/ Language: Русский / Genre:foreign_love / Series: Счастливая любовь

Никогда не поздно

Кейт Хэнфорд

Так блестяще начатая Фэй актерская карьера на много лет была прервана замужеством, рождением и воспитанием дочери, участием в светской жизни Голливуда. Неожиданно для самой Фэй поступило интересное предложение на участие в съемках, и она, заново оценив себя, поняла, что еще красива, талантлива и любима.

1995 ruen ИринаМосквина-Тарханова518af8ee-2a81-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 love_contemporary Kate Hanford Now's The Time en Roland doc2fb, FictionBook Editor Release 2.6.6 2012-11-09 http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=4405485OCR Niagara 8541ec2e-2a90-11e2-86b3-b737ee03444a 2 Никогда не поздно: Роман. / Пер. с англ. И. А. Москвиной-Тархановой ЭКСМО Москва 1997 5-85585-970-3

Кейт Хэнфорд

Никогда не поздно

1

Похоже было, что ей понадобится все ее незаурядное умение держать себя в руках и всегда казаться холодной и спокойной. Глядя, как она с вежливой улыбкой слушает голливудского режиссера, незнакомый человек подумал бы, что эта привлекательная, безупречно одетая и причесанная женщина, лет тридцати пяти и никак не более, всегда хорошо владеет собой.

Только на самом деле ей было сорок шесть, и она боялась, что Рэй Парнелл заметит, как под тонкой шелковой блузкой у нее бешено бьется сердце.

– Ты ничего не ответила, – поторопил ее Рэй, а взгляд его карих глаз снова напомнил, будто она нуждалась в напоминаниях, что этот человек не всегда был ей чужим.

Она старалась говорить весело и непринужденно:

– Но, Рэй, твое предложение лишило меня дара речи.

– Уж чем-чем, а бессловесностью ты никогда не отличалась, – ответил он, подделываясь под ее тон. Но его глаза говорили совсем другое, и она вспомнила, каким настойчивым он мог быть.

Усилием воли она заставила себя не двигаться. Нельзя было допустить, чтобы руки начали теребить воротничок или накручивать на палец прядь волос. Нет, руки Фэй, грациозно сложенные, по-прежнему спокойно лежали на коленях. Она двадцать лет играла роль идеальной хозяйки дома для взыскательного мужа, и привычка ее не подвела. Она прекрасно умела говорить и делать одно, а думать и чувствовать совсем другое.

Фэй позволила себе улыбнуться, как улыбнулась бы любому известному режиссеру, – вежливо и тепло, но отстраненно.

– Рэй, безусловно, твое предложение мне льстит, но надо трезво смотреть на вещи. Я не играла целых двадцать лет. Это на велосипед можно сесть и поехать после такого перерыва.

– Неужели? – Он явно поддразнивал ее, а в глубоком голосе послышались хорошо знакомые мягкие нотки. Вдруг она отчетливо осознала, что теперь у нее на руке нет обручального кольца, и только белая полоска осталась от него на загорелом пальце.

– Есть и еще кое-что, – проговорила она, тут же пожалела об этом и замялась, но Рэй уже догадался.

– Почему именно ты? Почему Фэй Макбейн в роли Карлотты Фитцджеральд? – Он усмехнулся, взял со стола газету с какой-то рекламой и сделал вид, будто читает колонку, посвященную свежим голливудским сплетням: – Беспрецедентный шаг! Рэй Парнелл пригласил Фэй Макбейн на главную роль в мини-сериале по бестселлеру «Дочь сенатора». Его коллеги поражены этим выбором и задаются вопросом, не спятил ли известный режиссер.

– Конечно, спятил, – с облегчением заметила Фэй, обрадовавшись, что он не коснулся щекотливой темы, и подхватила игру: – Мисс Макбейн получила известность благодаря невразумительному сериалу для подростков, в котором она снималась более двух десятилетий назад…

– Эй, что значит «невразумительному»? Поосторожнее, миледи. Кажется, я припоминаю, что имел некоторое отношение к этой киноэпопее.

Она ответила искренней улыбкой. Рэй всегда умел посмеяться над собой, что в Голливуде встречается довольно редко.

– А правда, как ты объяснишь, почему пригласил меня на такую ответственную роль? Судя по тому, что я слышала о книге… – Она осеклась, потому что эта фраза вела прямиком на очередное минное поле. Она не читала книгу, но ее читала дочь, Кейси, а Фэй совсем не хотелось говорить здесь, в офисе Рэя Парнелла, ни о ком и ни о чем, связанном с ее неудачным браком.

– Как объясню? Во-первых, я режиссер и могу приглашать кого захочу. А во-вторых, у тебя огромный актерский потенциал и несомненный талант, а это большая редкость. Может, это и не то же самое, что сесть на велосипед, но, Фэй, талант не пропадает бесследно.

Она помолчала и наконец ответила:

– Мне надо прочесть книгу.

Рэй тут же вскочил с места и подошел к огромному книжному шкафу, забитому сценариями и книгами. Ни у одного из режиссеров, с которыми ей приходилось общаться, не было такого офиса, как у Рэя, – в нем царил уютный, почти домашний беспорядок. Здесь не было ни бесценных произведений искусства, ни французской мебели восемнадцатого века, словом – ничего, назойливо подчеркивающего преуспеяние. Стены комнаты оживляли только кадры из его любимых фильмов, и Фэй с радостью заметила, что среди них нет ни «Ночных прогулок в бикини», ни «Ужасов у моря».

– Вот, – сказал он, протягивая ей экземпляр «Дочери сенатора». – Сначала прочти роман, а потом я дам тебе сценарий. Мне кажется, Джерри Нейгл и Лен Брок неплохо поработали.

Она взяла книгу, и на мгновение их пальцы соприкоснулись. «Такие крупные руки выглядели бы неуклюжими, даже грубыми у другого человека, но руки Рэя казались изящными, когда он жестикулировал, и были нежными, когда… Прекрати!»

Фэй встала.

– Я должна как следует все обдумать, – сказала она.

– Слишком много думать опасно, – заметил Рэй. – Можно додуматься Бог знает до чего.

Она с подозрением взглянула на него, но, казалось, он не вложил в свои слова никакого двойного смысла. Светло-карие глаза Рэя потемнели, и она вспомнила, когда и почему это обычно случалось – когда ему чего-нибудь очень хотелось и он боялся, что может этого не получить. «Осторожнее, Фэй, – сказала она себе, – не воображай драмы там, где ее нет».

– Постараюсь, чтобы этого не случилось, – холодно ответила она и, только уже садясь в машину, поняла, как нелепо это прозвучало. Так, будто она снова превратилась в миссис Кэл Карузо, а ведь все это время в офисе Рэя она вела себя как Фэй Макбейн.

А кто же она на самом деле? Наверняка уже не миссис Кэл Карузо, и слава Богу! А кто такая Фэй Макбейн? Фэй Макбейн была девушкой, выросшей на Среднем Западе, провинциальной красавицей, продемонстрировавшей некоторые актерские способности в постановках университетского театра, пока некий ценитель талантов не убедил эту девушку поехать в Голливуд. Сейчас она уже не была юной девушкой и была ничьей женой, и перспектива жить, как ей хочется, после двадцати лет замужества ее весьма радовала. И почему должно было случиться так, что ее прошлое вдруг материализовалось в образе Рэя Парнелла с его нелепым предложением?

Ее подхватил поток транспорта, как обычно, совершавшего великие миграции по дорогам Лос-Анджелеса. Воспользовавшись вынужденной остановкой, Фэй сняла темные очки и стала придирчиво изучать свое лицо в безжалостном солнечном свете. Она с одобрением отметила высокие скулы, четкий овал лица и карие глаза с поволокой. Нос у нее был прекрасной формы от рождения, а вот над подбородком лет пять назад пришлось поработать хирургу-косметологу. Удивительно, но губы у нее все еще оставались полными и гладкими, можно было обойтись без инъекций коллагена. Она носила каре до плеч, а пышные волосы красила в естественный золотисто-каштановый цвет.

«Да, – подумала она, – ложная скромность ни к чему. Я все еще вполне привлекательная женщина. В любом другом месте даже сошла бы за красивую женщину, но не здесь, где красотки кишмя кишат. Здесь в цене молодость, но уж чего-чего, а молодости не вернуть». Машины наконец тронулись, и она нетерпеливым жестом надела очки. Ее раздражала необходимость постоянно беспокоиться о том, как она выглядит, особенно теперь, когда она рассталась с ролью жены преуспевающего человека. С какой стати понадобилось Рэю снова появляться в ее жизни и заставлять думать о том, как она будет выглядеть в крупных планах?

Только некоторое время спустя она позволила себе вернуться к тому, что мелькнуло у нее в голове во время разговора с Рэем. Она подумала о голливудских сплетнях. Пригласить сниматься актрису, не появлявшуюся на экране двадцать лет… Наверное, все эти годы между ними что-то было. Кажется, она собиралась выйти за него, пока не познакомилась с Кэлом…

Был уже поздний вечер, когда Фэй подъехала к дому, который она снимала в районе Санта-Моника. Кейси посмеивалась над новым жилищем матери и часто говорила, что оно целиком уместилось бы в кухне особняка, который Фэй считала домом в течение двадцати лет. Здесь не было ни джакузи, ни бассейна, ни помещения для личного шофера над гаражом. Но зато здесь не было и Кэла Карузо.

Фэй вошла в кухню, скинула туфли на шпильках и с наслаждением ощутила прохладу плиток кафельного пола. На автоответчике мигал красный сигнал. Она налила в стакан белого вина, нажала кнопку.

«Привет, милочка. Сто лет не виделись. Ты свободна в пятницу вечером? Давай пообедаем вместе – так хочется с тобой поболтать».

Голос принадлежал женщине, которая не изъявляла ни малейшего желания увидеться с Фэй с тех пор, как та развелась. Аманда что-то пронюхала, иначе бы не позвонила. Фэй передернула плечами и вылила вино в раковину. Значит, мельница уже заработала. Кто-то обронил словечко насчет того, что ее пригласили сниматься, и все аманды Голливуда теперь будут обсасывать эту новость. Вместо вина Фэй налила себе ананасного сока – все, что ешь или пьешь, потом видно на экране. И если это было верно двадцать лет назад, то насколько же осторожнее надо вести себя, когда тебе сорок шесть.

Второе послание было от Кейси.

«Ма, надо поговорить. Позвони мне сразу, как придешь». Как всегда, дочь говорила таким тоном, будто это она, Кейси, была женщиной средних лет, а Фэй – недавней выпускницей колледжа.

– Только после того, как приму ванну, милая моя, – вслух проговорила Фэй. Перед разговором с дочерью необходимо как-то себя взбодрить, и если она не может себе позволить бокал шабли, то вполне можно прихватить с собой в ванную ананасный сок и «Дочь сенатора» и на часок расслабиться.

Теперь даже ванну нельзя было принять без того, чтобы не думать о предложении Рэя. Точно так же, как в машине она изучала лицо, теперь Фэй внимательно разглядывала свое тело в высоком зеркале. Хорошо, даже очень хорошо для женщины, которой за сорок. Но что будет, когда она окажется рядом с этими прекрасно сложенными, загорелыми девчонками? Во времена ее юности Фэй считалась длинноногой, но теперь, когда чуть ли не все женщины перемахнули за шесть футов, она, со своими пятью футами и шестью дюймами, стала чувствовать себя низкорослой и тщедушной.

Как они называются, эти создания, которые с утра до ночи упражняются, будто готовятся к Олимпийским играм? Культуристки? Фэй провела рукой по бедру. На культуристку она не была похожа.

Она погрузилась в душистую воду, открыла было книгу, но тут же отложила ее в сторону. На нее накатила волна дремоты, и она растянулась в ванне, стараясь расслабить напряженные мышцы. В памяти непроизвольно возник образ Рэя, каким он был двадцать лет назад, – высокий юноша со слишком большими руками и ногами и длинным гибким торсом. Темно-русые волосы вечно падали на лоб, а глаза были такими же, как теперь, блестящими и изменчивыми, темнеющими от страсти.

Они стояли на пляже, и был закат, неправдоподобно романтический и красивый, как всегда в воспоминаниях.

– Фэй, – говорил он, – я боюсь только одного.

И она отвечала с ласковой насмешкой:

– Что не дотянешься до Висконти?

– Не смейся, – продолжал он, и в его голосе прозвучало что-то, от чего она замерла в ожидании. Он привлек ее к себе и, пропуская сквозь пальцы ее густые волосы, прошептал: – Единственное, что меня пугает, – это мысль о том, что, может быть, мне придется жить без тебя. Обещай, что этого никогда не будет. Обещай.

Она подняла к нему лицо, чувствуя себя удивительно сильной, как бывает сильной женщина, когда знает, что любима.

– Ма, ты где?

Голос Кейси ворвался в воспоминания, Фэй вздрогнула и села, а сердце у нее забилось так же сильно, как в офисе Рэя.

– Сейчас выйду, – крикнула она, завернулась в махровое полотенце и встряхнула головой. Да, конечно, Рэй уверял, что не сможет без нее жить, но это была ложь, древняя, как мир, та же самая ложь, из-за которой она в конце концов рассталась с Кэлом, – видимость любви, прикрывавшая предательство.

В окно был виден красный «БМВ», а Кейси в нетерпении расхаживала взад и вперед по кафельному полу кухни. Она всегда вела себя так, будто у нее совершенно нет времени. Фэй спустилась, стараясь казаться веселой и оживленной, и обняла дочь.

– Ма, почему ты не позвонила? Я же оставила сообщение.

– Я собиралась позвонить вечером.

Кейси прошла в гостиную, опустилась на диван и устремила на мать обвиняющий взгляд. На ней были льняные брюки и блузка из шелка с ручной росписью. Стрижка показалась Фэй еще короче, чем всегда.

– Сегодня вечером я обедаю с папой, – вызывающе заявила Кейси. Фэй никак не могла понять, почему у нее всегда появляется этот тон, когда речь заходит об отце. Она никогда не пыталась настроить дочь против Кэла и никогда не позволяла себе говорить о нем плохо. Фэй считала, что каждый ребенок имеет право на иллюзии в отношении своих родителей.

– Это замечательно, дорогая, – ответила она. – Именно это ты и хотела со мной обсудить?

– Ты прекрасно знаешь, что я хотела бы обсудить.

– Боюсь, что нет, – сказала Фэй, чувствуя, как у нее засосало под ложечкой. Слухи уже дошли до Кейси, а значит, и до Кэла.

– Ма, терпеть не могу, когда ты изображаешь из себя невинную девочку. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Говорят, ты собираешься сниматься в мини-сериале. Это правда?

– Пока это только слухи. Я должна как следует подумать, прежде чем принимать решение. Я даже еще не читала романа.

Кейси встала и начала ходить по комнате. У Фэй мелькнула мысль, что ее дочь похожа на следователя, который собирается разделаться с обвиняемым.

– Позволь мне высказать свое мнение, – заговорила Кейси. – Я думаю, ты делаешь большую ошибку. Эта роль, Карлотта… понимаешь, она настоящая сирена, роковая женщина. Она немолода, но великолепна. Как… как Катрин Денев. – Ее бледное лицо порозовело. Кейси всегда легко краснела, пожалуй, только эта черта и осталась в ней от детства. Но то, что она сказала, было обидно.

– Макияж и освещение творят чудеса, – сухо ответила Фэй.

– Ма, я не то хотела сказать. Ты прекрасно выглядишь, но все-таки ты уже не девочка.

– Как, по-видимому, и Карлотта Фитцджеральд.

– Но ты не играла уже целую вечность, – простонала Кейси. – Неужели ты думаешь, что можно вот так взять и начать с того самого места, где остановилась…

– …чуть ли не сто лет назад, – с улыбкой закончила Фэй. – Я полагаю, тебя и твоего отца беспокоит одно – чтобы надо мной не стали смеяться.

Кейси что-то протестующе пробормотала.

– Пока не имеет смысла это обсуждать, – продолжала Фэй. – Мне нужно время, нужно подумать. Но я тебе обещаю: если я соглашусь, то сделаю все возможное, чтобы надо мной никто не посмел смеяться. Такой ответ тебя устраивает?

Кейси взглянула на мать, и Фэй поняла, что той хотелось бы узнать намного больше. Что ж, ей придется потерпеть.

– У тебя есть еще время? Может быть, выпьешь чаю со льдом? – спросила Фэй.

«Первый раунд ты выиграла», – сказала она себе и вдруг почувствовала, что страшно устала. Если она решится оживить свою актерскую карьеру, ее ждут непрерывные сражения.

Жизнь детей преуспевающих голливудских агентов ничем не отличалась от жизни детей кинозвезд, и Кейси Карузо не была исключением. С тех пор как девочка научилась говорить, она ни в чем не знала отказа. Фэй не раз приходило в голову, что, если рядом не будет матери, из Кейси получится настоящее чудовище. И она оставалась рядом и ушла от Кэла, только когда дочь окончила колледж.

То, что она много лет жертвовала собой ради нее, до сознания Кейси не доходило.

– Почему именно теперь? – снова и снова спрашивала она. – У вас с отцом все было замечательно. Почему ты уходишь теперь, когда тебе за сорок?

Это означало, что глупо уходить, когда у тебя впереди ничего не может быть. Фэй, стиснув зубы, слушала дочь и даже не пыталась открыть ей глаза на то, что в отношениях с мужем ничего «замечательного» не было.

Фэй знала женщину, которая находила особое удовольствие в том, чтобы рассказывать сыну, какой негодяй его знаменитый отец. Она не могла забыть чувства гадливости, охватившего ее, когда та, склонившись над бокалом «Кровавой Мэри», со смаком описывала свои методы.

– Когда Джек меня бил, я бралась за «полароид». Я снимала подбитый глаз, расквашенные губы, потом посылала снимки сыну и просила смотреть на них всякий раз, когда ему придет в голову, что его милый папочка – великий человек.

Конечно, Кэл никогда бы не поднял на нее руку. Он был уравновешенным человеком и к тому же не мог причинить вреда тому, кого считал своей собственностью. Нет, жестокость Кэла была совсем другого рода, и самое примечательное: он даже не осознавал, что жесток. Такое предположение его бы ошеломило. Разве он не обеспечил ей жизнь, о которой большинство женщин могут только мечтать? Разве он не обожал дочь? Разве не осыпал знаками любви и привязанности жену?

Вся беда заключалась в том, что любовь и привязанность Кэла распространялась на слишком многих женщин. Вернее, он хотел заниматься любовью со многими женщинами, и это обесценивало его чувства. Когда Кэл говорил «я тебя люблю», это значило ничуть не больше, чем «желаю приятно провести время».

Краткий визит Кейси заставил Фэй снова вспомнить о том, о чем вспоминать не хотелось. Она еще держалась, пока читала роман и готовила тосты, но когда легла в постель, почувствовала, что не сможет заснуть. Окно в спальне было открыто, из сада доносился аромат ночных цветов, и вместо сна приходили воспоминания.

Она видела Кэла в первые дни после свадьбы – молодого, с густыми черными волосами и мощным телом, в белом халате с монограммой на кармашке. В минуты страсти его темные глаза становились похожи на ягоды черного винограда – матовые, с темно-пурпурным огоньком, тлеющим в глубине. Кэл глядел прямо ей в глаза, как всегда, когда лгал.

– Фэй, детка, это же ровным счетом ничего не значит. Через пять минут я о ней забыл.

– Тогда зачем она тебе понадобилась? – Она говорила холодным и спокойным тоном, хотя ей хотелось кричать от боли. Они были женаты всего полгода, а Кэл уже обманывал ее с актриской, снимавшейся в «мыльных операх», своей клиенткой.

– Ты не знаешь, как это бывает, Фэй. Эти курочки такое выделывают… У них своя тактика. Я как-никак живой человек, меня это возбуждает. Мы трахаемся, и на этом все кончается. Это совсем не то, что заниматься любовью с тобой. Дорогая, поверь, я люблю одну тебя.

Верила ли она? Да, какая-то часть ее хотела верить, что Кэл просто слаб, что женщины пользуются его пылким темпераментом, чтобы проложить себе дорогу к успеху. Кроме того, он действительно буквально поклонялся ее телу и занимался с ней любовью так самозабвенно, что в то время она жила с постоянным ощущением собственного эротического совершенства.

Ей хотелось крикнуть: «Неужели меня тебе мало?!» – но не позволяли гордость и внезапное ощущение, что она ведет себя как ребенок. Там, где она родилась и провела детство, муж и жена хранили верность друг другу, а если не хранили, то дело кончалось разводом. Она не могла себе представить, чтобы кто-нибудь из ее родного города оправдывал измену простой фразой: «Это ничего не значит». Но то было тогда и там, а это здесь и сейчас. Она вышла замуж за преуспевающего голливудского агента, который мог воплотить в жизнь или вдребезги разбить мечты любой из девушек, подобно ей самой, приезжавших из глуши. Иногда она смотрела на него как бы со стороны, как чужой человек, и видела жесткого дельца, которому нет дела до чувств клиентов, которого интересуют только власть, деньги и успех.

– Теперь Сибил, наверное, должна думать, что ты перед ней в долгу, – сказала она тогда мужу. – Может быть, для тебя это ничего не значит, а как для нее?

– Детка, Сибил после меня переспала уже с полдюжиной мужиков. Для нее это тоже ничего не значит.

Фэй почувствовала, что у нее внутри все сжалось. Интересно, Кэл тоже с тех пор переспал с полдюжиной женщин вроде Сибил? Казалось, он прочел ее мысли, потому что быстро подошел к ней и опустился на колени.

– Фэй, это больше никогда не повторится, – проговорил он, заглядывая ей в глаза. – Клянусь, мне никто не нужен, кроме тебя, и никогда не будет нужен. Я так люблю тебя, детка. И скорее дам отрезать себе руку, чем еще раз причиню тебе боль.

У нее мелькнула мысль, что отрезать следовало бы кое-что другое, и невольно с губ сорвался короткий смешок. Но тем не менее той ночью она холодно отвернулась от мужа. Только на третий день Фэй ответила на прикосновения его теплых губ и ласкающих рук и, хотя испытала обычное острое наслаждение, понимала, что все изменилось и она уже никогда не сможет ему доверять.

Когда она была беременна Кейси, Кэл обращался с ней, как с фарфоровой пастушкой. Он каждый день покупал ей цветы, помогал мыться и часами лежал, прижавшись лицом к ее округлившемуся животу. Они были близки как никогда, и она почти верила, что можно все начать сначала. Она простила ему интрижку с Сибил и говорила себе, что рождение ребенка свяжет их более тесными узами. У него будет семья, а семью предать труднее, чем жену.

Фэй зарылась лицом в подушку, она не представляла себе, что воспоминания о бесконечном предательстве Кэла все еще способны причинять такую боль. Сна не было ни в одном глазу. Она встала с постели, опустилась на колени перед окном, положив голову на руки. Самым болезненным для нее был его второй обман, потому что он вдребезги разбил ее надежды.

Когда родилась Кейси, Фэй почувствовала себя так, будто выросла на целую голову. Она держала на руках ребенка, умиляясь тоненьким рыжим волоскам, покрывавшим головку малышки, удивляясь неожиданной силе крошечной ручки, вцепившейся в ее указательный палец. Как каждая молодая мать, она считала, что другие не способны ощутить такой радости, и Кэл тоже был на седьмом небе от счастья.

– Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете, – говорил он. – Больше мне желать нечего.

Ее радости пришел конец на следующий день после того, как она вернулась домой из клиники, и этот конец, так же как и в истории с Сибил, был возвещен телефонным звонком. Всегда в роли вестника выступала какая-нибудь знакомая Кэла, и никогда никто из ее друзей, потому что у нее, в сущности, и не было друзей. Выйдя замуж за Кэла, она приобрела множество знакомых и растеряла всех, кого прежде считала друзьями.

– Хочу поздравить тебя, Фэй. Я уверена, что твоя малышка – просто чудо. Никогда не видела Кэла таким счастливым. Мы встретились вчера вечером в ресторане. Он был с этой новой девушкой из его офиса, знаешь, с длинными черными волосами. Разумеется, там ничего такого нет, просто работа…

Разумеется, ничего такого. Фэй как-то раз приглашала эту черноволосую девицу на обед и заметила, как та смотрела на Кэла, но в последние месяцы беременности она была так поглощена своим новым состоянием, что похотливые взгляды казались ей чем-то неважным, чем-то, принадлежащим иному, банальному миру.

Кэл очень убедительно отрицал свое близкое знакомство с девушкой, но однажды Фэй случайно сняла трубку и услышала обрывок разговора.

– Рита, я же просил тебя не звонить мне домой.

– Моя соседка завтра уезжает в Сан-Диего. Квартира будет в нашем полном распоряжении.

– Чудесно, детка, просто чудесно, но не звони мне сюда. Никогда. Даже если твоя подруга собирается на Сатурн.

Фэй осторожно положила трубку, рот вдруг наполнился горечью. В то время как она переживает душевный подъем, воображает, что их совместная жизнь начинается заново, Кэл спит со своей служащей. С Ритой. С Ритой, чья подруга завтра уезжает в Сан-Диего. Она представила себе, что будет происходить завтра в квартире Риты.

Он будет раздеваться, нетерпеливо срывая с себя одежду и бросая ее на пол, пинком отшвырнет ботинки в угол. Его глаза затуманятся, и, опрокинув девушку на постель, он будет шептать: «Я тебя люблю».

Дело было не в Рите, дело было в Кэле, который не может не расстегнуть ширинку даже тогда, когда жена носит в себе его ребенка.

С этого момента их отношения в корне изменились. В них больше не было места ни взаимному уважению, ни доверию. Кэл столько раз повторял: он любит только ее, его измены ничего не значат, это больше никогда не повторится, что его уверения стали похожи на издевательство. Фэй больше не хотелось плакать, и она перестала спрашивать: «Неужели тебе мало меня?» Было ясно, что ему мало.

Она вжилась в роль жены Кэла Карузо – безупречная хозяйка дома, прекрасная мать, произведение искусства, которое он демонстрировал публике. Кэл стал менее тщательно скрывать свои похождения, и однажды во время вечеринки Фэй застала его в объятиях одной из своих так называемых подруг в собственном доме. Она сразу же вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь, зная, что он ее даже не заметил.

Фэй старалась смотреть на него просто как на приятеля, с которым ей приходится делить дом, приятеля, обладающего многими прекрасными качествами, но безнадежно распутного. Она отдавалась ему раз или два в неделю и считала это чем-то необходимым для здоровья, но лишенным всякой романтики. Фэй ни в чем не упрекала его, но запретила ему говорить, что он ее любит.

Она почти забыла, что такое быть по-настоящему любимой, и на время это ее даже устраивало. Слишком больно было бы воскрешать в памяти сильные чувства, которые теперь были для нее недоступны.

Фэй встала с колен и почувствовала, что ноги у нее совсем одеревенели. Она снова забралась в постель и попыталась заснуть, но еще одна навязчивая мысль копошилась на дне сознания: Кейси не верила, что ее мать может справиться с ролью.

Черт побери, она все-таки актриса и может играть. Речь не о ее юношеских триумфах в университетском театре и не о пляжных сериалах. Она играла все двадцать лет брака, исполняла свою роль с таким совершенством, что вполне заслуживала премии Академии киноискусства.

– Не бойся, Кейси, – выдохнула она в темноту. – Смеяться надо мной не будут.

2

Она разрезала воду, как прогулочная яхта, как дельфин, как русалка, как… сорокашестилетняя женщина, уже изрядно выдохшаяся. Она проплыла бассейн Хуаниты Грейс туда и обратно тридцать раз. Хозяйка вышла в патио с подносом и улыбнулась.

– Отдохни немного, Фэй. – Хуанита села за столик, налила что-то в бокал из стеклянного кувшина.

Фэй развернулась, мощно оттолкнулась ногами от кафельной стенки и еще раз проплыла бассейн. Потом она долго сидела на бортике, чтобы успокоить дыхание.

– Дорогая, мой бассейн всегда к твоим услугам, – сказала Хуанита, – но тебе не кажется, что ты слишком усердствуешь?

– Нет, – ответила Фэй, – если я не хочу, чтобы в моей жизни снова появился Чаки.

Хуанита вежливо приподняла бровь. Ее лицо поражало сочетанием ярко-голубых глаз, доставшихся ей от отца-ирландца, и оливково-смуглой кожи.

– Кто такой Чаки? – удивленно спросила она. – Неужели в твоей жизни есть мужчина, которого ты от меня скрываешь?

Фэй вытерлась и тоже села за столик, стоявший под большим зонтом. Она понюхала содержимое кувшина и, выяснив, что в нем охлажденный мятный чай, налила себе бокал.

– Чаки, – объяснила она, – был моим личным тренером. Он приходил к нам домой четыре раза в неделю и занимался со мной по полтора часа. Он вел себя как настоящий садист, и мне всегда хотелось столкнуть его с обрыва на скалы.

– Да-а, – протянула Хуанита. – Вид на море там был просто потрясающий.

– Нисколько по нему не скучаю. Пока Кейси была маленькой, я все время ужасно боялась за нее. Там такой склон, что она запросто могла с него свалиться.

– Но ты же велела построить там ограду.

– Все равно. – Фэй понимала, что это ребячество, но она всегда боялась высокого берега за садом. Если бы хоть что-нибудь зависело от нее, то все семейство Карузо жило бы примерно в таком доме, который она снимала сейчас. Правда, в том доме не было бассейна, как у Ниты.

– Ты и правда ничего не имеешь против? – спросила она.

– Против чего?

– Чтобы я плавала в твоем бассейне? Разумеется, я могла бы пойти в клуб, но не хочу, чтобы меня видели, когда я не в форме. – Она взглянула на Ниту и улыбнулась.

– Господи, ты можешь пользоваться моим бассейном, сколько хочешь, но если ты не в форме, то кто же тогда?

Хуанита ничего не знала о мини-сериале и, разумеется, еще меньше могла представить себе все то, с чем должна была столкнуться женщина средних лет, чтобы предстать перед кинокамерой. Хуанита была на год старше Фэй, но она всегда ела, что хотела, носила старые джинсы и бесформенные хлопковые майки, и ей было наплевать, что загар подчеркивает морщинки вокруг глаз. Сегодня ее пышные черные волосы были заплетены в косу, на лице не было и следа косметики. Фэй всегда считала ее необыкновенно красивой. Хуанита была единственной женщиной в Голливуде, которую можно было считать ее подругой, и это стало возможно только потому, что Хуанита не имела отношения к кино. Хуанита не могла испытывать к Фэй мелочной зависти, которую испытывала Аманда, потому что они существовали в несоприкасающихся мирах. Хуанита никогда бы не стала пытаться низвести на нет ее успех или отрицать ее талант, и никогда бы не позволила себе заметить, что видела Кэла в ресторане с его служащей. Она вообще никогда не пользовалась недозволенными приемами.

– Фэй, ты что-то слишком загадочно улыбаешься, – заметила Хуанита.

– Просто мне пришло в голову, что ты мой единственный друг в этом кошмарном городе.

– И это тебя развеселило?

Хуанита появилась в их доме, когда Кейси было пять лет, и казалась обычной служащей «Эпикурейцев Марио». Сам Марио был довольно противным молодым человеком с плохим характером – он пресмыкался перед знаменитостями и недоплачивал своим работникам. Кэл обожал Марио, потому что, по слухам, Стивен Спилберг считал его грейпфрутовое суфле прекрасным освежителем между блюдами. Фэй до сих пор помнила вкус этого суфле и не находила в нем ничего хорошего.

– Я рада, что кинобизнес обошел меня стороной, – сказала Хуанита, подливая охлажденного мятного чаю в бокал Фэй. – Я могу жить, как мне хочется, и делать все, что заблагорассудится. Именно этого я всегда и хотела.

В настоящее время Хуанита была одной из наиболее преуспевающих женщин Голливуда, хозяйкой сети продовольственных магазинов, и в ее доме был бассейн не меньше того, что когда-то имела миссис Кэл Карузо.

– Ты все-таки научила своего сына плавать? – спросила Фэй.

Голубые глаза сузились, Хуанита презрительно фыркнула.

– Карлоса? Он близко к воде не подходит. Он сейчас как раз там, где ему всегда хотелось быть, – в Блюмингтоне, занимается компьютерами. – Она с минуту внимательно изучала лицо Фэй. – А в чем все-таки дело, дорогая? Ты меня не слушаешь…

– Извини, у меня действительно ум за разум заходит. – Фэй не хотелось говорить о том, что, может быть, она снова начнет сниматься, а Хуанита, по всей видимости, была единственным человеком, до которого еще не дошли слухи об этом.

– Меня беспокоит Кейси, – сказала она.

– Почему? У нее есть работа, собственная квартира, она ездит на «БМВ», не увлекается наркотиками и не беременна, насколько я знаю. Чего еще можно желать матери?

Фэй рассмеялась.

– Это уж было бы чересчур. Меня беспокоит другое. Менее осязаемое.

– Менее осязаемое – это излишняя роскошь. Я всегда считала, что волноваться следует по поводу чего-то достаточно серьезного, а все остальное уладится само собой.

– Конечно, ты у нас самая умная, – сказала Фэй, и тут же ей стало стыдно. Что могла думать о ней Хуанита – о женщине, у которой есть все, что можно купить за деньги, о женщине, которая никогда не знала нужды? Нита сама вытянула себя из несчастливого брака, сама воспитала сына, а ее дело процветало. А что сделала она, Фэй? Брак без любви, многообещающая карьера, которую она променяла на положение жены удачливого дельца. – Ты можешь считать меня старомодной дурой, но меня больше всего беспокоит ее система ценностей. Она яркая девочка, она красива, я так любила ее, когда она была маленькой, но иногда… Я не знаю, как это сказать…

– Иногда она тебе не нравится, – подсказала Хуанита.

– Ну, может быть, это слишком сильно сказано, но тем не менее так оно и есть. Когда ей было лет двенадцать, она говорила, что хочет быть ветеринаром, а еще раньше – мечтала стать альпинистом. Слава Богу, из нее не получилось ни то, ни другое, но я никогда не думала, что она станет киношным агентом. Я рада, что она так серьезно относится к своей работе, но ужасно боюсь, что из нее выйдет что-нибудь вроде… – Она замолчала, внезапно ощутив чувство вины.

– Вроде ее отца? – закончила Нита.

– Почти. Она всегда была без ума от Кэла, и я старалась ее не разочаровывать. Но я не хочу, чтобы она жила, как он, приняла его систему ценностей. Она и так слишком расчетлива, холодна и нетерпима.

Хуанита, глядя на небо сквозь листву своего любимого авокадо, проговорила как бы про себя:

– По крайней мере холодным его никак не назовешь…

Фэй залилась краской. Хуанита, как и все прочие, отлично знала, что представляет собой Кэл, но в ее тоне Фэй почудилось что-то личное. Неужели он не пропустил и Хуаниту? Приставал к ней, пока та занималась уткой под прессом и лососевым суфле для ублажения гостей?

– Наверное, у тебя полно дел, – холодно бросила она, надевая блузку. Бюстгальтер купальника еще не высох, и она слегка дрожала, несмотря на жару.

Хуанита крепко взяла ее за руки.

– Подожди, подожди. Я вовсе не о том, дорогая. Я имела в виду, что если между вами что-то и было неладно, то, по крайней мере, ты не можешь жаловаться, что он тобой пренебрегал.

«Пренебрегал, – подумала Фэй. – Во всех отношениях, кроме одного».

– Извини. Я веду себя как дура, – сказала она и поцеловала Хуаниту в щеку.

– Приходи завтра поплавать и не будь такой колючей.

Неужели именно такой она выглядит в глазах Хуаниты? Колючей.

Фэй свернула с магистрали к каньону Топанга.

– Я не колючая, – проговорила она, вставляя в плейер кассету Боба Дилана. – Просто мне смертельно страшно.

В те редкие дни, когда улицы не были перегружены транспортом, она любила бесцельно колесить, как сейчас, в районе Шерман-Оукс и Вэлли, которые казались слишком вульгарными людям вроде ее бывшего мужа. А ей нравилось проезжать мимо простеньких домиков и представлять себе, как там идет жизнь.

Сейчас, петляя по виражам прибрежного шоссе, она не ощущала прежней пьянящей прелести океана. Она выросла вдалеке от моря, и ей казалось, что оно всегда останется для нее чудом, но за долгие годы в доме на Пасифик Пэлисейдз она к нему привыкла. Слишком часто она смотрела на эти волны, не вытирая набегавших слез, а к тому времени, когда ей расхотелось плакать, океан стал просто одной из декораций.

Она ехала, потому что это помогало думать, например, попытаться разобраться в том, что сказала Хуанита о Кэле. Холодным его не назовешь… Тобой он не пренебрегал… Она говорила о том, что чувственность в нем не угасла, и была права, но что толку в страсти, если она так легко переносится на другую женщину? Можно выслушивать одни и те же лживые слова «это больше никогда не повторится» снова и снова и при этом сохранить уважение к человеку? Как можно верить, что этот человек тебя любит, если он проводит с другой женщиной ту ночь, в которую на свет появляется его ребенок?

Фэй думала, что была права, считая Кэла холодным. Он и был холодным и другим быть не мог. Ничего не значило, что он мог заниматься любовью, как в ранней юности, и реагировал на красивых женщин с пылом подростка. Грубо говоря, он был горяч в постели и холоден сердцем. Его заботило только признание его достоинств, что бы он ни делал. Кэл мог довести себя до слез, клянясь ей в вечной любви, а на следующий день планировать, как перехватить удачную сделку у другого агента, а еще через день – как половчее обмануть жену.

Он ничем не отличался от охотника на крупную дичь, который увешивает трофеями стены библиотеки. Фэй усмехнулась, вспомнив библиотеку в своем прежнем доме: длинные ряды книг в кожаных переплетах, которые он никогда не читал; средневековые карты, висевшие там только потому, что он был уверен – в один прекрасный день они станут бесценными; огромный камин, пылавший даже летом, с которым состязался кондиционер. Она мысленно убрала карты и заменила их трофеями Кэла – развешанными с безупречным вкусом и в полном соответствии с ценностью добычи. Секретарши и другие служащие агентства занимали нижний ряд, над ними располагались старлетки, а еще выше – настоящие звезды. Редкости, вроде той дамы-писательницы, с которой Кэл спал, когда Кейси исполнилось десять лет, помещались в отдельной нише вместе с остальными женщинами, не связанными непосредственно с его бизнесом. Но самой крупной добычей, чьи стеклянные глаза блестели в свете камина, все-таки была его жена, Фэй Макбейн Карузо, с волосами, завитыми небрежными локонами, – прическа, которую она носила двадцать лет назад.

Не самая красивая и уж, конечно, не самая известная, но зато она находилась в его власти дольше всех. Остальные приходили и уходили, но Фэй Карузо была главным экспонатом этой коллекции больше двух десятков лет. То есть она была самой большой дурой из всех, и мысль о зря потраченных годах жгла ее до сих пор.

– Не трать времени попусту, Фэй, потому что его не вернешь.

Это было любимое назидание ее отца, а Джерри Макбейн очень многое считал пустой тратой времени. Уроки танцев, «потому что любая девушка может научиться этому сама», сон допоздна в выходные, потому что «наспишься в могиле». Однако он не был ни жестоким, ни даже жестким человеком. Он делал все, чтобы доставить удовольствие жене или единственной дочери, всегда отличался доброжелательностью, пребывал в хорошем настроении и пользовался популярностью и уважением у жителей их городка.

Единственным огорчением мистера Макбейна служило то, что некому было оставить дело – «Розничная продажа строительных материалов», но, надо отдать ему должное, он никогда не пытался заинтересовать своим бизнесом дочь. Отец Фэй был видным мужчиной с темными волосами и черными глазами, которые иногда смахивали на глаза фанатика. А у Толли, матери Фэй, глаза сияли мягким янтарным светом. От этого союза родился ребенок, не похожий ни на одного из родителей. Золотистые искорки в глазах достались ей от матери, но от отца она унаследовала более резкие черты лица, придававшие ее облику некоторый драматизм, и уже в раннем детстве было видно, что девочка вырастет красавицей.

Толли Макбейн одевала маленькую Фэй в цвета, входившие в природную палитру ее красоты. Она часами сидела за швейной машинкой и изобретала одежду, которую не надела бы ни одна другая девочка в Сайервилле, штат Висконсин. Фэй не раз пыталась протестовать и говорила, что хочет такое же синее или ярко-красное платье, как у ее лучшей подружки Гленды, но потом в восхищении умолкала перед зеркалом.

Будь ее родители богаты или будь Фэй не таким славным ребенком, ее бы непоправимо испортили. Но судьба распорядилась поселить ее в маленьком городишке на Среднем Западе, вдали от космополитического духа Юга и состоятельных туристов, приезжающих полюбоваться озерами и лесами Севера. Никто и никогда не считал ее зазнайкой, выскочкой, – что считалось едва ли не самым страшным грехом в тех краях, – потому что она, казалось, сама не замечала своей красоты. И всегда была готова поделиться завтраком, помочь с домашним заданием и отказывалась от свидания с юнцом из соседней средней школы, поскольку в него была влюблена другая девочка.

– Это уж слишком, – говорила ее подружка Гленда Мосли. – Если ты откажешь Бобу Боксеру, это совсем не значит, что он пригласит Кейт на танцы.

– Конечно, – отвечала Фэй, – но зачем огорчать Кейт из-за того, кто мне совсем не нужен?

– Он лучшее, что можно найти в Сайервилле, Фэй. Кого ты дожидаешься? Одного из этих четырех парней из Ливерпуля?

Фэй не хотела, чтобы ее считали гордячкой, но она знала, что ждет не Боба Боксера. Человек, который в один прекрасный день покорит ее, будет из другого, большого мира. В ее воображении неясно рисовался темноволосый незнакомец с изысканными манерами. Может быть, из Парижа или Рима. Но потом она решила, что он будет из Нью-Йорка. Да, он будет широкоплечим, как Боб, но на этом все сходство кончалось. У мужчины ее мечты должны быть длинноватые волосы и мягкий, но мужественный голос.

Фэй боялась, что отец объявит колледж пустой тратой времени, но мистер Макбейн ее удивил. Он сказал, что если она не собирается стоять за прилавком в его магазине, то должна подготовиться к жизни. Мать тоже считала, что Фэй должна учиться, но видела в колледже скорее место, где ловят мужей.

– Фэй, для такой красавицы, как ты, нет ничего невозможного, – говорила она.

– В колледже, – наставлял ее отец, – у тебя не будет ни одной свободной минуты. Там дорожат временем.

Так Фэй оказалась в городе Айронвуд в соседнем штате – Мичигане. Отец думал, что она собирается стать учительницей, мать – что замужней женщиной. И только Фэй знала свое истинное предназначение. Она мечтала найти свою любовь. И не такую спокойную, ставшую привычной, любовь, как у родителей. В Айронвуде она встретит человека, которому сможет отдать всю душу и сердце, это будет великая и всепоглощающая любовь, невозможная в Сайервилле.

«Мама, позвони мне. У меня важные новости».

Вздохнув, Фэй выключила автоответчик и стала готовиться к тому, чтобы позвонить дочери на работу. Ей всегда было неприятно слышать знакомое: «Карузо Криэйтив» слушает» на другом конце линии. По ее предположениям, Кэл познал весь свой персонал в библейском смысле, и наверняка эта девица с медовым голосом, что ответила ей сейчас, исключения не составляла.

– Говорит Фэй Макбейн, – сказала она. – Могу я поговорить с Кейси Карузо?

– О, миссис Карузо, думаю, в данный момент она на совещании.

– Не миссис Карузо, а мисс Фэй Макбейн, – резко поправила она.

– Да, верно, извините, пожалуйста. Я попрошу, чтобы она вам перезвонила.

Фэй поблагодарила и вернулась к чтению «Дочери сенатора». Она еще не одолела и четверти толстого романа и еще не дошла до появления персонажа, которого должна была играть. А схитрить и сразу отыскать нужное место ей не хотелось, она считала, что должна проникнуться духом книги.

Дочь сенатора звали Рози Мадиган, и к двухсотой странице ей уже приходилось туго.

Ее отец был сенатором США, типа Джона Кеннеди, – красивым, талантливым, способным на большие дела, но в то же время все знали, что он эгоист и подлец, который в грош не ставит жену-аристократку и спит с кем попало. Как Кэл. Только сенатор шел дальше Кэла в потребности признания и любви и хотел занимать первое место еще и в жизни маленькой Рози. Хотя Кэл тоже жаждал от Кейси любви и восхищения, он всегда вел себя по отношению к дочери подобающим образом.

Иное дело сенатор. Хотя он никогда не пытался оскорбить невинность ребенка в физическом смысле, он мучил ее ревностью и не давал взглянуть ни на одного мужчину. В книге была сцена, где сенатор подсовывает необъезженную и опасную лошадь красивому пареньку, поглядывающему на его дочку. Бедная Рози видит, как ее предполагаемый возлюбленный падает и кувыркается в пыли, а папаша презрительно ухмыляется: «Детка, разве это мужчина?»

К восемнадцати годам у Рози уже не вызывают никакого интереса мужчины ее возраста. Папа добился своего: она считает, что никто не может с ним сравниться. Несмотря на всю свою красоту, Рози застенчива, нелюдима и несчастна.

Из пролога Фэй знала, что сенатор будет убит очередной любовницей, когда Рози исполнится девятнадцать, и сейчас она как раз приближалась к тому месту в книге, где юную девушку постигнет самое большое горе в жизни. Достаточно плохо, когда убивают отца, но совсем плохо, когда дочь практически влюблена в него и даже не отдает себе в этом отчета.

Несмотря на внешнюю завлекательность сюжета, роман был психологическим. Фэй понимала, что смысл всей истории должен заключаться в исцелении исковерканной души Рози. Это произойдет только тогда, когда она сумеет полюбить человека, не похожего на отца. Фэй сочувствовала героине, но сегодня что-то никак не могла сосредоточиться. Она вспоминала разговор с Хуанитой и думала, что сказала той не всю правду. Она не хотела, чтобы Кейси унаследовала систему ценностей Кэла, но эта проблема не возникала до тех пор, пока дочь не пошла работать в «Карузо Криэйтив».

Некоторое время Кейси выступала в роли агента самой Фэй, и этот союз был заранее обречен на провал, но Кейси была так настойчива…

– Ма, это будет потрясающе. Я так хорошо представляю себе, что для тебя годится, на что ты способна. Никто в Голливуде не знает тебя больше, чем я.

– А как насчет того, что называют конфликтом интересов?

– Ма, когда ты наконец повзрослеешь? Я работаю на отца. И буду работать на тебя. Ты знаешь, что такое «непотизм»? – менторским тоном спросила она.

– Да, пожалуй, – ответила Фэй, стараясь не рассмеяться.

– Я знаю, что тебя тормозит, – продолжала Кейси, словно вдруг опять превратившись в подростка, который всегда умел быть таким милым, хотя и назойливым. – Ты боишься, что, если подпишешь контракт со мной, тебе придется видеться с папой. Ничего подобного. Агентство огромное, ты сама знаешь. Я могла бы неделями с ним не встречаться, если бы захотела.

– Приятно слышать, дорогая.

– Терпеть не могу, когда ты говоришь со мной таким высокомерным тоном. Ну и что такого, если вы даже и встретитесь? Я знаю, что он всегда соблюдал твои интересы и всегда будет соблюдать. Он не такой, как ты, ма, – не мелочный, не мстительный. Он по-настоящему хорошо к тебе относится.

Мелочная? Мстительная? Интересно, когда она успела продемонстрировать Кейси эти качества?

– Значит, это его идея?

Послышался мученический протяжный вздох.

– Конечно, нет. Он поощряет независимое мышление и инициативу. Это моя идея, ма, мой грандиозный план. Представь себе, какой будет блеск, когда Фэй Макбейн возобновит карьеру благодаря деловому чутью и проницательности собственной дочери!

Разве можно было отказаться? Фэй сказала, что подумает, но уже знала, что скорее всего согласится. Мысль снова начать сниматься казалась соблазнительной, и она отчасти верила, что Кейси сможет помочь ей.

После двух дней колебаний она подписала контракт и почувствовала, что теперь их с дочерью сблизило общее дело, а через некоторое время поняла, что оно их разделило, настолько разными оказались их устремления. Она узнала, что начинается набор исполнителей для экранизации исторического романа. На главные роли пригласили Кевина Кестнера и Рашель Ворд, а Фэй присмотрела для себя небольшую, но привлекательную роль – сорокалетней вдовы, которая обретает новое счастье в Новом Свете.

Когда Фэй сообщила дочери о своем намерении попробоваться на эту роль, ответом ей было гробовое молчание, потом Кейси тяжело вздохнула.

– Мама, это невозможно. Они хотят на эту роль кого-нибудь типа Джулии Робертс.

– Но Джулия Робертс слишком молода, – выговорила Фэй, когда прошел первоначальный шок.

– Они собираются сделать вдову намного моложе.

– Роль такая маленькая. Джулия Робертс никогда за нее не возьмется, разве нет?

– Ради Бога, ма, ты что, не слушаешь, о чем я говорю? Я сказала – кого-нибудь типа Джулии Робертс, и в любом случае они отводят вдове больше места. – Кейси рассмеялась, словно говорила с неразумным ребенком. – Но там есть роль для тебя. Я хотела бы, чтобы ты попробовалась на Люсинду.

– А кто такая Люсинда?

– Ма, пошевели мозгами. Люсинда – женщина, которая гибнет во время несчастного случая на лесозаготовках. – Кейси помолчала, очевидно, ожидая, пока мать вспомнит роман.

Фэй вспомнила и поникла от унижения.

– Дорогая, эта Люсинда – пожилая женщина, она воспитывает внука, насколько я помню.

– Правильно. Мне кажется, ты могла бы кое-что из нее сделать.

– Кейси, я хочу, чтобы ты поняла раз и навсегда. Я не претендую на роли молодых красавиц. Я вполне согласна играть свой возраст – как на экране, так и в жизни. Но я не собираюсь возвращаться в кино для того, чтобы изображать старуху с глиняной трубкой в зубах. Ты меня поняла?

– Господи, я просто балдею от твоего высокомерного тона. Ладно, пускай не Люсинда, но, ма, надо же трезво оценивать свои возможности. Тебе… сколько?.. Сорок девять, и…

– Сорок шесть.

