. А как дед один в горах?

По правде, не должен мужчина, тем более старик, одиноким жить, вот и решили на старости лет деда женить. Невеста — односельчанка, уже не молодая, одинокая, рано овдовевшая женщина. Вот так решили Мастаевы вопрос одиночества Нажи, даже свадьбу на потеху и по настоянию односельчан сыграли. А на следующий день Ваха уже ехал в Грозный и от усталости ни о чем не думал. Водитель автобуса, земляк, предложил ему заднее сиденье, где мягко и потеплее, и спросил:

— Правда, что тебе в «Образцовом доме» жилье дали?

Ну что на это Ваха ответить мог? И на работе, и на футболе, а теперь и в селе его об этом спрашивают. И не может он всем объяснить, что он в чуланчике «Образцового дома» живет, что он тот же рабочий Ваха Мастаев, а его мать — так же уборщица. Нет. Все знают — в «Образцовом доме» просто так не живут. Постепенно начинает осознавать это и сам Ваха.

* * *

Каждая более-менее значимая эпоха оставляет после себя какой-либо архитектурный след. В этом отношении почти во всех крупных городах областного или республиканского значения бывшего СССР можно по виду определить так называемые «сталинские» дома или «хрущевки». А за время правления Брежнева — тоже весьма длительный период, а такого понятия, как «брежневские» дома, не осталось — вывод огульный, да напрашивается: это не только время застоя, как его позже назвали, это время заката красной коммунистической звезды, и оно вряд ли могло что-либо значительное после себя оставить.

И если сделать краткий, по всей видимости, поверхностный и однобокий экскурс в историю становления Советского Союза, то изначально можно сказать, что Октябрьский переворот, или, если удобно, революция, это конечно же некоторое влияние из-за рубежа, заинтересованность и поддержка некоторых стран, ведь еще тлела Первая мировая война. Тем не менее корни революции и ее силы зрели внутри царской малопросвещенной, полукрепостнической России, где народ исторически был привержен к унижению и всерьез воспринимает лишь силу и власть.

Печальные итоги последних войн царской России — русско-японской и Первой мировой — показали, насколько ослабла власть. Великая держава не только перестала претендовать на новые территории, но и свои уже не могла удержать. Имперское величие и статус сверхдержавы явно пошатнулись. В этих условиях не столько внешние факторы, сколько внутренние противоречия России стали неудержимы, как пожар вспыхнул бунт, управлять которым и явилась кучка революционеров-аферистов.

Восставшие бунтари — это огромные людские массы, которые из поколения в поколение пребывали в угнетении. Теперь эти массы получили исторический шанс своего более человеческого существования, своего освобождения и наконец — признания как равных среди равных. Именно такие лозунги выдвигали новоявленные вожди, и эти лозунги манили народ вперед.

Что бы там ни говорили, а революция — это все-таки зрелость масс, это новый этап развития общества. И это подтвердили несколько послереволюционных десятилетий, когда Советский Союз не только выстоял и победил во Второй мировой войне, но значительно расширил свои границы, расширил сферу своего влияния и совершил прорыв в экономике, науке, культуре.

Другое дело, что все это было достигнуто путем всепоглощающего всеохватного террора, который связывают прежде всего с именами Ленина и Сталина. Оправдать этих кровожадных вождей невозможно, однако дело не в этих личностях, ибо только безжалостный тиран мог стать вождем. Когда многомиллионные массы людей буквально в одночасье вырвались из-под гнета, то, боясь возмездия, и иного, кроме насилия, не ведая, они стали безжалостно уничтожать своих господ, чиновников, более грамотных, мыслящих людей, то есть интеллигинцию, а следом и друг друга. В стране начался массовый, без разбора, террор, когда ни один руководитель не мог чувствовать себя в безопасности — ни глава сталинского НКВД Ежов, ни маршалы и генералы, недавние герои Гражданской войны и революции, которые были казнены, ни министр иностранных дел Молотов, жену которого отправили в лагеря, ни члены Политбюро, кои от одного косого взгляда Сталина дрожали, ни даже сам Сталин, все время опасавшийся заговоров.

Понятно, что такая самоуничтожающая система существовать не могла, о равенстве всех и вся, что вопреки Библии или Корану, провозглашалось в манифестах марскизма-ленинизма, тоже речи не могло быть. Любое развитие порождает неравенство, любое общество обязано взращивать свою элиту, которая поведет вперед. Эта элита нуждается в привилегированных условиях. И даже сам Сталин, кто, как говорится, проходил всю жизнь в одних сапогах, вынужден был для советской элиты создать достойные условия — так в Грозном появилась сталинская архитектура — «Образцовый дом».

Однако строительство в Грозном, как и в прочих городах, велось и до, и после этого. Так в послесталинский период наступила хрущевская оттепель, когда закрыли ГУЛАГ и вернули на родину репрессированные народы, в том числе чеченцев и ингушей. И это время, действительно, некая оттепель, потому что послабление со стороны власти во всем и даже явные признаки создания социальной справедливости, когда стали в массовом порядке возводить жилые дома, эти малогабаритные хрущевки.

Понятно, что строительство велось и в брежневское время. Однако эта архитектура безликая — серые, блочные, однотипные дома, которые сравнить нельзя с символом строя — «Образцовым домом».

«Образцовый дом». Это пятиэтажное здание проектировалось и строилось немцами, строилось основательно, с соблюдением всех технических норм, учитывая сейсмичность и с запасом прочности. Немецкий стиль и сталинская эпоха наложили отпечаток на облик дома; никаких излишеств, аляповатостей, но со вкусом, со сдержанным изяществом и монументально, словно на века. Даже с улицы видно, что комнаты большие, высокие, светлые. На этаже одна, чаще две квартиры, и все трех- и четырехкомнатные.

В «Образцовом доме» никогда не живет первое лицо, никогда не жили военные, милиция и работники КГБ (по крайней мере официально). Все остальные руководители удостоены чести жить в этом доме. Здесь секретари обкома, председатель президиума и глава правительства, министры, обязательно главный редактор республиканской газеты, директор радио и телевидения, парочка видных ученых и народных артистов. Все.

В этом доме нет национальностей и религий. Все говорят только на русском. Если во власть, как говорится, затерся нацмен, то желательно — супруга русская.

В этом доме пенсионеров нет, потому что действует негласное правило: уходишь с работы по любой причине, предоставляется другое жилье, даже в другом городе. А «Образцовый дом» как приложение к образцовой работе.

Об «Образцовом доме», впрочем, наверное, как и о любом другом, можно говорить много, однако одну особенность надо подчеркнуть. Как ни странно, этот дом никто, повторяем, никто ни тайно, ни явно не охраняет, ни единого милиционера для видимости, и даже консьержки в подъездах нет, и место для нее не предусмотрено. И, как ни странно, в «Образцовый дом» никто без дела не смеет войти, посторонние проходят быстро, молча, а если разговор — вполголоса. Вот какое вымуштрованное общество создал большевистский режим. Казалось, этот строй должен был привести к значительной деградации всего общества. Однако тоталитаризм не способен управлять мыслями. Напротив, в жестких, противоречивых и полных лжи и обмана условиях социалистической действительности советские люди выработали в себе некие иммунитет и способность выживать. Они уже понимали, что Конституция СССР и Устав КПСС — это то же самое, что и лозунги «Слава КПСС» или «Наша цель — коммунизм!», которые вели в никуда и были как насмешка и оскорбление. И как бы ни изощрялась власть, между государством и народом существовало напряжение. И так называемый «секретный доклад» Хрущева в 1956 году на XX съезде КПСС — это попытка спустить пар, после чего наступает значительное послабление режима. Однако все это не приводит к кардинальным изменениям — народ после голода тридцатых годов и войны все еще нищенствует, и власть имущие тоже не богато живут. Эта ситуация никого не устраивает. В результате заговора Хрущев смещен, и во главе Советского государства становится Брежнев, который понимает, что если не все разом, то хотя бы часть, то есть правящая номенклатура, должна жить хорошо, а сам он, как царь, обязан купаться в роскоши и привилегиях.

Подданные всегда берут пример с правителя. Многие тоже хотят стать богатыми. Это вроде не возбраняется и даже поощряется, да на самом деле почти все под контролем. И в обществе, где не свободный рынок, а государственный план определяет экономику, всего два способа обогатиться — быть у власти, то есть казны, или участвовать в теневом секторе экономики, который, учитывая повальный дефицит, с каждым годом набирает масштаб, а значит, увеличиваются криминальные элементы.

Теоретики марксизма-ленинизма практически отрицали товарно-денежные, а тем более рыночные отношения. Все, считалось, будет справедливо распределено, так сказать, по труду, где как закон были прописаны нормы, расценки, тарифы, затраты времени и сырья. И хотя социалистическое общество провозглашалось как общество без эксплуатации, на самом деле все так называемые узаконенные нормативы просчитывались так, что даже рабочий высшего, шестого разряда получал нищенскую зарплату, потому не был заинтересован в качестве своего труда. В результате повальный брак, приписки, обман и даже молчаливый саботаж. Чтобы как-то облегчить ситуацию, а впрочем, еще раз провести трудовой народ, вводятся какие-то карточки — денежные суррогаты, и тут спекуляция.

В общем, в самой богатой по ресурсам стране стали существовать два параллельных сектора обмена. Это государственный, где цены низкие, повальный дефицит и доступ ограничен, и теневой (в народе «черный»), где есть все, но цены очень высокие.

В этих условиях идеология одна — обман, ложь — потребность, лицемерие — жизненная необходимость, общий дух народа низок, и там, где нивелируется одна мораль — социалистическая, как закономерность начинает проявляться иная, якобы победившего общества — вроде бы западная культура и мораль, а на самом деле худшее, в материальном плане, наидешевейшее ее проявление, как быстроприготовленная, некачественная еда, повседневная одежда — джинсы, музыка — попса, искусство — безыдейный боевик, литература — триллер. В этих условиях как закономерность появляется новый класс — буржуа, которого мало или совсем не интересует гражданский дух, а лишь собственное материальное благополучие, значит, в полной мере заработали товарно-денежные отношения, были б деньги — все можно купить. Так и произошло. К крайнему удивлению всех, в «Образцовом доме» вдруг поселился никому ранее неизвестный — некто Якубов.

Жильцы элитного дома были крайне возмущены. Ту заветную квартиру, их благополучие, к которому они шли, десятилетиями трудясь в унижении и услужении, совершая мало кому посильный карьерный рост от пионерии, комсомола и партии, — какой-то полуграмотный тип, что им беспардонно теперь «тыкает», едва говорит по-русски, купил за деньги.

Этот невероятный случай обсудили даже на бюро обкома партии, было решение составить парткомиссию, и уже готов итоговый протокол — «выселить Якубова», как из Москвы поступили команда — «цыц» и строгое указание: стране нужны теперь иные кадры, так сказать, с «новым мышлением». Так что со старым покончено. То есть если раньше по должности выделяли квартиру в «Образцовом доме», то теперь, если ты сумел купить квартиру в этом доме, то по рекомендации из Москвы такому жильцу полагается соответствующий пост.

Вновь экстренное заседание бюро обкома. Все возмущены, в кулуарах шушукаются, однако возразить прямо не смеют: все-таки распоряжение Москвы, там, видать, поумнее. Опять нужно звонить в Москву: какой Якубову выделить пост? «Вам виднее», — был обтекаемый ответ. Вновь заседали, нашли вроде бы компромисс, разумеется, не первая величина, не простой инспектор, а, учитывая навык (Якубов был завскладом), назначили вице-премьером, курирующим легкую и пищевую промышленность. Вот это взлет! С таким, учитывая всеобщий дефицит, не считаться нельзя.

Это событие можно было считать исключительным, даже из ряда вон выходящим, да, видимо, в Москве реально стало преобладать «новое мышление», и дорожка туда-обратно протоптана. А посему и на местах, то есть на окраинах, появились новые веяния, окрашенные в буржуазный и национальный колорит.

Вместе с тем, какой бы строгой ни была тоталитарная иерархия советского строя, на местах всегда проявлялась инерционность. И дабы впредь социалистические принципы даже из Москвы не нарушались, высший орган (бюро обкома КПСС Чечено-Ингушской АССР), как и принято, единогласно принял постановление: жилье в «Образцовом доме» купле-продаже не подлежит.

Однако прецедент уже есть, процесс пошел. И если «купли-продажи» нет, то марксистский «закон стоимости» никто не отменял, а он гласит: все на базе взаимовыгодного обмена. Так и случилось, это некто Дибиров Юша умудрился обменять свою квартиру в Алма-Ате на квартиру в Грозном, и прямо в «Образцовом доме».

Это тоже возмутительно, но терпимо, ибо в отличие от завскладом Якубова, у которого сомнительное высшее образование, у Дибирова три диплома, в том числе и Высшей комсомольской школы Казахстана, и трудовая в порядке: есть стаж партийной работы. Ну и самое главное, интернациональный брак, так что Дибирова можно в «Образцовом доме» прописать, а значит — найти достойную работу.

Вот так, можно сказать, революционным путем стал меняться состав «Образцового дома», и вроде все это ничего, со временем терпимо, ведь поселились в доме люди тоже состоятельные, а вот что стало твориться в чуланчике после тети Моти, так это явный характер времени.

Неизвестно, откуда это исходило, да был слух, что ввиду изменившихся обстоятельств уборщица «Образцового дома» должна знать хотя бы чуть-чуть местный язык. Нашлась дама, не молодая, но видная. Была замужем за чеченцем, ныне вдова.

Создавалось впечатление, что эта дама больше думала не об уборке двора, а о своей роскошной прическе, которую через день «облагораживала» в соседней «образцовой» парикмахерской. Чтобы не испортить прическу, дамочка вынуждена в одной позе спать, не высыпается, а подметать, точнее поднимать пыль, выходила, когда и остальной люд на работу шел.

В общем, учитывая время, и это вынужденно терпелось, да случилось ЧП. Ведь в «Образцовом доме» все по традиции, а может, по инструкции прописано, и тот, кто проживает в чуланчике, это не просто уборщица, а в большей степени надсмотрщик, главная обязанность которого обеспечение свободных и равноправных выборов — главного достижения советского строя. Вот на чем дамочка всех, можно сказать строй, подвела… А все довольно тривиально: в день очередных выборов обходила она квартиры, дабы все совершеннолетние граждане изъявили свободное волеизъявление, и кто-то из новоселов (все знали кто, да помалкивали) пригласил зайти на чай. Чаевничание затянулось допоздна. В результате «итоговый протокол» выборов поступил со значительным опозданием и был написан наскоро, нетвердой, если не сказать, нетрезвой рукой, с ошибками.

В тот же день эта дама, как появилась, так и исчезла навсегда, а в чуланчике «Образцового дома» поселилась новая уборщица — совсем молодая, симпатичная девушка. Она наверняка точно справилась бы со своими обязанностями не хуже тети Моти, да вот дети тех новоселов — студенты Руслан Дибиров и Асад Якубов — уж больно навязчиво и пылко стали за ней ухаживать, частенько катая на своих машинах, так что кто-то наверху подумал — очередные выборы под угрозой — девушка тоже исчезла.

Более двух недель на двери чуланчика висел неведомо кем повешенный допотопный амбарный замок. Впервые чуланчик пустовал, и это почему-то был очень пугающий знак. Среди старожилов «Образцового дома» появилось какое-то тревожное ожидание, которое усиливалось, чуть ли не паника. И дошло до того, что некоторые спешно попытались квартиры продать и уехать в другие регионы. Но это оказалось невозможным, жильцы «Образцового дома» сами урезали себя в правах: по их решению квартиры продавать нельзя, а обмен — дело очень хлопотное, по закону — почти что невозможное, да обходные пути, в виде инструкций и приложений к законам, всегда в Стране Советов есть. А пока суд да дело вокруг жилищных проблем — время идет, жильцы «Образцового дома» успели присмотреться к новым обитателям чуланчика, наконец-то поняли, что хоть и чеченцы, а вроде нормальные, простые люди — так что скоро все успокоились, ведь чистота и порядок вокруг «Образцового дома» вновь воцарились — это Мастаевы.

* * *

В центре Грозного всего один специализированный молочный магазин. Туда молоко привозят раз, под утро, в лучшем случае еще после обеда. Задолго до открытия выстраивается длинная очередь. Пока мать занималась уборкой «Образцового дома» и двора, стараясь не опоздать на работу, пораньше бежал к молочному магазину и Ваха Мастаев.

Здесь, у магазина, он делал любопытные открытия. Так, например, как бы рано он ни вставал, а ближе двадцатого номера не получал, это значит, что творог и сметана вряд ли достанутся. В очереди, в основном, пенсионеры, но никогда нет жильцов «Образцового дома», они то ли молочное не едят, то ли и это им по спецзаказу доставляют, то ли на рынке, где все есть, да втридорога, покупают.

Очередь в продовольственный магазин — это не только показатель плановой экономики, это некий срез общества. Так, Мастаев замечает, что в очереди больше всего русских, значит, чеченцев и ингушей в центре проживает мало. В очереди, в основном, пожилые люди, а молодому человеку здесь и стоять вроде зазорно. А вот Ваха понимает, что помимо него этим заняться некому, он помогает маме, комплексам не подвержен, а вот пользы он получает очень много. Так, старушки делятся, как вкуснее и экономнее борщ приготовить, варенье сварить, грибочки засолить, какая передача по телевизору была интересной или сегодня будет. О политике, особенно международной, говорят много, а вот предстоящие выборы, кои впервые беспокоят Мастаева, их совсем не волнуют. А вот на афишах летнего кинотеатра «Машиностроитель» объявление — будет концерт фортепьянной музыки, вход бесплатный, солистка — Мария Дибирова. И это живо обсуждается, говорят, что предыдущий концерт был прекрасным, а сама Мария то ли из Москвы, то ли из Европы прямо из Ла Скала приехала.

Фортепьянная музыка Мастаева интересует даже меньше, чем способ приготовления борща. После магазина Ваха торопится домой, на ходу завтракает и, пока жильцы «Образцового дома» еще спят, спешит на работу, он рабочий-крановщик домостроительного комбината, где работа с раннего утра.

Он уже взобрался на свой высотный кран и начал работать, как поступила команда лично ему «майна».[22] Доселе важный секретарь партийной организации очень вежливо, обращаясь на «вы», приглашает в партком:

— Мастаев, — секретарь парткома даже навстречу пошел, — вам оказана огромная честь, — вы председатель избирательной комиссии.

— М-может, другого направите? — взмолился Мастаев. — Меня ведь заменить некому.

— Да вы что! — искренне удивлен секретарь. — Это и комбинату почет! Свободное волеизъявление граждан — главное завоевание социализма. А работа не волк, в лес не убежит. А вам, раз такое доверие партии, мы предоставляем двухнедельный отпуск с сохранением жалованья плюс премию. Путевку в санаторий. Что-нибудь из дефицита, например, норковую шапку или дубленку по госцене. В очередь на жилье. В общем, повезло тебе в жизни, парень!

Дома его встретила удивленная мать: она уже видела, что у каждого подъезда вывесили объявление «ваш председатель избирательной комиссии», на нем же фото Мастаева и домашний телефон, который тут же зазвонил, вызывают в Дом политпросвещения — политзанятия. Первым делом необходимо ознакомиться со списком всех жильцов «Образцового дома», обойти все квартиры и всем вручить приглашение на выборы, под расписку.

Как стучаться в каждую квартиру, как, заикаясь, объяснить, кто он такой. Однако все оказалось гораздо проще: во всех квартирах его уже знают, ждут, положенную процедуру производят, и никаких проблем, пока Мастаев не дошел до новоселов: Якубовы, словно к ним в склад пришли, ведут себя чванливо, а вот Дибировы дверь не открывают. Это и понятно: из квартиры доносится такая завораживающая дух мелодия, такая кипучая, неукротимая страсть, что ее и прерывать не хочется, но надо, надо сдать подписные листы в Дом политпросвещения. И Ваха звонит; словно ужас тишины и пустоты — музыка оборвалась, стук шагов, красивый девичий голос: «Кто там?» И пока Ваха пытался что-то вымолвить, дверь распахнулась, будто приглашая его в этот волшебный мир: она, возбужденная игрой и встревоженная звонком, юная, румяная, недовольная, строго смотрела на него. А Ваха, мало того, что сказать ничего не может — скулу свело, еще и взгляд потупил от смущения.

— Что вам нужно? — строго и нетерпеливо спросила она.

Мастаев протянул листок и ручку.

— Что за бестактность, я автографы на дому не раздаю, — дверь захлопнулась, а Мастаева охватило какое-то непонятное, доселе неведомое чувство. Будто по волшебству перед ним раскрылась дверь в чудесный, чарующий мир, где счастье, любовь, музыка и красота, и тут же этот мир исчез, словно навсегда. И ему стало так одиноко, пусто, что он буквально застыл у Дибировской двери. И неизвестно, сколько бы еще простоял, когда его здесь обнаружила возвращавшаяся домой мать Марии. Она сразу все поняла, расписалась за всех членов семьи и заверила, что все, как положено, проголосуют. И все. Не только дочь, но даже мать не узнала Ваху. Да и как узнать — столько лет прошло, тогда он был подростком. А ведь это та семья немца-дирижера Тамма из Алма-Аты. И это та девочка, которая играла на рояле, в которую Ваха с тех пор в своих фантастических грезах влюблен… И он даже не мечтал, а вдруг встретил ее… Стало и приятно, и страшно, и тревожно. Как легко было мечтать, а она, еще более влекущая, чарующая, — наяву. Что делать?

Остаток дня Мастаев провел в Доме политпросвещения.

— Молодец! — хвалил его Кныш. — Чувствуется рабочая хватка и смекалка, быстро справились с заданием. Теперь следующий, не менее ответственный этап. Мастаев, — он его легонько толкнул, — что с вами? Вы сегодня какой-то рассеянный. Так вот, теперь необходимо агитировать за нашего кандидата.

— А что за него агитировать? — всего один кандидат, одна всего партия, — очнулся Мастаев.

— Но-но-но! Вы что, Мастаев?! Никакой расхлябанности. Народу надо указать правильный путь, правильный выбор. Никакой самодеятельности, нельзя пускать дело государственной важности на самотек. Вам все понятно? Повторите!

— Никакого самотека, в кране должен быть напор.

— Образно. Молодец, — еще раз похвалил Кныш. — Ну, ты, я вижу, торопишься с агитацией. Правильный, пролетарский энтузиазм.

О выборах, тем более об агитации, Мастаев в тот день не думал, вечером в летнем кинотеатре концерт Дибировой Марии, вот куда он торопится. На концертах до этого он никогда не бывал, да по телевизору видел, что поклонники дарят исполнителям цветы, вот и подался он на цветочный рынок.

Как и со всем в Стране Советов, выбор цветов небольшой. Это тоже элемент буржуазного излишества. К тому же Мастаев никогда прежде цветы не покупал, не дарил, не разбирается, да и лишних денег у него нет. И тогда он решил поступить здраво. Живые цветы через день-два завянут, и он купил искусственные и только два, как знак: он и она — навечно!

Людей на концерте — негусто, в основном русские, пожилые. В первом ряду мать Марии, а вот брата и отца нет. Ваха пораньше пришел, чем удивил билетера, сел так, чтобы и его было видно. Однако Мария вряд ли его заметила до начала, а во время исполнения он сам про все забыл, он даже не думал, что от музыки, тем более такой вроде скучной, как говорят, классической, он получит такое наслаждение, такую невиданную легкость, нежность, что буквально улетит вместе с девушкой и мелодией на самые облака, и, как заключительный аккорд, он видит, что понесли на сцену цветы. Он тоже рванулся к ней, стал в очередь, и что же такое, она от его подарка вздрогнула, даже побледнела. Не понимая, в чем дело, пораженный Мастаев быстро вернулся на свое место, а соседка шепчет:

— Такие цветы лишь на могилу. А два цветка — траур.

Он бежал. Бежал на до сих пор спасающий футбол, но и там не смог найти успокоения. До полуночи бродил он по городу, боясь войти во двор, думая, что там его поджидают культурные обитатели «Образцового дома». Но во дворе, как обычно, тихо, только мать беспокоилась, что он задержался.

Наутро во дворе тоже ничего революционного, так что он, более-менее успокоившись, двинулся в другой дом, политпросвещения, а тут Кныш:

— Хе-хе, что это ты там учудил на концерте?

— Откуда вы знаете? — Мастаев так удивлен, что даже не заикается.

— Хе-хе, я все знаю, работа такая. А ты в принципе правильно поступил, есть в тебе рабочий инстинкт, сразу же «захоронить» эти буржуазно-заморские веяния. Тоже мне классика: Бах, Шопен да Чайковский. Есть «Интернационал», есть наш Гимн — и баста! — он закурил очередную папиросу. — Весь мир против нас. Выборы на носу, а этим барышням все побренчать неймется… Ты, Мастаев, молодец, сорвал это безобразие!

Кныш, обычно говоривший лозунгами, всегда твердил: «Болтун — находка для врага». А тут разошелся, во всех подробностях смакуя, рассказал, как эта пианистка не смогла продолжать концерт, словно голос у нее сорвался, как публика стала возмущаться.

— А вы разве были там? — не сдержался Мастаев.

— Считай, что был, — доволен Кныш. — Если бы не дождь, был бы прилично-организованный скандал.

— А-а разве вчера был дождь?

— Что? — Кныш словно очнулся. — Вот черт! Действительно, разве вчера был дождь? — он полез в стол и, не доставая, чтобы Мастаев не видел, что-то там листал. — Вот дрянь, опять, видать, пил. Дождь в отчете надумал. Ну, я ему дам на сей раз, — он поднял трубку. — Срочно метеослужбу. Дайте справку о погоде за вчерашний вечер. А ты иди, работай, — это грубо Мастаеву. — И не болтай!

Как таковой работы по выборам не было. Все за годы советской власти отработано, налажено. Тем не менее Мастаев по природе был дотошным, и в учебных заведениях отмечали, что он звезд с неба не хватает, но упертый, настырный, порой прямолинейный, и в жизни, особенно в футболе, идет напролом, борется до конца, даже, казалось бы, в безнадежной ситуации. И если в жизни он еще ничего не достиг, зато в футболе он нападающий, не такой, как многие, увертливый, ловкий, быстрый, и несмотря на свои вроде бы незавидные габариты, он таран, частенько прошибает оборону.

И за выборы Мастаев взялся бы основательно. А тут он хочет забыть свой первый концерт; может, оттого еще с большим рвением взялся за дело, поручение. Даже Кныш удивлен, приезжала комиссия — никаких нареканий, и молодого Мастаева ставят всем в пример.

— Смотри, — за день перед выборами предупреждает Кныш, — у тебя будет голосовать все руководство республики, в том числе и первый! Будь начеку: «Образцовый дом» — образцовые выборы — всем как один голосовать! И «итоговый протокол» готов?!

— А зачем тогда голосовать, зачем выборы?

— Но-но-но, Мастаев! Выборы — это свобода граждан СССР!

День выборов — настоящий праздник. Все нарядные, все прибрано и украшено. Звучит патриотическая и народная музыка, все в цветах и в шариках. В продаже много сладостей, и все дешево. Мастаев очень волновался, но ничего особенного, как его предупредили — к девяти утра придет сам первый секретарь с супругой и дочкой. К этому моменту несколько камер и вся элита у избирательных урн. Никакой охраны, никакой толкучки; все торжественно, спокойно, организованно. До обеда почти все проголосовали за единственно достойного кандидата, то есть первого секретаря обкома и единственную партию — КПСС. И тут проблемы с новоселами. Время, отведенное для голосования, уже подходит к концу, а старших Дибирова и Якубова нет. Сам Мастаев очень волнуется, ведь явка на его участке должна быть стопроцентной. И это по инструкции вроде не запрещено, но и не желательно в день выборов, однако Мастаев имеет право в исключительных случаях, и он хочет оказать хоть какую-то услугу — позвонил Дибировым. Не узнать мелодичный голос Марии нельзя, да вот он от волнения и слова сказать не может, а она засмеялась, трубку положила. А он по важному делу звонит, поэтому вновь перезвонил, кое-как смог что-то сказать. Тотчас же прибежала мать Марии, она понимала, что может произойти, если партийный функционер не проголосует.

Виктория Оттовна пояснила несколько иначе, да позже Мастаев узнал: оказывается, Юша Дибиров накануне загулял на пригородной даче и сегодня не может прийти в себя:

— Вот его паспорт, — за полчаса до закрытия избирательного участка говорит Виктория Оттовна.

— Голосует не паспорт, а личность, — как можно корректнее пытается отвечать Мастаев.

— Пожалуйста, помогите, — это уже сама Мария прибежала на участок минут за пять до закрытия.

И тогда Ваха неумолим. Ровно в восемь вечера он закрывает участок, а еще через пять минут рвется запыхавшийся Якубов, твердит, что был на похоронах, хочет проголосовать — дверь закрыта.

Быстро Мастаев подвел итоги голосования. Все до смешного просто, в его элитарном списке ровно 100 человек, голосовавших — 98 процентов, из проголосовавших «за» — 100 процентов, «против» — нет.

В полночь Ваха перед сном курил на лестнице перед своим чуланчиком, когда в соседний подъезд прошли Якубов и глава правительства Бааев. В окне Кныша, что прямо над Мастаевым, загорелся свет, и вскоре в чуланчике зазвонил телефон.

— Ваха Ганаевич, — настойчив голос Кныша, — необходимо позволить проголосовать товарищу Якубову.

— Не положено, — сух голос Мастаева, — все опечатано, итог подведен.

— Мастаев! — этот крик слышали даже во дворе. Мастаев положил трубку.

Через пару дней печатный орган Чечено-Ингушского обкома КПСС газета «Грозненский рабочий» опубликовала итоги голосования, где на избирательном участке № 1 значилось: явка — 100 процентов, «за» — 100 процентов, «против» — 0. Правда, была еще одна заметка на первой полосе: состоялось внеочередное заседание бюро обкома по поводу предстоящей уборочной страды; был и вопрос «о разном», где коммунисты Дибиров Ю. и Якубов А. получили по партвзысканию и временно отстранены от занимаемых должностей.

Все это Мастаева уже мало интересовало. Он вновь с утра — в очереди за продуктами, потом весь день над городом — Грозный строит, зато вечером жизнь: он играет в футбол, а потом, когда уже стемнеет, много раз проходит под окнами Дибировых, и, может, не так часто, как раньше, а порою льется музыка: такая страсть, что внутри у Вахи все замирает. И как бы он хотел, чтобы, как и он, и о нем вспоминали. А о нем, и не только в квартире Дибировых, но и у Якубовых частенько вспоминают, будто во всех их бедах виноват Мастаев. Ведь Мастаеву неведомо, что значит «отстранены от должности», от высокой должности; он ведь просто рабочий, и на его место никто не зарится, наоборот, всюду висят объявления: «требуются рабочие». И что же люди на работу не идут, вроде в республике избыток рабочей силы, безработица. Да Мастаев не экономист, не понимает, что безработица — не оттого, что работы нет, а оттого, что за тяжелую работу платят мало, семью не прокормить.

Конечно, и Мастаев понимает, что получает за свой труд маловато, еле-еле концы с концами сводит. Да все познается в сравнении, ведь они до сих пор с матерью ютились в маленькой комнатушке и пили чай с черным хлебом. А теперь — просто роскошь, и большего в жизни не надо, все вроде будет своим чередом. Вот только одно, ну конечно же не беда, а какое-то новое чувство: он понимает, что влюблен в Марию, она девушка красивая, интересная, и вокруг нее парни обеспеченные увиваются, вот и захотелось Вахе Мастаеву поприличнее одеться, пошел он на полуподпольный вещевой рынок — чтобы одни джинсы купить, ему надо пару месяцев ударно, по-коммунистически, вкалывать. Зато с обувкой просто повезло. И раньше, бывало, мать найдет в мусорном баке какую-либо поношенную одежонку, выстирает, заштопает, и себе, а бывает, и Вахе перепадает. А переехали в «Образцовый дом», и здесь такого добра навалом, так и заполучил Ваха ношеные, но еще весьма добротные кроссовки. В таких не то что в футбол, даже на работу ходить жалко, только на прогулку. И вот как-то вечером, что в последнее время желанно, он стал под окном Марии, и она выглянула, словно его ждала, и он даже посмел с ней поздороваться, даже еще что-то сказать. И она ему, может, не так дружелюбно, да что-то отвечала. Однако Ваха не мог расслышать, по пустынному вечером проспекту Победы проехала с визгом машина, стук дверей и сосед Якубов Асад.

— Мария, — чуть ли не во всю глотку гаркнул Якубов, — из-за этого стукача наши паханы пострадали.

— К-к-кто «стукач»? — задрожал Мастаев. — Т-ты ответишь за эти слова!

— Чего?! — презрительно сплюнул Якубов. — Ха-ха-ха, мои кроссовки с помойки подобрал и еще о чем-то базаришь.

— Э-э, — совсем лишился дара речи Мастаев, а Якубов тем же тоном продолжал:

— Ты, своих же, чеченцев, подставил. Выслужился?

— Я действовал честно, — наконец-то прорвало Мастаева.

— Хе-хе, «честно». Тогда скидывай мои коры. Давай, разувайся прямо здесь.

— Якубов! Тебе не стыдно? — вдруг крикнула Мария.

— Стыдиться должен этот ублюдок.

— Я-я у-у… — не смог словом ответить Мастаев, бросился на обидчика.

Особого противостояния не получилось: не раз битый, драчливый воспитанник городских окраин и подворотен, он с ходу подмял Якубова и, наверное, избил бы от души, но услышал, как Мария назвала его имя: «Ваха, перестань!» Он уже уходил, но остановился, словно очнулся, быстро сбросил кроссовки, швырнул их: «На, подавись». Так и ушел босиком, а кто-то с балкона «Образцового дома» вслед крикнул: «Босяк».

Когда Ваха пришел в чуланчик, мать уже спала, а он долго не мог заснуть, все выходил во двор покурить, о драке он даже не вспоминал, был просто счастлив, что Мария знала его имя, даже обратилась к нему.

С таким же настроением он провел и весь последующий рабочий день, думая, что все утряслось, а, оказывается, было продолжение: мать обо всем узнала. Она пошла к Якубовым и на весь подъезд заявила:

— Мой сын не стукач и тем более не ублюдок. Мы свой трудовой честно добытый кусок хлеба едим и хвалу Богу воздаем, а вы с жиру беситесь, воры! Харам[23] с вами жить.

Якубовы с ней особо не препирались, просто дверь перед носом захлопнули. А на следующее утро, не в почтовый ящик, что на двери, а под дверь просунули конверт: «Граждане Мастаевы. В «Образцовом доме» проживают достойные люди. Ведите себя прилично, выселим».

Только Ваха это прочел, бросился в подъезд к Кнышу. Благо, тот сам открыл дверь. Увидев протянутое письмо и страдающее от заикания лицо, Кныш грубо схватил запястье Мастаева, резко втянул в коридор и шепотом:

— Я ведь запретил без вызова являться, тем более сюда.

— Э-э, — показывал Мастаев письмо.

— Тише, я сам такое же получил. Читай: «Товарищ Кныш! Ваша кадровая политика не соответствует современным требованиям. Срочно примите меры. Выговор с предупреждением».

— А вам от кого?

— Тс-с! — Кныш загадочно поднял указательный палец вверх и еще тише: — понимаешь, мы люди маленькие, а политика — дело темное. Ею управляют всего несколько человек. Их мало кто знает, и лучше не знать. А если хотим жить, надо исполнять. Иди.

— Постойте, — заупрямился Ваха, вновь глядя в письмо, — вы-то хоть «товарищ», а мы с матерью, судя по письму, «не достойные», «не приличные».

— Мастаев! Ты юн и глуп! Вместо того, чтобы благодарить судьбу, ты о какой-то чести задумался?.. Ну, можешь хоть сейчас переезжать. Куда? Хоть о матери своей несчастной подумай. А ты в пианистку влюбился. Да она ведь цаца, и не чеченка, и не русская. Так, что-то фашистско-жидовское, как и ее музыка. А ты — сын уборщицы! Сам крановщик. Факт! И кто его опровергнет?.. Но мы, рабочие, все равно победим! Иди, я тебя, когда надо, вызову.

По сути, Мастаев — беспризорник, всегда был волен в своих мыслях. А тут Кныш прочитал такую мораль, и мать, будто сговорились, то же самое: «Выкинь из головы эту музыкантшу, мы им не пара». А как он ее может выкинуть, если давно только этим и живет. Наверное, впервые в жизни он стал испытывать муки любви. Спасение лишь одно — футбол. И вот как-то после игры, уже в сумерках, он возвращался домой, как рядом визг резины. Он не только не бежал, но даже с неким вызовом пошел, как в футболе, один в атаку. И вряд ли два брата Якубовых, Дибиров Руслан и Бааев Альберт легко справились бы с ним, да из машины достали кусок арматуры.

Если бы не окрик прохожих, всякое могло случиться. А Ваха до чуланчика смог дойти.

— Давай отсюда уедем. Не наше это место, — плакала Баппа.

— Куда мы уедем? И где «наше» место? — с некой иронией пытался отвечать сын.

А ночью боли стали нестерпимыми, вызвали «скорую». Ваху госпитализировали.

Наутро в больнице появилась Виктория Оттовна Дибирова. Она была смущена, извинялась за сына, даже попыталась под подушку сунуть деньги. Этого Мастаевы не позволили. Завязался небольшой спор, и в это время в палате появился дед Нажа. Видно было, что он торопился, сильно взволнован. Ни с кем не здороваясь, он прямиком двинулся к внуку, по-старчески крепкой рукой схватил здоровую кисть Вахи:

— Кто эти ублюдки?

— Да так, случайность, — Ваха постарался отвести взгляд.

— Говори, — дернул руку больного старик.

— В том числе и мой сын, — неожиданно на русском твердо сказала Виктория Оттовна.

Словно эта женщина только появилась, Нажа уставился на нее цепким режущим взглядом, видно, напряг память, что-то припоминая, и уже более миролюбиво:

— Ты ведь дочь музыканта?

— Да, я дочь Отто Тамма, а вы у нас как-то гостили. Теперь я вспомнила вашего внука. Простите, что так получилось, — она замялась при последних словах.

— А как ваш отец, мой друг? — оживился дед.

— Папы и мамы уже нет.

— Да, хороший был человек, — Нажа выразил соболезнование. Виктория Оттовна поблагодарила, давая знать, что понимает по-чеченски, а дед с удовольствием долго рассказывал, как Тамм им помог, и как бы подводя итог: — Тамм — аристократ, и его внук не может быть недостойным. Гм, он, видать, поддался влиянию остальных. Как тех фамилия? — он уже обращался к Баппе. — Якубовы? Откуда они? Какого тейпа? Ничего, я сам все узнаю.

Через пару дней Нажа Мастаев сидел на скамейке во дворе «Образцового дома», всем своим видом выказывая благодушие, и словно знает всех, приветливо со всеми здоровался, и только то, как нервно постукивал самодельным тяжелым посохом, выдавало его нетерпение.

— О! — будто нет годов, бодро вскочил старик, увидев выходящего из подъезда. — Товарищ Якубов? Похож. Точь-в-точь как описали, и отец, говорят, твой был такой же упитанный, чернявый.

Якубов, важный, отглаженный, не зная, как реагировать на эти странные слова, тупо уставился на незнакомца, а старик почти по-свойски схватил его за локоть и ласково:

— Давай посидим. Как говорят русские, в ногах правды нет.

— Я тороплюсь на службу.

— Все мы служим Отечеству. Присядь, раз старший просит.

Якубов не юнец, он уже понял, что все неспроста. Огляделся по сторонам, следом — с ног до головы, как бы боясь испачкать костюм, он сел на краешек, а старик, опускаясь рядом:

— Не бойся, не запылишься, моя невестка убирает на совесть.

— Какая невестка? — Якубов насторожился.

— Баппа Мастаева, вон из того, как вы называете, чуланчика, — дед указал тростью. — Ее сына, моего внука, твои сыновья ублюдком обозвали, избили — теперь он в больнице.

— Обращайся в милицию, — вставая, сказал Якубов.

— Знаю я твою милицию, — старик думал силой около себя чиновника удержать, но Якубов, проработавший много лет грузчиком, довольно легко высвободился и уже хотел уйти, как Мастаев взорвался: — Твоя милиция тебя не трогала, когда ты тоннами со склада воровал.

— Что ты несешь! — Якубов вернулся. — Что ты хочешь сказать?! — перейдя на шепот, он подошел к Мастаеву вплотную.

— А то, — старик ткнул его пальцем, — что не мой внук, а ты, как и твой отец, стукачи.

— Что?!

— Что слышишь. Вы, пришлые нищие ублюдки, счастливые от прихода советской власти. От доносов твоего отца много людей пострадало в тридцатые годы, — торопливо говорил Мастаев, так что вставная челюсть чуть не выпадала. — И в депортации твой отец стал заниматься тем же — его свои же прибили.

— Старик, — будучи смуглым, Якубов как-то посерел и сжатые в злобе губы побледнели. — Времена не те, мое положение не то, а то я, — он угрожающе потряс толстым кулаком.

— Хе-хе, — дед пытается сохранить равновесие. — Времена всегда те, вот, смотри, — он приподнял трость, бросил ее, поймал, — не иначе. Это Бог так создал мир. И время неизменно течет — так заложил Бог. И всегда, во все времена есть добро и зло, и каждому Бог воздаст, и каждый получит по заслугам.

— Правильно, — как и старик, Якубов тоже пытается быть хладнокровным, — вот видишь, значит, твой внук получил по заслугам, и ты, если бы не мое благородное происхождение, лег бы на соседнюю кровать.

— Ха-ха, какое у тебя «происхождение»? Если бы у тебя был род и тейп, ты бы первым ко мне пришел, извинился, и конфликту конец, с молодыми бывает. Но раз ты так не поступил, то ты плебей и думаешь, что за внука некому заступиться.

