/ / Language: Русский / Genre:love_history, love_contemporary

Гарем

Кэти Хикман

История любви, где далекое прошлое и современность переплетаются и находят точки соединения.

XVI век, Стамбул. Представитель Левантийской компании, секретарь посла английской королевы Пол Пиндар живет в Стамбуле, не предполагая, что рядом, в гареме великого султана, томится его невеста, которую все считают погибшей.

Наше время, Оксфорд, Англия. Элизабет Стейвли, разыскивая в архивах документы по истории пиратства на Средиземном море, обнаруживает старинный пергамент с рассказом о захваченной в плен турками англичанке Селии Лампри.

Восстанавливая историю жизни Селии, Элизабет находит странные пересечения судеб, ее собственной и похищенной женщины, и это открытие коренным образом меняет ее судьбу.


Кэти Хикман

Гарем

Эту книгу — моему сыну, Люку

Nur 'Aynayya, что означает «свет моих очей», который был там с самого начала

Эхо шагов в памяти

Вдоль тропы, что нам было не одолеть,

К двери в розовый сад, что не удалось открыть.

И эхо моих слов,

Которых ты не услышала.

Томас Стернз Элиот. Четыре квартета

Список действующих лиц

(имена, выделенные курсивом, указывают на то, что данный персонаж является реальным лицом)

Подданные Английской державы

Пол Пиндар — представитель Левантийской торговой компании; секретарь посольства Великобритании.

Джон Керью, его слуга и главный повар посольства.

Сэр Генри Лелло — английский посол.

Леди Лелло — его супруга.

Томас Даллем — механик, органных дел мастер.

Томас Гловер — представитель Левантийской торговой компании; секретарь посольства Великобритании.

Джонас и Уильям Олдридж — торговцы, английские консулы на островах Хиос и Патрос.

Джон Сандерсон — представитель той же торговой компании.

Джон Хэнгер — его ученик.

Мистер Шарп и мистер Лэмбет — представители той же торговой компании в Алеппо.

Преподобный Мей — пастор посольства Великобритании в Стамбуле.

Кутберт Булл — повар в посольстве Великобритании.

Томас Лампри — капитан торгового судна.

Селия Лампри — его дочь.

Аннетта — ее подруга.

Подданные Оттоманской империи

Валиде[1] Сафие, владетельная султанша — мать султана Мехмеда III.

Эсперанца Мальхи — кира,[2] доверенное лицо владетельной Сафие.

Гюльбахар, Айше, Фатима и Тюрхан — доверенные служанки валиде.

Гюляе, хасеки[3] султана — любимая наложница султана.

Хайде — наложница султана, мать принца Ахмета.

Ханзэ — молодая женщина в гареме.

Хассан-ага, известный по прозвищу Маленький Соловей, — глава стражи черных евнухов.

Гиацинт — евнух.

Сулейман-ага — старший евнух.

Карие[4] Лейла — прислужница в купальнях гарема.

Карие Тата и карие Туса — прислужницы в гареме.

Султан Мехмед III — правитель Оттоманской империи в 1595–1603 гг.

Валиде Нурбанэ — мать предыдущего султана, старая владетельная султанша.

Янфреда-ханум[5] — бывшая управительница гарема.

Джамаль аль-андалусиец — ученый, астроном.

Другие

Де Бреве — посол Франции при дворе султана.

Байло-венецианец — посол Венеции при дворе султана.

Пролог

Оксфорд, нынешнее время

Пергамент, когда Элизабет впервые взяла его в руки, имел янтарный оттенок настоявшегося чая и был хрупким, как высохший лист дерева.

Малого формата, он был сложен втрое и прекрасно уместился между страницами книги. Вдоль той, что оказалась наружной из этих сложенных сторон, бежало водяное пятно, повредившее текст. Элизабет бросила быстрый взгляд на строку в каталоге — «Opus astronomicus quaorum prima de sphaera planetarium»[6] — и снова обратилась к сложенному листу.

«Я отыскала его».

От волнения горло так сильно перехватило, что стало трудно дышать, и некоторое время она сидела, боясь даже шелохнуться. Библиотекарь не глядел в ее сторону, он занимался книжками, разложенными на тележке, стоя к ней спиной. Девушка перевела взгляд на циферблат часов, висевших на противоположной стене, — без пяти минут семь.

До закрытия библиотеки оставалось совсем мало времени. Колокольчик уже прозвонил, и большинство читателей начали пробираться к выходу, но она по-прежнему оставалась на месте, не в силах заставить себя развернуть пергамент. Вместо этого взяла в руки книгу, в которой он находился, и, осторожно раскрыв ее таким образом, чтобы корешок покоился на сложенных вместе ладонях, поднесла к лицу.

«Осторожней, сейчас как можно осторожней», — приказала она себе.

Прикрыв глаза, чуть потянула носом, как пугливая кошка. И сразу уловила в запахе старой книжной пыли слабую струю камфары. Потом вдруг повеяло морем — да, определенно, эта книга хранила запах моря. Затем еще чем-то. Что же это было? Она снова принюхалась, на этот раз еще более осторожно.

Розы. Печальный аромат роз.

Когда Элизабет отложила книгу, руки ее дрожали.

Глава 1

Стамбул, в ночь на 1 сентября 1599 года

— Они мертвы?

— Девушка — да, мертва.

Хрупкая фигурка, две тонкие золотые цепочки едва заметны на узких лодыжках, ничком лежала среди подушек, разбросанных по полу.

— Он тоже?

Кира владетельной султанши, еврейка Эсперанца Мальхи, поднесла фонарь к другому телу, неловко распластавшемуся на диване, и осветила его. Из кармана своей туники она достала крохотное, в драгоценной оправе зеркальце и поднесла к ноздрям лежащего. Тонкая, почти неразличимая пленка затуманила его гладкую поверхность.

— Нет, госпожа. Еще нет.

В глубоком сумраке, у самой двери, ведшей в небольшую спальню, стояла Сафие, госпожа валиде, мать Тени Аллаха на Земле. Несмотря на то что ночь выдалась безветренной и тихой, она вздрогнула и поправила на плечах тонкую шаль. При этом движении на ее пальце коротко сверкнул огромный, размером с голубиное яйцо, изумруд, своим острым блеском напомнив кошачий взгляд.

— Ему долго не протянуть. Как ты считаешь?

— Да, госпожа, он умрет совсем скоро. Мне позвать врача?

Ответ прозвучал резко и категорично:

— Нет! Врача не надо. Пока не надо.

Обе женщины обернулись к умирающему — в полутемной комнате этот человек казался лишь массивной грудой бесформенной черной плоти, громоздившейся на диване. На полу рядом с помостом валялся опрокинутый поднос, блюда с угощениями были рассыпаны по всей комнате. Застывшие темные струйки вина, а может быть, рвоты тонкой сеткой поблескивали на подушках. Ручеек неизвестной жидкости вытекал из правого уха мужчины.

— Яд?

— Да, госпожа. — Эсперанца коротко кивнула. — Взгляните…

С этими словами она наклонилась и подобрала с пола какой-то предмет, валявшийся среди осколков разбитого фарфора.

— Что это?

— Не совсем понимаю. Какая-то детская игрушка, что ли. Кажется… кораблик.

— Не похоже на игрушку.

Эсперанца пристальнее всмотрелась в то, что сжимали ее пальцы, и, когда они сжались чуть посильнее, раздался внезапный хруст.

— Нет, — недоумевающе протянула она. — Это сварено из сахара. Какое-то лакомство.

Она поднесла таинственный предмет к губам, будто намереваясь надкусить его.

— Не вздумай пробовать! — Сафие резким движением чуть не выбила кораблик из руки прислужницы. — Отдай это мне, Эсперанца. Немедленно!

Диван располагался подле стены, отделявшей спальню евнуха от наружного коридора, уставленного горшками с жасмином, и неожиданно за этой стеной, выложенной белым и зеленым фаянсом и еще хранившей благоуханный покой ночи, послышался легкий шум.

— Лампу! Быстро погаси лампу.

Эсперанца мгновенно задула фонарь. Несколько мгновений женщины стояли не шевелясь.

— Это кошка, — тихо проговорил из темноты чей-то голос. Он принадлежал стоявшей позади них служанке, закутанной, как и госпожа, до самых глаз, так что Эсперанца даже не видела ее лица.

— Сколько сейчас времени, Гюльбахар?

— До рассвета осталось всего несколько часов, госпожа.

— Так поздно?

В окне коридора виднелся краешек ночного темного неба, и стоило разойтись тучам, как поток лунного света, более яркого, чем свет от фонаря Эсперанцы, внезапно залил комнату. Драгоценные изразцы на стенах спаленки, словно вздрогнув, вспыхнули сине-зеленым серебряным огнем, каким, бывает, вспыхивает вода в пруду, в который глядится луна. Свет пал и на неподвижно распростертое тело: за исключением едва прикрытого лоскутом тонкого муслина паха, оно было полностью обнажено. Теперь Сафие могла лучше разглядеть умирающего. Эти дородные телеса, тучные, лишенные волосяного покрова, казалось, принадлежали женщине: полные тяжелые бедра, огромный мягкий живот, над ним круглились груди с темными, цвета черной патоки, сосками. Монументальная статуя обильной плоти. Кожа, при свете дня такая черная и лоснящаяся, теперь казалась матовой, словно припорошенной пылью, будто яд высосал из живой прежде ткани всю глубину цвета. В уголках губ, темно-красных и так отвратительно выпяченных, что они напоминали цветок гибискуса, скопились пузырьки пены.

— Госпожа… — Еврейка вопросительно смотрела на валиде. — Скажите нам, что надо делать, госпожа, — попросила она.

Но Сафие словно не слышала ее. Вместо ответа она сделала шаг в комнату.

— Маленький Соловей, мой старый друг… — тихим шепотом прозвучали ее слова.

Бедра обеих ног были бесстыдно, как у рожающей женщины, раскинуты на подушках. Кошка, только что обнюхивавшая на полу осколки разбитой посуды, вдруг вспрыгнула на диван, и это резкое движение заставило лоскут муслина сдвинуться и обнажить плоть, прятавшуюся под ним. Эсперанца потянулась, чтобы снова прикрыть срамное место, но ее остановил быстрый взмах руки.

— Нет. Дай я взгляну. Мне интересно.

И валиде-султанша сделала еще шаг в комнату. Со стороны двери, оттуда, где стояла Гюльбахар, донесся тихий, похожий на подавленный вздох, едва различимый звук в тишине ночной комнаты.

Как и все тело, пах был совершенно безволосым. Там, где смыкались тяжелые бедра и глаз ожидал видеть женское лоно, не было ничего. Вместо раздвоенного холма взгляд натыкался на гладкую голую поверхность, шрам на которой — одинокий яростный рубец, багровый и узловатый, будто от ожога — свидетельствовал о том единственном ударе ножа, что когда-то, в невообразимо далекие времена его бесконечно долгой жизни, отсек пенис и тестикулы Хассан-аги, главы стражи черных евнухов.

Уплывая на облаке боли, Хассан-ага, Маленький Соловей, краем своего гаснущего сознания понимал, что валиде-султанша находится поблизости от него. Шепот женщин был едва различим, не громче, чем жужжание комара подле уха, но ее запах, запах мирры и амбры, которыми она душила нижнее платье и роскошные бедра, живот, лоно, этот запах никогда не мог бы обмануть его. Даже сейчас, на своем смертном одре, он ощущал присутствие Сафие.

И снова мысли евнуха стали расплываться. Боль, подобно демону, грызшая его внутренности, понемногу утихала, как будто измученное тело теряло чувствительность. Сознание ускользало все дальше и дальше. Бодрствует он или просто дремлет? Боль, что ж, он знавал ее и прежде. Образ того мальчишки, каким он был когда-то, возник перед его мысленным взором. Маленького, но уже тогда упорного и крепкого, с колючей щетинкой коротко стриженных волос, черная шапка которых начиналась необычно низко, почти у самых бровей. Откуда-то из глубины сна донесся до него крик женщины, затем послышался мужской голос. Это его отец? Но как это может быть? У Хассан-аги, главы черных евнухов, родителей не было. А если они и были, то страшно давно, в той жизни, когда нож еще не искалечил его тела.

И пока сознание плыло над реальностью, новые картины из прошлого являлись и снова ускользали прочь, повинуясь приливам и отливам мыслей. Сейчас перед ним расстилался огромный горизонт, нескончаемый синий горизонт пустыни. Мальчуган с коротко остриженными волосами все брел куда-то и брел, и не было конца его пути. Иногда, чтобы не ослабеть вконец, он напевал что-нибудь про себя, но чаще просто шагал молча, минуя на своем пути леса и джунгли, реки и высохшие пустыни. Однажды ночью он слышал рев льва. В другой раз видел стаю птиц, ярко-синих и красных, подобно пожару вырвавшихся из чащи леса.

Был кто рядом с ним? Да, его окружало много людей, по большей части детей, таких же, как он сам. Все они были скованы друг с другом цепями, стягивавшими их шеи и ноги. Часто кто-нибудь из них валился на землю, но никого это не заботило и упавший оставался лежать там, где рухнул.

Хассан-ага попытался поднести руку к горлу, но конечности потеряли чувствительность. Где его руки? Куда исчезли его ноги? Где, в конце концов, его горло? Первоначально недоумение было лишь безучастным любопытством, которое затем сменилось чувством потери себя, таким огромным и головокружительно сильным, что евнуху показалось, будто все части его тела разлетелись друг от друга и стали такими же далекими, как звезды и луна.

Но страшно ему не было. Такое он тоже знавал когда-то. Песок. Что-то произошло с песком. И он больше никуда не брел, а стоял на месте, и теперь в лицо ему смотрел незнакомый горизонт, безжалостный и такой ослепительно золотой, что причинял боль глазам.

Когда за ним пришли, уже спустилась ночь и похолодало. Он стоял в какой-то хижине, и мужчины, сидевшие вокруг, дали ему что-то в чашке. Он сначала выплюнул эту жидкость, но они заставили его выпить. Пел ли он для них? Он смутно помнил, как поблескивали их глаза в свете костра, когда они сидели на корточках перед огнем, помнил, какой противный вкус был во рту и как он, когда ему позволили лечь рядом с костром, обрадовался, потому что у него невыносимо кружилась голова. Затем послышался скрежет металла, какой бывает, когда железное лезвие затачивают на камне, пришло ощущение страшного жара. Чья-то мужская рука, мягкая и неторопливая, задрала ему рубашку выше пояса, обнажив гениталии. Даже когда его заставили прикусить толстую деревянную щепку, чтобы было не так больно, он все равно не понимал, что с ним происходит.

— Есть три способа делать это, — говорил тот, что отличался от них всех. Голова у этого человека была повязана тюрбаном из скрученной несколько раз ткани, как требовал того обычай людей из далекой северной страны песков. — Первые два велят удалить или раздавить тестикулы, но пенис не трогать. Он останется, но мужчина станет бесплодным. Эти два пути болезненны и опасны, можно заразиться и умереть, но большинство обычно выживает. Особенно молодые. — Словно сквозь туман мальчик видел глаза, устремленные прямо на него. — Третий путь велит удалить гениталии целиком. Риск, конечно, намного больше, вы можете вообще потерять этого мальчика, но и спрос на таких очень велик. Особенно если они уродливы… — Тут этот человек тихонько рассмеялся про себя. — Ваш уродлив как гиппопотам.

— Третий путь очень опасен? — произнес тот, кто приподнимал рубашку мальчика.

— Выживают немногие. Почти все после этой операции погибают, особенно если ее делает неумелая рука. Если его не сведет с ума боль, то прикончит лихорадка, которая приходит следом. А если и она не справится, есть опасность, что разрез сомкнётся, когда станет затягиваться рана. Нужно позаботиться, чтобы одна из труб выходила наружу и пациент мог мочиться. Если об этом заранее не подумать, то смерть неизбежна. Самая постыдная и болезненная из всех, и спасения от нее нет. Но если возьмусь за операцию я, а я опытен в этом искусстве, то шансы не малы: половина моих пациентов выжила. Что же касается этого… — Мальчик снова увидел, как склоняется над ним голова в тюрбане. — Ну, на вид он довольно крепкий паренек. Может, еще будет управлять гаремом самого великого повелителя.

Люди, сидевшие вокруг костра, тихо заспорили о чем-то между собой, потом снова заговорил тот, первый. Он казался главным среди них.

— Мы пришли издалека — три тысячи лиг, если не больше, — от лесов великой реки. У нас дорогая поклажа, и мы уже лишились немалой ее части. Слишком большой для того, чтобы соглашаться на риск новой потери. В Александрии, куда мы держим путь, мы с легкостью продадим в рабство тех, кто уцелеет, и какой-никакой барыш нам обеспечен. Но в твоих словах лежит правда: много денег можно получить за того, о каком ты нам говоришь, и особенно если он родом из наших земель. Можно сказать, что он один даст барыша больше, чем все остальные. На базарах Александрии и Каира говорят, великие султаны предпочитают иметь черных евнухов, а не тех белых, которые приходят с восточных гор Великой страны турок. Держать таких евнухов могут только самые богатые гаремы турецких владык. Это роскошь, я могу сказать, такая же, как перья страусов, золотой песок, цветы шафрана или слоновьи бивни, которые везут многие караваны, пересекающие наши земли. Мы испытаем удачу. Пусть будет этот парнишка, он и вправду, как вы сказали, выглядит крепким и, может, выживет. Мы надеемся на ваш опыт, копт, и нашу удачу.

— Значит, мальчишка, который пел. Да будет так. — Мужчина в тюрбане кивнул в знак одобрения. — Вы достойный торговец, Массуф-бей. Мне понадобится кипящее масло, чтобы прижечь рану, — добавил он деловито. — И четверо самых сильных мужчин, чтобы держать мальчика. Боль придает силу десятерых.

И теперь, почти сорок лет спустя, в прохладе благоуханной босфорской ночи, обнаженное тело Хассан-аги содрогнулось, его пальцы разжались и едва заметно затрепетали, напомнив опустившихся на подушки дивана чудовищных мотыльков. И, охваченный горячкой, его разум опять потонул в прошлом.

Ночь все еще длилась. Когда все было кончено, они, как того потребовал копт, выкопали в песке, как раз позади хижины, яму. Она была довольно глубокой, но узкой, так что, когда мальчика опустили в нее, он, с прижатыми к телу руками и вытянутыми в длину ногами, едва там уместился. После этого яму забросали песком, на поверхности земли виднелась только голова, и ушли, оставив мальчишку одного. У него не сохранилось воспоминаний об этих днях, лишь изредка сознание возвращало ему холодный вес песка, давившего со всех сторон на тело, и ощущение того, что руки и ноги прижаты к бокам так плотно, будто его обмотал паутиной гигантский паук.

Как долго держали его, похороненного заживо, в той яме? Пять дней? Неделю? Первые несколько дней лихорадка, начавшаяся немедленно после операции, не отпускала его и он не замечал, как течет время. Несмотря на жестокий дневной зной, когда от солнца, казалось, сама кровь вскипала за барабанными перепонками, зубы мальчика лязгали и стучали от ощущения холода, вызванного лихорадкой. А боль между ногами, в паху, была такой свирепой, что горькая желчь волной подступала к самому горлу. Хуже всего была жажда, ужасная, всепоглощающая жажда, которая завладела им, принося безмерные страдания. Но когда мальчишка, пытаясь допроситься воды, принимался кричать, голос его, не громче мяуканья котенка, не достигал ничьих ушей.

Однажды, очнувшись, он увидел подле себя человека в тюрбане, того, кого называли копт. Он пристально смотрел в лицо мальчика, а рядом стоял глава каравана, с черной как смола кожей, одетый в длинный бледно-синий халат.

— Лихорадка отпустила его?

Копт кивнул:

— Все идет в точности, как я сказал. Мальчик оказался крепким.

— Значит, я могу увезти его?

— Терпение, Массуф-бей. Лихорадка миновала, но рана должна затянуться. И затянуться как следует. Если вы хотите получить барыш, вы должны позволить песку сделать свое дело. Пока что он не должен шевелиться.

«Воды…» — это он произнес? Губы мальчика так пересохли, что трескались и кровоточили даже при самой слабой попытке издать какой-либо звук, язык до того распух, что мог задушить его. Но тех двоих уже не было рядом.

Когда девочка пришла к нему в первый раз, снова стояла ночь. Он сначала не видел ее, но мигом очнулся от неспокойного сна, в который время от времени погружался, почувствовав прохладу на лбу и губах. При этом прикосновении крик боли сухой щепкой разодрал его горло, но остался беззвучным. Влажность мокрой тряпицы обожгла его подобно лезвию ножа.

Чей-то призрачный силуэт опустился рядом с ним на песок.

— Воды. — С усилием он разлепил губы, произнося это слово.

— Нет, нельзя. — Мальчик моргнул несколько раз, зрение его прояснилось, и он увидел перед собой широкое гладкое личико маленькой девочки. — Тебе не разрешается пить. Пока нельзя. Сначала выздоравливаешь, потом пьешь.

Ее определенно не было в том караване, с которым он прибыл сюда, в этом он был уверен, но тоны голоса были знакомы, и он подумал, что девочка, должно быть, из тех же лесов у великой реки, что и он. Ресницы мальчика дрогнули, но глаза были слишком сухи для слез.

Теперь девочка осторожно, едва касаясь, обтирала его лицо своей тряпицей. Тщательно она отряхнула песок с его век, очистила ноздри, уши, но когда вновь попыталась прикоснуться к губам, он, насколько мог, отпрянул от нее, и невнятный стон, больше походивший на карканье вороны, чем на человеческий голос, вырвался у него из горла.

— Тс-с! — Она поднесла палец ко рту, и в темноте блеснули белки глаз. Затем наклонилась к его уху и прошептала: — Я еще приду к тебе.

Аккуратно подобрав складки просторной рубахи, девочка поднялась и пошла прочь. Мальчик провожал глазами удаляющийся в темноту маленький силуэт, и тепло ее дыхания еще согревало его щеку.

Когда она пришла снова, в руке у нее была маленькая бутылочка. Она присела рядом с ним на корточки и опять прижала губы к его уху.

— На этом масле готовят пищу. Оно не повредит тебе.

Крохотный пальчик, смоченный маслом, едва касаясь, мазнул по пересохшей верхней губе мальчика. Он испуганно вздрогнул, но крик сдержал.

После этого он ждал ее каждую ночь, и каждую ночь она приходила, смахивала песок с его лица и умащивала пересохший рот маслом. Упорно отказываясь дать ему воды — говорила, что, напившись, он не сумеет выздороветь, — девочка приносила маленькие ломтики то тыквы, то огурца, которые прятала в глубоких карманах своей рубахи. Эти ломтики она ухитрялась просовывать между его губами, и он старался удержать их там, смачивая и успокаивая распухший язык. Двое детей не разговаривали друг с другом, но иногда, окончив работу, девочка присаживалась около него и пела. Так как они отняли у него голос, он мог только молча слушать ее пение. А когда, задыхаясь от восторга, он поднимал глаза, то видел над собой горящие высоко в небе пустыни звезды, огромные и сияющие.

Как и ожидалось, мальчик оказался сильным и сумел выжить, и торговцы, выкопав его из песочной ямы, стали обращаться с ним лучше. Ему дали новый халат, зеленый с белой полоской, и кусок ткани, чтобы он мог соорудить на голове чалму. Потом объяснили, что теперь он не будет скован цепью с остальными, но поскачет впереди каравана, сидя на крупе верблюда позади вожака. Мальчик превратился в самый ценный товар. Его рана аккуратно затягивалась, и каналец, хоть и очень узкий поначалу, не зарос. При расставании копт дал ему тонкую полую трубочку из серебра и показал, как надо вводить ее внутрь.

— Захочешь помочиться, сунь ее вот так, видишь?

Настало время уезжать, и, готовясь к отъезду, мальчик однажды заметил торговцев, собиравших другую группу невольников около маленького караван-сарая. То была плотная толпа мужчин и женщин, кандалы на шеях и лодыжках сковывали их друг с другом. Эти люди жались к подветренной стене низкого глинобитного домишки, пытаясь спрятаться от буйного ветра, пока тот, мрачно воя, носился над песками. Мальчик заметил и узнал державшуюся с края маленькую фигурку девочки, которая спасала его, приходя по ночам.

— Как твое имя?

— Ли…

Она продолжала говорить, но ветер схватил ее слова и забросил далеко в пустыню. Заскрипела кожа седел, забренчали бубенцы, караван трогался в путь. Девочка прижала сложенные ладони к губам, пытаясь сообщить ему что-то.

— Ли… — кричала она навстречу ветру. — Лилэ.

В те минуты, когда жизнь Хассан-аги медленно ускользала от него в смерть, а он все не умирал, цепляясь за расползающуюся ткань памяти, первые лучи рассвета протянулись наконец над бухтой Золотой Рог. По другую ее сторону, за водами узкого залива, в той части города, которую назвали Пера и отдали чужеземцам и неверным, Джон Керью, главный повар английского посольства, сидел на стене, окружавшей здание и сад, и щелкал орехи.

Ночь была душной и знойной. И потому сейчас, устроившись верхом на стене, что было категорически запрещено послом, Керью стащил с себя рубашку, нарушая очередное правило, и с наслаждением подставил спину прохладе легкого предрассветного ветерка. От самой стены склон резко уходил вниз, являя взору прекрасную картину миндальных и абрикосовых рощ, а у кромки воды грудилось тесное скопище деревянных лодочных причалов, принадлежавших торговцам побогаче и иноземным эмиссарам.

Утренний крик муэдзинов прозвучал более получаса назад, но ни на улицах города, ни на водах бухты не заметно было никакого оживления. Легкий туман, окрасивший зарю в едва различимый бледно-розовый цвет (который, как узнал Керью, был присущ не только стамбульскому рассвету, но и варенью из лепестков роз), все еще укрывал воды и берег за ними. Лишь одинокий маленький каик, узкая гребная лодка Босфора, рассекая туман, медленно продвигался в сторону Перы. До Керью доносились плеск воды и скрип весел да крики круживших над каиком чаек, чьи грудки поблескивали в рассветных лучах белым и золотым.

Неожиданно, хоть Джон не отрывал от прекрасной картины глаз, туман пополз вверх, открывая противоположный берег. Зачарованный город с дворцом султана, с кипарисами, словно вырезанными из черной плотной бумаги, с куполами, минаретами и башнями, город розовый и золотой затрепетал над туманными водами, будто на невидимых нитях был подвешен над ними сказочными джиннами.

— Рано встаешь, Керью, — окликнули его снизу, со стороны сада, — или ты вовсе не спал?

— Приветствую вас, хозяин, — отвечал Джон Керью, беззаботно наклоняясь со стены к донесшемуся голосу и салютуя в том направлении. Щелкать орехи он при этом не перестал.

Пол Пиндар, секретарь сэра Генри Лелло, посла Британской империи, едва удержал уже повисший на кончике языка упрек, лишь один из многих, но почел за лучшее промолчать. Если он и научился чему-либо за долгие годы знакомства с Керью, то только тому, что в общении с этим человеком метод упреков не годится, факт, в котором он до сих пор не сумел убедить посла. И вряд ли когда-либо преуспеет в этом. Вместо замечания он, бросив взгляд на еще спящий дом, быстро взобрался на стену сам.

— Хотите орехов?

Если Керью и заметил недовольно вздернутую бровь Пиндара, то не подал виду.

Тот, в свою очередь, задумчиво оглядел своего строптивого слугу: неряшливая копна длинных, достающих до плеч волос; тонкий шрам на лице, результат одной кухонной драки, сбегал по скуле от уха к углу рта; гибкое, мускулистое и отлично скроенное тело, которое, казалось, дышит затаенной энергией, как, бывает, дышит ею натянутая тетива лука. Он не раз видел Керью за работой и всегда удивлялся точности его движений даже в самом тесном и жарком пространстве.

Сейчас эти двое мужчин сидели рядом, наслаждаясь дружелюбным молчанием, отточенным многими годами их странной дружбы.

— Что это за орехи? — спросил наконец Пол.

— Здесь их называют фисташки. Взгляните, какой удивительно зеленый цвет! — внезапно воскликнул Керью и рассмеялся. — Встречали ли вы когда-нибудь такую красоту в обычном орехе?

— Если тебя увидит здесь господин посол, после того как он категорически…

— Лелло может пойти и повеситься.

— Боюсь, что из вас двоих тебе придется повеситься первым, мой бедный друг, — невозмутимо парировал Пол. — Я всегда это утверждал.

— Он говорит, чтобы я больше не приближался к плите. По крайней мере, в его доме. Кухню поручили Кутберту Буллу, этому жирному отродью, страдающему плоскостопием, этому огромному павиану, который толком даже боснийской капусты отварить не умеет.

— Ну… — Пол взял еще один орех. — В этом ты должен винить только самого себя.

— Вам известно, как прозвали нашего великого посла?

— Нет, — ответил Пол, — но не сомневаюсь, что ты мне сейчас сообщишь это.

— Его прозвали Старой Девкой.

Пол промолчал.

— Хотите, я вам объясню почему?

— Что за нужда? Я могу и сам догадаться.

— Вы смеетесь, секретарь Пиндар.

— Я? Я, самый смиренный из слуг его высокочтимого превосходительства?

— Да, вы. Вы действительно из его слуг, но если б у него были мозги, он бы давно увидел, что в вас нет ни капли смиренности.

— А о смиренности тебе известно абсолютно все, полагаю.

— Напротив. Об этом предмете, как вы хорошо знаете, я не имею ни малейшего понятия, как и о многом другом, чего не положишь в пирог. Зато мне многое известно о слугах.

— Не переоценивай себя, Керью, как говаривал мой отец все те годы, что ты находился у него на службе. Если, конечно, можно назвать службой твои театральные выходки, в чем лично я глубоко сомневаюсь. — Теперь голос старшего звучал мягче. — Наш уважаемый посол совершенно прав. По крайней мере, в этом случае.

— Ну, ваш отец любил меня. — Ничуть не убежденный, Керью, ловко зажав орех в ладони, раскрыл его одним щелчком. — Если Лелло не вернет меня на кухню, он может пойти и повеситься. Вы видели его в то утро, когда Томас Даллем и его люди открыли наконец огромный ящик и обнаружили, что драгоценный подарок полностью поломан и покрыт плесенью? Наш Томас — для ланкаширца он довольно сносно справляется с речью, между прочим, — сказал мне, и это было исключительно верное наблюдение, что сэр Генри выглядел так, будто тужится, сидя на стульчаке.

— Тебе не кажется, что иногда ты зарываешься, Керью? — Хотя тон Пола был по-прежнему сдержанным, он нетерпеливым движением отбросил горсть зажатых в ладони орехов. — Сэр Лелло — посол великой державы и тем самым уже должен вызывать твое уважение.

— Обычный жуликоватый торгаш. Подумаешь, представитель какой-то торговой компании.

— Он посланник самой королевы.

— Но больше и прежде всего он презренный торгаш. И этот факт слишком хорошо известен остальным иностранцам здесь, в Стамбуле. Особенно другим посланникам, например Байло-венецианцу и послу Франции. И они презирают нас за это.

— В таком случае они просто набитые дураки, — коротко отрезал Пол. — Каждый из нас сейчас в какой-то степени торговец, поскольку мы находимся на службе и у почтенной Левантийской компании, но в этом нет ничего постыдного. Скорее уж наоборот, так как имущество каждого из нас — твое и мое, например, как и достояние всей нашей страны, — зависит от этой службы. Ты еще вспомнишь мои слова и поймешь, как прав я был. И факт этот отнюдь не вредит нашим взаимоотношениям с турками. В действительности сейчас они нас уважают даже больше, чем прежде.

— Только когда им выгодно.

— Именно так. А им это очень выгодно. — Секретарю посольства нельзя было отказать в проницательности. — И выгода их лежит не только в области торговли, тут она для обеих сторон обоюдна, но и в области политики. У нас один общий враг — испанцы. Турки могут развлекаться, настраивая нас против Венеции или Франции, но это пустое. Правда в том, что они нуждаются в нас так же, как мы нуждаемся в них. Известно ли тебе, что мать султана, госпожа валиде Сафие, которая, по слухам, обладает немалой властью (хоть, как я опасаюсь, Лелло не уделяет этому обстоятельству должного внимания), лично ведет переписку с нашей королевой? И она уже отослала ей подарки, равные по стоимости тем, что мы привезли для нее из Англии. И, как мне стало известно, приготовлены и другие дары. Мне будет поручено вручить их королеве, когда я вернусь на родину.

— Разве может человек, запертый в этом узилище, — Керью небрежно мотнул головой в сторону дворца султана, расположенного на дальнем берегу бухты среди куполов и шпилей, толпившихся за сияющими водами, — обладать хоть какой-то властью? Великий повелитель сам не более чем узник. Так мне шепнул кое-кто из янычар, приставленных к нашему посольству.

Ранний предрассветный туман рассеялся почти полностью, и по водной глади уже деловито сновала дюжина или около того каиков и несколько суденышек покрупнее.

— И еще они рассказывают, что там обитают сотни женщин, они называются одалиски, это рабыни и наложницы султана, и что никто из них никогда не покажет своего лица ни одному мужчине на свете, — продолжал Керью.

— Здешние обычаи не сходны с нашими, это так, но, возможно, и не столь отличны, как мы думаем.

— А о владетельной султанше рассказывают еще кое-что. — При этих словах хитрые глазки Керью уставились на Пола. — Говорят, что она крепко заинтересовалась одним джентльменом, тем, который преподносил ей дары нашей королевы. И зовут этого джентльмена секретарь Пиндар. Господи боже ты мой! — Взгляд опального повара засветился ликованием. — Наш-то, Старая Девка, когда услыхал об этом, должно, скривился посильнее, чем когда-либо кривился на стульчаке.

Пол невольно расхохотался.

— Ну, Пол, расскажите о ней хоть что-нибудь. Она ведь мать нынешнего султана, любимая жена старого турка, султана Мюрада? По слухам, в молодости она была до того хороша, что он хранил ей верность и не знался ни с одной другой женщиной в течение двадцати лет. И даже дольше.

— Я не видел ее. Все переговоры велись через разделявшую нас довольно плотную витую золотую решетку. Говорила она со мной на итальянском языке.

— Значит, она итальянка?

— Нет, не думаю.

Пол помедлил, вспоминая едва различимую тень позади тонкого экрана, которая скорее ощущалась, чем виделась, подобно присутствию священника в исповедальне. Вспомнил сильный аромат благовоний, загадочный, как аромат ночного сада, одновременно и сладкий, и завораживающий; обильные украшения, почти невидимо поблескивавшие в темноте; и волшебный голос, такой низкий, бархатный, колдовской.

— Она говорит не так, как говорила бы настоящая итальянка, но голос ее — самый прекрасный из всех слышанных мной, — добавил он задумчиво.

Двое мужчин снова погрузились в молчание, взгляды их устремлены были на сияющую поверхность вод бухты Золотой Рог, туда, где виднелись далекие черные пики кипарисов, а за ними полускрытые башни дворца султана И вдруг стало невозможно долее избегать того истинно важного, что привело их обоих в такой ранний час сюда, в безлюдье посольского сада.

— Та девушка, Пол…

— Нет.

— Она там.

— Нет!

— Нет? Но я знаю совершенно точно.

— Откуда тебе знать?

— Потому что я видел ее, Пол. Я видел Селию своими собственными глазами.

— Это невозможно! — Секретарь ухватил пальцами запястье Керью и с силой вывернул его. — Селия Лампри погибла.

— Говорю же, я ее видел.

— Видел собственными глазами? Я вырву их у тебя, если выясню, что ты лжешь мне.

— Клянусь жизнью, Пиндар, то была она. — Молчание в ответ. — Спросите сами у Даллема. Мы были тогда вместе.

— Можешь не беспокоиться, обязательно спрошу. — И он выпустил руку слуги. — Но смотри не ошибись, Джон. Ибо если до кого из турок дойдет хоть шепоток об этой истории, тебе несдобровать.

Глава 2

Оксфорд, нынешние дни

— Что же тебе удалось обнаружить?