– Все равно. В твоем возрасте не на что особенно рассчитывать. Вот если бы ты была на двадцать лет старше, я устроила бы тебе матриарха территорий Вашингтона. Они берут Джессику Тэнди.

Так оно и шло. У них были совершенно противоположные цели. Фэй смирилась и старалась высказывать интерес к скромным, неинтересным ролям, но все время оказывалось, что она слишком многого хочет. Каждый раз Кейси упрекала ее в отсутствии реалистичного взгляда на вещи и предлагала что-нибудь такое, от чего у Фэй волосы вставали дыбом. Ей иногда приходило в голову, что дочь делает это намеренно, но трудно было представить себе, чтобы Кейси могла так подло себя вести.

Три месяца назад Фэй пригласила дочь в ресторан и сказала, что у них ничего не получится.

– Я уверена, что ты делаешь все, чтобы соблюсти мои интересы, дорогая, но у нас просто разные взгляды. Я думаю, мы обе только выиграем, если у меня будет другой агент.

Тогда она в первый раз увидела совсем новое, жесткое, выражение на лице дочери – Кейси вздернула подбородок, глаза у нее сузились, а хорошенькие губки сжались в твердую линию.

– Мама, спорить с тобой бессмысленно. Если тебе что-то взбрело в голову, тебя не переубедишь, ты теряешь представление о реальности. Это неразумно, но если ты не хочешь со мной работать, пусть так и будет. У меня масса других клиентов, которые с радостью пользуются моими услугами.

В неловком молчании они допили кофе и разошлись в разные стороны. Кейси не позволила Фэй заплатить и на прощание задала ей только один вопрос:

– У тебя уже есть агент на примете?

– Пока нет.

Но, конечно, она уже знала, к кому обратится, и через неделю подписала контракт с Барни Глассером, человеком с обманчиво простодушной внешностью, известным своей энергичностью. Когда Фэй рассказала ему о планах Кейси в отношении нее, он разразился хохотом.

– Нет уж, милочка, старухой я вас никак не вижу. Поначалу дело пойдет медленно, но я гарантирую, что в недалеком будущем вы будете работать.

Даже Барни не мог представить, с какой скоростью произойдет возвращение его новой клиентки в кинобизнес. Когда Рэй Парнелл позвонил ему по поводу роли Карлотты Фитцджеральд, он не смог скрыть удивления.

– Парнелл когда-нибудь видел, как вы играете? – спросил он.

– Я у него снималась, когда начинала, – ответила она легким непринужденным тоном.

– Да, память у него хоть куда, – заметил Барни…

Фэй вдруг обратила внимание на то, что не понимает ни слова из того, что читает. Она отложила книгу, помассировала виски, стараясь прогнать назойливые воспоминания. Во что превратился бы мир, если бы люди говорили друг другу все, что думают. Что сказал бы Барни, если бы услышал правду: «Рэй Парнелл был моим любовником, я думала, что мы никогда не расстанемся. Я вышла замуж за Кэла только потому, что он подвернулся под руку, когда мы с Рэем расстались… Нет, мы не расстались. Я ушла от него, когда поняла, что он не любит меня по-настоящему, когда узнала, что у него есть другая женщина».

Зазвонил телефон, и она вздохнула поглубже. Кто бы ни звонил, ей не хотелось, чтобы у нее был расстроенный голос. Странно, воспоминание о неверности Рэя до сих пор причиняло больше боли, чем все, что было связано с Кэлом.

– Привет, ма, это я. – Голос Кейси звучал безыскусственно и очень молодо, как будто говорила прежняя Кейси, а не помешанный на работе агент «Карузо Криэйтив»

– Похоже, ты чем-то очень довольна, – сказала Фэй.

– О, да, но я звоню не поэтому. Думаю, тебе будет интересно узнать, что Тара Джохансон пробуется на роль Рози. Она не мой клиент, но я хотела тебя предупредить, потому что скорее всего эту роль она получит.

– Никогда о ней не слышала.

– Представь себе новую Ким Бессинджер. Она очень красивая.

– Почему ты говоришь, что хочешь меня предупредить? Она что, плохая актриса?

– Очень хорошая, ма, но она жуткая стерва. Не думаю, что тебе понравится с ней работать.

Что это? Еще одна попытка заставить ее отказаться от предложения Рэя?

– У Тары страсть к саморазрушению, – весело продолжала Кейси. – Чего она только с собой не вытворяет. Пока это на ней не сказалось, но в ближайшие годы скажется.

– Может, она еще выправится, – пробормотала Фэй, понимая, как глупо это звучит для Кейси.

– Нет уж, она приложит все усилия, чтобы не дожить до двадцати пяти.

– Думаю, Кейси, что ты преувеличиваешь. Уверена, что она не так ужасна, как ты рассказываешь.

– Ладно, может, еще сама увидишь, – сухо бросила Кейси. – Мне надо бежать, ма, я обедаю с папой.

3

Девочка лежала на животе на палубе яхты, ощущая, как под ней плавно поднимается и опускается море. Солнце было горячим, и папа заботливо прикрыл ей спину своей рубашкой. Они путешествовали вдоль берегов Сардинии на яхте одного из его друзей.

Она чувствовала приятную усталость, то и дело проваливалась в полусон, хотя все время слышала смех взрослых и звяканье льда в бокалах. Недавно они с папой играли в замечательную, хотя и немного страшную игру. Он становился на борт, крепко прижав ее к себе, потом спрашивал: «Готова?» – и она, замирая от ужаса и восторга, кивала, еще крепче прижималась к нему, и они прыгали в воду, уходя далеко в глубину, все глубже и глубже, и когда ей становилось совсем страшно, он мощно устремлялся вверх, пока их головы с плеском не появлялись на поверхности, в безопасности солнечного дня.

Когда от игры ее возбуждение достигло предела, он стал поглаживать ей спину сильными руками, как успокаивал лошадей на ранчо, и она действительно успокаивалась. Или казалась успокоившейся, но сочетание солнца, давления на низ живота там, где он касался горячей палубы, и его прикосновений вызывало в ней странное ощущение. Она каким-то образом чувствовала, что в этом ощущении есть что-то дурное, хотя и не знала, каким словом его назвать. Поэтому она лежала неподвижно и притворялась, что спит, пока в самом деле не заснула по-настоящему.

Потом она услышала слабый звук, мелодичный и низкий, и решила, что это ей приснилось. Но звук раздался снова. Она подумала, что так должны звучать голоса сирен, о которых она читала в греческой мифологии, и приоткрыла глаза. Сначала она увидела только доски палубы, казавшиеся ослепительно белыми от солнца, потом в поле зрения попал столик с бокалами и ведерком для льда. Потом она слегка повернула голову и вдруг увидела их. У нее перехватило дыхание.

Какой ужас! Но они не слышали ее вздоха. Папа и дама, которую звали Карлотта, ничего не замечали. Губы папы прижимались к белой выгнутой шее, а глаза его были закрыты. Карлотта тоже не открывала глаз, ее длинные волосы трепал морской ветер. Руки отца были под ее платьем, девочка видела, как они двигаются, знала, что смотреть на это нельзя, и все-таки не могла отвести глаз.

Вдруг игра, в которую она только что играла с папой, показалась ей глупой и детской. «Неужели меня ему мало? – подумала она. И потом сразу же в ее сознании прозвучал горький ответ: – Конечно, мало!»

Вдруг глаза Карлотты открылись, она смотрела прямо на нее. Глаза были золотистые, как у ведьмы или богини, но в них не было ничего угрожающего. Девочка не могла оторвать взгляда от этих удивительных глаз, а потом Карлотта пошевелилась, встала и увела папу вниз. Девочка на всю жизнь запомнила выражение, которое она увидела в золотых глазах Карлотты. В них не было ни торжества, ни злобы. В них было только выражение глубокой печали, печали о всех разбитых сердцах, о всех предательствах мира.

Ни у кого она не видела таких печальных глаз, как у Карлотты Фитцджеральд…

Прочитав сцену с Карлоттой, Фэй закрыла книгу и пошла помыть голову. Кто-то позвонил в дверь. Рэй Парнелл. И ей придется разговаривать с ним в халате да еще с тюрбаном из полотенца на голове. «Вот так всегда, – подумала она. – Когда собираешься на кого– нибудь произвести впечатление, этот человек обычно ухитряется увидеть тебя в самом неприглядном виде».

Фэй злилась, что Рэй приехал без звонка, но старалась этого не показывать.

– Я тебя не ждала, – сказала она.

– Извини. Время, конечно, неподходящее, но я проезжал мимо и решил заглянуть. Мне нужно тебе кое-что показать.

Фэй пропустила его в дверь.

– Я ненадолго, – пообещал он, оглядывая маленькую гостиную. – У тебя очень мило.

– Большинство людей сказали бы, что это предел падения. Подозреваю, что Кейси с трудом удерживается, чтобы не сказать: «Жуткая дыра!»

– Ничего подобного. Тебя устраивает, и ладно.

Он уселся на диван, высоко задрав колени. Фэй увидела, что седина в его русых волосах более заметна, чем ей казалось, но это ему шло. На нем были джинсы, твидовый пиджак, и при этом освещении он казался очень похожим на того юношу, которого она знала много лет назад. «Это нечестно, – подумала Фэй, – потому что ни при каком освещении я не буду выглядеть, как та двадцатидвухлетняя девушка».

Рэй протянул ей конверт.

– Открой после того, как я уеду. Может быть, это заставит тебя стать моей Карлоттой.

– Конверт слишком легкий, так что вряд ли ты собираешься меня подкупить. – Она ощущала неловкость и беспокойство под откровенно пристальным взглядом Рэя. – Хочешь выпить?

– Нет, мне пора. Фэй, пожалуйста, не раздумывай слишком долго. И жду твоего решения.

– Я еще даже книгу не дочитала. Ей-Богу, Рэй, можно подумать, что я тебя чуть не месяц вожу за нос.

Луч вечернего солнца коснулся его лица, ярко высветив золотистые глаза. Он не улыбнулся в ответ на ее шутку.

Прозвучал телефонный звонок. Малознакомая женщина приглашала Фэй к себе на вечер.

– Это Шерри Брукс, я знаю, – сказал Рэй.

– Я не пойду.

– Ты сегодня занята?

Она пожала плечами.

– Просто не хочу видеть всех этих людей, которые ни разу не позвонили мне после развода. Сейчас я им понадобилась только потому, что обо мне поползли всякие сплетни. – Она не добавила, что не хочет бывать там, где может встретиться с Кэлом.

– Черт с ними, Фэй. Какая разница? Тебе надо почаще выходить.

Легко ему говорить. И откуда он знает, что она редко появляется на людях? Фэй с любопытством заглянула в конверт.

– Я все время думаю, – проговорила она. – Я только что прочитала отрывок, где Рози видит Карлотту со своим отцом на яхте. До этого момента Карлотта казалась довольно привлекательным персонажем. Мы знаем, что она любовница сенатора, но Рози этого не знает. Карлотта к ней добра, она единственный взрослый человек на яхте, кроме сенатора, который обращает внимание на девочку.

– К чему ты клонишь? – заинтересованно спросил Рэй.

– Ну, дело в том, что Карлотта превращается из положительного персонажа в какую-то негодяйку. Какая женщина позволит любовнику… ну, ты понимаешь, о чем я говорю… когда его дочь находится совсем рядом?

– Беспечная. Или, может быть, женщина, которая имеет скрытые мотивы.

Чтобы избежать упорного взгляда Рэя, Фэй разглядывала конверт. Ей было неловко разговаривать с ним о подобных вещах.

– Единственным мотивом может быть желание открыть глаза Рози.

Рэй одобрительно кивнул, будто перед ним сидела ученица, давшая правильный ответ, и спросил:

– На что?

– Очевидно, на тот факт, что дочь – неподходящий любовный объект для отца. Но почему таким жестоким способом?

– Может быть, она искренне считала, что девочка крепко спит. Это загадочный момент, а Карлотта – загадочная женщина. Помни, это роман о любви и предательстве.

Предательство! О предательстве я знаю все! Может быть, именно поэтому он хочет, чтобы я играла Карлотту?

– Я понимаю, о чем роман, но я совершенно не уверена, что могу справиться с ролью.

– Можешь. Доверься мне.

Фэй подумала, что для нее эта фраза полна иронии. Когда-то она доверяла ему, и что из этого вышло?

– Единственное, что ты можешь сделать, – это дать мне дочитать роман. Я сразу же тебе позвоню.

Она сама не ожидала, что ее ответ прозвучит так резко, но Рэй был уже на ногах. Фэй проводила его до двери, и он на мгновение задержался. Глаза его потемнели. Он произнес ее имя и приподнял руку, словно собираясь прикоснуться к ней, но потом безразличным тоном бросил:

– Спасибо. Жду твоего ответа, дорогая.

«Дорогая» резануло как бритвой, потому что когда-то у них с Рэем была такая шутка. Родители Фэй называли друг друга «дорогой» и «дорогая», как и родители Рэя – Том и Морин Парнелл, жители сумрачного Бруклина. Они с Рэем решили, что «дорогим» ты называешь кого-то, кого больше не хочешь называть «любимым». «Дорогой» означало старость, скуку, отсутствие сексуальности. Так обращается сиделка к прикованному к постели пациенту.

– Пошевели мозгами, – сказала она вслух самой себе, подражая Кейси. – Почему Рэй должен помнить, о чем мы говорили двадцать лет назад?

Она нетерпеливо стащила с головы полотенце и запустила пальцы в еще влажные волосы. Конверт упал на ковер, она подняла его, с замирающим сердцем вскрыла и обнаружила ксерокопию газетной статьи. Это было обозрение из «Сан-Рафаэл таймс», написанное в марте 1971 года, и называлось оно «Колокол, книга, свеча: истина магии». Она стала читать, пытаясь как можно лучше представить себе костюм, в котором играла в пьесе Ван Друтена, и атмосферу маленькой сцены уже несуществующего театра.

«В роли Джилиан Фэй Макбейн заставляет нас поверить в существование иного мира. Играя современную ведьму, мисс Макбейн удается показать зрителям женщину из плоти и крови, но в то же время обладающую даром настоящей магии. Ее красота – красота истинная, вневременная, но именно игра мисс Макбейн покоряет и убеждает публику. Дело не только в несомненном мастерстве, которому можно научиться, мисс Макбейн обладает тем редким качеством, которому нет подходящего в человеческом языке определения, и потому мы обычно говорим: «В ней есть нечто«. Нам лишь остается увидеть, чего она достигнет с помощью этого нечто«.

Она долго сидела, уставившись в текст невидящим взглядом. Последняя фраза ранила ее особенно сильно. Фэй знала, что у Рэя и в мыслях не было посмеяться над ней, заставив прочитать этот отрывок, но почему он вообще хранил его? Он не был режиссером пьесы и вообще не имел к ней никакого отношения. А он приносит ксерокопию статьи старой газеты, как будто это букет цветов, который можно купить по дороге.

Она играла Джилиан в самом расцвете своей любви к Рэю, когда все казалось возможным, даже волшебство. Она была все той же девочкой из Сайервилла, которая верила, что может совершить все, и лишь часть этой веры исходила от нее самой. Куда большим она была обязана Рэю, дававшему ей тот заряд дополнительной энергии, который заставлял ее чувствовать себя непобедимой. Никто из них никогда не умрет, они никогда не будут называть друг друга «дорогой» и никогда не потерпят поражения.

Неужели Рэй не понимает, что она стала совсем другой?

Шерри Брукс жила в роскошном доме, располагавшемся на трех уровнях в Лоурел-Каньоне. Бассейн был на втором уровне, но сегодня часть его накрыли настилом для танцев. Бассейн окружали три ряда фонарей из тыкв с прорезанными отверстиями в виде глаз, носа и рта, сделанных на заказ. Фэй совсем забыла о том, что был канун Дня всех святых, – об этом так легко забыть в Калифорнии, – и надела кашемировое короткое платье с широким поясом, который подчеркивал ее тонкую талию. Платье было светло-серое, пояс золотой, и, повинуясь внезапному порыву, она вынула из вазы три настурции и воткнула их в волосы.

Шерри устремилась навстречу в платье от Бетси Джонсон в кружевных оборках, которое, пожалуй, больше подошло бы женщине возраста Кейси.

– Фэй, ты сногсшибательно выглядишь! – Она вложила в тон слишком много удивления, будто ожидала, что Фэй будет похожа на чучело. Она чмокнула воздух около щеки Фэй и промурлыкала: – Я специально пригласила тебя, чтобы познакомить с человеком, от которого ты будешь без ума.

Фэй улыбнулась, но даже не спросила, кого Шерри имеет в виду. Эта женщина славилась тем, что думала, будто у нее особый дар сводить людей, и часто указывала на счастливые пары как на результат своих усилий. Как правило, она была ни при чем. Шерри еще известна тем, что вышла замуж за очень богатого человека и удачно развелась, получив целое состояние.

Она взяла Фэй повыше локтя мускулистой рукой и потащила к группе гостей, освещенных мигающим светом тыквенного фонаря.

– Эй, все, все, все! – крикнула она. – Познакомьтесь с легендарной Фэй! Она снова поступила в обращение, так что не зевайте!

Глаза шестерых мужчин среднего возраста загорелись, когда они повернулись к ней. Хэл, Ричард, Грег, Горди, Мартин и Дуг – все они занимались недвижимостью – были счастливы встретиться с ней, и на мгновение ее охватила паника. Где все остальные женщины? Она слышала женские голоса наверху, но Шерри уже куда-то исчезла, оставив ее в обществе мужчин.

– Вливаетесь в дело? – спросил ее Горди. Она отрицательно покачала головой, чувствуя не меньшее замешательство, чем школьница на первой взрослой вечеринке, и улыбнулась, догадавшись, что Шерри пытается запустить ее на орбиту, как очередную разведенную жену.

Фэй взяла бокал шампанского с подноса подошедшего официанта, слишком быстро его выпила и вдруг заметила знакомое лицо за окном внутри дома – Аманда, на чей звонок она не ответила. Пробормотав извинения, она ускользнула в дом и сразу же увидела Аманду, которая с рассеянным видом курила на лестнице. Шелковое подобие спортивной майки выгодно подчеркивало формы тренированного, как и у Шерри, тела.

– Ах, это Фэй Макбейн, – сквозь зубы процедила Аманда, – разведенная затворница, которая не отвечает на приглашения.

Фэй не трудно было отличить враждебность от обиды, и она видела, что Аманда действительно обижена. Фэй поняла, что она звонила не потому, что узнала о роли в фильме Рэя. И Шерри, и Аманда сейчас вращались в другом мире и приглашали Фэй потому, что она попала в их категорию – разведенных женщин, теперь свободных. То, что все они были вполне обеспечены и могли не работать, ничего не значило. Шерри и Аманда принадлежали к типу женщин, которые не хотят покоя и отдыха. Они делают карьеру. Их основной карьерой было замужество, а в перерывах между замужествами они придумывали другие занятия. Шерри однажды работала дилером фирмы, торгующей произведениями искусства, а Аманда держала магазин экзотических птиц. Теперь они обе занимались недвижимостью и, по-видимому, предлагали Фэй сделать то же самое.

– Послушай, – примирительным тоном сказала она Аманде, – я ведь действительно никуда не выхожу. На этом вечере я оказалась только потому, что была уверена – Кэла я здесь не встречу. Они с Кейси пошли на какой-то просмотр. И все равно мне даже войти в чужой дом было страшно.

Аманда заметно оттаяла.

– Выглядишь ты великолепно. Не просто хорошо, как, например, я, а великолепно. Такое впечатление, что тебе не приходится прилагать к этому никаких усилий.

– В общем, гораздо меньше, чем раньше. У меня теперь другой режим.

– Знаешь, – проговорила Аманда, гася сигарету в высоком бокале с шампанским, – я рада, что ты избавилась от Кэла. Он был ублюдок, каких поискать. И совсем тебя не ценил.

Неужели люди думают, что тебе станет лучше, если они скажут, что человек, с которым ты прожила двадцать лет, негодяй? Это свидетельствует только о том, что ты идиотка.

– Я думаю, мне лучше потихоньку удрать, – сказала она. – Я не готова играть в деловые игры.

Когда они спустились по лестнице, оказалось, что появилось много новых гостей, в основном молодых. Некоторые на вид были не старше Кейси. Фэй решила, что это друзья Фелисии, дочери Аманды от первого брака, и гадала, какую роль они могут играть в этой чисто деловой вечеринке. Многие из них танцевали, стараясь перещеголять Майкла Джексона. Один из тыквенных фонарей уже уронили. Фэй ощущала усталость и легкую тоску. Она была слишком стара, чтобы танцевать, как эта молодежь, и слишком молода, чтобы беседовать с Хэлом, Ричардом, Грегом, Горди, Мартином или Дугом.

Она поблагодарила Шерри и уже подошла к дверям, когда ее догнал высокий человек, которого она раньше не видела. Он застенчиво улыбался.

– Шерри велела мне вам представиться, – извиняющимся тоном произнес он. – Тим Брэди. Я из Нью-Йорка.

Она протянула ему руку и приветливо улыбнулась.

– Фэй Макбейн.

Тим, казалось, чувствовал себя неловко, как будто что-то недоговаривал.

– Я знаю, – пробормотал он, а потом выпалил: – Я был от вас без ума лет двадцать назад.

– Мы были знакомы? – Он был привлекательным мужчиной, и его улыбка нравилась ей – она была уверена, что вспомнила бы его.

– Почти. Я сидел в темном зале, а вы были на экране в бикини.

Фэй звонко рассмеялась, боясь, что никогда не остановится.

– «Ужасы у моря»! – наконец выговорила она. – Значит, вот где мы встречались.

Он кивнул с серьезным видом.

– Да, и еще на «Ночных прогулках в бикини». Я надеялся, что будет продолжение, но вы исчезли с экрана.

– Еще один фильм вроде этих я просто бы не вынесла, – возразила она. – Никогда не думала, что кто-нибудь может быть без ума от таких героинь. Они же просто пустое место. Все, что мне приходилось делать, – это принимать картинные позы и громко визжать.

– Может быть. Но я был увлечен не героинями, а мисс Макбейн, актрисой. – Он окинул ее взглядом. – У меня был неплохой вкус, и время это подтвердило.

Фэй привыкла к комплиментам, часто неискренним, но Тим Брэди ей нравился. Другой человек на его месте мог бы показаться назойливым идиотом, но он взял верный тон – искренний, но не слишком серьезный.

– Спасибо, Тим, – поблагодарила Фэй. У него были ясные голубые глаза и волосы точно такого же цвета, как у нее самой. Она подумала, что он, должно быть, лет на восемь ее моложе и смотрел ее фильмы еще подростком.

– Я провожу вас до машины, – сказал он, а когда они вышли на круто идущую вниз улицу, взял под руку. – Никогда не думал, что встречусь со своим кумиром у кузины Шерри.

– Вы первый раз в Калифорнии?

– Нет, я уже был здесь несколько раз. Моя бывшая жена с сыном и дочерью живут в Калифорнии.

– Вы занимаетесь недвижимостью?

– Нет, а что? – Он удивленно взглянул на нее.

– Я просто подумала… потому что Шерри…

– А-а, милая старушка Шер, – проговорил он. – Каждый раз, когда я сюда приезжаю, у нее что-нибудь новенькое. Я преподаю историю в Нью-Йоркском университете.

Ну вот он, профессор из ее фантазий. У нее не участилось дыхание и не забилось сердце, но он казался таким не похожим на всех знакомых мужчин, так выделялся из общей массы, что ей было приятно его общество.

– Думаю, вы вряд ли согласитесь со мной пообедать? – Он не настаивал, но в то же время не был уверен, что она обязательно откажется. Видимо, Шерри доложила ему, что Фэй теперь свободна.

– А вы не хотите поехать к моей дочери на новоселье? В воскресенье, – внезапно предложила Фэй и уже начала жалеть о сказанном, но, встретив его серьезный взгляд, решила, что поступила правильно. Он взял ее адрес и обещал заехать за ней в воскресенье.

Фэй ехала домой с ощущением, что все-таки не зря приехала на вечер. Теперь, когда она встретится с Кэлом и Кейси, рядом с ней будет мужчина. Неважно, что, с их точки зрения, он никто, и неважно, что он не ее любовник. Это просто очень приятный человек, который не судит ее по жестким меркам Голливуда и который будет на ее стороне. Она в первый раз после развода окажется с Кэлом в одной компании, и ей нужен союзник.

«Трусиха, – подумала она. – Неужели ты не можешь посмотреть Кэлу в лицо? Зачем тебе союзник?»

«Дочь сенатора» укоризненно взирала на нее с кухонного стола, она взяла книгу в постель и читала, пока не начала засыпать. «Какая нелепость, – думала она, поудобнее устраиваясь на подушке, – что Рэй хочет, чтобы я играла Карлотту Фитцджеральд». Она не видела в себе ничего от этой загадочной и сильной женщины. Она не уверена в себе, как подросток, и ведет себя, как подросток. Ведь она пошла на вечер только из-за Рэя, думая, что он покажется там. Но, конечно, его совет почаще выходить был пустой светской фразой.

Если бы не Тим Брэди, она чувствовала бы себя как девчонка, которую никто не пригласил на танец.

Кооперативный дом Кейси тоже находился в Санта-Монике, но в фешенебельном районе, к северу от Монтаны. Кейси никогда не говорила, что живет в районе Санта-Моника без добавления «севернее Монтаны» – для нее это было очень важно.

Пока они пересекали Монтану во взятом напрокат автомобиле, Тим с любопытством поглядывал на супердорогие магазины и изысканные бутики.

– Напоминает авеню Колумба в Нью-Йорке, – заметил он. – В восьмидесятых годах чуть не в один день позакрывались все старые магазины, и вместо них появились небольшие, но роскошные заведения, где можно за бешеные деньги купить кусок мыла или французского сыра.

Фэй улыбнулась и ответила, что ее дочь очень любит Монтана-авеню и свою новую квартиру.

– Она даже не давала на нее никому взглянуть, хотя живет здесь уже четыре месяца. Доводила до совершенства к новоселью.

На коленях у нее лежал сверток странной формы – подарок дочери. Она знала, что у Кейси уже есть все необходимое, вплоть до кофеварки, поэтому решила подарить что-нибудь чисто декоративное и выбрала индейскую корзину, сплетенную из душистых трав, настоящее произведение искусства, стоившее триста долларов. Тим удивил ее тем, что тоже приготовил подарок.

– Это просто… гм… полотенца для гостей, – неловко объяснил он. – Они мне показались довольно симпатичными.

Фэй запротестовала. Тим делал ей одолжение и не должен был ничего приносить с собой, но он возразил, что приходить на новоселье с пустыми руками – дурная примета.

Район состоял в основном из многоэтажных построек, но несколько кварталов занимали роскошные кооперативные дома в два-три этажа. Дом Кейси они узнали по веренице машин на улице. Фэй подумала, что «понтиак» Тима окажется в единственном числе среди «БМВ», «ягуаров», «роллсов» и «бентли», но ее это не смущало.

Тим помог ей выйти из машины, держа под мышкой свой подарок, и она понадеялась, что он не будет чувствовать себя не в своей тарелке. Кейси, новая Кейси, вполне могла обдать ледяным холодом человека, не отвечавшего ее требованиям, но Фэй надеялась, что дочь еще достаточно молода, чтобы ее очаровали внешность Тима и его хорошие манеры.

Всех приглашали к двенадцати – Кейси была ранней пташкой. Фэй собиралась приехать достаточно рано, чтобы иметь возможность поговорить с дочерью, но не настолько рано, чтобы оказаться лицом к лицу с Кэлом в полупустой гостиной.

Еще не войдя, она увидела пять знакомых лиц: двух агентов «Карузо Криэйтив», актрису, которая только что уселась напротив Тома Крейза, модного молодого сценариста, и Бекки Беренс, свою старую приятельницу. Шестой была Кейси, очень хорошенькая и оживленная, в белых легинсах и обтягивающем черном жакете.

– Это не Джулия Робертс? – шепнул Тим и сразу же устыдился того, что ведет себя как провинциал.

Фэй ободряюще улыбнулась.

– Нет, это всего-навсего Бекки Беренс. Я сто лет с ней знакома.

Кейси сразу же увидела ее, как будто ждала. Раскрасневшаяся и счастливая, она держала в руке бокал с «Кровавой Мэри».

– Ма! – воскликнула она. – Я уж думала, ты никогда не доберешься.

Все взгляды обратились к Фэй, и тут же она увидела Кэла, который выходил из кухни с огромным мраморным кувшином. Без сомнения, этот человек привлекал внимание. Он выглядел чрезвычайно импозантно в своих джинсах и старой клетчатой рубашке. Все в его одеянии прямо-таки вопило о том, что Кэл Карузо сам по себе так много значит, что ему нет необходимости переодеваться ради маленького праздника милой дочурки. Его черные волосы, темные, непроницаемые глаза, как и всегда, сообщали его внешности оттенок драматизма. Руки могли служить примером впечатляющего контраста. Сами кисти были огромными и грубыми, но кончались настолько тщательно наманикюренными пальцами, что становилось ясно: этот человек никогда в жизни не работал руками.

Кейси горячо обняла мать и с дружеским интересом пожала руку Тиму. Потом она взяла Фэй за руку и стала показывать свои апартаменты с той же щенячьей жаждой одобрения и похвалы, которая отличала ее в детстве. Квартира состояла из большой гостиной, столовой, ультрасовременной сияющей кухни, двух спален и двух ванных комнат. Из второй спальни Кейси сделала кабинет, в котором не было ничего, кроме стола с компьютером, стула и нескольких застекленных шкафов.

Фэй казалось, что, если убрать гостей, квартира будет выглядеть какой-то голой, и она гадала, что же такого делала Кейси, чтобы «довести ее до совершенства». Но она ничего не сказала и только издавала неопределенные одобрительные звуки, восхищалась простором, паркетным полом и количеством туалетов. Судя по всему, Кейси не привезла сюда ничего из родительского дома, но, вероятно, это было правильно. Она начинала новую, взрослую жизнь.

– Ну? – наконец спросила Кейси. – Правда здорово?

– Замечательно, – ответила Фэй. – Надеюсь, ты будешь здесь счастлива.

– А что, разве может быть иначе?

– Нет, конечно, просто так принято говорить.

– А я вспомнил еще об одной традиции, – вставил забытый ими обеими Тим. – Надо разбросать по дому соль на счастье.

– Только не на мой чудесный пол, – с улыбкой возразила Кейси. Потом в глазах у нее мелькнула какая-то мысль. – Я сейчас вернусь.

– Очаровательная девушка, – заметил Тим. – Правда, я ничего другого и не ожидал.

Кейси мгновенно вернулась и пригласила их к длинному столу, где стояли напитки и закуски.

– Внимание, старая традиция! – обратилась она к гостям, потом провела пальцами по краю одного из коктейльных бокалов, собрав соль, высыпала ее на скатерть и отвесила шутливый поклон Тиму, который зааплодировал. Фэй даже показалось, что ее дочь слегка заигрывает с Тимом, но тут ее окружили люди, и она знакомила их с Тимом, болтала, все время с беспокойством и неловкостью ощущая присутствие Кэла. На его лице она видела хорошо знакомое выражение – снисходительное и одновременно осуждающее. Следовало подойти к нему и, по крайней мере, сказать несколько слов, но она никак не могла заставить себя это сделать.

Надо было обменяться приветствиями с Алом Бумом и, конечно же, обняться с Бекки, а еще к ней подошла клиентка Кейси, ее самая большая удача за последнее время, знойная молодая латиноамериканка, которая имела большой успех в роли сальвадорской революционерки.

– Значит, – сказала Милагрос Ривера, – вы мать моего агента. – Девушка была настолько уверена в своей красоте, что не сочла нужным ни приодеться, ни накраситься. Ее глаза напоминали спелые маслины, правда, выразительности ее смуглому лицу явно не хватало. – Вы немного похожи на молодую женщину, – продолжала латиноамериканка.

Фэй не знала, чем объяснить последнюю фразу – неприязнью или языковым барьером. Поэтому она на всякий случай извинилась и пошла спасать Тима, который по уши увяз в разговоре с Доном Ольфантом, сценаристом, с которым Кейси встречалась, когда училась на последнем курсе в колледже. Дон был довольно ограниченным и ужасным занудой, как говорила Кейси, когда они расстались. Он мог говорить только о том, что писателей всегда недооценивают и зажимают, что Голливуд и дня не проживет без писателей, и тем не менее относился к ним по-свински. Он вел себя не менее экстравагантно, чем кинозвезда, что и привлекло Кейси, но Фэй втайне подозревала, что Дон – человек опасный, и была даже рада, когда Кейси с ним порвала.

Глаза у него подозрительно поблескивали, и Фэй подумала, что дело тут нечисто. После нескольких лет забвения наркотики снова входили в моду.

– Здравствуй, незнакомка, – вмешался в разговор Кэл. У него было все то же укоризненное выражение лица, и она сразу же ощутила окружающую его знакомую ауру и вдруг поняла, что теперь этот человек не имеет над ней прежней власти. Она искала в себе признаки былых ощущений и не находила, только нервозность, естественную при подобной встрече. Ей было неприятно, но не более. А то, что он не нашел ничего лучше, чем произнести прежнее приветствие «здравствуй, незнакомка», успокоило ее еще больше. Она сразу вспомнила, что, несмотря на массу привлекательных качеств, красноречием он никогда не блистал. Фэй поздоровалась, улыбнулась улыбкой, которой обычно приветствуют старых, не очень интересных знакомых.

– Как тебе квартира? – спросил он. В этом простом вопросе, однако, прозвучало напоминание о том, что это он, Кэл, купил кооператив для Кейси. Папочка сделал щедрый подарок своей блестящей дочурке.

– Ты сделал хороший выбор, – непринужденно ответила она и повторила: – Надеюсь, Кейси будет здесь счастлива.

– Ты выглядишь на миллион баксов, – сказал Кэл. – Ты здесь самая красивая женщина.

«Ради Бога, только не это», – подумала она и проговорила:

– Думаю, эту тираду тебе следовало припасти для нашей дочери.

– Кейси, конечно, душка, но ты всегда была особенная. Не как другие женщины.

– Нет, я именно такая, как другие женщины, – колко ответила она. – Кэл, дорогой, я во всех отношениях такая же, как другие женщины, и, пожалуйста, помни об этом.

– Не каждой женщине твоего возраста представляется случай вернуться в кино, – тут же возразил он. – Я надеюсь, ты хорошенько все обдумаешь, Фэй. Успех – это палка о двух концах, а я не хочу, чтобы тебе было больно.

– Разумеется, не хочешь, – пробормотала Фэй. Она могла бы сказать гораздо больше, но не хотелось поддерживать игру Кэла, выступавшего в роли великодушного защитника ее интересов.

Но тут рядом с ней оказался Тим, и она с облегчением представила мужчин друг другу.

– Кейси – наша дочь, – заявил Кэл и вдруг положил ей руку на плечо с видом собственника. Это была еще одна из ролей, которые он любил играть: обожающий муж, любящий муж, раскаивающийся муж, любящий отец, преуспевающий бизнесмен, блестящий агент…

Тим смутился. Он чувствовал, что Фэй не доставляет никакого удовольствия жест бывшего мужа, и придумывал, как выйти из положения. К счастью, в то же мгновение дом наполнился мощным ревом мотора «харлея» и все гости обернулись к окнам.

– Тара! – воскликнул кто-то. – Я так и думал.

Сияющее лицо Кейси, застывшей посреди комнаты, померкло и вытянулось.

4

Солнце уже опускалось, небо над океаном подернулось золотистой дымкой. Фэй сидела с Тимом на скамейке и смотрела на закат, чего она не делала уже много лет. После новоселья он привез ее на пляж Санта-Моники, и это тоже было необычно. Аристократия Голливуда никогда не посещала этого демократического пляжа с волнорезами и убогими кабинками, но, к радости Фэй, Тим, по-видимому, не обращал внимания на подобные вещи.

– Наш брак разваливался постепенно, шаг за шагом, незаметно для нас самих. Просто мы вдруг увидели, что ничего не осталось. – Тим быстро взглянул на нее и продолжал: – Мы с Джинни познакомились в колледже и сразу же поженились. Она замечательная женщина и прекрасная мать, но оказалось, что у нас довольно мало общих интересов. Это обычный, тривиальный мотив большинства разводов, но, поверьте, для меня все было довольно тяжело.

Фэй понимала, что он хотел бы услышать и ее историю, но она считала: то, что происходило между ней и Кэлом, не для ушей Тима – он казался ей слишком серьезным и чистым, чтобы обсуждать с ним подвиги ее бывшего мужа.

– А я поступила, как поступает большинство – ждала, пока дочь повзрослеет. Теперь мне иногда кажется, что я была не права и не надо было так тянуть.

– Зато ей это, кажется, пошло на пользу. Ребенку лучше, когда он растет с обоими родителями. – Вы видели моего бывшего мужа, – мягко проговорила Фэй. – Как вы думаете, чем он зарабатывает на жизнь?

– Я уже знаю. Этот тип по имени Дон сообщил мне, что он самый главный агент в Голливуде.

– Во всяком случае, один из самых влиятельных. Так вот, он просто-напросто торгует живым товаром.

– Фэй, вы меня удивляете. Складывается впечатление, что он какой-то кровопийца. – Тим засмеялся и провел рукой по волосам. Фэй понимала, что ему не хочется говорить плохо о человеке, с которым он едва знаком.

– Нет, в самом этом занятии нет ничего ужасного. Среди агентов есть очень неплохие люди, но дело в том, что Кэл уже давно перешел грань.

Он застенчиво взглянул на нее и промолчал.

– Это тот самый случай, – добавила она, – когда человек путает дело с удовольствием.

– Я сейчас, с вашего позволения, изреку одну прописную истину, а потом я собираюсь повезти вас пообедать. Это тут неподалеку. Вы же ничего не ели на новоселье.

– Мне сейчас приходится заниматься собой, поэтому почти все, что там было, мне запрещено. Я ела фрукты.

– Так вы готовы выслушать прописную истину?

Она кивнула, заранее зная, что он скажет.

– Не могу понять, как Карузо мог вести себя подобным образом, имея такую жену, как вы.

– Как это ни смешно, я тоже до сих пор не могу этого понять.

Теперь на горизонте осталась только золотая кайма. Фэй закрыла глаза. Здесь было хорошо – здесь никто ее не знал, и она могла не думать каждую секунду, что этот человек сейчас с ней только для того, чтобы через нее втереться в доверие к Кэлу.

Когда золотая кайма побледнела, они проехали вдоль берега к маленькому непритязательному рыбному ресторанчику. Фэй ела устриц, запеченных в раковине, попробовала кусочек персикового пирога, который Тим заказал на десерт, даже разрешила себе выпить бокал белого вина и сразу же почувствовала, как улучшается настроение, проходит напряжение.

– Что вы думаете о Таре? – спросила она Тима, когда они пили кофе.

– Та девушка на «харлее»? Конечно, она на редкость хороша собой, но ведь здесь это не в диковину. У меня сложилось впечатление, что ваша дочь не слишком ей обрадовалась.

Кейси очень холодно поблагодарила Тару за бутылку прекрасного шампанского, которую та привезла с собой. Фэй тогда вспомнила слова Кейси о дурных наклонностях девушки, но видела перед собой только юную красавицу, почти трогательную в своем желании понравиться. Они с Тимом уже уходили, когда появилась Тара, поэтому Фэй не успела составить о ней определенного мнения, но если бы ее попросили кратко охарактеризовать девушку, она ответила бы: «Не банально красива».

Она немного рассказала Тиму о «Дочери сенатора» и о роли, на которую взяли Тару.

– Эти прекрасные волосы пшеничного цвета придется перекрасить, – сказала она.

У Тары был хороший рост, длинные ноги и гибкий торс, как у спортсменки. Она не красила пышные волосы – Фэй много раз видела этот золотисто-русый оттенок у девушек скандинавского типа в своем родном городе. Немного удлиненные славянские глаза казались совсем светлыми, почти серебристыми. Девушка была действительно очень красива, и Фэй приходило в голову, что враждебность Кейси в значительной мере подогревается обыкновенной завистью, может быть, соперничеством.

Тим привез ее домой довольно рано, но сказал, что должен еще далеко ехать, и не зашел, хотя Фэй видела, что ему этого хочется.

– Я очень желал бы еще раз с вами повидаться, но завтра я весь день проведу с детьми, а послезавтра лечу домой. Вы не собираетесь в Нью-Йорк? Там бывает замечательно на Рождество.

– Я ничего не буду планировать, пока не получу график съемок, – ответила она и тут же спохватилась: – Если, конечно, возьмусь за роль.

– Фэй, думаю, что возьметесь. Ведь в глубине души вы уже решили.

Он нежно взял ее за подбородок и легко коснулся губами ее губ. Она положила руки ему на плечи, почувствовав, что слегка дрожит. Ее так давно никто не целовал, и не стоило отрицать – Тим ей нравился. Но было бы бесчестно изображать страсть, которой она не ощущала.

– Я вам напишу, – прошептал он. – Наверное, я единственный человек в Америке, который еще пишет письма.

Фэй не пришло в голову спросить его адрес, а когда он уехал, ощутила тоску и одиночество. Она вошла в дом, зажгла свет во всех комнатах, поставила кассету с классической испанской гитарой, но через несколько минут поняла, что эта музыка слишком чувственна. Аккорды звучали, как голос женщины, стонущей от наслаждения. Фэй выключила магнитофон, жалея, что не отдалась Тиму.

Она знала немало женщин, которые сочли бы ее ненормальной, женщин, находивших секс чем-то полезным и освежающим, как сауна или посещение косметического салона. Они считали, что имеют право наслаждаться, когда вздумается, как это веками делали мужчины. Такие женщины, как правило, были лет на десять моложе ее. А женщины ее возраста обычно старались узаконить совокупление и поэтому слишком часто меняли мужей. А ровесницы Кейси и Тары? Те знали о сексе куда больше, чем их матери, но не придавали ему большого значения. Они ложились в постель не любя, будто занимались спортом.

Хотя юная Фэй и мечтала о темноволосом мужчине из Нью-Йорка, ее первым любовником стал южанин-блондин с аристократической внешностью и ленивым, тягучим выговором. Он был похож на райскую птицу, случайно залетевшую в Айронвуд, а Фэй он казался самым сексуальным и привлекательным из всех знакомых мужчин. В отличие от других юношей, с которыми она встречалась, он не пытался сразу затащить ее в постель и не говорил: «Для кого ты это бережешь?» или «Ты что, лесбиянка?» Весь первый год в колледже Фэй оставалась девственницей – не потому, что хотела этого, и не потому, что ее тело не отвечало на прикосновения жадных губ и рук, а потому что ей не попадался человек, которого могла бы полюбить, а отдаться без любви она просто не могла.

Постепенно Фэй убедила себя, что влюблена в Грэхема Лайсона. Но какое же разочарование она испытала в тот первый раз! Уверенный пульс наслаждения, который пробуждали в ней его ласки, сменился болью, сопротивлением всего тела, а потом… липкая влага между ногами и пятна крови на простыне.

«О, Фэй, любимая моя», – задыхаясь, выговорил Грэхем, когда все было кончено, а она думала только: «И это все? Неужели это и есть то самое?» Но она сказала, что любит его, потому что иначе превратилась бы в собственных глазах в очередную распутную провинциальную девчонку.

Со временем заниматься любовью стало приятнее, и хотя она ни разу не достигала оргазма, когда Грэхем был в ней, он умел удовлетворить ее другими способами. Никто никогда не говорил ей, что секс имеет отношение к душе в той же степени, что и к телу. С другой стороны, ей не приходило в голову, что можно руководить его действиями, чтобы достигнуть желаемого – это казалось ей «неромантичным». Все ее представления о физической стороне любви были почерпнуты из фильмов, и она считала, что вершина наслаждения достигается без всяких усилий или не достигается вовсе.

Никто не знает, чем бы все это кончилось, если бы у отца Грэхема не случился удар. На две недели он уехал домой, вернулся, а на следующий день отец умер. Тогда Фэй впервые увидела его таким, каким он был в действительности – ее ровесником, девятнадцатилетним юнцом, переживавшим первое в жизни настоящее горе, и она по-матерински прижала его голову к груди.

Он провел со своей семьей целый семестр, звонил ей каждый день и говорил, что скучает, что не может без нее жить. Фэй подолгу простаивала в телефонной будке, шепча ответные признания, и продолжала это делать, когда его образ уже значительно потускнел в памяти. Ко времени его возвращения она играла в студенческом театре и любила играть гораздо больше, чем любила когда-либо Грэхема. Все внутренние запреты, сковывавшие ее в постели, исчезали на сцене, она чувствовала себя сильной, раскрепощенной. Наконец она поняла, чего хочет от жизни. Она ощутила себя актрисой, а для того, чтобы стать хорошей актрисой, требовалась масса времени. Отметки становились хуже, но родителям было бесполезно объяснять, что она провалила геологию потому, что работала над ролью или учила текст.

– Я посылал тебя в колледж не для того, чтобы ты валяла дурака на сцене, – говорил отец больше огорченно, чем сердито.

– Хорошеньким девушкам надо держаться от всего этого подальше, – наставляла мать. – Я не хочу, чтобы ты разбила себе сердце.

«Ничего они не понимают», – думала Фэй. Дело было не в ее амбициях, и она вовсе не стремилась демонстрировать на сцене свою внешность. Единственное, чего она хотела, – это чтобы ей разрешили играть.

Теперь, много лет спустя, она понимала всю наивность своих мечтаний, но она была не одна такая. Голливуд кишел женщинами, которые некогда грезили о жизни на подмостках, а вместо этого мелькали в нескольких фильмах и исчезали навсегда. Самыми счастливыми годами были те, когда она верила, что станет настоящей актрисой, когда в нее верил Рэй.

С Рэем она познала все, что лишь намеком проскальзывало в ее физической близости с Грэмом. Девятнадцатилетняя Фэй приравнивала секс к истинной любви, а сорокашестилетняя Фэй считала, что с любовью покончено навсегда, но признавала, что ее тело к этому еще не готово. Ей мешала старомодная порядочность: она ни разу не изменила Кэлу, что поразило бы многих, а теперь, уже освободившись от него, все равно не могла просто взять и переспать с человеком, даже если он нравился ей.

– Ма! – Голос Кейси звучал из трубки так отчетливо, словно она была здесь, в комнате, где еще сонная Фэй сидела в постели и пила апельсиновый сок. – Ты уже читала «Вэрайети»?

– Я ничего еще не делала.

– Винсент Колмен отказался сниматься в «Дочери сенатора». Пари держу, Рэй Парнелл локти себе кусает.

Фэй так не думала. Самой ей Винс, как актер, никогда не нравился. Казалось, он всегда играет одну и ту же роль. Однако он был признанной звездой, и Рэю придется найти ему равноценную замену.

– Ну что ж, это еще не конец света, – мягко заметила она.

– Ма, ты не въезжаешь. Лишившись такого имени, Парнелл должен искать кого-нибудь более известного на роль дочери. Тара слишком мелкая сошка.

– Ну, меня-то это не касается. На мою роль звезда не требуется.

Наступило молчание – будто Кейси старалась сдержаться и не сказать, что актрисе, играющей эту роль, требуется именно то, чего недостает ее матери. Потом она продолжала:

– Все, я больше ни словечка не скажу, хочу только тебя предупредить, что у Рэя Парнелла не все гладко идет.

– Спасибо, дорогая, благодаря тебе я в курсе всех голливудских дел.

– У тебя есть возможность отплатить услугой за услугу. Кто тот клевый тип, которого ты притащила с собой?

Фэй объяснила, и Кейси презрительно фыркнула, услышав имя Шерри Брукс.

– Ты не находишь, что он для тебя слишком молод? Никогда не думала, что увижу тебя в роли похитительницы младенцев. – Тон был шутливым, но Фэй чувствовала, что дочь серьезно обеспокоена.

– Кейси, Тим просто приятель. К тому же он завтра возвращается в Нью-Йорк, и скорее всего я его никогда больше не увижу.

– В Нью-Йорк! А чем он занимается?

– Преподает историю.

Кейси тут же потеряла всякий интерес к Тиму и спросила:

– Что ты думаешь о Таре? Правда, она ведет себя как шлюха?

Тут требовалась дипломатия. Кейси так ненавидела Тару, что любое слово в ее защиту было равносильно объявлению войны.

– Я слишком мало ее видела, – ответила она, – чтобы у меня сложилось какое-либо мнение.

– Она из какой-то глуши типа Южной Дакоты. Даже в средней школе не училась. Ее откопал некий ценитель талантов.

– Да, это случается довольно часто.

– Ах, ма, я уже сто раз слышала о том, как тебя вытащили из паршивой школы в Мичигане, но ведь это когда было… В годы немого кино.

Фэй засмеялась, ничуть не обидевшись.

– Ма, я серьезно. Если ты все-таки возьмешься за роль, то лучше, чтобы Тары в фильме не было.

Фэй уже приготовилась выслушать, что по этому поводу думает Кэл, но, как видно, у Кейси пропало желание продолжать разговор. Прежде чем повесить трубку, она поблагодарила Фэй за индейскую корзинку.

– Она действительно красивая. У тебя всегда был прекрасный вкус.

Фэй уже сидела в машине, собираясь ехать к Ните, и вдруг приняла решение. Прошлой ночью она дочитала «Дочь сенатора», так что никаких предлогов тянуть с ответом больше не было. Изменения в актерском составе для нее никакой роли не играли. Книга ей понравилась, и она считала, что сможет понять характер Карлотты и сыграть так, чтобы зрители ее запомнили.

Она вылезла из машины, вернулась в дом и решительно расправила плечи.

Секретарша ответила, что у мистера Парнелла важная встреча, но, узнав, кто звонит, соединила ее с Рэем.

– Привет, Фэй, – услышала она глубокий мягкий голос, который и теперь напоминал о том, что лучше было бы не помнить.

– Как ты узнал, что это я? – спросила она, чувствуя, что это звучит довольно глупо.

– Я просил секретаршу ни с кем, кроме тебя, меня не соединять. – Рэй, по-видимому, был весьма собой доволен. – Ну как, есть у меня Карлотта?

– Считай, что есть.