— Ну, и как ты заступишься? Родственник уборщицы. Пошел вон, — Якубов хотел было с силой оттолкнуть в грудь старика.

А Нажа, ослабляя удар, отступил:

— Ах, так, — Мастаев выхватил из бокового кармана большой коробок. — Смотри, — он ловко открыл коробок — прямо в лицо Якубова.

— А-а! — завопил чиновник, рой взбешенных в коробке пчел жгучей маской облепил его шею и лицо. — Помогите, спасите, — Якубов хотел было сесть, потом бежать, споткнулся о бордюр и упал в кусты, еще более дразня насекомых.

А тут еще дед с посохом и кричит:

— Ах, моих пчел жалко, а то бил бы только по башке, только по башке.

Говорили, что, когда приехала «скорая», и без того толстый Якубов совсем опух. А когда прибыла милиция, Мастаев говорил:

— Не шумите, вы спугнете моих пчел. Видите, они к матке собираются, — в маленькой клетке большая пчела, а вокруг роились пчелы.

Подробнее остальных об этом рассказывал Кныш, который тоже навестил Ваху в больнице (надо было подписать какой-то документ), пересказывая комичный эпизод, он хохотал, а в конце добавил:

— Конечно, твой дед — молодец. Поделом. Ха-ха-ха, надо же догадаться — пчелы! А вот насчет времени — он не прав. Времена, действительно, наступили иные — социализм окончательно и бесповоротно победил, — довольный своими словами, он как-то торжественно глянул в окно и, словно не дождавшись причитающихся аплодисментов, уже грустнее добавил: — А вот в другом дед прав. Действительно, революцию делали неимущие, так сказать, пролетарии до мозга костей, которым нечего было терять, и они верно делу Ленина-Сталина служили. А вот их отпрыски, тот же Якубов, будто до корыта добрались — зажрались, они погубят дело Октября, и им не место в «Образцовом доме». Пока не поздно, всех надо пересажать.

Как бы в ожидании этого, сразу же после Кныша явились в палату прокурор и милиция, почти требовали, чтобы Ваха написал заявление на нападавших. Как сказал дед, Ваха никакого заявления не писал, а давление на пострадавшего усиливалось, хоть из больницы беги. И вновь явился Кныш:

— Пиши заявление. Ты об этом будешь жалеть.

С детства впитавший уличную свободу и какую-то внутреннюю независимость, в больничной палате Мастаев ощутил, что его вгоняют в неестественные рамки бытия, и он становится неким орудием в чьих-то руках. Благая жизнь «Образцового дома» диктует свои правила игры, которые он интуитивно принять не может. И он, хоть и молод, а уже понимает, что дело не в том, что на него напали, избили, а в том, чтобы он, что велят, исполнял.

От этих мыслей его привыкшая к уличным вольностям голова шла кругом, заболела, да много ли надо молодому человеку для счастья — Виктория Оттовна вновь его навестила и принесла фрукты, а с ними торт — Мария приготовила.

Больше Мастаев лежать не мог. Покинув больницу, он самовольно снял гипс с руки и мечтал увидеть Марию. А его вызвали на работу, и там сразу в партком — премия, и немалая.

— Это за труд? — доволен Ваха.

— Нет. Мы к этому отношения не имеем. Вроде, это за выборы. Распишись.

— Не распишусь. И в выборах больше не участвую, — тверд голос Мастаева.

Вдохновленный своим решением, Ваха вечером пришел довольный домой, а там всё тот же конверт, листок расписки и радостная мать.

— Сынок, столько денег, я за тебя расписалась.

— Кто это принес?

— Почтальон.

Все, Мастаев буквально физически почувствовал, как бремя выборов и последующих неурядиц легло на его плечи. Обескураженный будущим, он вышел на лестницу покурить. И тут Мария, она явно не мимо шла, а к нему.

— Ваха, я благодарна тебе, брата спас, — он стоял как вкопанный. — Хочешь, я сегодня сыграю для тебя? Какой теплый и тихий вечер.

Он знал, что ничего не сможет сказать, поэтому даже не пытался рот открыть, и чуть позже, торопясь на базар, он был рад, что деньги домой принесли, он на все готов, даже ради одного — слышать ее исполнение.

Этот вечер! Она долго играла, потом выглянула в настежь раскрытое окно.

— Ой! Столько цветов?! Это мне?. Не бросай, не долетят.

— Долетят! — уверен Мастаев.

Прямо под окном Марии телефонная будка, на нее он закинул цветы, сам, чуть не опрокинув шаткое строение, залез на ее крышу и оттуда, стоя на цыпочках, протянул ей букет, она склонилась навстречу. Их руки соединяли цветы, взгляды слились, и Вахе показалось, что она тоже взволнована. Все это длилось всего лишь мгновение. Когда Мастаев соскочил на землю и глянул вверх, в оконном проеме был силуэт Руслана. Вниз полетели цветы.

— Очисть улицу от мусора, — приказал брат Марии. — И не забывай свое место.

Эти цветы валялись до самого утра, пока их не подобрала Баппа со словами: «Бедный мой мальчик! Какие деньги».

Начало осени, как обычно в Грозном, выдалось теплым. Окно Марии почти что всегда по вечерам было открыто, но оттуда музыка уже не доносилась. А потом начались затяжные дожди. Окна закрыты, и, не выдержав, он стал по вечерам звонить Дибировым. Чаще всего трубку поднимала Мария, и с замирающим сердцем он слушал ее хрустальный голос: «Слушаю вас, говорите». Он долго не решался заговорить, а когда наконец-то решился, то едва произнес выстраданное «3-з-здрав-ствуй», и на ее ответ он смог только что-то промычать, так от волнения скулу свело. А она как-то странно запиналась и сказала: «Если нечего больше сказать, не звоните, не беспокойте нас попусту».

С неделю он терпел, «не беспокоил», а потом опять стал звонить, молчать, и тогда она спросила: «Ну, что вы хотите сказать?» В трубку он вновь ничего сказать не смог и тогда написал в подъезде: «Мария, я люблю тебя!»

* * *

Истоки чеченской трагедии девяностых годов XX века в некой степени зиждутся на депортации народа в сороковых годах…

В чеченском обществе, впрочем, как, наверное, и во всяком ином, презирают доносчиков. Мастаев Нажа был не первым, кто по жизни попрекнул Кутуза Якубова за деяния и происхождение отца. Сам Кутуз в это не верил, а тех, кто это говорил, — ненавидел, по возможности мстил.

Кутузу Якубову было около пяти лет, когда выселяли. Как и все чеченцы, он в самом детстве получил страшный психологический удар, который был удесятерен тем, что в скотском вагоне на шестнадцатый день пути его беременная мать скончалась, еще сутки он свою мать обнимал. А потом с осмотром пришли солдаты, действовали прикладами, как мешок, выкинули в холодной, голой степи труп и тронулись дальше.

В первые годы ссылки в бараках пригорода Джезказгана было очень трудно: голод и нужда. Потом отца Кутуза устроили на хорошую работу, стало полегче. Однако это длилось недолго: отец попал в больницу, говорили, производственная травма. И много позже Кутуз узнал, что были ссора и поножовщина с родственниками.

Мальчика отдали в детский дом. Года через полтора за ним приехали родственники по материнской линии, чтобы забрать к себе, тогда он узнал, что и матери у него более нет.

Новая семья, новое место жительства — это север Киргизии, Кара-Болта. Здесь и климат иной, живут получше, вроде для жизни все уже есть. Однако Кутуз в свои годы многое повидал, словно завтра всякое может случиться, он все, особенно еду, ворует, прячет про запас, и даже если она портится, он ее не выкидывает, все гниет. Это как-то терпимо, и с этим еще можно бороться, пытаться исправить, а вот характер Кутуза уже вряд ли переделать: наряду со стяжательством он очень подозрителен, недоверчив, озлоблен. Словом, не смогли с ним ужиться родственники — опять отдали в приют. Видимо, в приюте были толковые педагоги, они поняли, как использовать такие качества, а заодно и обуздать нрав: назначили помощником кладовщика, вот где лишняя спичка не пропадет, никому ничего задарма не перепадет и все в сохранности, будто его собственное.

Прямо из приюта он попал в армию. Чеченцы-земляки над ним смеялись и даже позорили, как можно горцу каптером стать. Кутуза это мало беспокоило: его честь — не быть голодным, не знать даже в армии нужды.

За три года службы многое изменилось: чеченцы получили возможность вернуться на родину. В конце пятидесятых Кутуз вышел из поезда на станции Грозный. Он уже знал, что из родственников мало кто остался, а те, кто есть, далеко в горах, и там не сладко. Поэтому он, особо не отвлекаясь, прямо на вокзале спросил, где железнодорожный склад, и попросился на работу грузчиком, что всегда востребовано. Тут же в вагоне ему определили место для ночлега.

Грузчик на вокзале — работа тяжелая, грязная, для здоровья вредная. Люди не задерживаются. А Кутуз еще молодой, крепкий, упорный. Он работы не гнушается, и малый оклад его не расстраивает: он умеет понемногу подворовывать, или, как он мыслит, «схоронить про запас». На все это строгое руководство склада с некоторых пор смотрит сквозь пальцы, ибо Кутуз — незаменимый работник, он не как остальные грузчики — норму выполнят и пить. Нет, Кутуз не пьет, что, может быть, приветствуется, да порою настораживает, но это не главное. В отличие от остальных, Кутуз, если получает товар, словно это его собственность, все до копейки и грамма проверит. Недостача — предъявит претензии и скандал, ну а если товар отпускают со склада, тоже, словно из собственного кармана, отдает: ну, не может он без обсчета и экономии. Как такого работника не ценить. Вот и стал Кутуз через полгода кладовщиком, хотя и жил в том же вагоне.

Другие, такие же кладовщики, не говоря уж о грузчиках, едва концы с концами сводили, а Кутуз через год-полтора уже сумел скопить небольшой капитал и не только в ценных бумагах, но и кой-какое золотишко. По детдомовской привычке все это он хранит в матрасе, иногда по выходным, как великий праздник, пересчитывает свое добро, и каков же был удар, когда однажды он ничего не обнаружил — своровали. Кто — неизвестно, и в милицию не заявить.

Кто другой, может быть, сдался бы, отступил, а Кутуз с новым рвением продолжал копить и при этом понял: богатство — то, что не своруют, — это земля, недвижимость. Так он купил небольшой домик, по виду сарай, недалеко от вокзала, вскоре женился. Вроде бы жизнь налаживалась, да новый удар судьбы — освободилось место завскладом хранения угля, место доходное. Якубов давно туда метил, ему обещали, и он кого надо ублажил, уже бумаги оформил. И тут из Ростова, где главк Северо-Кавказской железной дороги, пришел отказ: у Якубова нет образования.

Это тоже был удар. Образования у Кутуза, действительно, нет, и вряд ли он его получит. Но ему для роста и большего накопления нужен диплом — это требование советского строя. И если бы не сверхусилия, он так бы и остался на уровне заурядного кладовщика, корпя над каждой копейкой. Нет! Он боялся обнищать, он боялся вновь испытать голод и лишения, он должен застраховаться от любых невзгод и считал, что только богатство и достаток обеспечивают достойную жизнь, главное — не лениться. И нелегко после трудового дня ночью вместе с женой и маленькими детьми прийти в свой склад, где хранятся тысячи мешков сахара. И не подряд, а так, чтобы не заметили, выборочно из штабелей вытащить около сотни, а может, и более мешков, аккуратно их распороть, отсыпать ведро сахара, а рядом емкости с водой, которую оставшийся в мешках сахар до утра будет впитывать, разбухать, набирать за счет влажности почти прежний вес. Утром мешки вновь зашиваются, укладываются на место, днем по разнарядке государства товар отпускается — десять-пятнадцать мешков сахара — излишки, то есть навар.

По меркам того, советского времени это внушительные деньги, и даже не каждый министр такие имеет. Но с другой стороны — риск, каждый день проверки, хабар,[24] и не дай Бог, вдруг неподкупный ревизор — хана. А сколько сил на это уходит — поясницу ломит. В общем, требуется образование. Якубов понимает лишь то, что ему нужен диплом, хотя бы профтехучилища, лучше — техникума, совсем мечта — вуза, но это явно не по его знаниям, но с его деньгами и желанием.

И если в обществе есть такие кладовщики, такие же контролеры, то почему не быть таким же педагогам? Оказался он вдруг студентом выпускного курса училища. И вроде никакого подвоха: всегда нужны стране каменщики и штукатуры, к тому же Якубов не молод, и когда пришло время диплом защищать, походил он средь молоденьких студентов, учебники полистал, что-то записывал, мало что усвоил, зато понял — это не мешки тягать, не зря люди учатся, а диплом нужен самый надежный — это лучшее на данный момент вложение капитала.

В Грозном всего два вуза. У Якубова очень практичный ум, и если он смог самостоятельно понять химические свойства сахара, то почему бы ему не поэкспериментировать и в иной сфере, сфере, которой он отдал не один год жизни. Нет, это не склад, и тем более не сахар, а государственная железная дорога, где он не кладовщик, а по бумагам вновь рабочий погрузочно-разгрузочных работ и направляется в Ростов, в Институт железнодорожного транспорта, по льготе.

Он не поступил, а его практически просто зачислили на заочное отделение самого «легкого» факультета — «сервисного обслуживания», где минимум математики и нет сопромата, физики с начертательной геометрией, и тем более общей химии. Но все равно тяжело было учиться первый год. Ведь не все преподаватели «покупаются». А он в своем деле талант. Вот, допустим, пришел вагон зеленого горошка из Венгрии, и Якубов, еще не распечатав дверь, определяет процент транспортного боя, потери при разгрузке-погрузке, хранении и оформляет акты по списанию, словом, свою часть. А вот таблицу умножения не знает; ну, не может, не может и не хочет он голые цифры считать, только овеществленные предметы, и то не мерой весов, а лучше рублями.

Восемь раз Якубов ездил в Ростов сдавать математику. Так и не принял экзамен зловредный профессор. И Кутуз уже решил, что не видать ему вузовского диплома, хотел сдаться, а оказалось, сдался профессор, в санаторий слег. Видать, Якубов достал. А молодой доцент Липатов, что по истории КПСС Якубову «отл.» поставил, срочную телеграмму в Грозный послал, другой математик знания Якубова на «удовл.» оценил.

То ли поднаторел, то ли предметы проще стали, но с третьего, а порой даже со второго раза при небезвозмездном кураторстве Липатова Кутуз окончил три курса, и тут как-то в ресторане доцент предложил, а почему бы Якубову не перевестись в другой вуз, где он тоже преподает историю партии, там и предметы попроще, и статус гораздо выше — ВПТТТ…[25] Правда, есть одно «но» — а член ли партии Якубов и почему до сих пор нет?

Это не просто идея, это озарение. Завскладом в партию не возьмут, поэтому Кутуз на свое место — «склад сыпучих продуктов» — поставил своего зама, а сам по трудовой вновь стал рабочим станции. Ну как такой пролетарский энтузиазм не заметить и не отметить? Якубов не только кандидат в члены КПСС, у него медаль «За трудовую доблесть», его портрет на Доске почета района, по инерции его избирают депутатом райсовета. Казалось, все по плану. Да как куратор ни старался и как сам Якубов ни выкладывался, а стажа, не рабочего, а партийного, мало: в ВПШ не взяли. Зато с такими заслугами он смог заполучить «золотой» склад — импортной продукции.

Мало кто знает, но лучшей работы в Чечено-Ингушетии нет, по крайней мере так считает Якубов. Ведь никакой пыли и грязи, никаких мешков нет, все чинно и чисто, и лишь звонки и посещения высших чиновников донимают: нельзя ли достать румынскую мебель «Мирона» или японский телевизор «Сони», ну хотя бы французский костюм «Карден» или финскую обувь «Топман», в крайнем случае духи «Шанель» или сорочку «Босс». Чтобы не обижались, он дарит сигареты «Мальборо» или ящик чешского пива «Козел».

И теперь в Ростове, когда он диплом обмывал, его куратор Липатов говорил:

— Я вам так благодарен, Кутуз Сагаевич! Если бы не вы, я не смог бы так скоро защитить докторскую диссертацию.

— Пора профессором стать, — делает наставления Якубов.

— С вашей помощью все по плечу! — благодарит историк, и теперь он шлет телеграмму в Грозный, можно ли ему к Якубову приехать, дело важное есть.

В пригороде Грозного роскошная дача. Молодые люди, видно, родом из Казахстана или Средней Азии, готовят плов, жарят шашлык, баню растапливают. А Якубов с Липатовым в беседке, в прохладной тени поспевающего винограда:

— Кутуз Сагаевич, помогите. Такое место в Москве! Такое раз в сто лет бывает! Свой человек в ЦК!

— А это разнарядка именная? — вдыхает аромат местного коньяка «Илли» Якубов.

— Нет, нас было двое претендентов, все по-честному, бросили жребий. Он хороший парень, мой давний друг.

— А ты хочешь?

— Ну, кто не хотел бы?! Не судьба.

— Поедешь ты.

— Это как? Мы ведь друзья. Да и все знают.

— Пусть все знают — я деньги даю только за тебя, а не за твоего друга. Ты ни в чем не виноват. Место пропадет. Так что прямо из Грозного вылетай в Москву, ты мне там позарез нужен.

Наивно полагать, что Липатов в Москве сразу же сделал бешеную карьеру. Нет, все было нудно, буднично, прозаично. И не один, и не два года, а много лет, пока он рядовой сотрудник, и лишь звучит многозначительно — инструктор. Однако ростовчанин оказался не из робкого десятка; зная историю своей партии, он не растворился в коридорах власти, тем более не спился и не поддался чувству богоизбранности москвичей. И Якубов его не бросил за давностью лет, все вкладывал и вкладывал. И вот эта подпитка, ко всему остальному, дала столь желаемый результат: Липатов — замзав отдела ЦК КПСС, большая рука для Якубова. И в Грозном вряд ли у кого такая есть.

Так почему же Кутуз Сагаевич поменял место работы? Статус? Амбиции? Признание? Словом, диалектика, когда количество должно перерасти в новое качество, либо ты дурак, лентяй, сдался, остановился и сразу же покатился вниз.

Отчасти так. Хотя какие амбиции у кладовщика, кроме как накопление денег. Вот с этим у Якубова в последнее время большие проблемы, и более того, он интуитивно понимает, что проблемы и у советского государства, ибо до сих пор государство — монополист во всем, и он, как хранитель и распределитель госсобственности и вечного заморского дефицита, — тоже монополист, практически самолично устанавливает таксу, и никто этому перечить не может. А тут что-то произошло, и не то чтобы сказать, но даже подумать страшно, что власть компартии пошатнулась, и уже не только на его складе — святая святых, а повсюду появились пункты продажи вожделенного дефицита. Это не только явная контрабанда, это и подпольная деятельность так называемых «цеховиков», которые довольно умело подделывали все — от импортных сигарет и водки до джинсов и телевизоров. В этой внезапно возникшей конкуренции вес самого Якубова и его доход явно упали.

Когда к власти пришел Андропов,[26] Якубову показалось, что все возвращается на круги своя, да эти репрессии в первую очередь коснулись его — чуть не арестовали. Спасло то, что Андропов недолго правил и вряд ли смог бы что-либо изменить, кризис ощущался во всем. Дошло то того, что Якубов, чтобы иметь доход (притом что со многими приходится делиться), под давлением конкуренции сам вынужден закупать под видом импорта всякую туфту и сбагривать ее мелкой клиентуре.

Это была полная капитуляция советской складской деятельности, а точнее, крах плана перед рынком. Кутуз Сагаевич, несмотря на высшее образование, этой политэкономической терминологии не знал, в процессе купли-продажи был мудр и имел природный нюх. Он понял, чтобы остаться на плаву в изменяющихся условиях, — надо быть в номенклатуре. Но для этого нет никаких предпосылок: он малообразован, груб, неотесан, нет стажа административной работы. И вообще, даже его деньги ничего решить не могут, ведь есть традиции и порядок. Однако посредством связей в Москве, купив квартиру в «Образцовом доме», не только проложил обходной путь, он в первую очередь не доказал, а показал, что порядок нарушен. Но в это никто верить не смел, а сказать — тем более. Правда, подрастающее поколение уже было иным. Его старший сын Асад с самого детства и не только днем, но и ночью в трудах, помогал отцу мешки тягать. Да это все в прошлом, а теперь он весьма обеспеченный молодой человек, для которого его отец, достигший такого благополучия, безусловный авторитет. Однако же и Асад порою видел, как его отец, ну если не пресмыкался, то явно лебезил перед работниками правоохранительных структур, кои во время внезапных проверок взимали солидную дань.

Вот это была мечта. И Асад, впрочем, как и его отец, к окончанию школы уже знали, что поступать надо только на экономический, дабы денежки уметь считать, потом заочно на юридический, дабы быть над законом, а не под ним, а следом устроиться на работу в те же правоохранительные органы, чтобы они на их предприимчивую жизнь не посягали.

В погоне за накоплением Якубов-старший никогда ничем не гнушался, зато был пытливым и тянулся к кое-каким знаниям. Как мы уже знаем, он умело использовал удельный вес веществ, изменяя влажность и прочее, а еще, будучи грузчиком, он на весах использовал полукилограммовый магнит — в день десятки кило навара. Ну а когда он стал кладовщиком, что такое килограммы? И он о магните забыл, а вот в училище он увидел принцип электромагнита — тут и центнером можно ворочать. Вот и заказал под свою огромную весовую электропритягиватель, сколько хочешь поддай напряжение, столько будет обвес. Чем не рационализаторское предложение? Вот только запатентовать нельзя, а он горд, применил науку.

А вот сын Асад к знаниям тяги не имеет, он вобрал от отца лишь тягу к количественным показателям, правда, на оценках это не отражается, и здесь отец обязан проявлять опыт общения с педагогами. А по окончании вуза строгое государственное распределение на работу, которое прежде всего зависит от успеваемости, да Якубов — исключение: в университет поступает именной запрос. Оказывается, министерство внутренних дел ЧИ-АССР нуждается в таком молодом специалисте, как Якубов Асад.

Асад, действительно, незаменимый специалист, ведь он знает всю подноготную складского учета; и, будучи контролером в погонах, он с ходу развил недюжинную деятельность, и, на радость отцу, к двадцати пяти годам он уже, так сказать, на самообеспечении, и не на плохом, вскоре старший лейтенант и, что очень важно, кандидат в члены КПСС. Осталось одно — жениться. Однако Якубову-младшему не до этого, в отличие от отца, который денно и нощно скапливал добро для потомства, Асад все это уже имеет и вроде еще зарабатывает, посему живет в полном смысле разгульной жизнью. Дабы его обуздать, у родителей одно средство — женить.

Как жених Асад вроде завидная партия. Выбор и есть, и нет, это у родителей. А сын, как может, увертывается, даже на организованные смотрины не едет, мол, и по вечерам у него служба. И вдруг объявил: «Женюсь на Дибировой».

Кутуз Сагаевич считает себя непреклонным авторитетом в семье и полагает, что сын женится на той, которую он одобрит. Мария — девушка видная, даже очень красивая. И он сам, боясь как бы кто не заметил, исподтишка зарится на нее, но это так, по-стариковски, с тоскою о молодости, а не похабства ради. Однако Мария в невесты Якубовым не годится, так считает Кутуз. И у него много доводов против: Мария выросла в другом городе, мать не чеченка, оттого манеры вольные, да и не знает Мария чеченского языка. Да все это не главное. Главное, о чем Якубов-старший вслух не говорит, он не любит всех, кто живет в «Образцовом доме». Почему-то себе подобных не любит. Словом, нет. А Асад Марию любит, и мало того, случилось так, что он за нее даже на спор пошел с соседом Альбертом Бааевым.

* * *

Как известно, среда формирует характер человека.

Председатель правительства Бааев поменял немало мест работы, пока достиг таких высот. И всякий раз ему, как положено в Стране Советов, необходимо было собственноручно писать самую правдивую автобиографию. А он человек по жизни честный и принципиальный. Всякий раз, когда приходилось заполнять анкеты, он мучился, потому что приходилось не то чтобы врать, а умалчивать о работе в молодом возрасте. И это не оттого, что он так хотел, а потому что ему еще на заре трудовой деятельности настоятельно порекомендовали «вот этот период желательно не указывать», начинайте так: окончил Алма-Атинский политехнический институт».

Так это случилось в двадцать шесть лет. А что было до этого? А было то же, что и у всех чеченцев и ингушей — депортация. Но семье Бааевых в каком-то смысле повезло: их везли дольше всех — двадцать суток, зато довезли до Кирзигии — Кара-Болта, Чуйская долина, благодатный край и душевные, отзывчивые люди — казахи и киргизы. Да это выяснилось позже, а до того, как их привезли, уже распустили слух: «людоедов везут». Все двери и окна закрывали, улицы становились безлюдными. И Бааев на всю жизнь запомнил, как отец за руку вел его первый раз в школу из далекого поселкового захолустья в центр, как все от них шарахались, разбегались, а в школе — последняя парта, один, и ему твердят — людоед. А он этого слова еще не знает. А когда узнал, пуще прежнего закусил губу, еще лучше стал учиться, после занятий отцу в поле помогал, ночью при свете керосинки высиживал, пока зрение не посадил и все же с золотой медалью школу окончил. А вот в институт поступать не позволили. И он чабан колхоза имени Кирова. Потом армия — три года, а когда вернулся — уже послабление режима. И он так же с отличием окончил вуз. По направлению — бурильщик нефтяных месторождений Туркмении. А когда стали осваивать Западную Сибирь, его отправили на север, и он всегда, как и в учебе, упорный, весь в труде: начальник управления, орденоносец, первопроходчик, коммунист.

Западную Сибирь осваивали все народы необъятной страны. И здесь не было особых различий по национальностям, главное — труд. И Бааев, может быть, сделал бы прекрасную карьеру, да что-то жена после рождения второго ребенка заболела, потянуло на Кавказ. А здесь, вроде бы дома, но в объединении «Грознефтегаз» даже на среднем уровне нет ни одного руководителя из чеченцев. Под нажимом из главка Бааева назначили лишь на должность начальника буровой, и он так же пахал, пока не случилось, по его мнению, вопиющее: молодой специалист, только что прибывшей из Оренбурга, получил квартиру, а он ютится в общежитии.

Бааев написал письмо, можно сказать, жалобу, в ЦК КПСС — поступил ответ: «опытного, отмеченного доблестным трудом коммуниста Бааева направить для поддержки народного хозяйства в горные районы ЧИАССР с предоставлением жилья на месте».

Это был приказ. Так Бааев вместе с семьей попал в далекий Ножай-Юртовский район — стал заведующим промышленным отделом. Бездорожье, захолустье, о какой промышленности здесь можно говорить, если электрифицирован лишь райцентр. Другой бы сдался, спился, может, подался бы обратно в Сибирь. А Бааев ничего, он в минус пятьдесят работал, а тут Кавказ — благодать. Взялся он с обычным рвением и за это дело: в районе одна выращивается культура — табак, так зачем его сразу сдавать, если можно без особых затрат организовать хотя бы первичную обработку, хранение, упаковку — вот и рабочие места, прибыль, налоги. Следом — каменный карьер, дороги, кирпичный завод. В общем, через четыре года по показателям социалистического соревнования Ножай-Юртовский район в гору пошел. Следом Бааева направили подтягивать Затеречный равнинный район, но там он уже второй секретарь, и оттуда его вызвали в Грозный — министр местной промышленности, а потом и премьер.

По этой биографии можно подумать, что Бааев только и знает, что трудится. На самом деле ничто человеческое ему не чуждо. Не имея особого пристрастия, порою любит изрядно выпить, как он выражается — хандру сбить. При этом у него постоянный тост за свою жену. Жена у него, действительно, хозяйственная. И если есть поверье, что жена из мужа может сделать и мужчину, и «тряпку», то жена Бааева оказалась на высоте, пройдя путь от солдатки до генерала, она все заботы по дому брала на себя, так что сам Бааев мог думать только о работе — и никаких бытовых или житейских проблем. И это притом что супруга всегда по-доброму подстегивала мужа, заставляя его не только работать, но и расти. Росло, особенно после того, как Бааев стал министром, и благосостояние Бааевых, об истинных размерах которого супруг даже не подозревал.

Конечно, если бы Бааев, который принципиально взяток никогда не брал и не давал, просто сравнил свою зарплату со стоимостью машины сына, то он бы, может, удивился. Но он привык не обременять себя семейными делами, тут верховодит жена, и она ему порою советует: возьми вот такого-то товарища на работу, очень надо, и муж берет, частенько после жалеет — не работник. И он конечно же знал, что его супруге было подношение, и пытался на нее воздействовать, бесполезно — у нее веский аргумент: «Неужели мы не заслужили? Всю страну, добросовестно трудясь, объездили — копейки не нажили. Позволь, как и остальные министры, пожить: дети растут».

Да, дети растут. И сам Бааев словно не заметил, как единственный сын Альберт таким взрослым стал и, как жена говорит, уже жениться надумал — соседка Мария нравится. «Ну, что ж, прекрасно!» — подумал Бааев и, как жена сказала, пошел к Дибировым, так сказать, свататься. Ну, сами подумайте, кто посмеет отказать самому премьеру. Так оно и было на уровне родителей, вот только дети, даже дочери, ныне пошли строптивые.

* * *

Когда Марии Дибировой было лет тринадцать-четырнадцать, отец случайно заметил, как ее провожает до дома парнишка-казах, так, ничего особенного, просто одноклассник. Да в тот же вечер, чтобы слышали все, отец кричал на мать:

— Если моя дочь выйдет замуж не за чеченца, ты вслед за ней в окно вылетишь!

— А как в Алма-Ате чеченцев найти? — за дочь пыталась вступиться Виктория Оттовна.

— Роди! — вердикт Юши Нажаевича.

После такой грубости супруга тихо плакала. Виктория Оттовна — поздняя, единственная дочь весьма добропорядочных людей, у которых было лишь одно пристрастие — искусство, музыка. В таких же традициях, в условиях советского аскетизма они старались воспитать и свою дочь, которая тоже, кроме музыки, более ничем не увлекалась. И вот так случилось, что в мире музыки произошел невиданный переворот — господство стиля «Битлз». Эта спровоцированная, ангажированная и кем-то мощно поддерживаемая волна протестной, анархической, модной музыки, как отец Виктории определил, «клоунады», обрушилась на весь мир и даже смогла преодолеть крепостной вал советского строя, завлекла молодежь, в том числе и Викторию Тамм.

Именно в это время, время некоего внутреннего бунта и смятения, когда Виктория считала, что все старое, классическое — это загнившее и консервативное, она случайно встретила симпатичного, по всем канонам раскрепощенного, а точнее развязного, Юру Дибирова, и, несмотря на то, что у нее уже давно, пожалуй, с подросткового возраста, планировалась совместная жизнь с подающим надежды флейтистом из «папиного» оркестра, она в поисках нового мира, очертя голову бросилась в объятия Дибирова.

Родители пытались образумить Викторию, но не очень решительно, ибо они, будучи людьми воспитанными, уважали выбор любого, тем более дочери.

Жалела ли Виктория Оттовна? А какая женщина не жалела, желая лучшего? А потом дети — кто их не любит? Семья. Единственное, что Виктория Оттовна отстояла в супружестве, — это музыка. Она и дома играет, хотя муж не любит, и в филармонии работает, хотя муж твердит: «Не нужны нам эти копейки!» При чем тут «копейки»? Что за убогость, наваждение? Она не может без музыки, и мало того, что сын Руслан внешне ни на кого не похож, а вот характер и мировоззрение — копия отца: музыку, имеется в виду классическую, тоже не любит — не понимает. И осталась бы Виктория одинокой в семье, если бы не дочь.

А Мария, хотя внешне мало похожа на мать, да характер унаследовала от матери. И когда весь мир, кажется, подвержен производной «Битлз» — попсе, Мария, на удивление всем, тем более в Грозном, где иного и нет, признает только классику. Под стать этой музыке и ее характер: никаких вольностей, но свободолюбива; сама сдержанна, да любит бунтарей; романтична, но иллюзий не питает; не любит ложь, но доверчива и наивна; по-девичьи смелая, но в критический момент может спасовать.

Ее появление в «Образцовом доме» вызвало настоящий фурор среди молодых людей, ревность — у сверстниц; одни восхищались ею, другие считали взбалмошной и строптивой. Последнее подтвердилось, наведя ужас на весь дом и весь центр.

Про это событие говорили по-разному, как обычно в таких случаях привирая и приукрашивая. А было примерно так. Отец Марии пообещал выдать дочь за сына премьера Бааева — Альберта. Альберт увалень, и его ни одна дворовая футбольная команда в состав не берет, разве что не хватает игрока и тогда Альберта — в ворота, благо хоть габаритами площадь займет.

Альберт вальяжен, кичится тремя незыблемостями: своим весом — за центнер, весом и авторитетом отца, который всего добился благодаря деловитости матери. Именно мать среди многочисленных невест выбрала Дибирову Марию. И не потому что очень нравится Альберту, а потому что Мария — это, действительно, самый лучший выбор. Ведь мать Альберта считает, что она сама не чеченка-колхозница, а высокообразованная светская дама, говорящая и признающая только русский язык и современную культуру. Она всегда умела выгодно показать интернационально-коммунистический имидж мужа, стать его опорой и где-то движущей силой, завела всего двух детей; в доме ничего национального, даже в еде, а раз сын подрос, необходимо заняться и его карьерой. И тут лучше Дибировой не придумать: вроде чеченка, а вроде нет, к тому же красавица. Словом, заслали премьера Бааева со сватовством, понятно, что отказа быть не может и уже не только Бааевы, но и весь «Образцовый дом» готовится к торжеству. И тут такое — сущий бунт! Была милиция, следствие замяли, но версии остались.

По одной, Дибирова пыталась бежать через окно. Спрыгнула на телефонную будку, с нее упала и сломала ногу. По другой — наследил на крыше телефонной будки Якубов Асад, не дозвонившись, он пытался постучать в окно Марии. А вот дворничиха Мастаева, мать Вахи, утверждает, что видела, как в такой мороз Мария в одном платьице бежала со двора. В итоге, уже оказавшись на проспекте Победы, она упала, поджидавший ее Якубов Асад с друзьями хотел Марию поднять, она вскрикнула от боли, тут же милицейская сирена. Горе-жених, сам же милиционер, первым бежал.

Позже, уже лежа в больнице, Мария призналась матери, что в принципе ей что Альберт, что Асад — оба не любы, да Якубов, вооруженный изворотливостью советского кладовщика, ее просто «купил»: позвонит и на фоне красивой классической музыки твердит, как он любит Чайковского, Баха, Моцарта, и в этом провинциальном Грозном одинок.

Виктория Оттовна понимает наивность дочери: сама в юности была такой, и ее интеллигентный отец не пошел вопреки воле дочери. Так она стала Дибировой. А вот отец Марии вроде прожил всю жизнь вне Чечни, а деспотичным горцем остался: как только выписалась дочь из больницы, удовлетворил он повторную просьбу премьера, выдал Марию за Альберта Бааева…

* * *

Наверное, Ваха Мастаев не переживал бы так из-за замужества Марии, если бы не предшествующие и последующие затем события.

Видимо, отцу Марии Юше Дибирову как-то стало известно, что Мастаев все время крутится около больницы. Однажды, возвращаясь на рассвете с очередной гулянки, он встретил в подъезде уборщицу.

— Слушай, — не удержался Дибиров, — огороди мою дочь от ухаживаний твоего сына.

Мать Вахи, с виду женщина робкая, тихая, сама она и не одобряет выбора сына, понимает — не пара, да в тот момент этот жилец приволок с пригородных дач шматки грязи на ботинках и не обращает внимания на ее труд, наоборот, с претензиями. Да к тому же о ее сыне!

— Я думаю, — выпрямилась Мастаева, и сама свой голос не узнает, — внимание моего сына — честь для любой девушки, тем более такой.

— Что ты несешь?

— «Несешь» ты — грязь, со всего свету.

— На то ты уборщица!

— Да, уборщица, — чуть ли не подбоченилась Мастаева. — Зато мой сын освящен и не ублюдок, как некоторые.

— Что?! — был бы очередной скандал, да тут открылась одна дверь на лестничной клетке, вторая сверху, выскочила на шум Виктория Оттовна, затащила супруга в квартиру.

Вроде бы на этом все улеглось, только сановные обитатели «Образцового дома» возмущались, что все неурядицы от новых жильцов.

Позже, уже весной, был, как всегда в апреле, коммунистический субботник. Вахе поручили почистить фасад дома. И только сейчас, протирая металлический лист, он увидел, что сверху мелкая надпись «Жильцы дома борются за звание» густо закрашена, а ниже крупно позолотой выбито «Образцовый дом» и черной краской приписано — проблем. Это Ваха в очередной раз стер. И тут мать настоятельно сказала:

— Заодно и то, что в подъезде, выскреби.

Оказалось, что стирать гораздо труднее, чем писать. Повиснув на одной руке, другой Ваха уже уничтожил «Мария» и ближнее к себе «люблю», как в подъезде движение. Он повернул голову, и надо же такому случиться — Мария в сопровождении матери и брата возвращаются из больницы, в руках девушки сумка, выпала, звук треснувшей посуды, и тут же Мастаев полетел вниз, прямо на перила.

— Ты не ушибся? — бросилась к Вахе Виктория Оттовна.

Мастаев от боли губу прикусил, превозмогая боль, побрел к выходу.

— Может, врача? — беспокоилась мать Марии.

— Был заика, теперь и вовсе онемел, — усмехнулся Руслан, а вслед крикнул: — Беги в больницу, как раз в женской палате койка освободилась, не зря ведь ты там околачивался!

Два вечера Ваха держался, на третий дрожащей рукой набрал телефон Дибировых, на его счастье подошла сама Мария. Он и бросить трубку не смог, и сказать ничего не может, а она, видимо, догадалась.

— Ваха, это ты?

— Э-э-э, — он, как обычно, запнулся.

А она с упреком и с какой-то смущенной интонацией:

— Ты стер надпись сам или?..

— Ты можешь выйти? — вдруг прорвало Мастаева.

— Да, завтра в семь вечера у летнего кинотеатра, — она резко бросила трубку, то ли ее оборвали.

А на следующий вечер он до девяти простоял на условленном месте. Придя домой, услышал от матери: кто-то несколько раз звонил, молчал. Ваха бросился к аппарату: телефон Дибировых ни в этот вечер, ни в последующие не работал. Окно Марии наглухо зашторено. Вскоре состоялась свадьба Марии и Альберта. Все было с размахом, в общем, торжество.

Никогда в жизни не унывавший Ваха погрустнел, погрузился в себя, совсем замкнулся. Как ему казалось, его беда усугублялась тем, что даже мать его не пожалела. Он чувствовал себя очень одиноко. Но у него была одна потаенная мечта: хотя бы раз с глазу на глаз увидеться с Марией. Он знал, что это случится: хоть и на разных этажах, да в одном доме живут, о неизбежности этой встречи и мать сына предупреждала:

— Эта Мария наших порядков не признает и особо не чтит, но ты должен знать, что она отныне чужая жена, и не только здороваться, даже смотреть в ее сторону не смей. Мы слабые, значит, всегда виноваты будем.

Ваха это понимал, да сердцу не прикажешь. И не то чтобы он искал встречи, наоборот, он этой встречи боялся, молнией пробегал по двору. Однако это случилось, и самым неожиданным образом.

Ранним утром во двор приезжает мусоровоз. С тяжелыми мусорными баками матери нелегко, эту работу всегда делает Ваха. Начало лета. Свежо. Прохладно. Обильная роса увлажнила газоны. Над кронами деревьев и верхними этажами слойка предрассветной дымки. Зачирикали воробьи, ласточки залетали. И, словно из-за тумана, рядом появилась Мария, исхудавшая, осунувшаяся. Она виновато улыбнулась, словно не умеючи, пакет с мусором осторожно положила в бак, а в другой руке большие диски, она их теперь обеими руками прижимает к себе, смотрит на них и словно выносит приговор:

— В этом «Образцовом доме» образцовую музыку не понимают и не любят. Впрочем, не только здесь, — она осторожно поставила стопку пластинок у бака и как-то торжественно им сказала: — Отныне тут наше место, — как и пришла, тихо стала уходить.

— Как твои дела? — что пришло на язык, ляпнул Ваха.

Она едва улыбнулась:

— Зря ты стер надпись «Дом проблем», — словно в тумане растворилась Мария, будто навсегда.

Как, действительно, носителей всемирных ценностей отнес Мастаев эти пластинки в свой чуланчик. В «Образцовом доме», как в небольшой деревне, все об этом, может быть, знали, да промолчали бы. Вот только сам Ваха повод дал: у кого-то взял в долг и, значительно переплатив, достал модный проигрыватель, и пару вечеров колонки на ступеньки — классику в массы.

Это был не намек, а вызов, на который сразу отреагировали муж и теперь уже накрепко сдружившийся с ним брат Марии. Зная дворовую сноровку Мастаева, приятели — Альберт Бааев и Руслан Дибиров — на драку не пошли: зазорно им руки марать. А вот заморский проигрыватель основательно пострадал. Был и иной прессинг, вплоть до того, что Вахе и в футбол играть не давали, и во дворе проходу не было.

Все это казалось юношеской забавой по сравнению с тем, что готовила мать Альберта, сама премьерша — госпожа Бааева. В чуланчик Мастаевых наведалась целая комиссия — это и управдом, и инструктор обкома, и прокурор, и милиция. В итоге масса нареканий. Все эти годы не оплачивали квартиру, телефон и радиоточку. В результате — колоссальная задолженность. Но это не главное. А главное то, что, оказывается, у них в паспорте стояла прописка временная — срок уже истек. И им выдано предписание: «В течение трех суток освободить служебное помещение «Образцового дома» по адресу: пр-т Победы.»