Эва сбросила с плеча ремень, и сумка с книжками отправилась на соседний стул, а сама девушка уселась рядом с Элизабет. Они договорились встретиться здесь, в кафе на первом этаже «Блэквелла», книжного магазина на Бродстрит.

— Одно из тех свидетельств о людях, захваченных в плен пиратами, о которых я тебе рассказывала.

— Ты это серьезно? Неужели вправду? — Эва торопливым движением стянула с головы шерстяную шапочку, отчего кончики ее коротко стриженных темных волос встали торчком. — Где же?

— В читалке библиотеки восточной литературы. По крайней мере, я положительно уверена в том, что нашла его. У меня не было возможности прочесть пергамент весь целиком. Я наткнулась на него случайно, буквально за две минуты до закрытия библиотеки. Но я обязательно должна была поделиться этим известием хоть с кем-нибудь.

И Элизабет подробно рассказала подруге о пергаменте, который она нашла сложенным между страницами одной из книг.

— Но с чего ты взяла, что на нем записан рассказ о пленниках? Этот пергамент может быть чем угодно, хоть списком покупок.

— Нет, не может быть. Он о Селии Лампри. Я уверена.

— Не говори ерунды, Шерлок Холмс ты несчастный. — Глаза Эвы, обрамленные черной широкой оправой очков, смотрели на Элизабет чуть по-совиному. — Одно из твоих очередных интуитивных прозрений. — Обеими руками она изобразила в воздухе кавычки. — Так?

— Примерно. — Элизабет поставила чашку на стол. — Эва, сходи за кофе и поскорей возвращайся. Хорошо? Мне хочется досказать тебе остальное.

Она проводила глазами приземистую, но энергичную фигурку подруги. На той были высокие ботинки от фирмы «Док Мартенс» и красно-белое платье в стиле пятидесятых.

— Манускрипт или печатный текст? — деловито осведомилась та, вернувшись к столику.

— Манускрипт, — не колеблясь, быстро ответила Элизабет, но потом все-таки добавила: — Я так чувствую.

Повисла долгая пауза.

— Тебе ведь известно, что таких вещей, как экстрасенсорика, объективно не существует? — помедлив, спросила Эва. — Причем особенно резко ее существование отрицают авторитеты, распределяющие гранты на исследовательскую работу. — Сейчас она говорила увещевающим тоном, каким говорят с ребенком.

— Ох, пожалуйста, не надо. — Элизабет рассерженно округлила глаза. — Что за чушь ты несешь иногда.

— Чушь? Выбирай выражения, пожалуйста. И имей в виду, я не сомневаюсь в том, что тебе иногда действительно удаются разные счастливые догадки. Готова спорить на полсотни фунтов, что ты права с этим пергаментом.

— Вот! А я тебе что говорю?

— Что говоришь? Ты сказала, что даже не успела взглянуть на него. Следовательно, откуда берется твоя уверенность?

— Откуда?

Элизабет пожала плечами.

«Бог знает откуда, — подумала она. — Но я ее чувствую. И такое не в первый раз».

Ей припомнился почти неуловимый запах, исходивший от пергамента, и то странное ощущение в кончиках пальцев, когда она чуть потерла ими старый лист. На что оно было похоже? Ну, примерно на то, как ерошит иногда ветерок гладкую поверхность моря, как пробегают мурашки по коже. Так… по-настоящему, так реально.

— Интуиция, и все тут. По-другому даже не скажешь.

— Очень жаль, что твоя интуиция отказывает тебе, когда дело касается настоящего момента.

— Что ты разговариваешь со мной, как испанский инквизитор? Можем мы не касаться сейчас моих настоящих моментов? Пожалуйста.

Еще один совиный взгляд, затем Эва смягчилась.

— Ладно.

В зале было полно народу. В основном предусмотрительных покупателей, которые любят загодя позаботиться о рождественских подарках, в кафе же забежавших только для того, чтобы согреться. В воздухе витал сильный запах мокрой шерсти и жареных кофейных зерен.

— Договорились, — продолжала Эва. — И ты хочешь обо всем мне рассказать?

— Ну да. Это был самый непредсказуемый оборот колеса удачи. Сама посуди. — Элизабет придвинула стул поближе к подруге и взволнованно начала рассказывать. — Ты ведь знаешь, что для соискания ученого звания по философии я разыскивала свидетельства пленников пиратов?

В течение нескольких месяцев Элизабет знакомилась с рассказами, составленными со слов европейцев, захваченных в плен корсарами Средиземноморья. По крайней мере тех из пленников, которым удалось избежать печальной судьбы и не погибнуть.

— В общем, однажды я сама лично читала показания одного из таких людей, его звали Френсис Найт. Этот Найт был торговцем, которого захватили у берберийского побережья алжирские пираты и продержали семь лет у себя в плену.

— И когда это случилось?

— В тысяча шестьсот сороковом году. Эта книга имеет посвящение, в котором сказано, что «автор посвящает ее сэру Полу Пиндару, бывшему английскому послу при Оттоманском дворе». Мне это показалось довольно странным. С чего бы английскому послу питать особый интерес к участи пленников? — Элизабет минуту помолчала, размышляя. — Затем я наткнулась на нечто еще более интригующее. Это была короткая надпись, сделанная карандашом на странице, с которой начинается предисловие, прямо рядом с именем того, кому посвящается книга. Надпись гласила: «Смотри также повествование о судьбе Селии Лампри».

Прочтя это, я буквально похолодела, потому что не известно ни одного из рассказов пленников, написанных ранее восемнадцатого века, автором которого была бы женщина. Да и после этого времени они были чрезвычайно редки. Но другое имя — имя Пола Пиндара — звенело у меня в ушах и не давало забыть об этом человеке.

— Ты нашла что-нибудь о нем?

— Да. Ему посвящена довольно большая статья в Национальном биографическом словаре. Этот Пиндар был торговцем, и при этом необыкновенно удачливым. Семнадцати лет от роду он был отдан в ученики к купцу по имени Парвиш, и в следующем году тот послал его в Венецию в качестве своего фактотума. Пиндар провел в Венеции почти пятнадцать лет и приобрел состояние, которое словарь назвал «весьма и весьма обильным».

— То есть он разбогател?

— Да, очень. Как раз в конце шестнадцатого столетия купцы стали получать баснословные прибыли от иностранной торговли, в то время возникают такие же огромные состояния, какие впоследствии приносила торговля Ост-Индской компании, и Пиндар был среди самых везучих. Он стал до такой степени богат и влиятелен, что компания, ведавшая торговлей с Левантом, направила его в Стамбул секретарем нового английского посланника. Интересно, между прочим, что этот посланник тоже был купцом, звали его сэр Генри Лелло. Это случилось в тысяча пятьсот девяносто девятом году. С тех пор Пол Пиндар выполняет различные дипломатические поручения, служит консулом в Алеппо, снова возвращается в Стамбул, теперь уже в качестве посла короля Иакова Первого. Но ни одно из этих поручений не представляется достаточно значительным, самой важной для Пиндара была миссия тысяча пятьсот девяносто девятого года, когда для того, чтобы получить возможность вести торговлю на Средиземном море, Великобритания послала новому султану сказочной красоты подарок. Это были необыкновенные механические часы…

— Но какое отношение все это имеет к Селии Лампри?

— Самое прямое. Но документальных свидетельств о ней я не смогла разыскать. Обычная история — уйма информации о мужчинах и ни слова о женщинах. Так было еще до недавних пор.

— Продолжай. — Теперь в глазах Эвы читалось нетерпение. — Рассказывай о самом главном.

— Оказалось, что Пол Пиндар был другом Томаса Бодли,[7] который как раз тогда начал формировать свою знаменитую библиотеку и просил всех своих друзей приобретать для него в разных странах книги. Пол Пиндар с его путешествиями в самые экзотичные места, должно быть, оказался первым, к кому Бодли обратился с таким поручением. Как бы то ни было, если говорить кратко, Пиндар действительно завещал библиотеке свои книги, и сегодня я там побывала, чтобы посмотреть на них. Этих книг не так уж много, примерно двадцать экземпляров, в основном на арабском и сирийском языках. Похоже на собрание медицинских и астрологических текстов. И лишь по чистой случайности, по самому невероятному везению, уже собираясь домой, я вдруг раскрываю наугад одну из книг и обнаруживаю среди ее страниц сложенный лист пергамента. Я сразу же поняла…

Внезапно Элизабет замолкла на полуслове.

— Что ты сразу же поняла? — нетерпеливо переспросила Эва. Но, взглянув в лицо рассказчицы, изменила вопрос: — Что с тобой? Почему ты замолчала?

При этих словах девушка сделала попытку обернуться и проследить за взглядом подруги, но Элизабет остановила ее.

— Не смотри туда, пожалуйста. Продолжай о чем-нибудь говорить.

— Там Мариус?

— Эва, пожалуйста, не молчи. — Элизабет прижала руку к сердцу.

— Понятно. Он самый.

Тон Эвы стал кислым. Не оглядываясь, она сняла очки и принялась отрывистыми мелкими движениями протирать стекла подолом платья. Ее глаза, лишенные очков, явили миру свой миндалевидный разрез, темный, почти черный цвет и яркий любопытный блеск.

— С кем он в этот раз?

— Не знаю. С кем-то новеньким, — прошептала Элизабет.

Она снова бросила взгляд в ту сторону, где за одним из столиков сидел Мариус. Девушка не видела его больше недели.

Спутница мужчины сидела спиной к подругам, и они могли разглядеть лишь светлые волосы этой особы. Неожиданно что-то внутри Элизабет резко сжалось, как при внезапном приступе болезни.

Затем они перекочевали в кофейню «Королевские доспехи», и там Эва заказала по двойной порции водки каждой. Ей удалось отыскать в дальнем уголке столик на двоих, подальше от остальных посетителей, отмечавших окончание рабочей недели.

— Очень благородное молчание с твоей стороны, — заметила Элизабет, пригубив водки. Она отлично видела, что усилия подруги быть тактичной на исходе и Эва готова взорваться негодованием. — Продолжай в том же духе.

— Не стану. Я давно сказала тебе по этому поводу все, что собиралась, и даже не один раз.

Эва порылась в сумке и извлекла на свет бандану того же красно-белого рисунка, что и платье, и принялась сосредоточенно повязывать голову в стиле «я — прачка».

— Ты имеешь в виду собственные утверждения о том, что он использует меня, что я для него слишком хороша и что все мужчины сволочи?

Эва не отвечала.

— Перестань возиться со своей банданой.

— Почему это я не могу возиться с нею?

— Потому что ты напяливаешь ее на себя только тогда, когда злишься.

— Глупости, — возмутилась Эва.

— Ты сердишься на меня?

— Ради бога, Элизабет, помолчи! — Эва отбросила сумку в сторону. — Из-за этого типа ты становишься по-настоящему жалкой. Он всего лишь забавляется твоим сердцем. Когда вы вместе, вокруг тебя начинается… ну, концентрируется такое огромное количество негативной энергии, что я просто слышу, как потрескивает в воздухе. От этого можно, наверное, заболеть. И ты непременно заболеешь по-настоящему.

«Но я уже больна, — хотела поправить ее Элизабет. — Те чувства, что я сейчас испытываю, и есть самая настоящая болезнь. „Он забавляется твоим сердцем“. Эти слова могла бы произнести моя бабушка. Эва и вправду так сказала или мне показалось?»

Помедлив, она поднесла к губам стаканчик с водкой.

— Ты влюблена в него? — Внимательный взгляд Эвы пронзил ее.

— Думаю, да.

— Но он обращается с тобой совершенно по-свински.

— Не всегда же.

Элизабет выдавила из себя жалкую улыбку.

— Ах, вот как. — Теперь Эва нашла другой повод злиться. — Тебе бы только веселиться. Однако кое-кому уже не до смеха, Лиз.

— Вот и неправда. — Водка обожгла ей горло. — Я только что смеялась.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

— Он ведь не моя подружка, Эва. — Она пыталась говорить как можно мягче. — И никогда ею не был. Мариус мой любовник.

— Понимаю. Любовник. Это согласно его версии. Как шикарно звучит. Но хочешь, я переведу это с языка Мариуса на язык реальности? Это означает, что он подбирает тебя, как только у него появляется желание, и бросает, когда захочет. Ф-фу! — возмущенно фыркнула она. — Я не понимаю, почему он никак не даст тебе уйти…

В сумочке зажужжал мобильный телефон, Элизабет жадно схватила его, и, когда увидела, что пришло сообщение от Мариуса, ее сердце подпрыгнуло.

«Привет, моя красавица. Почему ты такая грустная?»

Она тщательно обдумала ответ, прежде чем послать его.

«Я? Грустная?»

Почти тут же телефон снова зажужжал.

«И даже пьешь водку, крошка».

Она стремительно вскинула голову, но он уже был рядом, скользнул за столик и опустился в соседнее кресло.

— Привет, красавица.

Мариус завладел ее рукой. Давно не стриженные волосы доставали до плеч, куртка, которую он все время носил, издавала — жутко эротичный, по мнению Элизабет, — запах табака и влажной кожи.

— Добрый день, Эва. Собираетесь на развеселую костюмированную вечеринку?

— Добрый день. — Миндалевидные глаза Эвы сузились до того, что превратились в две черные щелочки. — Мариус.

Он беззаботно рассмеялся:

— Какой улыбкой меня одарили. Или показали зубки?

Мариус бросил на Элизабет взгляд соучастника, и она, не сдержавшись, рассмеялась. Ему так легко было развеселить ее, так легко внушить чувство, что именно она является центром его вселенной. Он взял со стола стаканчик с водкой и залпом выпил его содержимое.

— М-м, «Grey Goose». Тоже превесело. Но не тревожьтесь, девочки, я не намерен разрушать ваш tête-à-tête. Подошел только для того, чтобы поприветствовать милых леди.

Он наклонился и коснулся поцелуем шеи Элизабет. Его запах, его волнующее прикосновение… Она почувствовала дрожь удовольствия.

— Твоя подруга только со мной полностью непробиваема или она всегда такая? — прошептал он ей на ухо, и девушка едва сумела удержаться от улыбки.

— О, не уходи, — начала она, — останься, выпей с нами.

Но Мариус уже торопился прочь.

— Извини, дорогая. Совершенно некогда. Через полчаса на факультете совещание.

— Это в пятницу вечером? — скептически поинтересовалась Эва. — Какая феноменальная загруженность, доктор Мариус.

Он даже не обратил внимания на ее слова.

— На днях позвоню, обещаю, — бросил он Элизабет и с прощальным взмахом руки исчез в густой толпе посетителей.

— Обязательно нужно было напомнить о своем существовании. — Эва проводила сердитым взглядом удаляющуюся фигуру. — Как же без этого? Почему он не может оставить тебя в покое? На самом деле ты ему не очень-то и нужна, но он органически не способен выпустить из рук свою добычу… Черт побери, пойду принесу нам еще выпить. — Она поднялась на ноги. — Мне вообще-то нет дела до чужих пересудов, но кое-кто на редкость справедливо заметил, что он уже несколько староват для того, чтобы щеголять в кожаных брюках, — добавила она презрительно.

Возражать Элизабет не стала. Внезапно она почувствовала подступающую усталость. Возбуждение от неожиданной встречи с Мариусом теперь стремительно покидало ее, словно вытекало, оставляя после себя пустое пространство.

И тут опять пришло сообщение.

«У меня, через полчаса. Идет?»

Она сунула телефон обратно в сумку.

«Знаю, что не следовало б этого делать, но я пойду к нему».

Лицо ее пылало волнением. А сердце, то сердце, которым он «забавляется»? Оно просто трепетало от радости.

— Извини, Эва. Мне пора.

— Надеюсь, оно того стоит.

— Что «оно»?

— То счастье, которое подарит тебе Мариус.

Элизабет лишь чмокнула подругу в макушку.

— Пока, дорогая.

В этот же день, но уже несколько позже, Элизабет наблюдала за тем, как Мариус одевался. Молчаливый, сосредоточенный, он казался целиком погруженным в это занятие. Умиротворенная и благодарная, она не упрекала его, к тому же Элизабет давно уже полюбила смотреть на Мариуса, поглощенного процессом одевания. Его тело, хоть и принадлежало человеку сорока с лишним лет, всегда казалось ей прекрасным. Ей нравились его узкие бедра, курчавая поросль вокруг пупка. Когда он наконец натянул поношенные джинсы, она подумала о том, до чего он в них красив. Скрипнул кожаный ремень.

Девушке хотелось поделиться с ним своими впечатлениями о неожиданной находке, рассказать о поиске свидетельств людей, побывавших в плену у пиратов. Она лениво прикидывала, как бы ей лучше начать.

«Я сегодня разыскала такую потрясающую штуку… — начала она составлять в уме фразы. — Я считаю, что подобные находки…»

При мысли о происшедшем ее охватило волнение, тут же угасшее. Нет, она не может представить себе реакцию Мариуса на этот рассказ. Лучше вообще ничего не говорить, подождать, пока она не уверится полностью в ценности сделанного открытия.

— Куда ты должен идти?

— На то факультетское собрание, о котором я тебе рассказывал.

— Ох.

— Ну, это не совсем собрание. Я должен кое с кем встретиться и обсудить некоторые дела. — На его лице мелькнула быстрая улыбка. — Извини меня, пожалуйста.

Что бы это значило? Мариусу лучше, чем кому бы то ни было, удавалось избегать прямых ответов на задаваемые ему вопросы.

«С кем ему на самом деле нужно встретиться? С другой женщиной? С той, которую я видела с ним в магазине Блэквелла сегодня? И кто, черт ее возьми, она такая?»

Элизабет поежилась, инстинктивно догадываясь, как бы ее возлюбленный разозлился, задай она эти вопросы. Лучше уж не спрашивать.

— А какие у тебя планы?

Он присел на краешек кровати рядом с ней.

Она взяла его ладонь и поднесла к губам. Так не хотелось отпускать его от себя.

— Можно, я останусь здесь? — Она постаралась выговорить это как можно небрежней.

— Ну… если тебе так хочется, — протянул он.

В его голосе звучало явное нежелание, но Элизабет предпочла этого не заметить.

— Буду греть постель к твоему возвращению.

— Ладно, грей. — Он потянул ладонь из ее руки. — Но имей в виду, я могу вернуться поздно.

— Пусть.

Спустя несколько минут хлопнула входная дверь и доктор Мариус исчез.

А она осталась в его кровати и теперь лежала, уставившись в потолок. Комната, в которой она находилась, была, на ее взгляд, прекрасна. По крайней мере, в архитектурном отношении. Высокие сдвоенные окна смотрели поверх старинного здания колледжа, и летними утрами ее щедро заливали солнечные лучи. Элизабет стала припоминать, как в их первые встречи, в июне прошлого года, они оба любили подолгу оставаться в постели, позволяя преломленным лучам рисовать радугу на их обнаженных телах. Сумел ли он тогда сделать ее счастливой? Кажется, да.

Отрешенность удовлетворения медленно оставляла ее. Было еще не поздно, всего половина десятого вечера. Печальный дождь барабанил в стекла. Элизабет рассеянно огляделась. В отсутствие Мариуса комната показалась заброшенной и неожиданно приобрела до удивления неприятные черты. Для человека такого огромного интеллекта Мариус был весьма неряшлив: одежда грудами разбросана на полу; грязные кружки со свисающими хвостиками чайных пакетиков громоздились в шкафчике рядом с мойкой; а по соседству с ними валялась картонка из-под молока, в которой, как из предыдущего опыта прекрасно знала Элизабет, наверняка плещется нечто давно прокисшее. К тому же в комнате было холодно, как в могиле.

Все ее тело болело.

«Надеюсь, оно того стоит», — сказала Эва.

«Для него, может, и стоит, — обиженно подумала девушка, — но не для меня. Даже близко этого нет».

Она поплотней закуталась в пуховое одеяло, стремясь вновь почувствовать его запах, ощутить на теле прикосновения его рук. Чувство глубокого унижения владело ею.

«Зачем я это делаю? Он забавляется моим сердцем, Эва права. Это вовсе не любовь, а какое-то непрерывное мучение, которого мне больше не вынести», — теснились у нее в голове горькие мысли. В душе была такая пустота, что Элизабет казалось, в ней можно утонуть.

Много позже, наверное через несколько часов, она проснулась от того, что кто-то стоял рядом с кроватью и смотрел на нее.

— Мариус, это ты?

— Ты не ушла? — В его голосе явно читалось удивление. Он присел рядом, бережно закутал ее плечи одеялом. — Ты была такой смешной, когда спала. Похожа на соню, мыши такие есть. Ты не заболела?

— Совсем нет. — Она сонно перевернулась на другой бок, довольная тем, что в темноте ему не видно ее припухших век. — Мне очень хорошо. Который час?

— Уже поздно. Не ожидал, что ты останешься у меня.

— Послушай, Мариус. — Темнота, из-за которой она не видела его лица, будто придала ей смелости. — Я больше не выдержу этого.

— Ты о чем? — Он неторопливо пробежал пальцами по ее плечу. — Мне казалось, тебе хорошо со мной.

— Ты понимаешь, о чем я говорю.

Она обернулась и заглянула ему в лицо.

— Ничего не понимаю. — Он спокойно начал раздеваться, скинул с ног башмаки, стал расстегивать рубашку. — Ты опять вдосталь набеседовалась со своей Розой Клебб?[8]

— Не говори так о ней. Эва — моя лучшая подруга. — Как правило, его шутки смешили ее, но не сейчас. — Она считает, что ты вовсе не нуждаешься во мне, просто не хочешь выпустить добычу из рук, — продолжала Элизабет, глядя в темноту комнаты.

— У-у. — Мариус издал нечленораздельный звук. Звякнула пряжка, падая на пол, и вот он уже забирается под одеяло рядом с ней. — Иди сюда.

Он обнял ее плечи, и девушка уютно прижалась головой к впадинке на его шее. Потом вытянулась, стараясь следовать всем изгибам его тела, желая каждым дюймом быть поближе к Мариусу, чтобы согреться.

— Извини меня за то, что я тут наговорила.

— Эву я попрошу впредь исключить из обсуждаемых нами тем. — В его дыхании ощутимо чувствовался запах виски. — Ты же знаешь, что я люблю тебя. — Его губы защекотали ее лоб.

— Правда? — Она опять обращалась к темноте.

— Правда, женщина. Еще какая правда. — Голос его звучал нежно. И потом, уже отворачиваясь: — А теперь мне позволят ненадолго вздремнуть?

Глава 3

Стамбул, ранним утром 1 сентября 1599 года

Резиденция посла представляла собой большое, выстроенное в турецком стиле здание, огромный куб из камня и песчаника с окнами, прикрытыми от солнца ажурными деревянными ставнями. Расположенное в районе Стамбула подле Галатской башни, оно, стоящее посреди обнесенного стеной сада в окружении примыкающих к нему виноградников, имело облик загородной резиденции. Слишком прохладное зимой, летом — с журчащим во дворе фонтаном и оплетающими нижний этаж ветвями жасмина с их будто восковыми цветами — оно было приятно для жизни. Ряд самых больших и пышно убранных комнат первого этажа занимали посол сэр Генри Лелло с супругой. Следующие по рангу члены его свиты, включая секретаря Пола Пиндара, располагались в меньших комнатах на втором, остальные же сотрудники британского посольства ночевали в дортуарах, расположенных в цокольном этаже.

В этот утренний час весь дом уже охватила суматоха. Пол послал своего слугу за Томасом Даллемом с просьбой привести его и теперь вместе с Керью поднимался по лестнице к себе, где, как он знал совершенно точно, их никто не мог бы подслушать. Не успели они войти, как до их слуха донеслись тяжелые шаги Даллема, ступавшего по деревянным половицам.

— Добрый день, Томас.

— Добрый день, секретарь Пиндар.

Томас Даллем, коренастый ланкаширец средних лет, поздоровался с Полом, кивком приветствовал Керью и остановился в дверях, явно не собираясь входить в комнату. Его наряд соответствовал требованиям, предъявляемым властями к иностранным жителям Стамбула, выходящим в город, — поверх традиционного английского костюма на нем был просторный турецкий халат.

— Входите, Том, — пригласил его Пол. — Знаю, что вы торопитесь, но я не отниму у вас много времени. Скажите, как идут дела с нашей занятной диковинкой? Найдет ли великий повелитель ее достойной своего внимания?

— Ну… — Даллем не отличался словоохотливостью. — Уважаемая компания не пожалеет о сделанном выборе.

— От души на это надеюсь, — усмехнулся Пол. — Не хотелось бы, чтобы вышло так, что мы зря томились три года в ожидании обещанного великому господину достойного дара от нашей компании. По слухам, султан большой любитель всяческих заводных игрушек, часов и других механических устройств.

— Это так. — На лице Томаса неожиданно возникла довольная усмешка. — Он чуть не каждый день присылает ко мне своего человека узнать, скоро ли я все доделаю.

— И когда это будет?

— Всему свое время, секретарь Пиндар.

— Вы совершенно правы, Томас. Я не стану вас торопить.

Чрезвычайная вспыльчивость Даллема во всем, что касалось его ремесла, была широко известна. Он не терпел постороннего вмешательства ни в свою работу, ни в работу данных ему помощников, сопровождавших его на борту «Гектора», судна торговой компании, которое после долгого и трудного шестимесячного плавания доставило в Стамбул долгожданный подарок султану.

— Я слышал, что вы уже почти привели в порядок пострадавший во время перевозки инструмент, хотя сэр Генри сказал мне, что вам потребуется еще некоторое время для того, чтобы установить орган во дворце. Это задача не из легких, друг мой.

— Ну. — Даллем, до этого снявший шляпу, поскреб в голове и снова надел ее. — Если вам все равно, секретарь Пиндар, я бы лучше пошел. Каик уже ждет, а наши янычары не любят проволочек.

— Конечно, конечно. — Пол поднял руку, удерживая Даллема на месте. — Но у меня еще один вопрос.

— Слушаю.

— Керью рассказал мне, куда вы водили его вчера.

— Ну, — Пол заметил, как взгляд мастера метнулся к Керью. — Один из моих людей — Робин, столяр, — заболел. И после той истории на кухне, ну, с пальцем Булла и всем остальным… — Он опять принялся нервно мять в руках шляпу. — Ну, мы все знаем, какие ловкие руки у Джона.

— Скажи ты ему, что мы видели, Том. — Керью, до того молча стоявший у окна, впервые вмешался в разговор.

Секунду или две Том помолчал.

— Я думал, мы с тобой договорились, — произнес он наконец довольно неожиданно.

— Договорились, договорились. Том, извини, но рассказать об этом надо. За секретаря Пиндара я могу ручаться. Клянусь, что больше ничьих ушей твои слова не достигнут.

— Польщен таким высоким мнением о моей скромной особе. — Пол сделал несколько нетерпеливых шагов к двери и, взяв Томаса за руку, вовлек его внутрь комнаты, затем плотно прикрыл входную дверь. — Хватит об этом. Прошу сообщить мне о том, что вы видели вчера. Расскажите все с самого начала. Кроме нас троих, об этом никому не станет известно.

Томас Даллем снова бросил взгляд в сторону Керью и, больше не колеблясь, приступил к рассказу.

— Ну, как вы знаете, последнее время, примерно уже с месяц, я со своими людьми каждый день бываю во дворце. Мы там ведем сборку органа, который прислала уважаемая компания в дар султану. К нам приставлены два стражника и толмач, они каждый день провожают нас через первый и второй дворы к калитке, называемой Дверь в Птичник, ну, в гарем, в смысле. За этими дверьми лежит сад при личных покоях султана, где мы и устанавливаем орган. Разрешение на это нам дали только оттого, что сам Великий Турок сейчас там почти не бывает, в это время года он разъезжает по другим своим летним дворцам в сопровождении всей свиты и своих женщин. Поэтому те, кто остался во дворце, сейчас себя чувствуют, ну, как на каникулах, что ли.

Тут Даллем погрузился в молчание, словно озадаченный тем, о чем собирался продолжать рассказ.

Пиндар терпеливо ждал, скрестив руки на груди.

— Продолжайте, Томас.

— Наши стражники отличные ребята, мы с ними, можно сказать, подружились за то время, что я работаю во дворце. И они, ну, рады показать нам все, что там есть. — Даллем смущенно кашлянул. — Иногда они водят нас в другие сады султана, иногда в такие маленькие увеселительные павильоны, которые там называют «кёшки», раз или два они даже осмелились показать нам личные покои султана. А вчера — как раз, когда со мной оказался Керью, — показали мне кое-что еще.

— И что же это оказалось, Томас?

Даллем было заколебался, но Керью кивком попросил его продолжать.

— Пока оба моих плотника были заняты работой, один из стражей повел нас — Керью и меня — через маленький квадратный дворик, вымощенный мрамором, к стене с дверью с зарешеченным окошком. Рядом никого не случилось, и он жестами стал показывать, что мы можем подкрасться и посмотреть. Потом опять замахал руками, тоже молча — у них во дворце такой обычай, — давая понять, что сам он не станет даже приближаться.

Ну, тогда мы подошли поближе и увидели, что дверь очень толстая и с обеих сторон обнесена мощными железными прутьями. Мы, конечно, заглянули за них, и оказалось, что по другую сторону расположен еще один, тайный, садик, а там увидели наложниц султана, игравших в мяч. Их было примерно человек тридцать.

Сначала мы подумали, что это парнишки какие-то резвятся, — усмехнулся Даллем, — потому что они все были одеты, ну, типа в бриджи. Но когда присмотрелись, то увидели, что у них у всех развеваются длинные волосы. Оказалось, это женщины, и прямо такие красавицы, что и не сказать. Мне даже глаз не отвести было.

Мы с Джоном, — продолжал он, — конечно, понимали, что смотреть на них не разрешается. Даже наш провожатый рассердился, что мы так долго смотрим, и затопал ногами, показывая, что хочет, чтобы мы отошли. Но мы прямо не могли оторваться. Стояли, ну все равно как зачарованные.

— Женщины вас заметили?

— Нет. Окошко было таким маленьким, что нет, не заметили. Хоть мы и смотрели на них долго. Все они были очень молоденькие, настоящие дети прямо. Большинство из них. Ну в жизни не видал таких прекрасных девушек, секретарь Пиндар.

Томас Даллем снова помолчал, откашлялся, затем, искоса взглянув на Керью, заговорил снова:

— Джон хочет, чтобы я вам вот что рассказал. Среди них была одна, совсем не похожая на других. Я сразу заметил ее, потому что у нее одной были светлые волосы, все остальные были черноволосыми. И они у нее не развевались за спиной, а были уложены локонами вокруг головы и придерживались нитью жемчуга. Она словно была чуть постарше, чем другие, и одета побогаче, у нее в ушах и на груди, везде, были драгоценности. Но от чего мы и вправду не могли оторвать глаз, так это от ее кожи, такая она была белая и словно светилась. Ну прямо как луна. Тут Джон схватил меня за руку и прошептал: «Господи помилуй, да ведь это же Селия! Селия Лампри!» Вот и все, что мне известно.

Когда Даллем оставил их, тишину комнаты еще долго не нарушал ни один звук. Оба молчали. Снаружи, сквозь решетчатые ставни, доносилось гортанное воркование голубей на карнизах.

«Странные звуки, словно явились из английского летнего полудня», — мелькнула у Пола быстрая мысль. Он не был на родине уже… Сколько времени прошло с тех пор? Девятнадцать лет назад он покинул отчизну, отправился в Венецию, сначала фактотумом в делах купца Парвиша, потом работал самостоятельно в Левантийской компании. Он распахнул окно, всматриваясь в воды бухты Золотой Рог, окаймленной семью холмами древнего города.

— Для ланкаширца это была настоящая речь в парламенте.

— Я ж говорил вам, он в ладах с английским языком.

Пол присел у окна. В сравнении с Керью, внешность которого отражала его бунтарский дух, секретарь посольства являл собой более спокойную фигуру. Одетый обычно в черное платье, он был худощав и хорошо сложен.

Пробежал руками по темным волосам, обнажив единственное свое украшение — тонкое золотое колечко, продетое в мочку уха.

— Селия мертва, — тихо произнес он. Все еще не поворачиваясь к собеседнику, он достал из кармана непонятную вещицу круглой формы, по виду сделанную из позолоченной меди, а размером и формой напоминающую карманные часы, и стал рассеянно вертеть ее в пальцах. — Она погибла при кораблекрушении, утонула почти два года назад. Ты ошибся, Джон. Ты не мог видеть ее, ты обознался. Слышишь? Это совершенно невозможно.

Керью не ответил.

Пол нажал пальцем на выступ металлического ободка, и крышка отскочила, обнаружив спрятанные под нею несколько металлических дисков. Придерживая пальцем один из них, расчерченный по окружности наподобие циферблата солнечных часов, он поднес прибор к глазам, будто намереваясь прочесть на нем что-то.

— Можете что угодно вычитывать на вашем компендиуме, — презрительно бросил Керью, — но разыскать Селию он вам не поможет.

Резким движением Пол вскочил на ноги. Оказалось, что ростом он по меньшей мере на полголовы выше Керью.

— Ни одному мужчине не позволено видеть наложниц султана. Ни один мужчина — даже турок, не говоря уж о христианах или евреях, — никогда не бывал в его гареме. А ты, которому случилось однажды — всего один раз! — каких-то пять минут подглядывать за этими женщинами, ожидаешь, что я поверю тебе? Нет, Джон. Даже по твоим стандартам, это уж слишком.

— Тем не менее я видел то, что видел. И вам теперь известно, как все произошло. — Керью независимо пожал плечами, переубедить его не представлялось возможным. — Извините, секретарь, что я об этом заговорил, наверное, это оказалось для вас слишком большим потрясением. — Его пальцы инстинктивно пробежали по шраму на лице. — После стольких лет. Представляю, каково вам сейчас.

— Нет, не представляешь, — неожиданно оборвал его собеседник. — И ты понятия не имеешь о моих чувствах. Даже ты.

С этими словами Пол резко захлопнул металлическую крышку компендиума и, снова присев на подоконник, продолжал:

— Мы должны разузнать все наверняка, чтобы не испытывать больше никаких сомнений. Но даже в этом случае, что от нас требуется, Джон? — Мужчина энергично потер лицо, так сильно надавив пальцами на веки, что перед глазами заплясали огненные точки. — Даже если выяснится совершенно точно, что Селия находится в гареме султана, как мы сумеем доказать, что нам это известно? Мы лишь подвергнем смертельной опасности само наше существование. Три года мы сидели тут, выжидая, когда прибудет дар от нашей компании новому султану. А теперь это… Надо выжидать и выжидать, нельзя действовать слишком быстро. Прежде всего, я должен собрать доказательства, неопровержимые доказательства. — Пальцы Пола снова пробежали по волосам. Он обернулся к Керью. — Ты был внутри дворца. Трудно ли будет получить от нее весточку, как ты считаешь?

Керью беззаботно пожал плечами.

— Ничего нет легче. — И взглянул на Пола.

Тот не отвел глаз и после небольшой паузы процедил:

— Мне не нравится твоя улыбка, приятель. Я давно знаком с подобными ужимками. — Пол тяжело опустил ладонь на плечо собеседника и прижал большой палец к его горлу. — Что ты уже натворил, Джон-крысолов?

— Небольшая хитрость, только и всего.

— Что за хитрость?

— По своей специальности. Небольшая сахарная хитрость. Десерт из карамели. Кораблик, целиком сделанный из леденцового сахара. Старик Булл поворчал малость, потому что я извел все его запасы, но это не важно. Настоящее торговое судно, «купец», один из моих…

Палец Пола сильнее надавил на выступ адамова яблока.

— Ладно, ваша взяла. Я приготовил из сахарной карамели копию «Селии».

— Позволь, я изложу все так, как понял. Ты отправил во дворец, в подарок султану лакомство, леденцовый кораблик в форме «Селии», торгового судна, принадлежавшего когда-то Тому Лампри. Того самого судна, которое потерпело крушение два года назад? — переспросил Пол, выпустив наконец горло Керью из крепкой хватки.

— Не то чтобы прямо во дворец. В гарем. — Керью потер болевшее место и неожиданно заговорил мягче. — Наш Лелло, Старая Девка, попросил приготовить английские сласти и передать это угощение женщинам гарема. Раз так делают венецианские и французские послы, то нам, конечно, нельзя отстать от них, как вы понимаете.