– Я позвоню твоему агенту. Тут у меня сейчас черт знает что происходит, но все уладится. Я рад, что ты с нами. Это для меня так много значит.

На полпути к дому Ниты до нее вдруг дошло, что она нарушила нерушимое правило – позвонила режиссеру вместо того, чтобы вначале сообщить о своем решении агенту. То есть поступила как начинающая старлетка. И все из-за Рэя Парнелла. Она поклялась не принимать от него никаких поблажек и вести себя, как остальные члены съемочной группы.

У Ниты она сразу же сбросила одежду, надела купальник и бросилась в воду. Теперь нужно было особенно тщательно заниматься собой. У нее появилась настоящая цель.

Барни Глассер походил на диснеевскую сову, но он и сейчас был таким же замечательным агентом, как и тридцать лет назад, в так называемые золотые годы Голливуда. Он приехал с Запада, чтобы изучать фотографию, и прижился в Южной Калифорнии. Агентом он стал, когда брату его первой жены понадобился партнер. Он всегда водил дружбу с писателями, потому что те, как он утверждал, знали все, хотя и занимали самую нижнюю ступень в голливудской пирамиде. В то время как предметом гордости других агентов служило появление на людях в обществе знаменитостей, Барни ценил психологию своего ремесла больше, чем внешний блеск. Как литературные и театральные агенты в былые, менее жесткие, времена, он действительно ставил превыше всего интересы клиентов. И не принадлежал к разряду игроков по крупной вроде Кэла Карузо, но его уважали и любили.

Фэй сидела у него в кабинете, а он излагал примерный план работы над фильмом. Съемки должны были начаться в ближайшее время, продолжаться не более шести недель, а ее должны были отснять за неделю. Барни носился с идеей подать должным образом ее возвращение в кино.

– Как насчет «Мы вновь представляем Фэй Макбейн, любимицу наших дедушек и бабушек»?

Барни усмехнулся, но потом строго взглянул на нее.

– Вы недостаточно серьезно к себе относитесь. Вам представился реальный шанс возобновить карьеру, и я намерен сделать для этого все, что от меня зависит.

– Да, Барни, – покорно проговорила она. – Вы правы. Я актриса и должна относиться к себе серьезно.

Внезапно она вспомнила, что тот же совет давал ей и Кэл…

– Мне совершенно не нужно новое платье для встречи с Пасторини, Кэл. У меня шкаф битком набит прекрасными вещами. Почему надо тратить тысячу долларов только для того, чтобы пообедать с восьмидесятилетним режиссером и его женой?

– Маурицио Пасторини – настоящая легенда, великий режиссер. И не забывай, что не он один будет на тебя смотреть. Приглашены тридцать человек. Ты что, забыла?

– Я занимаюсь этим обедом уже две недели, так что забыть довольно трудно.

– Я хочу, чтобы ты купила новое платье и выглядела на миллион баксов, потому что то, как ты выглядишь, отражается на мне. Об успехе судят по многим вещам, в частности по жене.

– Ты хоть понимаешь, что говоришь?

– Разумеется. Ты должна относиться к себе более серьезно, если не для меня, то хотя бы для себя самой…

Фэй поморщилась и спросила Барни:

– Вы были знакомы с Маурицио Пасторини?

– Я несколько раз встречался с ним в Риме. Он был очень доброжелательным человеком, в отличие от многих гениев.

– Он однажды обедал у нас с Кэлом. На нем были старые серые брюки и джемпер.

– Да, это был человек без претензий. А его жена – просто чудо: милая, скромная. – Он приподнял кустистую бровь. – Почему вы вдруг вспомнили о великом Пасторини, мир его праху?

– Сама не знаю, – виновато пожала плечами.

Когда она уходила, Барни вышел из-за стола и обеими руками сжал ее руку.

– Этот мини-сериал, – сказал он, – начало. От него многое зависит. Не так-то просто вернуться в этот бизнес после такого перерыва, но я думаю, что у вас есть шанс сделать настоящую карьеру. Все зависит от вас, Фэй, а я готов вам помогать.

Фэй растроганно поцеловала Барни в щеку и попрощалась со своим агентом.

Дома она занялась хозяйственными делами, съездила за продуктами и оставила у порога Хуаниты букет далий с карточкой. Запаслась фруктами, не купив слишком калорийных авокадо, которые так любила; записалась к парикмахеру. Теперь слишком многие будут на нее смотреть. Фэй понимала, что хорошо выглядеть – необходимая часть ее работы. Больше никаких халатов на купальник, когда она едет к Хуаните, никаких джинсов, когда заглядывает в бар выпить кофе. «И никакого кофе, – решительно сказала она самой себе, – до конца съемок. Чай, сок и минеральная вода».

Дома она снова вспомнила тот обед с Пасторини.

Сначала Фэй с удовольствием носила дорогую одежду, стоившую больше, чем все платья всех женщин в Сайервилле, вместе взятые, но стремление Кэла выставлять ее напоказ не имело предела. Если жене шло платье за семьсот пятьдесят долларов, то, может быть, двухтысячедолларовое пойдет еще больше? Если дочь выразила желание иметь кукольный дом, то почему не заказать архитектору точную копию итальянской виллы?

Все это было частью его неутолимого голода. Фэй полжизни провела в размышлениях о том, откуда в нем этот голод. Его родители были симпатичными стариками, всю жизнь прожили в Сакраменто, имея весьма средний доход. Мистер Карузо был адвокатом, а его жена школьной учительницей.

Родители несколько раз гостили у Кэла в Голливуде. Они приняли Фэй, не выразив ни малейшего неудовольствия тем, что сын женился не на итальянке и не на католичке. Они вежливо улыбались и делали большие глаза при виде роскоши, которой старался их поразить Кэл. Сначала это его стремление казалось даже трогательным, но вскоре все, кроме него, стали чувствовать неловкость. Для родителей Кэла, как и для Фэй, все это было чересчур.

Ей всегда хотелось понять, почему Кэлу всегда всего мало – женщин, игрушек, уважения, свидетельств успеха. Такой способ самоутверждения обычен для людей, с которыми плохо обращались в детстве, но она была совершенно уверена, что его родители любили всех своих троих детей и вполне разумно их воспитывали. Единственным объяснением, которое приходило на ум Фэй, была гибель их старшего сына Майкла во Вьетнаме.

Его окружал ореол, присущий всем безвременно умершим. Смерть подняла Майкла на недосягаемую высоту.

Фэй решила, что, как ни старались его родители скрывать свои чувства, Кэл не мог не понимать: в их душе он всегда останется на втором месте. Майкл умер, и до него уже никогда не дотянуться.

Все это было только теорией, но Фэй эта теория помогла более терпимо относиться к мужу, который считал ее интерес к его прошлому чем-то нездоровым, «копанием в грязном белье».

И если теперь ей было все равно, что происходит с Кэлом, то о Кейси она не могла не тревожиться. Фэй надеялась, что дала дочери достаточно любви, чтобы та никогда не ощутила голода, который невозможно утолить.

5

В Голливуде поговаривали о том, что теперь, когда «Дочь сенатора» потеряла звезду – Винсента Колмена, ей ничего не остается, как брать качеством. Телевидение сражалось с Рэем Парнеллом из-за исполнительницы роли Рози. Телевизионные боссы хотели, чтобы ее играла актриса с именем, но Парнелл настаивал на молодой и неизвестной.

Тогда телевизионщики решили устроить прослушивание – условие, оскорбительное для многих актрис, которые уже с успехом выступали на сцене, играли в кино и пользовались известностью в определенных кругах. Но для телевидения они были никем, потому что их не знали миллионы обывателей, проводивших вечера перед телевизором.

В конце концов все это перестало иметь значение, потому что играть сенатора согласилась звезда куда большей величины, чем Винс Колмен. Парнелл слетал в Лондон и заключил договор с английским актером. Все крупные голливудские агентства во главе с «Карузо Криэйтив» сочли его поступок изменой.

Десмонд О'Коннел никогда не работал для телевидения и как-то раз заявил, что никогда и не станет. Он играл на сцене, снимался в кино только в тех ролях, которые ему нравились, и уже имел приз Академии киноискусства. Десмонд был ирландцем и обладал многими качествами, присущими сенатору Тому Мадигану, только он не позволял, чтобы «слабости» мешали его работе. Женщины его обожали, потому что видели в нем великолепного, но погрязшего в пороке мужчину, которого может вернуть к праведной жизни любовь хорошей женщины. Одного его имени было достаточно, чтобы «Дочь сенатора» смотрели все, поэтому Рози теперь мог играть кто угодно.

Как Парнелл ухитрился заполучить О'Коннела, который презирал телевидение? «Голливуд репортер» намекал, что знаменитый актер промотал все свои денежки и его соблазнил огромный гонорар.

Но, по словам Рэя, дело было совсем в другом: О'Коннел много читал и любил литературу, как любил чистокровных ирландских лошадей, игру по крупной, красивых женщин и выдержанное виски.

В отличие от большинства голливудских актеров, англичанин действительно читал роман и был им тронут. В разговоре с Рэем он объяснил, что захотел сыграть сенатора, потому что «этот сукин сын – вылитый мой старик».

Фэй не могла поверить, что ей так повезло. Мысль о том, что ее партнером будет Десмонд О'Коннел, сначала привела ее в восторг, но потом она забеспокоилась. Удастся ли ей сохранить индивидуальность рядом с таким сильным актером? В Сайервилле они с Глендой восхищались его внешностью – черными волнистыми волосами и васильковыми глазами, а потом, уже в колледже, она поняла, что это выдающийся актер. Он и сейчас все еще был красив, несмотря на беспорядочный образ жизни и злоупотребление спиртным, – так красив, что при взгляде на него захватывало дыхание. В свои пятьдесят два года он стал легендой.

Фэй удивилась, когда Рэй пригласил ее приехать в его офис. Она уже подписала контракты, и, казалось, от нее больше ничего не требуется, но он намекнул, что ему нужен ее совет по важному делу.

– Надеюсь, ты не собираешься сообщить, что Десмонд О'Коннел передумал, – сказала Фэй, войдя в просмотровый зал.

Рэй покачал головой.

– Нет, нет. Он все подписал. Будет в Калифорнии в конце недели. – Он подмигнул. – Ты ведь всегда по нему сохла, правда?

– Я обожала его самым что ни на есть пристойным образом, как и многие другие женщины в мире.

Они уселись в удобные мягкие кресла. В просмотровых за двадцать лет ничего не изменилось, только убрали пепельницы, поскольку курить стало не принято.

Свет начал гаснуть, Рэй наклонился к ней и проговорил:

– Просто посмотри и потом скажешь, что ты по этому поводу думаешь. Интересно узнать твое мнение.

В первой пробе Фэй увидела незнакомую худощавую девушку с высокими скулами и чувственным ртом. Она шла по какому-то полю, одетая в джинсы и ковбойские сапоги, потом с задумчивым видом уселась на ограду. Следующей шла сцена со словами и с партнером. Фэй узнала Криса Андерса и вспомнила эту сцену в романе: Рози после убийства отца убегает в Европу, меняет имя и надеется, что ее никто не узнает. Она напугана, растерянна, но пытается это скрыть под маской самоуверенности и опытности. Актриса явно переигрывала – она откидывала голову, демонстрируя длину шеи, вызывающе облизывала губы. У Фэй было впечатление, что она видит кадры из эротического фильма.

Следующая актриса показалась ей лучше – мягче и интеллигентней, но у нее все время был слишком безмятежный вид, словно она рекламировала кукурузные хлопья.

Фэй скосила глаза на Рэя, но тот глядел прямо перед собой. Казалось, он даже не осознает ее присутствия, ее близости. Ей стоило лишь чуть шевельнуться, и она коснулась бы плечом его плеча. Она отодвинулась подальше, снова перенесла все внимание на экран и подалась вперед, потому что увидела Тару. Девушка шла прямо на них, ветер трепал ее пшеничные волосы, они закрывали ей лицо, но она не отводила их элегантным жестом манекенщицы, она просто встряхивала головой, откидывая назад. Камера любила ее, на экране она казалась еще красивей, чем в жизни. Но может ли она играть? Фэй поймала себя на том, что при первых звуках ее голоса затаила дыхание. «Это я, Каролина», – произнесла Тара, и это было замечательно.

Никаких сомнений не оставалось: Тара была именно то, что нужно. Фэй выжидательно взглянула на Рэя, но дальше шли еще две пробы, которые она почти не смотрела. Когда зажегся свет, Рэй повернулся к ней и спросил:

– Ну как? Тебе кто-нибудь понравился?

– Конечно, – ответила она, удивляясь, что он еще спрашивает. – Номер три. Она на голову выше остальных. Мне кажется, она по-настоящему талантлива.

Рэй кивнул.

– Мы все тоже так думаем. Я бы взял ее в любую минуту, но мне интересно было узнать мнение постороннего человека.

– Насколько понимаю, посторонний человек – это я.

– Перестань, Фэй, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Люди, которые постоянно варятся в этом котле, не способны на объективные решения.

– Да, но я должна тебе признаться, что я знакома с этой девушкой. Я мельком видела ее у Кейси. Она приехала на «харлее».

Рэй слегка прищурился.

– И в результате этой встречи ты настроена за нее или против нее?

– Нет, я никак не настроена. Хотя… – Фэй улыбнулась, понимая, как глупо это прозвучит. – Моя дочь считает Тару скопищем всех пороков. Правда, я не всегда верю всему, что говорит моя дочь.

Его глаза снова странно блеснули, и Фэй поняла, что он сознательно о чем-то умалчивает. Может быть, он знает причину неприязни Кейси к Таре? Но задавать этот вопрос она не собиралась. Фэй собиралась спросить его о другом и сделать это по возможности тактично.

Когда они вернулись в кабинет, она сказала:

– Ты говорил, что тебя интересует мое мнение. А что, если бы Тара мне не понравилась, я имею в виду как актриса?

Он склонил голову набок и устремил на нее изучающий взгляд, от которого ей стало не по себе. С какой стати он ее так рассматривает? Заметил, что ее кожа стала свежее благодаря строгой диете и косметическим процедурам? Или он сравнивает ее с сияющей молодостью Тарой? Но нет, конечно нет, теперь она поняла – просто он думает, как ответить на вопрос максимально честно. Он сцепил руки за головой и откинулся на спинку кресла.

– Я с интересом выслушал бы все твои возражения, а потом скорее всего поступил бы по-своему.

– Что ж, это честный ответ, – признала Фэй. – Но тогда зачем беспокоиться и спрашивать меня? Я не понимаю, Рэй.

– А что тут понимать? Я уважаю твое мнение. Всегда уважал. Ты всегда видела, хорош актер или плох. Думаю, видишь и теперь.

Он встал и подошел к окну с полуопущенными жалюзи. На его подвижном лице появилось недовольное выражение.

– Что с тобой? – спросил он мягко, преувеличенно ровным тоном, как будто говорил с капризным ребенком. – Ради Бога, Фэй, я тебя знаю двадцать три года. Так почему тебе кажется странным, что твое мнение имеет определенный вес? Почему ты пытаешься отыскать тайные мотивы в моих самых обычных словах и поступках?

Фэй чувствовала, что в нем нарастает настоящая ярость, и у нее перехватило дыхание. Откуда в нем эти бурные эмоции?

– Я не хотела тебя обидеть, – ответила она. – И не думаю, что у тебя есть какие-то скрытые мотивы, я просто не понимаю, почему тебе нужно, чтобы я в чем-то участвовала.

Он не ответил. Он просто смотрел на нее, как на идиотку, и внезапно она тоже разозлилась.

– И с какой стати ты считаешь, что знаешь меня двадцать три года? Мы знали друг друга три года – три года, Рэй, а двадцать лет ты меня не знал вовсе. Это долгий срок. Конечно, мы встречались мимоходом, я помню, ты даже несколько раз бывал у нас в доме. Но что ты знаешь о том, что произошло со мной за эти двадцать лет? Может быть, я теперь понимаю в актерской игре ровно столько же, сколько твоя малахитовая пепельница.

Она встала и вызывающе уставилась на него, готовая к бою, но вдруг осознала всю нелепость происходящего и осеклась.

– Вот это речь! – вздохнул Рэй. – Столько слов я от тебя ни разу не слышал.

От его насмешливого тона она окончательно вышла из себя.

– Перестань паясничать, Рэй. Не делай вид, что тебе меня не хватало. Я думала, в тебе больше честности.

– Насколько я помню, – негромко проговорил Рэй, – именно моя честность и была поставлена под сомнение. Мне льстит, что ты производишь переоценку истории.

Их спас сигнал зуммера, за которым последовало сообщение, что у Рэя назначена встреча. Фэй схватила сумочку и направилась к двери. На пороге она обернулась.

– Давай забудем этот разговор.

Он молча кивнул.

Фэй заставила себя выйти из здания твердым шагом, но руки у нее так дрожали, что она не сразу смогла завести машину. Поразительно, что они с Рэем умудрились поссориться, поразительно, что оба при этом испытывали такие сильные эмоции. Как он смел сказать: «Моя честность была поставлена под сомнение?» Неужели Рэй настолько лицемерен, что сумел забыть, как предал ее? Или, что еще хуже, она так мало для него значила, что он не придает этому никакого значения? Больнее всего было думать, что Рэй пытается повернуть дело так, будто она не имеет причин не доверять ему.

«Единственное, что меня пугает, – это мысль о том, что, может быть, мне придется жить без тебя». Тогда он произнес эти слова так страстно, что она не могла не поверить, тем более что сама чувствовала то же самое. Это он первым сказал, что любит. Они не говорили о браке, но это подразумевалось в каждой фразе: «Мы поедем в Европу…», «У нас будет дом на берегу океана…», «Мы добьемся успеха…»

И спустя всего неделю после того, как он умолял ее обещать, что она никогда его не покинет, она застала его с другой – с девушкой, которую звали Джо Энн. Если бы ничего не случилось, Фэй даже не могла бы вспомнить ее, выделить из прочих девочек в бикини, участвовавших в съемках, но Рэй заставил ее запомнить Джо Энн навеки. Джо Энн Клюгер, которая сменила имя и стала называть себя Джоанной Кейн. У нее была неплохая фигура с соблазнительными выпуклостями, крашеные волосы платинового цвета, которые она завязывала в конский хвост, и дурацкая привычка все время хихикать.

В тот день Фэй должна была обедать с Рэем в забавном маленьком домике, который он снял в Венеции, и она приехала пораньше, чтобы преподнести сюрприз – рассказать, что ею заинтересовался преуспевающий агент Кэл Карузо. Однако ее тоже ждал сюрприз. Еще не дойдя до незакрытых дверей спальни, она услышала знакомое хихиканье. Джо и Рэй, судя по всему, только что занимались любовью – девушка лежала, перекинув одну ногу через его бедро, ее крашеные волосы разметались по подушке, а губы распухли от поцелуев. Трусики валялись на полу, но она была в майке, как будто они так сгорали от нетерпения, что не потрудились раздеться. Они даже не заметили Фэй, которая, не веря своим глазам, стояла в дверях.

Рэй никак не мог поверить, что между ними все кончено, и снова и снова повторял, – как все изменившие мужчины, – что это ничего не значит, что Фэй – единственная любовь в его жизни. Он клялся, что Джо Энн приехала к нему без предупреждения и чуть ли не силком затащила в постель. Фэй испытывала к нему безграничное презрение – никто и никогда не затащил бы в постель ее, и она думала, что если в этом и состоит разница между мужчиной и женщиной, то лучший удел женщины – безбрачие…

Когда руки перестали дрожать, она завела машину, выехала на авеню Звезд, помахала рукой хорошенькой молодой женщине, вылезавшей из «бентли», и тут же поняла, что с ней незнакома. Светло-каштановыми волосами и большими глазами эта женщина напоминала Бетси Ландон, на которой десять лет назад женился Рэй. Бетси была очень талантливым дизайнером, и, если бы не обстоятельства, они с Фэй могли бы подружиться. Фэй всегда держалась с ней подчеркнуто любезно, чтобы никто не думал, что она ревнует. Бетси умерла от рака пять лет назад. Эта смерть поразила всех, а Фэй испытала острую боль, причиной которой не могло быть ничто иное, кроме чувства вины, – она никогда не желала Бетси зла и все же в глубине души ее ненавидела.

На Голливудском бульваре несмотря на поздний час было полно попрошаек, бродяг и проституток. Фэй увидела безутешно рыдавшую девушку в черном парике и короткой юбчонке, по щекам которой грязными ручейками стекала тушь с ресниц. Фэй знала, что причиной тому могли быть наркотики, но ей пришло в голову, что эта девушка, быть может, приехала в Голливуд в надежде стать кинозвездой.

И ранняя смерть Бетси, и рыдающая девушка, и ее собственная неспособность извлекать уроки из жизни – все нагоняло тоску. Фэй подумала, что лучше всего было бы дать волю слезам, но, живя с Кэлом, она разучилась плакать.

В дополнение к «Голливуд репортер» и «Вэрайети» молодежь, имеющая отношение к кино, почитывала и новый журнальчик, или, скорее, газету под названием «Полная тарелочка», который выходил раз в неделю и занимался распространением скандальных сплетен и слухов. Они никогда не писали о том, что уже было известно, предпочитая намеки и предположения. Все признавали, что журнал низкопробный и грязный, и тем не менее все его читали. Предполагали, что появлением на свет «Полная тарелочка» обязана двум сценаристам, имеющим осведомителя в одном из голливудских агентств.

Фэй даже не подозревала о существовании журнала и поэтому была совершенно обескуражена, когда Кейси сунула ей в руки очередной номер. По просьбе дочери они встретились в «Просперо», маленькой кофейне, которую с некоторых пор почти не посещал голливудский высший свет, и Фэй скоро поняла, что дочь выбрала «Просперо» именно поэтому.

– Что это? – спросила она, протянув руку к небольшому листку. Фэй заметила, что, дожидаясь ее, Кейси уже успела прикончить порцию кофе с мороженым, и пожалела, что нельзя заказать капучино со взбитыми сливками. Она заказала чашку черного кофе без сахара.

– «Полная тарелочка» – журнал, или, вернее, газета, но это неважно. Важно, что там пишут.

Фэй охватила тревога. Что могло случиться? Почему Кейси потребовала, чтобы они встретились как можно скорее?

– Почему бы тебе просто не рассказать мне, в чем дело? – предложила она.

– Нет, лучше прочти. – Кейси развернула газетный лист и отчеркнула заметку красивым, наманикюренным ногтем. Даже сейчас, в предчувствии неприятности, Фэй не могла не восхищаться ногтями Кейси – она еще хорошо помнила, как та их непрерывно грызла.

Новое унижение. Она не могла прочесть мелкий слепой шрифт без очков, которые не взяла с собой. Она попробовала было держать газету на расстоянии вытянутой руки, но тоже ничего не увидела. Кейси следила за ней, плотно сжав побелевшие губы, и Фэй понимала, что дочь по-настоящему расстроена.

– Дорогая, что случилось? Прочти мне сама, я не вижу.

Кейси взяла листок и начала читать, понизив голос.

– «Профессионалы задают вопрос, почему известный режиссер Рэй Парнелл пригласил бывшую актрису Фэй Макбейн сниматься в его новом мини-сериале «Дочь сенатора» по бестселлеру… – Кейси пропустила несколько строчек. – Приглашение на роль блестящей Карлотты Фитцджеральд Фэй Макбейн, в течение двадцати лет больше известной как жена Кэла Карузо, логически не оправдано. Хотя бывшая жена суперагента обладает определенными внешними данными, на ее счету лишь два фильма…»

– Ну и что? – устало проговорила Фэй. Она была к этому готова, это, можно сказать, входило в программу, и она не понимала, почему Кейси подняла такой шум. Но Кейси продолжала читать, и у Фэй похолодело сердце.

– «Сначала все склонялись к мысли, что режиссер таким образом расплачивается с агентом, но «Полная тарелочка» обнаружила нечто куда более интересное. Оказалось, что до брака с Кэлом Карузо Фэй Макбейн питала романтическую привязанность к Рэю Парнеллу. По словам очевидцев, молодая пара была неразлучна. И теперь, когда Парнелл овдовел, а Фэй Макбейн стала свободной… Мы согласны с тем, что это лучший способ раздуть пламя, тлевшее в течение двадцати лет. Романтика никогда не умирает в Голливуде».

Кейси скомкала газету и швырнула ее на стол.

– Ну? – процедила она. – И что из этого правда?

Фэй медленно помешала ложечкой кофе и ответила:

– Ничего. Никто не собирается раздувать никакое пламя.

– А все остальное? – Кейси судорожно теребила прядь волос. – Вы с Парнеллом действительно были любовниками?

– Он был моим… другом до того, как я познакомилась с твоим отцом. Мы тогда не употребляли слово «любовник».

– Господи! – Кейси забарабанила пальцами по столу. – Это чудовищно! Неудивительно, что ты не слушала моих советов, что переметнулась к Барни Глассеру. Ему-то наплевать, что ты будешь выглядеть идиоткой.

Фэй поймала руку дочери и крепко сжала.

– Что тут чудовищного, Кейс? – негромко спросила она. – Мне было столько же лет, сколько сейчас тебе, у меня был друг. Что же тут ужасного?

– Неужели ты не понимаешь? – Кейси взглянула на нее с жалостью. – Парнелл пригласил тебя просто из милости – в память о прошлом. Как ты могла? Как ты могла так скомпрометировать папу?

Фэй захлестнула волна гнева.

– Твоего папу не так-то легко скомпрометировать, – едко возразила она. – Не такой уж он нежный цветочек, дорогая моя. Тебе ли этого не знать.

– О, правильно, давай, говори про него гадости. Ма, это такой дешевый прием. Он никогда не говорит о тебе ничего плохого, он считает тебя замечательной женщиной и сочувствует тебе…

– Перестань, Кейси. Давай кое-что выясним. Я не сделала ничего, что могло бы поставить Кэла в неловкое положение. К нему это не имеет ровным счетом никакого отношения.

Кейси немного пришла в себя от ее твердого тона, но уголки губ у нее продолжали нервно подергиваться, и она еще больше побледнела.

– Хорошо, – пробормотала она наконец. – Предположим, ты действительно не понимаешь, что происходит. Я даже готова поверить, что ты не подозревала о мотивах Рэя Парнелла. Но почему ты ничего не говорила мне? По отношению ко мне это было бесчестно.

Какой знакомый мотив. Теперь уже ее честность поставлена под сомнение.

– Ты никогда и не спрашивала. Это старая история, и роль Карлотты тут ни при чем.

– Конечно, – с издевкой сказала Кейси. – Ты получила эту роль, потому что ты выдающаяся актриса, которая все эти двадцать лет всех сводила с ума. И он выбрал именно тебя, так как из всех актрис среднего возраста ты самая талантливая и известная.

В ее тоне было столько яду, что Фэй поморщилась.

– Попытайся понять, Кейси. Мы с Рэем вместе начинали. Я всегда знала, что когда-нибудь он станет большим режиссером, а он… он думал, что я талантливая актриса. Он в меня верил.

– Ты распускаешь слюни, как семнадцатилетняя дурочка, – бросила Кейси. – Все мужчины говорят всем женщинам: «Я в тебя верю».

– Рэй действительно верил в меня, – тихо сказала Фэй больше самой себе, нежели переполненной злобой девушке, в которой она с трудом узнавала собственную дочь.

– Я больше не могу слушать всю эту белиберду. – Кейси бросила на стол чек и встала. Фэй не сделала движения, чтобы ее удержать. Она устала оправдываться, тем более что оправдываться было не в чем. Она прекрасно понимала, что Кейси огорчена, что у нее разыгралось воображение, но сейчас уже не было сил, чтобы попытаться все уладить.

Фэй допила кофе, но домой ей ехать не хотелось. Она стала мечтать, что купит домик где-нибудь в Орегоне, навсегда покинет Голливуд и станет жить в лесу. Она будет медитировать, постигать тайны своего внутреннего мира, перестанет красить волосы и будет есть и пить все, что захочет. Фэй забудет о мужчинах и подружится с женами лесорубов и рыбаков. И тогда… Тогда жизнь потеряет всякий смысл, станет скучной и серой.

6

Дом Кэтрин Айверсон в Голливуд-Хиллз был так же красив и неподвластен времени, как и его хозяйка. Обставленный английской мебелью, он больше походил на загородный коттедж где-нибудь в Девоншире, чем на жилище кинозвезды. Только очень внимательный взгляд мог распознать в небольшой картине, висевшей на лестничной клетке, подлинник Ренуара, и в этом была вся Кэтрин, с ее неброской красотой и элегантностью.

Кэтрин была на пять лет старше Фэй, но она много снималась – с девятнадцати лет. Ей всю жизнь приходилось изображать аристократических дам, игравших вторую скрипку при героине. Голливуд постановил раз и навсегда: Кэтрин – характерная актриса, а не героиня. Во времена ее юности в звезды выходили в основном пышногрудые блондинки. На Кэтрин были легкие брюки и рубашка кремового цвета. Русые волосы она собрала в низкий пучок, который выгодно подчеркивал классически правильные черты лица. Украшений она не носила – только топазовые серьги и обручальное кольцо.

«По сравнению с ней, – подумала Фэй, – я разряжена, как рождественское дерево». Она долго думала, что надеть, и в конце концов остановилась на итальянском платье с черным бархатным лифом, глубоким квадратным вырезом и юбкой из разноцветных шелковых клиньев. На шею она надела широкое колье из аметистов и сапфиров. Ей казалось, что она одета достаточно изысканно и экзотично для первого знакомства с главными участниками мини-сериала. Роль хозяйки вечера вызвалась играть Кэтрин – она всегда играла эту роль в фильмах.

– Фэй, как приятно вас видеть. – Кэтрин протянула ей прохладную руку и окинула ее внимательным взглядом умных карих глаз. – Мне кажется, вы приняли правильное решение, – продолжала она, немного понизив голос. – Это замечательно, что мы снова вместе.

Фэй была тронута тактом Кэтрин и улыбкой выразила свою благодарность. Ей очень хотелось узнать, почему Рэй не устроил прием у себя, чего было естественно ожидать от режиссера. Но он предпочел остаться на заднем плане. Фэй получила приглашение от самой Кэтрин и даже не знала, будет ли на вечере Рэй.

Она огляделась вокруг и увидела знакомые лица: Беверли Редфокс – индианку, которая должна была играть лучшую подругу взрослой Рози, по имени Ли Дождевая Вода, и Тая Гарднера, приглашенного на роль человека, которого в конце концов должна была полюбить Рози. Кэтрин, разумеется, играла многострадальную жену сенатора – очередная роль, в которой ей надлежало продемонстрировать стоицизм и прочие добродетели аристократии. Остальных Фэй не знала.

– Позвольте, я представлю вас нашим гостям, – сказала Кэтрин. «Нашим» было чистой формальностью, потому что муж Кэтрин большую часть времени проводил в Нью-Йорке. – Я хочу представить вам Фэй Макбейн, – торжественно произнесла она вслед за этим, обращаясь к группе, окружавшей Тая.

Все глаза устремились на Фэй, холодно оценивая ее, в то время как губы были сложены в приветливую улыбку.

– Прекрасно, – галантно восхитился Тай. – Мы все счастливы вас приветствовать.

– А где Тара? – спросил кто-то.

Все были разочарованы тем, что Десмонд О'Коннел не приехал. Он задержался в Нью-Йорке, решив пересмотреть все, что шло на Бродвее.

– Это так на него похоже, – заметила Кэтрин. – Он всегда называет Голливуд «культурным десертом», имея в виду, что настоящие события происходят в других местах, а мы всего лишь фруктовый салат – никакой питательности, но вкус приятный.

– Так могут говорить только снобы, – возмутилась молодая женщина, которую Фэй только что заметила.

– Это Лизбет Адкин, – объявила Кэтрин, знакомя с ней Фэй. – Лиз – женщина с принципами. – Она смягчила сарказм улыбкой. – Не обращай внимания, Лиз, дорогая. Так действительно говорят снобы, но, смею тебя уверить: Десмонд – кто угодно, только не сноб. Ты будешь от него в восторге.

Лиз Адкин все еще хмурилась, и теперь Фэй вспомнила, где она ее видела. Та играла в каком-то фильме еще девочкой, а потом исчезла с экрана. Она не могла представить, какая роль предназначалась Лиз, и спросила об этом Кэтрин.

– Помилуй Бог, дорогая, она не актриса, а очень талантливый гример и сделает нас всех безумно красивыми.

– Лиз хочет заранее ознакомиться с исходным материалом, – шепнула Фэй на ухо подошедшая Беверли Редфокс. – Вроде как кухарка выбирает овощи.

Фэй прошла вслед за Беверли во вторую гостиную, где какой-то мужчина наигрывал на пианино мелодию Гершвина и сновали одетые в белое официанты. Все вместе было похоже на вечеринки сороковых годов, как их показывали в кино.

– Именно таким я представляла себе изысканный вечер, когда мне было десять лет, – сообщила она Беверли.

Та удивленно подняла бровь – очень черную, изогнутую дугой – и ответила:

– Ненавижу Голливуд. Ненавижу Калифорнию. Я здесь только для того, чтобы скопить денег, а потом вернусь домой и куплю дом.

– Куда домой?

– В штат Вашингтон. Однажды я сидела и рассматривала журнал про кино, увидела там индианку и сказала себе: «Бев Коттер, у тебя мамаша наполовину чинук, и на вид ты ничего себе, так что давай-ка назовись Бев Редфокс и валяй в Калифорнию». С тех пор Бев Рыжая Лиса ни дня не сидела без работы.

Фэй засмеялась.

– Инстинкт не подвел. Я помню, вы были у нас в гостях как раз в то время, когда снимался фильм о Джеронимо. Ваш агент всем говорил, что вы из племени апачей. А что, кстати, стало с тем агентом? – поинтересовалась она.

– Он все еще работает, только не у вашего бывшего. – Беверли, по-видимому, решила, что слишком много себе позволила, и расстроилась. Она наклонилась и нетерпеливым жестом взяла с подноса креветку, приправленную кэрри, ее длинные серебряные серьги скользнули по обнаженным плечам. – Как бы там ни было, – добавила она, – желаю вам удачи.

Фэй заговорила с пожилым характерным актером Уолли Фаулером, который обращался с ней, как с маленькой девочкой.

– Ах, это наша прелестная Фэй! – Судя по интонации, он уже довольно много выпил. Говорили, что Уолли когда-то был ковбоем, настоящим ковбоем, и оставил родео ради кинематографа. На его морщинистом, как грецкий орех, лице сияли невинные, по-детски голубые глаза.

Он наклонился, обдав ее парами бурбона, и с большим чувством заговорил:

– Я так рад, что вы спаслись из этого ужасного дома. – Как будто она была принцессой, заключенной в башне. – В городе масса людей, которые здорово обрадовались, узнав, что вы обрели свободу, и я готов плюнуть в глаза любому, кто скажет, что я лгу.

Она поблагодарила его, не зная, что еще можно сказать в ответ на такое заявление, и стала прикидывать, почему он здесь оказался. Наконец она догадалась.

– Держу пари, вы играете управляющего ранчо.

Он ухмыльнулся с довольным видом.

– Вы абсолютно правы. Я знаю, что эта пирушка предполагалась для главных актеров, но мисс Кэтрин любезно пригласила меня. Я ведь теперь не часто куда-нибудь выбираюсь.

Он галантно поцеловал ей руку и направился за очередной порцией спиртного. Фэй пришло в голову, что, может быть, предложение Рэя – всего лишь часть благотворительной программы. Она представила себе ход мыслей Рэя: «Можно дать роль старине Уолли, пусть порадуется. И если как следует подумать, то, кажется, я смогу протащить и старушку Фэй».

Жена Тая Гарднера, хорошенькая, по-кошачьи грациозная манекенщица в платье, открывавшем большую часть живота, напряженно смотрела через плечо Фэй. Видимо, появилась какая-то важная персона.

Фэй обернулась и увидела в дверном проеме Рэя, который пожимал руку Кэтрин. Другой рукой он покровительственно обнимал кого-то за плечи, но кого – она не видела. Потом рука Рэя опустилась, и он стал представлять свою спутницу Кэтрин.

Это была Тара. Тара Джохансон, одетая во все черное – черные джинсы, черные высокие сапоги, черная кожаная куртка. Длинные пышные волосы выглядели так, будто она не причесывалась уже неделю. Лицо поражало мертвенной бледностью и таким испуганным выражением, словно она шла на казнь.

Потом Кэтрин что-то сказала, и Тара улыбнулась – как будто получила известие о том, что казнь отложена. Даже эта слабая улыбка осветила ее очаровательное лицо тем сиянием, которое свойственно только ранней юности. Рэй отошел, а Кэтрин потребовала внимания собравшихся, постучав десертной ложечкой по высокому бокалу для шампанского.

– Внимание, внимание! – громко объявила она, держа Тару за руку. Говор затих, все собрались вокруг хозяйки и молодой актрисы. Тара огляделась по сторонам диким взглядом, но потом взяла себя в руки. – С нами наш режиссер, – продолжала Кэтрин, – и, мне кажется, это достаточное основание, чтобы произнести тост. Но сначала я хочу представить всем вам мисс Тару Джохансон, которая будет играть дочь сенатора. Это историческое событие, потому что я верю – Тара станет великой актрисой. Поднимем же бокалы, ибо в один прекрасный день вы сможете с гордостью сказать: «Я знал ее, когда она только начинала».

Все зааплодировали.

Тара побледнела еще больше и еле слышно пробормотала «спасибо». Глаза у нее блестели нездоровым блеском, и Фэй снова пришло в голову, что она, должно быть, употребляет наркотики. А что еще могла иметь в виду Кейси, говоря, что у Тары страсть к саморазрушению и что она не проживет до двадцати пяти? Даже если сделать скидку на склонность Кейси к преувеличениям, было ясно, что с Тарой что-то неладно. Рэй вел ее так, будто она еле держится на ногах. Если бы на его месте был Кэл, то Фэй была бы уверена, что для его подчеркнуто покровительственного поведения существует вполне определенная причина, но Рэй никогда не был охотником до молоденьких девчонок.

Она взяла свой бокал с белым вином и прошла в маленькую оранжерею, где Кэтрин разводила орхидеи. Одно из растений даже было названо в ее честь. Цветы были такими изящными, прекрасными и капризными, что даже в калифорнийском климате им требовался специальный уход. Фэй с восхищением разглядывала бледно-зеленый бутон, думая, что он-то, наверное, и носит имя Кэтрин.

Сквозь дверь оранжереи она видела Рэя, поглощенного разговором с Таем Гарднером, к ним присоединилась Бев, и Рэй непринужденно положил ей руку на плечо. Жест был дружеский, ничего подобного он не позволил бы себе по отношению к Фэй. Его волосы падали на лоб, как в молодости, и она ощутила знакомый болезненный укол в сердце.

– Не возражаете, если я к вам присоединюсь? – По дорожке между рядами орхидей к ней приближалась Тара. Рядом с хрупкими растениями она сама была похожа на экзотический цветок. В одной руке она держала бутылку водки, в другой – стакан. Вид у нее был наполовину вызывающий, наполовину застенчивый, если такое сочетание возможно.

– Конечно. – Фэй села на широкую деревянную скамью так, чтобы осталось место для Тары. Она хотела как-то ободрить девушку, но говорить о том, что она видела пробу, не стоило. – Как высоко вас ценит Кэтрин, – проговорила она наконец. – Я чувствую себя польщенной, что мне придется с вами работать.

Тара взглянула на нее, как будто старалась побороть ощущение нереальности происходящего.

– Ерунда. – Она махнула рукой. – Кэтрин в этом ни черта не понимает.

Фэй попробовала зайти с другого конца.

– Я думаю, мы обе одинаково волнуемся. Вы, наверное, знаете – я не играла двадцать лет.

– Не бойтесь, все у вас получится, – хмуро ответила Тара. – И, между прочим, я нисколько не волнуюсь.

Фэй наблюдала, как Тара допивает водку и наливает из бутылки новую порцию.

– Я тоже родилась на Среднем Западе, – заметила она. – В Висконсине.

– Куча дерьма – этот Средний Запад. Все только и делают, что говорят о погоде и обсуждают соседей. Ноги моей там больше не будет. – Тара взмахнула головой, откинув со лба волосы. – А вы собираетесь вернуться?

– Нет, – ответила Фэй, – но не потому, что я ненавижу свою родину. Родители погибли в результате несчастного случая, а больше у меня там никого нет.

– А как они погибли? – спросила Тара безразличным тоном, будто речь шла о фильме, который по какой-то причине не делает сборов.

Фэй ответила не сразу, поэтому девушка опустила голову и пробормотала извинения.

– Я понимаю, что это не мое дело, – сказала она, – но дело в том, что мои родители тоже умерли.

– Это случилось на железнодорожном переезде, – объяснила Фэй. – Шлагбаум сломался, надо было останавливаться на красный свет. А там росла высокая пшеница, и отец его не увидел.

– Неужели это правда? – с ужасом прошептала Тара.

– Правда. У отца был пунктик относительно времени, он все боялся, что теряет время. Наверное, он еще не успел ничего понять, как оказался на рельсах.

Тара притянула колено к груди и оперлась на него подбородком. Казалось, ее мысли блуждают где-то далеко.

– Да-а, – протянула она наконец. – Вот это смерть – быстрая, чистая. Раз – и все. – Голос у нее стал совсем пьяным.

– Тара, дорогая, с вами все в порядке? – Фэй подумала, что она как-никак мать ровесницы Тары. Должен же за девочкой кто-то приглядеть.

– А кто в порядке? Кто хочет быть в порядке? – Она устремила на Фэй враждебный взгляд, потом засмеялась. – Не беспокойтесь, миссис Макбейн, ничего со мной не сделается. Все дело в том, что я врушка. Вру не переставая, и ничего с этим не сделаешь. Вот, например: мои родители вовсе не умерли, я это придумала.

– Понятно, – сказала Фэй. – Интересно, зачем?

– Мне показалось, что я грубо себя вела, вот и сказала, что они умерли, чтобы сгладить впечатление. – Она отпила глоток из стакана и уставилась на Фэй, ожидая ее реакции.

– Я рада, что они живы, – спокойно проговорила Фэй.

– А я нет. Я не рада.

Фэй были хорошо знакомы мелодраматические юношеские заскоки, желание шокировать, провокационные высказывания, поэтому она молчала. А Тара, по-видимому, начисто забыв о родителях, вдруг сказала:

– Извините, я испортила вашей дочери всю малину.

– В таком случае извинения следует просить не у меня. Как раз мне ваше появление очень понравилось. – Она чувствовала, что ведет себя нелояльно по отношению к дочери, но ей хотелось развеселить Тару. Однако та не улыбнулась.

– Кейси меня не любит, – мрачно проговорила она. – И, наверное, она права, что меня не любит. Со мной трудно.

– Со всеми бывает трудно, дорогая, – сказала она. – Если бы я выпила столько, сколько вы, я бы, наверное, все здесь разнесла вдребезги.

Тара вдруг улыбнулась.

– Я ворвалась к Кейси только потому, что мне ужасно захотелось посмотреть на вас. Я боялась, что вдруг вы… как Кейси, только старше. Не обижайтесь, – спохватилась она и заметно сникла. – Я не хочу сказать о вашей дочери ничего плохого. Просто она…

Фэй коснулась ее холодной, как лед, руки.

– Не надо ничего объяснять.

– Но я хочу. У вас очень важная роль. Карлотта – единственная из взрослых, кто хорошо относится к Рози, а потом из-за нее у Рози все летит к черту. Их встреча на яхте – поворотный момент.

Фэй согласно кивнула. Сама она думала абсолютно то же самое.

– И вы захотели посмотреть, та ли я женщина, которая может воплотить в себе этот образ? Ну и как, я выдержала экзамен?

– О, да. – Тара не совсем уверенно встала, расправила плечи и глубоко вздохнула. – Надо пойти и показаться Рэю, чтоб он не думал, что я накачалась. У него было полно неприятностей из-за того, что он меня взял. Не хочу его разочаровывать.

Она двинулась было по проходу, но снова обернулась.

– Помните, я сказала, что Кэтрин ничего в этом не понимает. Забудьте. Я вовсе так не думаю. Кэтрин мне здорово помогла.

– Хорошо. Все забыто, – ответила Фэй. Ей хотелось сказать еще что-нибудь, но она боялась впасть в назидательный или покровительственный тон. Тара все еще стояла на прежнем месте.

– Я вам еще наврала, – произнесла она наконец. – Я сказала, что не волнуюсь. На самом деле я боюсь до смерти.

К концу вечера Фэй поняла, что ей хочется узнать ответы на множество вопросов. Что сделала Кэтрин для Тары и вообще, как они познакомились? Что с Тарой? Она алкоголичка, наркоманка или то и другое одновременно? Почему Рэй взял в фильм Уолли, когда совершенно ясно, что тот спился? Спросить обо всем этом кого бы то ни было она не могла и поэтому пила вино, болтала о чем попало с людьми, с которыми ей предстояло работать, и все время остро ощущала присутствие Рэя, даже когда они находились в разных комнатах. Ей приходилось непрерывно улыбаться, и, будучи гостем, а не хозяйкой, которая могла сослаться на неотложные дела и удрать на время в укромный уголок, она не имела возможности передохнуть.

Сейчас Фэй ела поджаренный хлеб с икрой и периодически кивала в ответ на излияния жены Тая, которая с воодушевлением рассказывала о благотворительном вечере в пользу морских животных, находящихся под угрозой исчезновения.

– Надеюсь, вы сможете участвовать, – с воодушевлением говорила Валери Гарднер. – Ведь это так важно.

– Я постараюсь, – отвечала Фэй. – Надо посмотреть список дел на следующую неделю.

Она знала, что никуда не пойдет – не потому, что она не сочувствовала морским животным, а потому что не хотела окунаться в светскую жизнь. Ей хотелось работать над ролью Карлотты, чтобы не подвести Рэя и доказать, что она еще может играть.

Фэй решила привести в порядок лицо и отправиться домой, но внизу туалетная комната была занята. Тогда она поднялась на второй этаж, мимо полотна Ренуара прошла по коридору к ванной. У Кэтрин Айверсон можно было не опасаться, что попадешь в неловкое положение, наткнувшись на парочку, наспех занимающуюся любовью. А главное, здесь она не могла встретить собственного мужа, который делает вид, что показывает гостье коллекцию фарфора.

Но в полутьме комнаты, которая не могла быть не чем иным, как спальней Кэтрин, она заметила копну светлых волос. На кровати сидела Тара, неотрывно глядя на какую-то картину, слабо освещенную ночником.

– Потрясающе, – проговорила она, не оборачиваясь. – Фэй, идите сюда и посмотрите.

Фэй зашла в спальню.

– Как вы узнали, что это я? – спросила она.

– По шагам на лестнице. У меня фантастический слух.

Фэй села рядом с ней на плотное шелковое покрывало. Комната источала запах духов Кэтрин, изготовленных по специальному заказу. В нем угадывался намек на запах ландыша, но аромат был более холодным и нежным. Фэй посмотрела на картину и поняла, что это портрет Кэтрин, написанный вскоре после ее первого фильма. Юная Кэтрин в белоснежном платье эпохи Эдуарда, с высокой прической, безмятежно смотрела с полотна сквозь минувшие десятилетия. Она играла женщину из совершенно незнакомого ей мира, но не казалась в нем чужой. Она была там спокойна и счастлива.

– Она оттуда, – сказала Тара. – Из того времени, когда все было просто и…

– Все просто не было никогда, – возразила Фэй. – С того самого дня, когда возник мир, все было сложно. – Ей хотелось по-матерински утешить девушку, но она понимала, что совершит ошибку, если начнет обращаться с ней, как когда-то обращалась с Кейси.

– Я знаю, – нетерпеливо проговорила Тара. – Господи, я все это знаю. – Она неприязненно взглянула на Фэй. – И не надо меня утешать. Я-то думала, вы поймете… – Она вдруг встала, потянулась, как кошка, и пробормотала: – Я так устала. Надо выспаться.

– Но, дорогая, вы же не можете спать здесь. Давайте я вас отвезу? Я все равно уже собиралась домой.

– Нет, я могу лечь здесь, – сонно ответила Тара. – У меня здесь есть комната. Пожелайте мне спокойной ночи, ладно? И Рэю тоже. А с меня хватит.

Фэй прошла за ней через холл. Тара на ходу снимала свой кожаный пиджак, под которым обнаружилась черная майка без рукавов. Пиджак она уронила на пол – на бесценный персидский ковер и нагнулась за ним.

– Нельзя разбрасывать вещи, – проговорила она заплетающимся языком. – Надо учиться вести себя, как люди. Цивилизованные люди.

Она завернула в комнату и, покачиваясь, встала в дверном проеме. Фэй разглядела большую кровать, бледно-розовый ковер и кушетку с кучей атласных подушечек. Совсем как комната Кейси в ее прежнем доме, только здесь не было коллекции плюшевых зверей.

– Просто я вам еще не доверяю, – сказала напоследок Тара и закрыла за собой дверь.

Фэй удалось поговорить с Рэем только около полуночи. Гости начали расходиться, но Рэй послал ей взгляд, который ясно говорил: «Подожди, мне нужно с тобой поговорить». Казалось удивительным, что, имея такое выразительное лицо, он не стал актером.

– Скажи честно, – спросила его Фэй на вторую неделю знакомства, – тебе никогда не хотелось встать по другую сторону от камеры?

– Вот уж нет, – лениво улыбнулся он. – Я всегда хотел быть самым главным.

Это, конечно, была шутка. Рэй хотел быть режиссером, потому что обладал даром заставлять средних актеров играть хорошо, а одаренных – творить перед камерой настоящие чудеса. Даже снимая дурацкий фильм ужасов о приключениях на пляже, он умудрялся убедить всех участников, что они делают стоящее дело, строят надежное основание своей карьеры.

Она всегда была уверена, что он станет выдающимся режиссером. Спустя три года после того, как Рэй женился на Бетси, его выдвинули на премию Академии. Он не получил премии, но, как говорили посвященные, только потому, что был слишком молод. Его «Павлиний глаз» получил «Оскара» за главную женскую роль, которую играла Мередит Карвер. За Рэем утвердилась слава режиссера, умеющего работать с женщинами, как никто другой.