Еще усерднее по ночам мать Вахи вылизывала все подъезды и территорию «Образцового дома», днем тщетно обивали пороги инстанций. Сам Ваха понимал ситуацию и действовал более рассудительно: к осени ему обещали комнату в общежитии его стройкомбината, а до этого сосед по двору Яшка Мельников предлагал пожить на его даче. Словом, уже ни на что не надеясь, Мастаевы собирали баулы, а назавтра, встав раньше всех, мать с удивлением обнаружила: по периметру всего «Образцового дома», как и прежде, объявление «Выборы», и тут же крупно: «Председатель избирательной комиссии тов. Мастаев В. Г.».

— А еще, — шепотом добавила мать, — снова написали «Дом проблем».

Ровно в восемь утра к чуланчику «Образцового дома» подошла выселяющая Мастаевых комиссия, стала в недоумении, вновь и вновь перечитывая многочисленные объявления, как можно выселить председателя избиркома? На помощь комиссии подоспела решительная госпожа Бааева:

— Так, что стоим? Выгоняйте их! — повелительно махнула рукой, и только теперь перехватила прикованные к ней взгляды.

Уж кто-кто, а Бааева знала закулисье советского строя, сразу осеклась, отвела взгляд. Возникшую тишину нарушила почтальонша:

— Мастаев! Срочное уведомление. Лично в руки.

И пока Ваха, стоя на лестнице, вскрывал конверт, все потихоньку разошлись, а он читает: «29 сентября (ровно через две недели) в Доме политического просвещения состоится аттестация председателя центральной избирательной комиссии Мастаева В. Г.; изучить основные труды К. Маркса, В. Ленина, И. Сталина и М. Горбачева. Представить подробные конспекты этих трудов. Свои выводы. Некоторые выдающиеся цитаты знать наизусть».

«Да пошли вы все», — подумал Мастаев и хотел конверт скомкать, как увидел внизу карандашную приписку рукой Кныша: «см. на обороте». Он листок перевернул: «Квартплата — копейки. Ты не забыл ссуду? Проценты».

Такое забыть нельзя. И ладно — их выселят. А если выселят деда в Макажое? Как такое пережить?

Побежал Ваха в республиканскую библиотеку имени Чехова, обложился книгами, все выписывал и зубрил. Кучу книг принес домой и всю ночь на кухне то же самое, так что через неделю он уже стал заговариваться, а в редкие часы сна лозунги выдавать и вообще на мир смотреть по-иному, наверное, по-ленински. Словом, к указанному дню приоделся Ваха как на свадьбу, значок Ленина на лацкане, и загодя он на улице Красных Фронтовиков[27] у Дома политического просвещения. Теперь на это красивое, светлое здание, со всех сторон обсаженное клумбами роскошных цветов он глядел иначе: с трепетом, как на храм силы и власти.

Стоя в сторонке, в тени привезенной сюда с севера березки, он выкурил не одну сигарету. Много трамваев мимо прошло, а по величественной мраморной лестнице парадного входа не поднялся ни один человек. И никакой охраны. Раньше он этого даже не замечал, а теперь к десяти утра солнце так освещает, что под куполом, на котором красный коммунистический флаг СССР, знак пятиконечной звезды, а под ним какой-то орнамент, от которого тень фашистской свастики и одновременно звезда Давида.

Политикой Мастаев никогда не интересовался. И если раньше в здание политпросвещения он входил как в обыденное, особо ни о чем не задумываясь, то теперь у него какое-то волнение. С трудом он открыл массивную стеклянную дверь. В просторном фойе светло, прохладно, ковры такие, что ноги утопают. И ни души, тишина. Звучит «Интернационал».

Словно в первый раз здесь, Мастаев огляделся. Таблички: «Архив», «Музей Славы», «Библиотека», и отдельно, красным «Общество «Знание». Это первый этаж. На второй ведет изумительная лестница, тоже в коврах, и там надписи: «Актовый зал» и вроде «Секция пропаганды и агитации». Однако сквозь огромное окно во всю ширь стены щедро просачиваются солнечные лучи и так вскользь по надписям, что Мастаев прочитал или ему почудилось «Адовый зал», «Секта пропагандистов и агитаторов». Там всегда восседал Кныш. И на сей раз Мастаев поднялся на второй этаж, и почему-то до этого он редко при Кныше заикался, а на сей раз даже поздороваться толком не смог, но когда его прорвало, он ляпнул:

— Что за видения вокруг?

— О-о, Мастаев, похвально! Наконец-то ты прозрел. Вообще-то все это больное воображение. А мы твердые и непреклонные атеисты, и всякую мистику, тем более суеверия, должны с пролетарской решительностью отметать. Вот, будешь уходить, посмотри еще раз и поймешь, что это были галлюцинации, а может, фантазия. Впрочем, — он закурил папиросу, — как и наш «Образцовый дом», Дом политпросвещения тоже строили пленные немцы, могли что и учудить. Однако нам не до этого. Садись. Дела не ждут — почти час Кныш разъяснял Вахе современное состояние мировой политики. Под конец спросил:

— Товарищ Мастаев, вы поняли? Повтори!

Мастаев стал заикаться.

— Вот видишь, — Кныш разозлился, встал. — У тебя в голове сумбур! Из-за этой любви к гражданке Дибировой ты потерял всю пролетарскую бдительность. И мало того, что ты совсем не интересуешься политикой, — ты, так сказать, флагман социалистического строительства, вдобавок снизил производительность труда, стал даже в одежде подражать этим сынкам прихвостней буржуазных веяний, и мало того, ты стал пропагандировать нехорошую музыку! И где? В «Образцовом доме»!

— А разве классика — плохая музыка? — вырвалось у Мастаева.

— В том-то и дело, что хорошая. Она заставляет задуматься, мечтать, верить. А зачем это в массы? Массам нужны хлеб и попса, — я тебя люблю — ля-ля-ля, ты меня люби — ля-ля-ля. Понял? В Москве новые веяния — перестройка, гласность, свободные, альтернативные выборы на всех уровнях. Надо узнать, чего поистине хочет народ после стольких лет советской власти?

— А для чего?

— Чтобы выверить курс, — Кныш вновь закурил. — Поэтому, раз свободные, так сказать, демократические выборы, тьфу, ну и слово выдумали. Ну, да ладно, еще подавятся своей «демократией» и будут нашу рабоче-крестьянскую власть вспоминать!.. Так, о чем я? А, да, о выборах. Выборы — свободные, действительно, свободные. Поэтому никакой пропаганды и агитации. Мы покидаем эту секту, тьфу, черт, ты накаркал, — эту секцию и перейдем на первый этаж, «Общество «Знание», — он указующе вознес палец. — Пошли.

Кроме пачки папирос и спичек, Кныш даже бумажки не взял. Они спустились на первый этаж, открыли дверь в «Общество «Знание» и сразу перед глазами огромный лозунг «Знание — Сила!»

— Вот это редкая правда на земле, — постановил Кныш.

И здесь никого не видно, да заварен чай — аромат. И обстановка здесь несколько иная — не то что лучше, а свободнее: глубокие кресла, диван.

— Садись, — Кныш сам плюхнулся. — Здесь можешь курить, свобода!.. А в принципе эти выборы — просто блажь. Раньше нам надо было пахать, агитировать, пропагандировать и заставлять голосовать, хотя все заранее известно. А теперь — пусть массы делают что хотят. Наше дело организовать, это мы умеем, проанализировать — этому научимся, и сделать правильные выводы — это нам подскажут.

— А кто подскажет?

— Тот, кто сидит в «Секции пропаганды и агитации».

— Так там сейчас никто не сидит.

— Хе-хе, Мастаев, тебе сегодня все кажется, а свято место пусто не бывает, а то, небось, другие позарятся. Так что, Ваха, дорогой, у нас работа есть, ведь кладезь знаний не исчерпан.

Хотя Кныш предупреждал, что работы будет немного, на самом деле было столько документации и всякой писанины, что сидели не только весь день, но и до ночи. Однако этот труд не был по рабоче-крестьянски изнурительным, наоборот, теперь Кныш все делает спокойно, не спеша, и если раньше он всегда клеймил буржуазию и демократию, то теперь он находит в этом много полезного.

— Видишь, как живут капиталисты, — это они на обед зашли в соседнюю комнату, где на столе столько всего, что Мастаев даже названий таких блюд не знает. — У них принято коньячок, — это во время полдника, и перед уходом, ночь за окном. — Ну а в целом, все-таки буржуи молодцы, их энтузиазм — не почетные грамоты и значки, а то, что существенно, — деньги. Так что Ленина с пиджачка на время убери, а это получи, — он бросил на стол увесистый конверт. От этой фантастической суммы Ваха даже отпрянул. — Бери, бери, — постановил Кныш. — Это аванс. И вот здесь распишись.

— Что это? — испуг в голосе Мастаева.

— Как положено — расходный ордер.

— Но тут написано расстрельный ордер.

— Что?! — Кныш поднес документ к глазам, потом надел очки. — Вот идиоты. Ну, это опечатка. А ты распишись, а завтра я все исправлю.

— Может, я завтра деньги возьму.

— Завтра некогда. Я улетаю в командировку в Москву.

— А может, я замазкой исправлю?

— Мастаев, финансовый документ ляпать нельзя. Да и какая разница: расход — расстрел, на жаргоне — все одно.

— А вы какого звания? — вдруг ляпнул Ваха и сам испугался своего вопроса.

— Товарищ Мастаев, — тут Кныш вновь закурил. — Я солдат революции. Ха-ха-ха! Распишись. Теперь ты тоже. И запомни первое и единственное правило — молчи.

Они распрощались в «Обществе «Знание», и когда Мастаев попал в фойе Дома политического просвещения, там был непривычный полумрак, пустота, и почему-то ковров уже нет. По холодному мрамору каждый шаг как колокол звенит, ни одна лампочка не горит, только там, где «Секция пропаганды и агитации», освещено новое название «Братство: перестройка, гласность, демократия».

Ваха хотел было возвратиться в «Общество «Знание», как вдруг его напугал голос сверху:

— Мастаев, ты что забыл? — Кныш уже на втором этаже, облокотившись на мраморные перила, курит.

— Э-э-э, тут, по-моему, ошибка в названии, после «Братство» двоеточие надо убрать, и далее.

— Где? — перебил его Кныш, сделал несколько шагов. — Вот идиоты, только списывать могут. А ты, товарищ Мастаев, молодец! Все-таки в тебе рабоче-крестьянская бдительность. Иди, все исправим.

Улицы Грозного в фонарях, однако весь город так густо засажен деревьями, что как и в фойе, прохладно, сыровато, тишина, лишь где-то у Главпочты на повороте заскрипел припозднившийся трамвай. Мастаев почему-то глянул вверх, как там символы СССР, а их уже нет. Точнее, не видно. Только на фоне темно-фиолетового неба черный, кажется, колышется флаг, и рядом полумесяц со звездой.

То ли от свежести ночи, то ли вспомнив расстрельный ордер, Мастаев, ежась, вздрогнул. И все же карман приятно утяжелен, мать, наверное, волнуется. Он дворами напрямую побежал домой, и уже у ступенек случайно глянул вверх: на своем балконе стоит Кныш, в майке, курит, как обычно, облокотившись о перила.

Словно видит впервые, Мастаев Кнышу кивнул, как бы здороваясь, а может, прощаясь, чуть ли не бегом заскочил домой. Хотел спросить у матери, когда приехал сосед, а она его опередила:

— Слушай, сынок, только что приехал Кныш. Такой важный, на черной «Волге», с шофером. И со мной такой вежливый, говорит, хорошего я вырастила сына и что ты огромную премию получил. Это правда? За что?

* * *

Эти выборы оказались очень сложными, и Мастаев Ваха почти круглые сутки на избирательном участке. И не может справиться с работой, столько нового, непонятного. А как таковых инструкций и положений о новых выборах нет, старые не подходят. Ведь предыдущие выборы — это одна партия, коммунистическая, один кандидат на одно место. Все ясно и понятно, лишь бы явку обеспечить. Если кто посмеет на выборы не прийти — столько рычагов воздействия на избирателя у советской власти, вплоть до того, что участковый милиционер сам с урной и до больного пенсионера, и до пропойцы дойдет, и проголосовать заставит.

Выборы в СССР в конце восьмидесятых — это совершенно новый этап в жизни страны. Старая система себя просто изжила и не могла больше в таком виде существовать. Шли поиски нового пути, так сказать, через свободное волеизъявление граждан, и оно началось. И пусть партия еще, как и прежде, одна, а уже на одно место начальника, точнее народного избранника, — двадцать четыре кандидатуры. И здесь не только члены КПСС, много беспартийных, много простых людей, есть и рабочий, и инженер, и даже колхозник. И что более всего удивляет, нет никакого шаблона. Оказывается, коммунистическая пропаганда и агитация не смогли управлять мыслями людей. Как выяснилось, советские граждане сохранили способность думать, да еще как думать. И это в программе каждого кандидата, где есть и утопия, но в основном много здравых, конкретных предложений по улучшению ситуации в республике и стране.

По национальному составу кандидатов — полное отражение национального состава населения Чечено-Ингушской АССР.

Больше всего чеченцев, потом русские, ингуши, есть и армянин, еврей, украинец и даже грек. Как ни странно, и женщины выразили готовность участвовать в управлении республикой, даже горянка среди кандидатов есть.

Конкуренция колоссальная, если не партии, то инициативные группы поддержки каждого кандидата оказывают давление на руководителя избиркома Мастаева, требуя для себя тех или иных выгодных условий. У самого Мастаева, кроме как зарегистрировать претендента, пока других прав нет. Кныш, как уехал в Москву, так и не звонил. А помимо него что-либо вразумительное по поводу выборов никто сказать не может. Все ждут указаний из Москвы, а их нет. И когда Мастаев уже отчаялся, не зная, как далее быть, даже напечатать избирательные бюллетени не на что, из Москвы, как спасение, правительственная телеграмма: «Тов. Мастаеву В. Г. срочно вылететь в Москву для повышения квалификации и аккредитации».

Так, первый раз в жизни Мастаев попал в столицу СССР. Все, что увидел Ваха, поразило его. Грязь, давка, очереди у касс, неразбериха, крики, всюду вповалку спят люди. В метро и на улицах нищие, попрошайки и почти безучастная милиция.

На такси он добрался до гостиницы «Россия», где ему забронирован номер. Здесь, в фойе, тоже столпотворение, мест нет. Проголодавшись, он пошел в местный буфет. На витрине есть все, даже черная икра, но цены такие, что один его обед — как жизнь неделю в Грозном.

Вечером Ваха решил прогуляться по центру Москвы, везде мусор, какой-то чувствуется беспорядок, в магазинах — сплошь пустые прилавки, даже хлеба нет, в свободной продаже только соль, уксус и какие-то дешевые рыбные консервы. А люди злые, подозрительные, к нему презрительны. И все же Москва есть Москва, чувствуются мощь, масштаб, историческое величие, культура. Правда, последнее где-то «хромает»; он, выросший на городских улицах, остро ощущает характер бытия, к вечеру какое-то напряжение, улицы резко опустели, у гостиницы машины без номеров, в них подозрительные лица с хищными взглядами. Мастаев поспешил вернуться в номер, и уже у двери услышал, как надрывается телефон, явно межгород.

— Ваха! Ха-ха! Ну, как тебе Москва? — Кныш на проводе.

— Г-г-грандиозно!

— Ха-ха! Грандиозно здесь! Я в Нью-Йорке!

— А-а-а что вы там делаете?

— Я, так сказать, учусь в Америке, а ты — в Москве. Как в Грозном? Говорят, ажиотаж. Посмотрим, какой путь они изберут. Ты справляешься?

— Когда вы приедете?

— Делай, что скажут на курсах, в Москве. Я до выборов приеду, разберусь. Э, Мастаев, смотри, Москва не Грозный, особо не гуляй, по вечерам в номере сиди, в ресторан не ходи и дверь запирай. В общем, будь бдителен. Учись. Пока!

Учеба длилась неделю. Лекции читают ведущие профессора Москвы, а также из Америки и Европы. Вроде бы Мастаев в науках не силен, и поначалу он думал, что попал в «Общество «Знание»: на каждом занятии одно и то же, когда каждый лектор, как в «Секции пропаганды и агитации» пытается внушить, что теория трудовой стоимости К. Маркса и большевизм Ленина — общечеловеческое зло, а вот монетаристская идеология Фридмена[28] и экономическая теория Шумпетера[29] — благоденствие, лишь бы деньги были. Как итог учебы экскурсия в Подмосковье. Мастаев думал, что их везут в исторические места либо в музей. Нет. В очень живописном уголке огорожена территория, суперсовременный пансионат, где он в первый раз слышит слова «евроремонт» и «евростандарт» и понимает, что гостиница «Россия» с ее тараканами — это убожество, а здесь великолепие во всем. Бассейн! Конечный пункт экскурсии — поездка в соседнее село. Картина удручающая: грязь, разбитые дороги, хмельные мужики, бурьян, запустение, свиньи бродят. Когда возвращаются в пансионат, намекают, желательно всем принять душ, а вечером званый ужин. И уже не «Секция пропаганды и агитации», а «Общество «Знание», где Мастаев узнал, что такое «шведский» стол — изобилие! Все бесплатно, даже французский коньяк или виски шотландский. Вот что значит демократия и капитализм! Тогда он — только «за». Так и надо заставлять людей голосовать, вот за это светлое будущее!

За две недели до выборов Мастаев узнал, что Кныш приехал. Весь вечер Ваха выходил во двор понурый, надеясь, что и Кныш по старой привычке будет на балконе курить, но его не было. А рано утром почтальон принес знакомое уведомление: «явиться к 10.00 в Дом политического просвещения, секция «Братство — либерализм — демократия».

Эта секция находилась на втором этаже, там, где прежде размещалась «Секция пропаганды и агитации». Кабинет, как и самого Кныша, не узнать: новая мебель, евроремонт, да и сам хозяин преобразился, как-то посветлел лицом, в элегантном костюме и курит не папиросы, а дорогие заморские сигареты.

— Заходи, заходи, Мастаев, — Кныш даже не встал, кивком подозвал к себе. В руках список претендентов на выборы. — Так, как дела? Мы в принципе ни во что не вмешиваемся. Однако некоторые одиозные фигуры надо исключить. А то у масс глаза разбегутся, и мы опосля не сможем сделать правильные выводы. Так, вот этот мафиози, по нему тюрьма плачет.

— Вроде порядочный, коммунист, — высказался Мастаев.

— Эх, Ваха, Ваха, ничего ты не знаешь. Надо бы тебя в «Архив» запустить. Времени нет, да и знать тебе многого не надо — хе-хе, жить дольше будешь, — он вычеркнул еще премьера Бааева.

— А этого за что?

— Принципиальный, честный, компромата нет, разве что жена да сынок болваны. В общем, с ним будет сложно. А вот нашего соседа Якубова оставим, этого хапугу-кладовщика народ все равно не изберет. А так, пусть попотеет, раскошелится и себе цену узнает. Ну, и этих двух уберем. Ты не против?

— А почему только чеченцев убираем?

— Справедливый вопрос. Отвечу — для равенства. Ну, и не можем же мы всех подряд пропускать. Ведь надо какую-то значимость и видимость твоей работы показать. Подписывай.

— Что это? — насторожился Мастаев.

— Акты о нарушениях в заявочных материалах.

— Такие нарушения почти во всех делах есть.

— Хочешь, всех исключай. Ты хозяин-барин. Только тогда выборов в республике не будет. Так что и ты должен сделать выбор. Поверь, так будет лучше… С любопытством жду, что из этого выйдет. Пойдут ли люди голосовать? За кого?

Мастаев сам с нетерпением ждал выборов. Но до этого случилось несколько инцидентов. Однажды вечером на него напали неизвестные, милиция оказалась рядом и начеку. Звонили домой с угрозами. Пытались через мать всучить взятку. А самое неприятное — прямо во дворе его грубо остановили Бааев Альберт и Руслан Дибиров.

— Почему отца из списка вычеркнул? Отвечай, урод, — они просто затолкали Ваху и более ничего. И сам Мастаев об этом даже забыл, а через день мать сообщает: милиция обоих арестовала, отпустили под подписку о невыезде — нападение и оскорбление должностного лица. С мольбой приходила Виктория Оттовна.

Ваха даже не знает, что он может сделать. Вопреки устной инструкции, решил посоветоваться с Кнышем.

— Слушай, Мастаев, этих объевшихся шнырей надо было, пользуясь моментом, проучить. Но раз ты настаиваешь, подскажу. Звони прокурору.

— Я никого не знаю.

— Зато тебя знают. Звони.

Таких выборов Мастаев не мог даже представить. Это был не праздник, а праздничный труд, что-то сродни чеченским белхи,[30] когда с самого утра народ потянулся к урнам. И никакого пренебрежения, показухи или обязательства. Зато долг и ответственность. Все сосредоточенны, заранее знают, за кого голосуют, люди стоят в очереди, зная, что этот шанс предоставлен впервые. И в нем все настоящее, прошлое и будущее.

Под наблюдением доверенных лиц кандидатов всю ночь Мастаев подводил итоги голосования. Как было ранее предписано, ровно в 10 утра он явился в Дом политпросвещения, в «Общество «Знание».

— Вот это да! — крайне удивлен Кныш. — Явка 97 процентов. Такого нигде по Союзу нет. М-да, чеченцы консолидированы, очень консолидированы. А знаешь, это сделала депортация. Какое братство, какая сплоченность! Как нигде. Хм, тут не интернационализм, а попахивает национализмом. Это к плохому может привести.

Кныш встал, унося с собой итоговый протокол, скрылся в соседней комнате. По приглушенному разговору Мастаев понял, что он куда-то звонит, видимо, докладывает.

Вернулся он нескоро, вспотевший, взволнованный, недовольный.

— Как будто я виноват, — сунул Кныш в рот сигарету. — Ты еще здесь? Так, Мастаев, ты добросовестно отработал, вот гонорар, — он кинул на стол пачку денег. — Бери, бери, при большевиках дал бы я тебе Почетную грамоту и бутылку водки, а у демократии другой Бог — деньги. А впрочем, какая разница. И лучше расстрел, чем исподволь — в расход.

* * *

По закону «О выборах в СССР» у Мастаева Вахи как председателя избиркома была ровно неделя для составления «итогового протокола».

Ранее «итоговый протокол» бывал готов, так сказать, еще до начала выборов. В целом безальтернативные выборы, этот документ подтверждали, и Мастаеву лишь оставалось все это с небольшими изменениями переписать, подписью и печатью подтвердить, утвердить и отправить в вышестоящую инстанцию.

На сей раз все было гораздо сложнее: никакой шпаргалки и указаний сверху нет, все надо перепроверить, все просчитать и каждый бюллетень своей подписью и печатью подтвердить. Словом, работы, требующей внимания, очень много. А тут мать Ваху словно вора за рукав:

— Откуда эти деньги? Если заработал, почему прячешь? Если за выборы, то почему много? Тебя подкупили?

— Никто меня не подкупал! — оправдывался сын.

— Такие деньги мы и за год не зарабатываем.

— Ну, пора и мне зарабатывать, — слегка пыжится Ваха.

— Смотри, сынок, худо-бедно, а я тебя честно заработанным куском хлеба вскормила. Попытайся и ты мою старость тем же куском прокормить. Мне много не надо.

— Так и будем в нищете жить?!

— Лучше в нищете, чем как «эти», — она ткнула пальцем вверх, как бы обобщая всех жильцов «Образцового дома».

— А что, они плохо живут? — искренне удивился сын.

— Живут без Бога. Оттого столько проблем в нашей жизни.

— Что-то я не вижу проблем у наших жильцов, — усмехнулся Ваха.

— Да, вроде, ты прав, — после долгой паузы согласилась мать. — Однако я почему-то им не завидую. А эти деньги верни.

— Мне их Кныш дал, — как тайну прошептал Ваха.

— Хм, а разве Кныш не живет в «Образцовом доме»? Или ты забыл историю с кроссовками? Попрекнут, вновь подавимся.

Наверное, будучи под впечатлением от этого разговора, Ваха на следующий день, подводя итог выборов, в последней графе «краткое резюме», что было просто для проформы, написал: «Первые свободные выборы, впервые руководитель — чеченец!»

— Хе-хе, — прочитав это, едковато усмехнулся Кныш. — Дурак ты, Мастаев. Лучше бы выбрали русского, чем русского зятя. Не понял? — Кныш закурил. — Собирайся с отчетом в Москву.

В отличие от Кныша, на заседании в столице отметили, что итог выборов в Чечено-Ингушетии логичен, закономерен и в целом имеет положительный результат, так как страна решительно движется к западным стандартам жизни и поддерживает независимость всех территорий, в том числе и самой России.

— А что, Россия от кого-то зависит? — реплика из зала.

— Да, необходим сброс лишних территорий, надо временно освободиться от балласта.

— Что вы имеете в виду?

— Все так называемые союзные республики, в том числе, возможно, и некоторые автономии.

В зале начался нешуточный спор. Дело чуть не дошло до драки, одни считали, что великую державу надо сохранить, другие поддерживали высказанное мнение.

— Прекратите, прекратите, — призывал к порядку ведущий. — Давайте лучше выслушаем, что скажет вновь избранный представитель Чечено-Ингушской АССР.

Это предложение оказалось почему-то сверхинтересным, и в зале моментально наступила тишина.

— Товарищи, я благодарю вас за оказанное доверие, — начал руководитель республики.

— Что он несет? — вырвалось у Мастаева, он глянул на рядом сидящего Кныша. — Народ его избрал.

— Не шуми, — локтем ткнул Кныш Ваху, — слушай дальше.

— Товарищи, — продолжал выступающий, — я обещаю честно придерживаться курса, избранного нашей партией, — он еще долго говорил, как было принято на партийных собраниях, отчего Мастаев уже стал зевать, как под конец ударная интонация: — Я вас всех приглашаю в Грозный! Моя дорогая супруга Ольга Николаевна так вкусно готовит русские щи, ну, и коньяк у нас отменный.

— Во! — вновь ткнул Кныш Мастаева под ребро. — Слышишь, что наш зять говорит?.. Хе-хе, пойдем курить, а их треп мне давно известен.

Они вышли на лестничный пролет, где можно было курить: там мусор, плохой запах, сквозит, уныло гудит вентиляция. Курили молча, а под конец Мастаев спросил:

— А-а-а что будет дальше?

— Хреново, — сплюнул Кныш. — Все суки продажные.

— И вы им служите?

— Служу и я, и ты, и все мы! Отныне вот наш кумир, царь, Бог! — он достал из кармана зелененькую бумажку.

— А что это? — удивлен Мастаев.

— А ты еще не знаешь? Ха-ха! Вот идол нынешнего времени. Смотри, пощупай, понюхай. Доллар! Вот хозяин твой и мой, и всех, кто здесь сидит.

От этих слов Ваха скривился, бросил окурок, хотел вернуться в зал.

— Постой, — остановил его Кныш. — Там еще два часа будут болтать, а вывод один: доллар лучше, чем серп и молот. И это правда, а если хочешь оспорить — вновь в нищете живи. Но у нас ныне «бабки» есть. Так что пошлем всех к чертям. Пошли в ресторан водку пить, икрой заедать. Вот наш выбор! А то жили в труде и в нужде, «Образцовый дом» содержали.

Огромная гостиница была закрыта на спецобслуживание, наверное, поэтому и ресторан был пуст. Ваха пить не любил, как говорится, только пригублял. Зато Кныш налегал за двоих, отчего вскоре у него совсем язык развязался. Говорили о прошедших выборах:

— Конечно, результат для меня неожиданный, — говорил Кныш, — хотя здесь, в Москве, это считают прогнозируемым. А ведь могло быть и хуже. Вдруг народ взял бы и выбрал Якубова. Кладовщик. Ты знаешь, какая дрянь? Да откуда тебе знать. Впрочем, Ваха, сынок его Асад похлеще отца. Вот это ты знаешь.

Мастаев ничего не ответил, только заерзал.

— А хочешь, я тебе кое-что про Марию скажу, — ехидно хихикая, вдруг объявил Кныш, пригвоздил к себе внимание собеседника и тогда продолжил, не торопясь: — Как известно, ты любил на телефонную будку залезать, в окно Дибировой заглядывать.

— В-в-всего т-т-три, — вспыхнул Ваха, — и не заглядывать, а цветы за музыку дарил.

— Не важно. В общем, Якубов Асад эту твою проделку хотел использовать. Зная, что Марию выдают за Бааева Альберта, он накануне позвонил ей и сказал, что ты залез на телефонную будку, а это заметил ее брат, Руслан, и теперь идет меж вами драка не на жизнь, а на смерть. Так Асад хотел наивную Марию выманить и умыкнуть. Это у него почти что получилось, — Мария выбежала на улицу в одном халате, но поскользнулась — был мороз, скользко. Остальное тебе, я думаю, известно.

— Откуда вы это знаете? Вы что, прослушиваете все?

— Мастаев, не задавай глупых вопросов. Лучше выпей, трезвым сейчас жить тяжело.

— Я пойду, устал.

Всю ночь Ваха не спал. Кныш растеребил еле заживающую рану.

Утром Мастаев хотел еще кое-что спросить у Кныша, но его не было за завтраком. Дверь заперта, администратор сказала, что Кныш спозаранку куда-то ушел. И тогда Ваха, дабы забыться, решил пройтись по центральным магазинам столицы, что-либо купить себе, матери, благо деньги, что дал ему Кныш за выборы, он не вернул, припрятал.

Обошел ЦУМ и ГУМ, устал, все тело болит, словно он пил накануне. На прилавках почти ничего нет, только барахло. Правда, продавцы да какие-то непонятные личности, видя, что он приезжий, увиваются вокруг, все предлагают. И вот шуба. Какая шуба для матери! Очень дорого, даже всех его денег не хватает, но ему идут навстречу. В какой-то примерочной он внимательно осматривает товар, даже просит какую-то женщину примерить. Упаковывают. Его вежливо провожают чуть не до гостиницы. Как он рад, звонит в Грозный, а матери дома нет. А он хочет еще раз полюбоваться своим подарком, а там — тряпки. Он спешит в магазин. Продавцы пожимают плечами: у них шубами не торгуют, а с примерочной — помогли.

А милиция его самого отвела в отделение. Спрашивали — откуда такие деньги. Что, на Кавказе деньги на деревьях растут? А вечером Кныш добил:

— Наказ матери исполнять надо, сказала она тебе: «Верни деньги», а ты ослушался.

— Вы и это подслушали? — все еще поражается Мастаев.

— Не задавай глупых вопросов, вы на весь двор шумели, — ухмыляется Кныш. — Пошли лучше в ресторан, я угощаю, — и уже в коридоре: — А знаешь, с этими демократами гораздо лучше, нежели с коммунистами. С коммунистами голый энтузиазм, и я вечно в долгах, попрошайничал. А теперь сам угощаю. Знаешь, это тоже кайф. А деньги частично восполню: на своем заводе ты премию за выборы получишь.

Действительно, вернувшись в Грозный, на свой строительный комбинат, Мастаев узнал, что ему выписана приличная премия и полагается зарплата за пару месяцев. Но в кассе денег нет, да и сама стройка приостановлена, а секретарь парткома Самохвалов на Мастаева кричит:

— Это ты со своими «свободными» выборами доводишь страну до развала. Вот тебе свобода — бери! Теперь питайся «свободой»!

Для Мастаева это был нешуточный удар. Ведь он работал не столько за деньги, сколько в надежде получить квартиру в строящемся доме. Каких-то полгода — и объект был бы сдан. И это не только собственное жилье, это избавление от мук, не будет видеть жильцов ненавистного дома, в том числе и Марию, и ее мужа, и брата, и соседа Асада Якубова. И его мать не будет более их подъезды убирать. Все это было очень тяжело, и вместе с тем он как-то поймал себя на мысли, что если бы вновь был выбор, за что бы он теперь проголосовал? Твердо — только за то, что есть: народ должен определять свой путь, пусть иногда и с ошибками. И должна быть борьба для развития, а не «итоговый протокол», что доставит откуда-то Кныш, под который надо подстраивать все бюллетени выборов.

Вот с такой, можно сказать, политически взвешенной позицией подошел Ваха к своему двадцатипятилетию, как раз шел 1990 год, в Стране Советов уже не назревали, а во всю прыть шли перемены. И неизвестно, к чему могли привести политические новшества, а вот экономика пошла вспять, и Мастаев это ощутил на себе. Его строительный комбинат полностью прекратил работы: нет средств. Всем работникам предоставили «отпуск без содержания». А в это время цены на все товары резко побежали вверх, и советские люди узнали, что такое не просто инфляция, а галопирующая инфляция.

Жить на одну зарплату матери-уборщицы почти невозможно. А ведь Мастаев не только крановщик, но и слесарь-газо-электросварщик. Идет на стихийно образовавшуюся в Грозном «биржу труда» (даже терминология стала меняться). Там время от времени попадается разовая работа, и кое-как Мастаевы сводят концы с концами. Однако экономический кризис набирает оборот, появляется новое страшное слово — безработица.

Казалось бы, кризис должен был породить ностальгию по прежней жизни в СССР, однако Мастаев, уже смутно представляя муки «эпохи перемен», жаждал почему-то всего нового, демократического, свободного. И, уже имея кое-какой политический опыт, сам для себя он сделал небольшой опрос и получилось, что большинство за обновление и перемены. Словно отвечая этому требованию масс, выходит закон «об отмене монополии государства на многие виды производства, в том числе и алкоголя; провозглашается, помимо государственной и колхозно-кооперативной, еще и частная собственность. Это была уже полная капитуляция марксистско-ленинской теории — базис коммунизма рушился. И тогда мало кто осмеливался вслух произнести, что Советскому Союзу — конец, вместе с тем все это было налицо, само государство теряло контроль. И если бы до этого провозглашаемые братство и равенство не кое-как, а с неким успехом соблюдались, то теперь, когда государственный контроль явно затушевался и частная собственность разрешена, а значит, деньги и богатство получили легитимность, в обществе произошел резкий раскол. Сразу стало ясно, кто богатый, а кто бедный. Богатство уже не надо было скрывать, а наоборот, оно приветствовалось, к нему надо было стремиться, можно демонстрировать. И как результат — во дворе «Образцового дома» появились иномарки, на них приходили смотреть со всего города. И тут неординарное событие: впервые вокруг «Образцового дома» поставили шлагбаум, наряд милиции, через двор прохода нет. Это еще не частная собственность, но уже явное расслоение общества. И богатые хотят отгородиться от бедных — только так им теперь удобно жить.

Все это отразилось на быте. Это раньше Баппа Мастаева, хоть и уборщица, а труженик, и отношение к ней было уважительное, даже с неким почтением. Теперь же все изменилось: уборщица — это уборщица, просто обслуга, и отношение к ней и к ее сыну соответствующее.

Ваха этого вынести не мог: произошла уже ставшая привычной перепалка с Асадом Якубовым. Драки не было, но молодые взялись за грудки, и тут же милиция: виноват, конечно, Мастаев. А блюстители порядка не отрицают: государственная зарплата — копейки, и они существуют за счет складчины богатых жильцов, и понятно, кого они обязаны оберегать.

— Я пожалуюсь вашему начальству! — ищет справедливости Мастаев.

— Ха-ха, так мы с начальством делимся. А ты, если хочешь стать человеком, заработай, как они, не то и тебя в «Образцовый дом» не пустим.

— Какой «Образцовый»? Дом проблем!

— А, значит, это ты надпись делаешь? Нам об этом намекали.

Мастаева хотели провести в отделение для беседы, но вмешалась мать: быстро стерла всем надоевшую надпись. На следующее утро надпись появилась снова. Милиционер божится, что караулил на совесть и удалялся лишь на пять минут по нужде. Вновь все косо глянули в сторону чуланчика Мастаевых. Сам Ваха поглядывал на второй этаж, не появится ли Кныш, однако Кныш как уехал после выборов в Москву, так и не появлялся.

В новых условиях труд Мастаева не востребован, а жить надо. И он опять решил попробовать себя на предпринимательском поприще. В городе дефицит продовольственных продуктов, на базаре все втридорога. Вот и поехал Ваха в свое высокогорное село Макажой, куда не каждый торговец сунется, не посмеет: далеко, трудно. А в Макажое столько альпийских земель, столько же скота и овец. А сколько припасено масла, сыра, меда и кожсырья.

Мастаев ничего не покупает, он нанял грузовик и берет продукцию на реализацию, в Грозном все оптом продает, не хапужничает, четверть от прибыли себе, остальное сельчанам. Деньги зарабатывает не ахти какие, да жить безбедно можно. И он уже втянулся в это не столько торговое, сколько посредническое дело, как однажды утром Кныш перед ним:

— Был пролетарием, стал торгашом. Хе-хе, почем мясо вяленое? А мед? Ой, аромат! — он попробовал мед. — Кстати, ты в курсе, что выборы на носу?

— К-к-какие выборы? — неожиданное появление Кныша немного взволновало Мастаева.

— Хм, все только об этом говорят. Впрочем, ты всегда далек от политики, поэтому востребован. Будешь участвовать? Выборы в республиканский Верховный совет.

— А-а-а «протокол» готов?

— Не неси чушь! Выборы свободные, абсолютно демократичные, так сказать, надо народ познать. Так что?

— Я готов!

— Ишь ты, заразился. А вообще-то у тебя и выбора нет. Просто я хотел тебя проверить на стойкость.

Получив в подарок баночку меда, Кныш как явился, так и исчез в толпе, а в это время мать Вахи пришла:

— Не знаю, сынок, что произошло, да только все ко мне уж больно уважительно обращаться стали, а сам Якубов вчера в гости пришел, торт принес, тебя спрашивал. И вот еще, — она протянула конверт со знакомым штемпелем.

Как предписывалось в уведомлении, явился Мастаев к Дому политического просвещения. У него еще было минут пятнадцать, и он, как всегда, курил под березками, вдруг видит секретарь парткома Самохвалов по мраморным ступенькам торопится. Ваха побежал за ним, а в фойе уже никого нет.

Ему следовало пройти в сектор «Гласности. Демократии. Свободы», но он отчего-то определил, что Самохвалов так быстро мог пройти только в близлежащее «Общество «Знание». Пройдя туда, Ваха по густым клубам дыма понял, что Кныш здесь. Он прошел в кабинет. На столе странная газета, почти пустая, и лишь местами статьи с необычными заголовками: «Демократия — Свобода — Богатство»; «Пусть лучше мир прогнется под нас», Группа «Машина времени» вопреки всему выступит в Грозном»; и на последней странице, там, где всегда были материалы о спорте: «Виктор Цой — кумир современной молодежи», «Фильм «Игла» — лучшее творение десятилетия».

Услышав голос Кныша, Мастаев осторожно прошел в небольшую комнату, где прежде не бывал: во всю длину стены окно, за стеклом видны Кныш и Самохвалов, а звук, словно они здесь.

— Ты, кадровый офицер, — кричит Кныш, — пьяница! Я сколько раз за тебя ручаюсь, а ты вновь в бутылку! Вновь опоздал! Дрянь! — и следом несусветный мат, так что и Мастаев испугался, быстренько покинул укромное место, постоял в фойе пару минут и ровно в десять поднялся на второй этаж в сектор «Гласности. Демократии. Свободы», а там уже Кныш за столом сидит, курит, глядит исподлобья:

— Мастаев, — голос Кныша не узнать, рычит, — еще раз не туда нос сунешь — в расход. Понял? И молчать! — Кныш встал, прошелся по комнате и уже более мягким голосом: — Богатеи будут взятки совать, — он испытующе посмотрел на Мастаева. — Свобода! — развел он руками. — Так что это тоже тебе решать. И последнее: будет много нового, любопытного. Не удивляйся, мы растем, и работы очень много.

Работы у Мастаева оказалось, действительно, много. И все, как предсказывал Кныш, очень любопытно. Прежде всего то, что в депутаты подались почти все жильцы «Образцового дома», в том числе и сам Кныш, и его жена. У каждого кандидата своя предвыборная программа. И когда твердо выяснилось, что Мастаев взяток не берет, кандидаты вынуждены были пойти в народ. И сколько полезных дел они сделали еще до выборов в надежде получить голоса. Так, Дибиров пару месяцев вообще не пил, каждый день встречи с избирателями, сам подтянулся, и обществу польза: для трех школ купил музыкальное оборудование (жена подсказала). Премьер Бааев не так богат, но он воспользовался бюджетом: направил деньги на детские сады и дом престарелых.

Пожалуй, больше всех выложился Якубов: бесплатный концерт; в каждую квартиру продуктовый набор: колбаса, сыр, водка; купил две мусороуборочные машины для города и обещает всеобщее благоденствие после его избрания.

Кныш тоже не остался в стороне: его предвыборный упор на пенсионеров, он клеймит отщепенцев компартии, воспевает «Интернационал», вручает грамоты и другие награды СССР, обещает уничтожить мировой империализм и его главу США.

Это, действительно, были выборы, нешуточная борьба, задействованы все и всё, словно люди знают, что от этих выборов зависит их будущее. На одно место более десятка претендентов, поэтому оживились все слои общества, и это все проявилось в день голосования — с утра очереди к урнам, на участках многолюдно, представители каждого претендента ревностно следят за порядком, и никакая милиция не нужна.

Для подведения итогов голосования дана неделя, но Мастаев к утру уже подготовил предварительный протокол.

— 98 процентов проголосовавших! — читает Кныш протокол. — Удивительная активность масс! Да, сознательность, сплоченность высокие! Люди ждут перемен. А ведь из «Образцового дома» никто не прошел. Не любят нас люди.

— Может, я вам немного цифры подправлю? — не без сарказма предлагает Мастаев.

— Не хами!.. Смеется тот, кто смеется последним. И вообще, ты-то чему радуешься?

— Радуюсь свободе, демократии!

— Получишь хаос, анархию и бардак!

* * *

«В старом капиталистическом обществе дисциплину над трудящимися осуществлял капитал постоянной угрозой голода» (Ленин).[31]

Этот плакат в фойе Дома политпросвещения Мастаев раньше либо не замечал, либо его только что повесили. В любом случае эти лозунги теперь его не интересовали. Потому что он явился сюда на сей раз в несколько ином качестве — по крайней мере выборы более не намечаются, народ вроде определился, да и пригласил его Кныш не специальным уведомлением, а лично позвонил.