— Ты думаешь, тебе удалось произвести впечатление?

— Вы ведь для этого и привезли меня сюда. Помочь производить впечатление на турок. Добавить остроты нашему пресному Лелло. Шутка, конечно. — Он с насмешливым покаянием повесил голову. — Кому бы иначе я оказался здесь нужен?

— Должен сказать, Керью, у тебя подчас рождаются весьма сомнительные идеи, — тут Пол слегка ткнул кулаком в предплечье повара, — но эта была великолепна. Просто находка, должен я признать. Если только Селия узнает о ней, в чем я сомневаюсь.

— У вас есть идея получше?

Пол ничего не ответил. Вместо ответа он встал и снова подошел к окну, вынул из кармана компендиум, поднес к глазам и повернул так, чтобы можно было прочесть слова, выгравированные по внешнему краю.

— Стрелки часов убегают прочь, и жизнь человеческая клонится к закату, — вполголоса произнес он. — Оцени ж свое время как можно дороже, сосчитав каждый час.

Потом Пол снова распахнул крышку и, осторожно нащупав что-то указательным пальцем, нажал скрытую защелку. Тотчас отскочила вторая, потайная крышка, обнажив дополнительное отделение с таившимся в нем чьим-то портретом.

На миниатюре было изображено женское лицо. Чуть рыжеватые волосы, жемчуга на молочно-белой коже. Селия. Разве такое возможно?

— Столько времени уже упущено, — будто в рассеянности, тихо произнес он и снова бросил острый взгляд на Керью. — Но запомни, нам нужно больше сведений.

— Что, если нам попробовать договориться с белым евнухом из дворцовой школы? Тем самым, о котором говорят, что это англичанин, перекинувшийся в турецкую веру?

— Там таких несколько. Среди переводчиков тоже есть подобные. С ними, может, будет легче связаться. Один из них ланкаширец, как мне рассказывали. Может, на него напустить нашего Даллема? Но нет. Этим новообращенным мусульманам нельзя доверять. Кроме того, по слухам, в женскую половину дворца вхожи только черные евнухи. Нет, не пойдет. Нам необходим кто-то, кто имеет право входить во дворец, но не живет там. Кто-то, кто входит и выходит свободно.

— Любой, кто может посещать дворец? — переспросил Керью.

— Конечно, таких много. Люди входят и выходят оттуда каждый день. Надо постараться найти подходящего человека, — сказал Пол, выглянул в окно и бросил взгляд на небо.

Хоть солнце стояло уже высоко, бледный диск почти полной луны, высоко висящий над горизонтом, все еще слабо виднелся в небе. Керью тоже подошел к окну и, облокотившись на подоконник, поднял голову к солнцу.

— Может, звезды подскажут, как нам поступить? Поговорите с вашим приятелем, как его там?

— Ты имеешь в виду Джамаля?

— Если его звать Джамаль. Звездочета.

— Да, таково его имя. Джамаль. Джамаль аль-андалусиец. — Пол уже надевал на себя турецкий халат. — Вызови янычара, только будь осторожен. Пойдем, нам нельзя терять время.

Глава 4

Оксфорд, настоящее время

Возлюбленный друг, в послании Вашем выражаете Вы пожелание иметь обстоятельное описание злосчастного плавания и гибели доброго судна «Селия», а также еще более злосчастной и трагической истории Селии Лампри, дщери покойного капитана того судна, каковая в самый канун свадьбы своей с купцом торговой Левантийской компании, впоследствии пожалованным в рыцари, сэром Полом Пиндаром, в дальнейшей своей жизни назначенным почетным послом его величества в Стамбуле, была продана в рабство погаными турками и затем стала карие в серале Великого султана, кое описание, ежели Господь всемилостивейший сподобит меня, я и составлю для Вас.

Сердце Элизабет затрепетало от счастья, и тут же снова мелькнула мысль: «Я так и знала». Хоть время высветлило старые чернила до едва различимых оттенков сепии, прочесть послание не представляло особого труда. Почерк был на удивление четким и даже без особых завитушек, эти ровные строчки выводила твердая рука старательного секретаря. Сам пергамент, там, где его не повредили водяные разводы, был в таком прекрасном состоянии, на какое Элизабет даже надеяться не смела.

Девушка подняла глаза и оглядела зал. Только что пробило девять часов утра. В этот ранний час субботнего дня она была одной из немногих — двух-трех — посетителей читального зала библиотеки и, воспользовавшись этим преимуществом, уселась за угловой столик, как можно дальше от библиотечной стойки и от взглядов сотрудников. Конечно, ей придется сообщить о своей находке, но сначала необходимо самой внимательно прочесть и изучить текст, сделать с него копию. Ей нужно заняться старым пергаментом без того, чтобы кто-то стоял у нее над душой.

Она снова склонила голову над листом.

Злосчастное судно это, пользуясь попутным ветром, оставило Венецию осьмнадцатого дня, намереваясь отправиться в плавание, последнее пред началом суровых зимних бурь. Несло оно на борту богатый груз шелков, бархата, а также парчи и других материй, тканных золотом, а помимо того имело оно много пиастров, цехинов и турецкой монеты, кои покойный капитан погрузил в трюм корабля.

В ночь на девятнадцатое, в десяти лигах от Рагузы,[9] в виду пустынных и заброшенных берегов Далмации, Господу нашему было угодно ниспослать страшный шторм. С севера грянул на несчастное то судно невиданный досель ветер, и скоро стал он так страшен, что каждый на борту дрожал за собственную жизнь…

Следующие строчки стали почти неразличимы из-за водяных разводов, но Элизабет сумела разобрать написанное далее.

И так как корабль был тонковат бортами и бортовые амбразуры были растворены, то люки с подветренного борта уже сокрыты стали водной пучиной, отчего все сундуки с шелками и бархатом, также с парчой и другой тканной золотом матерьей, из каковых часть была приданым той девицы, а не имуществом торговой компаньи, оказались на плаву в трюме, как и другое все, что находилось между палубами, а пушка, что была дотоле закрепленной, высвободилась и подалась к подветренному борту, угрожая пробить его совсем.

Тут тоже шли несколько неразборчивых строчек.

И вот им предстал заходящий с западной стороны парусный корабль, и воздали они хвалу Господу, благодаря за такое своевременное избавление от гибели… Тут поняли они, что идет к ним турецкий военный корабль. И как капитан Лампри увидел его, то рассудил, что бежать им некуда, а надо только биться или же выброситься на прибрежные скалы. Потому капитан спросился у купцов компаньи совету и спросил такоже, будут они биться с ним рядом как мужчины, и чтобы никогда не было сказано, что он убоялся турецкого судна, кое не было многим больше, чем «Селия», и имело примерно столько же артиллерийских орудий на борту.

…капитан Лампри попросил всех женщин, а были то монахини из конвенту Святой Клары, что в Венеции, запереться в каюте младших офицеров и задвинуть засов изнутри и приказал то же дщери своей Селии. И не выходить им оттуда ни под каким предлогом, допрежь он сам не прикажет им того.

Теперь Элизабет оставалось разобрать и переписать текст, написанный на наружной части листа, которая была повреждена больше остальных. Пропустив несколько полностью размытых строк, она стала читать дальше.

Но капитан Лампри, ныне покойный, поняв, чего они домогаются, сказал ему, что они подлые псы есть, суть поганцы обрезанные, и что он отдаст им всю серебряную монету, а такоже пиастры с цехинами, что имеет на борту, ежели они отпустят его корабль, а более у него для них ничего нету. Но один, главный между ними, подлым ренегатом будучи, хорошо знал по-аглицки и сказал капитану, что сам ты подлый пес и ежели я вызнаю, что еще ценного на корабле имеется, что ты скрыл от меня, то велю всыпать тебе в сто раз больше, а потом выкину за борт к гадам морским. Но покойный капитан Лампри ни в чем более не сознавался…

Тем временем женщины сидели, запершись в дальнем помещении, в ужасе от грозящей им погибели, и от воды, уже дошедшей им до пояса, платья их стали тяжелы как свинец. Но, как велел им капитан, они не издавали ни звука жалобы, и, не осмеливаясь говорить вслух, они в сердцах своих молили Бога, чтобы не дал Он туркам их захватить, а дал им спокойно утонуть в морской пучине…

И позвали троих держать ныне покойного того капитана, и разложили его животом вниз на нижней палубе, и двое из этих сели ему на ноги, а один — на шею, и стали до того немилосердно пороть его, старика, что дщерь его несчастная, хоть и была удерживаемая всеми монахинями, вырвалась из двери тайного их укрытия и закричат: нет, нет, пощадите моего отца, молю вас, и, увидев у отца на теле шесть или даже семь ран кровоточащих, пала она на колени, с лицом белым как смерть, и все молила турок пощадить старикову жизнь, а взять ее заместо. Тогда главный между ними отбросил ее прочь и, разгоряченный видом крови, ударил капитана в бок своим ятаганом и пригвоздил его прямо к двери в тайное то убежище, где женщины сидели, и разрезал его тело пополам, так что…

— И на этом заканчивается?

— Да. Прямо на середине предложения. Я думала сначала, что на этом пергаменте записана вся история, но, как видишь, ошиблась.

Читальный зал закрывался по субботам в час дня, и Элизабет вместе с Эвой решили пообедать в одном из кафе, расположенных на территории крытого рынка. До Рождества оставалось не меньше шести недель, но официантка была уже наряжена в красно-белый передник, а в качестве украшения на голове у нее красовались оленьи рожки из зеленой мишуры.

— Продолжай, пожалуйста. То, о чем ты рассказываешь, безумно интересно. — Эва рассеянно размазывала ножом масло по ломтику хлеба. — К тому же это значит, что ты проспорила мне пятьдесят фунтов.

— Ах да, точно.

— Вот и славно, я заставила тебя улыбнуться. — Эва выглядела донельзя довольной. — Сегодня утром ты так радостно сияешь. — Она, казалось, хотела добавить еще что-то, но воздержалась.

«Рассказать ли ей о событиях прошлой ночи?» — подумала Элизабет, но настроение подруги было таким безоблачным, что не хотелось портить его еще одним спором о Мариусе.

— Итак, что теперь ожидает этот манускрипт? У тебя будет возможность еще поработать с ним?

— Когда я показала свою находку работникам библиотеки, рукопись тут же отобрали, якобы для того, чтобы показать эксперту по манускриптам раннего периода. Чего и следовало ожидать. Но библиотекарь пообещал, что документ непременно вернется в читальный зал. Со временем.

— И не надейся. — Циничный тон Эвы говорил о ее глубоком недоверии к вышесказанному. — Мой опыт свидетельствует о том, что если в дело вмешиваются «эксперты», то любой бумаге можно сказать «прости-прощай». Твоего пергамента читатели больше не увидят. Тебе нужно было помалкивать насчет него.

— Теперь уже поздно что-либо менять, — пожала плечами Элизабет.

— Копию ты сумела снять?

— Большую часть текста я переписала, хоть местами рукопись была сильно повреждена, — Она рассказала о водяных разводах, погубивших некоторую часть документа. — Во всяком случае, достаточно, чтобы с ним можно было продолжать работать. Например, попытаться прояснить вопрос об авторстве текста.

Подошедшая официантка поставила на столик две чашки кофе. После паузы девушка продолжала:

— Письмо составлено от третьего лица, но написано настолько ярко, в таких живых тонах, что просто не верится, что этот человек не был участником описанных событий.

— А что касается адресата? Тут нельзя сделать никаких выводов?

— Абсолютно никаких. Лишь указывается, что послание отправлено в ответ на чей-то запрос, но не сказано, на чей именно. Личность адресата остается загадкой.

— Как волнующе. Обожаю загадки. — Эва поднесла горячую чашку к лицу, и стекла ее очков затуманились от пара. — Есть еще что-нибудь в этом духе?

— Ну, вчера я побродила в Интернете, в Google, конечно. Как и следовало ожидать, никаких следов Селии Лампри там не оказалось.

— А следов Пиндара?

— Пиндара? Мелкого торговца елизаветинских времен? — Элизабет покачала головой. — Ты можешь не верить, но этих статей сотни, буквально целые сотни. И ни одна из них не касается личности данного человека. Больше всего статей посвящено одному из пабов на Бишоп-гейт, который, как оказалось, был построен на том самом месте, где когда-то стоял дом Пиндара. — Элизабет наконец-то справилась с супом. — Судя по сообщениям, дом этот был огромным роскошным особняком, причем являлся лишь небольшой частью огромного поместья, которое Пиндар приобрел для себя, когда удалился от дел. Дом снесли в девятнадцатом веке при строительстве станции подземки «Ливерпуль-стрит». Но это не имеет отношения к моим поискам. — Она возмущенно помахала ложкой в воздухе. — Самое интересное из всего, что известно о Пиндаре, это его участие в миссии торговой компании Леванта, которая имела место в тысяча пятьсот девяносто девятом году.

— Помню, ты мне уже рассказывала об этом.

— Я все время мыслями возвращаюсь к тем событиям. Компания стремилась к возобновлению действия правил, касавшихся ее торговли в акватории Средиземного моря, контролируемой Османской империей. А согласно этикету тех времен для достижения подобных целей им следовало завоевать расположение султана каким-нибудь великолепным подарком. Таким, который заставил бы его забыть о дарах всех других стран, особенно Венеции и Франции, тогдашних соперниц Великобритании. После долгих препирательств компания поручила человеку по имени Томас Даллем, знаменитому органному мастеру, построить удивительную механическую забаву.

— Мне помнится, что ты говорила, это были часы.

— Немножко сложнее. Скорее это был все-таки орган, но главным механизмом в нем являлся часовой завод, и когда он принимался отбивать время, начиналось настоящее представление: слышался звон колоколов, два ангела появлялись и принимались дуть в серебряные трубы, раздавалась чудесная мелодия, и под конец выезжал куст какого-то растения с сидящими в его ветвях птицами, дроздами и скворцами. Все эти птахи принимались махать крыльями и чирикать.

— Трюк сработал?

— Сначала разразилось несчастье. Томас Даллем со своим изобретением отправился в путь на борту корабля, принадлежавшего компании и называвшегося «Гектор», и дорога до Стамбула заняла у него почти полгода. Когда он наконец прибыл на место, то обнаружил, что море погубило его детище: вода просочилась сквозь все перегородки и упаковки, и деревянные детали не просто вымокли, оказалось, что они полностью сгнили. Купцы, конечно, горевали, ибо им больше четырех лет пришлось ожидать того дня, когда они смогут преподнести султану этот необыкновенный дар. Но делать было нечего, и Томас Даллем принялся восстанавливать механизм буквально из ничего. Впоследствии он составил подробный отчет о своих приключениях. — Девушка перелистала свои записи. — Да вот оно, конечно, нашлось у Хэклита.[10]«Рассказ об чудесном органе, доставленном Великому султану, и других любопытных матерьях. 1599».

— Интересно, что означает выражение «любопытные матерьи»?

— Когда-нибудь узнаем. — Элизабет захлопнула блокнот. — Я как раз сегодня вечером хотела этим заняться.

Эва бросила взгляд на часы.

— О господи! Извини, дорогая, но я убегаю. — Она стремительно вскочила с места, быстро достала из кошелька десятифунтовую купюру и положила на столик. — Хватит, наверное?

— Хватит, хватит. Беги.

Элизабет проводила глазами яркое пальто из ангорской шерсти розового цвета, сегодняшний наряд Эвы. Та была уже почти у дверей, как вдруг, повинуясь неожиданному импульсу, повернулась и подлетела обратно к Элизабет.

— Какая же ты славная! — тихонько воскликнула она, чмокнула подругу в щеку и снова убежала.

Элизабет не спешила. Она заказала еще чашку кофе и стала неторопливо листать записи. Перспектива сегодняшней работы наполняла ее творческой энергией, она чувствовала себя более собранной и сосредоточенной, чем когда-либо за последнее время.

За соседним столом слышались голоса двух беседующих женщин. Слегка повернув в их сторону голову, Элизабет мгновенно узнала старшую из них, коллегу Мариуса, американку, приехавшую не так давно в Оксфорд. Прошлым летом они однажды встретились на небольшой вечеринке, которую факультет английской литературы проводил по какому-то случаю. В ранние дни их романа Мариус время от времени приглашал ее на подобные мероприятия. По каким-то, сейчас уже неясным, причинам эта женщина вызвала в ней глубокую антипатию.

— Что-то в ней есть фальшивое. Отчего-то мне так кажется, — сказала она тогда Мариусу, но тот в ответ только рассмеялся.

Теперь же, хоть за окном уже стояла зима, на ногах американки красовались туфли от Биркенштока[11] белого цвета с открытыми носами. Покрытая темным загаром кожа ее лица и цветом, и структурой напоминала кору какого-то вымирающего африканского дерева, с несвойственной ей язвительностью подумала Элизабет. Американка опекала ее тогда, как, похоже, сейчас она опекает молоденькую студентку, свою собеседницу, продолжала строить догадки девушка. В голосе преподавательницы звучали свойственные лекторам нотки, не суровые, но как бы безжалостные, а модуляции своим ровным, будто искусственным, ритмом напоминали прибой Тихого океана. Говорили женщины о соискании ученой степени по философии, и такие термины, как «неотъемлемый» и «трактат», постоянно звучали в их беседе.

Элизабет вернулась к своим записям и попыталась сосредоточиться, но разговор велся в такой непосредственной близости от нее, что не слышать его было просто невозможно. Она уже принялась искать глазами официантку, когда вдруг до ее ушей донеслось имя Мариуса.

— В самом деле, один мой приятель только что выпустил в свет статью как раз об этом предмете. Некий доктор Джонс, Мариус Джонс. Я полагаю, что вы с ним знакомы.

Сопровождаемый хихиканьем ответ студентки прозвучал неразборчиво.

— Да, конечно, думаю, каждый студент, я имею в виду конечно, особ женского пола, знает Мариуса.

В устах американки его имя прозвучало неприязненно.

«Не так уж хорошо вы, дамы, знаете доктора Джонса», — сердито подумала девушка, хоть ее раздражение ей самой казалось абсурдным.

— Что же касается предмета нашего разговора, должна предупредить вас… — Женщина заговорщицки понизила голос. — Знаю, мне не следовало бы об этом упоминать, но… — теперь она заговорила серьезней, — прямо сходит по ней с ума. А ей хоть бы что. Милая моя, остальные его поклонницы буквально в отчаянии.

Элизабет не стала дожидаться, когда принесут счет. Прибавила к банкноте Эвы свою десятифунтовую купюру и поспешила к выходу. В дверях она поравнялась с какой-то светловолосой женщиной, та, не замечая ее, как раз входила в кафе. Темные глаза вопросительно обежали сидевших за столиками, едва заметив американку и ее собеседницу, блондинка жестом приветствовала их и направилась в ту сторону. Обернувшись и бросив взгляд через стекло огромного окна, Элизабет узнала в вошедшей ту самую девушку, с которой накануне она видела Мариуса у Блэквелла. Она не успела разглядеть соперницу, но зато в эту минуту обернулась американка, чтобы поздороваться с вновь пришедшей, и лицо ее предстало перед глазами Элизабет. Довольно заурядная, невыразительная внешность, выгоревшие на солнце волосы достают до плеч, женщина явно старше, чем желает казаться. И за деланной оживленной улыбкой Элизабет вдруг различила такую горечь одиночества, что вся ее враждебность мигом улетучилась.

«Господи, и ты тоже? Ну что же, тогда твой тон понятен. Ох, Мариус, Мариус!»

Глава 5

Стамбул, на рассвете 1 сентября 1599 года

В то же утро — когда Джон Керью, усевшись на стене посольского сада, беззаботно щелкал фисташки, а несчастного Хассан-агу уносило неизведанное навстречу его собственной смерти — в своих личных покоях, окнами смотревших в воды бухты Золотой Рог, встречала рассвет валиде-султан Сафие.

Четыре прислужницы находились рядом, ибо таков был обычай, но тишину комнаты ничто не нарушало. Молодые женщины стояли вдоль одной из стен, неподвижные как изваяния, и ожидали — если понадобится, день и ночь напролет — либо приказа госпожи, либо разрешения выйти и оставить ее.

Со стороны могло показаться, что валиде не отрываясь глядит в окно и видит перед собой только розово-серые воды залива. Но сама госпожа, вследствие долгой привычки и того загадочного шестого чувства, которое давало ей возможность видеть не глядя, в эти минуты критическим оком наблюдала за прислужницами. Одна из них явно слишком поспешно одевалась нынешним утром, а потому ухитрилась криво нацепить шапочку на свои темные кудрявые волосы; вторая до сих пор не сумела избавиться от дурацкой привычки стоять, покачиваясь с носка на пятку (разве ей самой непонятно, что так она до смешного напоминает неуклюжего слона?). Что же касается третьей, Гюльбахар, той самой, что была с ней, когда они обнаружили Маленького Соловья умирающим, то пролегшие нынче утром темные тени под глазами отнюдь ее не украсили.

— Госпожа, вы будто имеете глаза на затылке, — бывало, восхищенно шептала ей карие Михримах.

— Этому фокусу научил меня отец, — отвечала ей она таким же шепотом. — В моей стране, у нас в горах, все мы любим охотиться, понимаешь? А на охоте необходимо знать о том, что творится позади тебя. Я еще научу тебя этому, Михримах.

Но она ничему не успела научить эту девочку. Та прожила слишком мало, чтобы узнать что-либо, кроме того как надушить амброй губки ее молодого лона да украсить розами юное тело.

Мысли валиде Сафие вернулись к событиям предыдущей ночи. В молчании Эсперанцы она могла быть уверена. Но не было ли ошибкой позволить Гюльбахар увидеть так много? Легкий ветер, долетевший до окна, заставил ее чуть поежиться. Несмотря на самое начало сентября, утренний холодок уже давал о себе знать, а листья деревьев в дворцовых садах засверкали золотыми красками осени. Легкое движение головы заставило ее почувствовать колыханье тяжелых серег — жемчуг и рубиновые кабошоны непревзойденной чистоты и сказочной величины — у самого горла. Мочки ушей болели от их тяжести, и она с удовольствием бы сняла украшения, но долгая привычка научила ее не обращать внимания на физические неудобства и признаки усталости или слабости.

— Айше. — Валиде на мгновение чуть отвернула взгляд от окна. — Мои меха.

Но четвертая и самая молодая из служанок, загодя догадавшись о том, что может потребоваться госпоже, уже подносила ей накидку, парчовую, подбитую соболями шаль.

«Из Айше выйдет превосходная служанка, — подумала Сафие, когда девушка накинула шаль ей на плечи, подарив невольницу улыбкой и снова возвращаясь мыслями к настоящему. — Девушка быстро соображает и умеет наперед позаботиться о том, что может потребоваться ее госпоже в следующую минуту. Ценное качество для прислуги во Дворце благоденствия».

Она, Сафие, была права, приняв их в подарок, Айше и ту другую, как бишь ее. Валиде молча следила, как пальцы служанки ловко обертывают мехом ее ступни. Одна из этих девушек смуглянка, а у другой кожа до того белая, прямо чудо, ни одного пятнышка на ней. Мехмед, сын Сафие, великий султан, у него такие необычные вкусы, наверняка наслаждался ею сегодня ночью. Все, что угодно, только б отвлечь его от безумного увлечения прежней фавориткой, той, которую весь гарем уже зовет «хасеки». Его надо излечить от этой пагубной страсти, и как можно скорее. Она сама за этим присмотрит.

У дверей покоев валиде-султан, в том коридоре, который ведет от женской половины к помещениям евнухов, послышался слабый перезвон фарфора, это распорядительница кофейной церемонии и ее помощницы пришли и теперь стоят у дверей. Она, валиде, давно догадалась о том, что эти женщины уже здесь и ожидают позволения войти, причем до того, как услыхала едва слышное позвякивание фарфоровой посуды: ей сказало о них слабое предчувствие, какое-то сгущение воздуха, что ли. Как описать, откуда ей становятся известны такие вещи? Несмотря на то что она бодрствовала всю ночь, Сафие отдала приказание не беспокоить ее. Она не нуждалась ни в отдыхе, ни в еде для подкрепления сил; ночные бдения у постели ее повелителя, старого султана Мюрада, еще много лет назад приучили ее обходиться без этого. Все, в чем она нуждалась, это в тишине и времени для размышлений.

Давно, тому уже много-много лет, когда Сафие совсем юной впервые попала во дворец в Манисе,[12] его тишина подавляла и пугала ее. Это было так не похоже на все, что она видела до тех пор. Они трое, три Ночных Соловья, были тогда вместе, и те дни, когда она нынче оглядывается на них, кажутся ей напоенными солнечным светом. Спустя много времени, особенно с тех пор, как ее сын стал султаном, она стала понимать необходимость молчания и тишины. Это оружие, которым надо пользоваться, своего рода охотничий прием, причем не хуже других.

Поплотнее закутавшись в меха, Сафие снова обернулась к окну, к великолепному зрелищу знакомой бухты. На ее дальнем берегу, у самой кромки воды, виднеются склады чужеземных торговцев, за ними возвышается знакомый силуэт. Это Галата, древняя башня. Справа от нее стены квартала чужестранцев расступаются, чтобы открыть взору сады и здания иностранных посольств, окруженные виноградниками, сейчас их уже коснулись лучи восходящего солнца. Еще правее Галаты течет Босфор, его тенистые берега, поросшие лесами, в этот ранний час все еще скрывает тень. Сафие вспомнила ту старую гречанку, Нурбанэ, которая прежде нее была госпожой валиде, матерью предыдущего султана, вспомнила, как та сидела на этом самом диване и носила, между прочим, эти же серьги из жемчуга и рубинов, а Сафие прислуживала ей.

— Они думают, я не знаю, что они уже пришли и ждут у дверей, — сказала она ей однажды. — Они думают, что у меня нет ушей. И нет глаз. Но, Сафие, тишина сама рассказывает мне все, что нужно. И я умею слушать ушами. И смотреть сквозь стены.

Первые лучи солнца вдруг коснулись узорчатых ставен окна, и их перламутровые накладки вдруг превратились в яркие сияющие звездочки. Сафие вынула руку из теплого меха и облокотилась на подоконник, слабый аромат нагретого дерева коснулся ее ноздрей. Кожа кистей и предплечий сохранила прежнюю молочную белизну и гладкость, время пощадило ее, милостиво позволив остаться кожей холеной одалиски. Только теперь на ее пальце, ловя лучи солнца, играл огромный изумруд, принадлежавший когда-то Нурбанэ, в головокружительной глубине которого плясали сейчас черные огни.

«Что бы ты сделала, Нурбанэ, — мысленно вопрошала ее Сафие, — если б оказалась сейчас на моем месте?»

Она на мгновение прикрыла глаза, ибо луч солнца наконец добрался до ее лица. Образ Маленького Соловья — распухшее тело, изуродованные гениталии — возник перед ее взором.

«Не делай ничего, — неслышно прошептал ей уверенный голос. — Это судьба».

Это не Нурбанэ отвечает ей, это чей-то другой голос говорит с ней из могилы.

«Карие? Карие Михримах, это ты?»

«Не делай ничего. Такова судьба. Kismet.[13] Она может настичь даже через долгие годы. Единственное, что ты не смогла предвидеть. Даже ты».

— Фатима!

Глаза Сафие сверкнули так неожиданно, а оклик прозвучал так громко, что даже Айше, проворнейшая из ее служанок, вздрогнула.

— Слушаю, госпожа.

Застигнутая врасплох Фатима, ее главная прислужница, покраснела и стала заикаться.

— Ты, кажется, заснула, девочка?

Теперь валиде-султан говорила мягко, как она всегда это делала, но стальная нотка в ее голосе заставила несчастную служанку похолодеть и задрожать, и кровь зашумела у нее в ушах.

— Нет, госпожа.

— В таком случае мой кофе. Если тебе не трудно, конечно.

Мягкими бесшумными шагами заскользили служанки по комнате, прислуживая ей.

Хоть солнце уже встало, ни один из его лучей не проник в покои валиде, сюда никогда не доставал солнечный свет. Эти комнаты, расположенные в самом сердце Дворца благоденствия, принадлежали к внутренним помещениям, а не наружным. Женская половина дворца, бо́льшие по размерам покои любимых наложниц султана, даже комнаты самого султана, все они соединялись с покоями валиде. Никто из обитателей дворца, даже любимейшая из наложниц, сама хасеки, не могли войти во дворец или покинуть его, не пройдя мимо ее владений.

После покоев султана комнаты валиде были самыми просторными во всем дворце. Их прохладные помещения, наполненные зеленовато-синим сумраком, были отрадны летом, зимой же, согретые теплом медных жаровен и устланные мехами, радовали уютом.

Женщины, передвигаясь в знакомом танце приготовлений к кофейной церемонии, казались стайкой серебристых рыбок, скользящих в подводных глубинах. И уже через мгновение маленький медный поднос стоял перед Сафие на гнутых деревянных ножках, и под ним тлела крошечная горелка, пламя которой дышало ароматом кедрового дерева. Опустившись на колени, первая из прислужниц держала в руках широкую чашу, в которую вторая наливала из хрустального кувшина розовую воду для того, чтобы Сафие могла омыть кончики пальцев. Затем обе они бесшумно удалились, а на их месте появилась третья служанка, которая, так же опустившись на колени, подала госпоже крошечную вышитую салфетку для обтирания рук. Затем последовал кофе. Одна протягивала госпоже маленькую драгоценную чашечку, в которую вторая наливала кофе, третья, едва касаясь, выкладывала на другой медный поднос, усыпанный засахаренными лепестками роз, гранаты, абрикосы и фиги, четвертая подавала свежие салфетки.

Сафие медленно потягивала ароматный напиток, отдавшись покою и удовольствию. Беспокоиться не о чем, в конце концов, ни одна из этих женщин не имеет и тени той нервозности, которая всегда бывает первым и самым явным спутником слухов, пустившихся гулять по покоям дворца. Султан принял решение возвратиться сюда, во дворец, неожиданно и всего на одну ночь, она же прибыла вместе с ним, в сопровождении нескольких из своих главных прислужниц. Если б Дворец благоденствия был, как обычно, полон людей, скрыть ночное происшествие не удалось бы ни при каких обстоятельствах. Преданность Эсперанцы и Гюльбахар, тех единственных, кто сопровождал ее ночью, не подлежала сомнению, и все равно это была хорошая мысль держать их все утро перед глазами; лучшая из проверок, как убеждал ее опыт. Первая из служанок явно нервничала, но она часто была такой, особенно с тех пор, как управительница гарема обнаружила любовные письма, написанные ей евнухом Гиацинтом, — недозволенная любовная связь, в тайне которой эта дурочка до сих пор уверена.

— Не предавайся спешке ни в чем, — учила ее когда-то Нурбанэ. — И никогда не забывай, что чем больше ты знаешь, тем больше можешь.

«Ты ошиблась, карие Михримах, — произнесла про себя Сафие. — Может, это и было kismet, как ты сказала, — мысленно она наклонилась и поцеловала девочку в щеку, — но с каких это пор kismet может помешать мне догадаться о том, что следует делать?»

Сафие неторопливо допила кофе и поставила чашечку на блюдце.

— А теперь слушайте меня, все вы. Я отослала Хассан-агу, главу стражи черных евнухов в нашем дворце, на несколько дней в Эдирне присмотреть за некоторыми моими делами, — объявила она. В этих словах содержалось больше информации, чем она обычно считала необходимым давать своим женщинам. Не сочтут ли они это странным? Что ж, известная доля риска необходима. — Гюльбахар, ты останешься со мной, мне потребуется отправить кое-какие послания, остальные могут уходить. — Небрежным жестом она отпустила прислугу.

— Айше.

— Слушаю, госпожа.

— Приведи ко мне свою подругу, ту новую наложницу, я забыла, как ее имя.

— Вы имеете в виду Кейе, госпожа?

— Да. Подождите с ней у дверей, пока я не пришлю за вами Гюльбахар. А до тех пор пусть никто ко мне не входит.

Неожиданно Хассан-ага проснулся. Короткие мгновения просветления пунктиром отмечали его странные, фантасмагорические видения. Как долго он был без сознания, Хассан-ага не мог бы сказать. Словно по давней привычке, когда малейший шум, самое пустяковое отклонение от привычного течения дня в гареме заставляло его насторожиться, его глаза широко распахнулись. Он был не у себя, это он мог бы сказать точно, но куда его перенесли? И как темно здесь! Темнее, чем ночью. Темнее, чем когда он закрывал глаза и потоки, фонтаны огней струились каскадами и словно падающие звезды пронзали горизонты его снов.

Значит, он умер? Эта мысль осветила его ум, и он понял, что не боится такой возможности. Но пылающая боль в животе и еще более странная боль в ушах сказали ему, что это не так. Он попытался приподняться, переменить положение, но от страдания, которое причинило это усилие, липкий пот выступил на его лбу. Во рту появился странный металлический привкус, и внезапно тело евнуха сотряс приступ рвоты. Сухая, бесплодная конвульсия, его желудку нечего было извергнуть из себя. Что-то твердое, словно камень, вгрызалось в его шею, воздух, которым он дышал, источал запах сырости. Значит, он под землей? Но если это так, то как он там оказался?

Затем, так же внезапно, как проснулся, Хассан-ага опять стал проваливаться в беспамятство. Как долго он находится в этом странном темном заточении, он не имел понятия. Спал он или не спал, бодрствовал или нет? И тут внезапно, спустя многие миллионы лет, спустя целую вечность, а может быть, всего несколько часов, он увидел… свет.

Сначала это были только две тонкие полоски, горизонтальная и вертикальная. Они были такими слабыми, что, когда он их заметил, они показались ему тонкими серыми штрихами занимающегося рассвета. Но он не отрывал от них глаз, и внезапно, с головокружительной быстротой они превратились в светящуюся точку, позади которой безошибочно различались два темных силуэта. Они оказались фигурами двух женщин, приближавшихся к нему.

— Маленький Соловей?.. — шепнул кто-то.

И издалека до него донесся собственный голос:

— Лилэ, это ты?

Глава 6

Стамбул, нынешние дни

Элизабет звонила Эве по телефону, установленному в ее номере.

— Что ты сказала? Где ты? — Слова Эвы, приглушенные расстоянием, звучали непривычно тихо.

— Я в Стамбуле. — Элизабет поотчетливей выговорила название города и чуть прижала трубку к уху.

— Стамбу-уле? — Удивленная пауза. — А какого черта ты там оказалась?

— Прилетела на самолете. Вчера вечером.

— Но еще вчера мы вместе с тобой обедали. И ты ни словом не обмолвилась о том, что собираешься в такую даль.

— На этот рейс были проданы не все билеты, оказались свободные места. Довольно удачный случай, которым я воспользовалась.

Девушка хотела было рассказать подруге о подслушанных в кафе словах американской преподавательницы, но раздумала. Нет, не станет она болтать об этом, даже с Эвой.

— Мне нужно… — начала было говорить она, но комок в горле помешал ей продолжить. Она замолчала, потом справилась с собой и договорила: — Мне нужно покончить с этим.

На другом конце провода стояло тяжелое молчание, и Элизабет поняла, что Эва внимательно слушает ее.

— Понимаешь? Со всем этим, — договорила она с трудом.

Покончить. Вырвать из себя. Дать истечь вместе с кровью.

«Я бы ногтями вырвала это наваждение вместе со своим бьющимся сердцем, если б только знала, как это сделать…»

Что-то похожее на истерику охватило ее.

— Отрезать от себя это чувство…

— Все хорошо. Все правильно. — Она услышала, как прерывается от беспокойства за нее голос Эвы. — Не говори ничего, просто постарайся поглубже дышать. Ну как? Стало лучше, дорогая? Дыши поглубже…

Несмотря на подступающие слезы, Элизабет не могла не рассмеяться.

— Эва, милая, ты что, тоже плачешь?

— Как будто я могу не плакать? — Она услышала, как та громко высморкалась. — Эти слезы до того заразная штука. — И тут же сердито продолжила: — По-моему, сделать это здесь, в Оксфорде, было б много легче.