Рэй знал женщин. Он любил их, понимал, что им нужно, чтобы раскрыться, и давал возможность сделать это.

Прекрасное качество в любимом человеке, но возникала все та же старая проблема – может ли одна женщина удовлетворить его безграничную потребность отдавать себя. Фэй любила мужчину, привыкшего давать, вышла замуж за мужчину, привыкшего брать, – и в том, и в другом случае ей приходилось страдать.

Рэй никогда больше не получал «Оскаров» и начал снимать телефильмы, что было шагом вниз. Но он не чувствовал себя обойденным, потому что занимался любимым делом…

Он поймал Фэй в вестибюле, когда она прощалась с Бев и англичанином, увлек в угол уже пустой гостиной и сел рядом на кушетку, обитую цветным ситцем.

– Я просто хотел попросить прощения за тот разговор.

– Мы же договорились о нем забыть, – сказала Фэй.

– Я знаю. Но я подумал, что мог показаться грубым, и собирался послать тебе цветы. А потом решил, что это слишком простой способ.

– Я ведь тоже вела себя не лучшим образом, – призналась Фэй. – Рэй, давай простим друг друга.

Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде было что-то похожее на боль.

– Мне так много нужно тебе сказать, но я все время чувствую, что ступаю по минному полю. Из-за своей гордости ты можешь не так меня понять.

– Попробуй, – попросила она, подумав, что, может быть, лучше было этого не говорить.

– Я знаю, что тебе будет трудно. Это нелегкий шаг для женщины – снова начать играть после такого перерыва. Фэй, ты просто должна мне доверять, потому что я знаю, что делаю. Я всегда буду готов помочь всем, чем смогу.

Она кивнула, боясь заговорить. Рэй сейчас казался совсем таким, каким она его помнила, и ничего хорошего в этом не было. В ней-то не осталось почти ничего от прежней Фэй.

– Я так обрадовался, когда увидел, что ты разговариваешь с Тарой. Она тоже страшно боится. Она играла в театральных постановках, а в кино – только маленькие эпизоды. Для нее это гигантский шаг вперед, и я думаю: она здорово волнуется.

– Да, очень. Мне хочется ее поддержать, но в то же время она меня пугает. Она… не совсем уравновешенный человек, не так ли?

Он улыбнулся, оценив ее тактичность, и ответил:

– Совершенно верно. Я не назвал бы мисс Джохансон уравновешенным человеком. Мне кажется, если все пойдет хорошо, она успокоится. Немного успеха, и все придет в норму.

– Как они подружились с Кэтрин? Такая странная пара.

– Это я их сосватал, – отозвался Рэй. – Кэтрин нужна дочь, а Таре нужна мать. На самом-то деле у них гораздо больше общего, чем ты думаешь.

Объяснение показалось ей слишком простым, но она была заинтригована – Рэй редко ошибался, когда дело касалось женщин. Внезапно она почувствовала смертельную усталость. Напряжение от пребывания на публике оказалось больше, чем она рассчитывала.

– Ты совсем спишь, – заметил Рэй. – Давай я отвезу тебя домой. Кэт вернет твою машину утром.

Ей очень хотелось положить голову ему на плечо, прижаться к нему, хотя бы только на один сегодняшний вечер. Ее неодолимо влекло к нему, и вряд ли она сумела бы справиться с собой, но тут в холле раздались испуганные крики, потом кто-то застонал.

На паркетном полу лежал Уолли со странно вывернутой ногой. Он был сильно пьян и ревел от боли:

– Чертова нога! Я сломал ногу!

Кэтрин побежала вызывать «Cкорую помощь», а Фэй опустилась на колени рядом с Уолли и взяла его за руку. Она не испытывала брезгливости – этот опустившийся человек страдал, и ему было страшно.

– Уолли, может быть, это просто растяжение, – сказала она, – успокойтесь.

Но Уолли, дохнув ей в лицо перегаром, проскулил:

– Это все из-за проклятых таблеток. Коньяк еще никому не вредил, это все таблетки. – Он безуспешно пытался достать что-то из нагрудного кармана. Фэй помогла ему извлечь маленький пузырек с пилюлями валиума. – Выкинь их к черту, – попросил Уолли, стиснув зубы от боли.

Когда появилась «скорая помощь», Рэй решил проводить Уолли до приемной и уехал вместе с ним.

Измотанная Фэй вела машину и думала об обещании, когда-то данном Кейси, – обещании, что не поставит себя в дурацкое положение. Она очень надеялась, что сумеет сдержать это обещание, потому что в противном случае «Дочь сенатора» – тонкая психологическая драма – превратится в дешевый фарс.

7

Главные исполнители мини-сериала сидели за полированным столом в телевизионном центре «Сенчури Сити». Один из руководителей телекомпании вызвал их на читку некоторых сцен из «Дочери сенатора». Вообще-то это было не принято, но Фэй понимала, что телевизионщики сомневаются, можно ли делать ставку на Тару.

Паули еще не появился, поэтому его секретарша проводила их всех в конференц-зал и снабдила кофе, чаем и булочками с отрубями. Никакой сдобы, никаких пирожных. Паули был помешан на здоровом питании. Кроме тех, кого Фэй видела на вечере у Кэтрин, в студии оказались еще двое незнакомых – Хизер Льюисон, тоненькая десятилетняя девочка, которая должна была играть Рози-ребенка, и ее мать Сильвия, крупная, устрашающего вида дама, разодетая в пух и прах для торжественного случая.

Хизер со своими пепельными волосами была очаровательна. Она казалась тихой, погруженной в себя и не отвечала на дружелюбное поддразнивание Тая Гарднера. Десмонд О'Коннел, хотя уже и добрался наконец до Лос-Анджелеса, отсутствовал – звезду такой величины никто не осмелился бы приглашать на читку. Поэтому реплики сенатора за него должен был подавать Рэй.

– Хорошие новости о бедняге Уолли, – провозгласил Дирк, англичанин. – Перелома нет, только серьезный вывих.

– Мистер Фаулер, наверное, не знал, что валиум не сочетается с алкоголем, – великодушно заметила Кэтрин. – Он скоро поправится, правда, Рэй?

– Конечно, – пробормотал Рэй, но Фэй видела, что ему не до Уолли. Он сидел, подперев подбородок одной рукой, а другой что-то машинально чертил в записной книжке.

Тара сидела прямо напротив Фэй, в совершенно новом обличье. Она была похожа на школьницу – густые волосы заплетены в косу, джинсовая юбка и белая хлопковая блузка с аккуратно завернутыми рукавами. Казалось, что ее лицо не тронуто косметикой, но Фэй знала, что она подвела глаза карандашом, а потом стерла краску – старый испытанный способ оттенить глаза. Она была так же бледна, как на приеме у Кэтрин, и, по-видимому, испытывала тот же ужас – именно это и волновало Рэя.

В зал размашистой походкой вошел Брант Паули, улыбаясь фальшивой улыбкой рубахи-парня. Каждое его движение было рассчитано на то, чтобы показать, какой он крутой, деловой и как он прекрасно владеет собой и ситуацией. Это могло бы произвести впечатление, если бы Фэй все время не казалось, что ему лет пятнадцать.

На нем был свитер абрикосового цвета и выцветшие джинсы. Брант Паули принадлежал к новому поколению дельцов от искусства – он окончил привилегированный колледж и в жизни не прочел ни единой книги. Для него любое начинание существовало, только если его можно было сравнить с каким-нибудь другим начинанием, уже осуществленным и имевшим успех. Фэй мысленно прикидывала, с чем он сравнивает «Дочь сенатора».

– Извините, что опоздал, – сказал Брант Паули. – Мне кажется, нас ждет потрясающая работа, и я всей душой верю в талант Рэя Парнелла, но все же мы подумали, что может оказаться небесполезным, если мы вначале прослушаем вас всех вместе. С вашей стороны было очень любезно дать согласие. – Тут он кивнул Кэтрин, которая была самой известной из всех, и повторил: – Очень любезно.

«Можно подумать, у нас был выбор», – подумала Фэй.

– Не вижу причин, по которым наш фильм не получит широкого признания. Мы все помним грандиозный успех «Дочерей молчания».

Фэй закусила губу. «Дочери молчания» был наскоро сляпанным телевизионным фильмом о дочерях изнасилованных женщин. Он появился на свет в результате этого насилия, и некоторые из них, уже будучи взрослыми, об этом не подозревали. Сценарий, режиссура, исполнение – все было сплошной халтурой, а фильм с восторгом смотрели миллионы зрителей. Фэй подумала, что причина сопоставления Бранта Паули скорее всего состоит в слове «дочери».

Она украдкой взглянула на Рэя, но он сидел с непроницаемым лицом. У Кэтрин слегка дрогнули тонкие ноздри, словно уловив неприятный запах; остальные никак не прореагировали.

– Давайте начнем со второй сцены, – сказал Паули, улыбнувшись Хизер.

Это была сцена между сенатором и его женой Маргарет. Рэй наклонился над текстом, а с лицом Кэтрин произошло удивительное превращение. Она сделала с лицевыми мускулами что-то, отчего ее аристократические черты приобрели выражение непроходящей боли. Углы рта опустились, как у человека, не знающего в жизни ничего, кроме разочарований, глаза потускнели. Кэт с легкостью вошла в роль, и вся читка заняла ровно четыре минуты.

– Класс, – восхищенно выдохнул Паули. – Тысяча благодарностей, мисс Айверсон. Вы свободны.

– Нет, – сказала Кэтрин, – я, пожалуй, останусь. – Фэй видела, что Кэтрин волнуется из-за Тары едва ли не больше, чем Рэй.

Следующей была очередь Хизер. Она играла сцену, в которой маленькая Рози упрашивает папу взять ее с собой в Париж. В романе эта сцена была одной из самых сильных, но Фэй боялась, что Хизер слишком мала, чтобы понимать подтекст. Однако девочка продемонстрировала совершенно профессиональное прочтение сценария и не менее профессиональное исполнение, создав на редкость убедительный образ девочки, преданной любимым отцом. В ней была и невинность, и в то же время понимание, что в отношениях сенатора и его маленькой дочери есть что-то… недосказанное. Сначала в ее голосе слышались заигрывающие, флиртующие нотки, но потом Хизер – Рози, словно вдруг осознав, что в этой сфере жизни она пока бессильна, сдалась, и ее голос зазвучал, как голос любого обиженного ребенка.

Когда сцена окончилась, Тай Гарднер захлопал в ладоши, а Сильвия Льюисон с облегчением заулыбалась, будто эти аплодисменты были адресованы ей. Они с Хизер тут же удалились, окруженные облаком триумфа.

Все это время Тара судорожно обламывала ногти, но когда настала ее очередь – она должна была читать две сцены: одну с Рэем, а вторую с Беверли, – на нее снизошло спокойствие. Она произнесла первую строчку текста – и напряжения как не бывало. Она не заглядывала в роль, которую, как видно, уже знала наизусть. На глазах Фэй Тара превратилась в юную девушку из привилегированной семьи, девушку, которая любит и одновременно ненавидит отца, давая волю любви и подавляя ненависть. Голос Тары был голосом образованного и закомплексованного подростка, ищущего любви и испытывающего душевную боль. Все эти эмоции отражались на ее лице – мягко, ненавязчиво, именно так, как было нужно для камеры.

В сцене с Беверли она преобразилась в совсем другую девушку. Это была Рози, которая может дать себе волю наедине с подругой. Глядя на Тару, Фэй вдруг поняла нечто очень важное: Тара боится жизни, и этот страх исчезает только тогда, когда она преображается в другого человека. Когда сцена подошла к концу, на лицах присутствующих выразилось облегчение. Тара тут же снова принялась за свои ногти – на этот раз под прикрытием стола.

– Блестяще, – прокомментировал Брант Паули, взглянув на часы. – Давайте перейдем к следующей сцене.

Это была сцена с Дирком – та самая, которая была выбрана для проб. Англичанин читал хорошо, передав и самоуверенность молодого аристократа, присущую ему от рождения, и его растерянность и унижение, которыми был обязан жестокой красавице. Тара теперь превратилась в Рози, осознавшую свою власть над мужчинами и испытывающую боль при мысли, что заставит страдать человека, который ее полюбил. Школьный вид Тары еще больше подчеркивал ее поразительную сексуальность, которую ощущали все присутствующие – и мужчины, и женщины.

Когда сцена закончилась, у Дирка был такой вид, как будто он и в самом деле влюбился в свою партнершу и забыл, что находится в телестудии.

Кэтрин аплодировала, а щеки Тары окрасились слабым румянцем.

– Думаю, на этом мы закончим, – объявил Паули. – Я увидел все, что хотел, и это было весьма и весьма убедительно. Я даю наверх самый положительный отзыв и надеюсь – в ближайшее время мы получим расписание съемок.

Таю Гарднеру и Фэй читать не пришлось. Популярность Тая ни у кого не вызывала сомнений, а все, чего Паули хотел от Фэй, – это достаточно впечатляющей внешности.

Фэй все больше думала о том, что происходит с Тарой, и все больше беспокоилась. Было ясно, что Тара не могла играть сцену с Карлоттой на яхте, – ее должна была исполнять Хизер. Почему же тогда Тара испортила Кейси вечер только для того, чтобы взглянуть на женщину, которой предназначалась роль Карлотты? Причина могла крыться только в одном: ей было необходимо узнать, способна ли Фэй воплотить в себе Карлотту, потому что она вживалась в роль до конца, ощущала себя скорее Рози, чем Тарой. Такое слияние с драматическим персонажем настораживало Фэй – она никогда не считала, что актриса должна растворяться в роли и терять свое духовное и физическое «я», обретая его снова только после того, как опустится занавес.

Паули со всеми по очереди прощался за руку, и для каждого у него было заготовлено несколько теплых слов. Протянув руку Фэй, он слегка прищурился и изобразил молодого человека, сраженного обаянием зрелой женщины.

– Передайте горячий привет вашей очаровательной дочери, – проговорил он и рысцой покинул конференц-зал.

Все были возбуждены и довольны успешной читкой.

– Вы играли потрясающе, – обратился Дирк к Таре. – Просто потрясающе.

– За мной ленч, – весело объявил Рэй. – Давайте все сейчас поедем в «Орсо».

– Пицца с омаром, – пробормотала Беверли. – Чудовищное изобретение белого человека.

– Извините, но я с вами не поеду, – сказала Фэй. – Я обещала встретиться с дочерью.

Фэй стояла в бесконечной череде машин, застрявших в неизбежной пробке по пути к Беверли-Хиллз, и старалась не злиться. Многие товарищи по несчастью что-то раздраженно кричали в радиофоны. Ей всегда казалось забавным, что перед лицом транспортных проблем все едины – и самые могущественные воротилы Голливуда, и аутсайдеры.

Они с Кейси встречались за ленчем каждую среду, по очереди выбирая ресторан. Фэй всегда старалась остановиться на чем-нибудь уютном и по возможности тихом, а Кейси предпочитала известные заведения, где она могла увидеть избранных и где избранные могли увидеть ее, иначе любое развлечение теряло для нее всякий смысл. Сегодня была очередь Кейси, и она предложила гриль-бар в Беверли-Хиллз. Фэй его не любила – там всегда царила атмосфера мужского клуба. Неприятное чувство усугублялось тем, что она опаздывала и знала, что Кейси будет сидеть за столиком, потягивать минеральную воду и думать, какой необязательный человек ее мать.

Она включила кассету с шотландским фольклором. Высокий и чистый женский голос оплакивал печальную участь Дженни, которой отец не разрешает выйти за человека, которого она любит, и насильно отдает замуж за богатого, но нелюбимого. Как всегда бывает в подобных случаях, Дженни умирает в день свадьбы, а ее возлюбленный возвращается как раз в тот миг, когда выносят ее тело.

Интересно, умирает ли кто-нибудь от разбитого сердца в наши дни? Вряд ли. Но все же в глубине души ей хотелось верить, что такая любовь бывает. Фэй думала, что она принадлежит к последнему поколению, которое серьезно относится к любви. Когда она была в возрасте Кейси, она ни о чем другом просто не думала, любовь была для нее главной целью в жизни. Найти человека, которого сможешь любить всю оставшуюся жизнь, сделать так, чтобы он почувствовал то же самое по отношению к тебе, выйти за него замуж и сохранить взаимную любовь до последнего дыхания. Конечно, это было нереально, но, по крайней мере, красиво.

Она старалась воспитывать дочь в более реалистичном духе и радовалась, когда видела в ней признаки практичности, но все хорошо в меру. Теперь ей казалось, что было бы неплохо, если бы Кейси выросла немного менее практичной.

Она добралась до ресторана в десять минут первого и вошла в знакомое помещение с белым кафельным полом и кабинками, стенки которых были обтянуты зеленой кожей. Как она и ожидала, Кейси уже сидела за столиком с нетерпеливым видом, держа у губ бокал с минеральной водой. Неожиданным оказалось то, что с ней за столиком сидел мужчина – Фэй видела мускулистую кисть, разламывавшую сырную палочку, остальное было скрыто стенкой.

Фэй прошла через зал, провожаемая множеством взглядов, радуясь, что надела на читку шелковое свободное платье, которое ей очень шло. Здороваясь, метрдотель назвал ее по имени, что было приятным сюрпризом, и Фэй была вполне довольна собой, пока не увидела спутника Кейси.

– Привет, радость моя, – сказал Кэл.

Она похолодела, потом вспыхнула от ярости. Как могла Кейси так поступить? Но дочь, казалось, не чувствовала за собой никакой вины. Она послала матери воздушный поцелуй и радостно закивала.

– Привет, Кэл, – процедила Фэй сквозь зубы. Она села рядом с Кейси и вцепилась в сумочку, потому что у нее дрожали руки.

– Ты выглядишь просто сногсшибательно, – сказал Кэл. – Эта роль сделала с твоей внешностью больше, чем месяц омолаживающих процедур.

– Мне нравится это платье, ма, – похвалила Кейси. – Новое?

– Не совсем. – Фэй обратилась к Кэлу: – Очень приятно тебя видеть, но не вернешься ли ты за свой столик?

У Кэла сузились глаза, но он предпочел сделать вид, что принял ее слова за шутку.

– Это мой столик, Фэй, – сказал он. – Наша дочь решила, что это будет замечательно, если мы соберемся здесь втроем.

Ничего замечательного в этом не было, но Фэй видела, что Кейси не собиралась портить ей настроения. Она просто старалась создать иллюзию, что Карузо – все еще одна семья. «Может быть, – подумала Фэй, – весь запас романтизма, отпущенный Кейси, ушел на создание поддельной картины безоблачного счастья родителей». Но Кэл-то знал, как обстоят дела. Как у него хватило наглости принять приглашение Кейси?

Кэл расспрашивал ее о фильме. Она отвечала односложно, не желая подыгрывать им обоим.

– Ма, кажется, ты не в настроении, – наконец неодобрительно заметила Кейси. – Давай, развеселись немного. – Она уже изучила меню и объявила, что хочет крабов.

Фэй принесли жареного цыпленка, но никакого аппетита она не ощущала. Двое продюсеров и режиссер подошли поздороваться с Кэлом. Если бы они с Кэлом были еще женаты, Фэй улыбалась бы им, изображая радость, но сейчас ее лицо не выражало ничего – она не хотела, чтобы начали поговаривать, что у Карузо дело идет к примирению.

– Представь себе, – обратился Кэл к дочери, – когда твоя мать выходила за меня замуж, у нее был прекрасный аппетит. Давай, Фэй, попробуй цыпленка. От него не толстеют, да тебе нечего и беспокоиться – вид у тебя что надо.

Она ответила ледяной улыбкой и проговорила:

– Может быть, все дело в компании.

Кейси взвилась.

– Ма, прекрати! Неужели нельзя вести себя нормально по отношению к папе? Почему ты все время изображаешь из себя оскорбленную добродетель?

Кэл заговорил с кем-то по радиотелефону, и Фэй придвинулась поближе к дочери.

– Я всегда рада видеть тебя, в любом месте и в любое время. Мне нравятся наши ленчи по средам, но я хочу сама выбирать людей, в обществе которых мне предстоит есть. А общество твоего отца меня не устраивает. Извини, если тебе это неприятно слышать, но это факт. Кейси, я развелась с ним. Я желаю ему всего самого лучшего, но не хочу сидеть с ним за одним столиком. Особенно без предупреждения. Я достаточно ясно выразилась?

– Куда уж яснее. Ясно, как минеральная вода. Только истинная причина, по которой ты не хочешь с ним видеться…

– Девочки, – прервал ее Кэл, – меня призывает долг. Очень жаль, но я вас покидаю. – Он повернулся к Кейси. – Это Мел Марко. «Парамаунт» водит его за нос. – Он наклонился и поцеловал дочь. – Пока, принцесса. – Потом он послал Фэй воздушный поцелуй и сделал несколько шагов, но вернулся. – Забыл тебя поздравить, – сказал он, снова обращаясь к Кейси. – Пусть твоя мама узнает, какие чудеса творит ее маленькая дочка.

Кейси долго смотрела ему вслед, потом повернула к Фэй обиженное лицо и с горечью произнесла:

– Обязательно тебе нужно все испортить. У меня сегодня праздник, потому я и пригласила папу, а ты все испортила.

В голосе Кейси звучала настоящая боль, и у Фэй засосало под ложечкой. Она до сих пор не могла не страдать при мысли о том, что ее ребенку плохо.

– С чем поздравлял тебя отец, дорогая? – осторожно спросила она.

Кейси не отвечала. Тогда Фэй принялась за цыпленка, хотя есть ей по-прежнему не хотелось. Она ждала, зная, что дочь долго не выдержит.

Наконец Кейси сдалась.

– Я подписала документы первого крупного клиента. Она могла выбирать кого угодно – папу, Арта, Милли, – но предпочла меня. Меня. Я подготовила почву, заинтересовала ее в «Карузо Криэйтив» – и вот результат. Она будет знаменитой, и именно я помогу ей добиться славы.

– Кто она? – спросила Фэй, заранее зная, что услышит неизвестное имя, и надеясь скрыть от дочери свое невежество.

– Индия Кемпбелл, – торжествующе объявила Кейси. – Потрясающая чернокожая модель с Мартиники. Она не родственница Наоми Кемпбелл, но ничуть не хуже ее.

– Замечательные новости. – Фэй увидела, что к ним направляется красивый молодой человек, глядящий на Кейси с откровенным восхищением. На нем был хорошо сшитый костюм, из чего Фэй заключила, что юноша не принадлежит к голливудской верхушке – те обычно носили джинсы.

– Привет, Кейси, – неловко поздоровался он.

– О, Спенсер. Привет, – ответила Кейси таким безразличным тоном, будто говорила с официантом. – Познакомься с моей мамой. Мама, это Спенсер Блюм.

Фэй протянула руку и улыбнулась. Молодой человек показался ей очень милым, и было видно, что он явно неравнодушен к ее дочери.

– Очень приятно, миссис Карузо, – проговорил он.

– Мама носит другую фамилию, – сухо заметила Кейси. – Она актриса – Фэй Макбейн.

Молодой человек просиял.

– Вы заняты в «Дочери сенатора», – воскликнул он и вдруг смутился.

«Наверное, читал «Полную тарелочку», – подумала Фэй.

Кейси почти не глядела на него и не поддерживала разговор, поэтому Спенсер Блюм еще раз повторил, что ему было очень приятно познакомиться с миссис Макбейн, и исчез.

– Ты вела себя ужасно грубо, – возмущенно сказала Фэй. – Он приятный человек и явно тобой интересуется.

– Спенсер Блюм? Ма, он же писатель. Знаешь анекдот про шлюху, которая так плохо знала город, что переспала с писателем?

– Дорогая, – ошеломленно проговорила Фэй, – я же не предлагаю тебе спать с этим молодым человеком. Я просто говорю, что ты могла бы быть с ним более любезна. Мне не хочется думать, что ты вежлива только с важными шишками. Я воспитывала тебя по-другому.

– Дай-ка я тебе кое-что объясню. Если бы я была с ним более любезна, это значило бы, что я его поощряю. Тогда он начал бы звонить, и мне пришлось бы его отшивать. Понимаешь? Лучше прекратить все это в самом начале. У меня нет времени на эти глупости, я слишком занята. Когда я добьюсь того, к чему стремлюсь, у меня будет время оглядеться. И в любом случае о Спенсере Блюме и речи быть не может. Он славный парень, довольно талантливый, но не из тех, кого ждет настоящий успех. Человек, к которому я смогу относиться серьезно, должен занимать положение уж по крайней мере не ниже моего собственного.

– Понятно, – вздохнула Фэй. – Что ж, во всяком случае, я могу не бояться, что моя девочка разобьет себе сердечко.

– Ты имеешь в виду, что у меня его нет? – засмеялась Кейси. – Ма, я просто трезво смотрю на вещи. Между прочим, ты ведь тоже вышла замуж не за нуждающегося сценариста.

«Да, и посмотри, что из этого вышло», – подумала Фэй.

– Я вышла замуж за твоего отца не потому, что он занимал высокое положение. Я никогда не судила о людях по их успеху, меня интересовали их личные качества.

Кейси снова рассмеялась.

– Ладно, ма, не беспокойся. Я знаю, что делаю.

Фэй приготовилась заплатить по счету, но Кейси ей не позволила.

– Сегодня плачу я, – заявила она с улыбкой. – Индия Кемпбелл – неплохое помещение капитала.

Когда они стояли перед рестораном, ожидая, пока пригонят их машины, Фэй разглядывала дочь, стараясь увидеть ее глазами постороннего человека. Лицо Кейси казалось ей все еще удивительно юным. У нее была гладкая кожа и сияющие глаза, которые бывают у детей, выросших в достатке, и ее внешность удовлетворяла всем стандартам «хорошенькой девушки». Она тщательно следила за собой и одевалась в изысканно-небрежном стиле. Неужели она старается быть привлекательной и стильной только по соображениям делового характера?

– Ты сказала Спенсеру, что я не ношу фамилии Карузо потому, что я актриса, – не удержалась Фэй.

– Угу, – пробормотала Кейси, теребя длинную серебряную сережку. Она знала, что за этим последует.

– Дорогая, я не ношу имени твоего отца совсем по другим причинам, и тебе это хорошо известно. Мы в разводе, а разведенные жены не носят фамилий бывших мужей.

– А Ивона Трамп носит, – возразила Кейси, и они обе засмеялись.

Фэй обняла дочь, жалея, что никак больше не может выразить свою любовь и что Кейси больше похожа на Кэла, чем на нее.

По голосу Кэтрин было слышно, что она чем-то расстроена.

– Фэй, мне очень нужно поговорить с вами на деликатную тему. Строго между нами.

Что еще случилось? Фэй ответила:

– Разумеется, Кэт. В чем дело? Надеюсь, ничего страшного?

– Я понимаю, что это чудовищно невежливо, но не могли бы вы заглянуть ко мне на чай. Я вас угощу прекрасным чаем и оладьями со взбитыми сливками. Согрешим, а потом сядем на диету до конца недели.

Как выяснилось позже, она не шутила. На столе, накрытом кружевной скатертью, Фэй увидела серебряный чайный прибор, сандвичи с огурцом, сдобное печенье, оладьи и взбитые сливки.

– Я целый год прожила в Лондоне, – рассказывала Кэтрин. – Ужасный климат, но прекрасные обычаи. Каждый раз, когда случалось что-нибудь неприятное, я ублажала себя английским чаем. При такой сумасшедшей жизни чай приходилось пить довольно часто, но сливки я себе позволяла только в исключительных случаях.

Фэй жевала сандвич с огурцом, с восхищением глядя на изящные руки Кэтрин, которая наливала чай в почти прозрачные фарфоровые чашки.

– Как вы, наверное, догадались, речь пойдет о Таре, – продолжала Кэтрин. – Фэй, вы обладаете умом и интуицией и не могли не заметить, что в отношении эмоциональной сферы у Тары… есть сложности.

– Да, я знаю – она испытывает ужас при мысли о том, что ей предстоит сыграть главную роль. Она сама мне сказала. Но мне кажется, что это нечто иное, чем боязнь сцены. Кэт, Тара мне нравится, но в ее присутствии я всегда начинаю нервничать.

– Как и она сама. Тара – хрестоматийный пример бомбы с часовым механизмом. Если повезет, ее можно обезвредить. Но мы не можем полагаться на удачу.

– Чем я могу помочь?

– Помогите мне защитить ее. Вы, наверное, понимаете, что я имею в виду. Выступить в роли буфера между нею и теми, кто смотрит на нее сверху вниз, а таких немало.

Фэй подумала о Кейси и щедро намазала сливки на оладью.

– Одна я с этим не справлюсь, – продолжала Кэтрин. – Я подружилась с ней, но я старая женщина.

– Кэт, женщины с такой внешностью, как у вас, не стареют, – искренне возразила Фэй.

– Все равно, ей нужна наперсница помоложе.

– Мне ведь сорок шесть. Я в два раза старше ее.

Кэтрин улыбнулась.

– Вы молоды лицом, Фэй, и добры от природы. Таре вы нравитесь. Если все сложится хорошо, она станет брать с вас пример.

– Господи, даже подумать страшно, что кто-нибудь будет брать с меня пример. Я наделала кучу ужасных ошибок. – Она заметила, что лицо Кэтрин приобрело слегка разочарованное и замкнутое выражение, и поспешно добавила: – Конечно, я сделаю все, что в моих силах. Я на ее стороне. И постараюсь попридержать акул и быть ей другом.

Глаза Кэтрин засияли улыбкой, она кивнула.

– Вот именно. Именно это мне и нужно – попридержать акул. Рэй ведет себя по отношению к ней прекрасно, но он не знает того, что знаю я.

Фэй молча ждала. Не стоило пытаться торопить Кэт.

– Я обнаружила нечто, способное повредить девочке. Я молю Бога, чтобы это не стало достоянием публики, но в нашем городе на такой оборот дела надеяться трудно. Теперь, когда Тара становится известной, мне… начинают звонить какие-то грязные людишки, которые пытаются что-нибудь вынюхать. Разумеется, от меня они ничего не узнают, но нет никакой гарантии, что это не выплывет наружу.

Почему Кэт ходит вокруг да около?

– Извините, Кэт, я, наверное, чего-то не понимаю, – перебила Фэй. – Что может выплыть наружу? Что Тара слишком много пьет? Принимает наркотики?

– Ах, этим никого не удивишь, – сказала Кэтрин. – Если бы о всех актрисах, которые этим занимаются, стали писать в газетах, в них не хватило бы места.

Кэтрин встала и подошла к окну, потом снова повернулась, и Фэй отметила про себя, что пауза была рассчитана безупречно. Как ни была Кэт искренна в своем отношении к Таре, она оставалась актрисой.

Наконец она заговорила:

– Тара убежала из дома. И когда она оказалась в Лос-Анджелесе, то некоторое время жила на улице.

Фэй прижала руку к губам, но не от удивления. То, о чем она интуитивно догадывалась, даже не облекая ощущения в слова, оказалось правдой. Конечно, Тара жила на улице. Все встало на свои места.

8

Десмонд О'Коннел остановился в Малибу, в доме, который сделался знаменитым благодаря актрисе Джинни Джерард. На вечеринке, происходившей в этом доме, она умерла, превысив дозу наркотика. Вскоре после трагедии владельцы продали дом и переехали в Санта-Барбару. Потом дом сменил еще нескольких хозяев, пока не попал в руки Франко Каммарады, сказочно богатого фотографа, принадлежавшего к одной из аристократических фамилий Италии.

Франко и Десмонд подружились во время съемок одного из фильмов Феллини в Сиене и ее окрестностях, где у семьи Каммарада была замечательная вилла. Сейчас Франко путешествовал по Индокитаю, а его друг занял дом в Малибу.

Все это Фэй узнала от своей домоправительницы Кармен Флорес. Кармен приехала из Гватемалы в Штаты тоненькой двадцатилетней девушкой, а теперь ей было на пять лет меньше, чем Фэй, и она воспитывала шестерых внуков. Кармен знала всю историю Голливуда, все голливудские сплетни и сообщила Фэй, что дом в Малибу известен не только тем, что в нем умерла синьора Джерард.

– В некоторых ванных комнатах – волшебный кафель, – говорила она. – Синьор Каммарада привез его откуда-то из Италии. Плитки меняют цвет вместе с морем. Какого цвета море, такого и они – то синие, то зеленые, то серые…

Фэй очень нравилась Кармен, а та видела в ней идеальную работодательницу. В обязанности Кармен входило два раза в неделю прибирать маленький домик в Санта-Монике, наполнять холодильник продуктами и сдавать вещи в химчистку. Поэтому остальные три дня она могла работать на других нанимателей, по субботам наводить порядок в собственном доме и проводить воскресенья с внуками. В ее глазах Фэй обладала дополнительными достоинствами – она была очаровательной женщиной, имела доступ в мир, который так любила Кармен, – мир кино – и не имела мужа. «На одиноких женщин гораздо легче работать, – говорила Кармен. – Замужние вечно на взводе, потому что стараются угодить мужу и сами не знают, чего хотят».

Где-то на полпути между Санта-Моника-Бич и Малибу Фэй спросила:

– Правда, что там кафель меняет цвет вместе с морем?

– Я думаю, это оптическая иллюзия, – ответила Кэт.

– Вы были так похожи на маленькую девочку, когда спросили про этот кафель, – сказала Тара. – Я вспомнила одну свою знакомую.

Решив, что сказала слишком много, Тара выпрямилась и стала смотреть в окно. Она и на этот раз была одета скромно, но уже не походила на школьницу. На ней была яркая шелковая блузка в полоску и туфли на очень высоких каблуках. Фэй чувствовала себя рядом с ней чуть не карлицей. Они втроем ехали на встречу с О'Коннелом, поскольку играли трех главных женщин в жизни сенатора – жену, дочь и любовницу.

Телевизионщики предлагали убрать из действующих лиц Жоли, которая убивает сенатора, и взвалить это убийство на плечи Карлотты, но Рэй убедил их оставить все, как есть. Карлотта Фитцджеральд не была убийцей. Она была «вечной возлюбленной», к которой сенатор неизменно возвращался, когда кончалось его очередное увлечение.

Машина затормозила у невысокой ограды на шоссе Пасифик-Кост, шофер что-то проговорил в домофон. Ворота открылись, потом снова закрылись за ними, и они оказались в замкнутом мире привилегированных обитателей частных владений на побережье. День был очень жарким для поздней осени, в золотистом мареве синел океан, волны мягко накатывали на пологий берег, оставляя на песке желтоватую пену.

– Вот где я хотела бы жить, – восхищенно вздохнула Тара.

– Когда-нибудь так и будет, – сказала Кэтрин.

В глазах Тары появилось сомнение, но она промолчала.

О'Коннел ждал их на огромной веранде. Он сидел, положив босые ноги на перила и держа в руке бокал с янтарной жидкостью. При их появлении он встал, обнял Кэтрин и поцеловал ее в лоб.

– Кэт, помогите мне разобраться, – произнес он своим знаменитым мягким баритоном с едва заметным ирландским акцентом. – Кто из этих прелестных женщин моя дочь, а кто любовница?

Фэй засмеялась, а Тара сказала:

– Здравствуй, папа.

– Да, – он взял ее за руку, – это дочка, достойная сенатора Томаса Мадигана, старого сукина сына.

Потом настала очередь Фэй. Он оказался не таким внушительным, каким она привыкла видеть его на экране, но таким же красивым. Синие глаза были обрамлены густыми черными ресницами, которым позавидовала бы любая женщина, а седина в темных волосах лишь подчеркивала мужественную красоту лица. Фэй отметила, что пока он не пользовался услугами хирурга-косметолога и, наверное, ему это не нужно. Этот человек нравился себе таким, как есть.

– Добро пожаловать в наш «культурный десерт», – с улыбкой проговорила она.

– Ах, да… И согласитесь, сегодня он выглядит еще более десертным, чем всегда. – Он показал на синие волны и белый пляж, где как раз в этот момент появилась женщина в ярком купальнике в сопровождении породистой собаки. – Тропический десерт, – сказал О'Коннел, внимательно разглядывая женщину. – Когда я уезжал из Лондона, там две недели без перерыва шел дождь.

Они расположились на веранде – за столом, защищенным от солнца огромным бледно-зеленым тентом. На подносе стояли виски, джин, водка, минеральная вода. В ведерке охлаждалось белое вино, а на развернутом сценарии О'Коннела стояло большое блюдо с жареными орешками. Фэй с одобрением взглянула на пометки в тексте – О'Коннел относился к телефильму серьезно, в отличие от большинства звезд, которые рассматривали подобную работу как возможность как попало выпалить свои реплики, схватить деньги и бежать.

– Я пью ирландское виски, – обратился к ним О'Коннел. – А вы сами наливайте себе, кто что хочет.

Фэй беспокойно покосилась на бутылку водки, помня, как вела себя Тара на вечере у Кэт, но та налила себе вина и, казалось, чувствовала себя вполне непринужденно. Кэтрин налила чуть-чуть виски и добавила столько воды, что ее напиток казался бесцветным по сравнению с тем, что пил О'Коннел, а Фэй разрешила себе выпить джина с тоником.

– Вы ирландка, или ваша мама любила «Унесенные ветром»? – спросил он Тару.

– Ни то, ни другое, – ответила она. – Моя мать вообще не ходила в кино. Я шведка с небольшой примесью норвежской крови, а мое настоящее имя – Карен.

Фэй была поражена. За эти несколько мгновений она узнала о Таре больше, чем за все время их знакомства.

– И вы назвали себя Тарой, – сказал О'Коннел. – Так сказать, создали себя заново.

– Что-то в этом роде, – пробормотала Тара и замкнулась в себе.

Почувствовав, что затронул какую-то неприятную для нее тему, он не стал настаивать и обратился к Фэй:

– Наш режиссер сказал мне, что вы возвращаетесь к работе после долгого перерыва. Это замечательно. Все восхищаются актрисами-англичанками, и они действительно очень хороши, но мне кажется, что американские актрисы более податливы и гибки в смысле перевоплощения.

– Не каждый имеет возможность проявлять способность к перевоплощению. Я, например, всю жизнь играю одну и ту же роль, – заметила Кэт.

Но в ее голосе не звучало ни раздражения, ни неудовлетворенности, и Фэй подумала, не подмешал ли О'Коннел в их напитки какого-нибудь волшебного зелья, помогающего быть правдивым. Естественно было бы ожидать, что присутствие такой незаурядной личности создаст напряженную атмосферу, но женщины чувствовали себя рядом с ним легко и свободно.

– Настоящий рай, – мечтательно проговорил он. – Чудная погода, бокал с прекрасным напитком в руке, океан у ног и три красивые женщины, c которыми можно поболтать. Рай, и все же, если бы мне пришлось провести здесь полгода, я бы спятил. И сломя голову помчался бы в аэропорт и вскочил в самолет на Бейрут или Белфаст.

Кэтрин повела плечами.

– Это не для меня, – сказала она. – Не представляю себе, почему некоторых людей влечет опасность.

– Дорогая Кэт, конечно, я преувеличиваю. В физическом смысле я трус, но дело в том, что избыток комфорта тоже очень опасен. Вот почему у меня дом в Донеголе – я могу в любой момент поехать туда, чтобы прочистить мозги ледяным ветром.

– Это в Ирландии? – спросила Тара.

– Да, на севере, хотя, конечно, как вы понимаете, не в Северной Ирландии. Когда британцы покоряли мою страну, они забрали только шесть северо-восточных графств, а Донегол оставили туземцам. В Донеголе нет никакой промышленности, только голые скалы и бурное море. Там удивительно красиво, как бывает красиво в нетронутых человеком диких местах. Первые большие деньги я заработал, когда снимал квартирку в Лондоне вместе с еще двумя молодыми актерами из колоний. Один был австралиец, а другой, как и я, ирландец. Оба они давно бросили актерское ремесло и занялись взрослыми делами. Ральф стал школьным учителем, а Лайом – юристом.

– Господи, каким идиотом надо быть, чтобы променять… – начала было Тара и осеклась. – Извините, я не хотела…

– Ничего страшного, – ободряюще улыбнулся О'Коннел. – Самое глупое в жизни, что люди никогда не говорят того, что думают. Они так боятся кого-нибудь обидеть, что говорят только о погоде или неудачах знакомых.

Фэй вспомнила презрительный отзыв Тары о жизни Среднего Запада – она имела в виду то же самое, что и О'Коннел, а теперь у нее вдруг сделался такой вид, будто она наконец сдала трудный экзамен.

– Да, – прошептала она. – Я с вами согласна.

Кэтрин украдкой бросила на Фэй взгляд, в котором читалось облегчение: кризис миновал, и тут же обратилась к О'Коннелу:

– Почему вы решили взяться за эту роль? Книга-то очень неплохая, но ведь этот сенатор… Он не герой и даже не антигерой.

Десмонд взял с блюда орех и некоторое время молча жевал его, собираясь с мыслями, потом он слегка подался вперед и зажал руки между коленями.

– Я уже объяснял Рэю, так почему бы не объяснить и вам. Я захотел сыграть Тома Мадигана в память о своем старике. Мой отец во многом был похож на сенатора, хотя у него не было ни положения, ни денег.

Он никогда не давал матери забыть, что за ним многие охотились, пока он на ней не женился. Ему не представлялось случая закрутить шашни с какой-нибудь красоткой вроде Карлотты Фитцджеральд. – Он приветственным жестом поднял бокал и взглянул на Фэй. – Да это было и не в его духе. Я думаю, если бы красивая женщина всерьез предложила ему себя, он бы отверг ее, а потом сидел бы на кухне с каменным лицом. Но до чего же была хороша его улыбка!

– Как у Марлона Брандо, – вставила Тара. – В конце «Дикаря». Когда он улыбнулся Мэри Мерфи, было так, будто после бесконечной зимы вдруг выглянуло солнце.

– Именно так, – подтвердил О'Коннел. Он налил себе еще немного виски. – Только самое печальное, что, если зима слишком долгая, можно не заметить солнца, когда оно наконец появится. Человек становится полузамерзшим, как земля в Арктике. Это называется вечной мерзлотой. Вот вся наша семья и жила как в вечной мерзлоте.

Фэй стало грустно. Десмонд не пытался вызвать жалость к себе, но она поражалась тому, как много существует способов искалечить душу человека. Кэлу, как отцу О'Коннела, тоже всегда чего-то не хватало, чтобы быть счастливым, и ей казалось, она понимает, что пережил Десмонд, находясь рядом с человеком, неспособным любить. И эти переживания наложили на него неизгладимый отпечаток – не зря он говорил про «вечную мерзлоту».

Кэтрин расспрашивала его о доме в Донеголе, в который он обычно наезжал только в конце лета. Почему он выбрал такое отдаленное место? Почему не Дублин или Голуэй?

– Я не хочу жить там, где мои соотечественники не думают о том, что происходит на севере. А Донегол находится слишком близко от границы и войны, чтобы быть к ней безразличным. Там люди еще думают и говорят о таких вещах, как мир, справедливость, равенство…

– Никогда не была в Ирландии, – задумчиво заметила Фэй. Кэл брал ее с собой в Париж, Лондон, Рим, Мадрид. Она ездила на кинофестивали, происходившие на юге Франции и севере Италии, но Ирландия не входила в список мест, достойных внимания Кэла.

– Что ж, еще побываете. Мой дом – ваш дом. Только предупредите меня за неделю.

Тара извинилась и встала из-за стола.

– Я пойду с тобой, – сказала Кэтрин и увела ее в дом.

– Я серьезно насчет дома, – продолжал О'Коннел с загадочной улыбкой. – Женщина, носящая такую фамилию, должна чувствовать интерес к земле предков.

– Мне кажется, родители не думали о себе как об ирландцах, – ответила Фэй. – Правда, папа надевал зеленый галстук на день святого Патрика. Я буду счастлива повидать Ирландию, но если бы, когда я росла в маленьком городке в штате Висконсин, кто-нибудь сказал мне, что Десмонд О'Коннел пригласит меня в гости, я бы упала в обморок.

– Ну, теперь-то вы стали умнее, – широко улыбнулся Десмонд. – Будем друзьями, хорошо?

– Да, – ответила Фэй.

Кэтрин вернулась и стала расспрашивать О'Коннела об общих друзьях, а Фэй все больше и больше беспокоилась о Таре. Весь этот разговор о несчастливом детстве, наверное, оказался слишком болезненным для нее.

Фэй выскользнула из-за стола и вошла в дом. Со стороны моря стены огромных, почти лишенных мебели комнат были стеклянными от пола до потолка. Одна лестница вела на балкон, вторая – на нижний этаж. Фэй спустилась по ней с чувством, что бесцеремонно вторгается в чужую жизнь. Сначала она попала в большую кухню с ресторанной плитой, коридор из которой вел к небольшим комнаткам для постоянной прислуги. Маленькая гостиная… спальня, которой уже давно никто не пользовался. Фэй шла на цыпочках, и ей было немного не по себе. Дверь в ванную комнату была закрыта, но изнутри не доносилось ни звука. Фэй толкнула дверь – Тара сидела на краю ванны, обхватив себя за плечи худыми руками, раскачиваясь взад и вперед. Увидев Фэй, она яростно замотала головой.

– Уходите. Со мной все в порядке. Оставьте меня одну.

Фэй опустилась на колени рядом с ней и ласково проговорила:

– Ты ушла четверть часа назад, давай вернемся вместе.

Тара взглянула на нее с ненавистью, но Фэй видела, что она играет. В следующее мгновение она сникла и прошептала:

– Неужели нельзя оставить человека в покое? У меня болит живот.

– Ты сама говорила мне, что частенько привираешь, – спокойно сказала Фэй. – Я тебе не верю. Никакой живот у тебя не болит. Это что-то другое, и ты мне расскажешь попозже, если захочешь. А сейчас соберись и пошли.

Тара не плакала, но в глазах у нее Фэй увидела неподдельную боль.

– Идем, дорогая, – попросила Фэй. – Сделай это для меня.

– Послушайте, леди, вам не кажется, что вы слишком высокого мнения о себе? С какой стати я должна для вас что-то делать?

– Потому что этот фильм и все, что с ним связано, очень много для меня значат. Я начинаю новую жизнь. Надеюсь, ты не хочешь мне помешать. И, наверное, не хочешь, чтобы О'Коннел считал тебя невоспитанной и истеричной девчонкой.

У Тары дрогнули уголки рта, она взглянула на Фэй с непонятным выражением, потом слабо улыбнулась:

– Господи, еще одна воспитательница…

Она направилась к двери, а Фэй украдкой бросила взгляд на пол. Кафель был самым обыкновенным – белым и черным.

Кармен оставила почту на кухонном столе. Фэй скинула туфли и побежала наверх в ванную, прихватив с собой конверты. Пока ванна наполнялась, она села на кровать и сначала распечатала счета, отложив их в сторону аккуратной стопкой. К счетам она относилась очень серьезно, и теперь ей казалось странным, что она дожила до сорока с небольшим, прежде чем поняла, что такое кредитные карточки и как удобно ими пользоваться.

Недавно ей пришлось потратиться на некоторое количество новой одежды, но это было необходимо для дела. Она всегда покупала хорошую одежду, любила вещи из естественных тканей, но с радостью думала о том, что ей больше никогда не придется платить несколько тысяч долларов за какое-нибудь уникальное платье, которое можно надеть от силы один раз. До сих пор ее шкаф был набит одеждой от лучших модельеров, оставшейся со времен замужества. Она сохранила все, кроме особо ненавистного платья в стиле «пуфф» от Кристиана Лекруа. В конце восьмидесятых его чудовищные изобретения считались последним словом высокой моды, и, разумеется, Кэл купил ей его платье в Париже. Единственное достоинство моделей «пуфф» заключалось в том, что на них шло огромное количество поистине драгоценной ткани. Короткий облегающий лиф вдруг раздувался в широченную, шарообразную юбку, которая потом сужалась под коленями. Для того чтобы сесть в этом платье за стол, от женщины требовались неимоверные усилия. Ее платье было пунцовым, с лифом, расшитым лентами и речным жемчугом, и, надев его, она не почувствовала ни гордости, ни радости – только унижение. Она не была знакома с Кристианом Лекруа, но всегда думала, что он нарочно создает платья, в которых глупая женщина выглядит безобразной.

Совсем молоденьким девушкам, которые могли бы выглядеть по крайней мере приемлемо в этих фантастических одеяниях, модели от Лекруа были недоступны, их покупали алчущие дамы средних лет из Нью-Йорка и Голливуда, а потом снимки, запечатлевшие их в самом нелепом виде, появлялись в отделах светской хроники.

Она понимала, как ей повезло, что не нужно было заботиться о деньгах. Она отказалась принять половину стоимости дома в Пасифик Пэлисейдз и, к огромному облегчению Кэла, не претендовала на него. После развода она получила очень приличную сумму, только теперь ей нужно было учиться самой распоряжаться своими деньгами.

Первые пять лет в Калифорнии Фэй вела вполне независимое в финансовом отношении существование и очень этим гордилась. Пока она училась актерскому мастерству, она подрабатывала официанткой, потом секретаршей в банке и клинике и никогда не испытывала настоящей нужды, хотя иногда по нескольку дней жила на пицце и апельсинах.

Все студенты из ее группы находились в точно таком же положении. Бедность была предметом постоянных шуток, они разыгрывали этюды на темы отключения телефона или встречи с разгневанным домохозяином. Они все знали, что это временные трудности, что это цена, которую они платят миру, который когда-нибудь оценит их талант и воздаст им должное. Однажды у них с Рэем на обед были только кукурузные хлопья и красное вино, и они мечтали, как будут вспоминать этот обед, когда станут знаменитыми.

Если бы она могла зарабатывать на жизнь сама, не рассчитывая на деньги Кэла, ей больше ничего не было бы нужно. Цель возвращения в кино заключалась не в удовлетворении тщеславия, она хотела сама обеспечивать себя – до старости. «Ты не имеешь права испытывать чувство неудовлетворенности, – говорила она себе. – Тысячи женщин были бы счастливы оказаться на твоем месте. Ты свободна, независима, дочь здорова, у тебя есть работа. И ты будешь играть с Десмондом О'Коннелом».