— Понимаешь, Мастаев, — почти дружески говорил Кныш. — Ну, понятно, дуру-жену не избрали, не избрали остальных толстосумов и партократов из «Образцового дома». Ну а я, я ведь потомственный пролетарий, военный, взятки не брал и ничем не запятнан. А меня не избрали. Свои же, русские пенсионеры не избрали. Зато теперь пакуют баулы, готовятся бежать.

— А зачем бежать? — удивился Мастаев.

— А затем, что вы, чеченцы, оборзели. Все посты забрали.

— Так выбрал народ. Ни одной подтасовки, вы это знаете.

— Знаю, оттого еще больше злюсь. А понять никто ничего не может. Вот ты, Мастаев, за кого голосовал? Вот видишь, не за меня, друга, шефа, благодетеля, а небось, за какого-то неизвестного, но своего, чеченца. Да? Вот видишь, национализм. Ты еще горько пожалеешь об этом. Иди! Постой. Попроси мать помочь.

— Вы тоже уезжаете?

— Насчет себя еще не знаю, а жена — переезжает точно. Впрочем, какая она жена — мы подали на развод. Выпьешь? — Кныш достал из шкафа бутылку коньяка. — Теперь здесь пить можно, да и нужно. Хоть закури, посиди немного, один пить не могу.

Они сидели около часа. Под конец Кныш предложил:

— А хочешь, иди к Самохвалову в газету. Ты ведь кое-чему научен. Зарплата там не ахти, но если с головой, то теперь везде деньги можно сделать.

— Нет, — категорично отказался Мастаев, после последних выборов в его глазах Кныш как-то резко сдал, стал невзрачным, и Ваха был уверен, что отныне избирательная эпопея для него закончилась. И как бы в подтверждение этого, уже будучи в просторном фойе, он заметил, что уже секции «Гласности. Демократии. Свободы» нет. Уже нигде роскошных ковров нет. Пусто так, что каждый шаг эхом отдает. Кругом изменения, лишь «Общество «Знание» на месте и там фотография: лидеры СССР и США обнимаются, улыбаются, довольны.

Не менее их доволен и сам Мастаев. Почему-то Вахе кажется, что эти действительно свободные выборы прошли не без промахов и ошибок, однако он, как и все общество, по его мнению, стал гораздо взрослее, самостоятельнее, мудрее. Все это он сравнивал со своей любимой игрой футбол, где его и только его, зная его скорость и мастерство, выдвигают в нападение, дают пас, а дальше все зависит от него, от его смелости, способности и удачи. И если он забивает гол, какова радость его команды и как его не любят соперники. Вот так и произошло: не любят теперь жильцы привилегированного дома Мастаева и его мать. И если ранее все это не скрывалось и доходило не только до оскорблений, но даже и до рукоприкладства, то теперь, именно после этих выборов, многое изменилось. Нет, не стали Мастаевы зажиточнее жить, и при бешеной инфляции их стол все скуднее и скуднее. И жильцы «Образцового дома» не стали хуже жить, имея богатства, а главное информацию, они уже заранее перевели свой капитал в драгоценности, недвижимость и доллары. И если какой-то год ранее, когда была «холодная война» и СССР во всем противостоял США и один рубль стоил всего полтора доллара, то теперь произошла негласная капитуляция и за один доллар дают более ста рублей, и эта планка все растет. И поэтому состоятельные люди, имея доллар, могут купить все что угодно. Но что за напасть?! Когда была крепкая советская власть, да и сами жильцы «Образцового дома» были у власти, это богатство нельзя было афишировать, все было под запретом, даже дачу построить чуть больше курятника — настоящий вызов, хотя строили. А теперь вроде жильцы «Образцового дома» еще у власти, у исполнительной власти. А вот Верховный совет или законодательная власть — это новая элита, новые люди, которых избрал народ и этот Верховный совет уже открыто говорит об ошибках партии, уже покушается на святая святых — власть в республике, уже обвиняет власть имущих в мздоимстве, кумовстве, беспринципности и некомпетентности.

В такой ситуации почему-то жильцы «Образцового дома» считают, что все эти невзгоды из-за председателя избиркома Мастаева: не помог он соседям в нужный час. Да кто такой Мастаев?! В порошок бы стерли. Да время иное: за ним как символ новое веяние, новый Верховный совет. Жить по-старому не дадут, о грешках напомнят. А не легче ли на новом месте с «чистого» листа начать? И, наверное, поэтому в «Образцовом доме» впервые за все время его существования, а это ни много ни мало — около полувека, началась некая паника, которая выразилась в том, что многие жильцы, и не только русские, армяне и евреи, а даже коренные чеченцы и ингуши, спешно свои квартиры, а значит и посты, стали сдавать и выезжать за пределы республики.

«Образцовый дом» — всегда образец. И по его примеру в Чечено-Ингушетии начался какой-то массовый психоз: все русскоязычное население стало из республики буквально бежать. В воздухе витали всякие слухи, нагнетался какой-то необоснованный страх, и это было не в одной Чечено-Ингушетии, а по всей стране, и это подавалось в прессе, по телевизору. Об этом пели ведущие музыкальные группы. Все призывали к переменам, к протесту, к бунту.

Все эти политические катаклизмы Мастаева Ваху не интересовали. Он от всех скрывал, но, после того как Мария вышла замуж, жизнь ему казалась серой, однообразной, бессмысленной. Теперь же, после свободных, демократических выборов, он просто ожил, вдохновился. Вновь по выходным, и как дополнительный праздник, иногда посреди недели, он с удовольствием играет в футбол. Вернулся на свою предпринимательскую стезю, опять поставляет в Грозный из Макажоя и окрестных сел продовольствие. Его прибыль понемногу возрастает. И тут проблема, которую он понять не может. Чечено-Ингушетия — нефтедобывающая и нефтеперерабатывающая республика. Все это — монополия государства, а нефтепродуктов почему-то резко не стало. И если бы это случилось только в Чечено-Ингушетии, то можно было бы сказать — местный саботаж. Но эта ситуация по всей стране, словно кто-то в центре краник перекрыл, да ходит слух, что некие силы, пользуясь неразберихой, то есть гласностью, перестройкой и демократией, всю нфеть продают за валюту на запад.

Предпринимательство Мастаева зиждется на скоропортящейся продукции, и если хоть немного бензин в республике есть, то он должен его приобретать, не то его товар сгниет. Однако бензин — дефицит, значит, согласно новой рыночной экономике, на него большой спрос, цена топлива резко подскочила. На такой же уровень поднять цены на питание невозможно — покупательская способность большинства населения очень низкая. В экономике это называется диспаритет цен, и ни в какой, ни в плановой, ни тем более в рыночной экономике это невозможно. Однако это сложившийся факт. И Верховный совет заявляет, что этот кризис сознательно спровоцирован некими могущественными силами в Москве и на местах.

Вахе не до политики. Надеясь, что вот-вот ситуация выправится, на что есть власть, тем более свободная власть, — он все еще продолжает заниматься своим предпринимательством, а цена на топливо просто скачет. И он получил первый убыток, второй, потом влез в долги, крах, стал все распродавать, все, что покупал, лишь одно оставил: пластинки классической музыки и проигрыватель. Это и футбол — единственное утешение на фоне предпринимательского банкротства Мастаева.

Теперь у него масса времени для футбола. Вечерело, была осень, прохладно. Ваха шел со стадиона «Динамо» мимо типографских зданий, как кто-то его окликнул: в окне улыбающийся бывший секретарь парткома Самохвалов, видать, навеселе. Кивком он пригласил Мастаева. Выпивку, тем более пиво, Ваха никогда не любил, а тут жажда мучила, да и поговорить хотелось. Так и устроился Мастаев работать в издательско-типографский комплекс «Грозненский рабочий», где Самохвалов был уже около года директором.

* * *

В результате свободных выборов впервые избран руководителем республики чеченец. И конечно же везде твердят, что отныне главное не преданность коммунистической партии, а личный профессионализм. Однако ленинский принцип, точнее лозунг, еще над Грозным висит, и посему на бюро обкома решили дружбу не отменять и поэтому первое и второе лицо чеченцами быть не могут. Бааев, к тому же он в Верховный совет не избран, должен свой пост покинуть, да у него за плечами опыт и рвение трудиться, так что понизили — инструктор. Чтобы это как-то компенсировать, для его сына Альберта нашлась должность в аппарате правительства, понятно, не министром, зато начальником вновь созданного отдела «Поддержки предпринимательской деятельности и новых форм собственности».

Бааев-старший — честный, уважаемый человек, про которого тогда говорили — настоящий коммунист. С годами он конечно же попал под влияние своей жены. Однако это было только влияние, которое не могло поколебать его жизненной позиции — все трудом и все по труду. Другое дело сын, вот про кого говорят «маменькин сынок». И Альберт все время слышит от матери:

— Твой отец — трудяга, столько для народа сделал. И что? Этот народ его даже не избрал. Вот их «спасибо». Так что ты, сынок, в первую очередь только о своем, точнее о нашем благополучии думай, и тогда все будут тебя уважать и ценить.

Только так Альберт Бааев и думал, да что за отдел ему достался? Ни кабинета, ни одного работника в подчинении, и он не знает, что должен делать? Правда, последнего никто не знает, ибо отдел только что создали по разнарядке из Москвы, определили штат, фонд зарплаты и никакой инструкции или положения. Так что Альберт приходит с утра на работу (потеснили другого начальника отдела, для Бааева поставили стол) и сидит до обеда, кроссворды разгадывает, газетки читает. После обеда он на собственной машине едет к друзьям, там и спиртное, и подружки, так что можно до полуночи, а можно и еще день погулять, на работе о нем не вспомнят, и он особо о ней не тоскует, даже зарплату идет получать, когда позовут: в ней нет нужды и его оклад — 250 рублей, всего на пару дней, а далее мама поддерживает. Нет, такая работа прежде всего маму Альберта не устраивает, уже ведет разговор, что их обманули, мерзавцы, и прочее. И уже подыскивает иную работу, как из Москвы поступило распоряжение — начальнику отдела Бааеву срочно вылетать — совещание.

У Бааева-младшего опыта работы нет, как и нет нужды, а от этой суммы — выделено более сотни миллионов рублей на развитие крестьянско-фермерского хозяйства горной и степной зоны Чечено-Ингушетии — ему стало несколько не по себе: теперь он должен мотаться по горам и степям в поисках этих фермеров и крестьян. Сколько работы! Однако руководство его успокоило — никого искать не надо, все рядом, а вот работы много, поэтому Бааеву срочно выделили кабинет, приемную с секретарем, отдел из шести человек, персональную машину с шофером, и тут же прилагается список этих самых фермеров и крестьян — фамилии уж больно знакомые, каждому по 100 тыс. руб., оставили десять пунктов пустых: пусть будут не только Бааевы, а кто еще — начальник отдела решает. Задача Альберта — обеспечить выдачу беспроцентных ссуд с неофициальным удержанием 30 процентов и последнюю сумму наличными, лучше в валюте, в Москву отвезти.

Понятно, что Бааев-младший в Москве не впервой, да одно дело на мамины подачки и жалкие командировочные в столице жить, а другое на свои, так сказать, кровно заработанные кутить. И пусть эти москвичи, эти русские знают, как умеют кавказцы-чеченцы гулять, какие они щедрые и широкие, а если надо и в морду дадут. Словом, после этой крестьянско-фермерской операции поиздержался Бааев Альберт, Москва — не Грозный: соблазнов много и все очень дорого. Да что ему о каких-то деньгах горевать, ведь он еще молодой, всего полгода в Совмине, а уже какие деньги, точнее деньжищи, сумел сделать; такие его «бедный» отец за всю трудовую жизнь даже не видел. А вот он такой, и недаром мать им гордится, говорит, что только смелым покоряются вершины. Так оно и есть, потому что вслед за крестьянско-фермерским хозяйством руководство страны решило подтянуть малый бизнес — то есть зародить предпринимательство, и на это еще больше денег направить в Чечено-Ингушетию. Все это научно обоснованно: на совещании так и отмечали, что из-за депортации 1944–1957 годов в Чечено-Ингушетии самый низкий в СССР и РСФСР уровень образования населения, самая большая безработица, самая высокая смертность, в том числе детская; республике надо помочь. Список предпринимателей на беспроцентную ссуду без срока погашения уже готов, к тому же обитатели «Образцового дома» заранее скинулись, забашляли мзду в столицу. Как таким образцовым предпринимателям, кооператорам и фермерам не помочь!

Казалось бы, бюджет страны не резиновый, да и сколько надо денег иметь? Да вот аппетит, как говорится, приходит во время еды, да и Бог любит троицу, да и сама природа мать благоволит — в Чечено-Ингушетии из-за сильных дождей в горах оползни, в степях — наводнение, ну они ведь и в депортацию пострадали, как не помочь, тем более волокиты со «списком» не будет, поэтому еще один транш… За что-то щедро проплатили. А иначе.

Часть II

Орденов Ленина, Октябрьской Революции и Трудового Красного Знамени коллектив коммунистического труда — типография Грозненский рабочий располагалась в двух шагах от «Образцового дома», а за ней Главпочта и стадион «Динамо», где Мастаев Ваха любит играть в футбол, так что о такой работе «под носом» можно только мечтать. Однако оказалось, что типография — не стройка, и здесь прямо у входа красный транспарант: «Мы не намерены сделать наш орган складом разнообразных воззрений. Мы будем вести его, наоборот, в духе строго определенного направления! (Ленин)»;[32] наверное, поэтому даже резолюция директора Самохвалова ничего не решала, для приема на работу в отделе кадров потребовали справку — направление из КГБ.[33]

В центральное здание КГБ, что на проспекте имени Орджоникидзе,[34] Мастаева даже на порог не пустили. Тогда, по подсказке начальницы отдела кадров, он позвонил в это заведение, да словно разговаривал с Марией, даже свою фамилию еле произнес, и на другом конце посоветовали более не беспокоить.

Так бы и не устроился Ваха в типографию, уже подыскивал другую работу, когда позвонил сам Самохвалов и сказал пойти снова в КГБ — его ждут. Без проволочек провели в какой-то кабинет, где сидел мужчина в штатском, курил, чем-то напоминал Кныша.

Мастаев думал, что его будут о чем-то расспрашивать. Нет, ни единого вопроса. При нем хозяин кабинета не спеша просматривал какие-то бумаги в папке, и Ваха невольно заметил от руки написанный листок — точно почерк Кныша.

— Вы согласны заполнить и подписать эту анкету? — неожиданный вопрос.

Мастаев считал себя человеком независимым, и, ожидая вербовки либо какого еще подвоха, он дрожащей рукой взял листок, даже вспотел от волнения. Пытаясь сосредоточиться, не раз перечитал небольшую анкету, и если бы хоть что-то, по его мнению, плохого, а тут: «не разглашать государственную тайну», «соблюдать трудовую дисциплину» и «подчиняться законам СССР». Ничего зазорного, так он и старается жить, поэтому подписал и устроился на работу в типографию.

В его кабинете плакат — «Болтун — находка для шпиона!», так что он особо не болтает, вместе с тем некоторые выводы делает. В типографии почти нет чеченцев: он да еще одна пожилая женщина, и та по-чеченски почти не говорит, зато национальный отдел редактирует.

Вообще-то эта национальная тема попахивает политикой, а политика его не интересует, только спорт, поэтому второй вывод: он — инженер отдела автоматизации производства — получает меньше, чем рабочий-крановщик. Правда, это, как и на стройке, компенсируется очередью на жилье — в год пять-шесть квартир выделяют, и учитывая, что коллектив небольшой и у всех квартиры есть, а стоят в очереди, в основном, на улучшение, у него через год-два есть вероятность получения собственной квартиры. К тому же в отделе кадров ему рекомендуют жениться, ибо женатым больше льгот и жилье поболее, так что вывод — жениться следует.

Следующий и последний вывод, в редакции, а тем более в типографии, никто особо не занят процессом творчества, то есть писательством. Как он вскоре понял, все материалы откуда-то поступают, а здесь без особой суеты все идет в набор так, чтобы в два часа дня курьер доставил сигнальный экземпляр куда следует. До трех в типографии некое волнение, вдруг что «срочно», тогда сверхурочные, за которые не платят. Однако такого со времен смерти престарелых генеральных секретарей ЦК КПСС не случалось, в три — звонок: «номер принят». До пяти делать нечего, но выходить из здания запрещено, зато ровно в пять вечера, как и остальные, Ваха вылетает из типографии, наскоро дома перекусывает, а потом на стадион — футбол!

Ну, чем не жизнь! И если бы Мария была рядом — счастье! Однако ее рядом нет и не будет. И он уже не просто про нее забыл, а смирился с этой разлукой и уже не мучается, отгоняя мысли о ней, он теперь любит только футбол. А тут что-то случилось, прекрасный, теплый вечер, а на стадионе — ни души.

— Да ты что, ничего не знаешь? Газет не читаешь? — удивлен сторож стадиона. — Партийный указ, денежная реформа. Ликвидируют 100 и 50-рублевые купюры. У меня-то их нет, я и не мучаюсь. Да, видать, у тебя тоже с деньжатами негусто.

Вернулся Ваха засветло в свой чуланчик и сразу понял, что в «Образцовом доме» переполох. В Советском Союзе много денег в банках хранить боялись: вдруг спросят — откуда, конфискуют, посадят, так что хранили дома. А тут чуть не мешками выносят, уже багажники битком. Говорят, в Госбанке всего два дня будет обмен на новые купюры, и сумма обмена ограничена. Вот почему появился в чуланчике Якубов Асад, заискивающе:

— Ваха, брат, выручай. У тебя ведь все равно денег нет. Пропадут, а обменяешь, как свои, — долю получишь.

Мастаев еще думал, точнее — не совсем соображал, но мать высказалась:

— Нечего к грязным деньгам прикасаться.

— Вы-то что теряете? — изумился Якубов.

— Свое доброе имя, — говорит мать.

— Какое у вас имя? — он еще что-то хотел сказать, но Баппа его опередила:

— Вон!

— Нищенка! Уборщица! Так и загнетесь в нищете!

— На все Божья воля.

Эти мешки денег потрясли Ваху. Его зарплата — всего две бумажки, кои никогда не отягощают его карман, а у соседей такие деньжищи! Есть над чем задуматься, чему подивиться. Да он особо не завидует, уже давно свыкся с мыслью, что он полусирота, дворовый мальчуган и ему много не надо. Как говорит мать: что предписано — хвала Богу, а его предназначение — честно трудиться, спокойно, как прежде, жить. Однако как он ни старался не менять свое мироощущение, а эти пресловутые «мешки» не выходили из головы. И вот, когда поступило очередное письмо «явиться в Дом политпросвещения, мол, какой-то всесоюзный референдум, он тайком от матери письмо разорвал, выкинул. В нем закипал бунт. Но это умело погасили: следом поступило другое письмо: «Тов. Мастаев В. Г. не исполняет взятых на себя обязательств, в соответствии с Конституцией СССР просим в течение суток освободить служебное помещение, используемое вами под жилье».

— Сынок, делай, как они велят, — взмолилась мать.

— Кто «они»? — вскипел Ваха.

— Не знаю. Но они — власть. Миром правят.

— Да скажи прямо. Кого ты боишься — Кныша?

— Боже! Сынок, да о чем ты говоришь?! Кныш — солдафон, двух слов связать не может.

— А что «они» ко мне пристали?

— Ну, всем нужны честные, порядочные люди.

— Ой-ой-ой! — в дверь неожиданно просунулась голова Кныша. — Какова оценка родного дитя! — От испуга Баппа повалилась на старый диван, пружины заскрипели. Ваха и без этого плохо говорит, вовсе застыл, а Кныш улыбается, то ли делает вид. — Только я не солдафон, я матрос, прошу не путать — разница большая, — дверь захлопнулась, и Мастаевы еще какое-то время пребывали в молчаливом недоумении, как стук в дверь вновь их встревожил — почтальон; телеграмма, красным выделено: «Правительственная», затем «Повторно» и не как прежде — «просим», а строго — «явиться!»

— Иди, сынок, иди, — взмолилась Баппа.

Казалось бы, в Грозном все рядом и на виду, а вот у Дома политического просвещения Ваха давно не был, и тут явное изменение. Вместо алого флага СССР какой-то новый стяг, а внутри вместо строгого интерьера — показная роскошь: ковры, люстры и новый лозунг: «Замечательно рельефно выразил истину Карл Маркс, писавший, что вооруженное «восстание, как и война, — есть искусство» (Ленин).[35]

Там, где ранее была «Секция пропаганды и агитации», — новая секция «Независимая Россия». Мастаев двинулся было туда, да в это время открылась дверь «Общества «Знание»; Кныш, не то что серьезный, а очень злой, махнул рукой.

Не очень речистый Мастаев в этом здании совсем немел, а тут не сдержался:

— А-а-а, что за флаг?

— В том-то и дело — РСФСР. Хотят развалить державу — СССР! Поэтому и референдум, как решит народ.

— А-а-а протоколы готовы?

— Молодец, Мастаев, взрослеешь, — он прикрыл рот, мол, молчи, поманил за собой. Они спустились в какой-то светлый, сыроватый подвал, где было чисто, рабочая обстановка, даже телевизор и телефон, и тут Кныш сел, закурил, и не как прежде по-командирски чеканя, а полушепотом с хрипотцой:

— В том-то и дело, что протокол готов. Но мы должны, мы обязаны противостоять им; они нас хотят за гроши купить, подчинить себе.

— А-а-а кто «они»?

— Гм, — будто зубы заболели, скривилось лицо Кныша. — Твоя мать дала ответ. А более и я не знаю. К сожалению, я действительно «солдафон» — исполняю приказ. Но мы обязаны за свою родину бороться. На референдум выставлен некорректный вопрос: вы за сохранение Союза ССР — «да» или «нет». Пусть народ выскажется, нам нужен честный ответ. Так сказать, полная демократия. У матросов есть вопросы?

— Есть. А что записано в «итоговом» протоколе?

— Чеченцы — за развал страны, — Кныш в упор глянул на Мастаева, вновь закурил и после долгой паузы: — Я думаю, что, по логике, после депортации об ином и гадать не надо. Но в то же время вас, чеченцев, понять нелегко, в Афгане я вашего брата повидал — молодцы!.. Хе-хе, но и «логике» — вы не поддаетесь, так что давай вольный эксперимент, посмотрим как есть, по правде. Рискнем демократией.

— Еще вопрос, — осмелел Мастаев. — Почему именно я?

— Ну, твоя мать сказала «честный», «порядочный». Ха-ха-ха, ну, не обижайся. Просто тебе как истинному пролетарию нечего терять, кроме своих цепей.

— Так я уже не рабочий — инженер.

— А это пожизненный диагноз.

Мастаев от этого приговора огорчился, уже уходил, но в дверях замялся:

— Еще вопрос. З-з-значит, я по жизни буду бедным? Всегда?

— Из искры возгорится пламя! — выдал Кныш ленинский лозунг.

Через месяц в «Общество «Знание» Мастаев Ваха принес «итоговый протокол» голосования на референдуме; жители Чечено-Ингушетии почти единогласно проголосовали «за сохранение СССР».

— Вот это да! Вот это чеченцы! Я ведь говорил, что вы вне логики, и Афган это подтвердил — ни одного предательства, даже намека на трусость и измену. Публикуй, срочно в газету. Мы победили, мы отстояли страну! А ты, Мастаев, получишь коммунистическое поощрение.

Это поощрение выразилось в том, что Ваху наградили Почетной грамотой и повысили на работе. Начальник его отдела, который по старинке не только противостоял всякой автоматизации производства, но и просто видеть не мог компьютеры, вышел на пенсию, и теперь Мастаеву предстояло компьютеризировать все производство. Однако из Москвы прибыла часть оборудования, а комплектующие так и не поступают; вместо этого какие-то непонятные телеграммы: «пока не определится статус республики, финансирование и поддержка из центра приостановлены». О каком «статусе» твердят из столицы, Мастаев понять не может, он даже не обратил внимания, что республиканская газета опубликовала «Декларацию о государственном суверенитете Чечено-Ингушской Республики».

Вахе не до «суверенитета», зарплата его и матери — сущие копейки, а цены на все, прежде всего на продовольствие, с каждым днем растут. Он уже подумывал все бросить и вновь уехать к деду, в родной Макажой, там хоть подсобное хозяйство выручит. И уже, вопреки просьбе Самохвалова, написал заявление на увольнение (ведь он должен на что-то жить), как в типографию поступило распоряжение: «журналиста республиканской газеты «Грозненский рабочий» Мастаева В. Г. командировать в г. Москву на курсы повышения квалификации. Все расходы под гарантией государства».

— Я-я-я не журналист, — удивился Мастаев.

— Значит, станешь, — доволен Самохвалов.

— У меня и денег на билет нет.

— О, гарантия государства. Правда, какого государства — непонятно, какая-то идет буза. Но ты не расстраивайся, твое дело под контролем.

Так оно и было. Дома ждало извещение явиться в Дом политпросвещения. В «Обществе «Знание», где еще красовалась советско-ленинская символика, угрюмый, весьма не похожий на себя молчаливый Кныш вручил ему проездной билет в плацкартный вагон и немного командировочных.

— Теперь пошли туда, — они перешли через просторное фойе в новую секцию «Независимая Россия», здесь новая мебель, кондиционер, доселе незнакомый флаг — триколор.

— О, символ французской революции! — решил показать свои знания Мастаев.

— Все перевернуто — флаг царской России. На, — Кныш протянул еще какие-то бумаги.

— А это что? — удивился Мастаев.

— Тоже твое обучение проплачивают другие, так сказать, пророссийские спонсоры. Хм, богатенькие дяди: авиабилет — бизнес-класс, ну и куча денег.

— А-а это куда? — в другой руке Мастаева працкарта с верхним боковым местом.

— Выбирай! — сух голос Кныша. — А я солдат, присягал СССР и чту Устав СССР. И не понимаю, что значит «Независимая Россия»? От кого она зависит?! Мое место определено навсегда! — он стал спускаться по ковровой дорожке лестницы.

С документами в обеих руках Мастаев плелся вслед и, попав в «Общество «Знание», он лишь теперь ощутил, какой здесь спертый, «бумажный» воздух, поблекшие, запыленные портреты вождей коммунизма, обшарпанный паркет и затхлая атмосфера.

— А-а как мне быть? — Мастаев с недоумением смотрит то на одну, то на другую руку.

— По совести — как рабочий; тогда — поездом, двое суток парься. По уму — как журналист — два часа комфорта. Выбирай, — Кныш закурил и очень печально: — Кстати, я тоже туда же вызван.

— А вы на чем?

— Срочно вызывают, — Кныш тяжело вздохнул. — Полечу.

* * *

С первой же минуты, как Мастаев приземлился в Москве, он понял, что сделал правильный выбор. Во-первых, совесть чиста и ум есть, потому что над аэропортом по-прежнему портреты классиков марксизма-ленинизма и лозунг «Слава КПСС». А во-вторых, от аэропорта Внуково до Академии общественных наук при ЦК КПСС всего десять минут езды и прямо в холле видно, что это за заведение — огромный плакат: «В немногих словах заслуги Маркса и Энгельса перед рабочим классом можно выразить так: они научили рабочий класс самопознанию и на место мечтаний поставили науку» (Ленин).[36]

С первого дня Мастаеву, впрочем, как и всем остальным, а их более сотни слушателей со всех концов страны, предоставлены великолепные условия в общежитии и не очень напряженный график занятий.

С первого занятия Мастаев приятно удивлен: от Чечено-Ингушетии больше всего слушателей. Кроме него, сам руководитель республики, еще какой-то генерал и даже сам Кныш. Правда, познакомиться, тем более поговорить с уважаемыми земляками, Вахе никак не удается: эти важные люди появляются лишь на некоторых занятиях и их места где-то на галерке в самом конце, и появляются они позже всех, раньше всех занятия покидают, и после — их даже в коридоре не видно, словно по потайным путям они приходят и уходят.

Места слушателей строго определены. У Мастаева — первый ряд, и он считает, что ему повезло: рядом с ним всегда жизнерадостная комсомолка Галина Деревяко из Липецкой области.

Деревяко на вид обыкновенная провинциальная девушка с веснушчатым лицом, вздернутым носиком и крупными губами. Как за партой рядом, так и в общежитии они живут по соседству с Мастаевым, и по вечерам Галина заходит к Вахе, рассказывает, что всю жизнь (а она у нее не долгая, даже короче, чем у Вахи) мечтала из своей глухой деревни перебраться в райцентр, потом в областной, а теперь сверхмечта — в столице! — ЦК КПСС! Как ей повезло, простой секретарше: заболел шеф и она напросилась, все, что надо было, исполнила, и обратно в «эту дыру» — ни за что! Это ее шанс, мечта всей жизни!

Ваха думал, что с его ПТУ и незаконченным заочным образованием он будет самым отстающим: ведь курсы при ЦК КПСС. А, оказывается, приехавшие из Средней Азии и по-русски плохо говорят, а Деревяко заливается как соловей — просто оратор. И не зря она была секретарем комсомольской организации колхоза, следом рост — секретарь у председателя профкома металлургического комбината. И как сама Галина рассказывает, этот профсоюзный работник, ее односельчанин, приехал к старикам в деревню порыбачить, ягодки и грибочки пособирать. Да откуда ему помнить грибные поляны да рыбные заводи — это Галина с комсомольским задором все ему показала, помогла и такой она оказалась полезной, что односельчанин ее в город забрал. И у нее кроме средней сельской школы никакого образования нет, а вот сразу на курсы в Москву, да еще при ЦК КПСС. И все, даже взрослые дяди, даже кандидаты наук здесь тушуются, комплексуют, а Деревяко хоть бы хны: на любой вопрос она тянет вверх руку и несет такую ахинею, что вначале все от нее были в шоке, а потом поняли — компанейская дивчина, никогда не унывает, в танцах первая, частушки знает, если надо выпьет, тем более на брудершафт, и поэтому опытные педагоги, чтобы изредка дать разрядку во время лекции, спросят что-либо у Деревяко, и она такой комсомольско-колхозный откровенный ответ даст, что порой от хохота стекла в зале звенят.

Однако это — редкие моменты, а в основном, обучение очень интенсивное, ведь здесь преподают по-ленински архиважные предметы, такие как «История КПСС», «Марксистско-ленинская философия», «Политическая экономия» и далее по специальностям. Мастаев дополнительно изучает «Советскую журналистику», и по этой дисциплине нужно конспектировать труды вождя и заучивать наизусть его великие слова: «Буржуазия понимала под свободой печати свободу издания газет богатыми, захват прессы капиталистами, на деле приводивший повсюду во всех странах, не исключая и наиболее свободных, к продажности прессы».[37]

— Деревяко, — почему-то именно к ней игриво обращается импозантный преподаватель, — ответьте нам, что значит буржуазная журналистика.

— Судя по Ленину, вторая из древнейших профессий, — в аудитории смешки.

— А какая первая? — донимает преподаватель.

— «Первая», по-видимому, выгоднее.

— Что значит «выгода»? Слушатель Деревяко, мы это проходили на лекции по политэкономии.

— Это значит «всеобщее повышение благосостояния трудящихся».

— Правильно, слушатель Деревяко, а то вот товарищ Мастаев на контрольной ответил: выгода — это прибыль… Двоечку получил Мастаев.

А вот фрагмент лекции по научному атеизму. Преподаватель говорит:

— Я, как коммунист, поражаюсь догматической пещерности некоторых советских граждан в эпоху развитого социализма в конце XX века. К примеру, слушатель Мастаев в своей самостоятельной работе пишет: «Жена — оплот семьи. Ее предназначение — верность родному очагу, мужу, семье и традициям гор.» Дальше еще хуже. А вот вы, товарищ Деревяко, что скажете по этому поводу?

— Жена в советском обществе — самая свободная и независимая женщина в мире!

— Правильно, слушатель Деревяко. По этому поводу еще классики сказали: «Коммунистам нет надобности вводить общность жен, она существовала почти всегда».[38] Я думаю, что вам, товарищ Мастаев, архиважно позаниматься с гражданкой Деревяко. Так сказать, дабы повысить свой идейно-политический уровень. Деревяко, вы не возражаете? Тогда возьмите на кафедре необходимые материалы, наглядное пособие и на досуге позанимайтесь с Мастаевым. Вы ведь в общежитии рядом живете?

Мастаев понимает, что он, как говорится, теоретически не подкован, но он не настолько туп, чтобы его обучала какая-то девчонка. А трудолюбия и настойчивости ему не занимать, посему после занятий он до упору, пока не закрыли библиотеку, работал над заданием. Только после этого понял, как проголодался, а столовая закрыта, в продуктовых вечером — шаром покати. Поздно очень голодный он пришел в свою комнату, и тут задорный стук в дверь; с огромным пакетом Деревяко игриво вошла, выложила на стол шампанское, водку, хлеб, кильку и шоколад:

— Вот наглядная агитация! — позируя, она стала перед Мастаевым, в каком-то полупрозрачном облегающем ее по-девичьи стройное тело платье. — А я — ненаглядная пропаганда! Будешь изучать? Наливай, ха-ха-ха!

Наутро сквозь больную голову Ваха отчего-то с угрызением совести вспомнил Марию.

В тот день он впервые опоздал на занятия. Хотел сесть в сторонке, а его попросили на свое место, в первый ряд, и тут же Деревяко. Ваха думал, что вся аудитория и все общежитие знают о ночном приключении и теперь смотрят только на них. Ему стыдно, он готов голову сунуть под парту. А каково ей? Он не раз подолгу глядел на Деревяко. Она даже не взглянула: невозмутимая, свежая, с присущим только ей задором, она живо участвует в диспуте. И почему-то Ваха вспомнил, как она всю ночь твердила: «Как ты прекрасен! Я с первого взгляда в тебя влюбилась! Ты такой.»

Оказывается, он не такой, он больной, слабый, хочет спать и не может записывать лекцию, да его отрезвил голос преподавателя.

— Товарищ Деревяко, — спрашивает лектор, — скажите, пожалуйста, что является наивысшим благом для советского трудящегося.

— Высшим благом, — уверенно отвечает она, — является свободный от эксплуатации труд на благо общества, страны и партии!

— Браво, Деревяко! Отлично!.. А вот слушатель Мастаев в контрольной написал: «Благо для советского трудящегося — зарплата, премия и собственное жилье», — смешок в зале. — Вот посмотрите, что за мещанское, даже мелкобуржуазное мнение. Подтянитесь, Мастаев, подтянитесь. А пока опять двоечка.

Из-за дефекта речи Ваха всегда старался мало говорить, а тут вытерпеть не мог, руку поднял, но в это время звонок, большая перемена. Он пошел на улицу курить и на свою больную голову подумал, что это им лектор читает всякие утопии, навязывает мистику и брехню. «Надо ему хотя бы один на один правду сказать, что он сам дурак или лжец». С этим твердо-правдивым мнением Ваха пошел в преподавательскую. В первой комнате никого нет, какой-то шум во второй. Он слегка приоткрыл дверь, просто обмер — преподаватель и Деревяко.

— Надо хотя бы стучаться! — донеслось вслед.

Более Ваха учиться не мог. Как ему преподавали — высшим благом для него было улететь в Грозный. Чтобы купить билет, он поехал в центр Москвы. Дабы убить время, весь день гулял по городу и удивлялся, как можно так много врать и так грандиозно строить? Видимо, благодаря свободному от эксплуатации труду.

Рано утром у него был рейс, и только очень поздно Мастаев пришел в общежитие. И чтобы никто не заметил, он шел почти на цыпочках и уже был у своей комнаты, как неожиданно раскрылась дверь Деревяко и перед ним — Кныш, слегка смутился:

— Ой, Мастаев, ждал-ждал тебя, не дождался, — разит от него перегаром. — Вот, хорошо, соседка у тебя гостеприимная, — он хотел было уйти, но что-то вспомнил. — Мастаев, больше занятия не пропускай. Это как дезертирство. И вообще, как сказал Ленин, дело молодежи — учиться, учиться и учиться! ПСС, том. — что-то еще бормоча, слегка покачиваясь, Кныш исчез во мраке коридора.

Ваха уже открывал свою дверь, как заметил — Кныш не прикрыл за собой дверь в комнату Деревяко. Можно было просто закрыть, да забота — вдруг что не так — заставила Ваху войти.

Пустые бутылки, много окурков и она — густым волнистым веером на подушке ее темно-русые волосы, рука запрокинута за голову, спит. На мгновение он подумал, что за эту красоту можно было бы все ей простить. Да тут такой смрад, бардак. Сплюнув, он с облегчением пошел к себе спать.

Утром Ваха уже протянул паспорт с билетом на регистрацию, как милиционер отдал ему честь. Очень вежливо, чуть ли не с эскортом, его доставили обратно в академию, прямо в лекторскую.

Ваха никогда в суде не был, а тут показалось, что именно суд: много важных персон и Кныш здесь.

— Да, так оно и есть, это — суд, — вдруг выдал лектор.

— Да, мы за вас думаем, трудимся, воюем, а вы!

— Это саботаж, вредительство, дезертирство, — чуть ли не хором.

— Так он не учится, — его преподаватель. — Задание — законспектировать и выучить «Очередные задачи Советской власти» вождя. Так он все наоборот понимает либо вовсе не учит.

— А там Лениным сказано: «Роль суда: и устрашение, и воспитание».

— ПСС, том 36, страница 549,  —   это Кныш.

— Митрофан Аполлонович, — вновь лектор, — не надо страницы зубрить, надо смену воспитывать. И что на той же 549-й странице — «убеждать, завоевывать, управлять!»

— Да, все сделаем, — оправдывается Кныш. — Ссуду — дали, жилье в лучшем «Образцовом доме» — дали, работу — дали.

— Бесплатное образование, — кто-то подсказал.

— И сам вроде бы пролетарий, наш.

— И в Афгане — молодцом.

— И красавица Деревяко — под боком.

— Ну, что еще надо, Мастаев? Вы будете учиться?

— А ведь времена грядут сложные, без знаний, как сказал Ленин, мы не победим.

— Вы оправдаете наше доверие или вновь убежите с поля сражения?

— Д-да.

— Что «да»? Оправдаете или убежите?

— И деду ссудой помогли, — напомнил Кныш.

— О-о-оправдаю.

— Пусть учит классиков. Ведь неплохой парень. Вот только не пьет.

— Но-но-но! Вот этому не учите. Хоть один должен быть трезвым, нам с мусульманским миром надо дружить.

В тот же вечер в дверь Вахи постучала Деревяко. Он, явно стесняясь, попытался преградить ей вход, а она виновато-манящим, хрустальным голосом говорила:

— Какой ты ревнивый. Ведь нас учат удовлетворять потребности трудящихся, тем более сослуживцев и учителей.

Даже Кныш не знает, проявил ли Мастаев пролетарскую твердость, зрелость и бдительность, но при защите диплома ему досталась трудная тема: «Борьба Ленина — Сталина с голодом в первые годы Советской власти». Вот сжатый конспект:

24.10.1917 г. «Изо всех сил убеждаю товарищей, — теперь все висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, которые решаются не совещаниями, не съездами, а исключительно народами, массами, борьбой вооруженных масс. Надо во что бы то ни стало сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство. Правительство колеблется. Надо добить его. Промедление смерти подобно»».[39]

25.10.1917 г. «Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!»[40]

30.10.1917 г. «Предъявитель сего, тов. Косиор,[41] является представителем Военно-революционного комитета и пользуется правом реквизиции всех предметов, необходимых для нужд армии и Ревкомитета.

Председатель Военно-револ. комитета Владимир Ульянов (В. Ленин)».[42]

19.11.1917 г. «Вся власть у Советов. Подтверждения не нужны. Ваше отрешение одного и назначение другого — есть закон.

Ленин».[43]

19.11.1917 г. «Немедленно выпустить из тюрьмы всех арестованных по политическим делам.

Ленин».[44]

08.11.1917 г. «Благонравову и Бонч-Бруевичу.[45] Аресты имеют исключительно большую важность, должны быть произведены с большой энергией.

Ленин».[46]

29.12.1917 г. «Харьков, штаб Антонова, Антонову![47] От всей души приветствую вашу энергичную деятельность и беспощадную борьбу с калединцами. Вполне одобряю неуступчивость к местным соглашателям, сбившим, кажется, с толку часть большевиков. Особенно одобряю и приветствую арест миллионеров-саботажников в вагоне 1 — го и 2-го класса. Советую отправить их на полгода на принудительные работы в рудники.[48] Еще раз приветствую вас за решительность и осуждаю колеблющихся.

Ленин».[49]

15.01.1918 г. «Ради бога, примите самые энергичные и революционные меры для посылки хлеба, хлеба и хлеба!!! Иначе центр может околеть. Извещать ежедневно. Ради бога!

Ленин».[50]

17 и 18.01.1918 г. «Властвуют не те, кто выбирают и голосуют, а те, кто правят. «Правда». № 12 и 13.

И. Сталин».[51]

01.05.1918 г. «Ругаю вас ругательски! Почему не начаты работы: 1) по хорошему закрытию царских памятников? 2) по снятию царских орлов? 3) по подготовке сотен надписей (революционных и социалистических) на всех общественных зданиях? 4) по постановке бюстов великих революционеров.

Ленин».[52]

10.06.1918 г. «Нужны аэропланы, бронетехника, орудия. Хлеба и мяса на юге очень много. Для пользы дела мне нужны военные полномочия. В таком случае я буду сам без формальностей свергать тех командиров и комиссаров, которые губят дела. Так мне подсказывают интересы дела, и, конечно, отсутствие бумажки от Троцкого меня не остановит. Будьте уверены, у меня не дрогнет рука.

Ваш Сталин».[53]

26.06.1918 г. «Тов. Зиновьев![54] Слышал, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не вы лично, а питерские цекисты или пекисты) удержали.