— Может быть. — Элизабет прикрыла мокрые глаза ладонью. — Видишь ли, все не так просто. Мне нужно… нужно взять себя в руки. Больше мне не вынести такого существования. — Жалость к себе медленно вспухала у нее в груди. — И не хочется надоедать тебе.

— Лиз, дорогая, ты мне совсем не надоедала. Никогда.

— Я решила порвать с Мариусом. На этот раз окончательно. — Вот она и сказала это. А раз сказала, то так оно и должно быть. — По крайней мере, — она старалась выразиться точней, — я сказала Мариусу, что больше не хочу его видеть.

Девушка ощущала, с каким вниманием вслушивается подруга в тон ее слов. И когда та заговорила, в голосе ее звучало явное облегчение.

— Ты порвала с ним? Отлично! Ты отлично сделала, Лиззи! — Затем неуверенно переспросила: — На этот раз окончательно?

— О да, на этот раз окончательно.

— Хорошо. Но где ты все-таки? Я имею в виду, в каком отеле? Я думаю, ты остановилась в отеле?

— Вообще-то да…

Элизабет огляделась. Она понятия не имела, как называется эта гостиница. Поздним вечером она приехала сюда на такси, осмотрела номер, он оказался довольно чистым, с удобной кроватью. Задавать вопросы сил не было.

— Я остановилась в номере триста двенадцатом. — Это число можно было прочесть на старомодном, еще из бакелита, телефонном аппарате, стоявшем на столике у кровати. — Так тут написано.

Эву, казалось, эти сведения успокоили.

— И долго ты там намерена оставаться?

— Не знаю пока. — Элизабет пожата плечами. — Сколько понадобится, столько и пробуду.

— На что понадобится? Чтобы выбросить этого типа из головы?

— Да. — Она рассмеялась. — Но я намерена тут и заниматься делом тоже. Когда я рассказала своей руководительнице о найденном мною фрагменте пергамента, она предположила, что неплохо было б поработать со здешними архивами, и я ухватилась за эту мысль. — Только чтобы прочь из Оксфорда, прочь от искушения. — Доктор Эйлис согласна со мной в том, что сведения о Селии Лампри вполне могут находиться в другом месте, а у меня вдруг появилось предчувствие, что они здесь. Ты помнишь Берин Гаетин?

— Ту, что занималась программой обмена?

— Да, да. Я позвонила ей после… гм, в общем, вчера, и она сказала, что устроит мне читательский билет в библиотеку Босфорского университета. У них имеется английское отделение, и я смогу продолжать свои поиски, одновременно дожидаясь разрешения на работу в архивах.

Закончив разговор с подругой, Элизабет бросилась ничком на кровать. Действительно, какое несуразное время для звонка: здесь, в Стамбуле, семь часов утра, значит, в Англии сейчас только пять. Бедняжка Эва.

Комната, в которой она сейчас находилась, была просторна, но весьма скудно обставлена. Две железные кровати. Старомодный платяной шкаф. В небольшом углублении стены расположено окно, под которым стоит письменный стол со стулом. Пол, в каких-то темно-коричневых пятнах, слегка покатый по направлению к входной двери, не покрыли ни ковриком, ни хотя бы самой дешевенькой хлопковой подстилкой. Ничто здесь не напоминало девушке о том, что она находится в Стамбуле, ни одного намека на восточную экзотику.

С любопытством Элизабет прикоснулась рукой к стенке. Зажмурила глаза и осторожно пробежала пальцами по штукатурке. Ничего. Доведенная до предела простота, словно в монастырской келье. Или корабельной каюте.

«Завтра я съеду отсюда», — пообещала она себе.

И снова прилегла на кровать. Достала из дорожной сумки блокнот и перечитала выписки, которые сделала в читальном зале:

«…дщерь его несчастная, хоть и удерживаемая всеми монахинями, вырвалась из двери тайного их укрытия и закричала: нет, нет, пощадите моего отца, молю вас, и, увидев у отца на теле шесть или даже семь ран кровоточащих, пала она на колени, с лицом белым как смерть, и все молила турок пощадить старикову жизнь, а взять ее заместо. Тогда главный между ними отбросил ее прочь и, разгоряченный видом крови, ударил капитана в бок своим ятаганом и пригвоздил его прямо к двери в тайное то убежище, где женщины сидели, и разрезал его тело пополам, так что…»

Селия. Несчастная девушка.

Все еще прижимая блокнот к груди, Элизабет погрузилась в сон.

Глава 7

Стамбул, поздним утром 1 сентября 1599 года

Айше, расторопная горничная госпожи валиде, нашла Кейе сидящей у фонтана во дворике карие.

— Пойдем. Она хочет видеть тебя.

Во Дворце благоденствия ни одному человеку, даже только что нанятой прислуге, не требовалось объяснять, кто такая «она».

— Прямо сейчас?

— Да. Пойдем. Иди быстро, но не беги. — Айше предостерегающе положила ладонь на руку девушки. — Здесь не любят, когда мы бегаем.

— Не нервничай, пожалуйста. Никто на нас сейчас не смотрит.

Традиционный отъезд на лето почти всех обитателей Дворца благоденствия — за исключением горстки самых молодых или самых древних кисляр[14] — в резиденцию валиде на Босфоре, где они оставались до сих пор, создавал в оставленном дворце праздничное, какое-то беспечное настроение.

— Ты до сих пор ничего не понимаешь? — Голосок Айше звучал почти сердито. — Здесь все следят за всеми. Всегда.

Она увела Кейе с мощеной террасы с фонтаном, и девушки сбежали вниз по каменным ступеням, затем прошли дворцовыми двориками: две легкие фигурки, алая и золотая, подобно двум стрекозам скользнули по молчаливым утренним садам.

— Ты останешься здесь? Или вернешься с нею обратно, в тот дворец? — Кейе, торопливо пытаясь пристроиться к стремительным шагам спутницы, споткнулась и чуть не упала. — Не спеши так, пожалуйста!

— Иди как я. И наберись терпения, я расскажу тебе все, когда мы придем на место.

— Терпение! Если б ты только знала… Клянусь, я набралась его столько, что у меня уже живот болит.

Дойдя до садовой стены, девушки резко повернули налево, миновали гаремный лазарет и оказались во втором дворе. Снова свернув налево, сбежали по крутым деревянным ступенькам, которые привели их в квадратный, вымощенный плитками внутренний дворик, самое сердце женской половины дворца. Оказавшись затем внутри здания, в небольшом, выложенном блестящими фаянсовыми изразцами вестибюле, из которого широкий, с каменными стенами коридор вел в комнаты евнухов, Айше наконец остановилась.

— Что теперь?

— Будем ожидать здесь. — Айше пожала плечами. — Когда мы понадобимся, она пришлет за нами Гюльбахар.

— И когда это будет?

— Откуда мне знать, балда? — Она нахмурила брови. — Час. Может, два часа.

— Два часа-а?

— Тише ты, ради бога!

Обе девушки, приняв выражавшие смирение и покорность заученные позы, прижались спинами к стене. Кейе, сжимая ставшие внезапно влажными ладони, ждала, когда перестанет биться как сумасшедшее ее сердце, уймется частое дыхание. И медленно успокаивалась.

В то утро во дворце было, против обыкновения, безлюдно. Из всех женщин лишь две старые служанки, слишком дряхлые для того, чтобы принять участие в общем отъезде в летнюю резиденцию валиде, мели плиты дворика связками пальмовых ветвей.

— Эй вы, убирайтесь отсюда! — В нетерпении Айше махнула рукой, прогоняя старух. — Скоро здесь будет проходить наша госпожа, и глаза ее не должны видеть вас, старые уродины.

— Как прикажете, кадин.[15] — Старухи торопливо заковыляли прочь, непрестанно кланяясь на ходу. — Конечно, молодая госпожа.

Кейе бросила быстрый взгляд на подругу:

— Они что, тебе мешали?

— Не хотела, чтобы они слышали нас, вот и все. Надо, чтобы никто нас не слышал. И говори, пожалуйста, потише. — Голос самой Айше был почти беззвучным. — Клянусь тебе, она слышит все, о чем говорят во дворце.

— А что ей надо от меня, не знаешь?

Мускулы живота Кейе заныли от нервного напряжения.

— Будто ты сама не знаешь! Наверное, хочет знать, была ли ты… ну, сама понимаешь. — Айше прижала руку ко рту, чтобы заглушить внезапный смешок. — Остаешься ли ты все еще гёзде?[16] Светом очей султана? — Она лукаво взглянула на подругу. — А ты остаешься?

— О, об этом она может узнать и не спрашивая меня.

— Конечно может, — ехидно согласилась та. — Она, возможно, и наблюдает за этими делами сама.

Кейе издала возглас удивления.

— Да-да. Вполне может статься. Нет таких вещей, которые она бы считала недостойными своего внимания.

— Поняла. Нет, по-настоящему никто за этим не наблюдает. — Кейе бросила выразительный взгляд на подругу. — Они… Они записывают это в особую книгу. Я сама видела, — добавила она. — Хассан-ага мне показывал. — И после короткой паузы добавила: — Нет, меня они туда еще не вписывали.

Мгновение обе девушки постояли молча, словно застыдившись одна другой. Лучи солнца медленно скользили по каменным, только что выметенным старухами плитам внутреннего дворика, а из женской купальни, дверь которой виднелась в его углу, доносились голоса прислужниц и журчание воды, сбегающей в каменный резервуар. То же беззаботное настроение царило даже здесь, в самом сердце гарема. Кейе, непривычная к таким долгим ожиданиям, стала переминаться с ноги на ногу, поднимая по очереди маленькие ступни, обутые в короткие сапожки из мягкой кожи козленка.

— Долго еще? У меня спина заболела.

— Терпи, балда.

— Ты это уже говорила.

— И не мельтеши, ради бога. Она этого терпеть не может. Не раскачивайся. Ты что, не можешь стоять спокойно?

Новая пауза.

— Я скучаю без тебя, Аннетта.

— А я без тебя, Селия.

Журчание воды стало чуть громче, тонкий ручеек вытек из двери купальни на горячие камни внутреннего дворика.

— Не плачь, — прошептала Селия.

— Я? Я никогда не плачу.

— А то у тебя нос покраснеет.

— Он в точности так и сказал тогда. Помнишь, в тот самый день, когда нас купили?

— Да. Конечно, я помню.

Как будто она могла забыть это? Мысли девушки вернулись к дню, когда они впервые переступили порог Дворца благоденствия. После того как судно отца потерпело бедствие… Когда это случилось? По ее подсчетам, примерно две зимы миновало с тех пор. После кораблекрушения ей вместе с Аннеттой пришлось совершить долгое путешествие в Стамбул, где их ждало унылое пребывание в доме для невольниц. А однажды, это случилось всего несколько месяцев назад, туда неожиданно для них прибыл маленький паланкин, евнухи усадили в него обеих девушек, доставили сюда и оставили во дворце. Как потом рассказали несчастным пленницам, их купила одна важная госпожа в подарок для матери султана, но это было единственным, что стало девушкам известно об их участи. Теперь их никто не звал по именам — Селия и Аннетта, — девушек стали звать Кейе и Айше.

Селия вспоминала тошнотворное раскачивание носилок, когда их несли через весь город, и как наконец это путешествие окончилось — паланкин опустили на землю, и они с Аннеттой оказались перед тяжелой, обитой медью дверью, такой большой и такой зловещей, каких она никогда и не видала. Вспомнила, какой страх овладел ею в ту минуту, когда ей велели оставить носилки, вспомнила свой голос, кричавший: «Пол! Помоги мне, Пол!», когда дверь захлопнулась и их обеих обступила такая тьма, что она даже своей ладони не смогла бы увидеть.

Внезапное хлопанье и шум крыльев — два голубя прилетели и сели на покатый карниз крыши — заставило обеих девушек вздрогнуть.

— Аннетта?

— Что?

— Как тебе кажется, мы их когда-нибудь забудем? Я имею в виду наши имена. Я как-то раз спросила Гюльбахар, и она сказала, что давно не может вспомнить, как ее раньше звали.

— Так ей и было всего шесть лет, когда она сюда попала. Мы, конечно, запомним. Мы все запомним. — Глаза девушки сузились. — С чего бы нам позабыть это?

— А ты хотела бы запомнить?

— Конечно, хотела бы, глупая. — Последовало короткое молчание. — Но раз уж мы находимся здесь, мы должны извлечь из ситуации все, что можно. Знаешь, Селия, было б, наверное, лучше, если… — Но тут девушка внезапно замолчала, потом шепнула: — Тссс!

— Но я ничего не слышу.

— Идет Гюльбахар.

— С чего ты взяла?

— Я знаю звук ее шагов. — Голос Аннетты звучал в ушах Селии едва ли громче ее собственного дыхания. — Но сейчас это не важно. Просто слушай внимательно то, что я скажу. Что бы ты ни делала, где бы ни оказалась, старайся не говорить слишком много. Все, что ты скажешь, она может использовать против тебя. Capito?[17] Именно все. Но она не любит и слишком бесхарактерных тоже. Так что имей в виду, не пытайся с ней валять дурочку.

Темные глаза девушки метнулись к двери, затем обратно. Селия стояла вплотную рядом с ней, теперь совершенно овладевшая собой, лишь пульс частыми ударами испуганной птицы бился где-то на шее, чуть позади уха.

— Запомни, Селия, во дворце произошло что-то важное.

— Что важное? — Девушка встревоженно взглянула на подругу. — Почему? С чего ты взяла?

— Я… Сама не знаю. Но у меня такое предчувствие. — Аннетта прижала руку к груди. — И не забудь, пожалуйста, то, что я тебе только что сказала. Это лучшее, что ты можешь сделать.

Конечно, Селия видела валиде после того, как их с Аннеттой привезли во Дворец благоденствия.

В жизни обитательниц гарема было довольно много развлечений — представления и танцы для султана, пикники в садах дворца, лодочные прогулки по Босфору — в которых принимала участие сама госпожа валиде-султан. Во время подобных увеселений играла музыка и мелодичный смех молодых женщин разносился в благоухающем розами воздухе. Иногда их вывозили любоваться играми дельфинов в Мраморном море или красотой лунных ночей, когда свет заливал серебром воды Босфора; и тогда маленькие лодочки с сидящими в них наложницами скользили по тихой глади, подобно светлячкам, следом за большой ладьей госпожи валиде, в которой находился и сам султан. Нарядный шатер, возвышавшийся на палубе этого корабля, был выложен драгоценными камнями и украшениями из кости моржей и слоновых бивней, сиял перламутром и золотом. Во всех этих случаях Селии казалось, что валиде близка им всем как мать. Это были радостные мгновения — мгновения, когда дворцовых женщин можно было и вправду счесть самыми счастливыми и беззаботными созданиями в империи султана. В такие часы словно никто ни за кем не подглядывал, не шпионил и не доносил обо всем услышанном, забывался привычно формальный этикет дворца. Постоянная тревога и страх оставляли Селию, и даже то странное давящее чувство, жившее с левой стороны ее ребер, исчезало.

В ходе своих различных занятий обитательницы гарема часто видели госпожу валиде, многие даже ежедневно, но лишь некоторым из них был разрешен доступ в ее личные покои. Такими были четверо ее челядинок, заботливо отобранных самой валиде и постоянно ей прислуживавших: управительница гарема, ее правая рука и наиболее доверенное лицо во дворце после самой госпожи; распорядительница прачечных и пекарен; распорядительницы кофейной церемонии и омовений. А также несколько других влиятельных особ, ведавших повседневными делами гарема: казначейша, письмоводительница и Большая Немая, как прозвали личную цирюльницу госпожи валиде.

Сейчас, когда Гюльбахар ввела Селию в комнаты и девушка предстала перед глазами госпожи, она постаралась встать именно так, как ее давно обучили, — опустив глаза в пол. Гюльбахар неслышно удалилась, но Селия не видела и не слышала ее шагов. Стоять так девушке пришлось довольно долго, она ощущала лишь глубокую тишину, словно облаком окутывавшую комнату.

— Можешь поднять глаза.

То, что говорили, оказалось правдой. Голос был нежным и одновременно чуть низким, таинственным и серебристым; голосом ангела, как его всегда называли во дворце.

— Подойди ко мне, карие. — Рука в ослепительных перстнях протянулась к ней. — Подойди, рабыня, и дай мне взглянуть на тебя.

Селия сделала три маленьких шажка в ту сторону, откуда доносился голос, и подняла голову. Стройная фигура — госпожа всегда оказывалась чуть ниже ростом, чем ожидалось, — темным силуэтом вырисовывалась на фоне окна. Меховой палантин мягко окутывал ее плечи. Мочки ушей и шея сверкали драгоценностями, а под мехами мерцало платье, сотканное из золотой пряжи. Нитки, составленные из крохотных жемчужин, были вплетены в волосы, которые тяжелой косой, будто у русалки, вились по плечу.

— Как тебя зовут?

— Кейе… повелительница.

Все еще испуганная, Селия взглянула госпоже в лицо и, к своему удивлению, увидела, что та улыбается. По стенам просторной комнаты и высокому сводчатому потолку скользили прохладные синие и зеленые тени.

Меха слегка дрогнули, и Селия заметила большую кошку, клубочком свернувшуюся на коленях у госпожи. Шерсть животного была совершенно белой, один глаз голубой, а другой почему-то зеленый.

— Ах да. — В солнечном свете сверкнул зеленым огнем изумруд. — Тогда присядь, маленькая Кейе, побудь со мной немного. — Жестом девушке указали на подушки дивана, расположенного около окна. — А его зовут просто Кот. Ты любишь кошек? Его мне подарил мой сын, султан. Конечно, имя у этого кота довольно простое, я знаю, но так прозвали его евнухи, и он к нему привык. — Голос был очень добрым, даже смеющимся. — Обратила внимание, какие у него глаза? — Животное, словно понимая, что речь идет о нем, не сводило с Селии своих неподвижных немигающих глаз. — Родиной этих котов является Ван, местность на востоке нашей империи, близ Кавказских гор. Это самые красивые кошки на свете, правда?

— Да. — Селия сдержанно кивнула, но потом, вспомнив наставления Аннетты, храбро добавила: — Кошки мне всегда нравились.

— В самом деле? — воскликнула валиде Сафие так, будто в жизни не слыхала ничего более приятного. — В таком случае у нас с тобой, девочка, есть кое-что общее. — Унизанные перстнями пальцы щекотали горлышко кошки. — Как ты считаешь, signorina Кейе? Где ты жила до того, как тебя привезли к нам сюда? De dove viene?[18] — Внезапно она весело рассмеялась. — Видишь, я знаю язык венецианцев. Ты удивлена? Ты ведь родом из Венеции.

— Нет… Я хотела сказать, да, госпожа. — Селия заторопилась, боясь разочаровать собеседницу. — То есть мы с моим отцом много путешествовали. Он был торговцем, вел дела с Венецией до того, как… до того, как умер.

— Poverina.[19] — В голосе звучали утешение и доброта.

— А родилась я в Англии. — Это Аннетта из Венеции. — Селия старалась говорить гладко, не торопясь и не запинаясь. — Мы плыли вместе, на одном корабле, когда…

Она на минуту смешалась, не зная, как получше рассказать о том кровавом и страшном, что до сих пор наполняло ее сны.

— Вернее, перед тем, — поправилась она, — как нас доставили сюда, во Дворец благоденствия.

— Аннетта? Ты говоришь о моей Айше? Твоей темноволосой подруге?

Селия кивнула. Теперь она немного расслабилась, чуть вольнее устроилась на подушках.

— Я полагала, что она родилась в Рагузе, там, откуда родом ее мать, — проговорила валиде.

— О, вы знаете даже это?

— Конечно же. — С шелковых колен госпожи донесся протяжный зевок кота, мелькнули его беленькие и острые как бритва зубки. — В жизни моих прислужниц есть очень мало такого, чего бы я не знала о них. Но она, наверное, предупредила тебя об этом?

— Нет… — Но тут Селия опустила голову и покраснела. — То есть да, госпожа.

— Ты говоришь мне правду, это очень хорошо. Айше — умная девочка. Она умеет видеть, но умеет и скрывать то, что подметила. Почти всегда, я бы сказала. Она может пойти далеко. Но это не единственная причина того, что она стала одной из моих доверенных служанок. Не потому я назначила ее карие. Ты знаешь, отчего мой выбор пал на твою подругу?

Селия покачала головой.

— Она происходит из тех же мест, откуда родом и я. Ведь я родилась вблизи албанских гор, в деревне, которая называлась Реци. Рагузой тогда владели венецианцы, а наши горы принадлежали империи султана, но мы жили так близко друг от друга, что многие из нас хорошо говорили на языке Венеции. Понимаешь меня?

Сафие чуть отвернулась и бросила взгляд в окно, на воды бухты Золотой Рог, которые в эти минуты в ярких лучах солнца казались действительно золотыми.

— Горы! — тихонько вздохнула она. — Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, до чего я тосковала по ним. Как мне хотелось вернуться туда, на родину. Хочешь, я расскажу тебе одну вещь, карие? Я тоже подчас бываю одинока, — продолжала султанша. — Это удивляет тебя? Да, даже среди этой роскоши. — Унизанная кольцами рука изящным движением указала на обстановку, окружавшую валиде. — Мой повелитель, старый султан, скончался. Все мои прежние друзья, спутники старых дней в Манисе, откуда нас всех перевезли в Стамбул, тоже оставили меня. Их нет больше.

Она обратила взгляд к озадаченной девушке.

— Нас привозят сюда рабынями, да-да, мы всего лишь рабыни султана. Мы забываем о себе решительно все, даже наши имена. Довольно странно — ты не находишь? — что никто из женщин не является подданной Османской империи, более того, ни одна даже не была мусульманкой. Ни одна. Нас ничто не объединяет, кроме того, что мы имеем честь быть наложницами султана. Не забудь, карие, в мире нет большей чести для женщины. — Сафие выдержала долгую паузу. — Я предпочла этот путь еще тогда, когда была совсем юной девушкой, почти ребенком, я выбрала такую жизнь по собственной воле. И так сделали многие из нас. Ты должна понимать это. Многие тут любят болтать. Каждая из женщин имеет свою историю и не прочь ее рассказать. Как и ты, poverina У тебя тоже есть своя история, и когда-нибудь ты мне ее расскажешь.

Валиде сделала новую, еще более продолжительную паузу, желая подчеркнуть значение сказанного. Слегка прищурившись, она обратила взгляд на дальний берег, вблизи которого английский «купец», большое торговое судно, развевало под утренним бризом свой красно-белый вымпел. «Гектор». Огромный мощный корабль значительно превосходил по величине остальные суда, стоявшие в гавани. Конечно, эти англичане рассчитывали произвести впечатление, показать морскую силу своей родины. Она припомнила, как поразил этот корабль всех, когда несколько дней назад вступил в воды бухты. В памяти всплыл и образ того англичанина, который доставил ей дары английской королевы, — бледное тревожное лицо, проницательные глаза, облаченная в черное фигура. По какой-то странной причине, она сама не могла объяснить ее, мысль о нем все время гнездилась в уголке ее разума. Может ли быть, что тот сахарный кораблик, который она обнаружила в комнатке Маленького Соловья, был послан им? В конце концов, это было б вполне естественно, в интересах этих англичан привлечь к себе внимание, не давать забыть о своем существовании. Какое же название — или никакого названия и не было — нес на своем борту тот кораблик? Определенно не «Гектор»…

Она снова обернулась к девушке, и та увидела на лице госпожи вопросительную улыбку.

— Каждая из нас хранит в душе что-то из тех времен, которые знали нас прежних. Со мной навсегда остались мои родные горы. Горы, в которых приютилась деревушка Реци, где я родилась. А для тебя? Что хранит твоя память для тебя, я бы хотела это знать. Подойди ко мне поближе. — Она поманила Селию к себе. — Взгляни туда и скажи мне, пожалуйста, что ты видишь.

Девушка глянула в окно:

— Воду. Я вижу воду.

— А что еще?

— Вершины деревьев дворцового сада. — Селию смущало пристальное внимание валиде, с которым та смотрела на нее. — Облака?

Пауза.

— Ты разве не видишь кораблей?

— Ах, они. Да, конечно, корабли я тоже вижу.

Сафие помолчала, накручивая на палец прядь длинных, унизанных жемчужинами волос.

— Когда я была молода, я часто наблюдала за кораблями на Босфоре, — продолжила она после паузы. — Пыталась догадаться, который из них прибыл из моей страны, увезет ли он меня когда-нибудь на родину. Но я была достаточно умным ребенком и знала, что никогда не захотела бы вернуться к себе домой.

Словно новая мысль оборвала полет ее воображения, и валиде резко оборвала себя:

— Полно! Я велела привести тебя не для того, чтобы учить истории.

Нетерпеливым движением кот спрыгнул с колен госпожи на пол и стал потягиваться, выставив вперед одну из лап. Раздался тихий звон крохотного бубенчика у него на шее.

— Правильно, Кот, ступай отсюда. Поди прочь. — Валиде взмахом руки велела животному убираться и снова обернулась к девушке с улыбкой. — Будто когда-нибудь мой кот соглашался делать то, что я ему велю. Его даже сам султан не смог бы заставить подчиниться приказу. Может, тем и милы нам эти создания, как ты думаешь, карие?

— Наверное, повелительница. — Осмелев, Селия наклонилась к изящному животному.

— Ах, смотрите-ка, он потянулся к тебе. Ты ему понравилась. Да, он не боится и хочет посидеть у тебя на коленях. Вот каков!

Кошка вспрыгнула на подушку рядом с девушкой и свернулась, позволяя гладить себя по шерстке. Рука Селии ощущала все косточки хрупкого тельца, скрытые густой шерсткой.

— И я бы хотела, чтобы еще кое-кто полюбил тебя, карие. — Голос валиде звучал так ласково. — Мне кажется, кто-то крепко будет любить тебя, девочка. Но я знаю, сегодня ночью ты не очень хорошо вела себя, я права?

Внезапность столь откровенного вопроса застигла девушку врасплох. Она вскинула на госпожу глаза, покраснела, снова опустила их вниз.

— Да… То есть нет… Я не была…

Какое же есть слово про это? Как ей сказать, что сегодня между ними ничего такого не было?

— Я не была удостоена этой чести нынешней ночью. Нет.

— Ш-ш! Не бойся, я не собираюсь тебя ругать. Разве я не друг тебе? Почему ж ты так вздрогнула? Полно, глупышка Кейе, дай мне руку. — Валиде прикоснулась к запястью девушки, послышался ее серебристый смешок. — Чем они так тебя напугали? Я вовсе не такая страшная, правда же? — Тонкие мягкие пальцы погладили ее ладонь. — Было бы не очень-то умно с моей стороны бранить ту, которая может стать новой наложницей султана. Может быть, даже его любимой наложницей, его хасеки. Правда?

Селия постаралась изобразить на лице скромную улыбку.

— Вот так-то лучше. А теперь, пожалуйста, расскажи мне все о себе. Но сначала, малышка Кейе, — пальцы мягко сжали ладонь девушки, — назови свое имя. Я имею в виду то, которым тебя назвали при рождении. Имя, которое дал тебе отец.

— Меня зовут Селия, повелительница. — Почему ей вдруг показалось, что тень недовольства пробежала по лицу валиде? — Мое имя Селия Лампри.

Глава 8

Стамбул, нынешние дни

Элизабет проснулась так внезапно, что и сама не поняла, бодрствует ли она или продолжает видеть сны. Стрелки на часах показывали десять, значит, она проспала всего три часа. Недолго. Девушка оделась и спустилась вниз, завтрак сервировали в маленькой комнате цокольного этажа, в которой не было ни одного окна. В полном одиночестве Элизабет съела сваренное вкрутую яйцо, положила себе на тарелку маслин, огурцов, помидоров, несколько булочек и немного густого варенья темно-розового цвета, приготовленного из чего-то похожего на лепестки цветов.

Возвращаясь после завтрака к себе, она увидела сидевшую в зале пожилую женщину. Кресло ее — оно вызвало у девушки любопытство тем, что казалось сплетенным из шнуров, — помещалось между двумя пальмами, росшими в больших медных горшках у подножия лестницы. Одета женщина была в черное платье.

— Прошу прощения, — обратилась к ней Элизабет, — мой вопрос может показаться вам странным, но как называется этот отель?

Женщина опустила газету на турецком языке, которую до этого читала, и бросила на девушку взгляд поверх очков в роговой оправе. В ушах у нее сверкали большие золотые серьги изящной византийской работы, отчаянно не гармонировавшие со старым, заношенным платьем.

— Отель? Но, моя дорогая, это вовсе не отель.

— Как? А что ж это такое?

Должно быть, нотка тревоги прозвучала в голосе девушки, потому что женщина заулыбалась.

— Не глядите на меня так испуганно. Прошу, садитесь. — И она показала на стул, стоящий рядом.

Удивленная, Элизабет присела.

— Хорошо ли вы отдыхали?

— Благодарю. — Девушка не сводила с собеседницы глаз. — Хорошо.

— Я рада. Теперь, когда вы отдохнули после путешествия и подкрепились, расскажите мне о ваших планах. Но сначала позвольте мне предложить вам чаю. Доводилось ли вам пробовать наш яблочный чай?

— Нет.

Элизабет почувствовала, как невежлив, должно быть, тот изучающий взгляд, который ей было никак не оторвать от загадочной особы, и усилием воли заставила себя опустить глаза.

— Да ну? Тогда вам следует непременно отведать его. Меня зовут Хаддба, между прочим. Я рада нашему знакомству.

— Я тоже. Как вы поживаете? — Элизабет пожала протянутую руку. — Извините меня, но если это не отель…

— Одну минутку, прошу прощения. Рашид! — окликнула она кого-то невидимого.

Мальчик лет десяти появился в дверях и тут же получил поручение накрыть стол для чая.

— Теперь мы можем и побеседовать.

Хаддба ободряюще смотрела на девушку. Необычный разрез глаз у этой женщины, как теперь разглядела Элизабет, напоминал форму слезинки. Веки, походившие своим чуть кремовым цветом на лепестки гардении, тяжело нависали над глазами, придавая лицу томный, словно сонный вид, впечатление, которое тут же нарушал пронизывающий взгляд черных быстрых глаз.

— Должна объяснить вам, что это не отель, а постоялый двор. Пансион.

— А, понимаю. — Элизабет с облегчением перевела дух. — Но разве может быть пансион без названия?

— У нас, в Бейолу,[20] мой дом известен как «номер сто пятьдесят девять». — И женщина произнесла название улицы, на которой был расположен этот пансион. — Этот адрес вы и должны называть, когда хотите сообщить о том, где живете. Не все любят, чтобы о них писал каждый путеводитель. — Она говорила на английском языке хоть и с заметным акцентом, но с той отрывистой четкостью, которая создавала впечатление, что его изучали по учебникам эдвардианских времен. — Наши постояльцы обычно живут у нас подолгу: иногда несколько недель, иногда месяцев. — Тяжелые веки чуть опустились, потом снова медленно поднялись.

— Но я не понимаю, почему таксист привез меня именно сюда.

— Вы же собираетесь остаться у нас надолго.

Тон женщины не допустил и тени вопроса в это предложение, скорее оно прозвучало утвердительно.

— Возможно. — Элизабет насупилась. — Но не припоминаю, чтобы я сообщала об этом водителю.

— Был поздний час. — С преувеличенной тщательностью пальцы женщины смахнули невесомую белую пушинку с рукава платья. — Не сомневаюсь, он обратил внимание на то, что ваш чемодан весьма велик.

И золотые подвески в ее ушах заплясали от смеха.

Глава 9

Стамбул, вечером 31 августа 1599 года

В тот вечер, когда Селию должны были ввести в опочивальню султана, никого из старшей прислуги не оказалось во Дворце благоденствия. Странная случайность, которая означала, что церемонию омовения, включавшую в себя также умащение тела душистыми маслами, окуривание благовониями одежд, выбор украшений и платья и многое другое, что являлось необходимым ритуалом для каждой новой наложницы, придется выполнять карие Лейле, помощнице распорядительницы омовений.

Теперь уже никто не помнил тот день, когда карие Лейла появилась во Дворце благоденствия. Между женщинами гарема шли разговоры о том, что ее привезли сюда совсем юной, даже раньше самой валиде Сафие, и что теперь она является едва ли не единственной из тех, кто служил еще старой валиде Нурбанэ при ее управительнице гарема, всевластной Янфреде-ханум, служил еще до того, как сразу после смерти султана Мюрада большая часть его охраны, женщин и дочерей была перевезена — и это тоже было давним обычаем — в старый дворец Ески-сарай.

— Его называют еще Дом слез, — объясняла карие Лейла, когда та или другая из молодых да любопытных расспрашивали ее о прошлом. — Я помню тот день, когда все они исчезли. Помню, как мы плакали тогда. И как погубили всех молодых царевичей, всех до одного, потому что того требовала безопасность нового султана. — Ее и без того постоянно слезившиеся глаза наполнились влагой. — А некоторые из них только появились на свет. Мы оплакивали их так горько, что наши глаза чуть не вытекли вместе со слезами.

Карие Лейла — теперь ее кости скрутил ревматизм, а морщинистое лицо приобрело ту невыразительность черт, которую часто придает старость — никогда, даже в самом нежном возрасте, не была красива настолько, чтобы привлечь взгляд султана. Невольницей попав в сераль, она, что было в обычаях дворцовой челяди, прошла обучение в каждом из хозяйств, и под конец была назначена помощницей распорядительницы омовений. Не будучи ни особенно толковой, ни тщеславной — по крайней мере, так доносила о ней молва — она не достигла высших ступеней иерархической лестницы, но стала своеобразной приметой жизни дворца, последним ветхим звеном, связывавшим день нынешний со старыми временами, экспертом по ритуалам и этикету.

— Конечно, изучала она не только правила этикета, эта Лейла, — обмолвилась как-то одна из прислужниц в присутствии Айше и Кейе.

— Уж ясно. Поговаривают, что ей-то все трюки досконально известны, — согласилась с ней вторая.

— О каких трюках вы говорите? — поинтересовалась Селия.

Но те сначала лишь удивленно уставились на нее, а потом рассмеялись.

— Ты должна подкупить ее, тогда она согласится тебе все рассказать, — с обычной своей рассудительностью заявила Аннетта в то самое утро, когда Селия узнала новость о том, что она — гёзде.

— Подкупить? — Девушка была поражена.

— Дать ей денег, балда. Тебе удалось сберечь хоть сколько-нибудь?

— Да, как ты мне велела. — И Селия показала свой кошелек подруге.

— Целых сто пятьдесят асперов![21] Молодец. — Аннетта быстро пересчитала деньги. — И у меня есть сотня. Что я тебе говорила? Нельзя тратить деньги на всякие дешевые пустяки, как делают другие. Наше ежедневное содержание мы с тобой должны расходовать с пользой для нас. Вот, держи.

— Аннетта, я не могу…

— Не спорь. Отдашь ей, и все.

— Но это же целых двести пятьдесят асперов!

— Возможно, не больше недельного жалованья нашей милочки Лейлы, — высказала предположение догадливая Аннетта, — не так уж много за опыт, приобретенный за всю ее долгую жизнь. По крайней мере, мы надеемся услышать именно об этом. Могу только сказать, для нас было б совсем нелишним ее расположение! Помню одну поэму, которую мать моя часто читала, конечно, еще до того, как отправила меня в монастырь. «Cosi dolce е gustavo divento/ Quando mi trovo in letto…» — И Аннетта насмешливо и наскоро перевела эти строки с итальянского: — «Как нежна и обольстительна/ Становлюсь я в постели с любимым,/ Тем, кто любит меня и милует,/ Тогда радости наши превосходят все наслажденья пределы». Вот ты и должна выяснить, как стать такой нежной и обольстительной. Больше от тебя ничего и не требуется, бедная моя подруга!

Селия наклонилась и, прижав обе ладони к левой стороне груди, издала едва слышный стон.

— Почему не ты оказалась на моем месте?

— С чего бы? — сердито переспросила Аннетта. — Потому что я выросла в борделе? Святая мадонна, этого не будет.

— Нет, что ты. Просто ты кое-что знаешь о таких вещах.

— Ничего я не знаю, милая Селия. Ничего.

— Нет, знаешь. И ты такая сообразительная. А я, — Селия в отчаянии заломила руки, — я в полной растерянности.