Она выключила воду, разделась, с удовольствием отметив, как окрепли бедра и ягодицы за две недели ежедневного плавания, какой шелковистой и упругой стала кожа, и внутренний голос шепнул: «Несправедливо, что, кроме тебя, этого некому оценить». Ни она, ни О'Коннел не собирались заводить роман – даже на время съемок, и она уже была недостаточно молода, чтобы мечтать о красивом незнакомце, который вдруг появится неизвестно откуда и умчит ее прочь на крыльях страсти. Красивых незнакомцев, о которых мечтают женщины, Голливуд мог предоставить с избытком, но все они были либо голубыми, либо поглощены карьерой. Некоторые использовали женщин с положением, чтобы продвинуться, а на самом дне можно было найти приятных, хорошо одетых, воспитанных молодых людей, готовых оказать всевозможные услуги стареющим дамам и всегда ухитрявшихся одолжить у них приличную сумму или получить новую машину.

Она предпочла бы никогда больше не ощутить прикосновения мужской руки, чем платить за любовь. Прежде чем забраться в ванну, она взглянула на последний конверт. Письмо было из Нью-Йорка от Тима Брэди. Погрузившись в восхитительно теплую воду, она вскрыла конверт, внутри которого оказались два листа, исписанные аккуратным, четким почерком. Тим не обманул, сказав, что он последний из американцев, пищущий письма.

Он описывал осень в Нью-Йорке, выражая сожаление, что описание получилось недостаточно красочным, но дело было в том, что деревья еще не сменили окраску. «Наверное, во всем виноваты автомобили, которые загрязняют воздух», – писал Тим. Но жизнь в Нью-Йорке кипела, как всегда, осенью. Шли новые пьесы, открывались новые выставки. Она с интересом прочла его отзыв о пьесе, идущей на Бродвее, о которой уже много говорили, и улыбнулась, читая описание закулисных интриг в университете. Письмо оказалось забавным и умным, она получила от него даже больше удовольствия, чем ожидала. В конце Тим писал о том, как много для него значила их встреча и что надеется снова увидеть Фэй. Он снова приглашал ее в Нью-Йорк, сразу после того, как отснимут сцены с ее участием, и обещал, что она не пожалеет, если приедет. Письмо он подписал: «Ваш Тим».

Она растянулась в ванне, выпустила из пальцев письмо, которое скользнуло на пол, и призналась самой себе, что разочарована, что в глубине души надеялась на скорый приезд Тима в Лос-Анджелес. Он не понимал, что она не может освободиться от работы в ближайшее время. Все исполнители должны были быть под рукой до конца съемок, потому что в любой момент могла возникнуть необходимость переснять какой-нибудь эпизод.

Черт побери! Тим был таким привлекательным и милым, но он находился на расстоянии трех тысяч миль от нее.

Когда она начала засыпать, перед глазами у нее замелькали образы, которые люди часто видят в состоянии полусна-полубодрствования. Она видела веранду дома в Малибу, заполненную людьми. Видела их лица крупным планом – все незнакомые. Только одного человека она знала. Это должен был быть О'Коннел. Он начал медленно поворачиваться к ней, и, еще не увидев его лица, она поняла, что ошибалась – это не О'Коннел. Она постаралась поскорее заснуть по-настоящему, надеясь, что тот человек ей приснится, но вместо этого в ее сон пробрались Кейси и кто-то очень похожий на Кэтрин. Но Рэя Парнелла она так и не увидела.

9

Фэй давно хотелось узнать, каким образом такая респектабельная дама, как Кэтрин Айверсон, познакомилась с Тарой, беглянкой, девушкой с улицы, но она не задавала Кэтрин вопросов. Если бы та хотела, чтобы Фэй об этом узнала, то давно бы рассказала.

На разгадку она натолкнулась случайно, когда ждала своей очереди в приемной косметического салона и, чтобы скоротать время, листала старый номер «Пипл». Фэй лениво перевертывала страницы, скользя взглядом по лицам политиков, проглядывая заметки о странных происшествиях – здесь родились сиамские близнецы, там женщина средних лет утверждала, что много лет назад ее изнасиловали приверженцы культа сатаны. Журнал был столетней давности, и она уже собиралась отложить его в сторону, как вдруг ее взгляд упал на имя Кэтрин.

Статья была посвящена известным личностям, занимающимся благотворительностью – не тем, кто просто время от времени посылает по почте более или менее щедрые пожертвования, а людям, отдающим этому делу время и часть души. Барбара Буш, бывшая первая леди США, помогала молодым литераторам. Это было известно всем, но, к своему немалому удивлению, Фэй узнала, что Франко Каммарада активно занимается программой социальной реабилитации детей американо-азиатского происхождения. Фэй уже почти забыла, почему она начала читать заметку, и стала придумывать, что бы она сама сделала для людей, которым повезло меньше, чем ей, но тут она дошла до абзаца, посвященного «Голубятне» – приюту для беспризорных девочек-подростков в Лос-Анджелесе. Приют был открыт для любой беглянки, любой бездомной девчонки, в нем могли найти убежище все, кто приехал в Голливуд в поисках приключений и славы, а нашел лишь нищету, унижения и болезни. Девушкам разрешалось там жить только при условии, что они будут проходить курс лечения от алкоголизма, наркомании или нарушений психики. Никто из тех, кто действительно искал помощи, не получал отказа, но в приюте было только двадцать мест, и не все могли жить там постоянно.

«Голубятня» была основана по инициативе нескольких известных женщин, в том числе актрисы Кэтрин Айверсон, которая отказалась дать интервью. Эти женщины, говорилось в статье, желали бы выразить признательность городу, который поддержал их начинание и пытается исправить причиненное зло.

Фэй была ошеломлена. Ей никогда бы не пришло в голову, что Кэтрин может интересовать судьба «испорченных девчонок», как их называли в Висконсине. Она пыталась представить себе, что подвигло Кэтрин на подобный акт, и гадала, имеет ли ко всему этому отношение Тара. Может быть, Тара одно время жила в «Голубятне»? Может быть, она была одной из несчастных, в жизни которых Кэтрин сыграла роль спасительницы? Она зачем-то вырвала страницу из журнала и спрятала ее в сумочку.

Пять минут спустя Фэй сидела в мягком кресле перед зеркалом. Кругленькая молодая женщина по имени Энджи приподняла ее волосы и осталась довольна.

– У вас прекрасные волосы, – похвалила она. – Многие женщины вашего возраста отдали бы за такие волосы все что угодно.

– А какой в них толк? Ведь я буду играть в парике. У моей героини длинные волосы.

– Нет, это очень важно, – ответила Энджи. Она выбрала каштановый шиньон, приложила его к волосам Фэй и нахмурилась. – Парик надо подбирать так, чтобы он был как можно больше похож на ваши собственные волосы. Актриса с жидкими, ломкими волосами никогда не будет выглядеть естественно в роскошном пышном парике. Он не подойдет ко всему остальному в ее внешности. Вы понимаете, что я имею в виду? А у вас густые волосы, хороший объем, так что никаких проблем не будет. Не бойтесь, Фэй, вы будете выглядеть как конфетка.

Ничего из того, что они примеряли, не подходило по цвету – все казалось либо слишком красным, либо слишком темным по сравнению с волосами Фэй, но Энджи не собиралась сдаваться.

– Вот прекрасный итальянский парик из натуральных волос, – сказала она, прикладывая золотисто-каштановую прядь к щеке Фэй. – Он выглядит совершенно естественно, а что касается оттенка, то я его подправлю. – Она надела парик на голову Фэй, и та вдруг увидела в зеркале «вечную женщину». Теперь ей ничего не стоило вообразить себя Карлоттой Фитцджеральд, стоящей на палубе яхты, Карлоттой, чьи волосы треплет морской ветер.

– Вы даже не заметите, что это не ваши волосы, – сказала напоследок Энджи, протягивая ей карточку с датой следующей примерки.

– Могу я поговорить с миссис Киннок?

Фэй сидела у себя в саду под магнолией с телефонным справочником на коленях. Миссис Киннок была директрисой «Голубятни». Фэй еще сама плохо представляла себе, что собирается делать, но не положила трубку.

Мягкий голос с испанским акцентом попросил ее подождать.

– Здравствуйте, – раздалось в трубке после небольшой паузы. – Я Вильма Киннок. Чем могу вам помочь?

– Я пишу дипломную работу по социологии, – солгала Фэй. – Моя тема – «Влияние жизни на улице на становление личности подростков». Основное внимание я хочу уделить девушкам.

Ее собеседница вежливо молчала.

– Я подумала, что могла бы поговорить с вами, если вам, конечно, удобно.

– Надеюсь, вы понимаете, что этот разговор может быть только строго конфиденциальным?

– Естественно, миссис Киннок. Я даже могу обещать не упоминать в работе ни вашего имени, ни «Голубятни». Меня просто интересует ваш опыт общения с этой социальной группой.

– Сегодня днем у меня будет время – после половины четвертого. Давайте встретимся в четыре, хорошо? Мы находимся на улице Аламеда.

– Меня это вполне устраивает, – ответила Фэй. – Буду у вас в четыре.

Миссис Киннок проговорила несколько обиженным тоном:

– А вы не хотите назвать свое имя?

– О, да, конечно. Меня зовут Мэри Рэймонд. – Вымышленное имя слетело с ее уст так легко, будто она пользовалась им всю жизнь. Мэри было ее вторым именем, а Рэймонд… что ж, так звали Рэя. «Я веду себя как школьница, – подумала она и пошла наверх переодеваться. – Как одеваются студентки последнего курса? Уж во всяком случае не так, как сорокалетние киноактрисы». В дальнем углу гардероба сохранилось несколько вещей, которые она купила, когда переехала в Санта-Монику. Она выбрала кремовые брюки, темно-синюю шелковую блузку и хлопчатобумажную куртку. Потом сунула ноги в черные лодочки без каблука, посмотрелась в зеркало и осталась недовольна волосами – несмотря на простоту прически, было видно, что она пользуется услугами дорогого парикмахера. Тогда она отыскала старую фетровую шляпу и спрятала под ней волосы. Эту шляпу когда-то носила Кейси, а потом, когда она ей надоела, забыла ее у матери. Снова взглянув в зеркало, Фэй решила, что теперь все в порядке, и напомнила себе по пути купить блокнот и ручку. У нее был диктофон, но она боялась, что миссис Киннок он покажется подозрительным.

Через полчаса она позвонила в дверь трехэтажного дома на улице Аламеда и назвала свое поддельное имя в домофон. Дверь открылась, она очутилась в прихожей, служившей приемной. Одну из стен целиком занимала огромная доска, к которой было приколото множество записок, карточек, списков и расписаний. За конторским столом сидела молоденькая девушка, только что повесившая телефонную трубку. У нее было маленькое треугольное личико, которое казалось еще меньше из-за копны вьющихся темных волос.

– Привет, – проговорила девушка. – Меня зовут Дейзи. У вас встреча с Вильмой, верно?

Фэй кивнула и с трудом ухитрилась не выдать своего изумления, когда Дейзи встала из-за стола. Она была на последней стадии беременности. Из-за ее худобы живот казался таким огромным, что она походила на змею, только что проглотившую яйцо. Дейзи вразвалку обошла стол и жестом пригласила Фэй следовать за ней. Они прошли через большую комнату, где стояли несколько потертых диванов и стульев, телевизор, а на стенах висели книжные полки, на которых можно было найти все что угодно – от модных бестселлеров до потрепанных комиксов. Девушка с длинными каштановыми волосами сидела на диване и листала журнал.

– Это Тина, – объяснила Дейзи. – Она здесь только со вчерашнего дня и поэтому еще немного не в себе.

Миссис Киннок они нашли в кухне. Она печатала на старой машинке, расположившись за большим кухонным столом. Поблагодарив Дейзи, Вильма встала, чтобы поздороваться с Фэй.

– У нас здесь такая теснотища, – пожаловалась она. – Мне приходится использовать кухню в качестве кабинета. Садитесь, пожалуйста, и спрашивайте меня о чем угодно, только не заставляйте называть имена.

Миссис Киннок была красивой негритянкой лет тридцати пяти. От нее исходило тепло, но было видно, что эта женщина обладает железным характером и умеет постоять за себя.

– А, кстати, кто ваш руководитель? – вдруг спросила Вильма. – Не Джек Райт, случайно?

– Нет, – ответила Фэй, – доктор Мадиган. Доктор Кэтрин Мадиган.

Миссис Киннок вежливо приподняла красивые брови.

– Та самая Кэтрин Мадиган, которая написала «Проблемы молодых»?

Фэй захотелось убежать. Неужели она случайно назвала имя настоящего социолога? Она почувствовала, что кровь приливает к щекам, но попыталась спасти положение.

– Нет, не та, – сказала она. – Надо же, какое удивительное совпадение.

– Гм-м. Какое совпадение?

– Ну, то, что существуют два доктора Кэтрин Мадиган.

Миссис Киннок запрокинула голову и расхохоталась, продемонстрировав великолепные зубы, а Фэй почувствовала себя полной идиоткой.

– Мэри, – сквозь смех проговорила негритянка, – этот трюк стар, как мир. Сюда все время названивают разные люди и называют себя то журналистами, то – вот как вы – социологами, и все хотят у меня что-то выведать. Часть из них – матери сбежавших девочек, другие думают, что заработают бешеные деньги, если напишут об уличных девчонках, но никто никогда не называет своего настоящего имени. – Она послала Фэй неодобрительный взгляд. – Мой главный долг – долг перед девушками. Я надеюсь, вы это понимаете.

– Миссис Киннок, я не разыскиваю сбежавшую дочь, но недавно я познакомилась с девушкой, которая действительно сбежала из дому, и мне хотелось бы побольше о ней узнать. Я не имею в виду именно о ней как таковой – я хочу понять, почему она несчастна, и узнать, как я могу ей помочь.

– Я не хочу, чтобы вы называли ее имя, и не хочу знать ваше настоящее имя, кем бы вы ни были. Кажется, вы хороший человек, но осторожность не помешает, – ответила Вильма.

Потом она встала и налила воды в кастрюльку. Кухня тоже была увешана листками бумаги, на одном из которых Фэй прочла, какую кухонную обязанность выполняла каждая девушка. Дейзи была ответственной за приготовление овощей, а Тина еще не получила никакого задания.

– Хотите кофе? – предложила миссис Киннок.

– Лучше воды. А сколько лет Дейзи? – спросила Фэй, надеясь, что она не преступила границ дозволенного.

– Пятнадцать, – ответила миссис Киннок. – С половиной. У нас были мамы и помоложе. – Она достала из буфета стакан, налила в него «пепси» и протянула Фэй. – Ничего страшного, для ребенка уже все приготовлено, и все с нетерпением ждут, когда он появится на свет. У него будет двадцать любящих мам. – Она оглядела Фэй с ног до гововы и добавила: – Когда будете в следующий раз изображать из себя студентку, не надевайте туфель из «Бандитского рынка».

«Бандитским рынком» называли один очень дорогой магазин в Вентуре, специализировавшийся на спортивной обуви и аксессуарах. Фэй почувствовала, что пальцы ног внутри туфель смущенно поджались.

– Хорошо, – сказала она. – Я согласна, костюмер из меня никудышный. Но я искренне хочу помочь этой девушке. Вернее, молодой женщине. Ей около двадцати, и у меня есть основания предполагать, что она у вас некоторое время жила.

– Расскажите о ней поподробнее.

Фэй попыталась описать Тару такой, какой она ее представляла – все время чего-то боится, кроме тех моментов, когда играет; очень одаренная и осознает свой талант, но считает, что в остальном ничего не стоит; часто лжет и сама признается в этом; способна оскорбить человека, если ей кажется, что он пытается слишком приблизиться; в ее жизни есть какая-то ужасная тайна, или, скорее, девушка думает, что она ужасная.

Вильма спокойно слушала, время от времени одобрительно кивая.

– Она сбежала от угнетающей обстановки в семье, – продолжала рассказывать Фэй. – Подробностей я не знаю, но они жили в отдаленном районе Среднего Запада, и родители были очень религиозны. Она мне говорила, что ее мать даже не ходила в кино. Наверное, это тоже было как-то связано с их религией.

– Так что вас беспокоит в характере девушки?

– Я боюсь, что она стремится к саморазрушению.

– И в чем вы это видите? – Мне кажется, она слишком много пьет. Возможно, употребляет наркотики.

– А вы видели, что она пользуется наркотиками?

– Нет. Но видела, что она выпила слишком много водки.

– А вы? Вам не случалось выпить больше, чем нужно?

Вильма Киннок разбила ее наголову. Конечно, в ее жизни бывали случаи, когда она пила слишком много, правда, не тогда, когда это могло ей повредить в чем-нибудь серьезном.

– Итак, давайте подведем итог, – сказала миссис Киннок. – Юная леди, которая нас интересует, неуравновешенна, по-видимому, обладает заниженной самооценкой и один раз слишком много выпила в вашем присутствии. Иногда проявляет враждебность, или вы воспринимаете ее поведение как враждебное.

Фэй кивнула.

– Позвольте задать вам один вопрос. У вас есть дети?

Фэй отлично понимала, куда она клонит, и ответила, что у нее есть дочь, к которой может относиться все перечисленное.

– Кроме, – поправилась она, – самооценки.

– А как, по-вашему, ее самооценка более объективна?

Фэй вспомнила, как невыносимо самоуверенна бывает иногда Кейси, и засмеялась.

– Нет, конечно, у моей дочери самооценка завышена.

Вильма Киннок развела руками и улыбнулась.

– Ну вот, видите? Ваше описание годится практически для любой женщины в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет.

В кухню с извиняющимся видом вошла Тина. На полке у раковины стояли два сосуда с мелкими монетами. Девушка запустила руку в один из них и достала несколько монет.

– Мне на стирку, – объяснила она Фэй, словно боясь, что та заподозрит ее в воровстве. Вблизи на ее худых руках можно было разглядеть следы синяков.

– Тина, не забудь про фильтр, – добродушно бросила Вильма вслед девушке и снова повернулась к Фэй. – Скоро нам понадобится новая сушильная машина. Господи, у нас вечно чего-то не хватает. Только я подумаю, что теперь все в порядке, как, глядишь, опять что-нибудь развалилось.

– Что вам нужно больше всего? – спросила Фэй, собираясь сделать взнос.

– Деньги, милочка, всегда деньги. – Вильма со вздохом поднялась на ноги. – Идемте, я покажу, как мы живем.

Второй этаж занимали четыре спальни и одна ванная. Все кровати были аккуратно застелены разноцветными пледами. Девушки явно старались, чтобы крошечный уголок, принадлежавший каждой из них, чем-то отличался от соседних – здесь над кроватью висели открытки с кадрами из любимого фильма, там на подушке лежал плюшевый кролик.

– У нас здесь масса правил, – говорила Вильма. – Все должны знать правила и соблюдать их. Тому, кто их нарушает, приходится покинуть «Голубятню». Не стоит и говорить, что наркотики и алкоголь запрещены. Все должны соблюдать чистоту и выполнять свои обязанности. Если кому хочется послушать музыку, надо пользоваться наушниками – у каждой девушки есть магнитофон с наушниками. Вам может показаться, что мои гости должны ненавидеть все эти правила. Ничего подобного, они их любят.

Фэй подумала о странностях человеческой судьбы: получалось, что эти девушки убегали от строгостей родительского дома только для того, чтобы кончить повиновением правилам, куда более строгим, чем те, от которых они спасались бегством. По-видимому, после жизни на улице, где не существовало никаких правил, возврат к общепринятым нормам воспринимался как благо. Хаос, грубость и беззаконие улицы в конце концов возрождали в них уважение к порядку.

Она прошла вслед за Вильмой на второй этаж, где хозяйка показала ей несколько небольших комнат. В одной из них стояла детская кроватка и шкафчик, на полках которого лежали памперсы, детская присыпка, аккуратно сложенные пеленки и ползунки. Ей не надо было спрашивать, кому предназначалась эта комната, и ее вдруг охватило чувство, близкое к отчаянию. Ведь Дейзи сама еще была почти ребенком, а в ближайшем будущем ей предстояло испытать радость и ужас ответственности за другое человеческое существо. Когда родилась Кейси, Фэй имела возможность нанять постоянную няньку, но даже при такой помощи она все время боялась за ребенка. Насколько же труднее это должно было быть для пятнадцатилетней девочки. А если Дейзи употребляла наркотики, ребенок родится неполноценным…

Словно угадав, о чем она думает, Вильма сказала:

– У Дейзи будет прекрасный здоровый ребенок. Я с нетерпением жду, когда у нас появится малыш, и все остальные тоже.

– А где же остальные? – поинтересовалась Фэй. – Я видела только двух девушек.

– Марти и Джоанна занимаются еженедельной закупкой продуктов, – объяснила Вильма, – а остальные на работе. Работа легкая, и за нее почти не платят, но для них очень важно учиться приспосабливаться к нормальной жизни.

Потом они вошли в комнатку, хозяйка которой явно питала пристрастие к фиолетовому цвету. Покрывало на кровати было лиловым, шторы – сиреневыми, а имя девушки – Диана – было написано на карточке, приколотой к двери, фиолетовым фломастером. Вильма взяла Фэй за руку и потянула ее к кровати. Они сели. Сквозь плотные шторы проникал неяркий сиреневый цвет, и Фэй казалось, что она находится в чашечке огромного ночного цветка.

– Девочка, которая здесь живет, умирает от СПИДа, – негромко проговорила Вильма. – Сейчас она в больнице, а когда выйдет оттуда – если выйдет, – то это будет единственным местом, где о ней могут позаботиться. Она всегда говорит, что дни, которые она провела в «Голубятне», самые счастливые в ее жизни. Ужасно, правда? Она собирается умереть в этой лиловой комнате.

Фэй чувствовала, что любые слова покажутся сейчас грубыми, неуместными. Она с трудом проглотила слюну и твердо встретила взгляд Вильмы. Она понимала, что эта женщина хочет, чтобы она приняла самое горькое из лекарств – реальность во всем ее безобразии.

– Видите ли, – продолжала Вильма, – когда девочка убегает из дома и живет на улице, ей приходится непрерывно лгать самой себе. Она не настоящая проститутка – она занимается этим только потому, что не на что купить еду. Она не настоящая наркоманка – может бросить в любой момент, но под кайфом жизнь кажется легче. Девушки приходят к нам по разным причинам. Вот эта пришла после того, как ей был подписан смертный приговор.

Что касается девушки, о которой вы мне рассказывали… Это только догадка, но, судя по тому, что вы говорили, она подвергалась насилию, оскорблению. Сексуальному, физическому или психологическому – я не знаю. Она была беспомощным ребенком в доме, где процветало насилие над личностью. Ее заставляли думать, что она плохая, глупая, ни на что не годная, что она всегда не права, и через некоторое время это сработало.

Когда она оказалась на улице, то сначала, наверное, жила с ощущением освобождения, но постепенно поняла, что просто поменяла один вид угнетения на другой. А лжет она потому, что не может говорить, кто она и откуда. Если она когда-нибудь обращалась к нам, я надеюсь, в ней достаточно внутренней силы, чтобы вернуться к жизни.

– Что я могу для нее сделать? – Фэй представила себе другую Тару, совсем юную. Тару, которая жила в «Голубятне», где ей помогли вернуть самоуважение настолько, что она попыталась стать актрисой, а ведь это было почти невозможно.

– Что вы действительно можете сделать, так это не жалеть ее. Обращайтесь с ней, как с любой другой молодой женщиной, которая вам нравится и которую вы уважаете. Не делайте вид, что не замечаете лжи, иначе она в глубине души станет вас презирать. Любыми возможными способами демонстрируйте свою симпатию, но не делайте ей поблажек. Никаких: «Этот бедный ребенок столько пережил, что я прощу ему грубость или кражу бриллиантов». Делая скидку на ее прошлое, вы показываете ей, что она не такая, как все остальные люди, а это роковая ошибка.

Фэй примерно так и старалась вести себя с Тарой и теперь обрадовалась, что хоть случайно сделала что-то правильно.

– Вы говорите, что девушка талантлива. Факт, что она все еще рисует, или поет, или танцует, сам по себе очень много значит. Видно, она не потеряла веру в себя, и талант может ее спасти.

– Я тоже так думаю, но меня беспокоит, что у нее фантазии мешаются с реальностью.

– Дорогая моя, – проговорила Вильма Киннок с мудрой улыбкой. – А у вас бы не мешались, окажись вы на ее месте?

Они молча спустились по лестнице. Дейзи по-прежнему сидела за столом и отвечала на звонки. Толстушка в розовом свитере вошла в дверь с огромной продуктовой сумкой, за ней – еще несколько девушек. Обитательницы «Голубятни» возвращались в свое убежище, а Фэй пора было уходить.

– Девочки, – сказала Вильма, – это миссис Рэймонд. Она пришла посмотреть, как мы живем. Кто-нибудь хочет ей что-нибудь сказать?

Толстушка захихикала и затрясла головой, но высокая чернокожая девочка-подросток вышла вперед.

– Да, – сказала она, – я хочу. Здесь нормально. Правила строгие, но Вильма – баба что надо. Только ванн не хватает – на двадцать женщин три ванны. Но это ерунда. Клевая у вас шляпа.

– Клевая?

– Ну, классная, шикарная.

– Она тебе нравится? – Фэй сняла шляпу. – Она твоя.

Девушка отказалась и взглянула на Вильму, ожидая одобрения, но Фэй объяснила, что шляпу никто не носит, так что пусть она принадлежит тому, кому будет приятно в ней ходить.

– Вы почувствовали, чем меня можно пронять, – сказала Вильма, провожая Фэй до двери. – Если потребуется моя помощь, звоните в любое время.

Фэй еще не успела дойти до машины, как Вильма ее окликнула:

– Пришлите мне экземпляр дипломной работы, – громко сказала она и лукаво подмигнула.

10

– А ты помнишь, с каким благоговением мы относились к искусству?

Рэй наклонился к ней через стол, улыбаясь с оттенком насмешки над собой. Но в его голосе звучала настоящая ностальгия по прошлому, по тем дням, когда они были молоды.

– Я прекрасно все помню, – ответила Фэй. Ей нравился этот новый ресторанчик с итальянским названием в Беверли-Хиллз. С улицы к нему надо было спускаться по узкой лесенке, и это создавало впечатление интимности. Еда оказалась превосходной, хотя, пожалуй, чересчур калорийной, а теперь они наслаждались кофе с итальянским песочным печеньем.

– Когда я учился в киношколе при Нью-Йоркском университете, мне пришло анонимное письмо. Там была цитата из какого-то классика, может быть, Бернарда Шоу. Почерк отца я узнал сразу, а говорилось там вот что: «Актриса – это нечто большее, чем женщина, в то время как актер – это нечто меньшее, чем мужчина«.

Фэй со смехом возразила:

– Ты же никогда не собирался стать актером.

– Актер, режиссер – для него это было одно и то же. Он считал, что работать в кино недостойно мужчины. Мама была в восторге от моей профессии, но ей приходилось восторгаться втайне от отца.

Фэй вдруг смутилась. Она даже не знала, жив ли еще старший Парнелл.

Рэй, который всегда немного умел читать мысли, сказал:

– Мама говорила мне, что он смотрел все мои фильмы, но никогда не признавался в этом. Она находила билеты у него в карманах.

– Как это печально, – заметила Фэй. – Одна из положительных сторон успеха – одобрение родителей. И еще – возможность делать им подарки.

– Ты тоже была этого лишена, и я понимаю, как тебе приходилось тяжело. – Почувствовав, что ступил на запретную территорию, он снова заговорил о своих родителях. – Я купил им квартиру во Флориде. Эта квартира в Помпано-Бич и пенсия моего старика – больше им ничего и нужно-то не было.

– Дес О'Коннел тоже так называет отца.

– Это обычно для ирландцев, – усмехнулся Рэй. – Мне кажется, это слово предназначено для отцов, которых любят и одновременно ненавидят.

– А мне непонятно, как можно испытывать такие сильные чувства к родителям. У нас все было вполне обычно – они меня любили, воспитывали, как им казалось правильным, и я их тоже любила.

– Время – вот о чем нужно думать в первую очередь, – проговорил Рэй, и когда она поняла, что он подражает мистеру Макбейну, ее захлестнула буря эмоций. Прошло столько лет, а он помнит любимое выражение ее отца. И может быть, она рассказывала о своем детстве, лежа в объятиях Рэя.

– Ну, у тебя и память, – сказала она с насмешливым восторгом.

– Я помню все, что имеет отношение к тебе, – просто ответил он. Это не было ни мелодраматическим жестом, ни дешевой лестью. Он констатировал факт.

Фэй почувствовала облегчение, когда в ресторан вошел Норман Мейлер со своей прелестной женой.

– Как ты думаешь, Норман Мейлер – единственный писатель, которого в Голливуде знают в лицо? – спросила она Рэя.

– Возможно. – Он разломил печенье, обмакнул его в бренди. – Интересно, что здесь делает Мейлер? Вообще-то я должен был бы это знать, но сейчас мне нет дела ни до чего, кроме «Дочери сенатора».

– Это должно быть прекрасно – так уходить в работу, – уклончиво заметила Фэй.

– Но ведь именно это я имел в виду, когда говорил о нашем прежнем отношении к искусству. Фэй, я думаю, в тебе все это осталось. Может, проходная роль в телефильме и не соответствует твоим представлениям о высоком искусстве, но, мне кажется, она поможет тебе вернуться к настоящей работе. Я уверен, ты соскучилась по радости творчества, даже если сама не отдаешь себе в этом отчета.

– Может быть, но я не уверена, что такой пыл к лицу зрелой женщине. Одно дело, когда тебе двадцать, и другое – когда перевалило за сорок.

– Почему? – Рэй откинулся на спинку стула, как бы для того, чтобы получше ее рассмотреть. – Конечно, ты изменилась и не можешь вести себя, как молоденькая девочка, но ведь твои чувства остались прежними. Фэй, все дело в том, что чувства не меняются.

– Ты так думаешь? – Эта фраза так ее взволновала, что у нее сел голос.

– Да, я уверен. Чувства не меняются.

Фэй почувствовала мучительную боль в сердце. Ее тянуло к Рэю, и она ничего не могла с этим поделать, но в то же время она знала, что ему нельзя доверять. Он предал ее, а его умение казаться более чутким и тонким, чем, скажем, Кэл, вовсе не означало, что он другой. Все Карузо и Парнеллы этого мира всегда знали, что делают. Только некоторых было видно насквозь, а другие умели притворяться. Рэй принадлежал к последним.

Он попросил принести счет. Обед подошел к концу, а она так и не поняла, зачем он пригласил ее. Фэй встала из-за стола и пожалела, что не надела чего-нибудь построже. Она четыре раза меняла одежду, собираясь на этот обед, и в конце концов выбрала платье цвета морской волны, открывавшее плечи. А теперь ей почему-то показалось, что она слишком стара для такого наряда.

Она вздрогнула, когда Рэй слегка коснулся ее спины, пропуская в дверь. Он тут же убрал руку, и она мысленно отметила, что по крайней мере он не обращается с ней, как с новоприобретенным, дорогостоящим экспонатом своей коллекции.

Не говоря ни слова, она села в машину Рэя. У него был «мустанг» 1966 года выпуска, темно-синего цвета, полностью отреставрированный.

– Мне завидуют все мальчишки в нашем квартале, – похвастался он Фэй, когда заехал за ней.

А теперь он предложил:

– Давай немного покатаемся. Просто поедем, куда глаза глядят.

Она молча кивнула. В этот час машин было уже мало, они неторопливо проехали по улице Мельроз, пересекли бульвар Сансет, потом покатили по шоссе Пасифик-Кост. Она откинула голову на спинку сиденья и наслаждалась музыкой и красотой ночи, стараясь не думать ни о чем другом. Ночью легко было поверить, что Голливуд – райское место, где воздух благоухает, где в черноте ночи сапфирами сияют бассейны, а полуобнаженные люди пьют шампанское под звездами.

Они не говорили друг с другом, но молчание не вызывало чувства неловкости, и она знала, что Рэю эта бесцельная езда доставляет не меньшее удовольствие, чем ей самой. Вскоре после того, как Рэй свернул с главной магистрали, она увидела внизу океан. В тех местах, где прибой ударялся о скалы, вода слабо фосфоресцировала. Наконец Рэй остановился на высоком обрыве и заглушил мотор. Глядя прямо перед собой, Рэй заговорил:

– Когда умерла Бетси, я был в отчаянии. Я ощущал не только обычное, естественное горе, но и нечто другое, что застало меня врасплох. Фэй, я ощущал вину. Я был Бетси хорошим мужем, мы любили друг друга и имели все, что должно быть у супружеской пары, кроме детей. Она всегда так жалела, что не может иметь детей. Я спрашивал себя, почему я чувствую себя виноватым, и не находил объяснений, пока наконец не понял – чувство вины переполняло меня просто потому, что она умерла, а я живу. Бетси была замечательным человеком, гораздо лучшим, чем я, и вот – она лежит в земле на глубине шести футов, а старина Рэй Парнелл как ни в чем не бывало снимает кино, ест устриц и беспокоится о том, хорошо ли у него лежат волосы.

Фэй взглянула на него, но в темноте трудно было разглядеть выражение лица.

– Я рада, что у вас с Бетси все было хорошо. Мне очень хотелось увидеться с тобой, когда я узнала, что она умерла, но…

– Что «но»? В правилах хорошего тона говорится, что первая любовь человека не может выразить сочувствие, когда умирает вторая?

– Извини, Рэй, но мне все-таки кажется, что у тебя было несколько больше, чем две любви.

– И ты ошибаешься, – возразил он таким тоном, будто сообщал кассирше, что она неверно сосчитала стоимость покупки. – Много женщин и две любви.

– Что ж, тебе повезло. Некоторые не могут найти ни одной.

– Боже мой, Фэй, – тяжело вздохнул он. – Почему с тобой стало так трудно разговаривать? Почему ты придираешься к каждому моему слову? Чего ты боишься?

– Всего. Когда-то я не боялась ничего, и, как показала жизнь, совершенно напрасно.

– Из-за одной-единственной идиотской, нелепой ошибки весь мир перевернулся – ты вышла замуж за нелюбимого человека, а я на всю жизнь лишился твоего общества. – Он издал хриплый смешок. – Такой суд вершили древнегреческие боги.

– Ты не можешь знать, какие чувства к Кэлу я тогда испытывала. А насчет общества – кто, по-твоему, сидит запертым в машине и внемлет каждому твоему слову?

– До чего же остроумны эти девушки со Среднего Запада! Фэй, ты помнишь свой двадцать второй день рождения?

Она закрыла глаза.

– Не надо, Рэй.

Она так хорошо помнила свой двадцать второй день рождения, так часто о нем думала. Рэй подарил ей куклу, похожую на ту, с которой она играла в детстве. Кукла держала в руках маленькую коробочку, в которой лежало тонкое колечко из переплетенных золотых и серебряных нитей. Это было обручальное кольцо. Ничего более дорогого Рэй в то время не мог купить, но она с радостью позволила ему надеть колечко себе на палец. Потом он поцеловал ее – она до сих пор помнила этот нежный и страстный поцелуй – и назвал своей драгоценной девочкой. В тот день он в первый раз сказал, что хочет быть с ней всегда, а она ответила, что любит его, что будет любить до конца жизни. Они занимались любовью всю ночь напролет, погружаясь в кратковременное забытье только для того, чтобы, проснувшись, ощутить с новой силой жар желания.

– Не надо, – повторила Фэй. – Не заставляй меня вспоминать. Все это было и прошло много лет назад.

Он молча завел машину. Когда они остановились перед ее домом в Санта-Монике, Фэй сделала движение, чтобы открыть дверцу, но Рэй взял ее за руку. Она чувствовала, что дрожит и не владеет собой. Теперь его лицо было освещено светом из окон ее дома. Таким серьезным она никогда его не видела.

– Рэй, я боюсь, что мне снова будет больно, – прошептала она. – Если я снова доверюсь тебе, как другу, а ты предашь меня… – Она остановилась, не закончив фразы, понимая, что кривит душой. Если Рэй снова войдет в ее жизнь, то не как друг.

Она улыбнулась через силу.

– Доверие, предательство… Я говорю как героиня «мыльной оперы». Рэй, спасибо за прекрасный вечер.

Она ждала, что он отпустит ее руку, выйдет из машины, откроет для нее дверцу, но он не шелохнулся.

– Пригласи меня на рюмку перед сном, – попросил он. – Представь себе, что мы разыгрываем сцену. Ты меня приглашаешь выпить, и я захожу на десять минут. Все в самом непринужденном светском тоне.

Она почувствовала, что у нее отяжелели руки и ноги.

– И какая у меня сверхзадача в этой сцене? – выдавила она из себя.

– Понять, что я не страшный, зубастый волк, а человек, с которым можно находиться с глазу на глаз и при этом не злиться и не смущаться. А моя задача – быть таким человеком и не пугать тебя.

– Ладно. – Она дружески пожала его руку и заговорила легким и непринужденным тоном: – Рэй, ты не хочешь зайти ко мне на минутку? Я угощу тебя рюмочкой на ночь.

Он выпустил ее руку, вышел из машины и открыл дверцу. Фэй открыла дверь и, когда они вошли в дом, бросила сумочку на столик в передней.

– Проходи, устраивайся поудобнее. – Она прошла в кухню и крикнула оттуда: – Что будешь пить?

– Бренди, – ответил Рэй. – Совсем немножко – мне ведь еще придется сидеть за рулем.

И тут она поняла, что сцена подошла к концу, не успев начаться, – у нее в доме не было ничего, кроме фруктового сока. Ее поразила ирония происходящего: она так старалась вести здоровый образ жизни, чтобы играть, а теперь не может играть по причине собственного усердия. Задыхаясь от смеха, она подошла к двери и с трудом выговорила:

– Рэй, ничего не выйдет. У меня нет бренди.

Он поднял глаза от журнала, который листал, и изобразил оскорбленное достоинство.

– А что есть?

– Грейпфрутовый сок. Низкокалорийный.

– Я с удовольствием выпью грейпфрутового сока, – сказал Рэй.

Она налила два стакана сока и поставила один перед Рэем со словами:

– Вот тебе рюмочка на ночь.

– Спасибо, – ответил он, отложил журнал в сторону и отпил из стакана. – Мэм, я столько раз слышал, какая вы восхитительная хозяйка. А теперь вижу, что те, кто взахлеб рассказывал о вашем гостеприимстве, сильно преувеличивали.

Фэй решила поддержать игру:

– Мистер Парнелл, вы, должно быть, слышали не обо мне, а о миссис Карузо. Вот она действительно могла предложить в любое время дня и ночи самые экзотические напитки, известные человечеству.

– Гм-м, да, я понимаю. Очередная ошибка. Это часто случается в моей профессии.

– Простите, что я вас разочаровала. – Ничего, ничего. Я отнюдь не разочарован. Фэй, скажи, пожалуйста, ты рада, что будешь играть? Ты ждешь этого?

Она поставила свой стакан на стол и села на ковер, обхватив колени руками.

– Вообще-то да. Я встаю с ощущением надежды и радости, но иногда, когда день подходит к концу, я теряю уверенность. – Вдруг у нее мелькнула ужасная мысль: – Рэй, я хочу, чтобы ты был честен с самим собой. Обещай, что, если у меня ничего не будет получаться, если ты увидишь, что я проваливаю роль, ты меня выгонишь. Обещай, что не будешь возиться со мной в память о прошлом.

Рэй задумался на мгновение, потом улыбнулся улыбкой, от которой в комнате вдруг словно стало светлее.

– Я никогда бы не стал настаивать на твоем участии в фильме, если бы существовала хоть малейшая возможность неудачи. Фэй, я много всего о тебе думал в эти годы, но никогда не думал, что ты бездарная актриса.

– Все равно, обещай.

– Твой агент станет возражать. – Обещай.

– О, Господи, – простонал Рэй. – В письменном виде?

– Нет, достаточно устного заверения.

Он положил руку на журнал, как на Библию, и торжественным тоном произнес:

– Я, Рэймонд Патрик Парнелл, клянусь, что если юное дарование, в дальнейшем именуемое Фэй Макбейн, проявит себя как бездарная, некомпетентная, отвратительная актриса, я сниму с нее все обязанности по отношению к проекту под названием «Дочь сенатора».

Фэй одобрительно кивнула.

Он допил сок, посмотрел на часы и поднялся.

– Ну что ж, не стану тебе надоедать, – сказал он. – Спасибо за рюмочку.

– Спасибо за обед, – ответила Фэй тем же тоном.

Она проводила его до двери со светской улыбкой на лице.

– До свидания, Рэй. Я прекрасно провела вечер.

– Я тоже. – Он вдруг стал так похож на плохого актера из второразрядного фильма, и на нее опять напал смех.

– Черт побери, что тут смешного?

– О-о, Рэй… Как хорошо, что ты никогда не хотел стать актером… Ты просто ужасен.

– Благодарю за комплимент, мэм, – шутливо проговорил он, но его глаза потемнели.

Они оба застыли в неподвижности. Совсем близко друг от друга. Фэй чувствовала, что ее тянет к нему как магнитом, но она заставляла себя оставаться на месте. Рэй первым двинулся к ней навстречу – так медленно, что, казалось, прошли годы, прежде чем его руки коснулись ее лица, приподняли его. Потом она почувствовала прикосновение его мягких, ищущих губ на своих губах, а его пальцы зарылись в ее волосы.

Она прижималась к его груди, его руки привычными движениями ласкали ее спину, словно они никогда не разлучались. Она чувствовала, как по всему ее телу разливается знакомое тепло, губы раздвинулись под нажимом его губ, пропуская пылающий язык, трепет которого передавал какое-то отчаянное послание.

Они оба дрожали. Ноги Фэй подкашивались. Она чувствовала, что еще немного и упадет. Ничего не изменилось. Она снова в его комнате в Венеции, а на пальце у нее обручальное колечко из тесно переплетенных золотых и серебряных нитей. Фэй жаждала почувствовать на себе тяжесть его тела и все крепче прижималась к нему.

Она не поняла, кто сделал первое движение, от которого разъединились их тела и губы. Все вокруг перестало существовать, осталось только прерывистое дыхание и сознание, что произошло что-то непоправимое. Рэй заговорил первым:

– Прости меня, Фэй. Этого в сцене не подразумевалось.

Она не чувствовала раскаяния, вернее, его не чувствовало ее тело. Оно знало, чего хочет, и требовало этого с болезненной настойчивостью, но мозг говорил совсем другое. Она испытывала огромную благодарность к Рэю, который сумел остановиться и избежать естественного завершения. Если бы он не удержался, они получили бы кратковременное удовольствие, за которое расплачивались бы годами боли. Она была недостаточно молода, чтобы бездумно наслаждаться моментом, и знала, что потребовала бы от него гораздо больше, чем он готов дать.

– Это временное помешательство, – хрипло прошептала она.

Он стоял в дверях всего в нескольких дюймах от нее, а его взгляд искал ее глаза, как будто он ждал, что она скажет что-то еще. Но она больше ничего не сказала. Рэй вздохнул и горько улыбнулся.

– Спокойной ночи, прекрасная Фэй. До свидания.

Она смотрела, как он садится в машину, трогается с места, и потом провожала взглядом «мустанг», пока задние огни не растворились в темноте. Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней, все еще дрожа.

Если первая рана была так глубока, то вторая должна оказаться смертельной.

Ожерелье из жадеита было таким красивым, что не купить его казалось просто невозможным. Но ничуть не меньше ей нравился и китайский жакет цвета морской волны, отделанный черной тесьмой. Охваченная лихорадкой приобретательства, Фэй без устали вновь и вновь обследовала все уголки «Гампс» и сама себя не узнавала. «Если бы меня сейчас видел Кэл, – подумала она, – он был бы доволен. Вот такой и должна была быть, по его мнению, настоящая женщина – способной взять и полететь в Сан-Франциско только для того, чтобы посетить любимый магазин». Правда, Фэй до сих пор так ничего и не купила. Ей хотелось купить почти все, что она видела, но каждый раз, уже доставая кредитную карточку, она думала о сушильной машине, которой не хватало в «Голубятне», и вещах, необходимых малышу Дейзи.

Расставшись с Рэем, она провела бессонную ночь и ждала рассвета, чувствуя себя как в тюрьме. В Лос-Анджелесе спастись было негде, ей казалось, что она в любую минуту может встретиться с Рэем. В памяти неожиданно возник Сан-Франциско, город крутых улиц, в конце которых вдруг неожиданно, как благословение, открывался вид на море, «Гампс» с его экзотическими и дорогими товарами. В этом городе она никого не знала и могла полностью распоряжаться собой и своим временем. Она помчалась в аэропорт и уже в половине десятого стояла на центральной площади Сан-Франциско и наблюдала за нелепыми брачными танцами голубей.

Фэй сняла номер в «Святом Франциске» до конца уик-энда. Время она распланировала чуть ли не до минуты: сегодня – обед в любимом ресторане на площади Вашингтона, завтра – прогулка по Рыбачьей пристани, затем – дневной спектакль в маленьком театре неподалеку от Норд-Бич. А потом, если позволит время, она позвонит подруге по колледжу и узнает, не хочет ли та встретиться с ней в городе.

– Извините, мисс, – услышала она мужской голос за спиной.

Она в смятении обернулась и увидела человека средних лет, хорошо одетого, с такими же густыми бровями, как у ее агента Барни.

– Я понимаю, что это может показаться странным, – проговорил он извиняющимся тоном, – но я хотел бы попросить вас об одолжении. Я хочу купить подарок жене на день рождения, а здесь мне все так нравится, что я никак не могу решить, что покупать. Выберу что-нибудь не то, а ей потом придется делать вид, что она очень довольна. Вы, наверное, понимаете, к чему я клоню?

– Вы хотите, чтобы я помогла вам выбрать подарок? – с готовностью отозвалась Фэй. Она даже обрадовалась, потому что в ее блуждании по магазину появилась благая цель, а интуиция подсказывала, что мужчина говорит правду, а не пытается ее «подцепить».

Он благодарно улыбнулся.

– Я уже совсем было решился, но потом что-то испугался. Мы здесь проводим отпуск, и я хочу через месяц сделать ей сюрприз. Хочу, чтобы подарок на день рождения напоминал о поездке в Сан-Франциско.

– Вы очень заботливый муж, – приветливо сказала Фэй. – Надеюсь, жена вас ценит. – Она подумала, что они, наверное, живут в маленьком городишке наподобие Сайервилла и что мужчина долго не решался к ней подойти. – Я с радостью вам помогу. Покажите, что вы выбрали.

И он без промедления указал на китайский жакет, тот самый, которым она восхищалась.

– Мне он кажется очень красивым, но хотелось бы услышать мнение женщины.

– Это прекрасная вещь. Я сама хотела его купить.

– Ну тогда я не буду…

– Нет, нет, не беспокойтесь. У меня и так слишком много одежды. Ваша жена любит этот цвет?

Он кивнул.

– Она такого же роста, как вы, и размер примерно тот же, хотя на этом сходство кончается. Вот не знаю, пойдет ли ей. – Он вынул бумажник, порылся в нем, достал фотографию, с любовью взглянул на нее. – Вот она, моя Милли.

Милли оказалась подтянутой женщиной с седыми волосами и приятной улыбкой. Она носила очки, которые казались великоватыми для ее лица, и, как показалось Фэй, слегка злоупотребляла румянами. Конечно, наверняка сказать было трудно, но Фэй от души хотела верить, что видит счастливую женщину.

Она сняла жакет с вешалки, чувствуя, что тисненый шелк скользит в пальцах как прохладная вода. Потом она быстро скинула английский твидовый пиджак и попросила мужчину его подержать. Продавщица подозрительно покосилась на них.

– Вы хотите его примерить! – воскликнул он с нескрываемой радостью. – Об этом я и хотел вас попросить, да не осмелился.

Жакет окутал ее, словно волшебное облако. Она застегнула пуговицы, отошла подальше и повернулась.

– Ну как? Вам нравится? Чувствуешь в нем себя просто великолепно.

– Мисс, с ума сойти, до чего здорово! По правде говоря, я еще никогда не покупал таких дорогих вещей, так что я уж хочу, чтобы было наверняка.

Фэй сняла жакет, а он протянул ей пиджак и горячо поблагодарил.

– Конечно, – добавил он, слегка покраснев, – на ней он никогда не будет смотреться, как на вас, но, мне кажется, любая женщина имеет право носить красивые вещи, правда?

– Разумеется. Милли понравится, вот увидите. Поздравьте ее от меня с днем рождения.

Она вышла из «Гампс» и решила прогуляться по китайскому кварталу.

Милли повезло с мужем. Он так искренне старался сделать ей приятный сюрприз, порадовать ее. «Вот человек, который любит жену после стольких лет, прожитых вместе», – думала Фэй. Она не могла припомнить ни одного подобного брака в Голливуде и вспомнила о Рэе и Бетси Ландон. Что было бы, если бы Бетси не умерла? Но она тут же отчаянным усилием воли выкинула Рэя из головы.

– Ма, где, черт возьми, тебя носит? Я уже два дня тебя ловлю.

– Я в Сан-Франциско. Что-нибудь случилось?

– Это же ты мне позвонила, – раздраженно ответила Кейси. – Может, это у тебя что-нибудь случилось?

«Мне было одиноко», – подумала Фэй.

– Просто я хотела тебе сообщить, где я, – сказала она в трубку. – Вернусь завтра. Мне захотелось побыть одной некоторое время.

– Здорово! Как раз, когда она мне нужна, ей приходит в голову слетать в Сан-Франциско. – Чувствовалось, что Кейси по-настоящему взволнована. Под ее раздраженно-саркастическим тоном скрывалась истинная тревога. Она словно опять превратилась в маленькую девочку, бежавшую со всеми своими невзгодами к матери.

– Поговори со мной, Кейс, – попросила Фэй. – Объясни, что тебя так расстроило. Я никогда бы не уехала, если бы знала, что нужна тебе.

Кейси, очевидно, немного остыла и успокоилась.

– У меня трудности, и я думаю, что сама с этим не справлюсь. Ты сядь поудобнее.

Фэй уже сидела на краю кровати в номере «Святого Франциска». Шторы на окнах были открыты, и она могла наслаждаться видом ночного города.

– Папа приглашает меня на обед вместе с этой кошмарной бабой. Он считает, что я должна с ней получше познакомиться, а ты, наверное, представляешь себе, что это значит. Это значит, что он собирается жениться, разве не так?