Протестую решительно!

Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную.

Это не-воз-можно!

Террористы будут считать нас тряпками. Время архиважное. Надо поощрять энергию и массовитость террора. Привет! Ленин. P.S. Отряды и отряды. Если питерцы двинут тысяч десять-двадцать в Тамбов и на Урал и т. п., и себя спасут и всю революцию, вполне и наверное. Урожай гигантский, дотянуть только несколько недель».[55]

31.08.1918 г. «Наши дела на фронте идут хорошо. Не сомневаюсь, что пойдут еще лучше (казачество разлагается окончательно). Жму руку моему дорогому и любимому Ильичу.

Ваш Сталин».[56]

02.09.1918 г. «Хлеб есть, порядок образцовый, власть бедноты! Урожай невиданный. Есть и старый хлеб; можно сломать кулаков, не нехватка организаторов и отрядов.

Ленин».[57]

09.09.1918 г. «Федорову Г. Ф.[58] В Нижнем явно готовится белогвардейское восстание. Надо напрячь все силы, составить тройку диктаторов, навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров».

09.09.1918 г. «Т. Кураеву[59] провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов, белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационным лагерь вне города. Телеграфируйте об исполнении.

Предсовнаркома Ленин».[60]

14.09.1918 г. «Получил на Вас две жалобы. Вы обнаруживаете мягкость при подавлении кулаков. Это великое преступление против революции. Вы сократили агитацию, уменьшили тираж листовок, жалуетесь на недостаток денег. Мы не пожалеем сотни тысяч на агитацию. Недостатка денег не будет.

Предсовнаркома Ленин».[61]

15.06.1919 г. «Пароход ВсеЦИКа «Красная Звезда». Ульяновой. Дорогая Надюша!.. Надо строже соблюдать правила и слушаться врача. На фронтах — блестяще, будет еще лучше. Вчера и 3-го дня были в Горках с Митей и Аней. Липы цветут. Отдохнули хорошо. Крепко обнимаю и целую. Прошу больше отдыхать, меньше работать.

Твой В. Ульянов».[62]

05.12.1920 г. «Тов. М. Н.![63] Очень поздравляю. Чрезвычайно понравилась Ваша книга «Русская история в самом сжатом виде». Оригинальное строение и изложение. Чтобы она стала учебником (а она им должна стать), надо дополнить: 1) столбец хронологии; 2) столбец буржуазной (кратко); 3) столбец оценки Вашей, марксистской!.. Чтобы знали факты, не было верхоглядства, чтобы учились сравнивать старую и новую науку.

С комприветом Ваш Ленин».[64]

07.08.1921. «Из новых книг я получил от Госиздата Сем. Маслов: «Крестьянское хозяйство». 1921. 5-е изд.! Из просмотра видно — насквозь буржуазная пакостная книжонка, одурманивающая мужичка показной буржуазной «ученой» ложью. Почти 400 стр. и ничего о советском строе и его политике — о наших законах и мерах перехода к социализму, и т. д. Либо дурак, либо злостный саботажник мог только пропустить эту книгу. Прошу расследовать и назвать мне всех ответственных за редактирование и выпуск этой книги лиц.

Пред совнаркома В. Ульянов (Ленин)».[65]

5–7.10.1921 г. «Одно из самых больших зол и бедствий, которые остались нам от старого капиталистического общества, это полный разрыв книги с практикой жизни, ибо мы имели книги, где все было расписано в самом лучшем виде, и эти книги, в большинстве случаев, являлись самой отвратительной лицемерной ложью, которая лживо рисовала нам капиталистическое общество».[66]

20.08.1921 г. «Все театры советую положить в гроб.

Ленин».[67]

11.10.1921 г. Это не ученые и не наука. Всех пересажать.

Ленин».[68]

25.04.1921 г. «Ганецкому Я. С.![69] В Ригу к Вам едут две мои секретарши. Работа у них каторжная. Измаялись. Прошу Вас дать им вперед жалованье (и побольше). Пусть отдохнут, подкормятся. Привет!

Ваш Ленин».[70]

Отчет И. В. Сталина: а) полная мобилизация всего населения (любое отклонение — жестоко карается); б) необходимо, прежде всего, строго делить мобилизованных на имущих (ненадежные) и малоимущих (единственно пригодные для красноармейской службы); в) необходимо мобилизованных в одном месте отправлять для формирования в другое место, причем отправка на фронт должна происходить по правилу: «чем дальше от родной губернии, тем лучше» (отказ от территориального принципа); г) отказаться от больших, громоздких единиц; д) строжайший контроль; е) резервы! (P.S. слово «комиссар» превратилось в ругательское). Ваш Сталин».[71]

08–16.03.1921 г. Х съезд РКП(б). Отчет о политической деятельности ЦК РКП(б) (доклад В. И. Ленина). «Мне говорят «это способ запугивания, вы нас терроризируете». Смешно, с моей стороны, терроризировать старых революционеров, видевших всякие испытания. Оппозиция твердит, что появился синдикалистский и полуанархический уклон: партия быстро и решительно стала бы все это исправлять. Говорят, что нет выборов, демократии и проч. Есть выбор окончательный и бесповоротный — это диктатура пролетариата! (Бурные аплодисменты.) Товарищи, не надо теперь оппозиции! Либо — тут, либо — там, с винтовкой, а не с оппозицией. Это вытекает из объективного положения, не пеняйте. Вывод, для оппозиции — теперь конец, крышка, теперь довольно нам оппозиций! (Аплодисменты.).[72]

«Мы не учитываем прошлое, а настоящее, учитываем изменение взглядов и поведения отдельных лиц, отдельных вождей.

Ленин».[73]

06.12.1921 г. «А. М. Горькому.[74] Дорогой А. М.! Очень извиняюсь, что пишу наскоро. Устал дьявольски. Бессонница. Еду лечиться. Меня просят написать Вам: не напишете ли Бернарду Шоу,[75] чтобы он съездил в Америку, и Уэллсу,[76] которые-де теперь в Америке, чтобы они оба взялись для нас помогать сборам в помощь голодающим! Хорошо, если бы Вы им написали. Голодным попадет тогда побольше. А голод сильный. Отдыхайте и лечитесь получше.

Привет! Ленин».[77]

22.12.1921 г. «Из протокола № 56 заседания Политбюро ВКП(б). Слушали: Интернационал… 4) О бюджете Коминтерна на 1922 г. 16) Постановили: На помощь международному рабочему движению установить бюджет на I квартал — 1,5 миллиона золотых рублей».[78]

26.01.1922 г. «И. Т. Смигле,[79] копия Горбунову.[80] По соображениям не только экономическим, но и политическим нам абсолютно необходима концессия с немцами в Грозном. Если вы будете саботировать, сочту это прямо за преступление.

Ленин».[81]

28.12.1922 г. Возвращаю, прочитав, работу. Я ждал большего. 2) предложение — чуточку размашистее напасть на французский капитализм и сказать французским рабочим и крестьянам, вы могли бы стать в 3–5 лет втрое богаче и работать не более 6 часов в сутки (примерно), если бы во Франции была Советская власть, проводящая электрификацию!..

Привет! Ваш Ленин».[82]

12.03.1922 г. «Срочно!!! Т. Молотову! Немедленно пошлите от имени ЦК шифрованную телеграмму всем губкомам о том, чтобы делегаты на партийный съезд привезли с собой возможно более подробные данные и материалы об имеющихся в церквах и монастырях (всех) ценностях и о ходе работ по изъятию их.

Ленин».[83]

19.03.1922 г. «Т. Степанов! Сейчас кончил просмотр 160 стр. Вашей книги.[84] Вот это дело! Вот это — образец того, как надо русского дикаря учить с азов, но учить не «полунауке», а всей науке. Напишите еще по истории религии и против всякой религии, и по связи церкви с буржуазией.

Ваш Ленин».[85]

19.05.1922 г. «Т. Ф. Э. Дзержинский! К вопросу о высылке за границу писателей, профессоров и всякой интеллигенции. Все это явные контрреволюционеры, пособники Антанты, организация ее слуг и шпионов и растлителей учащейся молодежи. Надо поставить дело так, чтобы этих «военных шпионов» изловить и излавливать постоянно и систематически и высылать за границу».

Ленин».[86]

03.07.1922 г. Письмо А. М. Горького Анатолю Франсу.:[87]

«В России идет массовое убийство людей, искренне служивших освобождению русского народа. Может быть, Ваше веское слово сохранит жизни людей. В советской России 40 миллионов голодающих, от голода погибло 2,5 миллиона детей».[88]

07.09.1922 г. Т. Бухарин![89] Я читал поганое письмо Горького. Достаньте и пришлите мне оригинал этого письма.

Ваш Ленин».[90]

05.03.1923 г. «Строго секретно. Лично. Уважаемый т. Сталин! Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее. Хотя она Вам и выразила согласие забыть сказанное, но тем не менее этот факт стал известен через нее же Зиновьеву и Каменеву. Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделано против жены и считаю сделанным и против меня. Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения.

С уважением Ленин».[91]

18.11.1923 г. «Из протокола Особого заседания Политбюро ЦК РКП(б).

Слушали: 1) «Интернационал». 16) Вопрос комиссии Политбюро по международным делам (Письмо Г. Брандера[92] и др.). Постановили: а) Указать нашему торгпредству в Берлине, что им было проявлено недостаточно внимания и энергии в важнейшем деле снабжения хлебом революционно-настроенных трудящихся Германии. 3). отправить в кратчайший срок, т. е. не позже 1.12 (не менее 10 миллионов пудов хлеба). 18) Ассигновать в помощь зарубежным компартиям 4 200 000 золотых рублей».[93]

15.10.1925 г. «Из протокола Особого заседания Политбюро ЦК РКП(б).

Слушали: «Интернационал». 2) О Китае, помощи китайским коммунистам. Постановили: а) Одобрить в основном предложение киткомиссии. 3) обсудить возможность использования части оружия, изъятого в Чечне, Ингушетии и Осетии, для передачи Китаю».[94]

15.12.1923 г. Существует два рода демократизма: демократизм партийных масс, рвущихся к самодеятельности и к активному участию в деле партийного руководства, и «демократизм» недовольных партийных вельмож, видящих существо демократизма в смене одних лиц другими. Партия будет стоять за демократизм первого рода, и она проведет его железной рукой. Но партия отбросит прочь «демократизм» недовольных партийных вельмож, ничего общего не имеющий с действительной внутрипартийной рабочей демократией.

И. Сталин».[95]

16.01.1931 г. Тов. Сталин!.. Положение без преувеличения — катастрофическое. Так хозяйствовать нельзя!

М. Шолохов.»[96]

Это только часть тезисов из первоисточников, на которые выпускник курсов Академии общественных наук Мастаев Ваха сделал ссылки в основной части своей дипломной работы. А вот что он написал в части «выводов и предложений»: а) почти три четверти века спустя после Октябрьской революции невозможно точно сказать, оторвалась ли компартия Советского Союза от масс, зато точно можно сказать, что массы оторвались от партии. Пример тому наглядный. В общежитии АОН при ЦК КПСС «Красный уголок» круглосуточно открыт, и там в свободном доступе почти вся литература марксизма-ленинизма. И дело не в том, что сегодня в этом «Красном уголке» днем никого не бывает, а по ночам — свет не включить — занято, — думал, времена ныне иные. Так дело в ином: сочинения И. Сталина, изданные с 1946 по 1953 г., видимо, когда-то читали, поизношены, хотя сколько уже прошло лет, а пыль последние лет десять даже не убирали. А вот сочинения Ленина, за исключением нескольких томов, и полностью сочинения Маркса и Энгельса вряд ли кто когда-либо открывал, а с издания минимум тридцать лет прошло. (Какой напрашивается вывод?); б) что касается основной темы работы «Борьба Ленина-Сталина с голодом в первые годы Советской власти». Судя по документам, особой борьбы с голодом не было, зато была борьба за власть, за господство над людьми не только в России, но и во всем мире. Ибо «большевизм-коммунизм» — это некая новая форма религии, религии без Бога, хотя, следуя тем же документам первоисточников, сам Ленин в особо тяжкие моменты все же обращался с мольбами к Богу, да и Сталин, окончивший духовную семинарию, видимо, в Бога верил. По крайней мере, несмотря на все зверства тирана, земля его приняла: в отличие от вождя, Сталина все же похоронили по-человечески; в) сам голод в некой степени был спровоцирован гением Ленина, ибо он так и пишет: «Только тот, кто ничего не имеет и кому нечего терять, — наша опора, поддержка и тот базис, с помощью которого мы перевернем мир». Вождю вторит и Сталин: «Имущие — не надежные, малоимущие (единственно пригодные для красноармейской службы); г) в историческом плане Ленин велик, и он, безусловно, должен быть зачислен в плеяду фараонов, Дария, Македонского, Чингисхана, Тимура, Наполеона, Гитлера; д) и, наконец, голод. Спустя семьдесят три года после Великого Октября, как такового голода, может быть, и нет, но продовольственные и непродовольственные магазины пусты, дефицит во всем, то есть много характерных для большевизма признаков революционной ситуации: «Призрак бродит по Союзу — призрак коммунизма!!!».[97]

* * *

Если не считать Галины Деревяко, то Мастаев значительно моложе всех однокурсников по Академии. Есть и еще один, официально не озвучиваемый, да явно немаловажный фактор — статус. По этому показателю Мастаев тоже одинок — единственный рабочий, а остальные — даже по виду важные дяди, и, наверное, поэтому, а еще потому, что эти люди всегда обеспеченные, — словом, никто из них, как Мастаев, уверен, дипломную не писал. За определенную мзду методисты и преподаватели сами выдавали им прошлогодние работы, где надо было лишь дату и фамилию обновить. Однокурсники Мастаеву намекнули, что нечего зря трудиться — все очень просто. Но Ваха никогда взяток не давал, он не мог себе этого позволить — в общем, над дипломом он хорошо потрудился, так что о нем уже анекдоты в общежитии ходили. О последнем он не знает, как у учащегося — совесть у него чиста, видя, что все, не дожидаясь официальных отметок, уже пакуют чемоданы, и он купил билет домой, как вечером на его кровати записка, почерк Кныша:

«Ругаю тебя ругательски. Ты не тупой, но дурак. Зато я в тебе не ошибся. Ты сам себе приговор написал.

С комприветом!

P.S. Помочь ничем не могу. Прости».

Озадаченный, слегка испугавшись, вновь перечитывая записку, Ваха только успел присесть на кровать, как без стука в комнату вошли трое:

— Гражданин Мастаев? Ваши документы, — отобрали паспорт. — И удостоверение слушателя. А где авиабилет? — они так, для видимости, глянули в его чемодан, шифоньер, ванную. — Вам до особого распоряжения запрещено покидать комнату.

Лишь когда ночь основательно сгустилась и только ядовитый свет неоновых фонарей с улицы подавал жизнь, и даже в общежитии все замерло, Мастаев наконец-то посмел подойти к входной двери. Дернул — прочно заперта снаружи. А следом, к своему ужасу, он обнаружил — его комната обесточена, вода отключена, и даже радио молчит. Бросился к окну, холодный ветер, снежинки прохладой освежали лицо, да это девятый этаж, и он эту свободу сам закрыл. Ему кажется, что и отопления в его комнате нет. Только сон, глубокий сон человека с чистой совестью дал ему некий покой, как вдруг включился свет и во всю мощь динамика зазвучал Гимн СССР. Он вскочил, спросонья не сразу сообразил — где радио. А когда нашел, то оказалось, звук не уменьшается. Он так и простоял по стойке смирно, а потом вновь тишина, он повалился на кровать, заснул. А когда проснулся — за окном уже довольно высоко блеклое, зимнее солнце и в комнате светло. В тревожном ожидании он кое-как осилил этот день. А вот вечером стало невмоготу: хочется есть, жажда мучит, даже снег с подоконника собирал.

Правда, к ночи стало полегче, в соседней комнате слышался раскатистый густой бас, почти все слышно, там пьют, едят, тосты говорят, а о нем ни слова, будто его и нет. И тогда Ваха не выдержал, постучал в стенку:

— Ребята, мужики, это Мастаев, Ваха, помогите!

Наступила тишина, чуть погодя скрип паркета и потом гробовая тишина.

С другой стороны жила Деревяко, и Ваха слышал, что она у себя, но он не хотел ее беспокоить. Свернувшись калачиком, он пытался забыться во сне, да тревожные мысли и голод не давали уснуть. Он все думал и не понимал, в чем его вина и что от него хотят, как ровно в полночь вновь вспыхнул свет и во всю мощь «Интернационал». Он вновь встал по стойке «смирно». И лучше бы музыка еще звучала, а то опять тьма, голодно, холодно, он не может заснуть. Далеко за полночь, со стороны Деревяко едва слышимый стук:

— Мастаев! Ваха! Слышишь меня? Открой окно.

На улице холодный ветер, вновь крупными хлопьями идет снег, словно весь мир в белизне. И на этом фоне, как змея, приползла тень — на конце швабры увесистый пакет, в нем еда, вода, сигареты и даже полбутылки водки, так что на гимн не встал, полез под подушку, а когда было совсем светло, его разбудили.

Один верзила стоял в дверях. Второй, импозантный, в очках, уже разложил бумаги на столе и что-то писал:

— Так, гражданин Мастаев, — он глянул поверх очков, — если бы вы были в партии, то исключили бы, и конец. А вы были кандидатом в члены КПСС, и тогда идеологическое вредительство, не приняли. А сейчас.

— А-а-а, что я сделал? — подал голос Мастаев.

— Гм, понимаете, эти дипломные никто не читает. Мы читаем Ленина и Маркса. Но вы ведь не член КПСС и пошли не как все, а против течения, вот и стало интересно, что может самостоятельно слушатель Академии сочинить. Вот, так сказать, и досочинялись на свою голову. А нам, как вы написали, «оппозиция ни к чему».

— Это не я — это Ленин.

— Вот именно — Ленин. А то мы этого не знали, если бы Мастаев не напомнил, — он стал что-то записывать, а Ваха не выдержал:

— И что со мной будет?

— Ну, — не глядя на него и продолжая писать, — не знаю, на счастье или на горе, но ныне не 37-й год, а вот подлечить вас надо основательно.

— Что это значит?

— Это значит — вам во благо. Так сказать, «психушка». Слышали?

— Что?! — вспыхнул Мастаев. Видимо, мгновение он еще соображал, а потом резко вскочил, смял листок, на котором писал мужчина. Здоровяк от двери бросился было к нему, но Ваха как-то ловко вывернулся и уже выскочил в коридор, а там еще двое с дубинками.

— Вот видите, вам лечение просто необходимо, — продолжал очкарик, после того как связанному Вахе сделали укол. — Пригласите понятых, — это были его соседи, и уже уходя: — А вот ваша соседка, — он указал в сторону комнаты Деревяко, — оказала вам медвежью услугу. Вы ведь явно исправлялись: на гимн и «Интернационал» по стойке смирно, как положено всем советским людям, стояли, а она своими объедками. Видите, нет у нее партстажа, и классиков, видать, не читала, так что за пособничество тоже будет наказана.

— Э-э-э, — лишь промычать смог Мастаев.

— Не-не, к тебе в психушку не положим, — улыбается мужчина. — Тебе жирно будет. Мы ей найдем занятие по душе и по телу, так сказать, — он слащаво ухмыльнулся и еще что-то говорил, однако более Ваха уже не слышал, все поплыло, и мрак.

Сквозь болезненный, как кошмар, тяжелый сон Мастаев чувствовал, как зажегся свет и звучал «Интернационал», то же самое он ощутил на рассвете, когда, как ему показалось, уже ревел Гимн СССР. Он думал, что уже в психушке, а оказывается, еще в своей комнате, и вроде тот же мужчина в очках, да не тот, нет в его движениях уверенности, лицо посерело в какой-то злобе. Он всех, прежде всего Мастаева, словно бы торопил, посматривал на часы, но команды никакой не давал. И тут вдруг прямо среди дня включился свет, по радио приятная, легкая музыка, и из кранов в ванной с напором побежала вода. И в это время по радио: «Внимание! Экстренное сообщение ТАСС». Мужчина в очках сдернул со стены приемник, раскрыл окно, с отвращением бросил на улицу и только окно прикрыл, как из-за стены донесся тот же голос: «Указ Президента РСФСР: 1. Академию Общественных наук при ЦК КПСС упразднить и на ее базе создать Академию Государственной службы при Президенте России. 2. Политзадержанных освободить. Немедленно».

В комнате наступила тягостная пауза. Неожиданно Мастаев захохотал и странным голосом выдал:

— Умру — все вы погибнете, империалисты вас задушат!

— Во, смотри, — встрепенулся очкарик, — он действительно больной — что он несет?

— Так это не я, — все так же задорен Ваха, — это слова Сталина, которого процитировал Хрущев на осеннем Пленуме ЦК 1962 года. Ха-ха, вы-то не читаете классиков.

— Не читаю, — злобно подтвердил очкарик, — и без того ясно, — державу разваливают, суки-и! — он кулаком ударил по столу и, ткнув пальцем в Мастаева: — Но тебя за «карканье» я в психушку засадить успею, вставай, — он хотел схватить Мастаева, а за стеной шум, шаги и голос Деревяко.

— Мастаев, ура! Тебе за диплом отлично поставили. А Президент России — премию и медаль!

— Гражданка Деревяко! — заорал очкарик. — Хотел вас пощадить. А надо по-ленински, всех, быстро в дурдом. Заберите и ее.

Охранники и выйти из комнаты не успели, как вошло несколько преподавателей и с ними Кныш.

— Слушатель Мастаев, — торжественно объявляет один лектор. — У вас превосходная дипломная.

— Я думаю, надо чуть доработать и это кандидатская диссертация, — другой.

— Его надо оставить у нас преподавать, — третий.

— Нет-нет, — запротестовал Кныш, — он в Грозном нужнее.

— Коммунисты! Что вы несете?! — наконец, словно очнулся очкарик.

В наступившей паузе все с удивлением глянули на него, а первый лектор спросил:

— Вы не в курсе событий?

— Долгожданных событий!

— Россия восстает из небытия!

— Вы о чем, товарищи?! — не может понять очкарик.

— Ну, видать, не в курсе. Так вот. Отныне наше учреждение — «Академия госслужбы при Президенте России». А дипломная Мастаева — первая и лучшая за всю историю академии, и Президент России это отметил. Господин Мастаев, вас ждут в ректорате, — первый лектор уважительно пожал Вахе руку. — Поздравляю.

Даже по прошествии нескольких дней Ваха не мог понять, были пережитые потрясения сном или явью, как следом торжественное вручение дипломов, его хвалят более всех. Тут же в зале мило беседуют руководитель его республики и генерал-земляк. К таким важным людям в Грозном ему не подойти, он и здесь не смел к ним приблизиться. И вот момент: он подошел, поздоровался по-чеченски. Ну как его не знать — лучший выпускник курса, которого сам Президент России уже отметил. И в это время объявление:

— Строимся, строимся все для коллективного фото.

Мастаев вежливо взял под руку руководителя и генерала, подвел их к группе, сам стал почти в центре. Перед Вахой сидит Кныш, сзади на стул взобралась Деревяко. Фотограф несколько раз щелкал.

На следующий день Мастаев улетал, получив накануне обещанную фотографию курса. Смотрит — глазам не верит — все на фото есть: и он, и Деревяко, а вот Кныша, руководителя республики и генерала-земляка, что стояли рядом, на фото нет, словно их никогда и не было.

— Да, я действительно должен лечиться, — с ужасом подумал Мастаев, и в это время ему кто-то вручил письмо.

15.12.1990 г. «Мастаеву В. Г., тов. Мастаев! К Вам в Грозный, кстати, вместе с Вами, в «Образцовый дом» едет наш выпускник Деревяко Г. Учеба у нее была каторжная, измаялась. Прошу Вас уделить ей всяческое внимание (и побольше). Пусть отдохнет, подлечится, подкормится. С комприветом!

Ваши товарищи.

P.S. Если возникнут вопросы или проблемы, см. дипломную Мастаева, с. 164, док. № 39».

«…Это шутка, либо сон», — мучился Ваха. В аэропорту никакой Деревяко нет, и в автобусе, что подвез их к трапу, тоже. С огромным облегчением Ваха плюхнулся на свое место, пристегнувшись, закрыл глаза, над ухом знакомый голосок:

— А ты что, уже меня не узнаешь? Мастаев, проснись.

* * *

Зная, что Деревяко не в меру болтлива, Мастаев ожидал на весь путь речей, оказалось, она, действительно, устала, сразу же заснула. А вот Вахе уже не спалось — дома скажут — невесту из Москвы привез. Конечно, никто ему не прикажет на Деревяко жениться, хотя после пережитого в Академии он ничему не удивится. Да это все впереди, а Деревяко — гость, и надобно все на уровне, а у него не то что на такси, даже на автобус с трудом наскреб. Он так мечтал оказаться в родном аэропорту, а это вылилось в страдание; и Мастаев уже звал Галину к остановке, да она сама поманила его — прямо у входа стоит черная «Волга».

— Садись, — приказывает Деревяко, — нам ведь по пути.

К счастью, водитель оказался разговорчивым, и Грозный — не Москва, быстро доехали до «Образцового дома» и остановились прямо напротив чуланчика — мать уже ждет. А он с какой-то девушкой, с ее чемоданом в руках; пока мать первая не возмутилась, хотел представить гостью, да Деревяко его опередила:

— Мне, вроде, на последний этаж.

— Да, — подтвердил водитель и забрал у Мастаева чемодан Деревяко, а вместе с этим и заботы о ней.

Только сейчас Мастаевы узнали, что в «Образцовом доме» есть квартира-гостиница обкома КПСС для особых персон, а Баппа еще поняла, что сыну пора жениться, пока и вправду невесту не привез. То же высказал и дед Нажа, который был специально Баппой вызван в город, и он не прямо внуку (это у чеченцев не положено), а снохе сказал: «В доме нужна молодая невеста». Это был приказ, и после этого со стороны родственников были всякие предложения, да и Ваха после Москвы сам уже решил жениться, но у него своя тайна, и он в этом никому не признается — его идеал — Мария! И пусть не такая красивая, — у каждого свой вкус, да эта девушка, как и Мария, любит музыку, хорошо играет, иногда приходит заниматься к матери Марии; вот где ее, точнее, ее музыкальное дарование обнаружил Ваха.

К удовлетворению Мастаева, девушка оказалась общительной, что называется современной. Они около месяца встречались, и малоразговорчивый Ваха вдруг выдал: «Выходи за меня». Она сразу согласилась.

Все как бы в спешке, и не свадьба, а положенный национальный ритуал прошел весьма и весьма скромно, зато невеста Айна оказалась совсем не скромной:

— Разве в «Образцовом доме» может быть такое тесное жилье? — вслух не то возмущается, не то удивляется она.

Тем не менее жить надо. И молодые как-то уже обустраиваются, по крайней мере, как приданое, а без этого она не может, в единственной комнате чуланчика что-то задвинули и буквально втиснули красивое фортепьяно. Так что теперь Ваха может не по записи, а «вживую» слушать музыку. Правда, Баппа считает, что это не музыка, а стук по клавишам и ее голове. В общем, у женщин с самого начала как-то не заладилось, и главная проблема их общежития — это то, что Баппе приходится очень рано вставать и каждый раз проходить через единственную комнату, где спят молодожены.

Недовольство все росло, и эта проблема уже обсуждалась на уровне родителей супруги. Их, конечно, беспокоит музыкальная карьера дочери. Словом, они предложили молодым снять на время другое жилье. А когда Ваха отказался, у него и денег таких нет, то посоветовали хотя бы Баппе поменять работу, дабы не беспокоила в «медовый» месяц, тем более что эта работа не красит их сватовство.

Такая откровенность Ваху расстроила и даже разозлила. Он вспомнил ленинское определение — «вшивая русская интеллигенция» и добавил — «чеченская — еще хуже». И только теперь он осознал, что он действительно пролетарий, которому нечего терять!.. И как так можно — стыдиться честной, общественно полезной работы?! И если сваты вслух гнушаются трудом матери, то меж собой они наверняка недовольны и им, по крайней мере жена ему уже делала пару раз упреки:

— Неужели ты не можешь чем иным, как другие, заняться? А вроде образован, в таком доме живешь, здесь столько можно завести нужных знакомств.

«Знакомства» с «образцовыми» жильцами у него есть, именно поэтому он их избегает. А вот насчет занятия — в семье появился еще один «рот», да не простой — музыкальноизысканный. И дабы его прокормить, Ваха из кожи вон лезет. Весь день в типографии, а вечером и по выходным, в те счастливые часы, когда он наслаждался футболом, теперь он в частном секторе подрабатывает сварщиком; работает, как он привык, до упора, так что надышится этой гарью, что курить не может, а по ночам от сварки искры в глазах, с зарей помощь матери и вновь типография.

Думая, что такой и должна быть семейная жизнь, он стал взрослым и кормильцем, он уже почти похоронил мечту — футбол! И лишь одно осталось, хоть по телевизору ночью посмотреть интересный матч. Но и это нельзя, жена днем не успела — слушателей нет, так хоть вечером Ваха вновь оценит ее талант.

— Нет, лучше футбол, — с пролетарской искренностью выдал Мастаев.

— Что значит «лучше футбол»? — возмутилась жена. — Тебе перестала нравиться хорошая музыка?

— Если хорошая, то такая, — Ваха поставил одну из пластинок Марии.

— Ах, вот в чем дело?! Мне рассказывали. Значит, ты еще «сохнешь» по Дибировой? — была противная сцена ревности, после которой супруга ушла к родителям.

Переживал ли Ваха? Конечно, переживал. И если бы он мог нормально, без пролетарской предвзятости общаться со сватами, то он пошел бы к ним. Вместо него на этот шаг пошла Баппа. Мать вернулась со снохой и с предложением к сыну.

— Может, вы на время где угол снимете?

— Мы тебе мешаем?

— Мне?.. Нет.

— Ну и слава Богу. А остальное — мелкобуржуазный каприз.

— Что? — удивилась Баппа.

Неожиданно зазвонил телефон.

— Ваха! — как всегда задорный голос Деревяко. — А я опять здесь. Над тобой. Что? У вас тут здорово — революционная ситуация: верхи править не могут; низы по-прежнему жить не хотят. А я как раз пишу кандидатскую об этом. К тому же меня кое-кто настойчиво пригласил. А ты поднимись, приглашаю, у меня день рождения.

Это был субботний день, Ваха прибежал домой пообедать и уже торопился к своей сварке, как опять звонок:

— Мастаев, — давненько он не видел и не слышал Кныша. — Ты, давай, поднимись в спецномер, гости у нас… и дело есть.

По столу, а главное, по лицам было видно, что Кныш и Деревяко уже давно отмечают:

— Мастаев! — от хмелья Кныш говорит громко. — Ругать тебя надо ругательски! Что творится кругом — грядет революция, а ты? Нет чтобы быть в первых рядах пролетариата — бедноты, а ты-то за одной музыкантшей увивался, ладно, она-то хоть красивая была.

— Кто? Мария? — встряла в разговор Деревяко.

— Ты молчи, когда старый член партии говорит! — урезонил ее Кныш и вновь указующе Мастаеву: — А теперь женился, — прости, ни мордой, ни телом, а бренчать начнет — жить не хочется. Кстати, слышал, она ушла, твоя мать вернула.

Мастаев молчал.

— Ну, тебе, как говорится, виднее, — Кныш, слегка покачиваясь, обнял Ваху. — Люблю я тебя, дурака, люблю. Давай выпьем за нас, за грядущие дела. Мы восстановим пролетарский порядок и советскую власть! — он еще что-то хотел сказать, как вдруг появился Руслан Дибиров с огромным букетом.

— О, мой милый Русланчик, как я соскучилась, — Галина Деревяко бросилась на шею смущенному Дибирову, поцеловала его в щечку.

После этого разговор явно не клеился. Кныш сказал, что пойдет помыть руки; как выяснилось, он тихо, по-английски, удалился. Позже, правда, попрощавшись, ушел и Ваха. А в чуланчике, подбоченясь, с перекошенным от злобы лицом жена:

— Вот так ты соскучился!? Я только вернулась, а он к этой шлюхе, видать, не впервой.

— Там и Руслан Дибиров был, — пытался оправдаться Ваха, эта фамилия — словно масло в огонь, долгий монолог жены и как итог — ультиматум: — Либо мы сейчас же переезжаем, моя мама подыскала нам жилье, либо я ухожу совсем.

Из кухни появилась Баппа. Не особо ретиво, да она хотела как-то утихомирить молодых, но Ваха решительно распахнул дверь:

— Л-л-либо забудешь навсегда этот тон, либо проваливай, но обратной дороги не будет!

Словно только этого ждала, молодая жена, пуще прежнего негодуя, выскочила из чуланчика. Ваха захлопнул дверь и еще стоял у выхода, пытаясь прийти в себя, как тихо постучали. Нет, он не может ее не впустить — все-таки жена. А это почтальон. Письмо.

21.08.1991. «Мастаеву В. Г. Ругаю Вас ругательски. Вы напрочь потеряли всю пролетарскую бдительность. В Москве была попытка путча — ГКЧП — она провалилась. В Грозном митинги протеста власти, провозглашают независимость Чечни, а вы не исполняете свои обязанности журналиста; вместо этого погрязли в музыкально-бытовых проблемах. Всю эту музыку советую положить в гроб. Срочно явиться в Дом политпросвещения — «Общество «Знание».

С комприветом Кныш.

P.S. Наконец-то ты совершил единственно верный поступок. В хвост и гриву гони от себя всех этих музыкантш и прочих вшивых интеллигентов».

Уже по привычке, как всегда идя в Дом политпросвещения, Мастаев тщательным образом навел туалет, подбирал парадную одежду, как опять стук, почтальон. Письмо.

21.08.1991. «Срочно. Мастаеву! На нашем доме вновь появилась вредительская надпись — «Образцовый дом» проблем». Все налаживается, на носу выборы. Посему «проблем» срочно стереть (поручи матери). И архиважно узнать и наказать того, кто этим художничает.

Председатель М. А. Кныш».

Ваха уже хотел выйти, как вновь в чуланчик постучали — дед Нажа в дверях:

— Великое событие грядет, — словно на митинге закричал старик. — Весь народ на площади, все за независимость, свободу! А ты сидишь дома.

— Не сижу. Прости, тороплюсь, — Ваха уже приучен, что поручения надо беспрекословно исполнять быстро.

Торопясь, он вскоре дошел до Дома политического просвещения, где он не был очень давно. Территорию вокруг не узнать: всегда цветущие розы завяли, клумбы заросли, мусор, и даже маленький фонтанчик не журчит. А в самом здании и раньше никого не было видно, зато теперь повсюду пыль, грязные окна и даже транспарант «Слава КПСС» перекошен.

Об этом с ходу спросил Мастаев.

— А что, — развел руками Кныш, — Москва прекратила финансирование, денег на агитацию и пропаганду нет, и вообще страна обеднела. Разве ты это не видишь? Революционная ситуация налицо. А ты?

— А-а что я?

— Ты ведь журналист. Должен быть в гуще событий.

— Я не журналист, я — по приказу — инженер, начальник отдела, а на самом деле — рабочий-грузчик, бумагу разгружаю, газеты отгружаю.

— Но-но-но! — Кныш встал. — В том-то и дело, что мы пролетарии и все должны уметь. С этой минуты ты главный редактор газеты «Свобода», а заодно спецкор агентства «Рейтер», вот твое удостоверение, — словно это дорогая вещь, Кныш важно протянул какую-то карточку.

— А газеты «Свобода» ведь нет, — как бы очнулся Ваха.

— Мастаев, ты ведь изучал Ленина: «сделать из невозможного возможное — цель пролетариата». ПСС, том… э-э-э. — задумался Кныш.

— ПСС, том 36, страница 349,  —   спасая шефа, выдал Ваха наугад.

— Умница, — засияло лицо Кныша. — А теперь дела, время не ждет. Быстро в правительство и на митинг — надо подготовить в газету передовую статью… кстати, а первый номер «Свободы» уже готов, если есть желание, можешь посмотреть.

Мастаев взял газету в руки, и, словно опытный журналист, первым делом посмотрел на выходные данные: «Барт, Низам, Нийсо![98] Свобода. Орган ОКЧН.

— А что такое ОКЧН?

— Не знаю, — вновь закуривая, Кныш беззаботно плюхнулся в кресло.

— О, а этот генерал ведь со мной учился, — на первой полосе во весь рост портрет военного.

— А это и есть лидер мятежа. Кстати, там его речь.

— Съезд чеченского народа, — стал вслух читать Мастаев выступление, — протестует еще и еще раз против низкой клеветы, распространяемой партократами-коммунистами против нашей партии, именно, будто мы сепаратисты и уголовники. Мы считаем всех партократов и всех жильцов «Образцового дома» такими же разбойниками, как чиновники из Москвы, а президента СССР таким же коронованным разбойником, как президент РСФСР и первый секретарь обкома ЧИАССР и все прочие партократы». Митрофан Аполлонович, — недоумение в голосе Мастаева, — так это переделанный один из «апрельских тезисов» Ленина.

Кныш сделал вид, что не слышит; потушив сигарету, он стал внимательно рассматривать свои ногти.

— «Коммунистический натиск партократов, безволие и удаление от судьбы народа Верховного Совета республики показывает, — продолжал читать Ваха, — что ждать нельзя. Надо во что бы то ни стало срочно арестовать правительство, обезоружив (победив, если будут сопротивляться) милицию и т. д. Нельзя ждать!! Можно потерять все!! Цена взятия власти: защита чеченского народа от взяточников и казнокрадов-партократов. Взяв власть сегодня, мы берем ее не против Советов и тем более народа, а для них. Правительство колеблется. Надо добить его во что бы то ни стало! Промедление в выступлении смерти подобно. Тоже Ленин, — тихо произнес Мастаев. — «Письмо членам ЦК».

— Молодец, Мастаев, — вскочил Кныш. — ПСС, том 34, страницы 435–436.

— Так это плагиат!

— Какой «плагиат»? Это извечная установка вождя на жизнь!.. И, как ты писал, — никто классиков не читает. Другие в Академии все за Деревяко шастали.

Мастаев повинно опустил голову и, как бы оправдываясь:

— Да, Деревяко молодец, — постановил Кныш. — А ты про нее новость знаешь?

— Говорят, — тут глаза Вахи загораются, — баллотируется в Верховный Совет России.

— Куда она «баллотируется»? — ухмыльнулся Кныш. — Это мы ее «баллотируем». Ведь не сажать же рядом с собой всяких мымр и уродин.

— А вы тоже баллотируетесь?

— Есть вариант, — Митрофан Аполлонович подошел к окну и, как бы про себя, вполголоса: — Здесь скоро жизни не будет.

— Что вы сказали? — чуть не поперхнулся Ваха.

— Я?.. Да так. А ты новость про Галину знаешь? — Кныш внимательно посмотрел на Ваху. — Ну и журналист! Вроде в «Образцовом доме» живешь. — Руслан Дибиров хочет на Деревяко жениться. Хе-хе, слезно умоляет.

— Не может быть, — прошептал Ваха.

— Мастаев, как сказал Ленин, невозможное — возможно. А ты иди на митинг, готовь следующий номер, возьми у кого-нибудь интервью.

— А следующий номер разве не готов?

— Ты ведь главный редактор.

— Так я в Грозном, а эту газету напечатали в Москве. Вот посмотрите внизу: «Ордена Ленина типография газеты «Правда». Москва».

— Ты что несешь?! — выхватил Кныш газету, как ни отодвигал, ничего не разглядел, бросился к столу, достал лупу. — Вот идиот, сволочь! Что стоишь? Беги, звони!

Мастаев бросился к аппарату, поднял трубку:

— К-к-какой номер?

В это время трубка зашипела и в одно ухо хорошо поставленный голос:

— Москва, Кремль. Что случилось, Грозный?

— Положь трубку! — в другое ухо заорал Кныш.

После этого непонятная тишина, оцепенение, которое нарушил хозяин:

— Нечего к аппарату притрагиваться.

— Вы ведь сказали «звони».

Не отвечая, Кныш потянулся к сигаретам, а Мастаев любопытен.

— А кого вы сволочью обозвали?

— Его, — над огромным зеркалом такой огромный портрет Ленина.

— Вы ведь его боготворили?

— Было, — вскочил Кныш. — Но раз его последователи сплошь болваны.

— К чему вы это?

— Ну, если образно, — яблоко от яблони. А если в обратной последовательности — гнилое яблоко от гнилой яблони. Так?

— Э-э-э, вроде так.

— Что?! — взревел Кныш. — Вот видишь! Видишь! Даже ты вроде истинный пролетарий, а чуть что, уже готов вождя предать, продать! Вот в чем наша беда! За Ленина, за державу обидно!.. Что стоишь? Иди, иди на митинг, в правительство, собирай материал, ты ведь главный редактор. О, вождь! — Кныш упал на колени, — не хотят, не хотят сволочи быть коммунистами — все предатели, шпионы, шкурники. Обленились, жирком оплыли. Ух! Сталина бы сюда!

При последних словах Мастаев уже вышел из кабинета и только прикрыл дверь, как раздался неслыханный в этих стенах мат.

Мастаев понял: он как-то туда случайно попал — за зеркалом подсматривающая комната, и там кто-то есть, кого Кныш поносит. А Ваха покинул «Общество «Знание» и уже был в огромном фойе. Когда-то с волнением, даже с неким благоговением, как в истинный храм, входил он в это здание и, получив очередное задание, старался быстрее уйти. Не только люди — сами стены здесь давили. Однако на сей раз, хотя внешне вроде ничего не изменилось, он ощутил здесь некое сиротство, беззащитность, опустошенность.

Почему-то именно сейчас он вспомнил древние гроты-пещеры родного Макажоя. Да, эти пещеры — история, где-то гордость и позабытое прошлое. И в тех пещерах, как говорят легенды, жили его предки. И их надо бы беречь, изучать, познавать, завещать свою историю потомкам. Но ничего этого не хочется, не хочется даже к ним подходить, не хочется к пещерной жизни, даже к этому образу возвращаться.