— Тсс! Ты что, с ума сошла, говорить такое? — Аннетта со злостью ущипнула подругу за руку.

— Ой!

— Разве ты сама не видишь? Еще не заметила, как все смотрят на тебя сейчас, когда ты оказалась гёзде? Так что избавь нас, ради бога, от своих девических замашек. — Голос подруги звучал непривычно строго. — Перед нами возникла возможность спасения, моя дорогая, с этим не шутят. И возможность, которая может оказаться единственной.

За Селией пришли в тот же день к вечеру и без всяких церемоний и уговоров отвели в личный хаммам самой валиде. Карие Лейла уже ждала ее там.

— Раздевайся, раздевайся, нечего ломаться.

Пожилая женщина будто ощупала ее взглядом. Глаза у нее были, как заметила девушка, удивительно голубыми, так что даже белки их казались не белыми, а чуть синеватыми.

Ее служанка, девочка-негритянка лет двенадцати, помогла Селии освободиться от туники и платья. Она показалась девушке такой испуганной, что едва осмеливалась поднять голову, а уж тем более посмотреть кому-нибудь из них в лицо. Ее руки с розовыми маленькими ладошками так дрожали, что казались лапками птицы, когда она, путаясь, принялась расстегивать длинный ряд перламутровых пуговичек на платье Селии.

«Интересно, а ее откуда привезли, — мельком подумалось девушке, — счастлива ли она здесь, как многие из женщин это утверждают, или тоже мечтает вернуться когда-нибудь домой, как мечтаю об этом я каждую минуту?»

Внезапное чувство жалости захлестнуло ее, она послала девочке ободряющую улыбку, но у той от смущения только еще больше задрожали пальцы.

«Может показаться, что я намного счастливее ее, — продолжала размышлять Селия. — Как же, новая наложница самого султана! Вернее, я могу ею стать, ведь он не выбирал меня сам, я подарок его матери, валиде. Все было бы совершенно по-другому, гораздо легче, если б ее выбор пал на Аннетту. Та — сообразительная, проворная, смышленая как обезьянка — уж точно бы догадалась, как получше сыграть свою роль. Но каким странным, каким нереальным это представляется мне!»

Карие Лейла, придерживая девушку за руку, помогла ей сунуть ноги в высокие деревянные башмачки, украшенные впереди пластинками перламутра. Из помещения для раздевания ее провели в следующую комнату, там было много теплее, ибо горевшая в углу маленькая жаровня изливала волны тепла. Пар, обладавший легким запахом эвкалипта, плотным облаком клубился под потолком. По трем стенам комнаты имелись мраморные ниши с позолоченными кранами, из которых лилась вода, наполняя комнату своим журчанием.

— Ложись. Вот сюда.

И карие Лейла указала на прямоугольную скамью из мрамора в центре комнаты. Небольшой стеклянный купол, увенчивавший купальню, пропускал достаточно много дневного света.

Осторожно Селия прошла через комнату, непривычная обувь громким стуком по мраморному полу отмечала каждый ее шаг. Хотя высокие каблучки сделали ее дюйма на четыре повыше, из-за наготы она ощущала себя маленькой и съежившейся и не знала, как ступить. Вместо того чтобы лечь, как ей было сказано, она присела на скамью, и холод камня ужалил ее ягодицы. Она передернула плечами, продолжая сжимать в кулаке кошелек, который собиралась вручить карие Лейле.

— Карие, это вам.

Но та ничего не услышала. Сердце девушки забилось быстрей, небольшой кошелек оттягивал ей руку, казался страшно тяжелым. Нельзя тянуть с этим. Что, если карие Лейла не поймет ее? Сумеет ли она, Селия, объяснить, что хочет получить за эти деньги, ведь это целых двести пятьдесят асперов, настоящее состояние для самой Селии, которая, хоть и называется сейчас гёзде, пока находится на самых нижних ступенях в иерархии гарема. Эта мысль заставила щеки девушки покрыться алым румянцем, но тут же ей на ум пришла мысль об Аннетте, и она обрела смелость.

— Карие Лейла?

Та стояла в дальнем конце купальни, осматривая тесные ряды различных лосьонов и кремов. Средства против роста волос и бесценные флаконы с розовым маслом и бальзамом из Мекки, банки с медовыми притираниями, все они выстроились перед банщицей, словно на прилавке аптекаря. Работая, женщина едва слышно напевала про себя, ее голос, на удивление приятный и чистый, эхом отдавался от мраморных стен. Во рту девушки пересохло, испарина крохотными жемчужинками оросила ее лоб. В отчаянии она поднялась на ноги и направилась в ту сторону.

— Это вам, карие Лейла.

В ответ на легкое касание руки девушки старая женщина обернулась, без слов приняла кошелек в ладонь, и он мгновенно исчез, будто испарился. Селия даже глазом моргнуть не успела.

«Она так быстро спрятала его в тайные складки своего одеяния. Куда они делись, мои двести пятьдесят асперов?»

Девушка старалась не думать пока о том, что скажет ей Аннетта. Все было проделано так быстро, будто произошло во сне.

Селия на мгновение застыла на месте, не зная, что ей делать дальше, но карие Лейла уже вела ее обратно к мраморной скамье. В комнатке стало еще жарче, и, вздрогнув, девушка представила невидимые руки, которые за этими стенами беспрерывно подбрасывают в печь гигантские поленья. Эти деревья специально везли на собственных кораблях султана из далеких лесов Черного моря, и ей, как и другим женщинам, часто доводилось провожать глазами суда, плывущие по водам пролива.

Селия ничком легла на скамью.

Приготовляясь к процедуре омовения наложницы, старуха и сама разделась до пояса. Кусок тонкой материи был обвязан вокруг бедер, от энергичных движений груди ее свободно болтались, соски, длинные, сморщенные, цветом и видом напоминали чернослив. Время от времени девушка ощущала их прикосновения к спине или ногам.

«Что теперь будет? — неотвязно стучало в мозгу Селии. — Что мне надо сделать? Сказать ей что-нибудь или будет лучше не говорить ничего?»

Мрамор, теперь обжигавший при каждом прикосновении, словно раскаленными углями колол ее шею и щеку. Для женщины такого хрупкого сложения карие Лейла была полна неукротимой энергии — она скребла и скребла, терла и терла. Затем, ухватив девушку повыше локтя, заставила ее сесть.

Темнокожая служанка принесла еще воды в серебряных кувшинах, сначала кипятку, потом студеной. На одну из ладоней карие Лейлы была надета рукавица из мешковины, которой она растирала тело девушки, не пропуская ни одной пяди. Молочно-белая кожа, предназначенная для услады султана, постепенно приобрела розовый оттенок, а под конец уже горела жарким румянцем. Тихие постанывания срывались с губ Селии, невольно она старалась отстраняться, но везде ее находила подобная клещам хватка карие. Старухе удавалось сгибать тело девушки в любом направлении, будто та была тряпичной куклой. Какое-то время Селия пыталась сопротивляться, потом затихла.

Перевернув ее на спину, карие Лейла начала весь процесс снова, с не меньшим энтузиазмом. Ни один самый укромный уголок не мог избежать этого рвения: нежная кожа под грудью, мягкая впадинка живота, ступни и своды маленьких ног. Ее тело словно бы ей уже и не принадлежало, напрасно девушка вспыхивала и ерзала, пытаясь ускользнуть от пальцев карие Лейлы, растирающих ее ноги, пощипывающих порозовевшие косточки бедер.

Прислужница сняла с горелки небольшой глиняный горшок с тягучим, похожим на замазку содержимым, которое, как Селия уже знала, называлось от.[22] С момента прибытия во Дворец благоденствия она постепенно привыкла к процедурам омовений, часто имевшим место среди женщин гарема. Ритуальные купания превратились в своего рода обряд, свойственный той новой для них религии, которую их принудили принять. Обычно этот шумный и суетливый церемониал происходил во дворике, предназначенном для карие. Подобный обычай мог быть встречен изумлением, а возможно, и неодобрением далеких английских и итальянских подруг Селии, которые купались гораздо реже, если вообще купались. Даже в первый свой день здесь, во дворце, она обнаружила, что с удовольствием наслаждается долгими часами, проводимыми в благоухающих мыльнях, когда они с Аннеттой могли без помех и опасений поболтать с другими девушками. Применение от было, пожалуй, единственным, что отравляло ей удовольствие от купаний.

Карие Лейла взяла в руку деревянную лопаточку, напоминающую ложку, зачерпнула немного пасты из выбранного горшка и ловко смазала определенные места на теле Селии. От, липкая, подобная глине субстанция, в первые мгновения после нанесения не казалась неприятной, скорей она была гладкой, приятно пахнущей и чуть теплой на ощупь. Селия лежала на спине, стараясь дышать ровно и медленно, — этот совет дала ей Гюльбахар в тот первый раз, когда она, еще не понимая, что происходит, навлекла на себя общее негодование и насмешки, вырвавшись из рук старшей распорядительницы омовений и с силой оттолкнув ее от себя. Пользы это, конечно, не принесло. И сейчас жгучая боль, такая, будто кожу обожгло раскаленным утюгом, распространилась по ее паху, заставив с вскриком выпрямиться.

— Дурная девушка! Сколько суеты из-за пустяка! — Карие Лейла оставалась невозмутимой. — И должно быть немножко больно. Зато смотри, какая ты теперь гладкая и приятная на ощупь.

Селия взглянула на себя и увидела, как капельки крови, не больше, чем от укола крохотной иголкой, выступают на ее коже. Там, где всего несколько мгновений назад курчавились тонкие золотистые волоски, теперь она с удивлением и почти страхом видела обнаженную кожицу кругленького, как абрикос, лона маленькой девочки.

Но карие Лейла еще не закончила своих трудов. Снова заставив Селию лечь, она вооружилась маленьким золотым пинцетом и принялась осторожно выщипывать тот пушок, который уцелел после от. Прислужница держала свечу так низко, что Селия опасалась, не капнет ли на ее пылающую болью кожу еще и раскаленный воск. Девушка чувствовала горячее дыхание старухи и щекотанье выбившихся из прически прядей волос.

Как долго она была вверена заботам карие Лейлы, Селия не могла бы сказать. После того как помощница распорядительницы омовений вслед за беглым осмотром удовлетворилась достигнутым результатом, девушке разрешили снова сесть. Выскобленная и растертая, умащенная различными мазями и притираниями из трав, ее белоснежная кожа сейчас сияла неземной прозрачностью в сумраке хаммама. Отполированные ногти блестели. Высушенные и завитые волосы были заплетены в косы и перевиты нитями маленьких жемчужин. Жемчуг большего размера, примерно с лесной орех, мерцал у нее в ушах и нежно обвивал горло.

Неизвестно от чего, то ли от тепла мыльни, то ли от запаха мирры, источаемого маленькой горелкой, огонь в которой негритянка неустанно поддерживала, но Селию стало клонить в сон. Действия карие Лейлы не были бережными, но и причинить боль она не хотела, как иногда к этому стремились другие помощницы, то тайным щипком, то другой мелкой каверзой вызывая слезы на глазах гёзде. Своего рода пассивная покорность овладела Селией. Неторопливые, но уверенные действия старухи делали свое дело. Отдаться в ее власть было так приятно.

И вдруг, когда девушка лишь с тенью прежней застенчивости позволила карие Лейле осыпать выпуклость ее лона и соски грудей розовой пудрой, она неожиданно почувствовала, как одна из ладоней старухи ловко раздвинула ее бедра, вытянутым пальцем что-то нащупала внутри и резко просунула его в глубину.

С испуганным криком девушка вскочила на ноги, как будто ее ударили. Горшок с от, стоявший подле скамьи, опрокинулся и покатился по полу.

— Не смей меня трогать!

Отпрянув в самый дальний угол комнаты, она оказалась в темном алькове, третьем из смежных помещений хаммама, где царивший мрак мог скрыть ее наготу. Минуту стояла тишина, лишь где-то высоко над головой раздавался звук льющейся воды. Девушка прижалась спиной к стене. Струйка темной теплой крови стекала по внутренней стороне бедра.

Карие Лейла не сделала попытки последовать за ней, девушка увидела, что вместо этого старуха смеется и качает головой. Затем она встала, обернулась к служанке и несколькими жестами — обычный язык общения дворцовой прислуги — дала ей краткие указания.

— Можешь выйти оттуда. — На мгновение старуха застыла в дверях купальни, уперев руки в бока. — Нечего бояться.

Селии казалось, что от страха сердце выскочит у нее из груди, но голос старой женщины звучал совсем не сердито.

— Вот для чего я сделала это, дурная девушка. — Она показывала Селии на крохотный ковчежец из кедрового дерева, украшенный серебряной филигранью, который держала в руках. — Благовоние. — Она осторожно принюхалась к содержимому. — Валиде сама прислала это для тебя.

— Уйди от меня! — Глаза девушки начало щипать.

— Тц-ц-ц! — Карие Лейла нетерпеливо облизнула сухие губы. — Разве ты не этого хотела? Смотри, для тебя я воспользовалась только этим пальцем.

Она склонила голову набок, и лицо ее приняло выражение, сделавшее ее похожей на старого дрозда.

Женщина вытянула вперед обе ладони, и Селия увидела длинные и кривые ногти на обеих ее руках. Только на указательном пальце правой руки, который она то сгибала, то разгибала, ноготь был аккуратно и ровно подрезан.

— Считай, что тебе повезло. Ни одна другая на моем месте не стала бы этого делать.

Селия покорно позволила увести себя во вторую комнату, от пережитого она словно лишилась последних сил. На нее осторожно надели тунику из муслина, такую тонкую, что она казалась прозрачной. Карие Лейла продолжала что-то бормотать, обращаясь по временам к девушке, а иногда себе под нос, увещевая и успокаивая ее в одно и то же время.

— И что за суматоху ты подняла? Нечего так бояться. В конце концов, он обыкновенный человек, как все. Ты лучше посмотри, какая у тебя стала кожа, правильно у нас говорят, настоящее молоко, нигде ни пятнышка. Радость, чистая радость наслаждаться такой. И не будем мы ничего бояться, а то что же хорошего выйдет?

Теперь она старалась не прикасаться к телу девушки. Вместо этого, обернувшись к своим снадобьям, она выбрала из них два, которые находились в самых маленьких ларцах, золотом и серебряном. Поднеся их к свету, скудно освещавшему середину комнаты, старуха приоткрыла крышечки на ларцах и принялась дотошно изучать содержимое.

— Хм, хм… Горячее или теплое? — доносилось до Селии ее тихое бормотание.

Девушка следила взглядом, как та выложила оба ларца на ладонь одной руки и затем, растопырив пальцы другой, принялась водить ими по боковым сторонам ларцов, будто ощупывая воду, прежде чем войти в нее.

— Теплое? Или лучше горячее? — Она кинула изучающий взгляд на девушку. — Нет, не горячее, у нее она не «хотелка». — Женщина покачала головой, ее голос стал едва слышен. — Пока нет.

Из золотого ларчика она вынула какой-то предмет, который показался Селии яркой бусиной, и протянула ей:

— Съешь.

Бусина оказалась маленькой, обернутой в золотую фольгу лепешкой. Послушно девушка положила ее в рот и проглотила.

В это время из другой комнаты появилась служанка и подошла к ней, предлагая кубок с напитком и блюдо с фруктами, но карие Лейла забрала блюдо у нее из рук и нетерпеливым взмахом руки приказала удалиться. Сама же выбрала один из плодов — грушу, имевшую удлиненную, едва заметно утолщающуюся к концу форму, и присела рядом с Селией.

— Вот, девушка. Ты больше не будешь бояться?

Она потрепала ее по руке. Слова эти прозвучали скорее утверждением, чем вопросом.

— Не буду, карие.

Но снова испуганное сердце Селии подпрыгнуло и забилось в грудной клетке, причиняя боль.

— Не волнуйся. Сейчас у нас стоят тихие времена.

Карие Лейла протянула девушке ладонь с грушей, будто предлагая отведать ее. Селия покачала головой, сама мысль о еде была ей неприятна, но, к своему удивлению, увидела, что старая женщина поднесла грушу к собственному рту и откусила кусочек.

— Теперь смотри за тем, как я это делаю. — С этими словами пальцы карие Лейлы крепко обхватили утолщенный конец плода, почти сжав его в кулаке. — Видишь, сначала ты делаешь так, при этом следи, чтобы твой большой палец находился здесь.

При этом большой палец самой карие стал совершать круговые поглаживающие движения по зеленому основанию груши.

Взгляд девушки пробежал от руки старухи к ее лицу, потом обратно. Карие Лейла поднесла плод к губам, будто намереваясь опять откусить кусочек, но вместо этого разжала губы, высунула кончик языка и стала водить им, делая такие же ласкающие движения, что и пальцем, по основанию груши. Горячее щекочущее чувство стыда, зародившись где-то в подмышках, сделало их влажными, поднялось к плечам девушки, затем бросилось краской на шею и лицо. Язычок, продолжая трудиться, стал подниматься по телу груши к ее верхней части, обежал черенок и спустился обратно. Пузырек слюны заблестел на верхней губе женщины.

Селия хотела отвести взгляд, но не могла. За стенами хаммама чья-то невидимая рука, возможно маленькой негритянки, выключила воду, и журчание фонтана стихло. Все помещения бани погрузились в абсолютную тишину. Розовый язык старухи не переставал сновать вверх и вниз по плоду, вверх и вниз, потом внезапно ее губы сомкнулись и груша почти исчезла у нее во рту. Она впилась зубами в сочную мякоть.

Возглас смеха, тонкий и возбужденно-прерывистый, вырвался из горла Селии, чтобы тут же умереть на губах. И тотчас она осознала, какие странные перемены происходят с ее телом. Блаженное ощущение тепла, совершенно отличное от того горячего чувства стыда, которое она только что испытала, объяло ее: чувство покоя, физической расслабленности и умиротворения. С легким вздохом девушка расслабила плечи, ее пальцы, только что сжатые в кулаки, медленно разжались, беспорядочное биение сердца замедлилось. Карие Лейла продолжала свой наглядный урок, но смущение и страх Селии каким-то чудом исчезли. Лицо ее, в предыдущую минуту исказившееся в бессмысленной гримаске, обрело прежнее выражение. Чувство легкости, почти невесомости, охватило ее, но в то же время ей казалось, что тело ее оборачивают в бархат. Так начал действовать, хоть девушка и не знала этого, опиум, который дала ей карие Лейла. Словно большой птицей парила она теперь где-то под самым куполом.

Внезапно раздался резкий грохот — чьи-то деревянные палицы забряцали по дереву пола — в наружном коридоре.

— Это за тобой. — Старуха спокойно вытерла рот тыльной стороной ладони. — Ступай, тебе пора.

Селия легко поднялась на ноги. Прислужница, неожиданно снова появившаяся в комнате, помогла ей накинуть длинное, до самого полу, шелковое платье без рукавов. Карие Лейла взяла в руки кадильницу с тлеющими щепочками какого-то ароматного дерева, и они вдвоем с девочкой овеяли душистым дымком складки тяжелого платья, прозрачную ткань туники, волосы на затылке, внутреннюю поверхность бедер.

Селия пассивно позволяла им все это проделать — она словно наблюдала со стороны и видела сейчас себя так же отчетливо, как видела старуху и негритянку, с сонным безучастием дремоты. Луч заходящего солнца скользнул сквозь прозрачный купол, дымное облачко от кадила внезапно окрасилось в разные цвета. Все движения девушки стали замедленными и более плавными. Еще раньше ей объяснили, что в покои султана ее должны проводить евнухи, но даже эта мысль не пугала ее сейчас. Она не чувствовала, чтобы от страха ее сердце опять забилось или во рту пересохло. В полном спокойствии она поднесла к глазам кисть руки и стала разглядывать золотые кольца, которыми украсила ее карие Лейла. Мелькнула мысль о Поле.

«Что бы он подумал, увидев меня в такую минуту?» — спросила она себя, с улыбкой разглядывая свои руки, будто они ей больше не принадлежали. Пальцы танцевали у нее перед глазами, как розово-белые щупальца морского анемона.

— Кадин. — Внезапно Селия осознала, что к ней кто-то обращается.

Темнокожая юная служанка стояла рядом и что-то говорила. Обеими руками она поднимала к лицу девушки принесенный ранее кувшин с напитком, который до сих пор оставался нетронутым на подносе. Селия не испытывала ни аппетита, ни жажды.

— Не хочу, — покачала она головой.

— Хотите, кадин, хотите.

В первый раз девочка подняла глаза и уставилась в лицо Селии. Ее личико было очень маленьким, с заостренным узким подбородком, но взгляд казался диким и исступленным. Внезапно она скосила глаза в сторону карие Лейлы, чтобы убедиться, что та по-прежнему стоит спиной к ним, тщательно расставляя по местам драгоценные баночки. Даже в своем необычном состоянии Селия смогла разобрать, какая тревога написана на лице юной служанки, почувствовать исходящий от нее запах страха.

— Прошу вас, кадин, выпейте это. — Голос девочки прерывался.

Медленно поднесла Селия к губам небольшой кубок. Напиток был прохладным, и она осушила его в три глотка, отметив машинально, что у жидкости тот же любопытный горьковатый привкус, что и у золотой лепешки.

В сопровождении карие Лейлы и прислужницы-негритянки она вышла из дверей хаммама и пересекла дворик валиде. У порога она чуть помедлила, но уже через мгновение, впервые с тех пор, как была перевезена сюда, переступила порог Дворца благоденствия. Едва различимая нотка свободы запела в ее сердце.

Но свобода не знала дороги в эти места.

Сам Хассан-ага, главный черный страж (его смерть — хоть он и не подозревал об этом — уже витала над ним так же близко, как она витала над Селией), в сопровождении четырех евнухов ожидал у входа, чтобы проводить ее в покои султана.

Евнухи. Селия смотреть не могла на них без дрожи отвращения. Даже теперь, проведя в гареме несколько месяцев, она не сумела привыкнуть к виду этих бесполых существ, с их огромными обвисшими животами и странными писклявыми голосами. Однажды в детстве ей довелось увидеть одного из таких на площади Святого Марка в Венеции. Тот евнух прибыл со свитой торговцев, присланной великой империей турок. Он был белым, а не чернокожим, хоть и носил такие же яркие одеяния, что и его спутники. На день или около того он стал дивом в том чудном городе, затмившим цыганских шарлатанов, выдававших себя за лекарей, борцов из загадочной страны черкесов и даже чудом обретший дар речи образ мадонны из церкви Святого Бернарда, — диковины, которыми вся Serenissima[23] наслаждалась тем летом.

Селия тогда была совсем крошкой, и отцу пришлось посадить ее на плечи.

— Смотри, это castrato, скопец. — Его тогдашние слова врезались ей в память, хоть она и не поняла их значения.

Она запомнила густую курчавость отцовской бороды, когда ее пальчики ухватили его за шею, и первое впечатление от того странного, почти женского лица, с которого из-под складок тюрбана смотрели на всех добрые глаза.

Но в глазах этих евнухов ничего доброго не было. С самого первого дня ее пребывания во Дворце благоденствия люди эти — с их тяжелыми телами, налитыми кровью глазами и кожей такой черной, будто солнечный свет выжег из нее все другие краски, — казались Селии пришельцами из другого мира. Эти существа, едва отмеченные оком, исчезали в сумрачных закоулках женской половины дворца и казались ей страшнее, но не реальнее, чем те ифриты,[24] которые, по словам старых черных рабынь, бродили ночами по коридорам дворца.

Аннетта, которую почти сразу по прибытии отправили работать в покои евнухов, развеяла опасения подруги.

— Мужчины без cogliones![25] Пф-ф! — воскликнула она, пренебрежительным жестом отметая страхи Селии. — А их имена? Словно на смех: Гиацинт, Незабудка, Розовый Бутончик, и я не знаю, что еще. Фи! С чего нам их бояться?

Но даже она страшилась Хассан-аги.

— До чего он похож на того танцующего медведя, которого я однажды видела в Рагузе! — вспомнила сейчас Селия ее шепот в тот день, когда огромный евнух впервые попался им на глаза. — А щеки какие ужасные! Как два преогромных пудинга. Фу, да на подбородке у матери-настоятельницы в том монастыре, где я выросла, было побольше волос, чем у него. А глаза до того красные и крохотные, что и сказать не могу! Святая мадонна, ну и отыскали же они страшилище! Такой же безобразный, как носорог его святейшества.

Но под взглядом кастрата — взглядом, от которого другие карие, бывало, падали в самый непритворный обморок, — даже она замолчала и быстро опустила глаза.

Но сейчас Селии не было страшно. Хассан-ага молча оглядел ее, повернулся на каблуках и зашагал вперед, прокладывая путь по темному коридору.

Солнце давно зашло, и каждый из евнухов нес в руке по зажженному факелу. Селия глядела на удаляющуюся фигуру главного евнуха, его высокий белый колпак — головной убор, положенный ему по чину, — казался уже не более чем смутным пятном, уплывающим от нее куда-то в темноту. Для такого великана евнух перемещался на удивление бесшумно.

Сопровождаемая четырьмя стражами, она двигалась в указанном направлении. Ног своих Селия почти не чувствовала, и ей казалось, что она скользит, почти плывет, а золотые башмачки едва касаются пола. Великолепная истома наполняла ее тело. Девушка осторожно прижала руку к шее, чтобы почувствовать под ладонью вес крупных жемчужин, и улыбнулась. Вокруг было так тихо, что она слышала шелест собственного платья, тихое шуршание шелка по камням пола. Она была как во сне… и ни малейших причин для страха.

Фигура Хассан-аги неожиданно потеряла четкость очертаний, затем, как будто евнуха кто-то подтолкнул, снова обрела прежние контуры. Один из сопровождающих положил руку ей на плечо, чтобы она не оступилась, но девушка с отвращением сбросила ее. Коридор впереди казался бесконечной темной лентой, причудливые бесформенные тени, оранжевые и черные, скользили вдоль стен. Это ее первая брачная ночь, разве нет? Ее, наверное, ведут к Полу. При этой мысли сердце девушки подпрыгнуло от радости, но глаза ее вдруг закрылись, и веки сделались тяжелыми, словно из свинца, и никак не хотели подняться.

— Помогите ей, что смотрите? Девушка едва держится на ногах.

Две руки, по одной с каждой стороны, подхватили ее под локти, не встретив обычного сопротивления.

Затем она увидела, что лежит на огромном диване в самом центре какой-то комнаты. Селия понятия не имела, как она там оказалась, в памяти остались только смутный силуэт Хассан-аги да толстые складки на его шее, вспотевшие от усилия поднять ее. Следующее, что она запомнила, — огромная сводчатая пустота спальни султана, дорогой балдахин над своей головой и четыре витые колонны, похожие на палочки ячменного сахара, на которые он опирался. Девушке показалось, что над ней простирается купол большого церковного свода.

— Что ты с ней сделала?

Услышав голос Хассан-аги, визгливый и пронзительный, Селия удивилась. В покоях султана разговаривать не разрешалось, и здесь даже великий Хассан-ага говорил не громко, а едва слышно, как напроказивший мальчишка. Сейчас он совсем не походил на грозу дворцовой стражи.

Карие Лейла, напротив, казалась рассерженной.

— С чего бы я стала с ней что-то делать? — Ее пальцы, раньше в хаммаме такие уверенные и ловкие, сейчас едва справлялись с застежками платья Селии. — Это с ней из-за опиума, кто-то дал ей двойную дозу…

— Кто? — снова голос Хассан-аги.

— А ты сам что, не знаешь? — Старуха будто выплюнула эти слова. — Кому же еще это сделать, как не…

Голова девушки склонилась на грудь. Где-то рядом послышался тихий всхлип. Она попыталась оглядеться, но глаза не слушались, они будто перекатывались в орбитах и, сонные, влекли ее с собой вниз, вниз, вниз, в бездну. Чьи-то руки, теперь их, кажется, стало больше, раздевали ее, ставшую слабой и беспомощной, точно ребенок. Тяжелое платье с нее сняли, но тонкую белую тунику оставили, и теперь только она прикрывала плечи и грудь девушки. Снова послышался стон, теперь он будто раздался ближе.

— Помогите же ей!

Опять этот странный ласковый голос, который она уже слышала, теперь он звучал где-то рядом. Чьи-то ручки, ей показалось, что совсем маленькие, захлопотали вокруг нее, укладывая на валик подушки ее голову, укрывая до пояса шелковыми тканями. Личико маленькой служанки, покрытое слезами и уже чуть припухшее от них, на секунду возникло перед глазами Селии — она заметила, что щеки негритянки и Хассан-аги почти соприкасаются, — затем снова исчезло. Теперь девушка поняла, что всхлипы, походившие на те невнятные звуки, которые может издавать лишь насмерть перепуганное животное, принадлежали этой девочке.

Сознание ее снова угасло.

Вот она у себя дома, в Англии, у окна ее мать в домашнем платье что-то шьет. Повернувшись к свету, она сидит спиной к дочери, и Селия видит только аккуратный узел волос, каштановых и блестящих, словно мех, уложенный низко на затылке в золотистую сеточку. Лучи позднего вечернего солнца пронизывают мелкие ромбы оконных стекол. Селия хочет подбежать к матери, позвать ее, но не может вымолвить ни слова. Ноги не слушаются ее, они будто засыпаны целой горой песка.

Когда она пришла в себя в следующий раз, то обнаружила, что лежит ничком на том же самом диване. Кроме журчания плещущей воды в дальнем конце комнаты, где, по-видимому, находился фонтан, не раздавалось ни единого звука. Среди валиков и подушек ложа, на котором лежала девушка, оказалась шкура тигра, ее коричневые бархатные полоски блестели в свете свечи. Селия пошевелилась и вытянула руку, чтобы погладить их, при этом в поле ее зрения попало чье-то короткое движение, шелохнулся нижний край мужского платья.

На несколько мгновений девушка замерла и лежала, не шевелясь и не открывая глаз. Несмотря на то что во рту пересохло, а на языке сохранился тот самый горьковатый привкус, теплое и сонное блаженство парализовало ее тело. Затем она снова осторожно приоткрыла один глаз. Подол мужского платья оставался неподвижным, но теперь под ним не было видно кончиков туфель, значит, этот человек отвернулся и стоит спиной к ней. Вот он снова зашевелился, одежда его пришла в движение, до Селии донесся слабый звон фарфоровой посуды, должно быть, чашку или тарелку поставили на столик. Затем кто-то тихо кашлянул. Глаза ее снова сонно закрылись, тело будто покачивалось на шелковых волнах подушек, ей казалось, что она плывет по спокойному морю.

— Проснулась уже, сонная голубка?

Усилие, и сознание девушки снова выныривает на поверхность. Она постаралась приподняться, привстала на колени, скрестила руки на груди. Голова ее оставалась так низко опущенной, что она не видела, как этот мужчина приблизился к ней.

— Не бойся меня. — Теперь он стоял совсем рядом. — Тебя зовут Айше?

Селия вспомнила об Аннетте, вспомнила, как цеплялись они друг за друга во время последнего плавания до того самого момента, когда корабль стал тонуть.

«Мы выжили тогда, — сказала ей однажды Аннетта, — мы и теперь справимся».

— Нет, о повелитель, — с трудом и чуть хрипло выговорила девушка. — Я — Кейе.

— Ну, значит, Кейе.

Он присел рядом на диван, протянул руку и совлек с ее плеча рубашку. Ладонь его была очень белой, с едва заметными пятнышками веснушек, а ногти так сильно отполированы, что сверкали как маленькие луны. На большом пальце красовался перстень из резного нефрита.

«Мне следует смотреть ему в лицо?»

Она не знала, что должна сейчас делать, но, похоже, это не так уж важно. Он потянулся, стал гладить ее плечо, при этом движении полы халата разошлись, и девушка увидела, что он тоже обнажен. Крупный, почти толстый мужчина. Его тело находилось так близко к ней, что она ощущала его запах, от складок одеяния приторно пахло мускусом, но к его аромату мешался другой, более сильный и терпкий: крепкий мужской запах пота и разгоряченной кожи, запах подмышек и паха.

— Как ты красива. — Его пальцы ласково скользнули вниз по шее, коснулись спины, заставив Селию вздрогнуть. — Можно мне посмотреть на тебя?

Лишь через несколько мгновений девушка поняла, о чем он ее просил, и тогда, чуть привстав на коленях, через голову стянула с себя тунику. Хоть ночь была теплой, воздух в комнате казался прохладным, и девушка вздрогнула. Дрожь эта не была вызвана волнением, Селия ощущала одну лишь совершенную покорность.

«Интересно, мне будет больно? Видишь, Аннетта, я вовсе не боюсь, — мысленно обратилась она к подруге. — Совсем ничего не боюсь».

— Приляг на спину. Пожалуйста.

Когда он обращался к ней, голос его звучал так мягко. С легким вздохом Селия откинулась на подушки. Ноги и руки казались ей самой теплыми и словно бескостными. Так было приятно лежать здесь, его прикосновения были так сладостны, что девушка не попыталась отстраниться даже тогда, когда он раздвинул ее ноги. А когда рука стала гладить мягкую молочную кожу внутренней поверхности бедер, она лишь отвернула лицо в сторону и отвела глаза. Все ее чувства странно обострились: как никогда остро ощущала она и мягкость тигровой шкуры у щеки, и тяжесть ожерелья на шее и серег в ушах. Сейчас, когда из всего наряда на ней остались только эти драгоценности, она казалась себе вдвойне обнаженной, но не стыдилась этого. Его ладонь ласково сомкнулась вокруг правой груди, и пальцы принялись пощипывать и ласкать сосок, пока тот не затвердел. Спина девушки изогнулась, а руки словно пытались зарыться поглубже в мех.

Сколько времени прошло, Селия не знала. В эти долгие моменты полной отрешенности она будто забыла о том, что кто-то был рядом. Султан, кажется, даже не стремился поцеловать ее, поэтому девушка, по-прежнему отвернув лицо, устремила взгляд в сторону. Перед ее глазами оказался столик, стоявший в центре комнаты, на нем поднос с фруктами и цветами, кувшин с каким-то прохладительным напитком. Наверное, в нем был шербет со льдом.

Рядом с кувшином находился какой-то странный предмет, привлекший внимание Селии. Кораблик. Игрушечный кораблик. Нет, не просто игрушка, это суденышко было точной копией торгового морского корабля. Селия зажмурилась и снова удивленно распахнула глаза. На столике стояла абсолютно точная модель корабля ее отца. Выполнена она была из чего-то хрупкого и блестящего, а цветом больше всего походила на карамель. Да это же леденцовый кораблик! Такие десерты умел приготовлять Джон Керью!

«Нет, не может быть, — быстро сказала она себе. — Откуда тут взяться такой вещи?»

Наверное, все это ей просто снится. Но маленький кораблик казался таким настоящим, паруса его выгибались, вымпелы трепетали от ветра, и крохотные человечки — каждый из моряков был не больше ее мизинца — суетились на палубе. Сердце девушки сжалось от боли, она едва удержалась от крика.

В тот же момент за стенами этого тихого покоя послышался странный шум: кто-то громко забарабанил в дверь, — и незнакомая женщина, стремительно переступая легкими башмачками, ворвалась в спальню. Те самые четверо евнухов, что привели сюда Селию, вбежали следом.

— Гюляе! — Он резко приподнялся и сел. — Это еще что?

— О мой властелин!.. Мой могучий лев!..

Молодая женщина, в которой Селия в эту минуту признала хасеки, главную из наложниц, разрыдалась и, бросившись султану в ноги, принялась исступленно целовать их. Ее разметавшиеся черные волосы покрыли его ступни.

— Не позволяй ей… О, не позволяй ей разлучить нас!

— Гюляе! — Он с усилием отстранил женщину, но та, продолжая рыдать, снова припала к его ногам. — Что за суматоху ты подняла?

Она не отвечала, только судорожно мотала головой.

— Уведите девушку, — коротко приказал он евнухам. — Уберите отсюда все и ступайте сами прочь.

Низко поклонившись, они подняли Селию с дивана, помогли встать на ноги и вместе с ней оставили спальню султана.