– Не обязательно. А почему ты называешь ее «кошмарной бабой»?

– Я случайно встретила их в этом новом кафе, «Драйс». Они входили, а я уходила. Ее зовут Рената, фамилии не знаю, и она висела у него на руке, как пиявка, и смотрела на него обожающими глазами. Он меня представил, я, конечно, не придала этому никакого значения, и вот теперь он хочет, чтобы я ее «получше узнала», – с отвращением выговорила Кейси.

– Ну и что в этом ужасного? – спокойно заметила Фэй. – И что кошмарного в Ренате?

– У тебя еще есть время? Ну, слушай. Для начала – у нее толстые коленки, и одевается она, как провинциальная училка. На ней был какой-то жуткий костюм, прямо с барахолки, и блузка с оборками, которая вышла из моды лет двадцать назад. Я думаю, она считает, что так одеваются деловые женщины, – как будто насмотрелась старых фильмов. Она не годится для Лос-Анджелеса, а акцент у нее такой, будто она выросла в Бронксе или Бруклине – просто Аль Пачино в юбке…

Кейси все с большим воодушевлением громоздила обвинение на обвинение. В Ренате слишком явно была видна ее национальность, а красилась она из рук вон плохо. Фэй не перебивала дочь, но постепенно действительно приходила в ужас – не из-за Ренаты, а из-за снобизма Кейси. Она тоже была удивлена тем, что Кэл появился в обществе с недостаточно «шикарной» женщиной, но считала, что это может означать какую-то положительную перемену в ее бывшем муже.

– Что это? – Кейси срывалась на крик. – Возрастной кризис? Или он вдруг вспомнил о своих корнях? Зачем ему эта «мама миа»? Да, я еще не сказала тебе самого ужасного. Ма, ей столько же, сколько ему. По меньшей мере пятьдесят.

Фэй велела Кейси успокоиться – завтра мама вернется в Голливуд, и они обо всем поговорят.

– Если твой отец собирается жениться, это не наше дело, – сказала она. – Ты уже взрослая, а если он нашел женщину, которая сумеет дать ему счастье, то какая разница, как она выглядит. Детка, лучшие женщины в мире – именно те, которые не годятся для Голливуда. Судя по тому, что ты рассказывала, она действительно не в духе Кэла, но это только хорошо.

– Ты хоть понимаешь, что говоришь? Вот ты была в духе папы. Как ты себя будешь чувствовать, если он женится на гусыне, которая к тому же на вид старше тебя? Что о тебе будут говорить?

Фэй прикрыла трубку рукой и тяжело вздохнула.

– При чем тут я, дорогая? Постарайся не судить людей так строго.

– Если он на ней женится, – трагическим тоном проговорила Кейси, – моей карьере в этом городе конец.

После разговора с дочерью Фэй расхотелось ехать в тот ресторанчик в китайском квартале, который так хвалила Хуанита. Но она все равно подкрасилась и вошла в стеклянный лифт, который ползал вверх-вниз по фасаду здания. Если у пассажира было хорошее настроение, то поездка в лифте и вид города далеко внизу казались захватывающими, но для человека, не устроенного в жизни, было что-то жуткое в том, чтобы висеть как муха в стакане в сотне футов над мостовой. Фэй пришло в голову, что этот лифт – метафора ее собственной жизни: посторонним может казаться, что ей можно только позавидовать, но на самом деле она так же далека от той жизни, которой бы ей хотелось, как далека сейчас от надежной земли. Она взяла такси, откинулась на спинку сиденья, перебирая в памяти слова Кейси. В рассказе дочери что-то было не так. Кэл никогда бы не стал ухаживать за простушкой – разве что он пережил серьезный духовный кризис. Ее беспокоил не Кэл, а дочь, ее система ценностей.

В отеле ей не удалось как следует выспаться – она часто просыпалась и видела странные сны. Сан-Франциско не исцелил ее.

Фэй внезапно очнулась и поняла, что машина стоит перед витриной магазина, изображавшей карпа в бассейне, «Сами выбирайте свой обед». Туристы пробирались по узким улочкам бок о бок с китайцами, которые здесь жили и работали. Она видела огромного будду, лаковую шкатулку для драгоценностей, но ее мысли блуждали далеко.

Во времена ее юности самым страшным, что могло произойти с девушкой, была женитьба ее разведенного отца на молоденькой женщине. Сексуальная, хорошенькая мачеха – вот чего боялись все девушки. Конкуренция! Унижение! Сознание того, что папа хочет спать с кем-то – таким же, как ты. А Кейси испытывала ужас при мысли о том, что ее предполагаемая мачеха не соответствует стандартам, на которых она воспитывалась, стандартам, которые она почитала, так же как Фэй некогда почитала понятия верности и чести. Что-то было неправильно. В чем-то следовало попытаться разобраться вместе с Кейси. Она чувствовала себя виноватой, потому что поддалась другим эмоциям. Дочь отошла на второй план.

– Мадам, – сказал шофер, – мы приехали.

11

Фэй нарочно старалась не смотреть в зеркало, пока Энджи убирала ее волосы под тугую сетку – в такие моменты ничего хорошего в нем не увидишь. Парик волшебным образом преобразился и теперь в точности соответствовал естественному цвету ее волос – золотисто-каштановому с рыжинкой. Умелые пальцы Энджи проделали несколько завершающих движений, вслед за чем она с гордостью заявила:

– Фэй, по-моему, получилось отлично!

И она была права, Фэй с восхищением смотрела в зеркало и видела не себя, а роковую женщину, обольстительную куртизанку. А если к этому прибавится труд профессионального гримера, результат получится ошеломляющим.

Энджи включила ветродуй. Сцену будут снимать на натуре у берегов острова Каталина, а ветры там бывают довольно сильные. Волосы красиво колыхались, когда машина работала на средних оборотах, и развевались при высоких, но и в том, и в другом случае они выглядели естественно и роскошно. С той стороны, где сидели Кэт и Тара, раздались аплодисменты.

Сегодня они снимали первые сцены в павильоне «Сенчури Сити». Разумеется, первые не хронологически, а по графику съемок. Действие происходило в доме Тома Мадигана в Джорджтауне, где все неблагополучное семейство собиралось на Рождество. Лицо Кэтрин, как всегда, поражало совершенством, которое давно стало чем-то вроде ее товарного знака, но при взгляде на Тару у Фэй перехватило дыхание.

Гример оживил ее щеки теплым тоном и румянцем, подчеркивая невинность юной Рози, и лицо девушки казалось еще более прелестным, чем всегда. Ее светлые, серебристые волосы слегка подкрасили, Энджи собрала их во французский пучок, и Тара превратилась в выросшую в роскоши дочь американского миллионера.

Рэй распорядился не пускать на съемочную площадку никого из посторонних, но, несмотря на это, Тара пребывала в своем обычном состоянии – состоянии ужаса. Фэй знала, что никакими усилиями не удастся заставить ее расслабиться, пока она не окажется перед камерой и не растворится в роли.

Она подошла к Таре и заговорила с ней:

– Я привезла тебе подарок из Сан-Франциско. Только не подумала, что у тебя теперь другой цвет волос. – Она достала сверток из сумки и положила Таре на колени. Девушка подняла на нее широко раскрытые глаза и недоверчиво спросила:

– Это мне?

– Да, тебе – такой, какой ты была с прежними волосами.

Тара развернула сверток и вскрикнула от удовольствия при виде алого с черным китайского шелкового халата. Она восхищенно его разглядывала, пока не поняла, что имела в виду Фэй: алый цвет совсем не шел к новому оттенку ее волос. Она коротко рассмеялась и отрывисто проговорила:

– Если бы я поменьше вас знала, то могла бы подумать, что вы нарочно старались, чтобы я выглядела как можно хуже.

– Фэй никогда бы не сделала ничего подобного, – строго одернула ее Кэтрин.

– Господи, Кэт, я сама знаю. – Тара с натянутой улыбкой поблагодарила Фэй. – Я буду его носить, когда все это кончится, и я стану похожа сама на себя.

Фэй взяла ее за руку и сжала хрупкие пальцы, жалея, что не может их согреть. Но руки Тары тоже стали другими. Обкусанные ногти были скрыты под овальными, розовыми, тщательно отполированными искусственными ногтями.

После того как Энджи сняла с нее парик и восстановила примятую прическу, Фэй, которая сегодня не участвовала в съемках, направилась в агентство, принадлежавшее бывшему мужу. Она обещала себе никогда больше не оставаться с ним наедине. Когда несколько часов назад она ему позвонила, он был явно удивлен и доволен, но, как всегда, сразу уточнил цену.

– Только тебе придется зайти ко мне в кабинет. Мне некогда выходить, поэтому ленч мне принесут туда.

Войдя в приемную «Карузо Криэйтив», она сразу ощутила знакомую атмосферу, которая всегда чем-то напоминала ей атмосферу фешенебельного крематория: толстый ковер, в котором тонул звук шагов, приглушенные голоса секретарш, темно-фиолетовые стены, неяркий рассеянный свет – все словно намекало о недавно свершенном таинстве. Но Кэл очень гордился этой обстановкой и заплатил дизайнеру целое состояние.

На месте Стейси, которая обычно отвечала на звонки и принимала посетителей, теперь сидела другая девушка. Служащие женского пола в агентстве Кэла всегда были похожи на манекенщиц высокого класса, и эта не была исключением. Когда она здоровалась с Фэй, на ее красивом лице не отразилось никаких чувств.

– У меня назначена встреча с мистером Карузо, – сказала Фэй.

Девушка взглянула в свой блокнот и кивнула.

– Вы миссис Карузо. Он вас ждет. Меня зовут Джорджия.

– Очень приятно. Но я не миссис Карузо. Я Фэй Макбейн.

– Ах, а я думала… Извините. – Она очаровательной гримаской выразила смущение. – Сейчас я попрошу кого-нибудь проводить вас в его кабинет.

– Я знаю дорогу, – ответила Фэй. Она испытывала странное чувство ложной памяти, столкнувшись с женщиной, которая, весьма вероятно, была нынешней любовницей ее мужа. Все, как всегда, за тем исключением, что теперь Кэл Карузо уже не ее муж, и ей не должно быть никакого дела до того, с кем он спит.

Когда она вошла в кабинет, Кэл сидел за письменным столом из титана и разговаривал по телефону. Он жестом попросил ее сесть и подождать, дав понять, что вот-вот освободится, и продолжал разговор:

– Берни, мне это совсем не нравится, давай поговорим в другой раз – когда ты сможешь чем-нибудь меня порадовать.

Фэй огляделась по сторонам. В кабинете все осталось по-прежнему – подчеркнуто мужественный стиль, огромные абстрактные картины на стенах, и все баснословно дорогое. Вон та статуэтка лошади, как случайно узнала Фэй, – китайская бронза эпохи Тан. Только на столе Кэла уже не стояла ее фотография в овальной рамке как подтверждение его семейного благополучия. Теперь почетное место занимала Кейси. Это был новый снимок, которого Фэй никогда не видела. Кейси сидела в своем офисе, положив ноги на письменный стол, с телефонной трубкой, прижатой к уху, и всепонимающей улыбкой на лице. Это был портрет акуленка, который знает, что недалек тот день, когда он будет плавать в большом море вместе со взрослыми акулами.

Кэл повесил трубку и выругался сквозь зубы. Потом он перенес все свое внимание на Фэй, сидевшую в кресле, словно только что перенесенном сюда из какого-то лондонского клуба.

– Привет, радость моя, – сказал Кэл. – Ленч сейчас принесут. Выпьешь чего-нибудь? Нет? – Он нажал кнопку и крикнул: – Джек, больше никаких звонков!

Фэй слегка улыбнулась, потому что его привычка брать в личные секретари мужчин исходно утвердилась как способ убедить ее, что он не заводит шашни со своими служащими.

– Давай поговорим, Фэй. У тебя усталый вид. Много работаешь?

– Нет, я проводила уик-энд в Сан-Франциско и мало спала.

Черные брови изогнулись дугой.

– Подцепила стоящего мужика?

– Совсем не то… Я имела в виду… – Она умолкла, разозлившись на себя. Почему она оправдывается? В чем? «Думай, что говоришь», – мысленно приказала она себе. – Со мной все в порядке, Кэл. Съемки начались, но я пока не занята. А поговорить с тобой я хотела насчет Кейси.

– А что с Кейси? Она молодец. Эта девчушка своего не упустит.

Как это было на него похоже – выбрать для похвалы именно то качество, которое Фэй казалось наименее привлекательным в дочери. Кэл сегодня выглядел еще жизнерадостней, чем обычно, его блестящие черные волосы, гладкая оливковая кожа словно источали здоровье, а на лице было такое выражение, будто он знает какой-то замечательный секрет – слишком замечательный, чтобы им делиться. Фэй подумала, что он действительно похож на человека, который собирается жениться.

– Кейси взяла от меня мозги, а от тебя шик, – продолжал он. – Она всегда приземлится на ноги.

– Но тем не менее она расстроена, – вставила Фэй. – Она считает, что ты собираешься жениться во второй раз.

– Жениться! Радость моя, ты с ума сошла. С чего ты взяла, что я собираюсь жениться? На ком?

Раздался отчетливый стук в дверь, и вошел Джек, катя перед собой столик, на котором стояли прикрытые тарелки. Пока он расставлял тарелки и раскладывал приборы, они молчали, но как только за ним закрылась дверь, Кэл возмущенно фыркнул.

– Так кто же моя предполагаемая жена? Это просто чудовищно!

– Значит, Кейси неверно тебя поняла. Так я ей и сказала, – спокойно проговорила Фэй.

Кэл, ожесточенно работая вилкой, жадно набросился на салат из крабов.

– Знаю я, как это все происходит, – пробурчал он, проглотив очередную порцию. – Старая игра под названием «сплетня». Кто-то кому-то говорит… ну я не знаю… что Джек любит зеленые яблоки, а потом, когда сплетня обходит круг, она превращается в «Джейн изнасиловал семейный доктор». Понимаешь? Кейси тебе что-нибудь ляпнула, а ты что-нибудь придумала, и вот я узнаю, что собираюсь жениться.

Фэй давно привыкла к его логике и не собиралась его перебивать, давая выговориться. Когда он снова принялся за салат, она спокойно сказала:

– Все было совсем не так. Кейси выразилась совершенно определенно: она думает, что ты хочешь жениться, и ее предположения основаны на встрече с тобой и какой-то женщиной в «Драйс».

– Что ж, мне теперь нельзя пообедать с женщиной, чтобы меня тут же не заподозрили в намерении на ней жениться? Я все время с кем-нибудь обедаю. Откуда мне помнить, с кем я был в «Драйс»? Когда хоть это было-то?

– Совсем недавно. Ты не говорил Кейси, что собираешься жениться, ты просто выразил желание, чтобы она познакомилась с этой женщиной. В понимании Кейси это равносильно заявлению о вполне определенных намерениях.

Кэл разом осушил полстакана минеральной воды, как будто пытался очистить мозги от всей этой бабской дребедени.

«Бедная моя Кейси, – размышляла Фэй. – Она-то думает, что занимает в жизни отца важное место, и если он просит ее с кем-то познакомиться, то это означает что-то серьезное, обдуманное, решающее в его судьбе. Она не понимает, что он может произнести первую пришедшую в голову фразу и в следующее мгновение забыть об этом. Ах, Кейси, дорогая, ты сотворила трагедию на пустом месте».

– Попытайся вспомнить, – обратилась она к Кэлу, – кто мог навести Кейси на подобную мысль.

Он потер нижнюю губу большим пальцем – жест, который когда-то казался ей сексуальным, – опустил голову, изображая глубокое раздумье, и когда он поднял ее, в его глазах что-то блеснуло.

– Черт, ну, конечно, – пробормотал он. – Эта… как ее…

– Рената, – подсказала Фэй.

– Конечно. Рената Ла Касса. – Он прищурился. – Господи, как она могла подумать… – Он перевел изумленный взгляд на Фэй. – Что могло случиться с нашей дочерью? Как ей могло прийти в голову, что я могу жениться на Ренате Ла Касса?

Кэл встал и начал ходить взад и вперед по кабинету, засунув руки в карманы джинсов. Она хорошо помнила эту его походку – на прямых ногах, намеренно хищную и ненамеренно смешную, как брачные танцы голубей в Сан-Франциско, хотя, конечно, Кэл был чрезвычайно привлекателен в физическом смысле и хорошо это знал.

– Кто такая эта Рената? – спросила она.

Он посмотрел на нее так, словно думал, что она над ним смеется, а потом с размаху плюхнулся в кресло и закинул ноги на стол, как Кейси на снимке.

– Ты что, не читаешь списки бестселлеров? – уничтожающе проговорил он. – Хотя, конечно, ты выше этого, правда, Фэй? Рената Ла Касса, между прочим, возглавляет этот список уже в течение восемнадцати месяцев. Она книжку написала, понятно? Книжку, которая на полках не залеживается и называется «Как исправить неудачно сложившиеся отношения в семье».

– Неужели по такой книге кто-то снимает фильм?

– А кто говорит о фильме? Я с ней знаком не как с клиентом. – Он вдруг нахмурился, и Фэй поняла, что заронила в его душу мысль. Он уже прикидывал, что может из этого выйти, – например, видеофильм, в котором Рената Ла Касса раскрывает свои секреты. Но это, конечно, только после того, как книга перестанет пользоваться таким бешеным спросом. – Нет, – продолжал он, – я пригласил ее на ленч, потому что подумал, что она может пригодиться нам как психолог. Можно сказать, я устроил ей прослушивание. Она действительно умница, вот я и решил, что Кейси будет полезно с ней познакомиться.

Теперь, когда Фэй не была замужем за Кэлом, она могла позволить себе находить его забавным. Его способ мышления даже вызывал восхищение. Этот человек всегда презирал психоанализ и говорил, что консультации по проблемам брака нужны только маменькиным сынкам. Еще совсем недавно мысль, что он может обратиться к психоаналитику, тем более к женщине, казалась абсурдной. Истинная причина столь крутой перемены его взглядов, без сомнения, крылась в том, что Рената была знаменитостью.

– Не знала, что ты интересуешься психоанализом, – с невинным видом заметила она.

Он пожал плечами.

– В моем случае – и в случае Кейси – это просто профилактика, которая позволит избежать ошибок в будущем. Восемнадцать месяцев в списке бестселлеров! Стало быть, эта женщина знает, что делает. Фэй, моя работа – это сплошные стрессы, хотя ты, кажется, никогда не желала этого понимать.

– Я же знаю, что тебе это нравится. Ты жить не можешь без стрессов.

– Точно, – признался он и бросил на нее восхищенный взгляд. – Все-таки ты умненькая девочка. И всегда ею была. Я тебя не стоил, верно?

– Я бы не стала формулировать это таким образом, Кэл. – Меньше всего на свете ей хотелось, чтобы он вдруг расчувствовался.

– Если я обращусь к доктору Ла Касса, а это пока еще далеко не решено, я бы не хотел, чтобы ты думала, что имеешь к этому какое-нибудь отношение. То, что ты со мной развелась… Конечно, это тяжело, но ведь мы прожили вместе немало лет, радость моя. И между прочим, совсем неплохо. У нас было взаимопонимание.

«Если бы я была лучше, то сейчас поддакнула бы ему, – подумала Фэй, – но лгать не хочется. Никакого взаимопонимания не было». Она только молча улыбнулась.

– Фэй, надеюсь, ты меня не ненавидишь?

– Конечно, нет, – подтвердила она. – Я желаю тебе всего самого лучшего. Просто без тебя мне лучше.

– Вот именно. – Кэл криво усмехнулся. – Двадцать два года, а я так тебя и не раскусил, – с непонятной гордостью заключил он.

В пользующемся популярностью открытом кафе «У Хьюго» на бульваре Санта-Моника Фэй заказала малиновую газированную воду. Пока Фэй объясняла дочери недоразумение с Ренатой Ла Касса, Кейси сидела с непроницаемым выражением лица. На ней было белое платьице, стилизованное под теннисный костюм, в ушах болтались крупные красные пластмассовые серьги.

– Я думала, ты обрадуешься, – с некоторым недоумением заметила Фэй. – По моему, ты была в ужасе, когда думала, что…

– Да-а, – протянула Кейси, – верно, была. Я думаю, надо обращать побольше внимания на списки бестселлеров. Спасибо, ма. Ты обратила внимание на нашу секретаршу в приемной, Джорджию? Ну и сука! Посмотрела бы ты, как она ведет себя с папой.

– Кокетничает? Думаю, это взаимно.

– Она совсем как эта девица из «Субботней ночи». Входит: «Желаю приятно провести уик-энд, мистер Карузо (не хотите снять с меня блузку?), и не забудьте о том, что в понедельник рано утром у вас назначена встреча (можете трахнуть меня прямо здесь, на полу)». Просто кошмар!

Фэй вспыхнула. Тема Кэла и секса в разговорах с дочерью всегда была запретной.

– Ну, что ж, – натянуто проговорила она. – Твой отец очень влиятельный человек, и женщины с амбициями всегда будут стараться его использовать.

«Причем особенно стараться даже не придется», – прибавила она про себя.

– Я не вчера появилась на свет, – сказала Кейси, – и прекрасно знаю, что он не ангел. Я много слышу, особенно сейчас, когда вошла в дело. Люди не очень-то стесняются, когда говорят со мной.

Фэй ощутила прилив горячей нежности к дочери. Ей хотелось убить всех, кто причиняет ей боль. Разве они не понимают, что ей всего двадцать два года? Ребенок!

– Ма, ты вся красная как рак, – сказала Кейси. – Остынь.

– Мне иногда хочется уехать из этого города. Никто не имеет права при тебе сплетничать о твоем отце. Это чудовищно!

Кейси издала короткий смешок.

– Чудовищно? Мне кажется, это просто немного грубо, и все. – Она потянулась. – И лучшая месть – это хорошо жить, а я живу очень, очень хорошо. – Она показала на свое платье. – От Ивена Сандавала. Тебе нравится?

– На тебе смотрится великолепно, дорогая. – Она рассказала дочери о мужчине, который просил ее примерить китайский жакет.

– Ради Бога, ма! Он же просто пытался тебя подцепить. Ты прямо как ребенок.

– Перестань, Кейси, – резким тоном проговорила Фэй. – Я прекрасно знаю, когда мужчина собирается меня подцепить, как ты очаровательно выразилась. Этот не собирался. Он очень милый человек, который…

– Это мне напомнило… Как же я забыла тебе сказать? Твоя маленькая подружка, Тара, – девочка с историей. Говорят, она убежала из дома, а ты знаешь, что это значит?

– Что же?

– Ну, чем обычно кончают эти девчонки? Вполне возможно, что крошка Тара подрабатывала на панели.

Несколько человек повернулись к ним с заинтересованными выражениями лиц.

– Говори тише. – Фэй почувствовала приступ тошноты, ей захотелось как следует встряхнуть Кейси. – Кто тебе это сказал?

– О, все говорят. Это носится в воздухе.

– Не смей повторять этих сплетен, Кейси. Слышишь, не смей. Я не верю, что она была проституткой, но если жизнь заставила ее совершить что-нибудь ужасное, то ты должна сочувствовать ей, а не презирать.

– Сочувствовать ей? Ма, опомнись. С какой стати я должна ей сочувствовать? Что она для меня сделала?

– Кейси, милая, ты говоришь, как жестокий, злой, испорченный ребенок. Я знаю, что ты не такая, но ты нарочно ведешь себя так, чтобы казаться как можно более бесчувственной и холодной. Разве я когда-нибудь учила тебя презирать людей только потому, что им не повезло, что они несчастны? Ведь она совсем юная девушка, ей столько же лет, сколько тебе, и она так старается чего-то добиться. Если эта мерзкая сплетня распространится, ей ничего не удастся сделать.

– Почему? Можно подумать, она первая шлюха, которая снимается в кино. – Кейси невинно улыбнулась. – Это даже может ей помочь. Как-никак, реклама.

– Для нее это будет ударом, и ты все понимаешь не хуже меня. Она такая ранимая, хрупкая…

Кейси фыркнула.

– Правильно. Хрупкая крошка Тара, которая скорее всего спит с Рэем Парнеллом.

– Об этом тоже все говорят? – Голос Фэй остался твердым.

– Нет, но тут есть о чем подумать, не так ли? Каким еще способом она могла получить роль? Она – актриса без имени, о которой вообще никто никогда слыхом не слыхивал.

– Но она очень хорошая актриса.

– Не знаю, может быть. – Кейси взглянула на часы. – Ма, мне пора бежать.

Фэй схватила ее за руки, удержала на месте.

– Я хочу, чтобы ты обещала мне, что не станешь больше повторять эту сплетню.

Кейси в комическом отчаянии закатила глаза.

– Все равно выплывет наружу, – наставительно проговорила она, словно обращаясь к ребенку. – Но если это для тебя так много значит, то ладно, обещаю. Ты удовлетворена?

Фэй кивнула, но удовлетворена не была. Она смотрела вслед Кейси, которая уже выходила из кафе в своем нелепом платьишке от Ивена Сандавала, и спрашивала себя, не произвели ли они с Кэлом на свет чудовище.

Фэй смотрела по телевизору старый фильм с Барбарой Стенвик, когда на улице послышался рев мотоциклетного мотора – звук для района Санта-Моника непривычный. Мотоцикл все приближался и приближался, пока, взревев, не остановился у ее дома. Она вскочила с кресла, и немедленно вслед за этим раздался стук в дверь, как будто тот, кто хотел в нее войти, не знал, для чего существуют звонки. Фэй выглянула в окно и увидела копну светлых волос с розоватым оттенком и затянутую в черную кожу тоненькую фигурку.

– Тара! – воскликнула она, рывком отворяя дверь. – Какой сюрприз.

– Конечно, надо было сначала позвонить. – Без косметики Тара казалась очень бледной, но она явно была в приподнятом настроении. Во дворе верхом на «харлее» сидел тощий юнец с длинными, нечесаными светлыми волосами. «Харлей» был явно тот же, на котором Тара приезжала к Кейси на новоселье.

– Входи, – пригласила Фэй. – Вместе с приятелем. – Она не ощущала никакого беспокойства по поводу юноши. Правда, он был слишком хилым для того, чтобы казаться опасным.

– Он не хочет, – сказала Тара и повернулась к юноше. – Заедешь через пятнадцать минут, ладно?

Мотор снова взревел, а Тара вошла в дом.

– О, Барбара Стенвик, – сказала она, бросив взгляд на экран. – Она ничего.

Фэй выключила телевизор.

– Если я вам помешала… – Теперь у Тары был смущенный вид, она явно жалела о своем внезапном вторжении.

– Совсем нет, я очень рада тебя видеть. – Фэй села на диван и жестом пригласила девушку садиться. – Хочешь чаю или сока?

Тара грациозно опустилась на пол и усмехнулась.

– Как я заметила, водки вы мне не предлагаете. И это хорошо, потому что мне не хочется. Утром мы снимаем две сцены.

– Думаю, сегодня все прошло благополучно?

– Да, но откуда вы знаете?

– Я вижу, что ты в приподнятом настроении, даже более того. Я помню эти ощущения – знаешь, что надо бы лечь спать, чтобы наутро быть свежей и бодрой, а вместо этого делаешь какую-нибудь глупость. Например, едешь кататься на мотоцикле. Я обычно часами танцевала, чтобы устать как следует.

– Вечно вы меня удивляете, миссис Макбейн. Ладно – Фэй. Именно это я и чувствую, вот и попросила Роджера забросить меня сюда. Ужасно захотелось поблагодарить вас за подарок. Не каждый будет делать подарки людям, которых почти не знает.

– Ну и молодец, что приехала. Только не надо было отсылать Роджера. У вас что-нибудь серьезное?

Тара опустила взгляд на кончики кроссовок.

– Нет, нет, он просто друг. Почти как брат. Вы не представляете себе, что значит жить в этом городе и не иметь машины. Как только получу первый гонорар, сразу же куплю машину.

Наступило молчание, но Фэй не хотелось заводить пустой светский разговор. Она чувствовала, что Таре нужно помолчать, чтобы привыкнуть к обстановке.

– У вас хорошо, – наконец проговорила девушка. – У Кэт я всегда боюсь что-нибудь испортить. Сначала я думала, что биде – это специальная раковина для мытья ног. Глупо, да? Фэй улыбнулась.

– Я была когда-то точно в таком же положении. Ничего не знала.

Тара нервно гоняла вверх и вниз «молнию» на кожаной куртке, потом, словно взглянув на себя со стороны, обняла руками колени.

– Больше всего на свете я хочу хорошо сыграть в этом фильме, – сказала она. – Ведь для такой, как я, получить такую роль… Это, наверное, один шанс из миллиона. Как вы думаете?

Фэй задумчиво кивнула.

– Да, такие вещи случаются редко, но все же случаются. Ты необыкновенно талантлива, а это меняет дело. Как бы там ни было, ты получила эту роль, а вместе с ней возможность стать настоящей актрисой.

– Я знаю, – еле слышно прошептала Тара, – и это самое ужасное. Если я провалю роль, никогда себе не прощу. Вы не понимаете, наверное, думаете, это просто слова.

– Тара, я все понимаю. Но ты ничего не провалишь. Сначала всегда страшно, всегда сомневаешься в себе, но, поверь мне, все будет в порядке.

Казалось, Тара ее не слышала.

– Никогда себе не прощу, – повторила она. – Я просто не смогу с этим жить.

Услышав «не смогу жить», Фэй бросилась к Таре, села рядом с ней на пол, обняла ее за плечи и, когда поняла, что девушка не откликается на ласку, слегка встряхнула.

– Тара, – заговорила она, – когда мы очень молоды, то всегда думаем, что, как только с нами случается что-то ужасное, это означает конец всего, конец жизни. Но потом жизнь как-то продолжается, пока снова не происходит что-то ужасное, и мы снова думаем, что это конец. Однако со временем мы замечаем, что можно пережить все.

– Кому нужна такая жизнь! – воскликнула Тара. – Бесконечная боль, а ты стараешься выжить? Зачем?

– Чтобы узнать конец истории. Чтобы прожить свою жизнь. Боль тоже меняется со временем. Она остается, но ты переживаешь ее столько раз, что перестаешь бояться. А кроме того, в жизни ведь есть и счастливые мгновения. Иногда это совсем простые радости, например, смотреть фильм с Барбарой Стенвик, иногда более сложные, но они существуют.

Фэй положила руки девушке на плечи и ощутила слабый запах, оставшийся от снятого грима, запах лака для волос, из-под которых пробивался чистый, свежий аромат лимонного мыла, запах невинности и детства – истинной сущности Тары.

Тара не сопротивлялась, но не ответила на объятие. Она сидела на ковре, застыв в неподвижности, как каменное изваяние. Шевельнулись только ее губы.

– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо, Фэй.

И тут же до их ушей донесся звук мотора, усиливавшийся, пока от него не заложило уши. Фэй мельком подумала о своих бедных соседях.

– Мне пора, – сказала Тара, вскочив на ноги.

Фэй взглянула на копну светлых волос, обрамлявших тонкое лицо. Она знала, что не стоит говорить того, что ей хотелось сказать, но не смогла удержаться.

– Почему бы тебе не надеть шлем?

Во взгляде девушки она увидела беззлобную насмешку. Тара рассмеялась, как будто Фэй предложила что-нибудь из ряда вон выходящее, и заявила:

– Они вышли из моды сто лет назад.

Это был единственный случай за все время их непродолжительного знакомства, когда Тара напомнила ей Кейси.

12

За первую неделю съемок состав исполнителей «Дочери сенатора» превратился в странную маленькую семью, в некоторых случаях склонную к кровосмешению – Бев Редфокс и Дирк уже «положили глаз» друг на друга. Рэй избегал неформальных контактов со всеми, кроме Фэй, и она знала, что до конца съемок он будет для них только режиссером.

Однако остальные, казалось, искали общества друг друга и постоянно устраивали вечеринки – то у Кэтрин, то в Малибу. В этом небольшом семействе Дес был папой, Кэт – мамой, а молодые актеры – Тара, Бев, Тай и Дирк – детьми. Фэй играла роль обаятельной тетки, без которой никто не мог обойтись. По идее, они все должны были бы стремиться отдохнуть друг от друга, но Кэтрин объяснила, что, когда съемки идут особенно успешно, а в данном случае так оно и было, актерам хочется видеться. «Вот если бы что-нибудь не получалось, – говорила она, – мы стремились бы разбежаться в разные стороны как можно скорее».

В ближайшее время все, кроме Фэй, должны были переместиться в Монтану, где Рэй собирался снимать даже «английские» сцены, поскольку для них требовались только большое дерево и дом, который снаружи мог бы сойти за английскую усадьбу. Фэй чувствовала себя немного неуютно, зная, что, пока все будут трудиться, ей придется прохлаждаться в Лос-Анджелесе, а перспектива провести День Благодарения в одиночестве пугала. В первый раз с тех пор, как она вышла замуж за Кэла, ей не надо было заниматься приготовлениями к большому приему. Кейси собиралась в Пуэрто-Валларте с приятельницами, а для Хуаниты это время всегда бывало напряженным, так что получалось, что Фэй Макбейн проведет праздник в гордом одиночестве.

В начале праздничной недели она сидела под магнолией и вспоминала Дни Благодарения в своем прежнем доме. Особенно хорошо она помнила тот праздник, когда Кейси в первый раз села за один стол со взрослыми. Перед мысленным взором Фэй Кейси стояла как живая – хорошенькая пятилетняя девочка в бархатном платьице с кружевным воротником, взволнованная предстоящим событием. На обеде присутствовали двенадцать человек – сливки индустрии развлечений с женами.

– Почему они не дома со своими детьми? – хотела знать Кейси.

– Ну, иногда бывает приятно пойти в гости, чтобы не делать всю работу самой. – При других обстоятельствах ответ звучал бы нормально, но ведь маленькая Кейси видела, что мама не убивается на кухне, по локоть запустив руки в тушу индейки. У мамы была кухарка и еще несколько человек для подобных дел. Даже цветы расставлял специально нанятый дизайнер. У мамы были другие заботы, например: удостовериться, что гости рассажены так, чтобы избежать катастрофических последствий. Например, ни в коем случае нельзя было сажать Ви Чартерис рядом с Тедди Стоуном, потому что, хотя они и старались вести себя более или менее прилично на людях, но ненавидели друг друга. Ви ненавидела Тедди за его недопустимое поведение по отношению к ее четырнадцатилетней дочери, а Тедди ненавидел ее за то, что она это знала.

Или другой пример. Не стоило сажать Стеллу Франкс рядом с папой, поскольку Стелла славилась своим пристрастием к играм под столом, а папа был слишком восприимчив к таким играм. Ни один из этих ответов не годился для ушей пятилетнего ребенка, поэтому Фэй всегда ограничивалась банальностями и полуправдой.

В тот раз вместо традиционной индейки подавали гуся, и девочка в красном бархатном платье, перевозбудившись, кричала за столом: «Ненавижу! Ненавижу этих гусей!» Фэй говорила, что на столе множество другой вкусной еды, но Кейси была безутешна. «Хочу индейку», – повторяла она, а ее нижняя губа начинала дрожать. Никто не обратил внимания на маленькую драму, разыгравшуюся на дальнем конце стола, и Фэй потихоньку увела дочь в кухню. Там они положили на тарелку всего, что любила Кейси, и ей было разрешено устроить у себя в комнате пикник на полу.

– Хорошо, детка? А завтра у нас будет индейка. Договорились?

– Здорово. – Кейси кивнула со счастливым видом и вдруг крепко обняла мать, перемазав чем-то липким ее платье от Сен-Лорана.

Когда Кейси подросла, на званых обедах она всегда сидела по правую руку от отца и прекрасно вписывалась в ситуацию, смеясь папиным шуткам и бросая на него взгляды, чтобы удостовериться, что он оценил ее преданность. Она любила мать, но в ее любви появился оттенок снисходительности и не было и следа того страстного желания понравиться, сделать приятное, которое отличало ее отношение к отцу.

Эти праздники происходили год за годом. Иногда на них бывало много гостей, иногда двое или трое, но каждый раз праздничные обеды не давали Фэй ничего, кроме напряжения. Она, которой, казалось бы, было за что благодарить судьбу, всегда ненавидела День Благодарения, а теперь, оставшись одна, боялась его приближения.

Наконец ей пришла в голову мысль воспользоваться приглашением Тима, но нужен был какой-то предлог для поездки в Нью-Йорк. Не могла же она сказать, что приехала ради него. Хотя Кейси и упрекала ее в наивности, она отчетливо понимала, что, если прилететь к мужчине, преодолев расстояние в три тысячи миль, это не может не поселить в нем определенного рода надежды.

Чем больше она думала о Нью-Йорке, тем более привлекательным ей казалось путешествие. Когда-то, в первые годы брака, они с Кэлом останавливались в отеле «Плаза», и она сохранила приятные воспоминания об «Оук-Баре» и прекрасных видах Центрального парка.

Фэй на всякий случай позвонила в аэропорт, хотя понимала, что слишком поздно. Однако она без труда заказала билет на завтрашний день, канун праздника. Теперь гостиница. С «Плаза» ей не повезло, но в роскошном новом «Парамаунте» были свободные номера. И наконец предлог. Она достала с полки стопку номеров «Вэрайети» и стала их листать, отыскивая знакомые названия, знакомые имена. В конце концов она дошла до статьи о пьесе для двух действующих лиц, которая шла на Бродвее. Более молодую женщину играла актриса, чья слава еще не докатилась до Голливуда, но старшую играл не кто иной, как хорошая приятельница Фэй – Тигрица Маркович. Правда, в статье актриса проходила под именем Тильды Марк, но Фэй была уверена, что речь идет о Матильде Маркович. Возраст совпадал, к тому же упоминалось о волнующем хрипловатом голосе актрисы, который так хорошо помнила Фэй и из-за которого та и получила свое прозвище.

Фэй позвонила в Нью-Йорк и заказала два билета на вечер пятницы.

Теперь у нее был предлог, и она позвонила Тиму. Судя по голосу, он пришел в восторг от ее сообщения. Нет, у него никаких особенных планов на праздничные дни, кроме встреч, которые можно легко перенести на другое время. Его бывшая жена едет с детьми в Миссури навестить мать, и он уже приготовился провести выходные в одиночестве.

С ним было очень приятно болтать, и только под конец разговора Фэй вспомнила о предлоге. Она рассказала Тиму о Тигрице, прибавив, что не может упустить случая увидеть ее в бродвейской постановке и надеется, что он пойдет с ней.

– О, значит, вы собирались в Нью-Йорк… – немного разочарованно пробормотал он, но не договорил. – Возьмите с собой одежду на все случаи жизни. Два дня назад было шестьдесят два градуса, а сегодня все замерзло. Обещают снег.

В Центральном парке пурпурные тени предвещали ранние сумерки, деревья стояли голые, а их ветви причудливым кружевным узором вырисовывались на фоне темнеющего неба. Фэй шла по аллее, наслаждаясь ощущением пребывания в чужом городе. Раньше она знала Нью-Йорк только как пересадочную станцию и в последний раз была там несколько лет назад. За это время город изменился, и эти перемены ее огорчали.

Там, где прежде были театры и джаз-клубы, она видела третьеразрядные кинотеатры, где показывали порнофильмы, и сомнительные заведения, где показывали обнаженных танцовщиц. Везде торговали чем попало – от ракушек до краденых вещей. Никто никому не смотрел в глаза, люди проскальзывали мимо друг друга, поглощенные собственными мелкими делишками.

Она шла на свидание с Тимом в «Оук-Бар» отеля «Плаза», и в этой части города его упадок особенно бросался в глаза. На одной стороне широкой улицы все осталось таким, как она помнила: прекрасно одетые женщины и мужчины выходили из «Эссекса» и «Сент-Морица», швейцары подзывали такси, если клиента уже не ждала машина. Женщины были одеты в шубы из чернобурой лисы или норки, а на лицах всех мужчин она видела хорошо знакомый загар, ничем не отличающийся от загара жителей Западного побережья.

А на другой стороне улицы толклись, сбившись в кучки, торговцы наркотиками, приглушенными голосами называя цены прохожим, бездомные шаркали ступнями, обернутыми в несколько слоев старых газет или картона. На Седьмой авеню она прошла мимо того, что сначала показалось ей кучей тряпья, лежавшей на решетке вентиляционной шахты метро, но потом она рассмотрела, что из этой кучи торчат распухшие ноги.

Она знала, что то же самое может увидеть и дома, но все равно, видеть нищету и безнадежность было больно. В Лос-Анджелесе мимо этих человеческих трагедий проезжаешь на машине. В Нью-Йорке каждый день сталкиваешься с ними лицом к лицу. Хотя, может быть, именно это и спасет Нью-Йорк, потому что, когда весь этот ужас встанет поперек горла, кто-нибудь решит, что с ним пора покончить.

На ней были высокие замшевые сапоги и плащ из шотландки брусничного цвета поверх обтягивающих брюк и тонкого шерстяного свитера, холода она не чувствовала. Она ощущала себя молодой, свободной, и когда в сгущавшихся сумерках спешила по Пятой авеню, на сердце у нее было легко, как никогда.

Тим выбрал для праздничного обеда «Зеленую Таверну».

– Не из-за еды, – объяснил он, – а потому что там забавно.

Фэй оценила его выбор. Тысячи крошечных лампочек были развешаны на ветвях деревьев за стеклянными стенами, и казалось, что деревья растут прямо в зале, празднично украшенном, полном посетителей, которые решили пренебречь традиционной домашней индейкой.

– Весьма вероятно, что здесь нет ни одного ньюйоркца, – сообщил Тим.

Сегодня он был одет в дорогой костюм и казался более солидным и преуспевающим, чем она его запомнила. Фэй, чувствуя, что ему хочется видеть в ней кинозвезду, оделась соответствующим образом и при этом не испытывала неприятного ощущения, потому что, в отличие от Кэла, Тим хотел этого для себя, а не для рекламы. Было замечательно сидеть в ресторане и знать, что вокруг одни незнакомые люди. Она сказала об этом Тиму.

– Вы имеете в виду, что у вас там даже нельзя поесть без того, чтобы не встретиться с кем-нибудь из знакомых?

– Именно так, – подтвердила она. – В Голливуде все ходят в ресторан для того, чтобы их видели. И еще для дела.

– Ну, – неуверенно начал Тим, – здесь тоже есть такие места – «Мортимерс», «Четыре времени года»…

– Пожалуйста, не надо, – взмолилась Фэй. – Мне здесь очень нравится, и я не хочу ничего другого.

– Извините за банальность, но вы выглядите так, будто сошли с небес. – Он понизил голос. – Все эти женщины в дорогих платьях и бриллиантах, наверное, потратили целые часы на туалет, а потом входите вы в своем простом серебряном платье и затыкаете всех за пояс.

Она улыбнулась и пригубила вино. Ее простое серебряное платье на самом деле было дорогой штучной моделью, но если ему хочется видеть в ней безыскусную красоту, почему бы и нет? С того самого момента, когда они встретились в «Оук-Баре», она поняла, что сделала правильный выбор. Было несказанно приятно общаться с мужчиной, полным искреннего и почтительного восхищения, а если к ее удовольствию примешивалось тщеславие, то она не собиралась этого стыдиться. Тим был моложе, чем Фэй, и во многих отношениях менее опытен, но таких мужчин, как он, она раньше никогда не знала. Фэй твердо решила, что если все будет так же хорошо и дальше, то еще до конца недели она познает Тима Брэди в библейском смысле.

– Как ваша дочь? – спросил Тим, наливая ей в бокал очень хорошего «Вальполичелла».

Лояльность боролась в ней с желанием поговорить о дочери, и желание победило. Скоро она во всех подробностях передавала Тиму разговор с Кейси о Таре, не опуская ничего, кроме имени Тары.

– Ну что ж, мне кажется, в вашей дочери говорит ревность. Она не может пережить, что вы уделяете другой девушке так много внимания.

– Но она говорила о ней гадости еще до того, как я с ней познакомилась. Некоторое время я даже думала, что это имеет отношение к Кэлу, моему бывшему мужу, но потом оказалось, что он даже никогда не видел эту девушку.

– Ну, – рассудительно продолжал Тим, – может быть, Кейси с самого начала невзлюбила ее, а потом, когда вы познакомились с девушкой, и она вам понравилась… Понимаете, что я имею в виду? Молодые женщины чудовищно самолюбивы и эгоистичны.

– То есть для того, чтобы ублажить Кейси, я должна притворяться, что мне не нравится… Давайте как-нибудь ее назовем. – Она вспомнила разговор Тары с О'Коннелом. – Пусть будет Карен.

Тим поморщился.

– Только не Карен. Давайте назовем ее мисс Х.

– Это похоже на название желудочного средства, но неважно. В общем, я не могу так поступать даже ради дочери.

Он улыбнулся и покачал головой.

– Нет, конечно. Просто не демонстрируйте слишком часто вашу привязанность к мисс Х в присутствии дочери. Я уверен, что Кейси ревнует, и причиной всему вы.

– Но почему? – Фэй начинала терять терпение.

– Я историк, а не психолог, но я могу поставить себя на место Кейси. И что же я вижу? Мама у меня актриса, а папа бизнесмен. Я выбираю его сферу деятельности, у меня неплохо выходит, и я получаю массу знаков одобрения от папы. А мама вроде бы меня любит, но, как видно, совершенно не ценит моих успехов. И вот, – продолжал Тим, – появляется мисс Х, «никто», с моей точки зрения, но она актриса, получившая признание уже в очень юном возрасте. Мама осыпает ее похвалами, даже восхищается ею! Я всю жизнь поступала, как принято – училась в колледже, имею престижную работу, сама зарабатываю на жизнь. А с кем носится мама? С беглянкой, уличной девчонкой, которая пьет, как лошадь, и употребляет наркотики. Не забудьте: существует вероятность того, что мисс Х была ночной бабочкой. Я нетерпима, как все очень молодые люди…

– Пожалуйста, Тим. Вернитесь к третьему лицу. Не могу видеть вас в роли моей дочери.

– Хорошо. Вы ведь уже уловили суть, не так ли? И что усугубляет положение, что особенно болезненно для Кейси?

Она чувствовала себя как студентка на одном из его семинаров. Разумеется, она знала ответ, всегда знала, хотя и не отдавала себе в этом отчета.

– Кейси не знает, смогла бы она добиться успеха, если бы не имела такой мощной поддержки в лице отца. Ее раздражает, что другая девушка добилась его самостоятельно, даже вопреки многим обстоятельствам.

– Правильно, – похвалил ее Тим.

Фэй захотелось немедленно поговорить с дочерью, но Кейси сейчас была где-то в Мексике.

Когда они вышли на улицу, то увидели, что идет снег. Крошечные снежинки, размером не больше пузырьков шампанского, блестели в свете множества лампочек. Она взяла Тима под руку. Как она могла не понимать таких простых вещей, не видеть той картины, которую он только что нарисовал?

– Когда Кейси была маленькой, она хотела стать балериной. Однажды мы взяли ее на «Щелкунчика» – обычное рождественское развлечение, – и он не произвел на нее ни малейшего впечатления. – Она подняла глаза на Тима и увидела, что он внимательно слушает. – Но потом как-то раз я застала ее перед телевизором всю в слезах – она смотрела «Лебединое озеро». «Мама, это так красиво, – сказала она. – Вот что я хочу делать».

У Фэй защемило сердце, когда перед ее мысленным взором возникло потрясенное лицо дочери.

– Я записала ее в балетный класс в Беверли-Хиллз, но скоро стало ясно, что это не для нее. В девять лет начинать поздно, и Кейси не могла догнать сверстниц, ведь почти все они занимались с четырех.

И тут за дело взялся Кэл. Прежде чем я поняла, что он делает, он превратил одну из наших комнат в балетную студию – зеркальная стена, станок – и нанял русскую эмигрантку по имени Наталья. Мадам Наталья была одним из тех удивительных созданий, у которых волосы вечно стянуты в тугой пучок и которые не имеют возраста. Она утверждала, что танцевала в русской труппе в Монте-Карло, и поклялась сделать из Кейси танцовщицу любой ценой. Когда она не терпящим возражений тоном заявила, что «девочке придется как следует потрудиться», у меня кровь застыла в жилах.

Кейси старалась изо всех сил. Даже сверх сил. Кэл купил огромный концертный рояль, и по всему дому разносились глухие аккорды, под которые Кейси делала свои упражнения. Она стала худой, нервной и раздражительной, но каждый раз, когда я говорила, что ее увлечение – это не вопрос жизни или смерти, она оскорблялась до глубины души.

Они шли вдоль одной из аллей Центрального парка. Этим праздничным вечером на улицах почти никого не было. Фэй ощущала холодок снежинок, падавших на лицо, и тепло, исходящее от Тима.

– Ну? – поторопил ее Тим. – И что же дальше? Нельзя прерывать историю на середине, мэм.

– Дальше? Дальше все было довольно обычно. Кейси не была создана для того, чтобы стать балериной или хотя бы танцевать в кордебалете. И мадам Наталья ясно дала мне это понять. «У девочки нет таланта, – сказала она в один прекрасный день после того, как прозанималась с Кейси несколько месяцев. – У нее есть воля и трудолюбие, но без дара, который дается только Богом, у нее ничего не получится. Кассандра никогда не будет танцевать».

– Кейси – это уменьшительное от Кассандры? – удивился Тим.

– Нет, ее окрестили Кейси, но мадам Наталье нравилось звать ее Кассандрой. В общем, у меня сердце разрывалось из-за Кейси, но в то же время я испытывала облегчение. Вы должны понять, что никто и никогда не говорил ей, что у нее нет таланта. Мы находили всяческие объяснения случившемуся, ссылались на то, что она слишком поздно начала, но она все понимала. Надо сказать, что держалась она молодцом и не позволяла себя утешать. Мадам Наталья удалилась с чеком на кругленькую сумму, и с тех пор мы о ней не слышали. Насколько мне известно, Кейси никогда не ходит на балет.

– А танцкласс? А рояль?

– Кэл устроил в той комнате видеозал с кучей этих жутких игрушек, которые булькают, скрипят и светятся. Подарок из ада. Кейси все это нравилось, когда она была подростком, или она говорила, что нравилось. Рояль продали на благотворительном аукционе, и теперь он стоит в доме для престарелых актеров.