А в центре Грозного страсти кипят. Перекрыв движение на проспекте Победы перед Советом министров, многочисленный митинг, хорошо организованный: плакаты, призывающие к свободе и независимости, какие-то знамена. Популярный артист, известный спортсмен — ведущие, есть микрофон и мощные динамики; и как ни странно, электропитание для этой аппаратуры подается из здания правительства, которое митингующие тут же клеймят.

Удивительно, но горожан на митинге очень мало, и те просто из любопытства в сторонке стоят, а в основном, даже по одежде видно, — жители дальних сел, и, что самое поразительное, — больше всего пожилых людей, стариков; они рвутся к трибуне, несут всякую ахинею, и только в одном едины: дружно прославляют лидера оппозиции — генерала, требуют ему передать власть.

Несмотря на то, что день очень теплый, солнечный, только середина сентября, а от этого митинга, этих речей Ваха Мастаев буквально съежился, словно его знобит, и кажется, что не просто его зовут, призывают, тащат в древнюю пещеру-грот, а что он уже в этой пещере: страшно, мрачно, сыро, холодно, и вот-вот на голову летучая мышь нагадит, а то, гляди, и в лицо когтями.

— Ваха, и ты здесь? — неожиданно дед Нажа стал перед Мастаевым.

За то недолгое время, что они расстались, дед явно изменился: потухли глаза, и он совсем ссутулился, как-то сразу постарел.

— Дада, ты устал, пошли домой.

— В ваш «Образцовый дом проблем»?

— Ну почему сразу «дом проблем»?

— Да твоя мать говорит — устала эту «проблему» каждый день стирать, словно это что меняет, — дед горько усмехнулся. — Я домой, в горы, родные горы, поеду.

— А как же свобода, независимость?

— Ты знаешь, — еще более погрустнел дед, — свобода и независимость нужны, не то снова будут нас репрессировать, депортировать, убивать. Но здесь что-то не то — дерьмом попахивает. И еще одно, внучок, скажу: я многих этих стариков знаю — стукачи, и они нас на добрый путь не выведут.

— Ну, не все, наверное, так грустно, — попытался успокоить деда Ваха. — Просто ты устал, а наш чуланчик — не «Образцовый дом», переночуешь и завтра утром в Макажой.

— Нет, не хочу на старости вновь под крышей казенного дома спать. Поеду. Сам знаешь, один погожий день всю зиму в горах кормит. Дел и забот хватает.

Ваха пошел на автостанцию деда провожать, обещал на выходные обязательно приехать. На обратном пути он не хотел более видеть этот митинг, и без политики он не любит любые массовые мероприятия, пожалуй, кроме футбола, куда он сегодня решил наконец-то пойти. А тут, как назло, перед ним вырос милиционер — сосед Асад Якубов, и словно меж ними никогда драк и вражды не было:

— Ваха, я всюду ищу тебя. Приказано тебе срочно интервью взять у первого секретаря обкома КПСС.

— Кто приказал? — и без этого Мастаев недружелюбно с Якубовым, а тут с футболом вновь пролет.

— Как кто? — странно услужлив милиционер. — Наш сосед Кныш.

— А ты какое имеешь отношение к Кнышу?

— Ну, я ведь на службе, — Якубов, словно видит впервые, с ног до головы стал оглядывать Мастаева, а последний вспомнил историю с кроссовками — кровь в голову; да он себя сдержал, понимает, что волей-неволей тоже на службе и уже какая-то карточка в кармане, при виде которой его без всяких проволочек впустили в святая святых — обком КПСС.

Мастаев ожидал, что раз покушаются на эту власть, она должна как-то защищаться, бороться. Ан нет, вокруг обкома безлюдно — митинг подалее, а в самом обкоме совсем тихо, ковры приглушают шаг. Строгий на вид пожилой русский, дежурный, по осанке и голосу явно военный, провел Ваху на второй этаж.

Почему-то Ваха никогда даже не мечтал в это всесильное здание войти, вроде даже не замечал. А теперь, попав сюда, решив, что он и вправду журналист и все должен заметить, смотрел по сторонам — сдержанно, строго, добротно, но при этом все старо, местами истерто, даже ветхостью отдает.

— О, так это мой «однокашник»! — руководитель республики, крепкий, румяный мужчина зрелых лет, и Мастаев, сравнивая, понимает, что это не прямолинейный солдафон Кныш, а закаленный в интригах и подковерных баталиях, выдержавший все, скрытный, умный и непростой человек, который ему сейчас мило улыбается, а в сощуренных глазах — анализ и прагматизм. И у такого человека, явного лидера, Мастаев впервые в жизни должен взять интервью, и, не зная с чего начать, он начал с главного — ситуации в республике.

— Ситуация хорошая, я бы сказал стабильная, — медленно и уверенно говорит первый секретарь, он долго перечисляет успехи во всех отраслях и под конец, — у нас в этом году будет невиданный урожай сахарной свеклы.

— А что вы скажете насчет митинга?

Перед руководителем партии и республики лежала стопка бумаг, он порылся в них и стал читать:

— Товарищи! Давно не было в партии, в обществе дискуссии столь широкой, страстной и плодотворной, с живой мыслью, большим количеством предложений, острым подчас столкновением мнений. В центре ее есть, по существу, главные вопросы перестройки, демократизации общественной и внутрипартийной жизни. Все предложения должны быть рождены коллективной мыслью партии и всего народа. Наши цели — больше демократии, больше социализма, лучшая жизнь трудящегося человека, величие и благо республики и страны…[99]

— Так ведь это речь Генерального секретаря на последней партконференции, — не сдержавшись, перебил главу Мастаев.

— Хм, правильно. А разве лучше генсека скажешь?.. А впрочем, что нам время терять, в приемной секретарь вам передаст готовое интервью.

— А если мне что-то захочется изменить? — это просто вырвалось у Мастаева, и тут он увидел истинное лицо — сколько в нем было высокомерия, презрения, и такой же барский тон, что он не раз слышал от своих соседей по «Образцовому дому». — Иди, твое интервью уже пошло в набор в нашей типографии «Правда».

С Мастаевым даже не попрощались, зато и он показал свой нрав: папку с готовым интервью не взял. И когда шел по пустому, мрачному коридору, на каждом углу стоял милиционер, он понял, что здесь еще хуже, чем в Доме политпросвещения, этой «пещере» грозит обвал, и не природный, а искусственный, и он хочет это проклятое людьми место быстро покинуть, ему кажется, что то же самое чувство уже испытывают все обитатели этого важного здания — время компартии кануло?..

* * *

Как положено в СССР, перед обкомом коммунистической партии — площадь Ленина, на ней величавый памятник вождю. И здесь благодушие, аромат, розы на клумбах цветут. Осеннее солнце еще высоко, тепло, ласточки стайками носятся, кричат, готовятся к отлету. А Ваха даже доволен, что интервью готово — он успеет еще в футбол сыграть. С этой приятной мыслью он торопливо пересекал площадь, как перед ним возник милиционер.

— Что-то скоро тебя из обкома выставили — пулей летишь, — видимо, Асад Якубов за ним бежал, запыхался. — Теперь велено на митинге постоять, а как стемнеет, взять интервью у генерала оппозиции.

— А зачем на митинг идти? — разозлился Мастаев.

— Ну, корреспондент «Рейтер», главный редактор газеты «Свобода», — наверное, должен в гуще событий быть, — здраво рассуждает Якубов. — Да и массовость надо обеспечить.

К вечеру на митинге людей значительно поубавилось. Какой-то старик, видно по всему, явно себя в жизни не утруждавший, несет какую-то белиберду, ссылаясь на свое почти что божественное предназначение. От этой болтовни Якубов стал слегка позевывать, а после и во всю ширь рот разинул.

— Ты сейчас этого проповедника проглотишь, нас осиротишь, — посмеялся Мастаев.

Милиционер выправил осанку, осмотрел форму и, чуть придя в себя, по-свойски толкнул Мастаева:

— А ты слышал последнюю хохму? — и он не по имени Руслан, а так продолжил: — Брат-то Марии Дибировой, говорят, на этой русской из Москвы, как ее, Деревяко, женится. Хе-хе, точно так и отец его поступил, ведь эта баба вроде влиятельная, чуть ли не депутат России.

Мастаев молчал и теперь вынужден был сделать вид, что слушает оратора, а Асад продолжал:

— Говорят, и ты к ней в очередь стоял. Как она? — он вновь локтем подтолкнул Ваху; который окончательно поддался проповеди, а милиционер совсем разговорился: — Слушай, а от тебя эта дура, музыкантша, вроде ушла. Вот тебе повезло, братан.

Если бы не мощь динамиков, то Якубов услышал бы скрежет зубов Вахи, но он видит, и не без удовольствия, как нервно задвигались желваки. Вот здесь, в этой раскаленной митингом обстановке, началась бы, если не драка, то что-то вроде этого, свойственное горячим кавказским парням. Да один из них немного читал Ленина — он сделал «шаг назад»:

— Братан, ты прав, — тем же тоном отвечает Ваха, — чем тут торчать, лучше пройдемся по набережной, там все же тише, поговорим.

— Конечно, пойдем, — доволен милиционер. — Нам из Москвы приказ — ни во что не вмешиваться, а так, со стороны глядеть. Надоело.

— За мной подглядывать?

— Ну, революция, говорят, сам понимаешь.

Им пришлось пройти сквозь жиденькую толпу митингующих. У Сунжи прохладно, безлюдно и вроде сумерки быстрее сгустились, только в реке голубое небо еще купается средь густой радуги нефтяных разводов местных буровых; об этих богатствах много на митинге говорят, а у Вахи иной разговор:

— Асад, ты случайно не читал последнее письмо Ленина Сталину?

— Что?! Ха-ха-ха! Ты точно с ума сошел. Ха-ха, во анекдот!

— Ну ладно, — от жесткого тона Мастаева Якубов вмиг успокоился, а тот так же продолжал: — Я-то беспартийный и могу не знать, а ты коммунист, а Ленина не чтишь. А зря.

— Ты что, мстить собрался?

— Молчи и усваивай. Так, Ленин за оскорбление его жены даже Сталина извиниться заставил.

— Хе-хе, а недаром тебя в психушку упрятать хотели. Убери руки! Ты что, забыл кто я? К тому же я на службе и при оружии.

— Я тоже на службе, — более Мастаев не болтал, в ход, да ненадолго, пошли конечности, пока не прозвучало: — Прости! — следом: — Это табельный пистолет, — он уже в реке и Мастаев кричит: — Революция должна быть бескровной. А где твой генерал из оппозиции?

— В горкоме партии, — сплюнув кровью, ответил милиционер.

Всю жизнь Ваха Мастаев прожил в Грозном, а вот, где горком партии, — не знал. Впрочем, никто из прохожих и митингующих этого тоже не ведал. Тогда он догадался спросить, где штаб революции, и ему указали — рядом.

Здесь по-прежнему вывеска — «Коммунистическая партия Советского Союза. Грозненский горком КПСС». Вход охраняют милиция и какие-то обросшие молодые люди, видно, вооружены.

Впервые он предъявил свое удостоверение и даже не ожидал такого внимания.

— Иностранный корреспондент, агентство «Рейтер», — передали по коридору.

— Пропустите к председателю.

— Мне не к председателю, мне к генералу, — попытался объяснить Ваха.

— Теперь он председатель, — объяснили ему.

После учебы в Москве Ваха мало чему может удивиться, да очень странно, что для восставших людей, точнее, как их называют, «Объединенного Конгресса чеченского народа» выделили целый этаж, к тому же второй, со всеми коммуникациями, якобы для того, чтобы были под контролем, ну и демократия с перестройкой в стране — равенство масс!

По сравнению с обкомом — здесь явное столпотворение, грязь, курят, и все кучкуются вокруг кабинета председателя, куда свободно входят и выходят.

— Ба! Так это лучший выпускник Академии, — так приветствует председатель Мастаева, он в генеральской форме советского офицера. — Как зовут?.. Оставьте нас одних — важное интервью зарубежной прессе.

По-чеченски генерал говорит плохо и по-русски, видно, не Ленина, а более Устав армии читал. Но внушает доверие и силу: прямолинеен, лаконичен, физически очень крепок, выправка, и главное, чего не было в обкоме, — блеск в глазах.

Хотя и пришел сюда Мастаев по вызову, а вот общаясь с генералом, то есть председателем, он все больше и больше попадал под его обаяние, никакой заготовки нет, и речь правильная, нужны свободные, равноправные отношения со всеми, нужно новое общество, где нет образцовых и не образцовых, где действительно будет превалировать ленинский принцип — всем по труду, и генерал на это делает акцент, подтверждая, что он член КПСС, измены и для себя не потерпит.

От этих искренних, пламенных речей сам Мастаев уже заразился независимостью, и в нем мысль, как искры, он тоже завтра должен выступить на митинге в поддержку генерала. Вот только одно плохо — здесь равноправие понимают в прямом смысле, и погоны генерала, и его приказы не помогают — все равны, посему какое-то необузданное панибратство, так что любой, в любое время в этот кабинет может войти. Беседа, точнее важное интервью, постоянно прерывается, мысль пропадает. Пришлось скрыться в соседней комнате и запереться на ключ.

Вот здесь, в спокойной обстановке, за чаем, Мастаев был полностью покорен по-ленински выверенными идеями переустройства чеченского общества, когда под конец раздался звонок — Ваха уже знает — это не простой аппарат:

— Здравия желаю, товарищ командующий. Есть! Есть!

Разговор был короткий, а по окончании Мастаев со своей непосредственностью спросил:

— А кто у вас командующий?

Что-то сразу же поменялось в облике председателя, он явно стал не просто генералом, а словно летчиком-истребителем, так исказилось его лицо; и какой был вопрос — такой же прямой ответ:

— Главнокомандующий у нас один! — он больше не сел, и Ваха понял — прием окончен.

Когда Ваха вышел из горкома, было уже темно. О митинге «непокорных» напоминали лишь костры на набережной Сунжи, и оттуда веяло некой романтикой. А город жил прежней жизнью. У ресторана «Кавказ» много машин, гремит бесшабашная музыка, слышны возбужденные голоса, пьяные выкрики.

К ночи стало более чем прохладно — все же осень на дворе. И Мастаев, поеживаясь, заторопился домой. И хотя конец беседы с генералом оставил неприятный осадок, все же он остался доволен, думая, что горком — это что-то новое, может быть, развитие, по сравнению с Домом политпросвещения и тем более с обкомом КПСС. И что характерно, в горкоме он не почувствовал отживаемости, а наоборот, авантюра, движение вперед.

Находясь под этим впечатлением, он почти до полуночи писал и вновь и вновь переделывал интервью с генералом. Самое трудное — концовка, он должен правду сказать, вот только телефонный разговор он хочет показать как позитив, все-таки к генералу позвонил сам главнокомандующий, ведь это патриотизм, а не национализм, тем более религиозный.

Довольный собою, он только поставил точку в первом в жизни интервью, как в этот поздний час услышал шаги за стеной в подъезде, потом перед чуланчиком. Осторожно открыв входную дверь, он выглянул во двор. Перед центральным подъездом, где вывеска «Образцовый дом», свет не горит, какая-то тень оттуда пересекала двор. «Наверное, Кныш», — подумал Мастаев и отчего-то не удержался, побежал за ним, а когда вышел на соседний проспект Революции, кто был — узнать невозможно. Даже в этот поздний час в городе много прохожих, особенно праздной молодежи. Весь город в огнях и звуках музыкальных клаксонов машин.

За истекшие насыщенные событиями сутки Мастаев здорово устал и надо было возвратиться домой, да любопытство толкнуло: если это Кныш, то он пошел в свою обитель — Дом политпросвещения, туда и двинулся он, и не светлыми улицами, а дворами, и у самой цели он увидел, не эту тень, здесь очень темно, а сигареты огонек, и он повел его не к парадному входу, а к воротам со двора. Все закрыто, ничего не видно, зато слышно — что-то загружают.

Ваха стал искать хотя бы щель в заборе, чтобы заглянуть, и тут кто-то до ужаса его напугал, ткнул под ребра.

— Хм, раз пришел, может, поможешь? — только знакомый голос Кныша дал ему спокойно вздохнуть.

— А-а-а вы что, эвакуируетесь? — что на языке, выдал Ваха.

— Мастаев! — вот теперь, наверное, впервые Ваха услышал военно-командные нотки в голосе Кныша. — Я думал, ты наивный простак, а ты действительно псих и дурак. Возомнил из себя! Салага!

— А что я сделал?

— В обкоме, в горкоме — генералам хамишь. На офицера руку поднял. А табельное оружие — в реку! Хм, хренов революционер. Свободу почувствовал. Засадим в тюрьму. А пока прочь!

Обескураженный Мастаев двинулся, оказывается, не в ту сторону.

— Ты куда? — остановил его Кныш.

— Домой.

— Нет у тебя дома, есть служебный чуланчик, беги туда и чтоб в девять утра был здесь.

Не бегом, да, как было велено, торопясь, Ваха дошел до чуланчика, а здесь, то ли он не прикрыл, в общем, дверь приоткрыта, темно. Первым делом он бросился на кухню — мать спокойно спит. Вернулся в комнату — все на месте, только его интервью с генералом со стола исчезло. «Да пошли вы все к черту», — в сердцах сказал Ваха. Он устал, лег спать и, как казалось, только заснул, как его грубо разбудила милиция. Было уже утро, жители «Образцового дома» шли на работу, а на Ваху под слезы и причитания матери надели наручники, отвезли.

У следственного изолятора в вызывающей позе встречал Асад Якубов.

— Ты-то говорил, что вам приказано из Москвы ни во что не вмешиваться, — успел сказать Ваха.

— Вот и займемся тобой, козел, пока мы свободны, — торжествует милиционер.

Как показалось Мастаеву, милиция действительно свободна — плотно взялись за него, следователь уже ознакомил с судебно-медицинской экспертизой побоев Якубова — непонятно, как он выжил. Свидетели есть. И тут не хулиганство, а организованное нападение на сотрудника, насилие, грабеж и прочее — минимум на двадцать лет. А для начала его отвели в отдельную камеру и на ходу кто-то сердобольно подсказал — сейчас будут бить, терпи.

Побоев не было, напротив, перед ним даже извинялись, и вскоре на том же уазике только без наручников вывозили из изолятора, а у ворот небольшой митинг:

— Свободу газете «Свобода»! Свободу главному редактору газеты «Свобода»! Отпустить Мастаева! — тут же плакаты и даже свой портрет узника — борца за независимость — увидел Ваха.

Его почему-то высадили в самом центре Грозного, прямо у непрекращающегося митинга со словами «ты еще получишь свое, козел». И он не успел даже осмотреться, как из-под земли перед ним встал Асад Якубов в гражданской форме, вручил конверт и словно растворился в толпе митингующих.

Эти письма Мастаеву уже до боли знакомы:

«10.09.1991 г. Главному редактору газеты «Свобода» Мастаеву В. Г. Вам, и скажу честно, поделом, светило лет десять. Так что за вами еще один должок. А сейчас на митинг. Знаю, что вы накануне страстно желали на нем выступить. Можете говорить что угодно, но есть и пожелания (тезисно).

1. Обличить и как можно ярче своих соседей-узурпаторов-партократов — жителей «Образцового дома», назвав этот дом рассадником лжи, взяточничества и воровства, то есть — «Домом проблем» — их надо всех как минимум выгнать из «Образцового дома» и Дома правительства соответственно.

2. Рассказать о ваших встречах накануне с руководителем республики (что, вероятней всего, явилось поводом для вашего ареста) и лидером оппозиции. О летчике — генерале-председателе — более подробно, зажигательно, эмоционально. (Я думаю, генерал тебе понравился, по крайней мере это видно из твоего интервью.)

3. Об аресте. Вывод. Репрессии властей начинаются. «Если мы, по приказу генерала, тотчас организованно, в борьбе сейчас не сместим эту продажную промосковскую, большевистско-имперскую власть, то нам всем конец, и есть угроза выживанию всего чеченского народа, ибо витают слухи, что нас снова хотят депортировать, только не в Казахстан, а еще дальше — крайний Север». Мол, ты уже видел этот проект.

4. Не забудь поболее революционных цитат В. И. Ленина.

С комприветом председатель М. А. Кныш.

P.S. Кстати, очередной номер твоей газеты «Свобода» вызвал на митинге фурор. Браво!»

Мастаев посмотрел по сторонам: на митинге в основном люди с далеких окраин, и вряд ли они вообще читают газеты. А он устал. Все это ему уже надоело, и надо успокоить мать, к чуланчику, как к родному дому, потянуло его. И он уже бодро шел по аллее, как заметил «свою» газету: красным крупно «Свобода», ее подстелили на скамейке милиционеры — отдыхают, так сказать, ни во что не вмешиваются.

Да, все-таки борьба человека не только закаляет, она его где-то портит. И можно было вежливо у этих стражей порядка газетку попросить, да Мастаев не уверен, что его поймут, и он стал действовать наверняка, то есть по-революционному. А точнее, вернулся к толпе митингующих, определил наиболее одиозных на вид уже далеко не молодых и как великую тайну сообщил — самую независимую газету «Свобода», пытаясь низложить, советские милиционеры демонстративно подложили под неприличное место — вон они.

Такого и Мастаев не ожидал, и пока сам тоже не получил, знание местности спасло, успел с газеткой добежать до ближайшей подворотни, а там не терпится — раскрыл «свою» газету. Передовица — это призыв к борьбе, немного переделанный «Доклад о текущем моменте»[100] Ленина. Тут же «Обращение к чеченским женщинам» — это, в свою очередь, слегка переделанное «Приветствие первому съезду женщин-горянок»[101] Сталина.

Чуть ниже, в углу, интервью Мастаева с руководителем республики. Будто подслушивали, почти как было, та же урожайность сахарной свеклы, предложенный готовый текст и чего не было — солидная взятка, от которой гордый редактор «Свободы» Мастаев с презрением отказался.

А вот главная публикация — огромный портрет летчика-генерала и слово в слово написанное Вахой интервью, вот только концовки — разговора с главнокомандующим — нет.

Гораздо хуже, чем милиционеры, поступил Мастаев со «своей» газетой — разорвал. Пошел в чуланчик, надеясь поспать, а вечером — футбол. А там дед Нажа, очень встревожен.

— Как ты быстро узнал, как скоро примчался?! — пытается быть веселым внук.

— А я только здесь узнал, что тебя милиция забрала, — говорит дед, — а приехал — заставили, — он показал письмо, — документ Агропромбанка, требуют в трехдневный срок возвратить ссуду плюс колоссальные проценты; в противном случае дом в Макажое будет конфискован в пользу государства.

— Поезжай домой, я все улажу, — устало молвил Ваха, через полчаса он был в Доме политпросвещения.

— Ты должен был выступить на митинге — прямой эфир на весь мир, — кричит на него Кныш, — а ты устроил избиение милиционеров, хотел спровоцировать органы власти на противодействие. Бегом на митинг, камеры ждут.

— А это? — Мастаев показал документ Агропромбанка.

— А ты и твой дед все хотите бесплатно, на халяву. Вот выступи на митинге, как тебе велят, и я обещаю: не то что такое письмо, а такого банка вовсе не будет, все будет снесено, как и вся Советская власть.

На митинге Мастаева, оказывается, уже давно ждали.

— Свободу прессе! Свободу печати!

Здесь же иностранные журналисты и очень много камер. А заика Мастаев никогда перед микрофоном не выступал и от волнения не может не только слова подобрать, а даже что-то произнести, как вдруг видит прямо перед собой какое-то до странности, даже до смеха знакомое лицо — то ли Кныш, то ли нет, какие-то густые, черные усы, очки в несуразной оправе. И этот мужчина всячески пытается его взбодрить, жестикулирует и даже показал, что Ваха дурак, а следом что-то вроде решетки. Вот тогда в Мастаеве пробудился бунтарский дух и как понес он речь, мол, все у власти и те кто рвется к ней — негодяи, не дают ему не только жить, но даже в футбол играть.

От этих наивных, но искренних слов толпа одобрительно загудела и многие стали смеяться, а вот усатый очкарик совсем поник, опустил голову, так что лица совсем не видно. И тут Ваха понял, что вроде бы без вида этого странного лица он более и говорить не может, — как бы не о чем. Он замолчал, не зная, что еще сказать. Наступила довольно долгая неловкая пауза, от которой, наверное, усатый очкарик вновь поднял свое лицо, и это, как вдохновение, обнаружило ораторские способности выступающего — он стал цитировать Ленина:

— Т-т-товарищи! Положение донельзя критическое. Яснее ясного, что теперь уже поистине промедление в восстании смерти подобно!

— О-о-о! — одобрительно загудел митинг. А Ваха заметил, как просияло лицо усатого очкарика, и Мастаев еще громче заорал:

— Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, что не совещаниями решаются, не съездами и митингами, а исключительно народом, массой, борьбой вооруженных масс. Так сказал Ленин накануне революции. — Какой том? — вдруг Мастаев ткнул пальцем в сторону усатого очкарика.

— ПСС, том 34, страница 435, «Письмо членам ЦК», — последовал немедленный ответ.

— Совершенно верно, товарищ! — еще раз Мастаев указал пальцем всем на усатого очкарика, а сам в том же революционно-пролетарском духе, уже заведясь, продолжил: — Дорогие товарищи! Работающие на окраинах империи великорусские коммунисты, выросшие в условиях существования «державной» нации и не знавшие национального гнета, нередко приуменьшая значение национальных особенностей в партийной работе, либо вовсе не считаются с ними, не учитывают в своей работе особенностей классового строения, культуры, быта, исторического прошлого данной национальности, вульгаризируя таким образом и искажая политику партии в национальном вопросе. Это обстоятельство ведет к уклону от коммунизма в сторону великодержавности, колонизаторства, великорусского шовинизма! Так говорил Ленин.

— К чему вы это?! — вдруг криком перебил очкарик с усами. — К тому же это не Ленин, а Сталин, избранные сочинения, том 5, страница 27, «Национальный вопрос в партии.»

— Товарищи, — в свою очередь так же перебил Мастаев. — Этот товарищ, на таком жизненно важном этапе становления нашей нации упомянул ненавистное всем имя тирана и деспота Сталина и даже постранично вызубрил труды этого дьявола. Посмотрите на него! Средь нас.

— О-о-о! — загудел в бешенстве народ, так что и микрофон не помогает.

Только сейчас Мастаев понял мощь толпы. И пока он видел, что к усатому очкарику потянулись руки, а под стихию попал и он сам, и ему бы тоже не сдобровать, да расположение спасло. Трибуной митинга, откуда выступал Ваха, были мраморные, парадные ступени Дома правительства, его вдруг кто-то сзади потащил. Неожиданно он почувствовал блаженную тишину, прохладу, спокойствие и даже опеку: оказывается, рядом сосед Бааев Альберт, который без особых церемоний сразу пригласил его в свой кабинет на втором этаже, где на дверях солидная надпись «Заместитель председателя правительства».

Оказавшись в мягком, удобном кресле, Ваха первым делом подумал, что крупный, вальяжный Альберт, в дорогом костюме, очень даже смотрится в этом кабинете, а следом, словно боль в зубах, мысль — кого бы выбрала бы Мария, — конечно, не его. Да это минутная слабость, и в следующее мгновение Мастаев попытался мобилизоваться, тем более что любезность с лица хозяина кабинета куда-то улетучилась, только в голосе, несмотря на молодость, уже витиевато-чиновничья мудрость есть.

— Ваха, дорогой, что ни говори, а мы с тобой соседи, под одной крышей и в одном доме живем, в одной команде не раз в футбол гоняли, и нам с тобой здесь еще долго жить, а вот.

— А пошли в футбол играть, — вдруг ляпнул Ваха.

— Гм, — словно поперхнулся, кашлянул Бааев. — Сейчас мы пойдем на телевидение, и ты скажешь всю правду, что к газете «Свобода» ни ты, и никто из чеченцев отношения не имеет и она как провокация поставляется из Москвы, — Альберт небрежно бросил перед Мастаевым пачку газет.

В отличие от хозяина, Ваха бережно взял одну газету и, разворачивая ее, сказал:

— Кстати, какое-то отношение я имею — вот два моих личных интервью.

— Неважно, — перебил Бааев, — ты должен сейчас же выступить на телевидении, разоблачая эту толпу и ее генерала.

— Я-я «должен»? — Ваха стал осматриваться. — Красивый у тебя кабинет, я и не знал, что ты уже вице-премьер. Такой рост, такая власть! А «должным» оказываюсь я, бедный пролетарий. По-моему, ты что-то путаешь или я чего-то не понимаю.

— Хм, — большим весом отодвигая массивное кожаное кресло, Бааев встал, склоняясь над столом, навис над Мастаевым. — Я думал, ты простофиля, а ты наглец, о чужом мечтаешь.

— Свобода чужой не бывает, — Ваха тоже встал.

— Я здесь власть! — неожиданно рявкнул Бааев.

— Вот и сохрани ее, — Ваха уже хотел уйти, да вице-премьер остановил:

— Мастаев! — он подошел к нему. — Хочу, чтоб совесть была чиста. По секрету предупрежу. Ты знаешь, что из Москвы приказ, чтобы милиция и КГБ ни во что не вмешивались, — это предательство! Так вот, завтра расширенное заседание Верховного совета и Кабинета министров, будут назначены новые руководители этих органов, и тогда. Кстати, министр МВД — твой «друг», ха-ха, Асад Якубов.

— О! — серьезным стало лицо Вахи. — К вам бы еще твоего свояка Руслана Дибирова.

— А он с нами в команде.

— Прекрасно! «Образцовая» команда из «Образцового дома», как всегда у власти. Только вот вы и в футбол плохо играете и, боюсь, превратите «Образцовый дом» в «Дом проблем».

— Эту гадость ты пишешь?

— Мне эту правду приходится стирать, — Мастаев двинулся к выходу, а Бааев вслед:

— Смотри, Ваха, Кныш уберется восвояси, а нам здесь жить.

У самой двери Мастаев остановился:

— Я без него проживу, а вот «Образцовый дом» без присмотра Кныша — вряд ли, — Ваха улыбнулся. — Альберт, хочешь, по-соседски тоже подскажу, пойдем играть в футбол.

— Дебил, — уже будучи в коридоре, услышал вслед Мастаев, но это его не трогало, он действительно нуждался в футболе, в этой искренности открытой борьбы и так увлекся игрой, что неудачно упал, с синяком под глазом поздно пришел домой, а там знакомый конверт: срочно в Дом политпросвещения.

Была уже ночь. В этой части города вроде та же жизнь, однако Ваха, идя по знакомым улицам, уже чувствует напряжение перемен. И почему-то они не навевают на него чего-то хорошего, а наоборот, тревогу и беспокойство большевистской революции и последующей Гражданской войны. И, как доказательство, вокруг Дома политпросвещения освещения почти нет. Как обычно, под березками у парадной лестницы он стал курить, а тут Кныш из окна кричит:

— Мастаев, беги, быстрее, тебя на всю страну показывают!

Себя Ваха так и не увидел — не успел, а вот увидев Кныша, рассмеялся, и тот не сдержался, тоже стал смеяться — у обоих синяки под глазом.

— Это тебя спасло, — сквозь смех говорит Кныш. — Мы в расчете. А впредь не рой яму другому.

В это время по телевизору показывали спор между руководителями Союза ССР и РСФСР.

— Сговор. Продажные суки, — Кныш выключил телевизор, сел на диван, приглашая Ваху. — И твой Бааев такая же сволочь, только масштаб поменьше.

— А почему он мой?

— Ну не мой же. Ведь сказал, что Кныш убежит, вы останетесь.

— У вас и там все прослушивается?

— Не будь наивным, Мастаев, прослушать все невозможно. Просто есть отчеты: «Беседа с главным редактором газеты «Свобода».

— Бааев тоже ваш? — крайне изумлен Ваха.

— Не мой, а обитатель «Образцового дома», на высоком государственном посту, со всеми вытекающими последствиями.

— Да, — Мастаев при Кныше, как перед старшим, до этого не курил, а теперь, как вызов, а может, как признание сдачи позиций, затянулся. — Завтра Асад Якубов станет министром МВД, митинг разгонит, меня посадит.

— Ха-ха, тебя посадить еще успеют. А завтра, наоборот, митингующие захватят всю власть.

— Это так? — не перестает удивляться Мастаев.

— Твоя газета поможет, — с этими словами Кныш передал Вахе свежую газету «Свобода».

— Что это такое? — Мастаев не верит своим глазам. На передовой странице список «пострадавших от оползней и наводнения», которым из федерального бюджета выделены колоссальные суммы. Далее такой же список крестьянских и фермерских хозяйств. Фамилии одни и те же, сплошь жильцы «Образцового дома».

— Хе-хе, посмотри, — указывает Кныш, — сколько деньжищ у народа своровала эта власть.

— Не может быть. Это неправда! — поражен Ваха.

— Если не веришь, то вот копии документов.

Ваха взял документы.

— А тут и ваша жена есть.

— Бывшая, бывшая, — сказал Кныш, — мы в разводе. К тому же ее уволили, и она уже уехала.

— С тонущего корабля, — далее Ваха не продолжил, а усмехнулся. — А вот в документах вас вроде бы нет, а в газете — есть. Кныш.

— Что?! — выхватил номер Митрофан Аполлонович. — Господи! Какая дрянь!

— Нельзя на Бога так говорить, — шепотом возмутился Мастаев.

— Да пошел ты. Сволочь! Сволочи! Меня подставили. Где телефон?.. Мастаев, беги в «Образцовый дом», в каждом почтовом ящике должна быть эта газета, все изыми, все сюда. Меня предали.

Когда Ваха Мастаев покинул здание Дома политпросвещения, в Грозном уже царила ночь, такая же ночь воцарилась и в его сознании. Он не мог понять, как его соседи могли присвоить такие деньжищи? Столько денег?! Зачем? За что? Ведь как говорил его дед, просто так ничего не бывает. Значит, за что-то проплачено. Ясно одно — это грязные деньги, харам, и какое счастье, что он к ним не причастен.

С таким более-менее просветленным чувством Ваха подошел к «Образцовому дому» и, даже не думая залезать в чужие почтовые ящики, хотел было зайти в чуланчик, как увидел просунутую в дверную ручку «свою» газету «Свобода».

Не взять газету невозможно, а ощутив ее в руках, он почувствовал какое-то омерзение, так что не хотелось попадаться на глаза матери, словно и он участвовал в этом грабеже, словно и у него в карманах эти громадные чужие суммы. И что с ними делать? Оказывается, с огромным богатством, тем более таким, нелегко жить.

Под бременем таких мыслей он как-то машинально опустился на скамейку перед центральным подъездом, там, где и была табличка «Образцовый дом». Подъехала черная служебная «Волга», и тут же грузные шаги из подъезда. Огромным телом все более и более заслоняя свет лампы, двигалась фигура Альберта Бааева, в руке «Свобода» и прямо к нему:

— Что ты натворил, подонок? — Бааев презрительно хлопнул Мастаева по подбородку газетой.

Злость дня воспламенила Ваху. Будучи почти на голову ниже и гораздо легче Бааева, Мастаев в резком порыве ухватив за грудки вице-премьера, довольно шустро двинулся в атаку, да так, что с силой пригвоздил Альберта к стене, как раз под освещенной, красочной вывеской «Образцовый дом», и последовали бы удары, да женский голос сверху:

— Мастаев, перестань! — голос Марии сразу отрезвил его. Виновато он удалился в торец «Образцового дома». Закурив, выглядывая во двор, пока Бааев уехал, Ваха думал, вот так любят женщины богатых, даже с балкона провожают взглядом, как из того же подъезда выскочил Асад Якубов в милицейской форме, завел машину и спешно уехал.

«Их вызвал Кныш», — почему-то подумал Мастаев и, чтобы подтвердить свою догадку, пошел вновь к Дому политпросвещения. Здесь непривычный полумрак, многие фонари не горят, а никаких машин вокруг не видно. Зато за высоким забором со двора опять движение, а с фасада окна в «Обществе «Знание» светятся, да высоко, ничего не видно. Любопытство подхлестнуло Мастаева, взобравшись на березку, он стал подсматривать: Кныш, Бааев и Якубов о чем-то оживленно говорили, вероятно, спорили. Вдруг свет в окне погас, погас всюду — мрак. Такого в Грозном еще не было, и он даже с дерева не слезал, ожидая, что вот-вот электричество подадут, а вместо этого спокойный голос Кныша снизу:

— Вот не думал, что эволюция Дарвина вспять пойдет… Ты что это по деревьям лазаешь, Мастаев? А ну, слезай.

Только Ваха коснулся земли, словно от этого, всюду огни.

— Красота! — выдал Кныш. — Наслаждайся напоследок.

— Что вы говорите? — тревога в голосе Вахи.

— Революция! Переворотом пахнет, — какое-то упоение в тоне Митрофана Аполлоновича.

— Вы верите, что сверхбогатые жильцы «Образцового дома» уступят власть этой митинговой голытьбе? Да если надо, они всех и все купят.

— Хе-хе, дорогой Ваха, эти, как ты выразился «сверхбогатые жильцы «Образцового дома», уже все и вся продали и продались. И, поверь мне, сами ждут не перемен, а сплошного революционного переворота. Дабы все свои грешки списать. Ибо только в мутной воде можно концы спрятать.

— Это невозможно.

— Мастаев, ты слаб в науках, тем более в истории, в частности, истории Октябрьской революции.

— Я был лучший слушатель, — перебил Мастаев.

— Ой, ой, брось! За три дня историю не учат, — Кныш закурил и после паузы. — А все вкратце, было так. Царь Николай II, как выразился Ленин, — гнусный развратник.

— ПСС, том 36, страница 176,  —   решил показать свои знания Ваха.

— Не-не-не, — категорично возразил Митрофан Аполлонович. — Я имею в виду ПСС, том 31, страница 12, «Письма издалека». Хотя, признаюсь, ты тоже прав, ибо вождь частенько Романовых поносил, особенно в 36-м томе… э-э, может быть, и на странице 176. И вождь прав, и поделом. Ибо царь Николай II проиграл подряд две войны. Где это видано?! В общем, когда царь отрекся от престола, его родня ликовала, — какая мерзость! Да что от них ждать — «шайка разбойников с чудовищным Распутиным во главе».

— Это тоже Ленин, там же, — только сейчас Мастаев заметил, что от Кныша, как всегда, разит спиртным.

— Ныне ты абсолютно прав, — Митрофан Аполлонович с удовольствием глубоко затянулся. — Так вот. Недееспособный царь вынужден был отречься от престола. Казалось бы, свято место пусто не бывает. Ан нет, никто из родни на прогнивший изнутри трон не позарился. А власть в огромной империи захватили — кто? Разумеется, авантюристы-аферисты во главе со шпионом-масоном Керенским, которые заботились лишь об одном — как бы поболее ограбить царскую казну?! А власть? А власти не было, не было штурма Зимнего, не было никакого залпа «Авроры», просто большевики эту власть с земли подняли, а Керенский чуть-чуть, для виду, попыжился и со своим богатством на Запад бежал, где прожил долго и беззаботно.

— А к чему вы это? — удивлен Мастаев.

— Разве непонятно? История повторяется, и ничего нового нет… В Чечне испокон веков наместник русский назначается Кремлем. В последнее время и в Москве все подгнило, и институт наместников зажрался, словом, началась перестройка, та же революционная ситуации, в результате которой и здесь к власти пришли те же казнокрады Керенские, которые завтра убегут в «свою» Москву, где уже обзавелись жильем, а власть захватят, так сказать, революционеры.

— Такого не может быть, — вяло возражает Мастаев.

— Может. Многое расписано. Деньги правят миром. — Кныш вновь присосался к сигарете и, выдыхая густой клуб: — Разница, ну если не учитывать масштаб, лишь в одном: октябрьский переворот — под знаком пролетарского интернационализма, а здесь, наоборот, — мелкобуржуазно-религиозного национализма. Конечно, будет страшный бардак, а в итоге, может быть, развитие. Диалектика! — он развел руками.

— «Страшный бардак», «диалектика». Твари! — тихо вымолвил Ваха; ему стало невыносимо, как он подумал, прежде всего от перегара собеседника, и он, не прощаясь, по ночному, уже затихшему городу пошел домой, и когда проходил мимо летнего кинотеатра «Машиностроитель», он вспомнил, как здесь когда-то играла Мария, как он впервые в жизни подарил ей неживые цветы, как оказалось, к исходу его первой и пока еще последней любви. И тут вновь во всем городе, словно репетиция, свет погас. Вскоре напряжение, как прежде, подали, однако теперь уже Ваха всерьез напрягся, он отчего-то вспомнил свою дипломную «Борьба Ленина с голодом» и, уже приближаясь к «Образцовму дому», подумывал, что необходимо заранее запастись мукой, сахаром, спичками. А где деньги взять? И в этот момент, уже во дворе, его окликнул Альберт Бааев:

— Тебя жду, — молодой вице-премьер весьма пьян, даже шатается. Как бы в знак примирения, он протянул мясистую влажную руку. — Ваха, я знаю, что ты никто.

— Почему это я «никто»? — напрягся Мастаев.

— Да нет, я не так выразился, — в свете ночного освещения лыбится его лицо. — В общем, я знаю, в своей газете «Свобода» ты никто. Ик, — он, не прикрывая рот, икнул. — Так вот. И все же ты что-то можешь, ты должен.

— Я никому не должен, — Мастаев хотел уйти, но Бааев почти силой его пытался удержать, и, видя, что это у него не получается, он удержал иным:

— Ты должен знать правду. Деньги колоссальные… но из Москвы поступила всего половина, а из тех, что поступили, — треть мы вновь «откатили» в Москву.

— Чего ты хочешь? — грубо оборвал Ваха.

— Вот деньги, — Бааев не без труда достал из кармана большую пачку. — Ты таких не видел, — он попытался всучить их соседу. — Завтра ты должен.