Глава 10

Стамбул, нынешние дни

Заявление, поданное Элизабет для оформления читательского билета в библиотеку Босфорского университета, должно было рассматриваться в течение нескольких дней, и время ожидания девушка проводила, пытаясь спать подольше и не думать о Мариусе. И первое и второе давалось ей с трудом.

Ночи были мучительны. Ей то грезилось, что она вернулась к прежним отношениям с Мариусом, то снилось, что она опять теряет его, и каждое утро при пробуждении она испытывала такое горестное чувство одиночества, что сама недоумевала, откуда у нее берутся силы выносить его.

Дни стояли холодные, выходить из дому не хотелось. Огорчения будто лишали ее сил, необходимых даже для недолгих прогулок. Вместо знакомства с достопримечательностями древнего города она подолгу оставалась у себя в номере или проводила время в гостиной пансиона, устраиваясь поблизости от Хаддбы. Общество этой женщины действовало на девушку успокаивающе, та словно понимала, как нуждается гостья в покое, и не задавала много вопросов.

Целые часы они проводили в согласном молчании. Мальчик по имени Рашид подавал им чай, вносил его на подносе в маленьких стеклянных стаканчиках, похожих на флакончики от духов. Напиток был так сладок, что вкус яблок в нем почти терялся.

— Если вам что понадобится: сигареты, газета, что угодно, — вы прикажите Рашиду, он принесет, — наставляла ее Хаддба.

«Завтра я съеду от вас», — пыталась возразить Элизабет, но все оставалось по-прежнему.

Дорогая Эва!

Довольно странно писать тебе письмо, но это занятие как-то более соответствует духу места, где я сейчас нахожусь, ибо в этом пансионе наверняка ничего не менялось за последние полсотни лет. Ни о каких компьютерах тут не может быть и речи, ты только взгляни на лист, на котором я пишу эти строки. По-моему, он лет сто пролежал в ящике стола, видишь, старый адрес для телеграмм внизу страницы? Интересно, в каком году к стопке этой почтовой бумаги прикасались в последний раз?

Элизабет сбросила туфли и поджала под себя ноги, желая согреться. Прикусила зубами кончик ручки.

«Погода стоит хмурая и холодная…» — написала она немного погодя, но какой-то голос внутри ее возразил: «Это ты сама хмурая и холодная. Ты хотела бы вернуться домой, и только гордость удерживает тебя от этого».

Элизабет искоса взглянула на мобильный телефон и удостоверилась, что новых сообщений не поступало.

«И Мариус ни слова не написал мне с тех пор, как я здесь…»

Нет. Нет! Ни за что! Она вычеркнула все слова, начиная с жалоб на погоду, и обвела взглядом гостиную, выискивая, о чем бы еще рассказать.

Не помню, писала ли я тебе уже о том, что место, где я остановилась, оказалось вовсе не отелем, а своего рода пансионом, где проживают постояльцы, приехавшие в Стамбул надолго. Например, один кинорежиссер снял здесь номер на целых три месяца, как и некий французский профессор. Еще здесь живут несколько русских, вечно молчащих субъектов довольно зловещего вида. По-моему, они похожи на торговцев живым товаром. Да, и еще одна пожилая американка в янтарных бусах и тюрбане, вид у этой дамы такой, будто она начиталась детективных романов Агаты Кристи…

До ее слуха донесся тихий шелест бумаги. Элизабет подняла глаза от бумаги и увидела, что в гостиной она уже не одна. У противоположной стены комнаты сидел незнакомец, лицо его было скрыто газетой.

Остальные постояльцы в основном турки, если только их можно назвать постояльцами. Ни один из них не проживает в этом пансионе, они приходят выпить по чашечке чаю с мадам Хаддбой. Или просто сидят в сторонке, разгадывают кроссворды или играют в нарды.

Она снова оторвалась от письма. Незнакомый мужчина все еще сидел там же, где раньше, и явно был углублен в чтение газеты. Страницы ее мирно шелестели в тишине комнаты.

Других постояльцев я встречаю только по утрам во время завтрака или иногда в гостиной, которая представляет собой довольно нарядную комнату, уставленную пальмами в медных горшках и чопорной мебелью в эдвардианском стиле. Есть здесь еще старый проигрыватель, почти такой, как тот, что имелся у моих родителей (теперь это вполне почтенный музейный экспонат). На него кладут грампластинки, одна на другую, стопкой, заводят, и тогда он начинает играть. Вместо музыки слушатели по большей части слышат жуткий скрежет, а иногда иголка спотыкается и застревает на одном месте, тогда мы все изображаем крайнюю занятость, выжидая, кто первый не выдержит и поправит дело.

Как только смогу, немедленно съеду отсюда…

Несколько позже в тот же день, привлеченная выглянувшим солнцем, она отправилась на прогулку. Ее рука в кармане пальто время от времени находила гладкий корпус мобильного телефона, рождая ощущение, будто она прикоснулась к талисману удачи. Но никаких сообщений не поступало. Элизабет бродила по узким улицам, заглядывала в бесчисленные переулки, где мужчины в старомодных шляпах играли в домино или с озабоченным видом читали газеты. Прошла главной улицей, называвшейся Истиклал Каддеси, мимо ряда старых зданий, закусочных и büfes.[26]

В другое время она, быть может, наслаждалась бы колоритом чужого города, но сейчас Элизабет думала лишь о том, с каким трудом ей удается продвигаться вперед, наклонив голову, преодолевать сопротивление ветра. Стоял еще ноябрь, но в воздухе чувствовался запах снега, и колючий ветер пощипывал лицо. Девушка вздрогнула от холода.

«Все тут серое, и сама я тоже серая», — подумала она опять, направляясь к мосту, переброшенному через залив напротив Галатской башни.

Мужчины с удочками в руках стояли вдоль его парапетов, а над их головами, на другом берегу, она видела острые пики минаретов и приземистые купола мечетей, и их необычность производила на нее зловещее впечатление. Они напоминали каких-то фантастических насекомых, смутно вырисовывавшихся на горизонте.

Дойдя до доков Каракёй,[27] девушка остановилась. Взглянула на широкие ступени Йени Джамми,[28]«новой» мечети, выстроенной в XVI веке по приказу валиде, постояла, раздумывая, войти или нет, но потом направилась мимо нее к пирсам, к которым причаливали паромы.

«Так вот он каков, старый Константинополь. А этот узкий залив, отделяющий древний город от Галаты, и есть Золотой Рог. Не такой уж он и золотой», — разочарованно подумала Элизабет, заглядывая в воды у берега.

Она поежилась. Темная, почти черная, поверхность была покрыта радужной нефтяной пленкой. У самого края воды стояли возле своих горелок продавцы жареных каштанов, официанты разносили подносы с закусками: жареные мидии, странные колечки из теста, посыпанные кунжутными зернами, блюдца с фисташками.

Девушка купила пакетик фисташек для Рашида и бутерброд с рыбой для себя. Потом она стояла и жевала его, разглядывая противоположный берег и пытаясь отыскать пансион Хаддбы. Но с такого расстояния отчетливо видна была только Галата, а у ее подножия — путаница телеграфных проводов, афиш, зданий, желтоватых и розовых, сбегающих вниз к кромке воды.

Дымок от жаровен потянуло ветром в ее сторону, Элизабет отошла подальше и продолжала рассматривать противоположный берег. Раньше это место называлось Виноградники Перы, и где-то поблизости жил Пол Пиндар. Она попыталась представить, как тут все выглядело, когда местность по другую сторону бухты была отдана чужестранным торговцам, там стояли их дома, а прибрежные склады полнились драгоценными тканями с такими сказочными названиями: перкаль, дамаст, галун, шелковистый газ, тафта, батист.

Генуэзцы были первыми, кто стал торговать со столицей Османской империи. Затем сюда пришли венецианцы, за ними — французы. Английские купцы были чужаками тогда, привели их сюда предприимчивость и жадность молодой нации, и они стали претендовать на свое место под этим щедрым солнцем, среди признанных торговых союзов.

«Не удивлюсь, если они сразу перевернули тележку с яблоками», — улыбнулась про себя девушка.

Какими были тогда ее соотечественники? Мужланы, настоящие выскочки. Ее воображение с легкостью нарисовало образы этих бывших уличных торговцев, одетых в домотканые камзолы и чулки. Наверняка многие из них до того, как пуститься в плавание, были простыми разносчиками, торговавшими на улочках Сити.

Неожиданно у нее в кармане завибрировал телефон. Девушка от волнения чуть не выронила его из холодных пальцев.

«Ох, это, наверное, Мариус. Мариус, как я…» Нет, это был не он.

— Привет, Элизабет, — услышала она в трубке женский голос. — Говорит Берин.

— Берин! Как я рада! — с наигранным энтузиазмом воскликнула Элизабет.

— У меня для вас хорошие новости. Наконец я могу сообщить вам приятное известие.

— Наверное, мой читательский билет готов?

— Нет, это не так скоро. Но и не слишком долго, не беспокойтесь. Я звоню по другому поводу. Помните, я рассказывала вам, что сейчас по работе связана с одной английской кинематографической фирмой, которая снимает у нас в Стамбуле фильм?

— Да-да, помню.

— Так вот, я рассказала помощнику режиссера о вашем проекте, она им очень заинтересовалась и предложила вам сопровождать группу ее сотрудников во дворец, когда они в понедельник будут вести там съемки. В этот день недели дворец закрыт для посетителей, но съемочная группа получила особое разрешение, и они будут вести съемки в помещении старого гарема. Вас внесут в список в качестве одного из их сотрудников, и вы получите возможность все там как следует осмотреть.

— Но это отлично, Берин. Прямо фантастика!

— По обычному билету вы могли бы находиться во дворце лишь ограниченное время, не больше пятнадцати минут, да и то вам в спину дышал бы нетерпеливый охранник. Кто-то на небесах…

Последние слова Берин заглушил низкий гудок парома.

— Что? Что? Я не слышу.

— Я говорю, что, должно быть, на небесах кто-то вас очень любит.

— Спасибо, Берин. — Девушка грустно улыбнулась. — Хорошо, что хоть кто-то меня любит.

Глава 11

Стамбул, утром 1 сентября 1599 года

Пол и Керью в сопровождении янычар, нанятых британским посольством, направлялись к ученому звездочету, астроному Джамаль аль-андалусийцу. В этот все еще ранний час безлюдные улицы города продолжали хранить ночную тишину. Дом ученого располагался в верхнем конце узкой улочки, устремленной от подножия Галаты к торговым складам на пристанях у моря. На земле лежали узорчатые тени, что бросали плети дикого винограда, обвивавшие узорчатые решетки между ветхими домишками. Те ютились один подле другого, и деревянные их стены от старости были густо покрыты коричневой патиной.

— Что за человек этот ваш астроном? — поинтересовался на ходу Керью.

— Джамаль? Я познакомился с ним еще в свой первый приезд сюда, в Стамбул. Ты знаешь, конечно, как долго мне пришлось ожидать, пока наша многоуважаемая компания примет решение в отношении того, какие подарки должны быть поднесены новому султану. Но слух о Джамале, ученике и протеже старого Такюддина, до меня дошел почти сразу. Я отправился к нему и попросил давать мне уроки астрономии.

— К этому Такюддину?

— Самого учителя к тому времени уже не было в живых, но в прежние дни это был великий человек. Еще при старом султане Мюраде Третьем он выстроил в Стамбуле знаменитую на весь мир обсерваторию. Джамаль был его учеником, причем самым талантливым из всех.

— Мы сейчас идем в эту обсерваторию?

— Не совсем. Это тоже обсерватория, но не та, которую выстроил старый ученый. Та была разрушена много лет назад.

— Что с ней случилось?

— Какие-то религиозные фанатики сумели убедить султана в том, что выведывать тайны природы противоречит воле Аллаха. И он отправил отряд солдат разрушить здание, в котором размещалась обсерватория. Было погублено буквально все: книги, инструменты. — Пол сокрушенно покачал головой. — А инструменты, которые изготовил для себя Такюддин, были, как рассказывают, удивительной точности и тонкости, даже лучше тех, что имеются у Тихо Браге в Ураниборге.[29]

Спутники поравнялись с домом, похожим на невысокую башню, и один из сопровождавших их янычар постучал в дверь тупым концом дубинки.

Керью огляделся и заметил:

— Все это хорошо, но что за дела могут быть у такого ученого человека во дворце? Ведь мы пришли к нему для того, чтобы узнать, чем он может нам помочь.

— Джамаль учит цифрам маленьких царевичей. Эти уроки проходят в школе при дворце.

— И часто он там бывает?

— Не знаю точно. Достаточно часто. Люди болтают, что этот человек много знал бы дворцовых тайн, если б умел подслушивать чужие разговоры.

— И вы считаете, что он вам поможет? — Керью не скрывал своего скептицизма. — Зачем бы ему это делать? Разве не опасное дело шпионить, да еще в пользу каких-то чужеземцев, тем более христиан?

— Я не собираюсь просить его шпионить для меня. Просто попрошу его помочь мне узнать кое-что.

— Нашей Старой Девке это не очень-то понравится.

— Он ничего не узнает.

На стук дверь отворил слуга астронома, мальчуган лет двенадцати, и пригласил их войти. Керью остался ожидать в передней вместе с янычарами, в то время как Пиндара, в соответствии с его более высоким званием, пригласили в комнату. Спустя несколько минут к нему вышел невысокого роста человек средних лет, одетый в белоснежную мантию из хлопковой ткани.

— Пол! Это вы, мой друг?

— Здравствуйте, Джамаль.

Они обнялись.

— Не потревожил ли я ваш покой? Надеюсь, вы уже не спали в столь ранний час? — обратился к ученому англичанин.

— Ничуть не бывало, ничуть. Вы же знаете меня, я сплю мало. Но долгие недели я был лишен радости видеть вас, думал уже, что вы забыли обо мне.

— Ничто на свете не могло бы заставить меня забыть моего почтенного друга.

— Вас, наверное, заботили служебные дела? Служить в посольстве такой великой страны нелегко.

— Вы правы. К тому ж в Стамбул наконец прибыло судно нашей компании, «Гектор». Это произошло две недели назад.

— Действительно так. И об этом событии судачит весь город. — Глаза ученого астронома заблестели любопытством. — О вашем «Гекторе» говорят на всех базарах. Рассказывают, что он привез нашему султану и его почтеннейшей матушке — да благословит их Аллах! — великолепные дары. Коляску, влекомую конями, для валиде, а для нашего повелителя — механические часы, которые вызванивают разные мелодии. Удивительные вещи делают в Англии.

— Наша компания действительно привезла в дар султану музыкальный инструмент. Кажется, помимо органа в нем есть еще другие различные устройства: часы его отбивают каждый час, в это время появляются и играют на трубах ангелы, а кроме того, показывается дерево с распевающими птицами. И я не знаю, что еще. Такие диковинные автоматы умеет изготавливать один наш очень способный умелец, и это его детище, как мы надеемся, понравилось султану. Вернее понравится, когда мастер сумеет починить его. Шесть месяцев, которые «Гектор» провел в море, причинили кое-какой ущерб и кораблю, и инструменту, но поверьте, скоро все будет приведено в порядок. Тогда вы узнаете, — тут Пол улыбнулся, — что и слухи бывают правдой.

— Слухи? Правдой? Я бы дважды подумал, прежде чем поставить эти слова рядом. Но все равно примите мои поздравления. — Астроном отвесил неглубокий поклон. — Скоро ваш уважаемый посол, сэр Генри, сможет наконец предъявить свои полномочия. Видите, я стал настоящим царедворцем. Знаю все новости при дворе. — Ученый улыбнулся, и тут ему на глаза попался Керью, все еще стоявший за дверьми. — Но кто этот мужчина? Ваш друг? Вы привели с собой кого-то, кого хотели б мне представить? Так пусть он войдет.

— Со мной Джон Керью.

— Знаменитый англичанин по фамилии Керью? Это тот человек, за которым по пятам ходит несчастье? Расскажите, чье негодование он вызвал в этот раз?

— Ему, увы, случилось рассердить повара нашего уважаемого посла, но это длинная история. Вам не следует бранить его, Джамаль! Поведение Джона бывает невыносимым, но сердце у него доброе. Он много лет служил у моего отца, теперь я принял его к себе, но, если сказать правду, он мне скорее брат, чем слуга.

— Так пусть же и мне будет он братом.

Пол подозвал Керью и обратился к нему:

— Джамаль говорит, что ты — человек, по пятам за которым ходит несчастье. Что мне ответить ему, Джон?

— Скажите ему, что я могу объехать полмира в утлом суденышке, если на то будет воля моего господина. — Керью отвечал астроному смелым взглядом. — И еще скажите, что я выручал вас из беды не меньше, чем сам в нее попадал. И скажите, пусть он лучше за своими…

— Приветствую вас, Джон Керью. Ассалам алейкум.

Астроном приветливо поклонился и приложил правую руку к сердцу.

— И я вас приветствую, Джамаль аль-андалусиец. Алейкум ассалам, — отвечал с таким же поклоном Керью традиционными словами приветствия. И обернулся к Полу: — Из того, что вы мне рассказывали, я заключил, что он старше.

— Сожалею, что разочаровал вас. — На лице Джамаля появилась лукавая усмешка. — Но что касается вас, Джон Керью, вы точно таковы, каким вас описал ваш хозяин.

— Простите, уважаемый Джамаль, отвратительные манеры моего слуги. — Пол бросил многозначительный взгляд в сторону Джона. — Джамаль аль-андалусиец прославленнейший из ученых и мудрых, и разум его действительно глубже, чем полагалось бы его годам. Он настолько умен, что не придает значения словам такого тупицы, как ты.

— Бывают случаи, — Джон обратился к астроному с самой беззаботной улыбкой, — когда мой хозяин выражается ну в точности как его отец.

Джамаль аль-андалусиец переводил взгляд с одного своего собеседника на другого, его глаза, удивительно черные и блестящие, сверкали удовольствием. Он явно наслаждался ситуацией.

— Проходите, господа. Позвольте мне предложить вам угощение.

Хозяин провел их через второй небольшой вестибюль к лестнице, по ступеням которой они поднялись на следующий этаж дома. В комнате, где они оказались, на полу имелось небольшое возвышение с многочисленными подушками, а ее несколько окон, забранных ажурными решетками, выходили на улицу. Над плоскими крышами соседних зданий открывался вид на далекие серые воды Босфора. Тот самый слуга, что ввел их в дом, внес в комнату поднос с кофейником и маленькими чашками.

— Это наш kahveh,[30] арабский напиток, который знают в Йемене. Вам любопытно было б его попробовать, Джон Керью. Пол уже хвалил его приятный вкус.

Керью поднес к губам угощение и глотнул ароматной жидкости, которая оставила сильную и сладковатую горечь у него на языке.

— Этот напиток обладает многими любопытными свойствами, — объяснял Джамаль, осушая свою чашку. — И одним из них является то, что он заставляет меня бодрствовать по ночам. Теперь я могу работать допоздна. — Он обернулся к Полу. — Но сегодня вы пришли не в тот час, когда мы можем наблюдать звезды, мой друг.

— Действительно, мы пришли не для этого. Я принес вам подарок, небольшой знак моего уважения к вам. Джон Керью привез его с собой на «Гекторе». — Пол протянул астроному небольшой переплетенный в кожу том. — «De revolutionibus orbium coelestium libri sex». «О вращении небесных сфер». В шести книгах.

— А-а, сочинение вашего Николауса Коперникуса. — Лицо астронома просияло радостью. — Мой великий учитель, Такюддин, да пребудет с ним милость Аллаха, часто рассказывал мне о нем. Как мне благодарить вас, дорогой друг? Для меня это большая ценность, ибо много моих книг и инструментов погубили эти невежды. Почти все пропало.

— Мне не следует принимать вашей благодарности, вы столь многому научили меня, что это я у вас в неоплатном долгу, — отвечал Пол.

— Дорогая вещь эти книги, — вставил Керью. — Но секретарь Пиндар богат, годы, проведенные в Венеции, сделали его богаче нашего посла. — И он хитро взглянул на Пола. — Он может позволить себе делать такие подарки.

— Какая прекрасная вещь. — Джамаль бережно держал в руках книгу, пальцы его любовно гладили переплет. Затем осторожно раскрыл ее и бросил взгляд на первую страницу. — О, она написана на латыни.

— Я велел переплести и перевести ее для вас в Лондоне, знал, что вам приятнее иметь оригинал. У нас в посольстве есть свой переводчик, один еврей из Испании, — продолжал Пол. — Он сделал для вас перевод.

— Мендоза? Да, я знаю его, — кивнул всезнающий Джамаль. — Он умеет трудиться. А идеи Коперникуса все еще оспариваются в вашей стране?

— Церковники не любят его, это верно. Уже много лет как он ушел в иной мир, и только сейчас его научные догадки начинают находить поддержку. Некоторые называют их «гелиоцентрической системой мироздания», другие — просто ересью.

— Вы, европейцы, — Джамаль снисходительно улыбнулся, — любите упорствовать в своих воззрениях.

— Когда я был еще мальчишкой, — вставил Керью, — меня учили, что луна сделана из сыра. Но я уже тогда гроша ломаного не дал бы за это.

— Мы не любим таких споров. — Джамаль задумчиво переворачивал страницы книги. — В Коране сказано просто: «Он создал солнце с сияющими лучами и луну; установил фазы их так, чтобы люди могли вести счет годам и знали их; Он сделал понятными свои знамения тем, кто умеет понимать». — С закрытыми глазами он повторял нараспев суры. — «В том, что ночь сменяет день, и в том, что́ Аллах создал в небесах и на земле, есть подлинные знамения для тех, кто умеет их читать». — Джамаль отложил том в сторону. — И означает это вот что: движение звезд и планет должно быть рассмотрено вдумчиво, чтобы раскрыть настоящую природу Вселенной.

— Это не совсем то, что говорили ulema,[31] когда разрушили вашу обсерваторию.

— Это так. Но тот печальный случай произошел давно. — Астроном не сумел подавить вздох. — Я верю, что наши труды угодны Аллаху.

И как будто торопясь поскорей закончить беседу, он встал.

— Вы хотели осмотреть мою обсерваторию? Она не роскошна теперь, но у меня есть несколько новых инструментов, на которые вам будет интересно взглянуть, Пол.

Астроном пригласил их пройти за занавес, отделявший правую половину комнаты от той, где они сидели, и подвел к еще одной узкой лестнице. Поднявшись по ней, мужчины оказались в маленьком восьмиугольном зале с окнами, выходящими на восемь сторон. Каждое окно имело свою створку, которую можно было открывать и закрывать по отдельности.

— Видите, когда на небе встает луна, я могу сразу отыскать ее, — объяснял Джамаль. — Башня эта не очень высока, конечно, но вид из нее открывается удивительный. И не только на небеса.

Высунувшись из окна, Пол мог разглядеть простиравшиеся перед ним крыши домов вокруг Галаты, гонт на них приобрел от старости серый цвет и теперь грустно поблескивал в лучах солнца. Откуда-то донесся ветром далекий крик водовоза, по грязной аллее внизу шли бок о бок две фигуры. Они принадлежали женщинам в черных одеждах с лицами так плотно укрытыми, что разглядеть можно было только щелочки глаз.

Англичанин отвернулся от окна и, как это неизменно бывало с ним здесь, внутренне поразился суровой красоте этой комнаты. Под каждым из окон имелись простые беленые ниши, в которых Джамаль держал свои инструменты. Пол подошел и взял в руки один из них.

— Это называется астролябия, — сказал он Керью и указал на медный, испещренный сеткой линий диск с укрепленными на нем несколькими другими дисками, на каждый из которых были тщательно нанесены арабские цифры.

Джамаль приблизился к нему и, забрав инструмент из его рук, принялся объяснять:

— Этот прибор мы, астрономы, используем в разных целях. Но главное его предназначение — производить счисления с помощью небесных светил. — Зажав диск между двумя пальцами, он поднес его к глазу. — С его помощью вы можете узнать время по положению звезд и положение звезд по времени.

Джамаль взял в руки другой инструмент, меньшего диаметра медный плоский круг с выгравированной на нем и похожей на предыдущую паутиной надписей и чисел.

— А этот прибор называется квадрант. Он похож на астролябию, сложенную вчетверо. С его помощью мы производим ежедневные счисления времени. Вот посмотрите сюда. — Он указал на одну из надписей, выполненных арабской вязью. — Эта относится к широте Каира, эта для Дамаска, а вот эта для Севильи, откуда родом мои предки.

Он протянул квадрант Керью, который осторожно принял его в руки.

— Теперь я знаю, почему Пол любит приходить сюда. Инструменты! Он становится сам не свой, когда видит неизвестный прибор. А у вас здесь целая коллекция.

Положив квадрант, Керью взял в руки другое устройство, приблизительно того же размера, что астролябия, и стал придирчиво изучать его конструкцию.

— Это солнечные часы, — пояснил ему астроном.

— «Carolus Whitwell Sculpsit»,[32] — прочел вслух надпись на приборе Керью. — Ну и ну, я знаком с Чарли Уитвеллом, картографом и механиком. Его магазин расположен сразу за церковью Святого Клемента. Если б я имел хоть один пенс из каждого фунта доходов Чарли, я был бы богатым человеком.

И он продолжал придирчиво изучать солнечные часы, по краю диска которых шли выгравированные знаки зодиака и орнамент из картушей и цветов.

— Вижу, что вы находите их прекрасными, я тоже, — сказал Джамаль. — И вы правы в том, что именно любовь к инструментам впервые привела Пола ко мне, сюда. Собственно, многие из них являются его дарами. Он привозил их мне по большей части из стран Европы, и, как уже заметили ваши быстрые глаза, среди них есть и сделанные в Лондоне. Они, может быть, являются одними из лучших.

— Именно Джамаль тот человек, который научил меня пользоваться компендиумом, — заметил Пол. — Прежде, особенно в ночные часы, я не умел с ним справляться.

— А теперь вы можете счислять время по звездам так же хорошо, как мы, астрономы. — Джамаль снова обернулся к Керью. — Таковы основные инструменты, с которыми я работаю. Но не хотите ли взглянуть и на другие?

Он указал на небольшой, сделанный из меди сундучок, в котором хранились магнит, делительный циркуль, бронзовый глобус и миниатюрная армиллярная сфера.

— О, этого я еще не видел.

С этими словами Пол, заинтересованный, взял в руки круглый медный футляр и указал на него Джамалю.

— Да, это я и хотел показать вам. Это указатель «кааба».[33] — Тот обернулся к Керью, давая объяснения. — С помощью этого приспособления мы всегда можем узнать, в каком направлении от нас лежит Мекка. Здесь есть компас, и, посмотрите, — он открыл футляр и показал надписи, нанесенные на обратной стороне крышки, — это перечень городов с указанием их положения относительно Мекки. — Он опять обратился к Полу: — Превосходнейшая вещь, не так ли?

В эту минуту послышался негромкий стук с улицы в наружную дверь, спустя мгновение в комнату вошел молодой слуга, неслышным шагом направился к хозяину и прошептал ему что-то на ухо.

— Прошу вас подождать несколько минут, друзья, — тотчас сказал тот. — Ко мне пришел еще один посетитель, но это не займет много времени.

С этими словами астроном удалился.

— Тут действительно интересно, но когда вы собираетесь спросить его о вашем деле?

— В свое время. Не все так любят спешку, как ты, дурья башка.

— Ну ладно. Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Керью взял в руки одну из астролябий. Поднес инструмент к глазам, установил угломер, прищурился и заглянул в крошечную апертюру, копируя движения астронома. Потом положил прибор на место и повернулся к заваленному самыми различными предметами столу. Здесь были и свитки пергаментов, покрытые странными письменами и символами, и чертежи, лежали линейки и перья, чертежные принадлежности, кисти и чернила для каллиграфии, несколько лепестков листового золота, ступки с мелко истолченными порошками минералов красного, зеленого и синего цвета.

— Настоящий колдун ваш друг Джамаль. — Керью с интересом разглядывал лежащие перед ним предметы. — Вы точно знаете, что он обучает только вычислениям? — Он поднес к носу одну из плошек и принюхался. — Не знаю, сможет ли он помочь вам.

Затем отложил в сторону ступку и, взяв в руки пергамент, испещренный цифрами, стал поворачивать то так, то эдак, пытаясь разобрать написанное.

— Это эфемериды, астрономические таблицы, — пояснил Пол. — Джамаль называет их «зидж». По ним астрономы предсказывают движение звезд. Дай-ка я положу его на место, пока ты не порвал этот драгоценный свиток.

— Вы не ответили на мой вопрос. Этот человек из числа ваших агентов? У него тоже имеется свой особый номер, как у султана или, например, главного визиря, под которым вы упоминаете его в ваших сообщениях на родину?

Во взгляде, который бросил на собеседника секретарь посольства, явно читалось одобрение.

— Не совсем так. Как я уже говорил тебе, Джамаля я узнал еще тогда, когда впервые прибыл в Стамбул. Мы заключили соглашение, он учит меня астрономии…

— А вы в обмен пополняете его коллекцию инструментов.

— У тебя такой острый язык, мой друг Керью, смотри, как бы он не обрезал нить твоей жизни.

— Ладно вам, Пол. Солнечные часы работы Чарли Уитвелла? Помню, я был с вами в тот день, когда вы покупали их. И помню, сколько вы за них отвалили. Ни один урок астрономии не стоит таких денег, это точно.

— Обмен совершенно справедливый. Qui pro quo.[34]

— Не думайте, что сильно испугали меня своей ученостью. Подумаешь, латынь. Он наверняка подкуплен вами.

— Когда ты узнаешь Джамаля получше, ты поймешь, в чем тут дело. Пока же назовем это… пиром разума. Если хочешь знать, я считаю, что я в большем выигрыше.

— Ну, если вы так считаете, секретарь Пиндар… — протянул Керью. Он снова взял в руки астролябию, провел пальцем по верхнему из дисков, прикинул на руке ее вес. — Но это дорогие подарки.

— Ты не совсем прав, Джон. Я подарил ему только часы работы Уитвелла и одну из астролябий. За все остальное он платил сам.

Керью оглядел скудно обставленную комнату.

— В таком случае он и вправду колдун.

— Джамаль? — Пол рассмеялся. — Не думаю.

Керью бросил на него проницательный взгляд.

— Но если он сумеет помочь вам, то так оно и есть.

В этот момент возвратились хозяин дома и его слуга. Астроном переменил платье, теперь поверх белоснежного домашнего одеяния на нем была одежда для улицы.

— Друзья мои, — извиняющимся тоном обратился он к ним, — боюсь, что мне придется вас покинуть. Меня призывают кое-какие… неожиданные дела. — За протекшие мгновения он будто постарел на несколько лет. — Но прошу вас, оставайтесь у меня. Осмотрите то, что вас интересует. Мой слуга, — его рука ласково легла на голову мальчика, — окружит вас заботой.

И, уже направившись к выходу, чтобы покинуть комнату, звездочет вдруг обернулся к Полу:

— У вас неприятности, друг мой?

— Нет, конечно нет. Почему вы спрашиваете?

— Мне так показалось. Я видел беспокойство в ваших глазах. Рад, что ошибся. — С этими словами он улыбнулся и исчез.

Наступило молчание.

— Ну? И не говорите, что я не предупреждал вас.

— Не беспокойся, он вернется.

Пол направился к окну, у которого стоял раньше, и снова посмотрел на улицу. Через некоторое время показался Джамаль, вышедший из двери дома, и направился вдоль дороги. Рядом с ним шла женщина, она была без чадры, но в том причудливом черном одеянии, по которому Пол безошибочно смог признать в ней еврейку.

— Ну-ка, ну-ка, — проговорил Керью, выглядывая на улицу через плечо хозяина. — Уверен, что знаю, кто она.

— Конечно, знаешь, — ответил Пол. — Кто ж ее здесь не знает?

— Это Мальхи?

— Да, Эсперанца Мальхи. — Пол отодвинулся от окна, чтобы с улицы стало невозможным увидеть его. — Кира само́й валиде, ну что-то вроде особой посыльной при ней, это связь с гаремом султана. — Он задумчиво потер подбородок, размышляя. — Эта женщина была при валиде, когда я подносил дары от нашей королевы.

— Думаете, ваш астроном потребовался госпоже?

Пол, не отвечая, молча провожал взглядом еврейку, теперь шедшую впереди астронома по извилистой улице.

«Похоже, эта женщина, — пришла ему в голову неожиданная мысль, — привычна к тому, чтобы за нею кто-то следовал».

В задумчивости он достал из кармана компендиум и принялся нервно покачивать его на ладони.

Внезапно раздался голос Керью:

— Предположим, Джамаль выяснит, что ваша англичанка, ну, Селия, действительно находится у них. Что вы тогда станете делать, Пиндар?

— Если Селия жива? — Задрожавшая рука поднесла компендиум к губам. — Мы вытащим ее оттуда, разумеется.

— Я ожидал, что вы так скажете. — Керью проводил глазами Эсперанцу и астронома, удалявшихся по улице. — И считаю, — довольным тоном произнес он, — что дело становится более интересным, чем я думал.

Позже в то же утро

До слуха Хассан-аги доносился лишь неотчетливый гул голосов.

— Он произнес что-то? Что он сказал?

Голос Сафие евнух сразу узнал. Что она делает здесь, в этой темноте? Но прежде чем он подыскал объяснение этому обстоятельству, его поразило другое: отвечал ей мужской голос. Мужчина здесь, в гареме? Этого не может быть…

— Не совсем понимаю. Что-то неразборчивое. — Хассан-ага почувствовал, что говоривший наклоняется над ним. — Наверное, во сне. Или это бред. Вполне естественно в такой ситуации.

— Пока он жив, — раздался голос Сафие. — Он может слышать нас?

— Трудно сказать. Тело парализовано, но его душа… — Чьи-то пальцы оказались у самого носа Хассан-аги, человек пытался определить, дышит он или нет. — Да, — произнес, помолчав, этот мужчина, — теперь я уверен, что душа его жива.

— Можно ли ему помочь?

Человек задумался, помолчал.

— У меня нет познаний врача… — произнес он после долгой паузы.

— Я знаю, — нетерпеливо возразил женский голос. — Но у вас есть другие… познания, потому-то я и велела доставить вас сюда. Я хочу знать, выживет ли этот человек и что с ним может произойти дальше.

— Я не могу ответить на этот вопрос, не проверив его судьбы по звездам. Но возможно… — Новая пауза, более короткая, затем мужской голос тихо осведомился: — Могу ли я осмотреть его?

— Делайте то, что вам нужно, и ничего не бойтесь. Пусть страх не остановит вас, вы знаете, наше благоволение всегда с вами.

До Хассан-аги донесся знакомый шорох, и он догадался, что зажгли лампу, потом чья-то рука поднесла ее поближе. Чужое дыхание на его лице.

— Во имя Аллаха всемилостивейшего. — Мужчина тихо произнес слова бесмеле.[35] — Кто мог учинить такую вещь?

— Он был отравлен?

Голос Сафие раздавался откуда-то со стороны, значит, стояла она вне круга света, очерченного лампой, но контуры ее плотно закутанной фигуры бросали тень на стену.

— Да, это яд. — Слова будто застревали у ее собеседника в горле. — Теперь у меня нет в этом сомнений.

Его ладони, сухие и теплые, ощупывали безволосое лицо евнуха, верхнюю часть груди. До Хассан-аги донесся слабый аромат сандалового дерева, исходивший от этих рук.

— Видите, как искажены черты его лица. Так же искажены и все его внутренние органы. Несчастный. — Теперь пальцы с легким надавливанием ощупывали боковую поверхность головы евнуха. — Было кровотечение из ушей. Тесс… — Снова дыхание коснулось его лица. — У кого могла подняться рука на такое злодеяние? Как может одно человеческое существо стремиться причинить мучения другому человеческому существу?

— Над этим не думайте. Скажите лучше, он выживет?

Теперь пальцы пробежали по чудовищно раздувшемуся животу евнуха.

— Внутренние органы увеличены во много раз. — Ученый, сложив пальцы щепотью, прижал их к запястью больного и на минуту замер. — Но пульс прощупывается. Мне это кажется настоящим чудом.

— Скажите же, — голос валиде звучал нетерпеливо, — он выживет?