Тим засмеялся.

– Как я люблю голливудские сказки.

– Но мы реальные люди, – возразила Фэй, чувствуя легкое раздражение.

– Я знаю, – сказал он и, наклонившись, чмокнул ее в нос. – Не думайте, что я этого не знаю.

На Шестьдесят седьмой улице они зашли в артистическое кафе. В мягком свете знаменитые фрески начала века казались одновременно наивными и эротическими. Ей было тепло, уютно и немного хотелось спать. Все шло именно так, как она надеялась. Тим не пытался проводить ее до дверей номера и не приглашал к себе. Он был «настоящим джентльменом», которые теперь существовали только в легендах, но между ними уже возникло что-то гораздо большее, чем взаимное расположение.

Завтра они посмотрят пьесу, а потом пойдут в его любимый ресторан на Третьей авеню. «Это произойдет в субботу», – думала она. Он хотел продемонстрировать ей свое кулинарное искусство, а это означало, что Фэй Макбейн окажется в квартире Тимоти Брэди, человека, который младше ее на десять лет, и отважится на первое любовное приключение за долгие годы. – Кажется, вы где-то далеко-далеко, – произнес Тим, и от звука его голоса она вздрогнула. Фэй стала придумывать, что бы сказать, и вдруг вспомнила его странную реакцию на имя Карен.

– У вас было такое странное выражение лица, когда я произнесла «Карен». Я уверена, в вашем прошлом была женщина с этим именем.

Тим вдруг закрыл лицо руками и испустил глухой стон.

– О-о, Карен… Она причинила мне столько страданий, сколько не причиняла ни одна другая женщина. Я не могу спокойно слышать ее имени. Даже сейчас.

Фэй меньше всего на свете ожидала, что призрак из его прошлого появится в ресторане, чтобы омрачить роман, еще даже не начавшийся.

– Вы не хотите рассказать мне о ней? – вежливо спросила она, надеясь, что он не захочет, но он опустил руки и с жаром заговорил:

– Что я могу рассказать о Карен? Она была так великолепна, так прекрасна и неповторима. Когда она исчезла, она унесла с собой часть моей жизни. Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал о ней. Она ушла, но боль осталась навеки.

Фэй не верила своим ушам. Монолог из дешевой мелодрамы! Ее теплое чувство к Тиму стремительно пошло на убыль, но она попыталась изобразить сочувствие и ждала продолжения. Он медленно выпрямился, его губы сложились в горькую улыбку, потом он расширил глаза, будто заклиная демона, и снова наклонился к Фэй.

– «Карен», – сообщил он шепотом, – это название моего романа. Первого и единственного. Я был совершенно уверен, что создаю величайшее произведение современной американской литературы. Я собирался стать романистом, который скромно преподает историю и раз в год или два поражает читающую публику новым откровением. Я засиживался за полночь, воображая рецензии в «Нью-Йорк таймс» и свои остроумные ответы на ток-шоу.

Фэй закусила губу, чтобы подавить приступ смеха.

– И что же случилось? – мягко спросила она. – Что случилось с «Карен»?

– Ничего особенного, – весело ответил Тим. – Она была никому не нужна, ее отвергли двадцать издателей.

Она просунула руки в рукава пиджака Тима и обхватила его запястья.

– Все знают, что издатели в первую очередь интересуются прибылью, – сказала она с искренним сочувствием. – Может быть, они не взялись за «Карен», потому что роман казался им не коммерческим?

– Очень мило с вашей стороны так говорить, но истина заключалась в том, что роман был просто плохим – типичным примером юношеской графомании. Издатели были абсолютно правы.

– Можно мне его почитать?

– Слава Богу, нет, – сказал Тим. – Я сжег «Карен» много лет назад. Я больше не хочу быть писателем, но и не жалею о том, что попробовал.

Его квартира находилась на Перри-стрит, в самом центре Вест-Виллидж. Тим сказал, что не хочет менять ее, потому что может ходить на работу пешком. В этом объяснении она уловила оттенок извинения за недостаток комфорта.

Но Фэй была очарована четырьмя комнатами, ей казалось, что она перенеслась в прошлое. Никаких саун, джакузи, суперсовременной техники. Гостиная показалась ей маленькой даже по ее новым меркам, но в ней была хорошая мебель и настоящий камин. Старый паркетный пол блестел как зеркало по краям большого перуанского ковра.

В кабинете он сам построил книжные полки от пола до потолка, они были набиты книгами, и Фэй знала, что он читает эти книги. В спальню она не стала заходить, но издала восторженное восклицание при виде кухни – просторной, с огромным разделочным столом и замечательным старинным буфетом.

Он развел огонь в камине, квартира наполнилась восхитительным ароматом горящих сосновых поленьев, а Тим улыбнулся ее восторгу и сказал, что она выглядит как принцесса, которая восхищается крестьянским домом.

– Похоже на Боннара. – Фэй кивком головы указала на небольшую картину, висевшую над камином.

– Это Бине, – усмехнулся Тим. – Боннара на преподавательское жалованье не купишь. – Он протянул ей бокал вина и, не отрываясь, смотрел, как она садится в кресло, подбирает под себя ноги. – Никак не могу поверить, что вы здесь.

– А вы поверьте, – сказала она. – Я ведь не Элизабет Тэйлор.

– Что вы, Фэй, – воскликнул он. – Вы в тысячу раз лучше.

– Я вообще удивляюсь, что вы собираетесь меня кормить обедом после подобного конфуза. – Они оба рассмеялись, потому что пьеса оказалась ужасным, вульгарным фарсом. В довершение всего листок, вложенный в программу, уведомлял, что роль Магды будет играть дублерша. По всей вероятности, Тигрица подхватила грипп. Они хотели уйти в антракте, но профессиональная солидарность заставила Фэй досидеть до конца.

Фэй еще нигде не чувствовала себя так далеко от дома, как в этой скромной квартирке – ни в Италии, ни во Франции. Куда бы они с Кэлом ни ездили – везде она оказывалась в одной и той же атмосфере роскоши: все было первоклассным, пятизвездочным и потому одинаковым.

– Я сегодня чувствую себя такой счастливой, – выдохнула она, но, увидев выражение его лица, изменила тон и спросила: – А что на обед?

– Только то, что я умею готовить, – китайская кухня, – ответил Тим. – Сегодня у нас в меню креветки с соевым соусом и тушеные овощи.

Она слышала, как он двигается по кухне, до нее доносился звон посуды, потом быстрый стук ножа по деревянной доске. Ей нравились мужчины, которые не стеснялись возиться на кухне. Кэл всегда гордился тем, что ни разу в жизни не готовил еду. Скоро по квартире поплыл такой восхитительный запах, что ее рот наполнился слюной. Потом, когда она вернется в Лос-Анджелес, придется разгружаться целую неделю, но сейчас остров Каталина и съемки казались чем-то очень далеким.

Они обедали на кухне при свечах, и сочные креветки в изысканном соусе оказались необыкновенно вкусными. Фэй сказала, что именно такой обед она выбрала бы в качестве последнего желания перед казнью.

– Высочайшая похвала, – обрадовался Тим. – Но имейте в виду, я специалист только в области китайской кухни. Когда я был студентом, жил в бедности и устал от дешевой американской еды, мой руководитель как-то раз пригласил меня на обед. Его жена, китаянка, подала потрясающую утку. В результате я согласился сидеть с их ребенком за уроки кулинарии. Но моя учительница оказалась очень строгой дамой – она так больно шлепала меня по руке, когда я неправильно резал шампиньоны.

– Это тогда вы писали «Карен»?

– Безденежным студентам приходится слишком много работать. Писать им некогда. Нет, писать я начал уже потом, когда был женат. Не делайте такого печального лица, Фэй. Если выстроить в линию всех ученых, которые пробовали писать романы и у которых ничего не вышло, очередь дотянется отсюда до Гонконга. Это не трагедия. Это просто удар по самолюбию.

– Мне иногда кажется, что многие мои проблемы связаны с тем, что я, как, наверное, большинство актеров, вижу реальную жизнь как пьесу, – сказала Фэй. – В пьесе не обязательно должен быть счастливый конец, он может быть плохим, даже ужасным, но он всегда отвечает драматургической структуре. А в реальной жизни все перемешано, большинство историй обрывается на середине и вообще не имеет конца. Вы не можете написать слово «конец» и после этого жить счастливо или, наоборот, после этого жить несчастливо. Все просто продолжает идти, как шло.

Он потянулся через стол и легко коснулся ее щеки.

– Я бы посоветовал вам на время перестать думать о других людях. Подумайте о Фэй Макбейн. Чего она хочет? Чего не хочет? Что может сделать ее счастливой? Что важно для ее существования, а что можно отбросить?

– Кажется, вы предлагаете мне сделаться законченной эгоисткой, – заметила Фэй и тут же добавила: – Извините, профессор, я не совсем готова к сегодняшнему семинару.

Он оскалил зубы в свирепой ухмылке.

– После занятий зайдите ко мне в кабинет, – проговорил он и в следующее мгновение потянул ее из-за стола. Тим оказался удивительно сильным, и она с удовольствием опиралась на его руку, пока он вел ее в гостиную. Они расположились на больших подушках перед горящим камином, он положил руку ей на плечо и прижал к себе.

– Знаете, – мечтательно проговорил он, – вы для меня как бы три человека в одном. Вы девушка моей мечты, еще вы чудесная женщина, а еще вы жертва – как та девушка, о которой вы мне рассказывали.

Фэй отодвинулась.

– Вы ошибаетесь. Я не жертва.

– Фэй, может быть, «жертва» – слишком сильно сказано, но я не могу не ненавидеть этого человека, за которым вы так долго были замужем. Он, как невежда, который находит драгоценную раковину и использует ее в качестве пепельницы, потому что не понимает ее ценности.

– Кэл не так уж плох, – твердо возразила она. – Он просто так и не стал взрослым человеком. Я сама виновата, что не ушла от него раньше, но меня держало банальное представление о том, что ребенок должен расти с обоими родителями.

Она взглянула на него и увидела на его лице выражение страстного желания.

– Фэй, – прошептал он и в следующее мгновение уже целовал ее, а его рука обхватила шею сзади и сжимала ее – сначала нежно, потом все сильнее. Она почувствовала, что ее тело отвечает на прикосновение его теплых губ, на сдерживаемую страсть. Ее губы приоткрылись, приняв его язык, и она сама прижалась к его груди.

Тим оторвался от ее губ, стал целовать выгнутую шею, прижимал ее к себе все сильнее. Она обхватила его руками, чувствуя сквозь рубашку жар его тела, и по ее телу тоже разливалось тепло, дыхание участилось, сердце билось неровными, сильными толчками. Когда он нежно сжал кончиками пальцев ее соски, она услышала собственный прерывистый вздох и откинулась на подушки, увлекая его за собой.

– Я так тебя хочу, – прошептал он. – Моя прекрасная Фэй…

Она тоже хотела его, сама удивляясь силе внезапно вспыхнувшей страсти, все ее тело до кончиков пальцев было охвачено дрожью желания, но одновременно она осознала с неумолимой ясностью, что не может отдаться Тиму. Буря страсти, кипевшая в ней, была вызвана не им и предназначалась не ему. Это было просто не нашедшее выхода желание, порожденное поцелуем Рэя. Она всхлипнула от отчаяния, проклиная себя за то, что позволила себе подумать о Рэе.

– Прости, – сказала она Тиму, отстраняясь от него. – Я не могу. Я просто не могу.

Он приподнялся, опершись на локоть, и посмотрел ей в глаза неверящим взглядом.

– Все хорошо. Все правильно, и ты это знаешь. Ты тоже хочешь меня. Поверь, никто на свете не будет обожать тебя, как я.

Возможно, все дело было именно в этом. Она не хотела обожания, она хотела любви. Любви человека, который относился бы к ней как к равной, а не благоговейного обожания юнца, влюбившегося в женщину с экрана. И она не могла пойти на то, чтобы заниматься любовью с одним мужчиной и при этом думать о другом. – Мне так жаль, – проговорила она, нежно пригладив ему волосы. – Вы замечательный человек, именно такой, каким должен быть мужчина. Тим, вы красивый, умный, обаятельный и остроумный. В вас есть и скромность, и страстность – словом, все, чего только может желать женщина, но я не могу.

– У вас кто-то есть? – Он старался не смотреть на нее, а его лицо все еще пылало.

– Да, – твердо ответила она, – и на самом деле был всегда, все эти годы, что я была замужем. Я никогда не прикасалась к нему, не говорила и не виделась с ним, пока была женой Кэла. Этот человек ненадежен и… непостоянен, но я ничего не могу с собой поделать.

– Значит, теперь вы снова вместе, – резким тоном произнес Тим. – Почему же вы позволили мне думать…

– Нет, Тим, мы не вместе и никогда вместе не будем. Я пришла сюда, думая о физической близости с вами. И до последней минуты я искренне этого желала, но было бы неправильно, нечестно…

– Дать мне надежду на то, что у нас с вами есть будущее. – В его голосе звучала горечь, хотя он старался казаться ироничным. – И все же, мне кажется, вы правы, – задумчиво продолжал он, – хотя вы, наверное, единственная женщина в мире, которая в конце двадцатого века исповедует подобные принципы.

Она умудрилась выжать из него улыбку, когда рассказывала о своем хитром плане – сделать вид, что хочет посмотреть Тигрицу Маркович на Бродвее.

– И вот ни Тигрицы, ни Тима, – пошутил он. – Какое безрезультатное путешествие.

Спустя пять минут он посадил ее в такси на Перри-стрит.

Открыв дверцу, он поцеловал ей руку и сказал:

– Наверное, я должен был бы страшно сердиться на вас, но почему-то не сержусь. Все равно это всегда казалось слишком прекрасным, чтобы быть правдой. Такие мечты никогда не сбываются.

Когда машина тронулась, она сказала себе, что, возможно, Тим – самая большая потеря в ее жизни.

13

Фэй осторожно очистила мандарин, чтобы не испортить маникюр, съела его без особого удовольствия. Ленч. Неделя воздержания. Она проплыла, сколько было положено, переоделась и теперь сидела, устремив взор на голубую воду бассейна, но видела себя, какой она была несколько дней назад, когда шла в «Оук-Бар» на свидание с любовником. Почти любовником. А потом… потом она, как всегда, все испортила.

Она положила в рот дольку мандарина и раздавила ее языком. «Ешь помедленнее, – сказала она себе, – до вечера больше ничего не будет, а вечером – салат, заправленный лимонным соком, и кусочек цыплячьей грудки без кожи».

Хуанита вышла в патио со своим огромным блокнотом и села наискосок от Фэй.

– Это твой ленч? – Она презрительным кивком указала на мандарин. – Поставщики, должно быть, видят тебя в кошмарных снах.

– Зато я просто обжиралась в Нью-Йорке. Не представляешь, сколько поджаренного хлеба я уничтожила с этой бесподобной паэллой. А суп-пюре из шпината! Со сливками.

Во взгляде Хуаниты появился профессиональный интерес.

– Я варю потрясающий суп из шпината. Главное, чтобы он не получился горьковатым.

– Там он горьковатым не был, – вздохнула Фэй.

Хуанита просматривала свои записи, безжалостно вычеркивала одни имена, вносила другие. Ее густые черные волосы сегодня были собраны в большой тугой пучок.

– Ладно, скажи-ка мне, – проговорила она, не отрываясь от работы, – как ты развлекалась в Нью-Йорке. Кроме того, что объедалась.

Фэй облизала пальцы и отправила в рот последнюю дольку.

– В Нью-Йорке все довольно забавно. Там шел снег.

– Шел снег, – передразнила ее Хуанита. – Ничего себе, развлечение! Лапочка, я спрашиваю вот о чем: тебя уложили в койку?

Фэй забеспокоилась. Неужели она стала похожа на женщину, которая ездит в другой город специально ради секса?

– Извини, – продолжала Хуанита, – я слишком грубо выразилась. Я имела в виду, есть ли у тебя в Нью-Йорке партнер, снимающий сексуальное напряжение?

Фэй засмеялась и подавилась мандарином, а когда прокашлялась, то ответила:

– Я думала, что есть, но из этого ничего не вышло.

У Хуаниты поднялась бровь.

– Не могу представить себе мужчину, который отверг бы тебя.

– Да нет, Нита, все было совсем не так. Гораздо сложнее.

– Конечно, сложнее. Разве у тебя бывает что-нибудь просто. Постой, я сейчас угадаю… Он оказался психом и хотел, чтобы ты лупила его хлыстом.

– Холодно, – ответила Фэй. В последнее время ей так хотелось с кем-нибудь пооткровенничать, но у нее долгие годы не было ни одной настоящей подруги, и она не знала, как начать.

– Хуанита, у тебя есть любовник? – наконец выпалила она и сразу же смутилась, как школьница.

Хуанита встала, потянулась, потом пошла к павильону рядом с бассейном, принесла оттуда длинную палку с сеткой на конце и неторопливо выловила из воды одинокий пальмовый лист.

– Мне, наверное, не следовало задавать такой вопрос, – начала было Фэй, но Хуанита отмела извинения нетерпеливым движением головы.

– Мы с тобой примерно одного возраста, – сказала она, – но иногда у меня возникает ощущение, что я гожусь тебе в матери. Для умудренной жизнью леди ты на редкость наивна. В этом нет ничего ужасного, просто это нечасто встречается. Мне все время кажется, что твои чувства словно замерзли в какой-то момент, и после того как ты вышла замуж за суперагента, ты перестала что-либо чувствовать.

Она испытующе взглянула на Фэй, чтобы понять, не обиделась ли та, но Фэй только молча кивнула, пораженная проницательностью Хуаниты.

– А что касается твоего вопроса, я поддерживаю отношения с одним мужчиной уже почти десять лет. Его зовут Фрэнк – ты его не знаешь, и он женат. Его жена душевнобольная, она никогда не выходит из дома, и он не может от нее уйти. Мы любим друг друга, что бы ни означало это слово, и мне этого достаточно.

Бывает ли мне одиноко в праздники? Да, бывает. Хотела бы я выйти за него замуж? Еще как. Но это невозможно, поэтому я благодарна судьбе за то, что у меня есть. И я не чувствую себя виноватой, поскольку жена Фрэнка перестала быть ему настоящей женой еще до того, как я с ним познакомилась. Я ответила на твой вопрос?

Фэй кивнула и заметила:

– Я не хотела влезать тебе в душу.

– Конечно, не хотела. Ты спросила только потому, чтобы не говорить о том, о чем тебе действительно хочется поговорить. – Хуанита отнесла на место сетку и снова заняла свое место за столом. – Я жду, – сказала она.

Фэй набрала в грудь побольше воздуха и начала говорить, а начав, уже не могла остановиться. Она рассказала о Тиме, о том, как она остановилась на полпути, о своем убеждении, что нельзя спать с одним мужчиной, а любить другого.

– Может быть, это не любовь, – она пожала плечами. – Может быть, это что-то вроде помешательства. Я никак не могу завершить свои отношения с этим человеком чем-то определенным. Сегодня мы любим друг друга, а завтра я понимаю, что он убил мое счастье, но ничего не предпринимаю, а просто убегаю. Я не говорю с ним, не вижусь и даже отказываюсь признавать, что он существует. Я просто исключаю его из своего мира. Именно в таком состоянии я и вышла замуж за Кэла.

– И как я уже говорила, дорогая моя, в этом состоянии законсервировалась. Ты выглядишь как взрослая женщина и живешь как взрослая женщина, но внутри ты осталась девчонкой, не старше Кейси. – Хуанита быстро встала. – Мне надо встретиться с одним человеком. Это по поводу свежей меч-рыбы. Оставайся здесь, сколько захочешь, и подумай о том, что я тебе сказала. Я не претендую на звание знатока человеческой души, но, Фэй, мне кажется, тебе не обязательно всю жизнь мучиться. Если тот человек все еще где-то рядом, то не дать ли ему еще один шанс? Прошло столько лет, он не мог остаться точно таким же, как был. Большинство людей все-таки меняются с возрастом. Что, в конце концов, ты теряешь?

– Все, – возразила Фэй. – В первую очередь спокойствие души.

Хуанита отчаянно замахала руками.

– Милая моя, если ты наслаждаешься спокойствием души, то тогда я – королева испанская.

Она послала Фэй воздушный поцелуй и оставила ее созерцать пальмовый лист – такой же увядший и мертвый, какой казалась Фэй ее личная жизнь.

Ей было больно воскрешать в памяти чувство, которое она испытала, когда у ее божества обнаружились глиняные ноги. Как будто ее ударили в солнечное сплетение и оставили задыхаться. Все стало другим – краски окружающего мира померкли, а звуки казались слишком громкими и отвратительными. Глаза горели, руки оставались холодными в самую жару. Она так горевала, будто Рэй умер, а не изменил ей.

Теперь, на расстоянии, она все видела гораздо отчетливее. Широта натуры Кэла, его напор, даже его грубость – вот что помогло ей выбраться из пучины отчаяния. Он нравился ей именно тем, что был совершенно не похож на Рэя. За исключением одного качества, Рэй и Кэл были полярными противоположностями. Рэй был чувствительным, Кэл – непробиваемым, Рэй был мечтателем, а Кэл – человеком действия. Ничто в Кэле не напоминало ей о Рэе, а именно этого она и хотела.

Но почему она вышла за него замуж? Феминисты сказали бы: потому что она недооценивала себя и видела себя только как партнера мужчины. Отчасти они оказались бы правы, но много ли существует женщин, за которыми ухаживали бы такие мужчины, как Кэл, который мог предложить практически все на свете. Она со стыдом вспоминала, какое впечатление на нее произвели богатство и могущество Кэла, но замуж за него она вышла не ради денег и положения. Это произошло потому, что она путала его способность ворочать делами со способностью дать ей счастье.

С Кэлом она вела себя не как Фэй, а как какая-то другая женщина, но Кэл не знал ее другой. То, что он видел и считал для нее нормой, на самом деле было реакцией на утрату, на тоску, которая грызла ее изнутри, даже когда она испытывала некоторое удовольствие, сидя за лучшим столиком в «Хезенс», специально забронированным для Кэла Карузо. Прекрасная еда, изысканные вина также служили хотя и небольшим, но утешением. Утешало и то обстоятельство, что этот человек пользовался уважением или тем, что она принимала за уважение у кинозвезд, которых она привыкла боготворить с детства. Приятно было разъезжать на «мерседесе» или наемном автомобиле и знать, что тот, к кому едешь на свидание, может одним росчерком пера вытащить из неизвестности любую начинающую актрису.

Ее беспокоили его подарки. Когда они встретились в третий раз, он подарил ей очаровательную брошку в виде полумесяца с топазами и сказал, что топазы пойдут к цвету ее глаз. Она ответила, что не может принять такого подарка, но уже знала заранее, что ей не удастся противостоять его напору. В ее состоянии легче было принимать подарки, чем спорить и сопротивляться, так же как ей показалось слишком утомительным возражать против его намерений относительно их четвертого свидания. Позже она поняла, что с ней Кэл проявлял удивительное, не свойственное ему терпение. Именно потому, что хотел на ней жениться.

Трудно было забыть, каким чужеродным предметом он казался в крошечной квартирке, которую она снимала пополам с другой начинающей актрисой в безликом современном доме в Западном Голливуде. В тот день, когда Кэл решил довести дело до конца, Нэнси куда-то уезжала. Он стоял в обшарпанной гостиной в своем костюме от Пола Стюарта и делал вид, что восхищается репродукцией Гогена, или неловко присаживался на краешек стула, и все это время желание, исходившее от него, наполняло комнату, как статическое электричество.

Когда он поцеловал ее, она вцепилась в его мускулистые руки, словно для того, чтобы защититься, но Кэл был с ней удивительно нежен. Эта нежность в мужчине, способном на грубость, даже на насилие, в тот первый раз покорила ее, и она вскрикнула от удивления, почувствовав, с какой готовностью тело отвечает ему. В те дни она все еще думала, что только Рэй обладает магической властью, заставлявшей ее стонать от наслаждения.

После этого свидания подарки продолжали поступать в маленьких коробочках с марками лучших ювелирных магазинов. Однажды, открыв коробочку, она обнаружила пару бриллиантовых серег и тогда ясно осознала, что подвергается самой большой опасности, по представлениям девушки со Среднего Запада, – опасности стать любовницей. В конце концов она вышла замуж за Кэла – потому что он так сильно этого хотел и потому что у нее не было подходящих поводов для отказа. А потом она заставила себя поверить, что влюблена в него.

Когда она уже собиралась уходить, зазвонил телефон. Сработал автоответчик, потом она услышала мягкий мужской голос. Она подумала, что это, должно быть, Фрэнк, и позавидовала Хуаните.

Новый ресторан под названием «Патина» пытался поразить воображение посетителей дверьми из полированной стали и суперсовременной обстановкой. Вообще-то сегодня была очередь Фэй выбирать ресторан, но Кейси заявила, что она пропустила свою в праздники и выбрала «Патину», потому что ресторан только что открылся и ей хотелось удовлетворить любопытство.

Кейси была одета во все черное, но на вид казалась довольно веселой.

– Мексика – удивительное место, – улыбаясь, рассказывала она. – Представь себе, я познакомилась с одним потрясающим типом, а потом оказалось, что он живет в Лос-Анджелесе в двух кварталах от меня.

– Да, удивительно, – согласилась Фэй, чувствуя, что в ней нарастает паника. Это чувство всегда охватывало ее, когда она представляла себе малютку-дочь с мужчиной. Однако на этот раз ужас был смягчен некоторым облегчением. Кто, как не она сама беспокоилась, что Кейси нет дела ни до чего, кроме карьеры, денег и престижа? – Как его зовут?

– Мэтт, – с усмешкой ответила Кейси. – Мэттью Макгрегор. Звучит солидно, да? Ма, он тебе наверняка понравится. Он обалденно умный, с потрясающим чувством юмора. Мэтт – юрист и здорово разбирается в бизнесе, хотя он специализируется на налогообложении.

– Да, это замечательно. – Фэй чувствовала, что надвигается что-то плохое. Кейси всегда сначала выкладывала приятные новости, перед тем как преподнести неприятный сюрприз.

– Представь себе, из всех женщин, которых было полным-полно вокруг бассейна, он сразу выбрал меня.

– У него хороший вкус, дорогая. – Подожди, сейчас окажется, что он женат, хотя, конечно же, собирается разводиться. Или он бисексуал, или… возможностей такого рода было хоть отбавляй. – Сколько Мэттью лет? – спросила она.

Кейси ответила, что она хотела бы телятину с оливками, или лучше заказать крабов?

– Так сколько ему лет? – повторила Фэй, но тут подошел официант. Кейси в конце концов выбрала телятину, а Фэй заказала салат. Потом официант ушел, а вопрос о возрасте Мэттью остался висеть в воздухе.

– Дело в том, – стала объяснять Кейси, – что Мэтт полноправный партнер в своей фирме. В нем есть все, что мне нужно в мужчине, только никогда такие не попадались. Умники, как правило, не добиваются успеха, а преуспевающие редко бывают привлекательны. Как ты думаешь?

– Сколько ему лет?

– Сорок один, – сказала Кейси.

– Дорогая, но он же на двадцать лет старше тебя!

– Ма, я сама умею считать. Но он выглядит очень молодо. Никогда не скажешь, что ему больше тридцати. Он разведен, у него двое детей, десяти и двенадцати лет, но они живут с его бывшей женой. Я думаю, ему приходится заниматься ими только во время каникул.

Фэй разом проглотила полстакана минеральной воды, стараясь смягчить внезапно пересохшее горло.

– Я не могу этого принять, – проговорила она. – Я уверена, что он прекрасный человек, но, мне кажется, ты делаешь ошибку, собираясь завязать с ним серьезные отношения. – В глубине души она сильно сомневалась в том, что прекрасный человек может позволить себе завлекать такую молоденькую девушку.

– Ну вот, ты опять в своем репертуаре, – раздраженно произнесла Кейси. – Ты всегда делаешь далеко идущие выводы, даже не разобравшись в ситуации. Ты даже с ним незнакома.

– Но у тебя действительно серьезные намерения? И это взаимно?

– Мы не назначали даты, ничего такого. Но думаю, что в следующем году у тебя появится зять. – Было видно, что Кейси в восторге от самой себя.

Фэй попыталась представить себе своего сорокаоднолетнего зятя-юриста, но у нее ничего не получилось. Принесли еду, и Кейси набросилась на нее с преувеличенным восторгом.

– Ужасно вкусно, – говорила она.

– Не пытайся меня отвлечь, – твердо проговорила Фэй, без всякого удовольствия разглядывая свой салат. – Ты сказала отцу?

Кейси с полным ртом кивнула. Когда она смогла говорить, то вернулась к обиженному и резкому тону.

– Папа был страшно рад за меня. Рад, что я встретила человека, который мне по-настоящему нравится. Вот он даже не спрашивал, сколько лет Мэтту.

Фэй промолчала, и Кейси немного расслабилась.

– Послушай, ма. Может, из этого еще ничего и не выйдет. Кто знает? Я просто хотела тебя подготовить. На всякий случай. Мэтт мне очень подходит. Например, у него двое детей, и это замечательно. Я не хочу детей, и если мы поженимся, мне не придется чувствовать, что я чего-то его лишаю. Правильно?

У Фэй голова шла кругом. Она извинилась и отправилась в туалетную комнату, чтобы немного побыть одной.

– Фэй! – Она услышала, как чей-то голос выкрикнул ее имя с теми хорошо знакомыми ей интонациями, которые в Голливуде сходят за выражение дружеских чувств. Справа от нее две немолодые женщины сидели за чашкой кофе. У той, что ее окликнула, волосы были выкрашены в иссиня-черный цвет, а губы – в ярко-красный. Облик этой женщины не менялся в течение двух десятков лет. Фэй увидела кроваво-красный ободок по краю кофейной чашечки и сразу вспомнила перемазанные той же помадой окурки, громоздившиеся в пепельницах венецианского стекла в своем прежнем доме.

Судя по всему, курить она бросила, но в остальном Эстелла Крафт совсем не изменилась.

– Я сразу подумала, что это вы, – заговорила Эстелла, даже не потрудившись представить свою спутницу. – Неужели это маленькая Кейси? Как летит время!

– Здравствуйте, Эстелла, – ответила Фэй. Теперь она вспомнила еще и то, что Эстелла всегда говорила штампами.

– Вы очень хорошо выглядите, Фэй. По правде говоря, лучше, чем заслуживаете. Я думаю, это все потому, что вы вернулись к работе. Ничто так не поддерживает форму, как постоянный труд. – Она вдруг подмигнула Фэй, как будто они только что обменялись девичьими секретами как две закадычные подружки. – У меня чуть не разорвалось сердце, когда я узнала, что вы с Кэлом расстались, но ведь это случается и с лучшими из нас.

Эстелла Крафт была одета в пунцовый костюм от Шанель и подвела глаза по последней моде – сплошной толстой линией по верхнему и нижнему веку. Эффект был ошеломляющим – как будто семидесятилетняя женщина пыталась изобразить из себя Клеопатру.

Фэй нечего было ей сказать. Эта очень богатая вдова очень богатого продюсера не отличалась ни интеллигентностью, ни умом, ни добротой. Ее муж был ходячей легендой Голливуда, и кое-кто все еще трепетал перед Эстеллой по старой привычке. Она любила видеть чужие неудачи, промахи, унижения, но Фэй она теперь была не страшна. Эстелла Крафт принадлежала прошлому.

– Как приятно снова увидеться с вами, – подчеркнуто формально проговорила Фэй и прошла дальше, не задерживаясь. В туалете она смочила руки холодной водой, намочила бумажное полотенце, приложила его к шее и вискам. Эстелла скорее всего сейчас занималась тем, что кормила спутницу баснями о сексуальных похождениях Кэла и прохаживалась по поводу его дурочки-жены, которая не умела правильно себя вести.

– Какая разница? – сказала Фэй зеркалу. Она поправила прическу и подкрасила губы. Сейчас ее больше всего беспокоило то, что дочь завела роман с человеком, который годился ей в отцы, так что она была даже благодарна Эстелле за возможность отвлечься.

– Я прекрасно понимаю мужчин типа вашего мужа, – поучала ее Эстелла много лет назад. Они стояли в мраморной ротонде на берегу океана, в которой Кэл два раза в месяц играл в покер с голливудскими тузами. Там стоял круглый стол, покрытый зеленым сукном, в шкатулке из слоновой кости хранились покерные фишки. Хотя помещение регулярно проветривалось, в нем всегда стоял запах застоявшегося сигарного дыма. Фэй стояла у окна и думала о том, как контрастирует эта атмосфера с видом океанских волн, разбивающихся о скалы, когда в ротонду вплыла Эстелла с бокалом в руке.

– И что же именно вы понимаете? – пришлось спросить Фэй.

– Мужчина, подобный Кэлу, дает своей жене все и гордится этим. Он лелеет ее, обожает и все, что он просит взамен, это возможности немного пошалить на свободе. Он всегда возвращается домой – к жене и детям. Она всегда может быть уверена в завтрашнем дне. Всю жизнь. Все, что от нее требуется, это время от времени закрывать глаза на его шалости.

Фэй пыталась убедить себя в том, что устами Эстеллы говорит здравый смысл, житейская мудрость, но, несмотря на все свое желание проникнуться ими, резко ответила:

– Я, не задумываясь, променяю все это на верность и честность.

– Значит, – прошептала Эстелла, – вы очень глупая девочка и вам здесь не место.

Когда Фэй вышла из дамской комнаты, Эстеллы уже не было – от нее осталась только смятая салфетка в красных пятнах.

Кейси одновременно пила кофе и рылась в огромной сумке в поисках ручки. На столе лежал ее еженедельник.

– Давай посмотрим, – пробормотала она, – когда ты сможешь пообедать со мной и Мэттом. Я знаю, что на следующей неделе у тебя съемки. Тогда через неделю? Как насчет семнадцатого?

Фэй не имела ни малейшего представления о том, что она собиралась делать семнадцатого декабря, поэтому она согласилась.

– Хорошо, детка. Пусть будет семнадцатого.

– Класс! – сказала Кейси. – Ма, мне пора бежать.

Океан сегодня был серым, с холодным, зеленоватым оттенком в глубине, от которого она поежилась. Фэй шла по кромке пляжа, держа в каждой руке по туфле. Брюки она засунула в сумку. В первый раз она решилась воспользоваться приглашением О'Коннела пользоваться его домом в Малибу, пока он будет на Каталине.

Фэй приехала сюда прямо после удручающей беседы с дочерью, назвала сложный код в домофон и вошла в дом Каммарады, чувствуя себя мелким воришкой. Она не знала, почему ей захотелось побыть здесь, но это имело какое-то отношение к океану. В огромной пустой гостиной она разделась, но зачем-то взяла с собой на пляж туфли и брюки.

На берегу ей пока повстречался только мужчина с золотистым ретривером, и она брела все дальше и дальше по щиколотку в песке с восхитительным ощущением свободы. Ей хотелось идти вот так всю жизнь, навек оставить Голливуд, Рэя, фильм и даже Кейси.

Дело было в том, что она, сорокашестилетняя женщина, временами чувствовала себя беспомощной девчонкой и не представляла себе, как жить дальше. Все эти годы она старалась изо всех сил и не добилась ничего. Кейси, возможно, собирается выйти замуж за человека вдвое старше себя, а она не в силах этого предотвратить. Так не лучше ли просто снять с себя ответственность и исчезнуть – уехать в Нью-Йорк или Лондон, и пусть все совершают свои ошибки за тысячи миль от Фэй Макбейн.

Она подняла розовую раковину такой изящной формы, что казалось, она специально послана ей как какой-то тайный знак из морских глубин. Фэй погрузила раковину в воду, наблюдая, как розовый цвет становится темнее, переходит в сиреневый. Жизнь была, как эта раковина, – драгоценным даром, который так легко навеки спрятать от людских глаз под слоем ила и песка.

Фэй пошла дальше, не сторонясь волн, время от времени ловивших босые ноги, а когда устала, повернула к дому, который казался теперь очень далеким, ярким пятном на горизонте. Она вдруг ощутила безмерную усталость. Ей нужен был какой-нибудь знак извне, как снег в Нью-Йорке, который бы давал знать, что время идет, что один сезон года сменяется другим. А здесь был лишь еще один безоблачный день в южной Калифорнии, и следующий день будет точно таким же.

Добравшись до дома, она легла на диван в гостиной, вытянулась и слушала шум прибоя, пока не задремала. Проснулась она от телефонного звонка с мокрыми от слез щеками.

– Десмонд на съемках, – услышала она голос О'Коннела из автоответчика. – Оставьте сообщение.

Чисто английский женский голос сообщил О'Коннелу, что его обладательница прилетит в Америку через три дня и считает, что будет просто замечательно, если они увидятся. «Надеюсь, ты был хорошим мальчиком, хотя, зная тебя… Ладно, не буду ворчать. До встречи, дорогой».

И Фэй подумала обо всех женщинах, которые, вопреки очевидности, надеются, что вдруг случится чудо, и некий мужчина изменит себе, своим привычкам, образу жизни ради них.

– Я за ним присмотрю, – сочувственно уверила она английский голос и пошла наверх, чтобы принять ванну.

14

Фэй сидела «У Хьюго» за чашкой чая и просматривала «Голливуд репортер» в надежде узнать что-нибудь новенькое о выездных съемках, но в газете не было ничего, кроме краткого упоминания о том, что из-за метели пропал день съемок. Она уже собиралась расплатиться и уйти, как вдруг увидела, что женщина, сидящая за соседним столиком, поглощена чтением «Полной тарелочки». Взгляд Фэй упал на огромные буквы заголовка: «УМУДРЕННАЯ ЖИЗНЬЮ НА УЛИЦЕ СТАРЛЕТКА НА ПУТИ К СЛАВЕ – МЕСТЬ БЕГЛЯНКИ».

– Простите, – обратилась Фэй к соседке, – скажите, где вы это взяли?

Темные глаза взглянули на нее с недоумением.

– Что именно? – спросила та.

– Простите, я имела в виду газету «Полная тарелочка». Где вы ее покупаете?

– Ее нельзя купить, – сказала женщина таким тоном, будто Фэй спрашивала, где ей купить молодость или славу. – Ее издают и распространяют. Иногда в клубе она лежит навалом.

– Вряд ли это прибыльно, – сухо заметила Фэй.

– Да, те, кто ее издает, делают это ради развлечения. Качество, без сомнения, хромает, но сами сплетни – первый сорт. Этакая журналистская партизанская война. Голливудские террористы. По-моему, это какие-то служащие телефонной станции, потому что они знают буквально все. – Она еще раз посмотрела на Фэй и любезно сказала: – Я могу отдать вам свою, когда досмотрю.

Фэй заказала еще чая и стала ждать, пока женщина в роговых очках кончит читать. История старлетки занимала первую страницу, поэтому, как прекрасно понимала Фэй, ей придется какое-то время подождать. Она заставляла себя не смотреть, как эта женщина читает про Тару, – потому что статья, конечно же, была посвящена Таре, – но искушение было велико. Но та читала с совершенно непроницаемым выражением лица, так что по виду ее нельзя было догадаться ни о чем.

Голливудские террористы – назвала она издателей «Полной тарелочки», и Фэй подумала, что это верное определение. Люди, которые нападают из засады, не опасаясь ответного удара. Ведь Кейси говорила, что они всегда избегают прямых заявлений, прибегая к фразам типа «источник, пожелавший остаться неизвестным, сообщил нам…» либо «по словам близких друзей…».

Женщина в роговых очках перевернула страницу, окунула кончик салфетки в стакан с водой и стерла типографскую краску с пальцев. Кто бы ни издавал «Полную тарелочку», он стремился сохранить в ней черты контркультуры далеких шестидесятых, эпохи без лазерных принтеров и высокой печати.

Откусив от сандвича со шпротами и сыром, молодая женщина перевернула очередную страницу. Фэй мелкими глоточками пила чай, мечтая о чашке крепкого кофе, и пыталась запастись терпением. Она огляделась кругом – нет ли здесь кого-нибудь из конкурентов Кэла, но не увидела никого из знакомых. Роговые очки продолжали без спешки изучать «Полную тарелочку». Фэй была уверена, что Кейси вмиг достала бы ей экземпляр газеты, но ей не хотелось разговаривать с дочерью об этой статье, во всяком случае, не прочитав ее.

Она вспомнила обещание Кейси не распространять сплетни о Таре и от души понадеялась, что дочь не имеет к статье никакого отношения.

Наконец-то девица в роговых очках сложила газету. Она недоверчиво покачала головой и, сдержанно улыбаясь, протянула ее Фэй.

– Держите, – сказала она, – здесь есть чем позабавиться.

Фэй расплатилась за чай и покинула кафе. Она села в машину и, пачкая пальцы, разложила газетенку на рулевом колесе. Подумав минуту, она, как ей ни хотелось прочесть статью немедленно, отложила «Полную тарелочку» подальше, включила мотор и направилась домой. Она не желала, чтобы кто-нибудь мог сказать, что видел ее за чтением мерзкой сплетни, и потому решила отложить прием порции яда до того, как очутится на бульваре Санта-Моника.

Сидя в одиночестве в собственной кухне, она приступила к истории о «мести беглянки». Вначале она еще надеялась, что это может оказаться безобидной болтовней, наподобие статеек о знаменитостях в «Пипл», где всегда за каждым обидным замечанием следовало что-нибудь вполне лестное, но стиль «Полной тарелочки» был не таков. Нет, она была одновременно и умелым подражанием старинной школе злословия, и в то же время подлой, неприкрытой, современной, отвратительной клеветой.

«Всего несколько лет назад, – читала она, – сбежавшая из дому девица, не претендуя ни на что, слонялась по улицам в вызывающе обтягивающих брючках и туфлях на высоких каблуках, а сегодня она наряжена в специально разработанные художником костюмы и дорогие украшения для исполняемой ею роли Рози Мадиган в новом сериале режиссера Рэя Парнелла. Новехонькая – с иголочки – актриса Тара Джохансон отзывалась тогда на имя Карен. Именно так назвали родители свою родившуюся в сельской местности на севере Дакоты дочь. Путь, пройденный Карен, чтобы стать Тарой, весьма непригляден, и «Полная тарелочка» провела интервью примерно с двумя десятками людей улицы, знавших рыжеватую блондинку, когда та была всего лишь одной из сбежавших из родного дома девиц. Танцовщица-»топлесс», по прозвищу Бренди, сообщила нам, что работала с Тарой-Карен и что шефу Тара нравилась, потому что была «натуральная блондинка». В танцах на столе, говорит Бренди, с Тарой-Карен вряд ли кто мог сравниться, и она зарабатывала кучу денег на «чаевых» каждый раз, как соглашалась на «особый танец», причем на ней были только узенькие, как набедренная повязка, трусики и туфли на высоких каблуках. «Ее свежесть и красота привлекали мужчин, – рассказывает Бренди. – К тому же у нее большие сиськи, и видно, что неподдельные».

Следующим шел Чонси, мальчишка-проститутка из Портланда, Орегон, который свидетельствовал, что часто «работал» вместе с Карен. Она была ему как старшая сестра – сказал Чонси. Ей было восемнадцать, а ему – двенадцать.

«– Правда, я ни разу не видел, чтобы она обслуживала клиента, – сказал Чонси.

– Должна сказать, – признается Бобби, тоже несовершеннолетняя проститутка, – что ее любимым наркотиком был демерол. А еще – экстази. Она никогда не курила крэк, насколько мне известно. И просто плешь проедала, чтобы я тоже не баловалась крэком.

– У нее были проблемы, – замечает оставшийся неизвестным социальный работник. – Она была агрессивной и, если ей хотели помочь, огрызалась, как волк, но в ней было заметно что-то необычное. Казалось, она уверена, что судьба предназначила ее для чего-то большего, а это убеждение часто фатально оборачивается против беглянок из дому. Я рада, что у нее появился шанс реализовать высокую самооценку».

– Какая чушь! – воскликнула Фэй, которую больше всего злила анонимность этих нападок. «Социальный работник» казался сляпанным на скорую руку, да и остальные были не лучше. Если все эти люди существуют на самом деле, они за деньги скажут все что угодно. Небольшая сумма может заставить бездомных подростков вспомнить что хочешь о том, кого они никогда не видели. У Фэй руки чесались сжечь «Полную тарелочку», но не все еще было прочитано. Что имеется в виду под «местью беглянки», и на кого она должна обрушиться?

Но прежде Фэй пришлось одолеть писания некой Вики, представленной как «бывшая работница секс-индустрии», которой было что поведать о Таре.

«– Тара могла бы заработать кучу денег, если бы стала сниматься в порнофильмах, но она не хотела с этим связываться. Она говорила, что когда-нибудь станет актрисой, а это могло бы испортить ее имидж.

«Полная тарелочка» обнаружила относительно прекрасной и талантливой Тары Джохансон много такого, что она скорее всего предпочла бы скрыть, но разве можно что-нибудь скрыть в нашем городе? Это следует знать даже убежавшей из дому девице двадцати одного года от роду. Похоже, что ей отпущено больше таланта, чем ума, и что она уже сумела своим высокомерием и неустойчивым поведением нажить себе множество врагов. Но все же на ее стороне мощная личная поддержка режиссера Рэя Парнелла, доверившего этой неизвестной актрисе ведущую роль в «Дочери сенатора». Непогрешимый Парнелл, возможно, на этот раз совершил большую ошибку. Белокурая исполнительница танцев на столах из Северной Дакоты может отлично отомстить, испортив карьеру известного режиссера. Известно, что довольно легко подобрать девицу на улице, только вот выбить улицу из девицы – дело невозможное».

Статья была напечатана за подписью «Всевидящее око». Фэй с трудом удержалась, чтобы не спалить газетенку. Она сложила ее и убрала в стол. Кэтрин, вернувшись из Монтаны, должна будет непременно ее увидеть.

Фэй сидела на кухне, раздумывая, как отреагирует Тара на грязную статейку. Она попыталась собрать воедино все, что имело более или менее позитивный оттенок: девушка не обслуживала клиентов и не снималась в порнофильмах. Но танцевала обнаженной и принимала наркотики. «Всевидящее око» высказывало предположение, что Тара взялась за ответственную роль только для того, чтобы сорвать съемки и устроить скандал. Бессмыслица, разумеется, но кто ищет смысла в «Полной тарелочке»? Ее задача – выведать что-нибудь тайное о человеке, унизить его и порадовать завистников, изобразив его порочным и жалким.

«Полная тарелочка» также намекала, что именно Рэй собственной персоной подобрал Тару прямо с улицы, чтобы дать ей главную роль в своем сериале. От этого всего один крохотный шаг до того, чтобы представить, как Рэй сидит в «топлесс-клубе», очарованный угодливой блондинкой-танцовщицей, помахивая стодолларовой банкнотой в знак того, что хочет, чтобы она станцевала для него особый танец.

Что-то здесь было для Фэй непонятное. Думай! Думай, Фэй! Интуиция говорила ей, что Рэй ни в какой мере не заинтересован Тарой – только как режиссер. Но каким образом он узнал о ней с самого начала? Кто ее агент? Как она попала на пробы «Дочери сенатора»? Взволнованная собственным возвращением в мир кино, она просто приняла Тару сначала как талантливую молодую актрису, с которой порой бывало трудно, а затем – как неблагополучную девушку, о которой рассказала ей Кэт. Кто же она, эта Тара?

Фэй схватила телефон и набрала номер агентства своего мужа.

– «Карузо Криэйтив», – мягкий южный выговор раздался в кухне Фэй. – Чем я могу помочь вам?

– Попросите, пожалуйста, Кейси.

– Мисс Карузо говорит по другому телефону, – ответил голос.

– В таком случае отключите ее, – сказала Фэй. – Это ее мать.

– Привет, ма, – тут же раздался голос Кейси. – Что стряслось? У тебя все в порядке?

– Кто агент Тары Джохансон?

– А-а-а! Насколько я понимаю, ты прочитала «Полную тарелочку». Теперь ты веришь?

– Я верю отнюдь не всему, что слышу или читаю. Кто агент Тары?

– Зачем тебе это? – Вопрос прозвучал лениво, будто Кейси нарочно тянула время.

– Неважно. Просто ответь мне, пожалуйста.

– До чего же ты упрямая! Не понимаю, зачем тебе надо знать имя ее агента. Приди в себя, ма. Ты что, собираешься затеять процесс? Все, что пишут о Таре, – правда. Она не сможет ничего опровергнуть.

– Меня не интересуют судебные процессы, дорогая. Я задала тебе очень простой вопрос и хотела бы получить ясный ответ.

– Собираешься позвонить ее агенту и произнести эффектную речь? Относительно того, как нужно проявлять сочувствие к несчастным?

– Какой в этом смысл? Агенты не отличаются склонностью к сочувствию, Кейси, и тебе это известно лучше, чем кому бы то ни было.

– Ладно, так и быть. У нее подписан договор с Линдой Корво. До этого Тару никто не знал, но договор был заключен за неделю до окончательного распределения ролей в фильме Рэя Парнелла. – Кейси сделала тактичную паузу, прежде чем продолжила: – Линда Корво – стерва.

– А в чем дело, Кейси? – спросила Фэй, чувствуя во рту йодистый привкус страха. – Она молода, приехала из Нью-Йорка и думает, что знает, как здесь надо работать. Но она ошибается. И недолго продержится.

– Иными словами, – сказала Фэй, – она твоя конкурентка.

– Ма, я только что тебе сказала. Она ничего не понимает. Если бы она знала, что делает, не стала бы заключать договор с Тарой, верно?

Фэй чувствовала, что ее трясет от злости. Плотно сжатые колени стучали друг о друга под столом. Казалось, голос дочери доходит до нее откуда-то очень издалека.

– Ты все упрощаешь, – проговорила Кейси. – Жизнь сложна, а ты сгущаешь краски, чтобы тебе было проще решать.

– Будь добра, скажи мне, что здесь сложного? Все, что я вижу, – это гнусная, злобная статья, написанная только ради того, чтобы оскорбить человека. Я что-нибудь упустила?

– А как насчет права публики на информацию? – невинным тоном спросила Кейси.

– Это смешно, и ты сама знаешь об этом. Если бы Тара была судьей в Верховном суде, ее прошлое могло бы иметь значение, но ведь она актриса. Актриса, Кейси. И публике не обязательно знать, что ей приходилось и чего не приходилось делать, чтобы выжить.