— Я ничего не должен, — отпихнул руку с деньгами Ваха.

— Хм, ты ведь не знаешь, сколько тут. Бери, пожалеешь.

— Пошел ты, — Мастаев уже уходил, как услышал:

— Я-то пойду, хе-хе, к Марии пойду, а вот ты особо не дрыхни, утром двор надо убирать.

Мастаев остановился, мгновение он не знал, что делать, изнутри весь кипел:

— Не мужчина ты, — процедил он, уже уходил, как Бааев в полный, пьяный бас на весь двор:

— Сам ты не мужчина, нищий уборщик Кныша.

И без того бурлящая кровь просто осязаемо хлынула в голову Вахи, так что он почувствовал, как воспламенилось его лицо. Словно собираясь бить решающий пенальти, он, выверяя шаг, направился к Бааеву, думая, что теперь никто и ничто его на остановит, как вновь голос Марии с балкона:

— Ваха, оставь его, он пьян, не знает, что говорит.

Как пригвожденный, Мастаев стал, и в это время Альберт наотмашь ударил. Вроде Ваха увернулся, да не совсем, и пьяный Бааев, падая, подмял его.

Первым при помощи Баппы вскочил Мастаев. А возле Альберта тоже его мать.

— Распоясались, голодранцы! — кричит Бааева. — Ничего, завтра с митингом покончим, а потом в тюрьму ублюдка. А то ненароком в «Образцовом доме» пожил — с кулаками и доносами — «Свободы» захотел!

— Это твой сын ублюдок! — в ответ кричит Баппа. — И все вы «образцовые» воры, на народном хребте разжирели.

Этот скандал, может быть, так быстро бы не закончился, да появилась милиция: все разошлись. А Баппа в чуланчике уже на сына ворчала:

— Чужая жена им командует, ее муж чуть не задавил, — а чуть погодя, уже немного поостыв: — А вообще-то спасибо Марии — наломал бы ты дров, тогда точно посадили бы. Сынок, уехал бы ты к деду в Макажой, пока здесь все не перебесятся.

Уехать в горы в данный момент Мастаев не мог; именно в эту ночь он представил, а может, это было сновидение, что он и только он, как честный, здоровый молодой человек, настоящий пролетарий, должен, просто обязан подумать о будущем своем и, главное, своего народа. Всю ночь он грезил, что с утра пойдет на митинг и станет самым активным участником строительства нового миропорядка в городе и республике. Однако этот порыв благородства или просто сновидение, исполненные смысла ночью, при свете дня стали казаться пустыми, более того, он побоялся оказаться просто в роли посмешища и дурака.

А началось все с того, что его разбудила мать: она не может одна справиться с уборкой — какой-то кошмар. Такого Мастаев и представить не мог: по всему двору валяются свежие газеты «Свобода» с его портретом на первой полосе. И пока он читал свою биографию, в общем, все как есть, даже как на второй этаж к девушкам лазил и как девушки из окна его в Москве кормили, словом, это было, да тут так все это преподнесли, с явным издевательством — позор, по которому, будто обходя лужи, наступая на его чуть искаженный, даже придурковатый портрет, ныне поутру идут на работу все жильцы «Образцового дома». И надо же было такому случиться, ведь Ваха этого более всего боялся: из подъезда вышла Мария, большая сумка в руках, может, в магазин собралась. Так, она единственная обескураженная остановилась и, бросив сумку, стала аккуратно эти газеты собирать, когда вслед за ней из подъезда появился ее важный муж. С перекошенным от негодования лицом Бааев грубо потащил ее обратно в подъезд, и оттуда брань и стон уловил Мастаев.

Все это более Ваха терпеть не мог, только теперь он понял, что должен бороться. Бороться не за себя, а за новую жизнь. Он понял, что его место не здесь, средь богатеев «Образцового дома», а на митинге, где призывают к борьбе, к свободе.

Как он бежал, как он торопился к центральной площади, всей плотью ощущая, что не в «Образцовом доме», а здесь в толпе жаждущих перемен его собратья, его единоверцы по духу. И, казалось бы, какое счастье, что все рядом, всего пять минут, и он средь подобных себе. Да что-то не так, митинг на сей раз его сразу же не принял: вначале насмешки, от него с презрением отворачиваются, а кто, наоборот, пальцем показывает, даже угрожает. Непонимание, что происходит. Он растерянно смотрел по сторонам и только сейчас заметил: всюду тот же его портрет, только это не газета, а листовка, и текст другой: оказывается, сам Мастаев не тот, за кого себя выдает, на самом деле он предатель, подготовленный в Москве провокатор. Да и что много говорить, «ведь Мастаев сам живет в «Образцовом доме», там прописан».

Более Ваха ничего не мог, даже думать не мог. Его загнали в ловушку. Единственное спасение — бежать в Макажой, там политики нет.

* * *

Осенью, да и не только осенью, в Макажое работы непочатый край: пасека, скотина, овцы, конь. Так что Ваха даже удивлен, как это дед без него справлялся. По молодости ему казалось, что в горах жизнь скучная, однообразная, даже убогая, а оказалось, здесь так просто, искренне, красиво, и он твердо решил обосноваться здесь, что так рьяно поддерживает Нажа. Вот только одно здесь плохо — времени свободного тоже очень мало. А он горец, местный, а вот родных гор почти не знает, ведь он здесь мало жил. И вот вместо городского футбола у него появилось новое, почти такое же в прямом и переносном смысле головокружительное увлечение, даже мания — он заразился горами, уже покорил все окрестные высоты, а восходя на трехтысячник Кашкерлам, точнее уже спускаясь, он, видимо, расслабился, оступился, понесло его кубарем в ущелье, очень долго летел, пока в ледяную речку не свалился. Чудом жив остался, главное, голову не разбил. А вот руку вывихнул, и все тело болит. Полдня не мог даже с места двинуться, просто свободно вздохнуть не мог, идти не мог. И все же были в нем какая-то природная сила, упрямство, твердость и закалка: он двинулся. К ночи в горы приполз осенний туман. К ужасу, Ваха понял, что заблудился, — это жуткое ощущение не ориентироваться в пространстве, не знать куда идти, а наугад идти и сил нет; но он шел, за что-то цеплялся, падал, стонал от боли в руке и все же шел, и буквально на ощупь осознал, что вышел на какую-то то ли звериную, то ли зверино-человеческую тропу, она вывела к какому-то обильному роднику, от которого при виде его шарахнулись в сторону четвероногие тени. Тут у родника стал осязаться рассвет, и вскоре он обнаружил четкую колею, выведшую его наподобие дороги, и, к счастью, все под гору. Вот и крик петухов — горный хутор Тарсенаул, о котором Ваха только слышал: всего пять-шесть домов, но не вымирающих, очень много детей. Его, конечно, не знали, зато деда Нажу знали и уважали. Здесь его с горским гостеприимством встретили, правда, местный знахарь так дернул вывихнутую руку Вахи, что он заорал.

К вечеру на старенькой «Ниве» его доставили в Макажой, а дед Нажа недовольно молвил:

— Надо тебе обратно в город, мать одна, да и слухи оттуда тревожные. Что-то творится неладное, — при этом дед печально склонился над листком, на котором делал какие-то расчеты.

— Что ты считаешь? — поинтересовался Ваха.

— Вот, — Нажа показал банковское уведомление, — в трехдневный срок требуют погасить ссуду за дом, — он тяжело вздохнул. — Если я продам всю живность, то погашу лишь четверть. А остальное?.. Всю жизнь на советскую власть ишачил, а пенсия — двадцать рублей! Чтобы рассчитаться, придется еще лет пятьдесят жить, при этом ни есть, ни пить — вот тебе пожизненное ярмо!

— Никто нас из дома не выселит! — с раздражением буркнул Ваха, — а этот банк, впрочем, как и Советская власть, скоро накроется.

— Э-э, внучок, — печально усмехнулся дед. — Может, название поменяют, а власть будет всегда, и будет она нас обирать по-прежнему, а дабы эти деньги хранить, — будут и банки существовать.

— Здесь банков нет и власти нет.

— Хе-хе, — усмехнулся дед. — Как «власти нет»? Пока здесь есть юрт-да,[102] участковый, мулла, то власть всегда есть.

Как бы в подтверждение этого, официальный стук в дверь, что в горах не принято, и, действительно, милиционер в форме протянул Вахе до боли знакомый конверт, сразу ушел. Недолго думая, Ваха бросил конверт в топку печи и, словно очищая руки, довольно потирал их, как неожиданно появилась мать и даже поздороваться толком не успела, как такой же конверт перед сыном. Ваха со злостью тоже отправил в печь.

— Будешь письмами дом топить? — непонятно, шутит или сердится дед. — Топи, топи, в Москве писарей и бумаги много.

— А при чем тут Москва?! — удивился внук.

— Ну, ведь там все начальство сидит, а в Грозном так, их наместники иль представители. По крайней мере так было всегда и, видимо, будет.

— Не будет! — вызов в голосе Вахи. — Что нового в Грозном? — спрашивает он у матери, все-таки город его тоже манит.

— У Дибировых много горя, — приковала она внимание сына. — Помнишь утро, как ты уехал. Так вот, Альберт Бааев бил свою жену Марию, прямо в подъезде. А тут на работу шел отец Марии Юша. Он в свою очередь на зятя с кулаками. В общем, то ли подрались, то ли чуть не подрались, в итоге Мария ушла, вроде навсегда, домой. А там ее брат Руслан стал донимать, стал на сторону своего друга Альберта. Видимо, Юша сына отругал. А Руслан, он ведь какой-то тщедушный, словно не Дибиров. Словом, он, как бы только этого и ждал, демонстративно, с вещами ушел жить в гостиницу «Образцового дома», а там как раз общедоступный депутат России — Деревяко.

— Галина опять приехала? — удивлен Ваха.

— Приехала, все на митинге и в телевизоре выступает. А Руслан у нее живет. Юша хотел сына образумить, а, оказалось, они уже зарегистрировали брак.

— Кто? — воскликнул Ваха.

— Руслан и Деревяко, и уехали, как супруги, в Москву. Видимо, Юша этого не вынес — сердце, умер. Так Руслан даже не приезжал, и Бааевы на похоронах не появились. Мария подала на развод. Я это узнала, потому что и тебе это предстоит. Уже вызывали в суд. Кстати, — Баппа уже обращается к деду, — ты, по-моему, станешь прадедом.

— Что? — словно не расслышал дед, а немного погодя: — А может, они сойдутся?

Новости явно встревожили Ваху. Он стал обуваться, намереваясь выйти, как мать сказала:

— По-моему, выборы в Грозном намечаются.

— С чего ты взяла? — оглянулся сын.

— А на нашем доме вновь написано «Дом проблем». Раньше, говорят, перед выборами это тетя Мотя сама писала, а теперь, мне кажется, это Кныш вытворяет.

— А зачем ему это? — вслух подумал Ваха.

— Чтобы объевшихся богатеев «Образцового дома» немного встряхнуть и дать понять, что не все у них гладко перед выборами и выбор у народа вроде есть.

— Вот это по-сталински, — вмешался Нажа. — Вот это похоже на Советскую власть.

— А ты, кажется, опять председатель избиркома, — добавляет мать.

— Нет уж, хватит, — возразил Ваха. Он устал, казалось, что после тяжеленного горного похода будет крепко, как и прежде, в Макажое спать, а городские новости растеребили нутро — он не мог представить себя отцом, потом думал о Марии, теперь еще выборы. Нет, только не это. Он не может и не хочет более быть рядом с политиками и политикой, среди этих большущих грязных денег и таких же людей. Лучше тихо жить в горах, покоряя их. Как его манят вершины! Как тяжело взбираться! Да сколько блаженства на высоте: чистый, прозрачный, легкий воздух, облака можно погладить рукой и вроде можно даже очистить небо, чтобы было светлее, а внизу — необъятная, прекрасная даль, и такая гармония природы: горы, леса, реки, ледники, будто проник в волшебство сказки и в ушах поет ветерок, как ласковая свирель, даже не хочется спускаться в тот злобный, уродливый мир, где столько фальши и лжи, и не только люди, даже дома поделены на «Образцовые» и не очень, в целом, общество — это «Дом проблем».

Пытаясь убежать от этого общества, Ваха до зари, пока мать и дед не проснулись, бежал в горы, оставив записку «иду на Хиндойлам», чтобы не волновались.

Хиндойлам — это не гора, а горный хребет, расположенный не как остальные Кавказские горы — с востока на запад, а перпендикулярно им, то есть с севера на юг. Это уникальное природное творение высотою более трех тысяч метров над уровнем моря, с восточной стороны которого Макажойское нагорье и альпийские луга, и вдруг, резко, словно ножом провели, вот такой тектонический сдвиг пластов — двадцатикилометровая почти строго вертикальная отвесная стена высотою до километра, по которой смельчаки (есть тропа) иногда поднимаются, а вот спуститься по ней невозможно. А уникальность хребта в том (она и в названии), что этот хребет служит водоразделом. С запада на Макажойском нагорье речки маленькие и текут они на юг. А вот за отвесной стеной Хиндойлам, там иной, почти вечнозеленый мир густых лесных массивов. И там по просторным ущельям течет полноводная черная река Шаро-Аргун, и в нее впадает светлая, почти белая река Келойахк. С высоты Хиндойлам видно, как белая ленточка вливается в черный клокочущий поток, и еще долго, пока не скроется за скалой, эта ленточка светлою полоской держится, как безгрешные, наивные годы детства, а потом, как взрослая жизнь, вся во лжи, лицемерии или приспособлении, весь поток мутный — это могучий, дерзкий, целебный Аргун.

А Хиндойлам — это не только водораздел, этот хребет оказал влияние и на местный социум. Так, между Макажоем и Нохчи-Келоем, что разделены хребтом, по прямой всего километров десять-пятнадцать, но в горах прямых дорог нет, и доступ непростой, и, наверное, поэтому — села вроде соседние, а диалект все равно чувствуется. Да и о каком соседстве можно говорить, если не только на машине, но даже на тракторе-вездеходе из села в село не проехать, — только через Грозный, более трехсот километров (тоже вертикальные связи, как в России, — все через Москву), зато пешком можно. И, удивительное дело, чужой наверняка не поймет, а вот местные даже по виду узнают, кто с восточной стороны, то есть Макажойского нагорья, кто с западной — Аргунского ущелья. Макажойцы — люди с альпийских гор; здесь развито только животноводство, и пища, как у кочевников, — мясо, молоко, да и географически они издавна имеют связь с востоком, и есть в них что-то восточное, кочевое, планетарное. А вот аргунцы имеют не очень большие, но достаточные плодородно-равнинные земли. Их села до выселения 1944 года были многочисленны, так, в Нохчи-Келое проживало около десяти тысяч человек. У аргунцев сильно развито земледелие, сбор меда, они охотники, сильно привязаны друг к другу и к своей земле. Они естественным путем изолированы от внешнего мира. Здесь до сих пор и в архитектуре, и на кладбищах, и в ритуалах сохранены элементы язычества, христианства, а теперь и ислама. И внешне аргунцы более европейцы — в основном, очень светлые, даже рыжие, голубоглазые. И про себя нохчи-келоевцы говорят, что они смелее, чем макажойцы. И пример тому, случалось, что аргунцы за полдня прибывали на помощь в Макажой. А макажойцы день, а то и два думают, пока придут. И не посвященный не знает, что иного нет, на хребет Хиндойлам можно только взобраться, спуститься — невозможно, вот и приходится макажойцам хребет обходить. Вот такую задачу поставил перед собой Ваха Мастаев. В первый день обойти с севера хребет, дойти до Нохчи-Келоя, переночевать у друзей, а на второй день — покорить тропу, взойти на Хиндойлам и вершину хребта — Басхой-лам, что более трех тысяч метров, а затем вернуться в Макажой. Это он считает не только проверкой сил, соприкосновением и ознакомлением с родными местами, но главное, подзарядкой духа, ведь горы, тем более тропа Басхой-лам, покоряются не всем, а только смелым и отчаянным.

Все благоприятствовало его плану. Стояли безветренные, солнечные осенние дни, когда природа напоследок просто замирает перед осенне-зимней непогодицей. Воздух такой прозрачный, вкусный, легкий, что ледники Главного Кавказского хребта видно прямо как на ладони. И ему было так хорошо, что он, казалось, мог не то что на Басхой-лам, а и на пятитысячник Казбек взобраться.

Чем дальше он уходил от Макажоя, а значит и Грозного, это его приподнятое настроение становилось почти праздничным, ведь он поистине свободен. Как вдруг он услышал приближающийся рев мотора; сомнений не было — это вертолет. И он еще не увидел борт, а настроение его явно омрачилось, он еще мыслил побежать в лощину, там вдоль небольшого ручейка красножелтый густой кустарник, да было поздно, на вершине горы цепью вооруженные десантники, перед ними офицер с пистолетом в руке, он небрежно махнул рукой.

Ваха хотел было думать, что это не к нему, даже оглянулся — кругом ни души.

— Товарищ Мастаев! Я вам, вам приказываю, — командирским голосом крикнул офицер. — Ко мне! — теперь он поманил его пальцем.

Такого Мастаев не только представить, даже понять не мог: в родных горах, где вроде и нога человека, тем более чужого, редко ступала, его настигли. Это кошмар! Они отвезут его в этот «Образцовый дом проблем», где политика и политика, где смысл жизни — не гармония с природой, а как заполучить власть, чтобы деньги иметь. Нет! Он должен бежать, родные горы помогут. Но в это время звук еще одного двигателя в воздухе, правда, этот борт Мастаев не видит, да уже и бежать не может, он явно сдался, сник, а его уже окружили, и офицер сказал:

— Выполняю приказ. Учения, приближенные к боевым. Вы, товарищ Мастаев, служили, наверняка, знаете, что во время учений три процента потерь, в том числе среди мирного населения, допустимы.

Важно вложив пистолет в кобуру, военный из планшета достал конверт — как он знаком Мастаеву:

— Так, — говорит майор, — это третье уведомление. Уверен, это послание-приказ вы уже не сожжете.

— Откуда вы знаете? — воскликнул Ваха.

— Наша задача — все знать. Распишитесь в получении. Теперь прочитайте.

20.10.1991 г. «Мне говорят» это способ запугивания, вы нас терроризируете». Смешно, с моей стороны, терроризировать старых революционеров (точнее председателей избиркома. — Прим. М. А. К.), видевших всякие испытания (в том числе и покорения горных вершин. — Прим. М. А. К.)… Оппозиция твердит, что появился национал-религиозный (Прим. М. А. К.) и полуанархический уклон (т. е. режим): партия быстро и решительно стала бы все это исправлять. Говорят, что нет выборов, демократии и прочее. Есть, выбор окончательный и бесповоротный — это диктатура пролетариата. (Бурные аплодисменты!) Товарищи! (Или господа! — Прим. М. А. К.) Не надо теперь оппозиций! Либо тут, либо там, с винтовкой (либо на штыке. — Прим. М. А. К.), а не с оппозицией. Это вытекает из объективного положения, не пеняйте (зазря. — Прим. М. А. К.). Вывод: для оппозиции — теперь конец, крышка, теперь довольно нам оппозиций! (Аплодисменты…) Мы не учитываем прошлое, а настоящее, учитываем изменение взглядов и поведение отдельных лиц, отдельных вождей. (Из доклада генерала-преседателя чеченского народа.)

P.S. Тов. Мастаев! Ругаю ругательски. Срочно явитесь в Дом политического просвещения в «Общество «Знание», ул. Красных Фронтовиков. Руководитель наблюдательного Совета М. А. Кныш».

Мастаев бегло ознакомился с содержанием и попросил:

— Можно я еще раз перечитаю письмо?

— Да хоть десять раз. Хоть съешь. Ха-ха, только на борту, — двое солдат схватили Ваху за руки.

— Мне надо деда предупредить! — попытался воспротивиться Ваха.

— А дед уже в курсе, — все так же доволен офицер. — А если хочешь, с борта помаши рукой.

Вскоре они действительно закружились над Макажоем. Сквозь открытую дверь бешеный вихрь, а военный орет:

— Помаши рукой, вон твой дед.

Деда Ваха не видел, правда, он особо и не высовывался, боялся, что сдует, а еще более, что столкнут, а офицер доволен:

— На, кинь яблочко старику. Ну, давай, я сам кину. Ха-ха, вот это да, прямо в лоб. Ну все, закрывай. Скажи пилоту, пусть ровнее курс держит, — приказывает командир. — А то стаканы упадут.

На маленьком столе разложили еду, приборы; острый, неприятный запах из фляжки.

— После успешной операции, как после бани, надо выпить.

— Нет-нет, я не пью, — отпрянул Мастаев. — Мне нельзя.

— Всем нельзя, да нужно. Пей!

Очнулся Ваха в чуланчике, на вонючем, с потрескавшейся кожей старом диване. От малейшего движения болели голова и все тело. Он не мог понять, как здесь очутился и как давно, прямо в одежде, лежит. Ему было стыдно перед матерью, да она выручила:

— Иди быстрее в Дом политпроса, тебя уже спрашивали.

В ванной его вырвало, стало полегче. И уже через полчаса, как всегда, надев самое лучшее из своего скудного гардероба, он вышел на проспект Победы.

После безлюдья гор, многолюдный шумный город угнетал. И почему-то ему показалось, что это уже не прежний зеленый, спокойный, мирный Грозный. Много чужих лиц, и даже облик этих людей иной; это не просто приезжие, которые ведут себя тихо, озираются, стараются не привлекать к себе внимания, то есть ведут себя сдержанно и строго, даже робко… Нет, этого нет. В Грозном чувствуется новое, доселе неведомое веяние, его привнесли новые люди, и они не хотят быть приезжими, гостями, они хотят быть хозяевами, видимо, они хотят жить здесь, а не в горах и не в степях. Им выпал шанс, и они не могут его упустить.

Первым делом Ваха пошел к дому Правительства; здесь митинга уже нет, зато остались грязь, вдоль Сунжи на набережной еще палатки стоят, в котлах колхозное мясо варится, а вокруг какие-то обросшие люди снуют. Много не местных, словно в чужой город попал, и Ваха направился к Дому политического просвещения.

Ваха был потрясен: столько людей, все они не городские и почти все по одежде религиозные деятели. Благо, что розы уже отцвели, — это осень во всех отношениях — клумбы затоптаны, небольшой фонтанчик превращен в большую урну, даже вода в нем пожелтела. А более всего жаль березки — одна уже как-то перекошена, и листья на ней как были зелеными, так и застыл их цвет.

«Отсюда надо бежать», — подумал Ваха, как его почти что схватили:

— Мастаев, герой революции, Мастаев! — закричали кругом. Его чуть не на руках повели к мраморным ступеням, и только теперь он заметил, что на крыше уже не алый флаг СССР, а какой-то темно-зеленый, а там, где «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», слово «пролетарии» грубо замалевано и поверху — «мусульмане». Стеклянные двери разбиты, и там, где некогда Мастаев ни видел ни души — вход, теперь вооруженная охрана. Правда, в фойе немноголюдно, но уже нет Маркса, Энгельса, Ленина, зато появился портрет нового лидера Чечни — председателя-генерала. А вот «Общество «Знание» этому обществу, видать, тоже не нужно, трафарет валяется на полу, уже разбит. А там, где было написано «Знание — сила», вместо «Знание» нарисован автомат. Зато сохранен «Отдел агитации и пропаганды», но и тут новшество — переписали «Ислама». Именно в этот отдел препроводили Ваху; оказалось, не зря — там находился Кныш в окружении по-религиозному одетых людей, пьет чай:

— О! Кого я вижу! — Митрофан Аполлонович бодро поднялся. — Вот наш страдалец за свободу и революцию!

— Сколько здесь людей? — первое, что пришло, брякнул Ваха.

— Да-да, — обнял Кныш гостя. — Дом политпросвещения всегда был в трудах, мы готовили эту поросль.

— Здесь готовили духовенство? — недоумевает Ваха. — Мусульманское?

Все покосились в его сторону.

— Мастаев?! — лишь от этого возгласа Ваха понял, что Кныш чуточку подшофе. — Дом политпросвещения давал, дает и будет давать знания всем, вне зависимости от вероисповедания, так как Бог един! Правильно я говорю? — с некой издевкой Кныш обратился к рядом стоящему мужчине, по форме и бородке вроде мулла.

— Истину глаголите, — больно чисто на русском ответил мужчина.

— Вот так! — вознес палец Кныш. — «Когда кругом со страшным шумов и треском надламывается и разваливается старое, а рядом в неописуемых муках рождается новое, кое у кого кружится голова, кое-кем овладевает отчаяние, кое-кто ищет спасения от слишком горькой подчас действительности под сенью красивой, увлекательной фразы». Кто так метко сказал?

— Э-э, наверное, Ленин, — стушевался бородатый мужчина.

— Правильно. Вождь! ПСС, том 36, страница 78,   —   и тут Митрофан Аполлонович запел. — Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная — матушка-Русь!.. А это откуда? — пронзительным взглядом он обвел мужчину и Мастаева — оба молчали. — Неучи! Это Ленин, там же, а статья называется актуально — «Главная задача наших дней». И не думайте, что Ленин будет предан забвению, он будет в ряду пророков! А вы, недоумки, в это не верите. Кстати, Мастаев познакомься, — Кныш невнятно назвал фамилию человека с бородкой, — проректор исламского университета.

— Как?! Вы ведь обещали муфтия, — чуть возмущенно выдал мужчина.

— Слабо учился. На муфтия знаний маловато. Даже основные труды не знаешь.

— Так я ведь более на Коран налегал.

— На что ты налегал я знаю. И за это скажи спасибо. Пошли, Мастаев, лучше, чем «Общество «Знание», в мире нет.

Когда они спускались по лестнице и потом по большому фойе, Кныш шел по-хозяйски, даже вальяжно, и все перед ним расступались.

— Вот, смотри, — он ткнул ногой трафарет «Общество «Знание», — только на сутки в Москву слетал — все разнесли, варвары. Им знания не нужны, а ведь общество без знаний — погибель!

— Вы их так воспитали. — ляпнул Мастаев.

— Но-но! Воспитывает семья и школа, а мы, по мере надобности, направляем. Заходи.

В «Обществе «Знание» чемоданное настроение — все упаковано; какие-то многочисленные коробки, даже сундуки, аккуратно сложенные картины, бюсты классиков марксизма-ленинизма, перевязанные тома собраний сочинений и столько всего, и тут же газета «Свобода» — Мастаев взял, — его портрет и крупно: «Партократы-коммунисты хотели опорочить честное имя патриота-демократа-мусульманина-редактора «Свободы» слова и дела Мастаева В. Г.!»

— Хе-хе, — ухмыльнулся Кныш. — Ты реабилитирован. Хе-хе, к счастью твоему, не посмертно. — Он подошел к шкафу, достал початую бутылку коньяка и две рюмки. — Пить будешь?

— Не-не, — чуть ли не к выходу попятился Мастаев.

— Бери, здесь трезвым быть нельзя, крыша поедет, да и они не поймут.

— А что здесь происходит?

— А что?! Революция. Правительство, лишь бы их масштабное воровство списали, бездействует. Верховный совет попытался рыпаться.

— Верховный совет был избран честно! — перебил Мастаев. — Это цвет нации.

— Да, там, действительно, в целом избраны наиболее добросовестные и достойные. Но кому это нынче нужно?! Их выгнали из своего здания, заманили сюда.

— Вы для них зал готовили.

— Ну, ты все знаешь, — он еще налил себе коньяку, выпил, закурил. — Фу, так вот, эти добропорядочные депутаты, нет, чтобы понять ситуацию, стали и здесь нести всякую чушь о «независимости, суверенитете и прочем», в общем, сами себе подписали приговор, и эта толпа, — Кныш небрежно кивнул в сторону окна, — этих интеллигентов пинками и отсюда выкинула.

— А вы всему этому способствовали?

— Мастаев, чушь не городи и не будь наивен. Даже твоя мать знает, что я солдафон, исполняю приказ.

— А теперь восвояси? — Ваха небрежно пнул один ящик.

— Ну, Ленин теперь никому не нужен. А зря, еще будут на него молиться! — Кныш бережно погладил перевязанные тома. — Полное собрание сочинений! ПСС! Пятьдесят пять томов! Тираж — миллион экземпляров! А сколько еще! Это вровень с Библией и Кораном! Во — сила! Она просто так не исчезнет, не умрет. Говорю, Ленин — пророк! Наравне с Иисусом и Мухаммедом.

— Вы это им скажите, — Мастаев вновь кивнул в сторону окна. — Они вас разорвут.

— Они? Ха-ха-ха! Во-первых, они ничего не поймут, придурки. А во-вторых, я прикажу, гм-гм, — он вдруг неестественно кашлянул, — что-то в горло попало. Разболтался я с тобой. Кныш, пить надо меньше! Это приказ! — при этом еще налил. — А ты что не пьешь? — Митрофан Аполлонович опрокинул рюмку, тяжелым взглядом уставился на Мастаева. — Знаешь что, — металлическая жестскость появилась в его тоне. — А насчет «восвояси» — ты мне это брось! Или тоже самостийности захотел?.. Так знай, — он ударил кулаком по столу. — Это Россия! Кругом Россия! И ни пяди земли — ни врагу, ни другу! Понял?

— Да, — вяло ответил Мастаев.

— Вижу, плохо понял. А теперь скажу, если бы не Ленин, которого ты только что пнул, у чеченцев не было бы ни республики, ни автономии, ни письменности — ничего!..

— А Сталин? — перебил Ваха.

— О Сталине другая речь. К тому же он почти ваш — кавказец. А впрочем, что я с тобой болтаю, неуч. Вот проведешь выборы президента Чечни, и учеба.

— Снова выборы? Зачем выборы? И так захватили власть.

— Но-но, все должно быть демократично и законно. Понял?

— Понял. А почему опять я?

— Коней на переправе не меняют.

— А ослов?

— Что? Ты это о ком?.. А, о себе. Тут ты на редкость прав. Поэтому и доверяем тебе.

— А когда выборы?

— Выборы через неделю, — настроение Кныша явно улучшилось. — Потом отпуск.

— Как я за неделю справлюсь?!

— А ты не печалься, «итоговый протокол» готов. Все нормально.

— Это у вас все «нормально», а я проведу честные выборы.

— Ты проводи, проводи. Поэтому мы тебя и держим, и ценим, чтобы знать действительную картину. Но ты знай, «итоговый протокол» готов. Да, кстати, забери его, — Кныш полез в сейф, — а то тут бардак, еще затеряю.

— А если я затеряю? — протест в голосе Мастаева.

— Не страшно, в Москве оригинал есть. А ты поторопись, времени в обрез, а к выборам прибудут как бы иностранные наблюдатели, в их числе и я. Кстати, вот деньги на избирательную кампанию — конечно, негусто. Казна страны опустела — разворовали Бааевы.

— Бедная страна, разваливается, — горестно вздыхает Мастаев. — Впрочем, кажется, вы тоже к этому развалу причастны.

— Но-но-но, когда «кажется», надо креститься, — оборвал его Кныш. — А я, к твоему сведению, был внедрен, дабы изнутри познать эту схему казнокрадства, так сказать, для… — он задумался и выдал: — Изучения!

— И обогащения, — подсказал Мастаев.

— Что?! Ты что-то распоясался!

— Что вы, Митрофан Аполлонович. Я хотел сказать, что ваше «изучение» ради интеллектуального обогащения.

— Ну да, — Кныш закурил, хмельным взглядом подозрительно искоса глянул на Ваху. — Что-то мне не нравится твоя болтовня. Занимайся выборами, а позже, позже я собью твою высокогорную спесь.

В избирательном деле Мастаев уже поднаторел, и хотя душа его к этим выборам не лежит, он все делает ответственно: первым делом решил проверить избирательные бюллетени. И что он видит? Вначале подумал, что над ним издеваются, а потом захохотал: на пост первого президента Чеченской Республики баллотируются два претендента — уже известный генерал-председатель и некто Кныш Мухтар-Эмин-Вахаб Абдул-Вадуд-Абасович.

Мастаев с бюллетенем побежал к Кнышу в Дом политпросвещения, но, увидев на улице лозунги: «Будущее Чечни — будет с Кнышем!» или «Голосуй за чеченца — патриота, ученого! Кныш наш Президент!», или «Ты — за свободную Чечню? Тогда — за Кныша», встал как вкопанный.

У Дома политпросвещения людей нет, потому что Кныш разогнал всех прочь, зато стояли две медицинские машины, и не какие-нибудь, а из военного госпиталя.

В «Обществе «Знание» Кныш лежит на диване, в одной руке капельница, в другую делают укол; оказывается, выводят из запоя, вечером необходимо кандидату выступать на телевидении, прямой эфир на весь Союз.

— Это кошмар! — увидев Ваху, простонал Кныш. — Я не виноват! Это они, идиоты. Мастаев, спасай.

— А как так получилось? — председатель избиркома тоже потрясен. И вот что он узнал из обрывочного рассказа кандидата.

О выборах даже не думали и не планировали. Ну, захватил генерал-председатель по-большевистски власть, ну и все, как Кныш знает, Ленин тоже никак выборов не проводил, сам себя назначил председателем Совнаркома и все; вроде никто не возражал, а кто возражал, тот пожалел.

Однако из Москвы пришла депеша, мол, времена иные, мир не поймет, словом, для легитимности необходимо провести выборы и как можно быстрее, — дату обозначили впритык, видать, что-то подсчитали.

Ну, Кныш, как солдат, всегда готов, тем более что все вроде заранее известно. И тут вновь указания из Москвы: на дворе — перестройка, гласность, демократия — генералу надо подобрать конкурента, мол, альтернатива и прочее Кандидат в президенты?! Абы кого с бухты-барахты не предложишь. Конкуренцию генералу тоже создавать нельзя — все для видимости. Так, были у Кныша кое-какие кандидатуры, да все же для верности надо в столице проконсультироваться. Вот и полетел он на сутки в Москву, и надо же такому случиться, в самолете рядом оказался давний, ну, так скажем, коллега, Кашаев.

Кашаев, некогда подающий надежды ученый, кандидатскую защитил, доцент, очень активный агитатор-пропагандист-атеист. Правда, в последнее время, к тому же не без благословения главного агитатора и пропагандиста Кныша, Кашаев стал поборником веры, независимости и сделал ряд сенсационных «открытий» по древней истории чеченского народа, что народу очень понравилось, появился к Кашаеву интерес.

Словом, Кныш и Кашаев начали эту историческую тему в самолете под коньячок, продолжили в московской гостинице и, когда наутро с больной головой Кныш явился в учреждение, то другой кандидатуры он и не мог вспомнить — так от руки (не совсем твердой) по-ленински просто написал: «Предлагаю — Кашаев М. А. (ведь «восьмиэтажное» имя и отчество не запомнить) — активный агитатор-пропагандист-атеист-утопист». А когда попросили фото для агитации, Кныш приписал: «P.S. Фото имеется в личном деле. С комприветом Кныш М. А.».

В стране СССР образца 1991 года идут, если не революционные, то какие-то масштабные преобразования. Все это отражается не только на Кныше. Видимо, поэтому работники из московского учреждения особо не стали себя утруждать изучением почерка Кныша и прочитали Кашаев как Кныш, в чем по сути разницы нет, разве что в графе — «национальность».

В итоге Кныш стал официальным кандидатом в президенты Чеченской Республики и, между прочим, с такой пламенной речью выступил по радио и телевидению, прямо в духе Ленина, что в Москве забеспокоились — так он генерала-председателя может обойти. А сам Кныш заразился игрой и говорит Мастаеву:

— А чем я хуже?! Настоящий подполковник. И не будь всяких либералов-предателей, что разваливают державу, давно бы генералом был, — любуясь собой он смотрит в зеркало. — Мастаев, как ты думаешь, выиграю я или нет?

— Ха-ха, как вы выиграете, если «итоговый протокол» уже готов.

— Да, — озадачен Кныш, — это безобразие! Без демократии не будет развития.

— Вы противоречите себе и даже Ленину, — посмеивается председатель избиркома.

— Но-но-но, — воскликнул Кныш. — Святое не трожь!.. А честный протокол мне все-таки подготовь, может пригодиться.

По существующему на тот день Закону «О выборах» — кругом нарушения. И выборов, как таковых, в целом не было, хотя на некоторых участках была порою и очередь к урнам. Но это исключение — явка избирателей ниже тридцати процентов. Так, например, из «Образцового дома» голосовало всего два человека — это Мастаевы и их голоса разделились. А Кныш, рассматривая подготовленный Мастаевым итоговый протокол, грустно сказал:

— Хорошо, что хотя бы ты меня поддержал.

— Я за демократию и альтернативу, — лозунгами стал говорить Ваха. — Да и вообще, пора и вам до полковника и даже генерала дорасти.

— Но-но-но! Еще не вечер. А что там в итоговом протоколе сочинили?

— Его уже опубликовали. Явка — 72 процента, за генерала — более 90 процентов, а вас упомянули в ином, — Мастаев протянул свежую газету «Свобода», где на передовице «Акт», составленный независимыми международными наблюдателями, и там, помимо прочего: «Несмотря на блокирование отдельных избирательных участков, а также другие случаи нарушения избирательных прав граждан со стороны советских коммунистических органов, самоотверженная, даже героическая работа членов избиркомов всех уровней позволила успешно провести выборы! Эксперт Организации непредставленных народов — Кныш М. А.»

— Вот идиоты! — процедил Митрофан Аполлонович. — Даже это исправить им лень! — он устало плюхнулся на диван, печально продолжил: — А скорее, это какая-то гнусная игра, презрение. Хм, даже надо мной издеваются.

Наступило какое-то гнетущее, долгое молчание. Наверное, оба почувствовали, что они отыграли свою роль и более никому не нужны. По крайней мере, Кныш это высказал вслух, а потом встал, еще пытаясь как-то выправить свою воинскую осанку, он глянул на часы и сказал:

— Вроде все, по предписанию отбываю, — осмотрел потолок. — Эпоха кончилась, более Дома политического просвещения нет, «Общества «Знание» тоже нет. Отныне здесь будет «Исламский университет», — он подал Мастаеву руку. — Ну, не поминай меня лихом. Иди, вручай удостоверение президента генералу.

Так должно было быть по закону — председатель Центризбиркома зачитывает итоговый протокол голосования и вручает мандат. Мастаев просто боялся этого церемониала, а его даже не пригласили, и он лежал на диване в чуланчике, смотрел прямую трансляцию принятия присяги первым законно избранным президентом Чеченской Республики, как что-то грохнуло в кладовке.

Изначально эта кладовка закрыта старым амбарным замком. Как только Мастаевы в чуланчике поселились, приходили какие-то люди, открыли кладовку, что-то проверили, заперли, посоветовали в нее не заглядывать. Ваха не стерпел, простым гвоздем замок открыл, заглянул: старые плакаты, портреты, где не только Ленин, но и Сталин, бюст Сталина и еще какое-то коммунистическое барахло, все в пыли. Более в эту кладовку никто не заглядывал. А тут грохот. Ваха подошел к кладовке, прислушался — ничего. И в это время город стал содрогаться от оружейных выстрелов. Ваха выскочил на улицу — грохот, он даже немного заволновался — куда же ушла мать? Вошел обратно, выключил телевизор и только сейчас услышал:

— Мастаев, помоги, помоги мне, — откуда-то глухой голос Кныша.

Ваха подошел к кладовке — крик оттуда, стон истошный. Гвоздь Ваха не нашел, просто сбил старый замок с петли, открыл кладовку, тот же нетронутый вид, только пыли еще больше и слышно еще лучше: «Спаси, быстрее, задыхаюсь!»

— Да где вы? — не может понять Мастаев.

— Дверь, незаметная дверь должна быть, — подсказывает откуда-то Кныш.

Ваха раскидал коммунистическую атрибутику и тогда бы ничего не заметил, если бы Кныш не навел — очень аккуратная, незаметная щель прямо на стыке. Лишь при помощи ножа Мастаев смог открыть проход на две части — это потайная лестница, на которую, будучи пьяным, Кныш свалился, где-то ниже первого этажа застрял, и что самое ужасное, — головой вниз, так что Ваха изрядно вспотел, пока спасал пропагандиста-агитатора.

— Вот откуда вы нас подслушивали.

— Да пошел ты, — еле приходит в себя Кныш. — Второй раз полез, лестница проржавела, обломилась.

— А зачем полезли?

— Ой, хотел бюст и портреты классиков забрать.

— Я бы вам их так принес.

— «Так» было неинтересно. А теперь неси, только осторожнее и быстрее.

Когда с классиками управились, все, как ранее, замуровали, повесили вновь амбарный замок, Кныш сказал:

— Об этом ни слова. Лучше такого не знать. На вокзал проводишь?

Кныш выкупил целое купе, у него приличный багаж, кажется, что он из Грозного вывозит все, что связано с марксизмом-ленинизмом.

В вагоне Кныш выпил еще «на посошок», даже всплакнул, обнимая на прощание Ваху. Был последний гудок, и, увозя бронзовые бюсты Ленина и Сталина, труды и портреты классиков марксизма-ленинизма, этот поезд на Москву, казалось, уносил с собой целую эпоху — эпоху коммунизма.

Расставание всегда печально. С весьма грустным настроением Ваха вышел на привокзальную площадь, а тут веселье, танцы, крик, новые знамена, лозунги и портреты новых революционеров.

Идя пешком от вокзала, на площади Орджоникидзе у некогда неприступных, даже людьми обходимых зданий, республиканского КГБ и МВД, он увидел толпы людей, есть и вооруженные, и тут клич — штурмом брать оба здания. А в этих зданиях, уже в сумерках ни одна лампочка не горит, ни одного сотрудника не видно. А Ваха почему-то вспомнил любимую игру футбол, так ведут себя игроки, когда игру явно сдают либо с детьми играют, точнее заигрывают.

А потом Мастаев дошел до центра, тут уже не политический митинг, не религиозный зикр,[103] а та же толпа обросших людей с пренебрежением ко всем перегородила движение, хотя рядом пустующая площадь, устроила лезгинку под дикий крик, свист, выстрелы.