— У главного евнуха сила десятка мужчин. — Врач отошел от лежавшего больного и присел на корточки подле стены. — При надлежащей заботе он может выжить. Это возможно.

— Тогда скажите, с вашими познаниями…

— Боюсь, что мои познания, как вы их называете, мало чем могут помочь в этом случае. Вы, госпожа, сами видите, какой вред был нанесен этому человеку. — Глаза мужчины обежали влажную, сумрачную, без единого окна, комнату. — Больше всего он нуждается в хорошем уходе. Выздоровление его должно проходить не здесь. Ему потребны свет, свежий воздух…

— Все это он получит, — коротко бросила валиде. — Но даже мои возможности не позволят мне скрывать от всех местонахождение главного из черных евнухов. Поэтому мне и нужно было, чтобы первым осмотрели его вы и дали ему то, в чем он нуждается в первую очередь. Ему необходим талисман. Прошу, изготовьте для него талисман, самый сильный, какой только можете, чтобы он смог защитить этого человека. Если нам удастся спасти евнуха, вы будете щедро вознаграждены, клянусь вам. Вы знаете, я умею платить за услуги. В прошлом вы, кажется, не имели оснований считать меня неблагодарной.

В течение какого-то времени ее слова оставались без ответа. Затем, смиренно поклонившись, мужчина заговорил:

— Я выполню вашу волю, госпожа, но прежде я должен знать, кто враги этого несчастного. И известно ли вам, что они не посягнут на его жизнь снова?

— У вас нет оснований для опасений. — Валиде Сафие шагнула в круг света от горящей лампы. — Вы находитесь под моей защитой.

— Я опасаюсь не за себя, — сказал мужчина. Голос его был тише самого тихого шепота. — Вам известно, кто совершил это злодеяние? Госпожа, прошу, мне следует знать это.

Молчание.

Затем раздался голос султанши:

— Мне это известно.

— В таком случае назовите мне их имена. Прошу вас, ибо без этого талисман не будет иметь силы.

Хассан-ага напряг слух в ожидании ответа госпожи валиде, но вместо этого он слышал лишь шум крови в ушах.

Протекло много времени, прежде чем он снова проснулся. Боль в мочевом пузыре кричала о необходимости облегчиться. Видимо, ему давали пить воду или другую жидкость для замещения той, что была потеряна организмом.

Давление на стенки этого органа становилось все более интенсивным, но мочиться без своего серебряного перышка скопец не мог. С трудом подняв руку, он поднес ее к голове — обычно он хранил эту драгоценность спрятанной в складках своего белого тюрбана, но сейчас тюрбана на нем не было. Собрав все силы, Хассан-ага попытался перевернуться на бок; усилия, которых от него потребовало это действие, заставили сердце учащенно забиться, но зато, оказавшись на боку, он смог вытянуть руку и ощупать холодный каменный пол рядом со своим ложем. Увы, пальцы его ничего не обнаружили. Крупные капли пота выступили на лбу евнуха, толстые складки шеи заблестели влагой.

Итак, его пытались отравить, подсказал ему прояснившийся разум. Кто-то хотел его смерти, но не преуспел в этом. Евнух выжил лишь потому, что обладал силой десятерых. Да, он могуч, но без своего перышка лишен возможности мочиться, и сила даже сотни человек не может спасти его.

Хассан-ага, Маленький Соловей, лежал навзничь на соломенном тюфяке с переполненным мочевым пузырем, причинявшим ему невыносимые страдания. Он зажмурил глаза, но в последний момент успел заметить, что в комнату, где он лежал, проникла полоска дневного света. А это значит, что в той стороне имеется дверь. Разум его снова заработал, и память услужливо показала тот день, когда его по самую шею зарыли в песок, ему припомнилась девочка, что приходила к яме и прижимала ломти тыквы к его пересохшим губам, пытаясь унять боль.

Лилэ. Бедняжка Лилэ. Они были тогда совсем детьми.

Напрягши все силы, он снова перекатился на бок и теперь обнаружил, что, помогая себе руками, может принять сидячее положение. Маленький Соловей терпеливо ждал, пока сердце перестанет выпрыгивать из груди. Постепенно к нему возвращались, пугая своей ясностью, воспоминания о том, как когда-то Лилэ и он глядели в высокое небо над ночной пустыней. Он почувствовал, как что-то, чему он не знал названия, резкой болью отозвалось там, где, наверное, находилось его сердце. Что это? Боль сожалений?

Хассан-ага с трудом поднялся и, едва переставляя дрожащие ноги, двинулся к полоске света.

Глава 12

Стамбул, утро 2 сентября 1599 года

— Аннетта!

— Селия!

— Ты вернулась?

— Как видишь.

— Я не знала, что и думать. Где ты была?

Аннетта, с прилипшими к шее влажными прядями волос, приложила палец к губам:

— Тише. А то она тебя услышит.

И движением подбородка она указала в сторону, где подле двери купален стояла распорядительница омовений, македонянка с кислым выражением лица и огромным носом, держа в поле зрения весь двор, где сейчас гуляли наложницы и рабыни. В руках она сжимала прут орешника, который обычно не стеснялась использовать в отношении тех, кто оказывался слишком разговорчивым.

— У них что-то случилось, — шепнула Селия, опускаясь на колени рядом с подругой у одного из каменных резервуаров.

— Что?

— Не знаю. Но я думала, ты уже знаешь об этом, разве не ты сама вчера сказала, что у тебя есть предчувствие. А сегодня ранним утром поднялась суматоха, кричали какие-то люди. Ты ничего не слыхала?

— Вправду кричали?

Обе девушки уже достаточно долго пробыли во Дворце благоденствия и понимали, что событие, которое могло нарушить обычно монастырскую тишину покоев валиде-султан, должно быть из немаловажных. Группа старших прислужниц стояла во дворе, о чем-то беззвучно беседуя, но из верхних покоев вдруг донесся шорох бегущих ног, отдаленное эхо приглушенных голосов.

— Мне в самом деле кое-что известно. — Аннетта бросила быстрый осторожный взгляд на македонянку, которая в ту минуту отдавала приказ одной из служанок. — Только поклянись, что ты ничего никому не расскажешь. — Селия не смогла подавить испуганной дрожи. — А то таких, как мы, тут, недолго думая, зашивают в мешок и бросают в воду за куда меньшие проступки.

— О чем ты говоришь? — Подруга со страхом смотрела на Аннетту.

— Его нашли, вот что.

— Кого нашли?

— Главу черной стражи. Евнуха Хассан-агу.

Селия непонимающе уставилась в лицо Аннетты. Перед ее мысленным взором возникла устрашающая фигура черного великана в нелепом белом колпаке, своей неестественной походкой семенящего по коридору впереди нее. Девушка снова увидела неприятный блеск его кожи, вспомнила, как вздрагивал и колыхался перед ее глазами толстый загривок.

— Он что, пропал? — недоумевая, спросила она.

— А ты ничего не знаешь, дурочка? — Аннетта бросила на нее сердитый взгляд, но удержалась от строгой отповеди. — Объявили, что его отправили в Эдирне по делам, касающимся валиде. Это было вчера, а сегодня утром кто-то из садовников обнаружил его лежащим прямо на земле неподалеку от стены дворцовых садов. Никто понятия не имеет, как он туда мог попасть. — Она прижала губы к уху Селии. — Я заставила евнуха Гиацинта мне все рассказать. Гиацинт — это тот, кто, ты знаешь, влюбился в Фатиму, первую из прислужниц валиде. Он сказал, что главного евнуха отравили каким-то ядом, и теперь он стал даже сам на себя не похож. — Аннетта с трудом произносила застревавшие у нее в горле слова. — Еще неизвестно, выживет ли он вообще.

К изумлению Селии, в глазах ее подруги блеснули слезы.

Чьи-то башмаки отчетливо застучали по каменным плитам двора. Оказалось, что, пока они разговаривали, македонянка ушла, ее сменила одна из помощниц, грузинка, и теперь эта женщина направлялась к ним.

— Достаточно, карие.

Она наклонилась и окунула ивовый прут в воду бассейна, но в движении этом не было угрозы, ибо, в отличие от македонянки, она не любила, подкравшись к ничего не подозревающей жертве, стегнуть ее по тыльной стороне ладони.

— Ступайте по своим комнатам, это приказ нашей госпожи.

Остальные невольницы разом послушно поднялись на ноги и гуськом засеменили прочь со двора. Селия видела, как они обмениваются знаками — безмолвный язык, к которому прибегал каждый во дворце, когда требование полного молчания становилось беспрекословным.

Селия поднялась на ноги, загораживая собой подругу. По выражению лица грузинки она в первый раз осознала силу своего нового положения. Хоть она еще не стала настоящей наложницей султана, но все еще является гёзде. В таком случае она попытается нарушить заведенный порядок, в этот раз по крайней мере.

Эта мысль придала ей смелости.

— Госпожа. — Она низко поклонилась, радуясь тому, что хорошо усвоила манеры, принятые при дворе султана. — Я не совсем… не совсем здорова сегодня. — Она прижала ладонь к животу, затем как можно убедительнее произнесла: — И я попросила Айше, служанку нашей госпожи, проводить меня.

— В таком случае…

Грузинка на шаг отступила и оглядела обеих девушек. На лице ее отразилось колебание.

Увидев это, Аннетта быстро приблизилась и взяла подругу под руку.

— Госпожа советует в таких случаях приложить холодный компресс. — И, не дождавшись ответа, она повела Селию к двери. — Я немедленно последую ее совету.

— Холодный компресс! Я же держала руку у живота, а не у головы. Что она теперь подумает?

— К счастью, это совершенно не важно, мы ей вообще не дали времени подумать. — Аннетта покачала головой и улыбнулась подруге. — Ну и ну! Так это сюда они поместили новую куло[36] султана?

Быстрые глаза девушки обежали небольшую комнату, куда, как требовал того этикет, перевели Селию накануне той ночи, которую она должна была провести с султаном. Аннетта видела выложенные зелеными изразцами стены, ажурной работы решетку над дверью, которая вела во дворик валиде.

— Прекрасно, отсюда можно видеть все, что происходит снаружи, — подытожила она свои наблюдения.

— И все могут видеть тебя.

— Ну а ты чего ожидала?

Несмотря на отсутствие привычного румянца, к Аннетте вернулось обычное веселое настроение. Селия видела, как внимательный взгляд девушки обежал шелковые подушки ложа, блестящие ниши в стенах, сверкающую перламутром дверь. В открытом комоде лежала туника из льняного батиста, что надели на нее, когда вели к султану, и накидка, отороченная соболем, которую накинули ей на плечи, провожая обратно. Не считая вышеперечисленного, комната была совершенно голой, к тому же и очень маленькой, но обычно в подобном помещении карие размещались вшестером.

Аннетта не принадлежала к числу тех людей, что тратят время на завистливые расспросы, она уже приоткрывала дверь, ведущую во дворик, желая узнать, бесшумны ли петли. Те повернулись со скрипом.

— Хм. Следовало бы догадаться. Она ничего не оставит без внимания.

— Долго они меня будут держать тут, как ты думаешь?

— Он уже назначил тебе прийти снова? Чтобы сломать твою драгоценную вишенку и записать это событие в большую книгу?

— Еще нет.

Селия не понимала, что испытывает при этом признании — смущение или облегчение.

— Тогда неизвестно. — Аннетта пожала плечами. — Может быть, день, может, неделю. — На лице ее появилось выражение притворного безразличия, затем девушка небрежно спросила: — Он тебе что-нибудь подарил?

— Только это. — Селия достала маленькую коробочку из ниши в стене. — Они золотые, мне кажется. А в середине жемчуг. Нам разрешается взять что-нибудь из того, что он специально оставит, когда тебя уводят от него. Вот, держи. — И она протянула подруге серьги. — Я должна тебе. Помнишь, ты дала мне денег для карие Лейлы.

— Можно подумать, это принесло тебе много пользы. Фу!

Аннетта устроилась на полу, взяла в руки серьги и подняла их к свету. Ее темные глаза блеснули. Затем она поднесла одну из них ко рту и осторожно прикусила жемчужину.

— Это пресноводный жемчуг, — объявила она таким тоном, будто Селия пыталась выдать их за что-то другое. — Он ценится ниже морского, но твои такие огромные, не меньше голубиного яйца каждая. — Она небрежно кинула серьги на кровать. — Дать тебе совет? В следующий раз проси у него изумруды.

Селия бережно убрала украшение обратно в коробочку. Наступило короткое молчание, затем она вновь обратилась к подруге:

— Мне так жаль, что это случилось со мной, а не с тобой, Аннетта. Поверь, я даже молилась, чтобы на моем месте была ты.

— Новая свеженькая куло для старого толстяка? — Аннетта скорчила рожицу. — Нет уж, благодарю. Ты еще ничего не поняла во мне. Я выросла в публичном доме, и этого с меня хватит. Потому что то место, где мы с тобой сейчас находимся, самый настоящий публичный дом, только на одного клиента. Отвратительного старика, хоть мы и притворяемся старательно, что осчастливлены его выбором. О мадонна! — Она обернулась к Селии, разгневанная. — Но я прямо скажу, что со мной им не повезло. Ты знаешь, как я оказалась в монастыре? Мать попыталась однажды продать меня старому толстяку вроде этого, и я укусила его так сильно, что, клянусь, после этого он больше никогда не притронется ни к одной куло. Мне было тогда всего десять, совсем ребенок. И если они теперь попытаются подложить меня этому старому петуху, — она взмахом руки указала в ту сторону, где находились покои султана, — я укушу и его.

— Хватит! — Два пятна гневно заалели на щеках Селии. — Иначе из-за твоего языка у нас будут неприятности.

— Знаю, знаю. Извини, пожалуйста. — Аннетта вскочила и принялась нетерпеливыми шагами мерить крошечную комнатку. — Сегодня во дворце будто происходит что-то необычное, ты этого не чувствуешь?

Она приоткрыла дверь и заглянула в образовавшуюся щелку. Во дворе никого не было. Девушка обернулась к Селии, рука ее была нервно прижата к вздрагивающему горлу.

— Почему везде так тихо? Ты, кажется, говорила, что слышала чей-то крик?

— Да, слышала. Это было еще утром. Крик доносился из комнаты хасеки.

— Из комнаты Гюляе-хасеки?

— Ну да. Ведь ее дверь как раз напротив моей. — Селия махнула рукой, показывая на противоположную сторону двора. — Вон оттуда.

— Да ну? — Аннетта все еще стояла у двери, продолжая выглядывать наружу, но выражение ее лица внезапно стало серьезным. — Над ее комнатой я вижу маленький купол, наверное, в тех покоях имеется второй этаж. — Она привстала на цыпочки и вытянула шею, пытаясь увидеть, что происходит в другой стороне. — Довольно умно иметь по меньшей мере три выхода. Должно быть, ее комнаты соединяются с хаммамом валиде…

— Да, они имеют общую стену. — Селия подошла и теперь стояла рядом с подругой. — Поздно вечером, когда я была в том помещении, я видела звезды. Они напомнили мне о Поле, — добавила она тихо. — О том, как мы вместе плыли на корабле отца. Пол знал о звездах все.

— Ох, забудь, пожалуйста, про звезды, глупая девчонка, — оборвала ее Аннетта. — И вообще забудь о прошлом.

— Я не могу забыть о нем.

— Ты должна.

— Но как? Как можно забыть о прошлом? — требовательно переспрашивала Селия. — Без моих воспоминаний я ничто.

— Думаешь? — Аннетта всерьез разозлилась. — Ты ничто без будущего, вот что я тебе скажу.

— Ты не понимаешь. — Селия присела, прижала руки к животу. — Он приходит в мои сны каждую ночь, мой Пол. Знаешь, мне вчера даже показалось, что я видела его, — продолжала она грустно, вспомнив маленький леденцовый кораблик и фигурки на его палубе. Сейчас она была уверена, что все это ей приснилось.

— Так постарайся не спать. — Выражение лица Аннетты, когда она обернулась к подруге, стало жестким. — Сколько раз я говорила, прошлого теперь нет, поняла? Твои сны не доведут тебя ни до чего хорошего.

Селия задумчиво смотрела на нее. Как она цеплялась за Аннетту в первые дни их пленения. «У этой девки характер как у дьявола», — сказали тогда о ней пираты и хотели выбросить девушку за борт. Они б так и поступили, будь на борту еще и другие женщины, кроме монахинь из монастыря, слишком старых, чтобы за них можно было хоть что-нибудь выручить на невольничьем рынке Стамбула. Но характер у ее подруги и вправду бешеный, Селия уже знала о ее вспыльчивости и о смелом, решительном складе ума. Аннетта всегда угадывала, что надо делать: когда нужно бороться, а когда уступать, когда сверкать и быть у всех на глазах, а когда затаиться и притвориться невидимой. Каким-то образом она умудрялась всех обвести вокруг пальца, даже ту женщину, которая заправляла на женском невольничьем рынке, из чьего дома они почти два года назад были проданы во дворец. Вернее, преподнесены в качестве подарка валиде от одной из фавориток султана.

«Нас обеих — беленькую и темненькую — вместе, пожалуйста, госпожа. — Селия помнила, как обвила рука подруги ее талию, как прижалась к ее щеке, как вкрадчиво она просила. — Вы только взгляните, мы словно сестрички».

И как ни странно, именно ее просьбы помогли им остаться вместе.

Но теперь? Наблюдая за Аннеттой, Селия ощущала угрожающую опасность, беспокойство, которое внушала ей подруга. Ей не доводилось раньше видеть ее такой взволнованной.

«Она почти рыдала, — вспомнила с изумлением Селия, — узнав новость о том, что глава черных евнухов при смерти».

Девушка никогда не видела подругу плачущей. Даже если этот Хассан-ага умер, что ей до того? Его боялись все карие. Кто в гареме будет тосковать без его страшной физиономии и зловещей походки? Не Аннетта же, в самом деле?

— Ты когда-нибудь видела ее? Я имею в виду хасеки. — Аннетта продолжала стоять, глядя в щелочку приоткрытой двери.

— Гюляе-хасеки? Ну, меня же перевели сюда всего два дня назад. Нет, еще не пришлось, по крайней мере здесь. Но, наверное, скоро увижу. Когда султан посылает за нами, за нею, например, надсмотрщица должна провести вызванную девушку через этот двор и поручить ее евнухам. — Селия пожала плечами. — Наверное, она не любит выходить из своей комнаты. Нам ведь не разрешается разгуливать где хотим. А больше тут и делать нечего.

Во дворике было непривычно тихо. Даже Селия почувствовала необычность происходящего. Лишь доносилось воркование двух голубей, устроившихся на плоской крыше и о чем-то болтавших между собой.

Аннетта вздрогнула, и на лице ее отразилась тревога.

— Говорили, что она нехорошо себя чувствует. Я имею в виду хасеки.

— Да? — Голос Селии звучал грустно. — Здесь много о чем говорят. — На память ей пришла освещенная пламенем свечи спальня и фигура наложницы, припавшая к ногам повелителя. Она медленно покачала головой. — Султан любит ее, вот все, что мне о ней известно.

— Любит? А что он знает о любви? — В голосе Аннетты звучало отвращение. — И кто тут вообще хоть что-нибудь знает о любви? Ты, надеюсь, не воображаешь, что если ты такая соблазнительная и юная, то стоит ему увидеть тебя, как он влюбится?

— Нет. — С губ девушки снова слетел вздох. — Не настолько уж я глупа, чтобы так думать.

Луч солнечного света проскользнул в дверь, осветил полумрак комнаты, добрался до дивана, на краешке которого она сидела. Селия вытянула руку, наблюдая, как он скользит по бледной коже, золотит тонкие волоски.

— Но один раз я была влюблена.

— Влюблена? Говорю тебе, что такой вещи, как любовь, просто не существует.

— Нет. Существует.

В глазах Аннетты вспыхнул насмешливый огонек.

— Ты говоришь о своем английском торговце?

Селия не обратила внимания на легкомысленный тон вопроса.

— Папа хотел, чтобы мы поженились.

— Счастливица. По большей части отцы не вникают в такие тонкости, когда дело касается замужества их дочерей. Почему ж в таком случае ты не выходила за него?

— Ты знаешь почему. Мы собирались пожениться по возвращении в Англию. И на корабле отца я как раз должна была вернуться домой, когда… Ну, о том, что случилось тогда, ты знаешь.

— Тебе повезло, что ты не вышла замуж до этого путешествия, а то отправилась бы прямиком за борт. Вместе с монахинями. — Должно быть, Аннетте и самой такой разговор показался слишком уж бессердечным, потому что она поторопилась сменить тему. — Расскажи мне про своего торговца. Не то чтобы я не слышала этого раньше или мне так уж интересно. Просто чтобы было не так скучно. Он купец?

— Он друг моего отца.

— Значит, старик? Ф-фу! — Носик Аннетты с отвращением сморщился. — Но он хоть был богат? Кажется, ты говорила, что очень, — добавила она, оживившись. — Знаешь, я никогда не смогла бы полюбить бедняка.

— Вовсе он не был старым, — обиженно возразила Селия.

— А богатым?

— Он был умным, настоящий ученый. И очень добрым.

«И он любил меня, — пело ее сердце. — Очень любил. И я его тоже любила. Полюбила с самого начала».

И она принялась вспоминать их встречу в саду торговца Парвиша у Епископских Ворот. Это было как раз накануне ее путешествия в Венецию, за два года до того, как произошло несчастье. Ей тогда было восемнадцать. С первого взгляда он даже не узнал ее, так сильно она выросла с момента их прошлой встречи.

— Вы не узнаете меня, Пол? — спросила она смеясь и присела в реверансе.

— Селия? Селия Лампри? — воскликнул он, глядя на нее и щурясь против солнца. — Нет, вы только подумайте! Неужели меня так долго не было в Лондоне? — Он взял ее руки в свои и смотрел на нее, не отводя глаз. — Боже, вы только подумайте, — повторил снова, и глаза его лучились от радости.

А потом он замолчал, будто не зная, что сказать.

— Идемте в дом, — предложила она, чтобы прервать молчание, но совсем не желая расставаться.

— Видите ли, — Пол говорил медленно, словно обдумывая каждое слово, — ваш отец занят, он беседует с Парвишем. — Взгляд его устремился к дому, затем снова вернулся к ней. Пол поклонился и произнес, предлагая руку: — Надеюсь, мисс Лампри, то, что вы стали настоящей леди, не помешает вам уделить мне минуту внимания?

Перед ее глазами возникли поросшие ярко-голубой лавандой клумбы, серебристо-зеленая листва грабов, росших у стены сада. Он смотрел на нее так, будто видел в первый раз. О чем они говорили? О Венеции, его путешествиях, о коллекции разных диковинок, собранной Парвишем… Он хотел показать ей их. Например, рог единорога и локон настоящей русалки, вспоминала она, им так о многом хотелось говорить.

Когда мысли Селии вернулись к настоящему, она увидела, что Аннетта снова стоит у двери, выглядывая наружу.

— Хм, умный, богатый… В этом есть что-то заманчивое, — бормотала она. — И даже не старик! Неудивительно, что ты в него влюбилась. Наверное, я бы тоже не осталась равнодушной, встретив такого человека. Только не говори, что он был еще и хорош собою. — Глаза девушки блеснули интересом. — А ноги у него были красивые? Знаешь, я часто думаю, что, пожалуй, согласилась бы выйти замуж, если б у моего жениха были красивые ноги.

Селия заставила себя ответить с безразличием:

— Да, ноги у него были тоже красивые.

— А он ласково говорил с тобой? Ох, можешь не отвечать, я по твоему лицу все вижу. — Она сочувственно покачала головой. — Бедная моя дурочка.

Селия помолчала. Потом после паузы продолжала рассказывать:

— Ему пришлось уехать по делам. Как раз за несколько недель до того, как мы с отцом отправились в плавание. Мне почему-то кажется, что он здесь, в Стамбуле. С посольством нашей королевы. Он ведь должен был встретиться с нами в Лондоне.

— Он ехал сюда? — Какая-то неожиданная нотка в голосе Аннетты заставила Селию взглянуть на нее внимательней. — Ты мне об этом не говорила. Значит, он может быть в Стамбуле? Ты уверена?

— Он собирался сюда, это я точно знаю. Но это было два года назад, и он не предполагал пробыть здесь долго. Наверное, он уже вернулся в Венецию. А что?

— Н-ничего, я так. — Аннетта замолчала, словно пораженная какой-то мыслью. — Слушай, Селия.

— Что?

— Он знает, что ты умерла?

— Что? — Селия рассмеялась. — Но я вовсе не умерла, скажу тебе, если ты в этом сомневаешься. Какие глупости ты говоришь! Ты имеешь в виду, слышал ли он о несчастье с кораблем моего отца? Думаю, что слышал. — Голос девушки зазвучал сухо. — Половина груза на корабле принадлежала ему.

— Нет, про нас он слышал? — Глаза Аннетты возбужденно блестели. — Селия, ты когда-нибудь думала о том, известна ли кому-нибудь твоя судьба?

— Еще совсем недавно я только об этом и думала. — Селия с упреком взглянула на подругу. — Но тебе удалось излечить меня. Помнишь? Не ты ли велела мне не думать о прошлом? «Если нам удастся выжить, то только потому, что мы не станем оглядываться назад».

— Да, да. Ты права, конечно.

Снова этот нервный жест. Снова ладонь у трепещущего горла.

— Что с тобой, Аннетта? — Селия смотрела на нее с любопытством. — Ты кажешься сегодня такой странной.

Она попыталась обнять подругу, но та выскользнула из ее рук.

— Селия, я хотела тебе кое-что рассказать. Но я не знаю, как… — Она минуту помолчала, подыскивая слова, затем пробормотала будто про себя: — Нет-нет, лучше не сейчас. Извини, но уже слишком поздно. Слишком поздно.

Аннетта внезапно замолчала и, вдруг отпрянув от двери, прошептала Селии:

— Смотри! Сюда кто-то идет.

Из дверей, отделявших дворик валиде от покоев евнухов, появилась женщина, ее невысокую полную фигуру целиком закрывало длинное черное одеяние, накинутое поверх платья. Несмотря на то что лицо ее не было закрыто, девушки поняли, что эта женщина направляется в город.

— Это Эсперанца! — шепнула Аннетта. — Эсперанца Мальхи.

В женской половине дворца сновало немало кира — чаще всего это были женщины иудейского вероисповедания, зарабатывавшие на жизнь выполнением мелких поручений обитательниц гарема, а также те, кто, не принадлежа к мусульманскому племени, мог пользоваться относительной свободой в перемещениях между дворцом и городскими кварталами, но Эсперанца выполняла поручения одной лишь валиде.

— Я не люблю ее. Она держит в руках всю гаремную стражу, и ни один из них даже понятия не имеет о том, чем эта женщина занимается. — Аннетта недоуменно наморщила лоб. — Что же касается меня, то я даже и знать об этом ничего не хочу.

Женщина медленно шла по двору, опираясь на трость с серебряным набалдашником, которую при ходьбе чуть наклоняла, раскачивая из стороны в сторону.

— Ты только посмотри на это чучело, видишь, как она ковыляет? — продолжала насмехаться Аннетта. — Это такая болезнь, здесь все они ею страдают. Ходят, как гусыни по яйцам.

Внезапная волна страха затопила сердце Селии, и она прерывающимся голосом прошептала:

— Перестань, вдруг она услышит тебя!

Дойдя примерно до середины дворика, женщина вдруг замедлила шаги, оглянулась по сторонам и затем, словно удовлетворенная увиденным, с неожиданным проворством заковыляла прямо к двери, ведущей в комнату Селии.

Инстинктивно обе девушки отпрянули назад. Аннетта прижалась как можно плотнее к стене, а Селии пришлось неловко распластаться по внутренней стороне двери.

Снаружи послышалось приглушенное шуршание, затем тишина. Селия в страхе зажмурила глаза. Ничего. Должно быть, посетительница положила ладонь на ручку двери. И вдруг тихий скрип. Дверь медленно приотворяется на несколько дюймов и снова застывает неподвижно. Селия чувствует, как кровь пульсирует в сосудах головы. Она задыхается. Ей кажется, что она больше не выдержит. Она распахивает глаза и чуть не вскрикивает.

Чей-то глаз смотрит прямо на нее сквозь отверстие в ажурной решетке. Охваченная ужасом, девушка подается назад, ее сердце колотится так громко, что женщина наверняка может это слышать. В голове Селии вспыхивают многочисленные вопросы.

«Что происходит? Почему мы спрятались? Я имею полное право находиться в этой комнате. Сейчас я подойду, открою дверь, — говорит себе Селия, — и встречу эту посетительницу».

Но почему-то она не может даже шелохнуться. Каждая жилка ее тела кричит, что надо окаменеть. Неподвижность дается ей с трудом, она чувствует, как колени ее начинают подгибаться.

И как раз в эту минуту Эсперанца исчезает. Она тянет на себя дверь и, доведя ее ровно до того предела, до которого та была притворена перед ее приходом, своей странной походкой идет на другую сторону двора. У входа в помещения хасеки женщина снова останавливается и, на этот раз не оглядываясь и не таясь, скребется в дверную створку.

Та сразу распахивается. Селия видит, как из складок своего просторного черного одеяния женщина достает какой-то пухлый сверток, невидимая рука забирает его, и дверь закрывается так же бесшумно, как она отворялась. Эсперанца Мальхи продолжает свой путь, ее палка отчетливо постукивает по камням дворика.

Через несколько минут она исчезает из виду. Девушки минуту молчат, затем вдруг Аннетту охватывает приступ смеха.

— Ох, что у тебя за лицо! — хохочет она. — Боже милосердный, какая ты, оказывается, трусиха! Ты выглядишь так, будто видела привидение.

— Как она смотрела на меня… — Вся дрожа, Селия без сил опускается на пол. — Клянусь, она смотрела прямо на меня.

— Забавно!

Аннетта едва не падает на диванные подушки и, прижав кулак ко рту, пытается приглушить смех.

— Ты думаешь, она видела меня?

— Конечно нет. Здесь так темно, что она ничего не могла рассмотреть. После яркого света дня ей, наверное, показалось, что тут не светлее, чем в могиле.

— Но она была совсем рядом.

Селия поднимает ладонь, собираясь показать пальцами, насколько близко к ней стояла Эсперанца Мальхи, и замечает, как сильно дрожит ее рука.

— Знаю я. Но какое смешное у тебя лицо!

Приступ смеха, похожий на истерический, овладевает Аннеттой. Она катается по дивану, золотистая шапочка, пришпиленная на самом затылке, падает с ее головы.

— Перестань! Прошу тебя, перестань. — Селия трясет ее за плечо. — Ты меня пугаешь.

— Н-не м-м-могу.

— Можешь. — Новая мысль встревожила Селию. — Кроме того, тебе нельзя находиться тут, у меня. Возвращайся к себе. Разве валиде не станет разыскивать тебя?

— Нет. Она всех нас услала на несколько часов. Так обычно бывает, когда она ждет прихода Эсперанцы.

Но упоминание имени валиде тем не менее произвело мгновенный и почти пугающий эффект. Аннетта села, потерла глаза и внезапно обрела прежнюю деловитость.

— О мадонна, как я голодна! Клянусь, я съела бы сейчас лошадь!

— Голодна?

Селия смотрела на нее в удивлении. Сама она ощущала при мысли о еде лишь слабую тошноту.

Какое-то время Аннетта спокойно сидела, приводя в порядок прическу, потом приладила к волосам шапочку. Будто ничего не случилось, будто напряжение, которое они только что испытали, исчезло, испарилось.

— В монастыре, — начала она, обретая обычную приподнятость духа, — всегда говорили, что я слишком много смеюсь и слишком много ем. — Внезапно она резко смолкла. — Что это?

— Что?

— Вон там, посмотри, у порога.

Селия подошла ближе к двери.

— Как странно.

— Что странно?

— Это похоже… похоже на песок, — неуверенно произнесла Селия. — Синий и белый песок. И посмотри! Он насыпан таким образом, что получился рисунок. — Она вгляделась внимательнее. — Похоже на глаз.

— Глаз? — Аннетта подскочила с дивана и бросилась к Селии, словно собираясь оттащить ее от порога двери. — Не прикасайся к нему!

— Будь спокойна, к этому я ни за что не прикоснусь.

Но как раз в ту минуту, когда подруга схватила ее, Селия потеряла равновесие, пошатнулась и чуть не упала, толкнув при этом плечом Аннетту. От этого толчка нога девушки ступила в кучку рассыпанного песка. Обе в страхе застыли.

— Что я наделала? — Пораженная Аннетта уставилась на свою ногу.

— Ничего ты не наделала. Зайди обратно в комнату.

Сохраняя спокойствие и стараясь говорить как можно увереннее, Селия потянула подругу к себе и закрыла за той дверь. В наступившей тишине обе уставились друг на друга.

— Что ж, теперь нам стало известно кое-что о Эсперанце Мальхи. То, чего мы не знали раньше, — произнесла побледневшая Аннетта. Она во все глаза уставилась на Селию. — Клянусь Господом Богом, эта женщина настоящая колдунья.

Глава 13

Стамбул, полдень 2 сентября 1599 года

— Где его обнаружили?

— У северного павильона, госпожа. Как раз у самой дворцовой стены.

Сафие-султан смотрела на распухшее туловище Хассан-аги, лежавшее перед нею на ложе подушек.

— Что у него в руке?

— Камышинка, госпожа. — Евнух в смущении опустил глаза. — Это необходимо для того…

— Я знаю, для чего используются такие вещи, — нетерпеливо прервала его валиде. — Врач здесь?

— Да, госпожа. Он в покоях мальчиков. Пригласить его?

— Немедленно. И пусть поторопится.

По сигналу, поданному валиде, другой евнух поставил для нее кресло, а еще двое внесли складную ширму, за которой она могла оставаться, пока врач осматривал больного. Сафие-султан опустилась в кресло и огляделась. Донести Хассан-агу до главного лазарета не удалось, поэтому его поместили в большой комнате, ближайшей к главным воротам. Солнце сюда никогда не заглядывало, его лучи скользили лишь по краю высоких стен. Появление валиде в этой части дворца было таким редким явлением, что кучкой евнухов, обитавших здесь, овладели недоумение и оторопь. Стражи гарема, ошеломленные событиями последних нескольких часов, сгрудились в наружном коридоре. Вид их — приоткрытые рты, отвисшие челюсти, руки, рассылающие немые знаки от одного другому, — приводил ее в бешенство.

«Что за дурни! Думают, я не понимаю, что́ они сообщают друг другу на языке жестов, — мелькнула у нее сердитая мысль. — Какие болваны. Да у любой из моих женщин больше соображения, чем у них всех, не считая Хассан-агу, разумеется. О чем он только думал, как попал в такую переделку? Неужели не верил в то, что я смогу обеспечить ему безопасность? Что ж, нравится мне это или нет, теперь все выплыло наружу; к тому же скрывать случившееся и дальше нет возможности, слух об отраве скоро выйдет наружу. Но пока у меня есть некоторое время, есть свобода маневра».

Сафие бросила взгляд на лежащее навзничь тело. Дрожь старого знакомого чувства — волнением или страхом оно было? — пробежала у нее по спине.

«Нашли в садах… Гм, я примерно знаю, кого ты там искал. Не предательством ли ты отплатил мне? Вряд ли. Впервые за столь долгие годы — нет, не может быть!»

В комнату вошел лекарь, которого она велела позвать, им оказался один из белых евнухов дворцовой школы. Как не похож он был на того, вчерашнего, сразу же отметила Сафие и стала внимательно наблюдать за тем, как он, с трудом передвигая ноги, шел к ложу больного, оглядела его землистого цвета лицо и отметила про себя, что такого цвета бывают пауки, притаившиеся на старых деревьях.

Отвесив почтительный поклон в сторону экрана, скопец направился к временному ложу, на котором устроили Хассан-агу. Группа старших черных евнухов подалась назад, освобождая ему проход. В помещении воцарилось глубокое молчание, когда врачеватель приложил ухо к груди больного и стал выслушивать его, одновременно пальцами нащупывая пульс на шее.

— Во имя Аллаха всемилостивейшего, — голос его прерывался от волнения, — он жив.