– Хорошо. Понимай, как хочешь. Ты всегда так и делаешь. Если у нее есть хоть капля соображения, она никак не отреагирует на это. На мой взгляд, статья только будет способствовать ее карьере.

– Я думаю, нам лучше кончить этот разговор, – ответила Фэй. – Мне не хочется говорить ничего, о чем потом пришлось бы пожалеть.

– Поступай, как знаешь, ма, но, прежде чем ты повесишь трубку, я хочу сказать, что не имею никакого отношения к этой статье. Я знаю, что ты считаешь меня бессердечной стервой, но я выполнила свое обещание. – Ох, Кейси. – Дочь была единственным человеком в мире, который мог мгновенно взбесить ее, а потом тут же заставить умирать от нежности. – Я вовсе о тебе так не думаю. Я люблю тебя и тобой горжусь. Я просто думаю, что мы… очень разные по характеру.

– Это неважно, – бодро сказала Кейси и положила трубку.

Линда Корво была на несколько лет старше Кейси и далеко не столь преуспевающей. Блестящие черные волосы, карие глаза. Чуть полновата. Линда изо всех сил старалась не показать, насколько ее озадачил визит Фэй.

– Это грязная, отвратительная статья, – негодующе сказала она, – но я не вижу, что тут можно сделать. Я надеюсь только на то, что большинство читателей понимают, чего можно ждать от этой газеты.

У Линды Корво был крохотный офис в скромном агентстве в Беверли-Хиллз. На столе лежали сценарии и глянцевые фотографии актеров крупным планом. Единственным ярким цветовым пятном была синяя ваза с мятными леденцами без сахара. Линда протянула к ней наманикюренные пальчики, взяла леденец, положила в рот и вздохнула.

– Я пробую сидеть на диете, – созналась она, – и это убийственно. Все было бы не так плохо, если бы мне не приходилось все время завтракать или обедать то с тем, то с другим для пользы дела.

– Я понимаю, – сказала Фэй. – У меня та же проблема.

– Про вас этого не скажешь, мисс Макбейн, – грустно заметила Линда. – Я ценю ваше участие по отношению к Таре, но я не совсем понимаю… – Она замолчала. Очевидно, вежливость не позволяла ей спросить, какое Фэй до всего этого дело.

– Кэт Айверсон просила меня присматривать за Тарой. Возможно, я преувеличиваю, но, мне кажется, статья очень ее расстроит. Нельзя ли как-нибудь скрыть это от нее, когда она вернется из Монтаны?

Линда встала из-за своего письменного стола и подошла к шкафу. Перебрав несколько папок, она достала одну. Вынула оттуда фотографию Тары и подала Фэй. Обе они пристально смотрели на девушку, красота которой очаровала и фотокамеру.

– Когда девушка так выглядит, – сказала Линда, – люди будут говорить о ней все время. А в силу человеческой природы эти разговоры по большей части не будут доброжелательны. Думаю, что, как только она вернется в Голливуд, кто-нибудь обязательно скажет ей об этой статье.

Фэй только вздохнула, понимая, что Линда права.

– Не огорчайтесь так. Тара крепче, чем вам кажется, – заметила Линда. – Я разговариваю с ней практически каждый день. Съемки идут прекрасно. У них с Кэтрин один трейлер на двоих, а еще Тара говорит, что Монтана напоминает ей родные места.

– Не думаю, что это ей очень приятно, – сказала Фэй, но Линда не обратила внимания на ее реплику.

– Я думаю, Тара станет настоящей звездой, – продолжала Линда. – Масса людей удивляется, что у нее такой агент, как я, а не такой, как ваш бывший муж. – Она подмигнула. – Или как ваша дочь. Я должна вам что-то сказать, вы заслуживаете право это знать. Я не вхожу в лигу «Карузо», но сделаю ради Тары все, на что способен самый лучший агент. Я собираюсь серьезно работать на нее. Ей – моя преданность и мое восхищение. Иногда это важнее, чем все, на что способны сильные мира сего.

Неудивительно, что Кейси не любила Линду Корво. Когда она высказывала свои мысли, то слишком напоминала ей мать. Фэй была рада, что Тара подписала договор именно с Линдой – так она и сказала, прощаясь, добавив извинения, что отняла у той много времени. И уже совсем на пороге спросила, как получилось, что Линда обратила внимание на Тару.

Линда откинула назад гриву блестящих волос и сказала:

– Я занялась ею по просьбе Рэя Парнелла. – Рука ее снова потянулась к леденцам. – Можно сказать, Тара – его protegee.

Фэй спустилась по деревянной лестнице и вышла из круглого вестибюля. Офис Линды находился в здании на Литтл-Санта-Монике, где все осталось таким, каким было сорок лет назад. Фэй понравилось, что агент Тары располагается именно здесь – это действовало успокаивающе, да и в самой Линде Корво было нечто, внушавшее доверие. Но слово protegee занозой сидело в мозгу. Тара была protegee Рэя.

В нижнем этаже здания находился один из любимых магазинов Фэй, и она не удержалась и зашла в него. Там оказался неплохой выбор одежды для Кейси, но Фэй в этих вещах выглядела бы странно. Она примерила замшевый жакет, рассмотрела себя в зеркале и повесила его на место. Сегодня в любимом магазине не было ничего, что могло бы ее порадовать, да и вообще сейчас было не до того. Ей было необходимо поговорить с тем, чьим protegee была Тара.

Фэй купила кремовый шелковый шарф с каймой из незабудок и вышла из магазина. Села в машину и поехала по направлению к району Вентура. Почему она раньше не задумалась об отношениях Рэя и Тары? Конечно, их что-то связывало еще перед пробами. Рэй выбрал агента для Тары, и выбрал хорошо. Насколько она понимала, он взялся за это, поскольку был уверен, что Тара, как никто другой, годится на роль Рози. Что это значит?

Годами Фэй внушала себе, что Рэй вряд ли больше склонен к постоянству в любви, чем Кэл, но ей казалось: он не увлекается молоденькими девчонками. «Полная тарелочка» намекала, что Тара не очень-то жаловала мужчин. Они не рискнули утверждать, что она лесбиянка, поскольку для девушки, убежавшей из дому, неприязнь к мужчинам естественна. Кто, как не мужчины, преследуют их, от кого, как не от мужчин – отцов, – они обычно убегают.

Тара явно обожала Рэя, и это тоже было естественно. Фэй никогда не считала, что в отношении Рэя к Таре есть что-то сексуальное, как и в ее отношении к нему, но какого-то кусочка головоломки явно недоставало.

В одном она была совершенно уверена – Рэй преклонялся перед талантом, перед подлинным даром. Он готов был сделать все, чтобы воодушевить человека, которого считал по-настоящему одаренным. Это она знала, поскольку когда-то он почувствовал дар в ней. Вот какой кусочек головоломки следовало искать: откуда Рэй знал, что Тара так талантлива?

Судя по исписанным надписями стенам, Фэй приближалась к «Голубятне». Она могла думать только о Таре. Тара лгала. Она лгала Фэй. Возможно ли, что вся эта история с бегством из дому была выдумкой? Кейси всегда неприязненно отзывалась о Таре, но ведь Кейси и Линду Корво называла стервой.

Она чуть не проехала мимо «Голубятни», но резко затормозила и остановила машину. В окнах не было видно никого, ни признака жизни. Фэй подошла к домофону и нажала кнопку. После долгого молчания раздался щелчок, и Фэй услышала голос, спросивший, что ей нужно.

– Могу я увидеть мисс Киннок? – спросила Фэй.

– Ее здесь нет.

– Жаль. А Дейзи родила ребенка?

– Дейзи здесь тоже нет.

Устройство злорадно щелкнуло. Фэй готова была уйти, когда заметила в окне общей комнаты личико Тины. Она знаком попросила Фэй подождать, затем подошла к двери, и та открылась.

– Я вас помню, – сказала она. – Вы были здесь, когда я только-только появилась.

– Верно, – ответила Фэй. Волосы Тины теперь были чистыми. Тоненький свитер с длинными рукавами закрывал те места на руках, где Фэй видела синяки, но она живо их помнила.

– Я думаю, нужно вам сказать. Дейзи родила мальчика. Восемь фунтов, семь унций. – В голосе Тины звучала гордость, как будто большой вес младенца был ее личной заслугой.

Фэй пожалела, что не купила подарка для малыша, а вместо этого протянула девочке пакет с шарфом.

– Ты передашь это Дейзи?

– А что там? – Тина запустила в пакет руку и вытащила шарф. – Стильно, – одобрила она с сомнением в голосе, означавшим, что сама она никогда в жизни не надела бы такую вещь. – Я хочу поблагодарить вас от имени всех наших за стиральную и сушильную машины. Мы теперь устроим в подвале настоящую прачечную. Мы все вам благодарны, правда, все.

Потом она проскользнула внутрь «Голубятни», и дверь за ней захлопнулась.

Добравшись до дому, Фэй обнаружила припаркованный перед дверью фургон местной телевизионной студии. Рядом стоял человек с портативной камерой. Выходя из машины, Фэй заметила ладную фигуру Салли Сэмпл, спускавшейся по ступенькам фургона. Знакомые золотые волосы и нарядная шелковая блуза принадлежали Салли, но по мере приближения становилось ясно, что это вовсе не она.

– Добрый день, мисс Макбейн, я Пэтси, репортер Салли Сэмпл. Если мы можем начать сразу же, будет замечательно. – Она заметила озадаченное выражение лица Фэй и спросила: – Разве ваш агент не сказал вам? Я разговаривала с ним утром, и он сказал, что вам позвонит.

– Простите, не знаю, о чем вы говорите. – Ей показалось, что все они разыгрывают какой-то фарс. Интересно, зачем Пэтси делать точно такую же прическу, как у Салли, зачем Салли, которая сама репортер, иметь двойника.

– А, черт, – пробормотала Пэтси. – Ваш агент сказал, что вы будете рады дать интервью. Жалко, что вышла накладка.

Фэй знала, что это интервью не может иметь никакого отношения к «Полной тарелочке» – не станет одна из самых популярных ведущих ток-шоу в Лос-Анджелесе связываться с низкопробной газетенкой, – но тем не менее она чувствовала себя неспокойно. Как это Барни решился дать согласие, не переговорив прежде с нею? Потом она вспомнила мигание автоответчика, на которое не обратила внимания, торопясь увидеться с Линдой Корво. Понятно, какого содержания был звонок Барни: «Если вы не перезвоните, я буду знать, что все в порядке».

– Меня не было дома почти весь день, – объяснила она Пэтси.

Фэй впустила в дом всю компанию – оператора, звукооператора и Пэтси, – и мужчины тотчас же принялись сновать по гостиной, переставляя все по своему усмотрению.

– Мы должны будем коснуться во время беседы работы над фильмом, – сообщила Пэтси, стоя в кухне Фэй. Было заметно, какое облегчение она почувствовала, когда ее впустили в дом. – Передача называется «Поздние цветы», – объяснила Пэтси. – Салли хочет опросить женщин, которые начали новую карьеру после сорока.

– Думаю, я могу подняться наверх и привести себя в порядок, пока ваша команда устанавливает оборудование?

– Да, хорошо, – согласилась Пэтси. – Вы можете надеть что-нибудь очаровательное, но скромное?

– Не сомневайтесь, – ответила Фэй, перешагивая через две ступеньки, с болью в душе. Как мог Барни согласиться, чтобы она появилась в передаче под названием «Поздние цветы»? Значит, ей отводилась роль замшелого старого дерева, на котором, вопреки всем ожиданиям, ухитрился расцвести цветок.

Фэй перебирала вешалки стенного шкафа в поисках чего-нибудь удовлетворяющего желание Пэтси видеть ее в «очаровательном, но скромном» наряде. Она выбрала костюм из шелкового габардина, который так нравился Кейси, затем пошла в ванную снять макияж и нанести новый. К тому времени, когда она, сидя перед зеркалом, решала, что выбрать – золотые серьги или топазовые клипсы, весь ее гнев испарился. Ведь то, что с ней происходило, как раз и было поздним цветением. Если, конечно, бутон не завянет раньше, чем распустится.

Возможно, когда-то действительно она обладала большим талантом, талантом, которого публика не могла оценить. Ведь она снялась всего в двух фильмах. Прыгала в воду в бикини и визжала от ужаса в нужных местах. Как напыщенно прозвучит, если она будет рассказывать Пэтси о своей карьере в кино, которая теперь возобновляется спустя четверть века! «Возьми себя в руки, соберись», – убеждала она себя, спускаясь по лестнице.

– Вы выглядите великолепно, – констатировала Пэтси, окинув Фэй оценивающим, профессиональным взглядом. Гостиная стала неузнаваемой. Кресло, в котором Фэй любила читать, отставили в сторону, а кушетку придвинули к камину. На маленьком столике, обычно заваленном книгами, стояла ваза из перегородчатой эмали с искусственными цветами, которую она видела первый раз в жизни. Свет поставили с четырех сторон. Ассистент поднес экспонометр к щеке Фэй.

Пэтси, для которой принесли табуретку из кухни, заняла место напротив. Фэй поняла, что Пэтси, снятая сзади, при том, что камера сфокусирована на ее собеседнице, станет для зрителя Салли Сэмпл. Все вопросы, прилежно задаваемые Пэтси, будут дублированы голосом Салли, и зрители будут с волнением наблюдать доверительный разговор Салли Сэмпл, репортера, и Фэй Макбейн, позднего цветка.

– Итак, – начала Пэтси, – как ощущаешь себя, снимаясь в большом телевизионном фильме в возрасте сорока семи лет? Испытываешь ужас или чувствуешь, что все мечты сбылись?

– Испытываешь ужас, – ответила Фэй, – и мне сорок шесть.

Ей только показалось, что Пэтси наклонилась вперед и вымолвила совершенно равнодушно: «Это неважно». На самом же деле она сказала:

– Вы были актрисой, когда встретились с человеком, который стал вашим мужем, с агентом Кэлом Карузо. Что побудило вас оставить карьеру?

– Я принадлежала своему времени – пятидесятым годам – и была приучена считать, что семья занимает все время. А к тому времени, как дочь выросла настолько, что я могла вернуться к работе, утратила к этой работе интерес. Понимаю, сейчас это странно слышать, но вполне представляю, что то же самое происходило со многими женщинами, работающими в разных областях.

Про себя Фэй подумала, что ее деятельность была связана с Рэем, а без него она не чувствовала уверенности в своих способностях.

Пэтси задавала коварные вопросы, на которые Фэй отвечала наилучшим образом. Ей было удивительно легко во время интервью, она как будто знала, что не может сказать что-нибудь не так. Но одного из вопросов она не ждала.

– Вы были знакомы с режиссером Рэем Парнеллом еще до замужества. Он был режиссером в том фильме ужасов, который был, по сути, единственным вашим фильмом. – Здесь Пэтси показала публике рекламный кадр из «Ужасов у моря», на котором была изображена молоденькая Фэй в бикини, с неестественно расширенными глазами. – Что побудило его после стольких лет попробовать вас на роль в телевизионном фильме?

– Я сама удивляюсь, – любезно ответила Фэй. – Думаю, вам лучше спросить об этом его самого.

Пэтси не понравился ответ, и она решилась на вторую попытку.

– Рэй Парнелл известен творческим подбором актеров. Как вам кажется, он не перехитрил сам себя, взяв на главную роль в «Дочери сенатора» неизвестную актрису?

– Я полагаю, Рэй знает, что делает, – сказала Фэй. – И всегда знал. Эта актриса, Тара Джохансон, настолько хороша, что не останется неизвестной. Каждому приходится с чего-то начинать.

– Вы молодцом, – сказала Пэтси, когда интервью закончилось. – Извините за кадр из «Ужасов», но он слишком хорош, чтобы не использовать его.

– Во всяком случае, вы не заставили меня визжать.

Небольшая команда собрала аппаратуру, привела в привычный вид гостиную Фэй и удалилась в рекордный срок. На прощание Пэтси произнесла:

– Удачи вам во всем, Фэй. От чистого сердца.

Люди, которые говорят, «от чистого сердца», далеко не всегда чистосердечны.

Фэй нажала кнопку автоответчика. Четыре звонка были от Барни, пятый – от Шерри Брукс, которая хотела узнать, правда ли то, что написали про Тару, и шестой – от Кэт Айверсон.

– Я вернулась из Монтаны, – говорила она, – все просто сказочно. Тара, Десмонд и все остальные приедут через несколько дней. Позвони, если будет возможность. Ах да, Фэй, я должна предупредить тебя, что эта девочка, Хизер, совершенно невыносима. Она прекрасная маленькая актриса, но, если бы я была на месте ее матери, я бы… Интересно, сколько мне еще позволит говорить эта машинка? Достаточно сказать, что она ужасна, просто ужасна. Она позволяет себе говорить такие вещи, как… нет, я расскажу тебе при встрече. Ты с ней лучше справишься, чем я. Чтобы ты поняла, в чем весь ужас: она…

На этом месте «машинка» прервала Кэт.

«Вот-вот, – подумала Фэй, – самый подходящий конец для этого дивного дня».

Зазвонил телефон, и как бы в доказательство того, что неприятные сюрпризы еще не кончились, женский голос сказал:

– Это Сильвия Льюисон, мать Хизер. Мы пока еще в Монтане, но мне хотелось бы договориться с вами о встрече. Я думаю, важно, чтобы вы провели вместе с Хизер какое-то время, вы согласны? Я имею в виду: прежде чем вы окажетесь на Каталине.

– Миссис Льюисон, – ответила Фэй. – У меня будет возможность пообщаться с Хизер на съемках. Там всегда масса времени.

– Но это совсем не то, мисс Макбейн. Я думаю, что мы могли бы провести втроем день.

И Фэй подумала: она не знает, что делать – плакать или смеяться.

15

Фэй поставила на стол огромное блюдо с фисташковым мороженым, которое очень любила Хизер, но та отрицательно покачала головой.

– Мне нельзя есть мороженое, когда я снимаюсь. Мама говорит: я могу покрыться прыщами.

– Тебе еще рано покрываться прыщами, – возразила Фэй, но Хизер была непреклонна. – Но почему тогда твоя мать сказала мне, что ты обожаешь мороженое, раз нельзя его есть? Я спросила ее, что ты любишь больше всего.

Они сидели на заднем дворике за ленчем, который Фэй приготовила для Хизер. Миссис Льюисон пока еще была в ванной. С тех пор как Льюисоны появились здесь, Фэй в первый раз осталась с Хизер наедине.

Хизер сидела очень прямо, а ее руки спокойно лежали на скатерти персикового цвета.

– Я знаю, почему так случилось, – сказала она с довольным видом. – Есть блюда, которые мне в самом деле можно кушать, а есть такие, о которых мама говорит журналистам, что я их люблю. В данном случае она перепутала – она ужасно нервничала в Монтане.

Фэй беспокойно оглянулась: Сильвия Льюисон в любой момент могла выйти из дома.

– Не беспокойтесь, – сказала Хизер, – она еще не скоро появится. Мама хочет, чтобы мы познакомились поближе. К тому же сейчас она, наверное, роется в вашей аптечке.

– Хизер! Как ты можешь так говорить!

– Очень даже могу. Вы же знаете, что я права.

Фэй посмотрела на маленькое, хорошенькое личико, но ничего не смогла на нем прочесть: ни злости, ни смущения, ни презрения. Волосы Хизер покрасили, чтобы они были того же цвета, что у Тары, а в остальном она была обычной десятилетней девчонкой в розовых легинсах и белой футболке.

– Скажи-ка мне, – спросила Фэй, – тебе нравилось работать в Монтане?

– Работа как работа, – Хизер пожала плечами. – Мне нравится О'Коннел, но актриса, которая играет мою мать, эта Кэт, ужасно противная. Я сказала Лизбет, что в сценах с Тарой Кэт должна выглядеть старше. Она, конечно, и так старая, но у нее такой тип лица, что этого незаметно. Разве я не права? Мать Рози должна выглядеть старше, когда вместо меня появляется Тара.

– Хизер, – мягко произнесла Фэй. – Обычно десятилетние девочки не вмешиваются в дела взрослых. К тому же Кэт могло не понравиться твое… предложение.

– Я этого не знала. По-моему, лучше покончить с этим мороженым, пока мама не пришла.

– Мне тоже нельзя его есть, – сказала Фэй. – Давай полюбуемся, как оно тает. Идет?

Хизер едва заметно улыбнулась.

– Мама говорит, что вы просто пожадничали, пригласив нас сюда, а не в ресторан, где нас могли бы все видеть.

Фэй задумчиво рассматривала то, что осталось от ее с любовью сервированного стола. Все, кроме десерта, ей удалось – мать и дочь до блеска вычистили тарелки с креветочным коктейлем и салатом из шпината. Растаявшее фисташковое мороженое плохо сочеталось с букетом желтых роз и яркой мексиканской посудой. Она решила пропустить мимо ушей упрек в скаредности, но что-то ответить на это грубое замечание было необходимо: как ни возьми, Хизер еще ребенок.

– А ты что об этом думаешь, Хизер?

Та подергала себя за новые белокурые волосы и вздохнула.

– Ничего не думаю. Мне бы хотелось оказаться за тысячу миль отсюда и быть на десять лет старше, – ответила она. – Не обижайтесь, вас я не имею в виду, с вами все в порядке, но остальные ужасно меня раздражают. Тара все время психует. Кэт думает только о том, как она выглядит перед камерой, Беверли и Дирк при первой же возможности спешат уединиться и заняться – сами знаете чем – просто от скуки. Мистер О'Коннел, хоть он вообще-то славный, все время пьет и думает, что если он будет запивать этой мятной гадостью, то никто не заметит, а мамочка горстями глотает таблетки и ловит кайф.

– Если это тебя беспокоит, то в моей аптечке она найдет только тампаксы и тиленол.

– Вот это да, – сказала Хизер. – Вам надо дать медаль.

– Хизер, на самом деле я хочу только одного: чтобы мы хорошо сыграли нашу сцену. Я бы многое еще могла сказать, но, кажется, ты не слишком расположена слушать.

Хизер встала, взяла блюдо с мороженым и унесла в дом. Через несколько секунд оттуда донеслось звякание ложки о тарелку, затем звук льющейся воды.

В этот момент Сильвия Льюисон вышла в сад. Вид у нее был почти безумный, лицо перекошено от напряжения.

– Где Хизер? – спросила она визгливо, как будто Фэй нарочно спрятала ее дочь.

– Она помогает убирать посуду. Присядьте, Сильвия. Что вам налить: чай или кофе?

Сильвия плюхнулась в кресло и воинственно посмотрела на Фэй.

– Мне бы хотелось, чтоб вы знали, что представляет собой Хизер. Она капризна и дерзка, как и любая девочка ее возраста, но она невероятно талантлива. Хизер ждет большое будущее, Фэй, вот увидите. Она уже блестяще проявила себя у Диснея. Вы видели «Мою любимую выдру»?

Фэй ответила, что нет.

– Ну что ж, – миссис Льюисон шарила взглядом по сторонам, словно в саду было что-то спрятано. – Что ж… – повторила она, теряя нить разговора.

Неудивительно, что у Хизер такой скверный характер. Ее мать была просто помешанной. Фэй повторила предложение:

– Чай или кофе?

– Спасибо, чай. – Миссис Льюисон резко выпрямилась.

Хизер появилась в дверях и, подняв одну бровь, кивком головы указала на мать.

– Теперь вы поняли, о чем я говорила? – промурлыкала она.

– Хизер, пойди почитай что-нибудь или посмотри телевизор, а мы с твоей мамой пока поговорим.

– Вы, наверное, думаете, что я выберу телевизор? А вот и нет. Я люблю читать. – Хизер подошла к книжной полке.

– В маленькой комнате наверху еще больше книг.

– А вот «Дочь сенатора», – сказала Хизер, радостно вытаскивая книгу. – Я уже читала ее, но некоторые места мне хотелось бы перечитать.

Фэй полагала, что девочке рано читать эту вещь, но Хизер уже свернулась калачиком на кушетке, быстрые пальцы перелистывали страницы наверняка в поисках любовных сцен. Фэй пошла вскипятить чайник. Когда она вернулась, Сильвия Льюисон сидела в той же позе.

– Сильвия, вы, по-моему, расстроены. Вас что-нибудь беспокоит? – Она налила гостье чаю и подождала, пока вопрос дойдет до нее.

– Все в порядке. Хизер, наверное, рассказала вам. По-моему, все идет великолепно. Меня просто нервирует местный климат. Хизер блестяще справится с ролью. Не знаю, что я сделаю, если что-нибудь сорвется.

– А почему что-то должно сорваться?

– Видите ли, – вздохнула Сильвия, – Хизер боится высоты. Не говорите ей, что я вам сказала, но она боялась высоты с самого рождения. Вы помните сцену на яхте, где сенатор прыгает в воду с Рози на руках?

Фэй кивнула головой, чувствуя, что ей не хотелось бы услышать то, что последует дальше.

– Я повела Хизер в бассейн около нашего дома. Там есть вышка для прыжков в воду, около пятнадцати футов. По-моему, яхта, которую арендовали для съемок – «Принцесса», – примерно той же высоты. Я объяснила Хизер, что это для ее же пользы…

– Но зачем? Можно было взять дублера. Совсем не обязательно, чтобы Хизер…

– Нет, обязательно. Это было еще до того, как ее утвердили на роль. Если бы я сказала, что ей нужен дублер, они могли бы взять какую-нибудь другую девочку. Мне хотелось, чтоб она была готова к любым неожиданностям. Видели бы вы ее, когда она стояла на вышке. Белая как полотно. Вы понимаете, что бояться было нечего. Она великолепно плавает. Я просто хотела, чтобы она победила свой страх и прыгнула.

Фэй почувствовала к Сильвии Льюисон глубокое отвращение.

– Я просто стояла у бассейна и смотрела на нее. Она понимала, как это важно, к тому же на лестнице стояли другие люди, и ей было неудобно, что она их задерживает. Наконец она прыгнула и обнаружила, что ничего страшного не случилось. Я заставила ее повторить это несколько раз – просто, чтобы она почувствовала себя уверенно, – и в шестой или седьмой раз она уже прыгала, как спортсменка. Она по-прежнему боится высоты, но ни за что на свете в этом не признается. Вот какова Хизер. Ее приходится подталкивать, но если она поймет, что это необходимо… – Сильвия развела руками, как человек, уверенный, что поступает правильно. – Теперь вы знаете, – продолжала миссис Льюисон, – что мне пришлось пережить. Неудивительно, что нервничаю. Я все должна сделать для того, чтобы Хизер с блеском сыграла свою роль.

«Так вот каковы сценические мамаши, о которых ходят легенды», – подумала Фэй. Она много слышала о них, но никогда не встречала. Мамаша, которая пойдет на все, вплоть до убийства, чтобы ее дочь прославилась.

Должно быть, Сильвия приняла ужас во взгляде Фэй за восхищение, потому что она сказала:

– Люди считают, что быть матерью звезды, звезды-ребенка, легко. Они считают, что ты просто сидишь и радуешься успехам своего чада. Я – живое свидетельство тому, что это не так. И стала готовить ее к сцене, как только она научилась ходить. Я даже пожертвовала для нее своим браком. Мистер Льюисон считал, что нельзя отнимать у Хизер детства. «Сильвия, – говорил он, – пусть она останется ребенком». Но я не соглашалась. «Если я позволю ей бездумно наслаждаться детством, Пит, то она, когда подрастет, превратится в большой толстый нуль, а я не об этом мечтаю для своей дочери». – Она жадно отхлебнула чаю, словно воспоминания о тяжких трудах пробудили в ней жажду. – Вы мать, Фэй, вам не нужно этого объяснять. Я слышала, ваша дочь делает огромные успехи в агентстве своего отца. Если не заниматься ребенком как следует, то в один прекрасный день вы обнаруживаете, что ваша дочь-школьница беременна и накачивается наркотиками.

Представив себе Кейси, накачивающуюся наркотиками, Фэй улыбнулась, но ей не понравилось, что Сильвия вообразила, что они заодно.

– Скажите мне: правда, что вы запрещаете Хизер есть мороженое из-за того, что у нее появятся прыщи? По-моему, ей рано беспокоиться о коже.

– Это одна из моих хитростей, Фэй. Я готовлю ее к тому, что ей понадобится впоследствии. Никакой пиццы, никакого мороженого, никаких конфет, никаких гамбургеров. Тогда у нее не возникнет соблазна в будущем. Хизер занимается гимнастикой, балетом, аэробикой и музыкой. Это – солидный багаж, система, помогающая выработать характер, без которого не стать звездой.

Услыхав легкий стук в дверь, они обернулись и увидели Хизер, которая просила разрешения выйти в сад. Под мышкой она бережно держала «Дочь сенатора», на ее лисьем личике застыло хитрое выражение. Она многозначительно посмотрела на мать.

– Миссис Макбейн, наверное, от тебя уже устала, – произнесла она. – По-моему, нам пора идти. Тебе не кажется, мамочка?

– Господи, я совсем забыла о приличиях! – воскликнула Сильвия. – Хизер, поблагодари Фэй за прекрасный ленч.

– Благодарю вас, – сказала Хизер, пристально глядя холодными голубыми глазами в глаза Фэй. – Надеюсь, вы провели время так же приятно, как и я.

Фэй показалось, что все матери слились в один образ, угнетающе далекий от совершенства. Кейси, Тара, Дейзи, Тина и теперь Хизер. Разве матери не понимают, что делают? Или это потому, что они несчастны и сбиты с толку, как раньше, когда сами были дочерьми? Когда же этому придет конец?

– Не за что, – ответила она. – Надеюсь, наша сцена пройдет удачно, Хизер.

Она смотрела, как мать и дочь идут к красной «тойоте» и Сильвия тяжело опускается на место водителя. Фэй представила себе дорогу в Сан-Фернандо-Вэлли и подумала, что лучше бы за рулем сидела Хизер. В последний момент девочка повернулась и помахала рукой. Ее лицо было лицом ребенка, который послушно благодарит хозяйку дома за приглашение.

Фэй помахала в ответ. Теперь она знала, что все странности Сильвии Льюисон объясняются очень просто: ее терзает старое доброе чувство вины.

– Где Тара? – спросил Тай Гарднер.

Этого никто не знал, но все помнили, что она получила приглашение. О'Коннел устроил импровизированную вечеринку, чтобы отпраздновать возвращение из Монтаны. Он угощал гостей сочным барбекю. Запах жареного мяса щекотал Фэй ноздри. Она решила устроить себе праздник после того, как кончатся съемки, пока же она мрачно ела салат, поддевая вилкой капустные листья и оставляя на тарелке густой соус.

– У тебя потрясающая сила воли, Фэй, – услышала она голос Бев Редфокс. – Тебе нечего бояться лишнего веса. Или у тебя пропал аппетит?

– Бев, дорогая, любая женщина за тридцать, думая о предстоящем крупном плане, боится лишнего веса. Когда все останется позади, я снова буду есть, как другие.

– Я заморожу для тебя кусочек, – сказал О'Коннел, положив руку ей на плечо. – Когда мы вернемся с Каталины, то закатим еще одну вечеринку, встанем вокруг тебя и будем смотреть, как ты ешь.

После успешных съемок в Монтане вид у всех был счастливый и веселый, а у Бев особенно. Ее глаза светились тем светом, который появляется у женщины, когда она заводит нового любовника. Она и Дирк держались за руки, как дети, и Фэй тяжело было на них смотреть. Бев заплела свои густые волосы в две косы и уложила их вокруг головы, и англичанин не мог оторвать от нее глаз. Даже Кэт, в красном шелковом брючном костюме, выглядела празднично. Она как будто забыла о стычках с Хизер и, вспоминая сцену в снегу, которая потребовала столько дублей, называла ее не иначе, как «бедной девочкой».

Фэй завидовала им. У них за плечами уже было десять дней плодотворной работы, а она с каждым днем сомневалась в себе все больше.

– Мне страшно, – призналась она О'Коннелу.

– Чепуха, вам нечего бояться.

Монтана привела его в восторг, и теперь на нем были джинсы, ковбойские сапоги и даже шейный платок.

– В Донеголе все упадут от моего костюма, – сказал он.

– Вы всегда входите в роль таким образом?

– Нет, только когда одежда мне нравится. – Он повернулся и протянул руку красивой женщине, которую Фэй раньше не видела. – Это Джилл Чейз, – сказал он. – Она приехала ко мне из Лондона. Мы вместе поедем назад, верно, Джилли?

Джилл Чейз улыбнулась Фэй, внимательно взглянув на нее сапфировыми глазами. Она была настоящей английской красавицей: светло-каштановые волосы, молочная кожа, оттененная черным платьем, открывающим плечи.

– Я познакомилась с Десом, когда он был совсем молодым, – сказала она, и Фэй поняла, что именно этот голос слышала в Малибу на автоответчике. – Мне было пять лет, когда я впервые его увидела, – сказала она, – и я тут же в него влюбилась.

Хотя ее голос звучал непринужденно и шутливо, она говорила чистую правду. «Джилл Чейз не больше тридцати пяти, – подумала Фэй, – значит, она влюблена в О'Коннела уже тридцать лет».

– Джилл – прекрасный театральный художник, – сказал О'Коннел. – Жаль, что она не встретилась с Бетси.

– А кто такая Бетси? – спросила Джилл.

– Ее больше нет, – ответила Фэй. – Она была женой Рэя Парнелла.

– Парнелла? – Джилл повернулась к О'Коннелу. – Это еще одна моя любовь. Человек с печальными глазами?

– Тот самый, – заметил Дес. – Наш уважаемый режиссер.

И тут, как в комедии с переодеванием, при словах «уважаемый режиссер» на лестнице появился Рэй.

– Нигде не могу найти Тару, – сказал он. – Ее никто не видел.

Фэй не знала, что Рэй здесь, и, как всегда, при виде его ощутила укол в сердце. Но она была настоящей актрисой и поздоровалась с ним точно так же, как и с другими.

– Быть может, мы ей надоели? – предположил О'Коннел.

– Я что-то беспокоюсь, – сказал Рэй. – Пока нас не было, эта чертова «Полная тарелочка» вылила на нее ушат грязи.

– Я читала. – Голос Фэй прозвучал более мрачно, чем ей хотелось. – Это ужасно.

– Тара – актриса, ведь так? – Джилл призывно взглянула на Рэя, ее синие глаза сверкнули. – Тогда она должна к этому привыкать.

Джилл поднялась, грациозным движением руки откинула назад волосы и пошла взять еще один бокал вина. Как и предполагалось, все взгляды устремились на нее: кошачья грация ее движений была оценена по достоинству.

– По-моему, кто-то имеет на вас виды, – сказал О'Коннел Рэю, но голова у того была занята Тарой, хотя глазами он следил за Джилл.

– Простите, мы ненадолго, – сказал Рэй и, взяв Фэй за руку, увел на причал. Он спросил ее о статье, и она подробно, ничего не утаивая, пересказала ее содержание. Рэй взъерошил себе волосы тем рассеянным жестом, который она так хорошо помнила. – Боже, – простонал он. – Это хуже, чем я думал.

– Но это вранье?

– Более или менее, – ответил он. – Для тебя это важно?

– Если тебя интересует, стану ли я по-другому относиться к Таре, то нет.

Ткань его голубой рубахи казалась такой мягкой, что ей захотелось протянуть руку и дотронуться до нее. «Не до Рэя, – сказала она себе, – только до рубашки». Волны, плескавшиеся совсем рядом, рождали чувство нереальности происходящего.

– Я знаю место, где она может прятаться, – сказала Фэй. – Только там она чувствует себя в безопасности. Конечно, это лишь моя догадка, но стоит попытаться поискать ее там.

– Ты имеешь в виду «Голубятню»? – Рэй, казалось, удивился и смутился. – Как ты узнала о ней?

– Это долгая история. – Фэй в нескольких словах изложила ему свои похождения. – Я звонил Вильме, – сказал он. – Там ее нет.

– Возможно, она не захотела сказать тебе правду, Рэй. У них там свои законы.

– Мне она бы сказала. Вильма Киннок мне доверяет, особенно в том, что касается Тары. – Он взял ее за руку и повел к лестнице, на которую они уселись. За спиной у них веселилась компания, а впереди шумели волны. Как будто они с Рэем очутились на необитаемом острове, и это казалось совершенно естественным, хотя по-прежнему нереальным. Она подумала, что он хочет объяснить ей, почему Вильма ему доверяет, но он молчал. Фэй высвободила руку.

– Почему ты всегда напускаешь на себя таинственность? – не выдержала вдруг она. – Почему все скрываешь?

– Что тебе хочется знать? – спросил он мягко. Ее вспышка, казалось, только позабавила его.

– Вот перечень моих вопросов, – ответила она. – Почему Вильма тебе доверяет? Откуда ты знаешь Тару? Почему ты выбрал Линду Корво в качестве ее агента?

– Давай пройдемся немного, – сказал Рэй. За спиной у них кто-то поставил другую музыку, и голос Энни Леннокс заставил жену Тая подняться и присоединиться к танцующим. Фэй увидела Бев и Дирка: его движения были сдержанны, ее – неистовы. Голова у Фэй слегка кружилась, хотя она пила только диетическую «пепси», и она послушно спустилась за Рэем к самой воде.

Как и несколько дней назад, они шли совсем рядом, не касаясь друг друга.

– Начнем по порядку, – с иронической торжественностью произнес он. – Ответ номер один состоит в том, что Вильма доверяет мне, потому что я когда-то работал с девушками из «Голубятни». Теперь вопрос номер два. Там я и познакомился с Тарой. Ответ на третий вопрос очень прост. Когда я решил, что настало время подыскать Таре агента, мне хотелось, чтобы он действительно заботился о ней, и Линда отвечала этим требованиям. Я вовсе не коварный злодей, Фэй. Я нашел способную девушку, работал над ней и, разумеется, стремился сделать для нее все возможное.

– А «Дочь сенатора»? Ты согласился взяться за нее из-за Тары?

Он остановился, легонько взял ее за плечи и заглянул в глаза. Звезды и неполная декабрьская луна почти не давали света, но Фэй отчетливо видела его лицо, оно было торжественным, словно он собирался сообщить ей что-то очень важное.

– Дело здесь вовсе не в Таре, – тихо произнес он. – Я согласился, потому что роман мне очень нравится и сценарий великолепный. Я чувствовал, что могу поставить эту вещь. А позже мне пришло в голову, что Тара сможет сыграть роль Рози, и я устроил для нее пробу. Ты видела отснятый материал и знаешь, что она играла потрясающе. Очень достоверно.

– Да. Но почему ты попросил меня взглянуть на пробы? И так все было ясно. Ты не нуждался в моем одобрении.

– Нуждался, Фэй. У меня были опасения, что я необъективен. Понимаешь, почему?

– Кажется, да. Ты занимался с Тарой, учил ее актерскому мастерству. Тебе нужен был человек со стороны, чтобы подтвердить твое мнение.

Рэй наклонился так низко, что почти коснулся ее лица.

– Частично это так, но я не это имел в виду. Как ты себя назвала – «человек со стороны»? – Он встряхнул ее за плечи, не сильно, но так, что ее глаза расширились. – Тара напоминает мне тебя, – сказал он. – Не внешностью и не образом жизни. И не склонностью к саморазрушению.

– Тогда чем? – Ее тихий голос выдавал волнение. Она подумала, что никогда не поймет Рэя Парнелла.

– Талантом, – ответил он просто. – Несмотря ни на что, она сохранила талант. Этот спонтанный, великолепный, щедрый дар самовыражения встречается очень редко. Художники, музыканты, писатели обладают им вполне, но у актеров он редко встречается. Во всяком случае, в этом городе. Здесь все замешано на власти, показухе и деньгах, от этого талант тускнеет и теряется. Я видел его в чистом виде только дважды.

От этих слов она зажмурилась, стараясь не слышать его голоса. Остались только шум моря и голос Энни Леннокс.

– Хватит, Рэй, – взмолилась она. – Я хорошо смотрелась в бикини и хорошо визжала. Но разве можно сравнивать меня с Тарой?

Он обнял ее и притянул к себе. Она чувствовала, как бьется под мягкой тканью его сердце.

– Я это понял, – прошептал он, – с того самого момента, когда увидал сцену в классе. Ты играла Алисон в «Оглянись во гневе». Ты была тогда записной красоткой со Среднего Запада, с провинциальным акцентом, о котором не подозревала, но ты прожгла меня насквозь. Ты играла именно так, как нужно, никто не мог бы так сыграть. Затем пролетели годы, и Тара играет в сцене из «Королевского пути». И снова я почувствовал то же самое: так сыграть не может никто. Мое сердце чуть не разорвалось от восторга. Самое печальное в моей жизни то, что я смог снять тебя только в «Ужасах у моря». К тому времени, когда я приобрел известность и мог снимать настоящие вещи, ты для меня была потеряна. Моя величайшая потеря.

Фэй бессильно прислонилась к его груди. Ей страстно хотелось ему поверить, но память о его предательстве, о боли, которую тогда испытала, была еще жива. Она не хотела вспоминать те дни звериной тоски, когда чувствовала себя, словно брошенная хозяином собака.

– Но что же нам делать с Тарой? – спросила она, чтобы перевести разговор на другую тему и заодно избавиться от стоявшей у нее перед глазами страшной картины: мертвая Тара или Тара в полицейском участке.

– Мы подождем, пока она придет в себя, – сказал он. – Она поймет, что обладает оружием гораздо более сильным, чем у тех, кто хотел бы с ней расправиться.

– Это на самом деле так просто, так легко?

– Надеюсь, – сказал он, целуя ее в закрытые веки. – Я очень надеюсь на это.

Когда они вернулись, играла другая музыка: дуэт Натали Коул с ее умершим отцом.

– Потанцуем? – спросил Рэй, обнимая ее, и Фэй, не заботясь о том, что он ощутит, как сильно бьется ее сердце, приникла к нему, словно не было всех этих лет разлуки.

Ее счастье разрушил О'Коннел, который подошел и с извиняющимся видом произнес:

– Простите за беспокойство, но здесь находится особа, которая требует, чтоб ее впустили. Ее зовут Кейси, она утверждает, что приходится вам дочерью.

У Фэй пересохло в горле, мысли путались, словно она только что очнулась от сна.

– Все верно, – сказала она. – Я не знаю, что Кейси здесь делает, но лучше ее впустить.

Она и Рэй отпрянули друг от друга, все их романтическое настроение улетучилось. Они ждали, что вот-вот появится красная машина Кейси, но никакой машины не было, она шла пешком. На ней была желтая мини-юбка, и выглядела она весьма довольной.

– Где твоя машина? – спросила Фэй.

– Я была с друзьями, они подбросили меня сюда. Я думала, ты сможешь отвезти меня домой.

Заметив, кто стоит рядом с матерью, она кивнула:

– Привет, Рэй.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Фэй.

– Мне захотелось увидеть O'Коннела. Я слышала, что вся группа уплетает барбекю, поэтому я и пришла. Решила не упускать момента.

– Момент она выбрала – лучше не придумаешь, – тихо сказал Рэй, и Фэй засмеялась.

Она представила дочь тем, кто ее не знал, а затем О'Коннелу. Кейси раскраснелась и была очень хорошенькой. Фэй ощутила гордость за дочь, хотя та и явилась не вовремя.

– Вы похожи на мать, – начал О'Коннел в свойственной ему манере, перед которой никто не мог устоять.

– Она так не думает, – скромно ответила Кейси. Было видно, что Кейси, привыкшая к знаменитостям, почувствовала, что О'Коннел сделан из другого теста.

– Кажется, О'Коннел произвел неизгладимое впечатление на твою дочь, – шепнула Кэт, – и я знаю, почему. Она впервые встретила настоящую звезду. Здесь полно интересных людей и знаменитостей, но О'Коннел – звезда в старом смысле этого слова.

Кто-то снова поставил другую запись, и настроение мгновенно изменилось. Кейси танцевала с Таем Гарднером, ее длинные голые ноги энергично двигались. Джилл Чейз оттеснила в угол Рэя. Фэй видела, как он трясет головой, и догадалась, что Джилл пригласила его потанцевать. Рэй любил только медленные танцы и как-то давно признался ей, что, скача как козел, чувствует себя идиотом.

Хотя он и не пошел танцевать, но остался стоять рядом с Джилл, словно не замечая того, что она положила тонкую руку ему на запястье. Внезапно Фэй почувствовала, что устала и хочет домой, но продолжала болтать с человеком, который оказался членом экипажа «Принцессы».

– Остров очень застроен, – сказал он ей, – но там есть места, которые издалека выглядят неплохо.

«Она тоже издалека выглядит неплохо, – подумала Фэй, – но какой она окажется на крупном плане?» Она хихикнула и по взгляду собеседника поняла: он решил, что она перебрала.

Вечеринка закончилась очень поздно. Никто не торопился уйти, ссылаясь, что завтра ему должны звонить ранним утром, и даже Кейси, которая старалась в одиннадцать оказаться в постели, чтобы на следующий день предстать во всеоружии, не выказывала признаков усталости. Перед тем как все начали расходиться, Рэй подошел к Фэй.

– Я заеду за тобой завтра в час, – сказал он.

Она совсем забыла, что он обещал показать ей что-то такое, что объясняло его отношения с Тарой.

Кейси села в ее машину на заднее сиденье. Теперь, когда они остались вдвоем, ее радостное возбуждение улетучилось. Ночь была прохладной, и ветер с пустыни приносил запах мескитового дерева. Фэй вспомнилась ночь, когда они с Рэем бесцельно колесили вокруг города.

– Беверли сказала мне, что никто не знает, где Тара, – начала Кейси. – Ты носишься с этой девушкой, а ей на тебя наплевать. Она, наверное, сидит где-нибудь с одним из своих дружков-оборванцев и смеется над вами.

– Я не хочу об этом говорить, – сказала Фэй. – Я слишком устала.

– Это все танцы с Рэем Парнеллом. Честно, ма. Если тебе охота завести роман, то подыщи себе хотя бы кого-нибудь новенького. А то, получается, ты бросила папу, чтобы вернуться к старому любовнику.

– Я ни к кому не собираюсь возвращаться, Кейси. Кстати, где Мэттью?

– Откуда я знаю? – ответила Кейси раздраженно. – Черт! Кто-то пролил мне на туфли красное вино. Я купила их всего несколько дней назад, а теперь придется выбросить.

– Означает ли это, что вы с Мэттью поссорились?

– Это означает, что он уже в прошлом, – сказала Кейси. – Потому что оказался вовсе не тем человеком, за которого я его принимала.

Фэй бросила на дочь сочувственный взгляд, но Кейси не нуждалась в сочувствии. Вид у нее был дерзкий и в то же время скучающий – только Кейси могла так выглядеть.

– Ты обнаружила, что он по-прежнему женат?

Кейси фыркнула.

– Нет. Я обнаружила, что он никудышный партнер. Он пытался самоутвердиться за мой счет. Что об этом говорить… Я тоже делаю ошибки.

Когда они подъехали к дому Кейси, Фэй спросила:

– Проводить тебя до двери?

– Да, пожалуйста, – попросила та.

Фэй поцеловала дочь в мягкую щеку и пожелала ей спокойной ночи. Она старалась не показать, что рада отставке своего будущего зятя. Удивительно, что Кейси признала свою ошибку. Она подождала, пока желтая мини-юбка скроется за дверью и ее дочь окажется в безопасности.

16

Рэй заехал за ней в час на своем «мустанге» с опущенным верхом. На нем были джинсы и бейсбольная куртка, и он выглядел настолько же свежим и отдохнувшим, насколько Фэй чувствовала себя усталой и вымотанной. Зеркало, правда, утверждало, что все в порядке, но ее преследовало странное ощущение, будто она перенесла что-то вроде духовного гриппа.

Она заставила себя спросить, есть ли какие-нибудь новости о Таре, но Рэй покачал головой. Они ехали молча, а Фэй спрашивала себя, не слишком ли у нее похоронный вид в прямых черных брюках и жакете в черную клетку. Когда она одевалась дома – в черное, как чеховская героиня, оплакивающая свою жизнь, ей пришло в голову, что на самом деле у нее нет никаких оснований для траура, и тогда она надела ярко-красные сапожки, чтобы немного смягчить мрачность остального одеяния.

– Ты что-то слишком тихая, – заметил Рэй.

– Извини, я не нарочно. Возможно, у меня начинается грипп.

Он озабоченно взглянул на нее.

– Не бойся, ничего серьезного, – успокоила она его. – Ты уже, наверное, представил себе Карлотту на Каталине с зеленым лицом и распухшим носом. «Карлотта на Каталине» – звучит как стихи…

Они с большой скоростью ехали по шоссе Санта-Моника, но вместо того, чтобы свернуть на шоссе 405, как она ожидала, Рэй продолжал двигаться на восток.

– Куда мы едем? – спросила Фэй.

– Увидишь, – коротко ответил он и включил музыку.

Фэй давно не ездила по шоссе на машине с откидным верхом и только сейчас вспомнила, на что становятся похожи волосы после таких поездок. Но ощущение скорости, плотный воздух, овевавший лицо, казались приятными.

– Что ты думаешь о моей дочери? – вдруг спросила она Рэя.

– Сложный вопрос. А что ты хочешь от меня услышать?

– Просто говори честно.

– Ладно. Я знаю Кейси довольно давно – с тех пор, как она начала работать с отцом. Но мне трудно относиться к ней объективно, потому что она твоя дочь. Многое в ее внешности напоминает мне тебя, особенно рот, но такое впечатление, что она прилагает массу усилий, чтобы походить на тебя как можно меньше. Слишком много усилий. Другими словами…

– Другими словами, она похожа на Кэла?

– Нет. Как ни странно, нет. Кейси старается быть как Кэл, а Кэл такой от природы. Извини за откровенность.

– Знаешь, Рэй, от тебя можно ожидать чего угодно. Ты как фокусник на ярмарке – запустил руку в пустой ящик и… пуфф! Мгновение нежности. Потом – пуфф! Жестокая правда.

– Да, я такой, – усмехнулся Рэй. Он съехал с шоссе и повернул на юг. Этот район был ей совершенно незнаком, и скоро она потеряла счет поворотам и улочкам, ведущим Бог знает куда. Улицы здесь были узкими и гря