— «Тоже осень, ноябрь, революция», — подумал Ваха, — «дальше еще хуже должно стать. Неужели?»

Он свернул на проспект Победы и словно попал в иной, ласковый мир. Центральная аллея города — сплошь платановый клен; величавые, полувековые деревья, под ними ровные, постриженные ряды вечнозеленого кустарника вероники черной и всюду опавшие, красивые, пожелтевшие листья. На них будто сели стрекозы и двукрылки плодов клена. Со времен митинга улицы не подметают, листья лежат плотным ковром, так ласково, заманчиво шуршат под ногами. А вот один листочек полетел, в свете только зажженных фонарей свершил в воздухе какие-то замысловатые пируэты и буквально упал в руки Вахи, заставив его улыбнуться, напомнив, что есть иной мир, где царят любовь, гармония, искренность и поддержка родных. И что он видит! Прямо перед ним, тоже в сторону «Образцового дома» идет высокая стройная девушка — это ее давнишнее сиреневое пальто — Мария! Вмиг он догнал ее и, даже не понимая, что делает, вручил ей пойманный кленовый лист. Бледная, похудевшая, стала в явном оцепенении, в ее темно-синих большущих глазах замешательство, а он, как всегда, с ходу ляпнул бы что на уме, да икота спасла:

— Я-я-я, — он замялся и произнес наконец, что должен был. — Я не смог быть, прими мои соболезнования по поводу отца.

Она его удивила, поблагодарив по-чеченски. Медленно, как и прежде, тронулась, он рядом, не зная, что сказать. А она вдруг вновь остановилась, и теперь слабо улыбнувшись:

— Я тебя поздравляю.

— С чем поздравляешь?

— Не с чем, а с кем. С рождением сына, — на ее лице проявилось былое изящество. — А ты, небось, и не знаешь. Сама только что услышала. Ведь я с твоей женой вместе училась.

— М-мы развелись, — выпалил Ваха.

— И в этом мы поравнялись, — сказав это, она смутилась. — Ой, что я говорю, прости.

Молча они дошли до перекрестка с улицей Мира. Став на красный свет, они словно видят впервые, уставились на проходящий трамвай, и тут под скрежет колес Мария выпалила:

— Ты ведь эту Деревяко сюда привез, — и следом, пытаясь от него уйти, она средь потока машин ушла. Однако у самого входа во двор остановилась, поджидая его, прямо глядя в лицо, сказала: — Прости. Я никого, тем более тебя, не обвиняю. Просто у меня, кроме Руслана и мамы, никого нет! — она торопливо пошла.

— Стой! — требовательно, но умоляюще крикнул Ваха, она оглянулась. — Ты еще играешь? — ее сильно удивил вопрос. После небольшой паузы она в задумчивости произнесла:

— Вернулась в филармонию, но не могу, — быстро пошла, и он вслед:

— Ты играй, сыграй, как прежде, Мария.

В чуланчике Баппа со скрытой радостью сообщила Вахе, что она стала бабушкой. Ваха не мог себя представить отцом, он все еще думал о Марии. Внезапно зазвучала музыка, страстная, густая, тяжелая — Бах!

Баппа выскочила во двор, через минуту вернулась:

— Мария, с ума сошла. Сразу видно, что мать русская: не успела отца похоронить — окно настежь — музицирует.

Словно услышав это, музыка прекратилась. Тишина, которую с повинной в голосе нарушила мать:

— А хорошая была музыка. Даже у меня что-то здесь схватило, — она сжала платье на груди, села на диван. — Сынок, твои выборы кончились? Пойди, приведи в порядок вывеску, а то новая власть ругаться будет.

Была уже ночь, когда Ваха стер слово «проблем» и очистил «образцовый», восстановив название «Образцовый дом». А наутро в подъезде все увидели прежнее: «Мария, я люблю тебя!»

Часть III

Еще в древности говорили — не дай Бог жить в эпоху перемен.

Осенью 1991 года в Советском Союзе, и тем более в Чечне, перемены во всем, к тому же радикальные. Так, президент Чечни — советский генерал, каждый вечер выступает перед телезрителями, на чеченском говорит очень плохо, а перейдя на русский, видимо, не ведая об ином, словно на плацу, — вся риторика военная: он призывает к какой-то войне, к газавату, объявляет всеобщую мобилизацию.

Из республики начался не то что отъезд, а массовое бегство людей. Бегут в первую очередь самые богатые, те, кто были при «делах», и понятно, что это началось с жителей «Образцового дома», с так называемой элиты общества.

Как известно, свято место пусто не бывает. И если одни из Грозного бегут, то другие, мечтающие о переменах и более счастливой городской жизни, потянулись из дальних горных и степных сел в город. Облик столицы Чеченской Республики, и прежде всего в лицах, стал кардинально меняться. Ваха Мастаев это впервые определил на стадионе: появились новые ребята. И они не то что играть не умеют, они вовсе правил не признают, зато бегают как угорелые, всех и все с пути сшибают, а извиниться не то что не умеют — для них это позор: на поле стычки, споры, крик. Игра из удовольствия превратилась в мучение. И Ваха хотел идти против всеобщего течения, то есть мечтал убраться в родные горы Макажоя, непокоренные вершины даже во сне манили его. Однако уехать пока не мог: должен был состояться суд. Бракоразводный процесс состоялся очень скоро. Ему предстояло платить алименты за сына, которого он еще не видел. С этим обвинением он тоже, как многие жильцы «Образцового дома», бежал, только совсем в ином направлении.

Поздняя осень в альпийских лугах. Сытость и достаток во всем, даже не вспоминаешь о дешевеющих с каждым днем деньгах. А природа! Ее не только ощущаешь каждым вздохом, каждой клеткой — она почти реально заставляет видеть, что ты паришь в чистоте небес. Ведь на равнине, в Грозном, пасмурно, дождь, грязь, слякоть, пронизывающий до костей сырой ветер. Однако этот ветер и принесенные им массивные, свинцовые тучи, что сделали мир мрачным и тоскливым, не могут одолеть не только скалистый хребет, но даже не очень высокие черные горы. И поэтому в альпийских горах осадки — редкость, небо чистое, бездонное, по ночам каждая звездочка — хоть рукой хватай, блестит, манит к себе, и мороз, крепкий, сухой, колючий. Зато днем яркое, щедрое солнце озаряет Макажойское нагорье так, что травы полыни, типчака и молочая, что за ночь приуныли, прижались к земле, вновь ожили, воспряли будто по весне, придавая ландшафту вид сухой степи. А рядом, совсем впритык, снежные вершины, на сверкающем фоне которых парит грациозный гордый орел. Вот так и Ваха хотел бы взметнуться ввысь, но ему даже пару дней не дали провести в Макажое.

Нет, не вертолет и не целый взвод прибыл за ним — всего два чеченца, слегка обросшие, на побитом уазике. Одного Ваха знает: служили вместе в Афганистане, остался на сверхсрочную службу, по слухам, недавно прибыл из Анголы, родом из соседнего села. Мастаев хотел было этих ходоков послать подальше, да дед Нажа посоветовал: «Лучше с властью, тем более новой и такой, не спорить: эти церемониться не будут, у них закона и конституции нет, есть приказ — они его тупо исполняют».

Пришлось и Вахе все исполнять. Опять в чуланчик пришло письмо, опять вызывают по тому же адресу, только ныне это не Дом политпросвещения, а Исламский университет, правда, на конверте те же силуэты Маркса и Ленина, тот же знак коммунизма «Серп и молот», рядом приютился еще один знак — тотем, как подсказали, «одинокий волк воет на Луну» — новый символ независимой Чечни.

Там, где было «Общество «Знание», теперь написано «Общество независимых», а рядом, наверное, губной помадой приписано «анархистов».

В кресле, где ранее сиживал Кныш, теперь восседает президент-генерал. На сей раз он в гражданском. При виде Мастаева поднялся:

— Почему ты не исполнил свои обязанности? Почему в Москву не отправил «итоговый протокол» выборов?

— Зачем? — удивился Ваха. — Ведь вы президент независимой Чечни, и уже присяга была.

— Что ты несешь? — громко, по-военному, закричал генерал. — В Москве бюрократы, им бумажка нужна. Молчи! Срочно отправляй протокол.

— Какой? — тих голос председателя избиркома.

— Как какой? — усы генерала вздернулись. — А что, их несколько?

— Да. Один из Москвы, другой — настоящий.

— Покажи, — генерал, словно прицеливаясь, щурясь на один глаз, бегло пробежался по обоим листкам. — Вот этот документ явно подготовлен специалистами, все четко, ясно, честно. А вот этот состряпал какой-то болван.

— Я написал как есть, — обиженно произнес Мастаев.

— Как есть — решает командир, к тому же генерал. Адъютант! — крикнул президент. — Срочно эту бумагу в Москву, самолет ждет.

Мастаев думал, что адъютант какой-нибудь молодой человек, а из соседнего кабинета появился мужчина довольно зрелого возраста, сосед по «Образцовому дому», инструктор обкома КПСС, фотография которого как лучшего агитатора-пропагандиста по вопросам атеизма висела здесь.

— Товарищ президент, — сказал бывший агитатор, — у нас положение не военное, а просто «ЧП» — чрезвычайное, поэтому надо бы ко всем обращаться по-граждански, — я помощник, а не адъютант. Привыкайте.

— Нечего мне привыкать. Лучше введите военное положение. Издайте указ.

— Это решает Москва, Кремль, — в услужливой позе стоит агитатор.

— Пусть решают! Какая народу разница — чрезвычайное или военное положение?

— Разница большая. При военном положении все решается по-военному.

— Так и надо, — перебил генерал. — Исполняйте, — он небрежно махнул помощнику и тут же более вежливо обратился к Вахе. — А у вас, молодой человек, неплохие рекомендации, — он жестом пригласил Мастаева сесть, сел сам. — И опыт работы в печатных органах. Вы вновь должны возглавить газету «Свобода».

— А — а, — стал отчего заикаться Ваха, — номера готовые будут поступать из Москвы?

— Что?! — вскочил взбешенный генерал. — Никакой Москвы. Никаких русских! Мы полностью свободны и независимы, — и, увидев исказившееся лицо Мастаева, он как-то неумело подмигнул и, неестественно гримасничая: — Пока что мы слабы. Сам знаешь, СССР — Империя! Но мы их, — он вознес указательный палец, — пользуясь нынешним бардаком в Москве, перехитрим. Ведь русские — болваны. А у нас все есть — нефть, газ; все есть — смелые джигиты. Но пока нам надо прикинуться смирными, послушными овечками, выманить у них побольше оружия: танки, самолеты, корабли.

— А зачем корабли? — изумился Ваха. — У нас ведь морей нет.

Генерал замер. Свысока, презрительно осмотрел Мастаева и недовольно отвернулся; чуть погодя, искоса глянул и выдал:

— Никогда не станешь генералом. А Чечня, великая Чечня, будет от Черного до Каспийского моря, через весь Кавказ! Понял, рядовой Мастаев?

— Так точно! — вскочил Ваха, стал по стойке смирно. — И, более того, как говорил Троцкий: чеченцы будут сапоги мыть даже в Индийском океане.

— Вот это браво! — рявкнул генерал. Потом скривил лицо, не зная, шутит молодой человек или нет, так и не поняв, добавил: — Вот только на Троцкого ссылаться не надо: он оппортунист, шпион. Лучше на Ленина, Сталина.

— Сталин наш враг: выселял.

— Это так, но врагов, тем более достойных, надо уважать, — он гораздо теплее посмотрел на Мастаева. — А ты, солдат, соображаешь.

— Я гвардии сержант запаса, — почти перебивает генерала Мастаев.

— О! Даже так. Я думаю, что за идею с Индийским океаном, за этот масштаб тебе следует с ходу капитана дать.

Может быть, так бы и случилось, да вновь появился помощник-адъютант.

— Товарищ генерал, о, простите, президент.

— Лучше президент-генерал, — поправил летчик-генерал.

— О да! Товарищ президент-генерал, звонили из Москвы, требуют и оригинал прислать, что написал Мастаев.

— Да, — президент-генерал замешкался. Потом, заглянув под стол, туда же вытянул ногу. — Я занимаюсь карате, — сообщил он, но не без труда, зато, пользуясь лишь ногой, скомканный листок придвинул. Правда, руками положил на стол, пытаясь разгладить, выдал еще одну идею: — Они в Москве хотят завести на меня компромат. Не выйдет. Капитан, — он смотрит в упор на Ваху, — ты должен переписать свой «итоговый протокол».

— Нет, — твердо ответил Ваха. — К тому же, кое у кого в Москве копия есть.

— Хм, салага, — президент разорвал скомканный листок. — Рожденный ползать — летать не может. Вон! — указал на дверь.

Погода была отвратительной. Мелкий непрекращающийся дождь, резкий, порывистый, пронизывающий ветер нагоняли тоску. Быстро наступил вечер. В чуланчике Ваха лежал на диване, смотрел телевизор. Центральное телевидение передавало недобрые вести из Москвы. Президент Советского Союза Горбачев и президент России Ельцин обвиняли друг друга в измене Ленину и коммунизму. На местном канале показывали почти то же самое. Оказывается, несмотря на то, что летчик-генерал вроде бы выиграл выборы, даже присягу принял, и несмотря на то, что вокруг него есть вооруженные люди, тем не менее он не может войти в здание обкома КПСС, там вроде бы назначенный из Кремля глава администрации. Словом, как в Москве двоевластие, так и в Чечне. И вот, как развязка, показывают, что только что (уже темно) из столицы страны прибыл самолет, прямо у трапа правительственная делегация, ее возглавляет депутат Верховного Совета России Галина Деревяко, и она очень серьезно заявляет:

— В стране должна и будет торжествовать демократия и либерализм, только при этом условии страна получит поддержку Запада, международного валютного фонда и Всемирного банка. Только при демократии, либерализме и гуманизме обедневшая страна получит деньги от международных организаций. Поэтому не назначенный Горбачевым глава администрации Чечни, а избранный народом, то есть полностью легитимный лидер — летчик-генерал может быть президентом республики, его поддерживают Верховный Совет России и лично Ельцин.

После этого показывают и.о. вице-премьера Бааева — он твердит, что Галина Деревяко — честная, благородная женщина и главное ее достоинство — чеченская невеста, и она достойна ею быть, помогла в тяжелую годину.

Следом выступает и.о. министра внутренних дел Якубов Асад, он тоже восхваляет Деревяко, даже добавил, что она вот-вот или уже стала правоверной мусульманкой.

После этого показывают, как Деревяко и президент-генерал в дружественной обстановке пьют чай, прямой эфир:

— Я горда и для меня великая честь быть замужем за чеченцем, — говорит Деревяко.

— Я испытываю те же чувства по отношению к русскому народу, — любезен генерал.

— Так выпьем же за вечную дружбу между Россией и Чечней.

— Стоп, стоп, что вы несете! — закадровый полушепот, — СССР еще не распался, — вот теперь этот голос напоминает голос Кныша.

А слышавшему это в чуланчике по телевизору Вахе стало страшно, даже не по себе: как это «СССР еще не распался?» Что они говорят? Такое не только говорить, слушать, даже думать не смей — посадят, сгноят, расстреляют или, как принято в СССР, репрессируют. Да и как такая держава, империя, что от океана до океана, распадется?!

От этих мыслей Мастаеву стало не только страшно, даже холодно, словно он уже в тюрьме. Он вскочил, выключил телевизор. Мрак. Тишина. Только дождь на улице, мирный храп матери на кухне, пульс в его ушах и такой же ход часов дают знать, что он еще на свободе. И, может, его мать об этом не знает, а он прилично классиков марксизма-ленинизма перечитал и помнит, что дед Нажа говорил: «Время или времена не меняются, законы общества и природы не меняются — они как Бог их нам послал, а меняются только люди». И неужели эти коммунисты вдруг стали либералами, демократами, верующими? Нет!.. Это проделки Кныша. Именно на его приемник послали эту передачу, и они, как всегда, уже знают, что он эту антигосударственную речь слушал, поздно телевизор выключил. Вот-вот за ним придут, в дверь постучат. От страха он вспомнил о потайном ходе Кныша в кладовке, даже заглянул туда: еще гуще мрак, спертая, пыльно-крысиная вонь. И если бы не стыд бросить мать, он туда бы полез, а так полез под одеяло с головой, ожидая, — вот-вот за ним придут, а вскочил от телефонного звонка:

— Мастаев? Срочно в Дом политпроса.

— Утром буду.

— Объявлено военное положение. Не подчинишься, знаешь, что будет, гвардии сержант?

— Знаю. Репрессия.

— Бегом! Засекаем, пять минут.

Ваха вновь попал в «Общество независимых» («анархистов»). Тут людей поменьше, и их президент-генерал попросил спешно убраться, а Мастаев сразу же определил: здесь был Кныш. Генерал курящих не любит, да, видимо, Кнышу запретить не может: только Кныш так усердно сминает в пепельнице окурки, а потом окурком же эту пепельницу с краев очищает, образуя в центре бугорок.

— За всю историю Чечни впервые из Москвы добрые вести, — сообщил генерал Мастаеву.

— Нам дали независимость! — ляпнул Ваха.

— Гм, — кашлянул генерал, — этого мы добились в день, когда я народу присягал, — он продемонстрировал свою офицерскую осанку, мельком глянув на себя в зеркало.

— А новость в чем? — вернул генерала в реальность Мастаев.

— А. Нам обещают оружие. Много оружия.

— Даже подлодки и корабли?

— Но-но-но! — как Кныш сказал генерал. — Это военная тайна, — заложив руки за спину, он прошелся по кабинету, о чем-то размышляя, и вдруг победно воскликнул: — Я такой залп устрою — весь мир содрогнется, будет обо мне говорить.

— Да, в день вашей присяги столько стреляли.

— Хм, это цветочки.

— А нельзя без «цветочков», то есть залпа?

— Что? Где ты видел, чтобы свободу без борьбы и войны добывали? Салага! На, — он небрежно кинул какую-то папку перед Мастаевым. — Мои первые указы, чтобы утром все «твою» газету «Свобода» читали.

— Она уже готова? Напечатана в Москве?

— Да, — важно сказал президент-генерал и вновь мечтательно уставился в потолок, говоря: — Я ныне властвую не только в Грозном, но вскоре буду и в Москве.

Мастаев развернул добротно изданную газету «Свобода». На первой полосе огромный красочный портрет генерала-президента в форме летчика. И тут же первые указы.

Указ

Президента Чеченской Республики «О государственном суверенитете Чеченской Республики» ноябрь 1991 г. № 1 г. Грозный.

Руководствуясь декларацией о государственном суверенитете и волеизъявлении граждан ЧР, объявить о государственном суверенитете Чеченской Республики с 01.11.1991 г.

Президент-генерал.

— Дэла,[104] — произнес Мастаев. — Что это за указ? У нас ведь не было никакого волеизъявления граждан, никакого референдума, чтобы провозглашать суверенитет.

— Но-но-но! — погрозил пальцем генерал. — Разве ты против? И кто из чеченцев против?

— Надо спросить, — удивлен Ваха. — Да и не одни ведь чеченцы в республике живут?

— Товарищ сержант! — это генеральский тон. — Если командир будет каждый вопрос обсуждать с боевым составом, то что получится?

— Но мы ведь не состав, тем более боевой. Мы общество.

— Какое общество?! — генерал потрогал свои усы. — Чеченцы — воины. И положение у нас военное. Читай мой второй указ.

Указ

Президента Чеченской Республики «О государственном суверенитете Чеченской Республики» ноябрь 1991 г. № 2 г. Грозный.

В связи с объявлением Москвой ЧП, что является политической провокацией и государственным терроризмом в отношении суверенной Республики НОХЧИЧОЪ:

— Ввести в структуру государственной власти:

Военное министерство.

Всем воинским формированиям, независимо от порядка подчиненности, перейти в безоговорочное и полное мое подчинение.

— На всей территории республики отменить ЧП и объявить военное положение.

— Незаконно назначенному Москвой главе администрации и его заместителю добровольно сложить свои полномочия до 12 часов следующего дня.

— Возобновить всеобщую мобилизацию.

— Обращаюсь ко всем мусульманам, проживающим в Москве, превратить Москву в зону «БЕДСТВИЯ» во имя нашей общей свободы от куфра.[105]

Президент-генерал.

— Теперь, сержант, ты ознакомлен с указом: время военное, а шуток на фронте нет. Сам знаешь, ослушание — что?

— Расстрел?

— Ну, зачем так грубо, просто некая репрессия.

— Э-э, — стал заикаться Мастаев. — А-а можно спросить?

— Можно тетку за титьку. А в армии — разрешите спросить. Что?

— Я, конечно, не юрист, — тихо начал Мастаев. — Однако даже по логике в преамбуле вашего указа явная неточность: нет в конституции и нигде в документах Республики Нохчичоъ.

— Ну и что?

— Значит нет и государственного терроризма и провокации.

— Но-но-но, ты мне мозги не пудри, сержант. Указ во имя нашей свободы, и нечего к словечкам придираться.

— Да, насчет «словечек»: а что такое «куфра»?

— Что? — генерал бесцеремонно выхватил у сержанта «Свободу». — Куфра. А что это значит? Болваны. А в целом твоя газета ничего, — генерал с удовольствием смотрел на свой портрет.

— Я к этому отношения не имею.

— Как не имеешь? Посмотри.

Мастаев раскрыл газету и обомлел: это и есть конспект его дипломной работы, написанной в Академии общественных наук при ЦК КПСС. Только кто-то этот конспект адаптировал под местные условия: «Указы — Письма — Распоряжения».

1) «Изо всех сил убеждаю товарищей горцев, — теперь все висит на волоске, что теперь стоят вопросы, которые не совещаниями, не съездами, а исключительно борьбой вооруженных чеченцев. Надо во что бы то ни стало сегодня ночью арестовать все правительство партократов. Надо добить его. Промедление смерти подобно».

2) «Дело, за которое веками боролся чеченский народ, свершилось! Немедленное объявление независимости и суверенитета, отмена госсобственности на землю, национальный (рабочий) контроль над производством, создание чеченского правительства — это дело обеспечено.

Да здравствует революция горцев Кавказа!»

3) Предъявитель сего, тов. Мастаев В. Г., является представителем Военно-революционного комитета и пользуется правом реквизиции всех предметов, необходимых для нужд армии и газеты «Свобода». Президент-генерал.

4) Есть ли бумажка от меня, чтобы спирт, коньяк и вино не выпивать и не выливать (мы создаем исламское государство), а тотчас продать в Россию. Споим русских! Президент-генерал.

5) Вся власть у нас. Подтверждения и выборы не нужны. Ваше отрешение одного и назначение другого есть Закон. Президент генерал.

6) В целях стабилизации общественно-политической обстановки в республике немедленно выпустить из тюрьмы всех арестованных.

7) Аресты имеют исключительно большую важность, должны быть произведены с большей энергией.

8) Властвуют не те, кто выбирают и голосуют, а те, кто правят (гл. редактор Мастаев В. Г.).

— Это не мои слова, — вымученно вымолвил Ваха. — Это цитаты Ленина и Сталина.

— Хм, еще бы, — согласился генерал. — Будут тебя цитировать.

— И еще, если позволите, товарищ президент, — генерал лишь кивнул, — у Ленина написано «выпустить из тюрьмы арестованных по политическим делам», а не всех подряд.

— Правильно, — дернулись усы генерала. — Мы всех выпустим, а политических посадим. Хе-хе-хе! — он посмотрел на часы. — О, как поздно. И я устал. Завтра столько дел. Пойду покемарю в соседней комнате, а ты, сержант, за дежурного. Приказ понял?

— Да.

— Не «да», а так точно.

— Дик ду,[106] — перейдя на чеченский, несколько огорошил генерала Мастаев и, пользуясь моментом, что было на уме, спросил по-русски: — Простите, а вы коммунист?

Наступила долгая, долгая пауза. Генерал даже сделал шаг назад, ткнул пальцем в стол, как бы подтверждая.

— Глупый вопрос. Не коммунист не может быть генералом. Понял? А ты, я знаю, в партию не был принят. Оттого вечно будешь сержантом. Хе-хе-хе, — его лицо как-то расплылось. — Ничего, будешь верно служить, до капитана и без партстажа я тебя возведу.

— Спасибо, вы так щедры. Сразу видно, что вы свой, земляк, а они, — Ваха указал пальцем в потолок, — русские, ни в партию, ни выше сержанта меня не пустили бы.

— Кх, — недовольно кашлянул генерал, — что «они» в тебе нашли? — генерал шагнул в сторону соседней комнаты и уже в дверях обернулся: — Я до конца жизни буду верен Уставу КПСС и воинской присяге, — он с силой захлопнул дверь.

Оставшись в одиночестве, Мастаев понял, что он тоже очень устал. Были в кабинете стулья, но его почему-то потянуло сесть в кресло, где всегда сиживал Кныш. Здесь, как ему показалось, еще сохранился запах главного агитатора-пропагандиста Дома политпросвещения, напомнивший Вахе почему-то парадный марш духового оркестра и привкус пороха при стрельбе. Оказалось, на полке рядом осталась пепельница, даже стекло которой пропиталось смогом никотина и духом марксизма-ленинизма, который то ли не вписывался, то ли, наоборот, очень даже подходил новому предназначению этого здания — Исламский университет. Какая-то тоска овладела им, и, наверное, сожалея об ушедшем, а может, как некий протест некурящему генералу, Мастаев выкурил подряд две сигареты, пытаясь, как и Кныш, пепел и окурки в центре бугорком собрать. От курева он почувствовал себя еще более усталым и разбитым. Скрестив руки на столе, Ваха положил на них разболевшуюся голову. И ранее никогда он такого не видел, даже позабыл, а тут какой-то кошмар: он воюет в горах, то ли Афганистан, то ли родной Кавказ, и просто воочию пороховая вонь вперемешку с кровью и смертью. Резко пробудился. Свет, тишина. И только в голове бешеный, неравный бой, словно вправду он только что воевал.

Обхватив голову руками, Ваха довольно долго сидел. А эта вонь либо в сознании, либо прямо под носом наяву не отступает, и он просто машинально взял бумажку со стола, перевернул — набранный текст. Как он знаком: классика — революционная вечность.

05.11.1991 г. Грозный. Сов. секретно. Лично в руки генералу. Ругаю вас ругательски! Почему не начаты работы: 1) по хорошему закрытию советских памятников; 2) по снятию большевистских звезд; 3) по подготовке сотен (националистических и мусульманских) надписей на всех общественных зданиях; 4) по установке бюстов великих мюридов газавата.

С комприветом!

06.11.1991 г. Москва. Кремль. Срочно! Нужны аэропланы, бронетехника, орудия и пр. Хлеба и мяса на юге (зачеркнуто, переписано), нефти и газа, впрочем, как и хлеба и мяса, на юге очень много. Для пользы дела мне нужны военные полномочия. В таком случае я буду без формальностей свергать тех командиров и комиссаров, которые губят дела. Так мне подсказывают дела, и, конечно, отсутствие бумажки от Троцкого (зачеркнуто, переписано) Кныша* меня не остановят. Будьте уверены, у меня не дрогнет рука.

Ваш Сталин (зачеркнуто, переписано). Генерал.

А вот ссылка на звездочку: *Кныш М. А. (настоящая фамилия Кнышевский). Детдомовец. Окончил Североморское мореходное училище, курсы подготовки и усовершенствования офицерского состава. Высшую партийную школу при ЦК КППС. Имеет феноменальную память, архивист, владеет английским, арабским. Физически развит. Слабость: женщины, алкоголь, стяжатель. Дочь. Успешно работал за рубежом: Америка, Европа, Ближний Восток, Афганистан. Имеет награды, в том числе боевые. В 1983 г. исключен из партии, лишен всех званий (был подполковником), осужден. Частично реабилитирован, в партии восстановлен, воинское звание — майор. С 1986 года — спецпредставитель по особым поручениям в ЧИАССР (сослан на Кавказ). Отец — Кнышевский, военный конструктор, репрессирован, не реабилитирован.

07.11.1991 г. Президенту-генералу ЧР, копия Кнышу. По соображениям не только экономическим, но и политическим нам абсолютно необходима концессия с немцами в Грозном. Если вы будете саботировать, сочту прямо за преступление.

С комприветом.

Еще много было знакомых Мастаеву цитат классиков марксизма-ленинизма, слегка отредактированных в соответствии с современностью. По мере их прочтения ему казалось, что это какой-то сюрреалистический бред, лишенный не только разума, но и совести. И ему даже показалось, что это специально ему подложили, чтобы в очередной раз поиздеваться над ним и его дипломной работой. И он уже хотел отбросить листки, как заметил свою фамилию над значком.

*Мастаев В. Г. (1965 г. р.) из кандидатов в члены КПСС в партию не принят. Чеченец. Родился в Казахстане. Образование — профтехучилище, н/высшее (ЧИГУ), курсы Академии общественных наук при ЦК КПСС. Физически развит, драчун.

Гвардии сержант запаса. Служил в Афганистане. Имеет боевую награду. Рабочий, из семьи рабочих. По-пролетарски принципиален. Работоспособен. Покладист, но порою вспыльчив. Религиозно терпим. Неимущий — этим управляем. Сентиментален… Отец — репрессирован. Не реабилитирован…»

Ничего неожиданного, почти все как есть, и только одно его сильно задело: «неимущий — этим управляем». Он рванулся к выходу — дверь заперта, бросился к окну. И если бы оно свободно не открылось, он разбил бы стекло.

Дождь уже не шел. Под порывами резкого, холодного, северного ветра асфальт кое-где успел просохнуть. Под ногами жалко шелестели промокшие листья. Где-то закаркала встревоженная ворона. На повороте у главпочты заскрежетал трамвай. Густой, тенистый сквер Полежаева осенью словно прохудился, и сквозь осиротевшие сучья слабо просвечивает предрассветное небо. Все в тумане, блекло, как и у него на душе. И вдруг он услышал слабый хриплый голос:

— Молодой человек, молодой человек. Подсоби копейкой, ради Бога, — с ногами взобравшись на скамеечку, сидит, укутавшись непонятно во что, обросший мужчина, в его ногах еще кто-то под открытым небом спит.

Не задумываясь, Ваха собрал в кулак всю незначительную наличность в кармане, выложил в грязную, большую, видно когда-то работящую ладонь.

Он пересекал двор, когда услышал с детства знакомый звук — метла. Вырос, вроде выучился, а мать от этого не избавил. «Неимущий — этим управляем».

— Сынок, ты всю ночь на работе? Пойдем, покормлю.

Как звук метлы, так и еда: всю жизнь жареная картошка, хлеб, чай, молоко. Если есть в магазине — иногда творог, сметана.

— Поедем в горы, там ведь у нас все есть, — вырвалось у сына.

— И там тебя не оставят, — сказала Баппа, а чуть позже: — Зима. А мы картошки и лук в этом году не заготовили. Мне уже два месяца не платят. А цены бегут — ужас. А тебе на этой работе зарплату дадут?

Сын что-то промычал в ответ, наскоро перекусил и побежал на биржу труда. Он готов был на любую работу, как многие спозаранку собравшиеся здесь.

— Работа есть? — спросил Ваха у одного.

— Какая работа? — угрюмый мужчина смачно сплюнул. — Смотри, что этот подлец Мастаев в своей газете пишет: «К вопросу о высылке за границу писателей, профессоров и всякой интеллигенции. Все это явные контрреволюционеры, пособники России, организация ее слуг и шпионов и растлителей учащейся молодежи. Надо поставить дело так, чтобы этих «военных шпионов» изловить и излавливать постоянно и систематически, и высылать за границу». Тьфу!.. И еще издевается над нами: «С комприветом Ленин». Всех богатых, грамотных, умных просто выживают, гонят. Откуда работа? Что они творят? Голод? Гражданскую войну? Тридцать седьмой год и депортацию? Тьфу, будь он проклят, этот Мастаев, вместе с его генералом. Увидеть бы, в морду плюнуть. Как кормить детей?

Ошеломленный Ваха тихо отошел в сторону. Он этого не писал, зато переписывал. Значит, виноват? Как ему тяжело. «Неимущий — этим управляем. Как кормить детей?» — только сейчас он стал осознавать: он тоже отец. Как он устал. Хочется домой, спать. А разве это его дом? Служебный чуланчик. Даже в Макажое своего дома нет. Он не в состоянии думать, ему мучительно стыдно, он устал. Еле дошел до «Образцового дома» и на диван. Спасение — спать!

* * *

Недаром дед Нажа говорил, что время и времена неизменны, а меняется лишь человек, его поведение и нрав.

Это в эпоху зрелого социализма учтивый почтальон стучал в дверь чуланчика, вежливо вручал красивый конверт, где четко и ясно было все прописано, — как Мастаеву далее жить. Зато теперь, во время всеобщей перестройки, гласности, демократии и суверенитета, если не время, то нрав конечно же поменялся: какой-то обросший, смуглый верзила не то что постучаться, а ногой чуть ли не вышибая дверь, вломился к вечеру в чуланчик, грубо схватил за ворот только что проснувшегося Ваху и на ухо зарычал:

— Ты почему с дежурства бежал, вшивый интеллигент?

Не скажи последнего, может быть, как-то иначе было бы дальнейшее. Но Мастаев вспомнил: «неимущий — этим управляем», да к тому же «драчун». Пусть будет так, но в своем углу, пусть даже в чуланчике, даже в конуре, тем более на глазах матери, он с собой так обращаться не позволит. Через несколько секунд этот верзила кубарем летел со ступенек чуланчика. Оказалось, был еще один сопровождающий, тот только сказал:

— Мастаев, вы ведь ответственны за прессу и выборы.

— Я снял с себя всякую ответственность, — захлопнув дверь, он опять повалился на диван.

Тишина. Мать молча ушла на кухню, и на улице ни дождя, ни ветра, и телевизор не хочется включать: вновь эти морды будут наставлять, как они жили при Советах плохо, как надо ныне жить и какие тогда наступят райские времена, что верблюжье молоко будет из кранов течь.

— У-у, — мучительно простонал Ваха. Его сердце после этой борьбы так бьется, так колошматит с болью в виски, что, ему кажется, весь мир слышит: он «неимущий — этим управляем». И выхода у него нет, никакой работы нет. Он должен бежать в горы. А как же мать? Как оставить ее одну в этом неспокойном городе, когда любой может вломиться?.. А у них денег нет, есть почти нечего. От этих тяжелых мыслей он хотел как-то скрыться, хотя бы под одеяло залезть. И тут из-за стен, наверное, по вентиляционным каналам, донеслась приятная, нежная фортепьянная музыка. Мария! Во время замужества ее игра не звучала. Может, Ваха не слышал: из квартиры родителей, что рядом, изредка доносилась мелодия, но это была не прежняя игра — девичья гордость, мечтательность, зажигательная искренность и полет. Теперь игра нервная, неровная, тяжелая, внезапно обрывающаяся в самый разгар звучания, как прерванная жизнь.

После смерти отца Мария к инструменту почти не подходила. И вот теперь, когда Вахе было так тяжело, он услышал ее переливчатую, ласково-трогательную, успокаивающую игру, так что даже Баппа из кухни медленно пришла и, как бы боясь спугнуть, тихо прошептала:

— Мария ожила. Как играет!

Внезапно совсем рядом автоматная очередь. Вновь тишина. И музыки нет, даже страшно, и разом свет отключился. С улицы тяжелые шаги. В дверь грубо постучались.

— Я открою, — первая пошла к выходу Баппа.

— Это я, — подал голос дед Нажа, чем еще более встревожил Мастаевых. — Город не узнать, — констатировал он, когда свет вскоре включился. — Весь сброд здесь собрался, даже идти страшно, уже средь города стреляют.

— Всех из тюрьмы выпустили, — вздыхает Баппа. — Сюда только что ворвались. Этот с ними драться.

— Тебя и в Макажое искали, — уныло сообщил дед. — Ваха, с властью, тем более такой оголтело-голодной, шутить нельзя. Делай, что они говорят, как-никак наши, чеченцы, хоть и пляшут под русскую дуду.

— С чего ты это взял, дед? — удивился Ваха.

— А ты разве не видишь их речи, их лозунги и решения? Сплошь большевизм, раскулачивание, обобществление. Кто был никем, тот станет всем. В общем, революция продолжается, — он еще что-то хотел сказать, да вновь стук в дверь, вроде не грубый, да привычно-требовательный:

— Почтальон. Срочная телеграмма.

«8.11.1991 г. Грозный, пр. Победы, «Образцовый дом». Мастаеву. «А снять с себя ответственность» — манера капризных барышень и глупеньких русских (и чеченских) интеллигентов. Подавление кулаков (партократов) — кровопийц будет образцово-показательным. А вас проучат тюрьмой. Посадить всех на неделю. (Классика вспомнил?) С комприветом Кныш. P.S. А еще вспомни другого классика литературы: «На службу не напрашивайся, от службы не отказывайся». На днях буду в Грозном».

И тут же зазвонил телефон, сухой женский голос:

— Мастаев? Приемная президента-генерала. Срочно явитесь на службу. В президентский дворец. Пропуск заказан.

Президентский дворец. Вот так с ходу окрестили самое высокое, современное огромное здание в центре Грозного. Это здание, как все в СССР, строилось около десятка лет и предназначалось для обкома КПСС. Однако новый первый секретарь обкома постановил, что нескромно первому коммунисту быть в таком роскошном помещении. Обком остался на прежнем месте, а с этой высоткой поступили вроде бы гуманно: отдали под диагностический центр — медицина важнее всего! На самом деле Кныш как-то Мастаеву по этому поводу сказал: «Обком КПСС — элита, их очень мало, даже если весь «Образцовый дом» сюда переселить». И не может первый секретарь обкома с каким-то инструктором под одной крышей, словно в одном шатре или юрте сидеть. Первый — на то и первый, чтобы в изоляции и недоступным быть. А вот президент-генерал этих подковерных хитростей не знает, он ныне первый, должен быть выше всех; медицину выгнали, и как заявил генерал, чеченцы — здоровая нация, нечего болеть. А он — президент, безусловный и законный лидер нации, и должен быть выше всех. Правда, вот электричество с началом революции стали отключать, лифт где-то застрял. Молодые революционеры ни с лифтом, ни тем более с тем, что он без тока не едет, не знакомы, восприняли внезапную остановку как происки оппозиции и Москвы, стали стрелять, словом, с первого дня всю шахту лифта изрешетили. Пришлось и Мастаеву в общем потоке по лестнице в очереди к трону взбираться. Где-то на шестом этаже пробка, давка, кто-то кричит, кто-то ворчит, неприятные запахи, пот. И средь этого кто-то вспомнил, что настало время молитвы.

— Кто это сказал? Кто? — закричала вооруженная охрана. — Вот истинно верующий — пропустить первым к президенту-генералу.

— Нет, это я сказал, — возник спор на лестнице.

— А подсказал я.

— А я только об этом и думал, но здесь не до омовения, тем более — молитвы. Пустите меня к президенту, у меня столько предложений. Мы перевернем мир!

— Молчи, мы его уже перевернули и нечего обратно ползти.

И в это время сверху развязно-командный бас:

— Асаев? Есть Асаев? Велено в шею гнать. Пока мы это не сделали, сам уходи, — и чуть погодя: — Мастаев! Есть Мастаев?

— Я, — мечтая уйти, закричал Ваха.

— Срочно сюда! Пропустите его! Разойтись, — автоматная очередь призвала к некому порядку.

В приемной Мастаеву сразу же вручили бумагу для ознакомления, где постановление и Указ составлены задним числом, а может, так оно было, выяснить не у кого.

Постановление

30.10.1991 г. № 1 г. Грозный В целях более широкого и достоверного информирования населения республики, а также общественности других республик и других государств о деятельности Президента-генерала Чеченской Республики постановляю:

1. Создать пресс-службу при Президенте ЧР.

2. Руководителем пресс-службы назначить редактора газеты «Свобода» Мастаева В. Г.

3. Финансирование пресс-службы и газеты «Свобода» производить за счет бюджета Совета министров Чеченской Республики.

Президент-генерал.

Указ

30.10.1991 г.

№ 1 г. Грозный.

Совет министров и Верховный совет Чеченской Республики упразднить как носителей советского, антинародного режима.

Президент-генерал.

Не успел Ваха эти решения прочитать, как его позвали в кабинет. Вот это апартаменты! Уже есть герб, флаг, двое охранников за спиной, тут же секретарь смотрит в рот генералу, а он постановляет.

— Сержант, ты самовольно накануне покинул пост, потом избил моего охранника-посланника. Вторым ты показал мне, что мои бывшие охранники-салаги, я их уволил и за первую провинность простил. Но в следующий раз наказание будет суровое. Ты ознакомился с документом?

— Да, только у меня вопрос, — в руках Ваха держит документ. — Вашим постановлением пресс-центр финансируется за счет бюджета Совета министров. А следующий Указ — Совет министров упразднить.

— Ну, и что?

— А где средства взять?

— Ты чеченец, ты воин, ты хищник. А богатств кругом! Вон какая Россия, огромный Союз. Я тебе дал мандат, хе-хе, помнишь, как у Ленина: «податель сего Косиор — может делать что хочет». Так это было?

— Где-то так, — жалок голос Мастаева.

— Вот и действуй. Чтобы завтра был свежий номер. Типография и прочее — все наше. Иди!

Ваха рад был уйти, да не удержался:

— А вот, у вас уже был указ № 1, а тут тоже стоит № 1.

— А ну, дай сюда, — генерал бегло осмотрел. — Ну да! Все верно, все мои указы должны исполняться в первую очередь.

— Понятно.

— Не «понятно», а так точно.

— Дик ду, — перешел на спасительный чеченский Ваха и тут же: — А каков мой оклад?

— Что?! — генерал аж подскочил, встал. — Ну, ты балбес! Ты видел очередь ко мне? Дай я им такой документ, они Бога не вспомнят. А ты? Да при чем тут