Общий вздох облегчения, подобный порыву ветра, с шорохом срывающему жухлые осенние листья, пролетел по комнате.

Приободрившись, врачеватель поднес к глазам ладонь больного и принялся ее осматривать. Ногти огромного евнуха были так же страшны, как он сам, — желтые, как старая слоновая кость, загнутые, толстые. Опять комнату затопило глубокое молчание; с неподвижностью, отработанной годами строжайшего подчинения дисциплине, евнухи терпеливо стояли в стороне. Наконец откуда-то из толпы раздался голос:

— Скажите нам, что случилось с Хассан-агой?

Говорил один из самых молодых. Чуть повыше остальных, более широкоплечий, чем они, он обладал голосом высоким и нежным, словно флейта, до странности противоречившим его неженственному облику. Тотчас зазвучали и другие голоса, словно ободренные чужой смелостью:

— Да, да, скажите нам!

И, будто заговор тишины оказался нарушенным, в затемненном помещении все зашевелилось. Со своего места за экраном валиде могла наблюдать за тем, как покачиваются белые колпаки над черными лицами, как возбужденно их обладатели кивают друг другу.

— Нашего Хассан-агу отравили?

Она увидела, что новый вопрос задал тот же человек, это был евнух по имени Гиацинт.

— Ах-х, ах-х, нет! — До нее доносилось их испуганное учащенное дыхание. — Неужели яд?

Некоторые из младших евнухов, те, что раньше молчаливо стояли в наружном коридоре, теперь стали наседать на передних, пытаясь войти.

— Кто это сделал?

Причудливое эхо их визгливых голосов разносилось, наполняя собой комнату.

— Тихо! — вмешался один из старших стражей, хранитель ворот. — Дайте врачевателю осмотреть его. Подайте назад!

Но если его и услышали, перемен никаких не произошло, помещения никто не покинул. Все стремились видеть, что творится с их главой.

Требуя молчания, поднял руку врач. Дождавшись относительной тишины, он отвел вверх тунику Хассан-аги и тут же, потрясенный увиденным, опустил ее обратно. По помещению поплыл отвратительный смрад покойницкой, вонь гниющей плоти и застоявшейся мочи.

— Ах-х-х! Он умирает! — снова раздался общий стон.

— Гниение началось у него в ногах.

Евнухи сокрушенно качали головами, стоны их стали громче.

— Кто это сделал, заплатит нам. Его потроха еще будут валяться на земле.

— Помолчите все! — Молодой евнух Гиацинт теперь стоял на коленях подле тела больного. — Смотрите! Он не умер.

Это было правдой. Лежавшее до того в полной неподвижности распухшее тело неожиданно шевельнулось. Губы дрогнули, словно пытаясь произнести какие-то слова.

— Во имя Аллаха! — взволнованно воскликнул хранитель ворот. — Он что-то говорит!

Евнух Гиацинт наклонился ниже и прижался ухом к губам Хассан-аги.

— Голос его очень слаб. Ничего не разобрать.

Губы черного евнуха вновь задвигались, пот выступил на лице.

— Он говорит… он сказал… — Лоб молодого евнуха пошел морщинами от усилия расслышать шепот больного. Когда он резко поднялся на ноги, выражение его лица изменилось. — Он сказал, что умирает из-за сахарного кораблика, который прислали во дворец англичане. Яд был в том лакомстве.

Менее чем в миле от взволнованно загалдевших евнухов Пол Пиндар, секретарь посольства Британии в Стамбуле, стоял на палубе «Гектора».

Миновал целый день после посещения им звездочета Джамаль аль-андалусийца в его башне, но возможности продолжить так неудачно прерванный визит пока не представилось. Посольские обязанности — подготовка столь долго откладываемого преподнесения дара английской короны султану и так же давно ожидаемого вручения верительных грамот посла — отнимали все его время. Возможно, и нынче будет то же самое. Как раз сегодня утром один из самых старших дворцовых чиновников, глава отряда янычар, сообщил о своем намерении осмотреть английский корабль, и посол отдал приказ всему экипажу срочно подготовиться к визиту.

Сейчас, среди суеты идущих полным ходом приготовлений, секретарь представлял собой единственную неподвижно стоящую фигуру. Глубоко задумавшись, он инстинктивно ловил слухом знакомый скрип снастей, приноравливался к размеренному раскачиванию палубной доски под ногами.

Солнце щедро заливало светом ослепительно-синие воды бухты Золотой Рог с их обычной для этого времени дня суетой: по воде сновали рыбачьи каики и маленькие быстроходные ялики, узкие длинные барки, спеша, развозили дворцовых чиновников по их ежедневным делам, неуклюжие паромы прокладывали путь по босфорским водам, возвращаясь от молчаливых лесов Черного моря с грузом мехов, льда и древесины. У галатского берега теснился лес стройных мачт стоявших на якоре судов. Гребцы одного из военных кораблей оттоманского флота мерными взмахами весел вели его к гавани, где султан держал свой флот.

Если глаза Пола и различали что в этой суете, по виду его это было незаметно. Взгляд англичанина был устремлен в одном направлении — к золотым крышам и минаретам султанского дворца. Возможно ли то, что сообщил ему Керью? Неужели Джон не ошибся и действительно видел Селию в тот день? Пол пристально вглядывался в знакомые контуры: высокие крыши, длинный ряд похожих на перечницы кухонных труб. Где-то далеко за верхушками кипарисов резко блеснуло под лучом солнца стекло.

«Может быть, это ее рука закрыла сейчас окно, может быть, за ним стоит моя невеста, — пришла ему в голову внезапная мысль, — стоит в какой-то незнакомой мне комнате и глядит прямо сюда?»

Все годы, что он вел торговлю, до него доходили рассказы бывалых путешественников о том, как те или иные из добрых англичан обратились в мусульман, приняв их веру, и теперь процветают под властью владык Востока и даже заправляют их делами. Он определенно знал, что несколько таких людей и сейчас пребывают во дворце султана.

Но Селия? Он был уверен, что Селия Лампри погибла два года назад при кораблекрушении, утонула, как ее отец и все, кто находился на борту несчастного судна. Теперь он вспоминал, как во время их долгого плавания в Венецию он любил смотреть на нее, сидящую на носу корабля, такую нежную и вместе с тем бесстрашную. Вспоминал, какие он изобретал предлоги для того, чтобы оказаться с нею рядом и говорить, говорить. Беседовать они могли часами. Все на корабле восхищались перламутровым блеском ее кожи, волосами цвета золотой пряжи. И теперь его Селия лежит на дне Адриатического моря? Его красавица стала кормом для рыб? Пол содрогнулся при этой мысли. Разве может она возвратиться из мира мертвых? Его возлюбленная до сих пор является ему в снах, зовет его голосом русалки, но ее длинные волосы, обвиваясь вокруг шеи, словно тянут ее вниз, вниз, в ужасный сине-зеленый мрак бездны.

Но что, если сказанное окажется правдой? Что, если Керью действительно видел ее? Если каким-то чудом она осталась жива и теперь заточена в гареме, что ему делать тогда? Он не мог заснуть, в горло не лез ни кусок еды, ни глоток воды, когда эта мысль являлась к нему.

— Приветствую вас, Пиндар.

Томас Гловер, его коллега, секретарь посольства, огромный рыжебородый здоровяк, подходил к тому месту, где стоял Пол.

— И я вас, Гловер.

Сделав над собой усилие, Пол обернулся к нему. С Гловером приближались еще трое человек, тоже сотрудники посольства. Это были братья Олдриджи, Уильям и Джонас, английские консулы на островах Хиос и Патрос, а с ними Джон Сандерсон, один из купцов Левантийской торговой компании, сейчас служивший казначеем в посольстве. Все четверо были разряжены, как на праздник. Рядом с облаченным в черное Пиндаром они являли собой чрезвычайно яркое зрелище.

— Что с вами? Опять в заботах? Полно, Пиндар, вы знаете, что турки не любят грустных лиц, — обратился к нему Гловер.

— Как будто можно печалиться в вашем присутствии, друзья мои. — Пол заставил себя улыбнуться. — Томас, вы сияете, как небесная комета. Что это на вас? Новые рукава? — И он протянул руку, ощупывая пышные, в сборках и разрезах, подбитые малиновым шелком рукава, украшавшие светлый, тонко выделанной кожи камзол. — На вас не меньше украшений, чем на само́м султане. Боюсь, что у них существует закон, запрещающий такую дерзость.

— Знал, что вам они понравятся.

На лице здоровяка засияла довольная усмешка, солнце ярко блеснуло в тяжелых золотых кольцах его серег. Два крупных, бриллиантовой огранки аметиста красовались на его высокой шляпе с полями; кольца с другими дорогими самоцветами — топазом, гранатом, лунным камнем — украшали каждый палец, не исключая даже больших, на обеих руках.

— Итак, какие у вас новости, джентльмены?

— У нас действительно есть для вас важные известия. Говорят, что сам султан собственной персоной собирается прибыть сегодня утром на наш «Гектор».

— Ну и ну. Думаю, французский посол почувствует себя задетым.

Настроение Пола стало подниматься.

— Не только де Бреве, но и венецианец Байло будет обижен не меньше, — добавил младший из братьев Олдриджей, Джонас. — Мы знаем, как ревностно эти двое относятся к своему дипломатическому статусу.

Оба брата были наряжены не менее пышно, чем Гловер. Только вместо драгоценных камней их шляпы украшали плюмажи из ярких, переливающихся птичьих перьев.

— Прекрасно знаем, — согласился Пол. — Что вы скажете на это, Гловер? Вам лучше, чем кому-либо из нас, известны обычаи двора султана. Действительно ли можно ожидать прибытия на наш корабль само́го Великого Турка?

— Блистательная Порта отличается большой непредсказуемостью в своих действиях, — отвечал Томас Гловер, задумчивым движением пропуская бороду меж пальцев, на которых снова заиграли перстни. — Но лично я думаю, что такое событие возможно.

— Визит султана на наш «Гектор» может иметь большое значение? — Теперь к Пиндару обращался старший из группы мужчин, Джон Сандерсон.

— Иметь значение? — Пол оперся на поручень борта судна. — Джон, в данном случае вы рассуждаете скорее как торговец, а не как дипломат. Это событие не скажется на торговле специями, тканями или оловом, ни на чем таком. Дела посольства нашей страны касаются исключительно ее представительства, престижа. Мы нуждаемся в том, чтобы нас заметили. И сейчас мы этого добились. С прибытием «Гектора» внимание султана, как и всего двора, приковано к нам. Де Бреве и другие могут насмехаться над нами, называя бандой презренных торговцев, но это всего лишь притворство. Они ненавидят нас за то, что мы лучше их справились с тем, в чем они считали себя непревзойденными мастерами.

— Секретарь Пиндар прав, — кивнул Томас Гловер. — Все глаза сейчас устремлены на «Гектор», а значит, и на нас. По моему мнению, в эти воды еще не приходил корабль, который мог бы соперничать с нашим.

— Соревноваться с трехсоттонным «купцом»? Думаю, это не так-то просто. — В голосе Уильяма Олдриджа звучала гордость.

— И если нам предстоит быть союзниками Турции в войне с Испанией, то разве можно найти лучший способ продемонстрировать мощь королевской Англии? — продолжал Гловер. — А теперь, джентльмены, прошу извинить. Пол, на одно слово, пожалуйста.

Обернувшись к секретарю, он отвел его в сторону так, чтобы можно было говорить, не опасаясь посторонних ушей.

— Как бы события ни повернулись, Пол, если сегодня султан окажется на борту «Гектора», мы должны извлечь все преимущества из этого.

— Ты высказал мою мысль, Томас. Де Бреве и Байло пойдут на что угодно, лишь бы помешать нам свободно торговать с Портой.

— А это означает, что наш посол должен представить свои верительные грамоты как можно скорее, потому что без этого ни султан, ни великий визирь не будут вести с нами никаких переговоров. У тебя есть новости от Даллема?

— Его работы по починке органа близятся к концу, по крайней мере так он мне докладывал.

— Следует ему внушить, что дело это первостепенной важности и закончить его надо как можно скорее. Лучше всего сегодня, если не получится, то крайний срок — завтра. Дары нашей королевы турецкому султану должны быть преподнесены одновременно с вручением верительных грамот посла.

— Предоставь это мне. Я поговорю с Даллемом еще раз, — отвечал Пиндар. — И еще одно, Томас. До тех пор, пока с этим не покончено, мы должны быть уверены, что сэр Генри ничего нам не напортит.

— Ты хочешь сказать, что чем меньше он будет держаться на виду, тем лучше, так, Пол? — Откровенность была по нраву Гловеру. — Теперь ты высказал мою мысль. Ох, я совсем было позабыл. Он велел тебе идти к нему, что-то срочное, кажется, насчет валиде-султан. Лелло ждет тебя внизу, в каюте капитана Парсона.

— Насчет валиде?

— Да. — Глаза Гловера смотрели на Пиндара с любопытством. — Вроде бы она хотела тебя видеть опять.

— Керью? — Лицо посла, сэра Генри Лелло, скривилось так, будто он держал во рту ломтик лимона. — Не думаю, что ему необходимо сопровождать вас, Пиндар. Вовсе нет.

— Конечно нет, сэр. Ни в коем случае. Вы совершенно правы.

Разговор Пола Пиндара и посла Британии, сэра Генри Лелло, происходил в крошечной капитанской каюте, расположенной на носу корабля.

Сэр Генри в задумчивости теребил бородку: привычка, которой он предавался, как заметил Пол, когда нервничал или бывал чем-то встревожен.

— В высшей степени неорганизованная личность. Никакой выдержки.

— Да, сэр. Выдержка — это главное. Лучший способ достичь нашей цели — действовать выдержанно. Я с вами согласен.

— Э-э… Вы о чем?

— О выдержке, сэр. Как вы совершенно верно указали. — Пол отвесил почтительный поклон. — Возможно, лучше всего действовать тихо.

Он помолчал, тем самым давая послу возможность усвоить сказанное, затем осторожно добавил:

— Вряд ли французского посла обрадует тот факт, что госпожа валиде приглашает на встречу одного из сотрудников вашего посольства.

Брошенное семя тут же пустило корни.

— Де Бреве? — Глаза сэра Генри сузились. — Определенно не обрадует. — Но тут же лицо его просветлело. — Это, пожалуй, мысль, а, Пиндар? Действовать без шума, как вы сказали, но что-то я не уверен. Может быть, нам лучше воспользоваться представившейся… э-э… возможностью… Как вы считаете?

— С риском раздосадовать де Бреве? — Пол покачал головой. — Уж не говоря о венецианце Байло. Вы, конечно, знаете, сэр, эти венецианцы уверены, что имеют право на особые отношения с Портой. Наши информаторы докладывают, что они ежедневно посылают подарки и самой валиде, и женщинам гарема, думая, что это укрепляет их престиж у султана. Де Бреве полагает, что мы пытаемся использовать похожие методы.

— Но так оно и есть! — наивно воскликнул Лелло. — Разве вы не поняли, что именно такое мнение мы и хотим ему внушить.

Пол изобразил восхищение человека, перед которым внезапно забрезжил свет гениальной идеи.

— Ах, конечно! Де Бреве решит, что этот визит является плодом вашей предусмотрительной стратегии. И это отвлечет его от наших реальных планов: завоевать симпатии визиря и подписать соглашения. — Он снова поклонился, не сомневаясь в том, что ирония его осталась незамеченной собеседником. — Блестящая идея! Мои поздравления, сэр.

— Хм, хм. — Послышался лошадиный смешок, что, как уже знал секретарь, было у сэра Генри признаком нечастого веселья. — А что еще более важно, Пиндар, эта стратегия не будет нам стоить ни пенни. Нам не придется подкупать визиря подношениями.

— Мысль настоящего государственного деятеля! — Пол в свою очередь рассмеялся. — Вас не зря назначили послом ее величества, ваше превосходительство.

— Поосторожней, мистер Пиндар. — Сэр Генри непроизвольно нахмурился при упоминании королевы. — Ее величество — сама щедрость и великодушие. Она лишь попросила торговую компанию оплатить наши подношения новому султану, что вполне справедливо, по моему мнению.

«Как и все расходы по этому представительству, мой друг Старая Девка, — подумал про себя Пол. — А это немалая сумма, выплатить которую еще потребуется уговорить лондонских торговцев, а они не менее скупы, чем сама королева. И вполне способны при неудаче нашей миссии возложить это бремя целиком на нас».

— Про что это вы, сэр? Генри, любовь моя, что нам не будет стоить ни пенни?

Без всяких церемоний в капитанскую каюту вошла леди Лелло. Крупная, дородная женщина, она носила огромные гофрированные воротники, в которых тонула ее короткая шея, а весь облик начинал сильно смахивать (что с удовольствием отмечал Джон Керью) на уложенного на огромном блюде поросенка. Когда она увидела Пола, ее маленькие глазки засверкали от радости и лицо осветила добродушная улыбка.

— Здесь и секретарь Пиндар! Доброго вам утра, секретарь.

— И вам, миледи.

Пол постарался освободить как можно больше пространства в тесной каюте.

— Ну и какие новости, сэр Генри?

Любое физическое усилие, чуть большее, чем требовалось для исполнения придворной паваны,[37] лишало леди Лелло притока воздуха, и сейчас она почти рухнула на стул, с трудом переводя дух. Придя в себя, супруга посла принялась короткими пальчиками заботливо расправлять пышные складки юбок с фижмами.

— Что нам не будет стоить ни пенни?

— Пиндар получил повеление снова явиться к валиде.

— Да ну? — Глазки госпожи Лелло опять радостно заблестели.

— Она сама послала за ним, — многозначительно добавил сэр Генри.

— Даже так? — Леди Лелло вынула из рукавчика тонкий платочек и промокнула лоб. — Неплохо.

— От этой новости моя жена буквально лишилась дара речи, Пиндар, — заметил посол.

— Почему так строго, миледи? — улыбнулся секретарь. — Разве выбор неудачен и я не гожусь в эмиссары?

— Ну, что вы, мистер Пиндар. — Над воротником леди Лелло заколыхались розовые складки. — Но повторное приглашение, и так вскоре после первого! Я хочу сказать, разве это не странно? Мистер Гловер говорит, что французскому посланнику пришлось дожидаться много недель, пока он наконец был принят Великим Турком, а увидеть саму госпожу, как ее там, валли султанша, что ли, ему вообще не удалось.

— В том-то все и дело! Это чрезвычайно благоприятный признак, — поддержал супругу посол, радостно потирая руки. Долговязый, тощий, невзрачный, он и вправду заслужил свое прозвище. Пальцы на руках, худые и изогнутые, напоминали стебли растения, лишенного света. — Мы с Пиндаром только что говорили о том, — сэр Генри склонился к уху жены, подчеркивая конфиденциальность сказанного, — что французскому послу это чрезвычайно не понравится.

— Да? Но послушайте…

Глазки леди Лелло вопросительно перебегали с одного собеседника на другого. Ее супруг продолжал:

— Похоже, что подарки от нашей королевы, посланные госпоже валиде…

— Вы имеете в виду ту карету, которую купил для нее мистер Пиндар?

— Да, конечно, карету. — Послышалось шуршанье сухой кожи, это Лелло снова принялся потирать руки. — Разумеется, она пришла в восторг. Мне доложили, что она уже каталась в ней, и сам султан сопровождал мать во время этой прогулки. Вот она и пригласила нашего Пиндара к себе, чтобы еще раз выразить благодарность английской королеве, я так думаю. В этом нет ничего удивительного.

— Но она пригласила его лично, значит, намерена высказать чувства благодарности именно ему. Что ж, Пол, — глазки леди Лелло сияли, буквально утопая в пухлых складках лица, — вот это действительно важная новость. Остается только надеяться, что большой ящик со свистком, который прислала ваша компания, — она скептически фыркнула, — если, конечно, Даллему удастся его починить, произведет такой же эффект. А теперь, сэр Генри, вы должны серьезно обдумать, кого послать вместе с Полом. Эскорт должен быть очень почетным, вы понимаете сами. Мы же не можем позволить, чтоб они, я имею в виду де Бреве и этого Баули, делали свои замечания. — Она понизила голос и наклонилась к Полу. — Эти люди весьма непочтительно отзывались о сэре Генри, как я слышала, они называли его торговцем. Представляете?

— Байло-о, любовь моя. Венецианского посланника зовут Байло.

Но леди Лелло не слушала мужа.

— Возможно, будет неплохо, если мистер консул Олдридж и мистер секретарь Гловер отправятся с вами?

— Не торопись так, любовь моя, — прервал супругу сэр Генри и оглянулся на Пола, ожидая поддержки.

Тот подхватил брошенную нить:

— Как вам, конечно, известно, миледи, присутствие секретаря Гловера и консула Олдриджа необходимо здесь, на корабле. Они должны участвовать в гораздо более важном событии.

— Тогда мы должны послать с вами кого-нибудь, кто здесь не потребуется, или того, кто вовсе не важен. Давайте посмотрим. Нед Холл, кучер? Нет, не подходит, он совершенный мужлан. Может быть, нашего священника, преподобного Мея? Нет, он на кого угодно наведет тоску. — Тут глазки снова распахнулись, лицо засияло вдохновением. — Боже праведный! Конечно же, нужно послать Керью! Вашего повара, Джона Керью! Мистер Пиндар, с вами непременно должен отправиться именно он. Вы согласны со мной, сэр Генри? — Она подняла маленькую ладошку, чтобы поправить тщательно уложенную прическу, но рука наткнулась на препятствие в виде огромного плоеного воротника. — Ему и говорить ничего не придется, будет только сопровождать вас, — продолжала она. — У него даже имеется мундир, насколько я знаю. И он умеет раскланиваться, я сама видела, как он это делал, хоть в этих новомодных венецианских панталонах он скорее напоминает обезьяну. Чем показались плохи наши старые английские камзолы, хотела бы я знать, не правда ли, сэр Генри? А, сэр Генри?

Она пыталась, несмотря на сопротивление воротника, оглянуться в поисках мужа, но тот уже покинул каюту.

— Ушел проверить, как идут дела, осмелюсь предположить, — удовлетворенно произнесла леди Лелло. — Нам сообщили, что сам великий султан собирается осмотреть «Гектора». Мы все, конечно, должны присутствовать, чтобы засвидетельствовать наше уважение.

Она начала подниматься, и Полу пришлось предложить ей руку, чтобы помочь в этом.

— Ну, — пропыхтела бедная дама, — сегодня и в самом деле важный день. И до чего же приятно снова ступить на палубу корабля. Мы с сэром Генри всегда рады оказаться на борту, вы знаете. — Она приподняла пышные юбки, и по каюте поплыл сильный запах камфоры, в которую они были обернуты на время долгого морского путешествия. — Между нами говоря, я предпочитаю находиться здесь, а не в том огромном доме, предоставленном всем сквознякам и этим ужасным, снующим по всем покоям янычарам.

Оглянувшись, леди Лелло испустила ностальгический вздох, затем ее выцветшие от старости глаза на мгновение остановились на иллюминаторе.

— Здесь имеется место для всего и все имеет свое место, вот что я всегда говорю. Я много времени провела в море, когда мы с сэром Генри только поженились, и потом тоже, когда, вы знаете об этом, Бог забрал моих мальчиков. Ну, полно, полно, — тут она потрепала по руке Пиндара, — нельзя жить одним прошлым. Я знаю, вы, как никто другой, понимаете меня.

— Позвольте проводить вас наверх, леди Лелло. — Пол, тронутый, предложил даме руку. — Посол уже, должно быть, ждет нас.

— Благодарю. Какая хорошая ткань на вашем костюме, мистер Пиндар. — Ее пальцы пробежали по рукаву, ощупью определяя качество материала. — Но уж очень он черный. Вы выглядите совсем как венецианский дож, если позволите заметить. — Она приветливо улыбалась собеседнику. — Но я могу простить это вам, Пол, и никогда не позволяю другим насмехаться над вами и упрекать за то, что вы всегда носите мрачные цвета. Сэр Генри собирался сделать вам замечание на этот счет, указать, что турки, как он считает, не любят грустных зрелищ, но я сказала ему, оставь молодого человека в покое. Он потерял свою возлюбленную, говорят, она утонула. — Поднятые на него глаза были бледными, как небо у далекого горизонта. — Не мучь молодого человека своими придирками, велела я ему.

— Не подняться ли нам наверх, миледи?

— С вашей помощью, мистер Пиндар, думаю, я сумею одолеть эти ужасные ступени. — Она оперлась на предложенную руку. — Я хотела показать вам мое новое платье. Каким бы вы назвали этот цвет?

— Мы называем такой цвет «цветом селезня». — Пол учтиво поддерживал даму, с трудом преодолевавшую крутые деревянные ступени, ведшие на полуют. — Иногда его еще называют «цветом драконовой крови».

— Подумать, каких только названий нынче не выдумывают. Тут и «румянец леди», и «львиная грива», и «цвет грустного попугая». Видит Бог, как давно я интересуюсь всем, что касается мануфактуры, но за этими названиями мне не угнаться. — Леди Лелло с величайшим трудом стала преодолевать узкий люк. — А как вам название «пимпилльо»?[38] Мне оно чем-то нравится, «пим-пил-льо»… — Ее голос, заглушаемый шумом морского ветра, зазвучал чуть тише, когда она наконец выбралась на палубу. — Мне сказали, что это красновато-желтый оттенок. Я однажды спросила у вашего Керью, как называется цвет его нового плаща, — дама, отдуваясь после нелегкого подъема, обернулась к Пиндару, — и как вы думаете, что он мне ответил?

— Понятия не имею.

— «Зелень гусиного помета»! Представляете себе, мистер Пиндар? До чего так можно дойти? Что ж это дальше будет?

— Действительно, что будет дальше? — тихим эхом отозвался ее собеседник.

— Еще он сказал, что это похоже на цвет, называемый «цветом мертвого испанца». Как вы думаете, может быть, он подшутил надо мной?

— Он сам станет «цвета мертвого испанца», если осмелится на такие шутки, — как мог беззаботнее отвечал Пиндар. — И я лично об этом позабочусь.

На палубе царило необычное оживление.

— Султан!

— Смотрите, к нам направляется сам повелитель!

— Сюда едет господин султан!

Наскоро извинившись перед леди Лелло, Пол устремился к тому борту судна, сгрудившись у которого стояли Томас Гловер и другие представители торговой компании.

— Они плывут сюда, видите, Пол! — Гловер показал рукой на воды бухты. — Боже правый! Вон и он сам, джентльмены, вон он сидит.

Пол проследил за его взглядом и увидел величественную барку, медленно скользившую к ним по воде, приближаясь со стороны царского причала. На борту английского судна все — и матросы, суетившиеся у такелажа, и собравшиеся у борта торговцы, и даже леди Лелло в своем праздничном наряде — застыли в молчании, не сводя глаз с приближающегося судна. В наступившей вдруг тишине до их ушей долетел с судна султана странный звук, похожий на лай огромной своры собак.

— Слышите? — тихо спросил Гловер. — Вы слышите их? Это гребцы на борту лают, как уличные псы. Говорят, им велено так делать, чтобы ни один из них не мог подслушать то, о чем говорит султан, когда он находится на борту.

Теперь приближающееся огромное судно почти поравнялось с «Гектором», и Пол сумел разглядеть, что на веслах сидят человек двадцать гребцов, одетых в красные шапки и белые рубашки. На корме же судна возвышался маленький шатер из нарядных алых и золотых полотнищ, в котором, по-видимому, находился султан, чье присутствие было тщательно скрыто от посторонних глаз. Тот странный звук — гау, гау-у, гау, гау, гау-у — звучал все громче и громче. За первой галерой скользила другая, менее нарядная, с приближенными султана: немые, которых держали при его дворе, шуты, карлики. Все они были разодеты в блестящие шелковые платья, у каждого висел на боку кривой меч, а некоторые держали на поводках охотничьих собак, разряженных не хуже своих хозяев — на них были пурпурные куртки, украшенные золотым и серебряным шитьем. Резво подпрыгивая на воде, оба судна описали круг около «Гектора» и затем стали удаляться, скрывшись из глаз так же стремительно, как и появились.

Стоявшие на палубе английского «купца» торговцы обменивались возбужденными репликами, радостно похлопывали друг друга по спине. Один только Пол не разделял всеобщей приподнятости. На него неожиданно навалилась нечеловеческая усталость; контакты с сэром Генри, направлявшие поведение посла, беседы с другими торговцами, даже разговор с Гловером показались ему непосильным бременем. Внезапно он ощутил себя актером, играющим на сцене чью-то роль.

Рукой он прикрыл глаза. После его первого разговора с Керью, когда тот впервые упомянул имя Селии, Полу стало казаться, что он сходит с ума. Первой его реакцией на это известие было полное неверие, за которым последовал взрыв негодования на своего слугу. Но позже, успокоившись, когда эта мысль стала более привычна, Пол понял, что тот не солгал. Иногда он допускал в свои размышления надежду, затем снова гнал ее прочь. Селия, его Селия жива! Она живет и дышит, она невредима! Но после таких приступов экзальтации им снова овладевало отчаяние. Селия не погибла, но она томится там, откуда он никогда не сможет спасти ее. Ему даже не удастся увидеться с нею. А вдруг получится? В доме Джамаля к нему явился призрак надежды, и потом ночью Пол долго лежал, глядя на звезды, лишившись сна и покоя, борясь с не оставлявшими его сомнениями. Два года провела она рабыней в руках турок. Что они могли с ней сделать? Он попытался представить муки молодой девушки, но воображение его оказывалось бессильным. Что она, покорная раба султана, могла видеть с его стороны? Со стороны евнухов? От этих мыслей голова его готова была лопнуть.

Неожиданно взгляд Пола ухватил необычное оживленное движение на берегу, и поток его раздумий прервался. Вглядевшись, он увидел, что еще одно судно выплывает из царских доков, поменьше барки султана, но гораздо богаче украшенное. Стенки шатра, сооруженного на полуюте, были инкрустированы слоновой костью и драгоценным черным деревом, червонным золотом и перламутром, драгоценными карбункулами, сиявшими на солнце. На этот раз гребцы работали в полной тишине, не издавая ни звука. Полированные деревянные весла, роняя сверкавшие капли воды, описывали в воздухе дуги, приближая судно к английскому кораблю. В нескольких футах от «Гектора» гребцы застыли, подняв весла в воздух. Галера замерла.

Морщась от солнца, Пол вглядывался в сумрак шатра. Вдруг в глубине его мелькнуло ярко-зеленое пятно чьего-то наряда, и тогда он догадался: Сафие, сама валиде-султан, также прибыла осмотреть английский корабль. Но гребцы недолго оставались в неподвижности, повинуясь невидимому сигналу, они разом погрузили весла в воду, и галера стремительно помчалась вперед, сохраняя прежнее направление. Судно не возвращалось в доки, оно резво двинулось в противоположную сторону, к зеленым водам крутых лесных и тенистых берегов Босфора.

Пол не покинул вместе со всеми палубы, а некоторое время оставался на ней в одиночестве, напряженно пытаясь разрешить задачу. Зачем он понадобился валиде-султан? Английский посол питал непреложную уверенность в том, что она хочет еще раз выразить благодарность за подарки английской королевы, которые секретарь Пиндар по поручению посольства доставил ей немедленно по прибытии «Гектора». Но сам Пиндар далеко не был в этом уверен.

Не в первый раз возвращался он мыслями к тому дню, страннейшему из всех, проведенных им в Стамбуле. В окружении черных евнухов и охраняемый отрядом алебардщиков, с тщательно задернутыми занавесками, паланкин валиде был торжественно внесен во внутренний дворик сераля, где уже стояла доставленная Пиндаром карета. Разумеется, он и мельком не видел лица госпожи — дворцовый этикет не позволял даже обратить глаза в сторону паланкина, — но на любопытные вопросы соотечественников Пиндар отвечал, что есть много других способов постигать реальность, и присутствие этой необыкновенной женщины ощущалось им так сильно, что в свидетельствах зрения он даже не нуждался. Слышать ее голос уже значило многое.

— Venite, Inglesi. Подойдите ближе, англичанин.

Сейчас ему вспомнилось, как при звуках этого голоса невольная дрожь восхищения пробежала у него по телу. Осведомители сообщали, что валиде очень немолода, ей уже по меньшей мере пятьдесят лет, но этот чарующий голос не мог принадлежать никому иному, кроме юной красавицы.

— Подойдите, англичанин, — повторила она и, заметив, что он покосился в сторону евнухов, крепко сжимавших в ладонях кривые ятаганы, мелодично рассмеялась. — Non aver paura. Не бойтесь.

Тогда он приблизился к паланкину, и они с валиде углубились в беседу. Как долго она длилась? Он не мог бы ответить на этот вопрос. Время будто исчезло в те минуты. Но он запомнил аромат, исходивший от этой женщины, непостижимый и таинственный, как аромат ночного сада, запомнил неясное мерцание дорогих украшений, сопровождавшее каждое из ее движений.

Взгляд на корабль, уносивший валиде, словно отрезвил Пола, он отбросил посторонние заботы и постарался сосредоточиться на насущном. Сегодня, словно по мановению волшебной палочки, у него появилась возможность снова оказаться во дворце, и, будто в ответ на его молитвы, в сопровождении Керью. Конечно, подчас его слуга бывал невыносим, но ему нельзя отказать в качествах, о которых его враги и не догадывались: глаза Джона не пропускали ни малейшей детали, а его стальные нервы и быстрота ума в сложных ситуациях удивляли самого Пола и казались ему иногда сверхъестественными. Никакого другого спутника он не желал бы сейчас для себя, кроме Керью. Если, конечно, этого негодяя удастся отыскать.

Пол оглядел корабль и чертыхнулся про себя. Где носит его слугу как раз тогда, когда он особенно нужен? Как всегда, непослушание и отсутствие дисциплины. Но тут секретарю пришла в голову неожиданная мысль о том, что Керью не попадался ему на глаза с самого утра. Нетерпеливо Пиндар снова обежал взглядом все палубы, затем заглянул в трюм, но Джона нигде не было.

Вместо этого Пол вдруг увидел, что к «Гектору» приближается новое суденышко. На этот раз не царская роскошная галера, а маленький ялик, который торопливо и как-то зигзагами подходил к ним со стороны берега Галаты. Пол пригляделся внимательнее. На веслах сидели два янычара, от энергичной, но неумелой гребли тюрбаны на их головах то и дело соскальзывали набок, а удары веслами о воду были так неравномерны, что суденышко дважды едва не столкнулось с другими. Когда оно приблизилось на достаточное расстояние, Пол смог разобрать, кому принадлежат фигуры людей, сгрудившихся на корме, это были работники посольства: преподобный Мей и рядом с ним два купца, представители Левантийской компании, недавно прибывшие из Алеппо, мистер Шарп и мистер Лэмбет. В следующую минуту, когда ялик подошел ближе, он увидел ученика Джона Сандерсона, Джона Хэнгера и кучера Неда Холла, тоже взявшихся за весла.

— Ну, могут особенно не стараться, визит великого султана они пропустили.

Рядом с Полом, уперев руки в бока, стоял Томас Гловер.

— Дело не в этом. — Пол неуверенно покачал головой, напряженно вглядываясь в группу англичан. — Случилась какая-то неприятность, как мне кажется.

Когда в ялике заметили, что Пиндар и Гловер смотрят на них, оба купца из Алеппо принялись отчаянно жестикулировать, их ладони так и взлетали в воздух. Викарий выпрямился во весь рост и стал что-то выкрикивать, приставив ладони ко рту, но ветер немилосердно относил его слова в сторону.

— Что за дурак наш викарий, — топнув ногой, воскликнул Гловер. — Не нравится мне это все, вот что я скажу.

— Мне тоже.

Наконец суденышко поравнялось с «Гектором». Оказавшись в пределах слышимости, прибывшие на нем словно растерялись и теперь не знали, что сказать.

— Что за известия у вас, джентльмены? — окликнул их Пиндар.

Лэмбет, один из торговцев, неуверенно выпрямился.

— Мы насчет вашего челядинца, секретарь Пиндар. Этого Керью.

У Пола мгновенно пересохло во рту.

— Что с ним произошло, мистер Лэмбет?

— Эти двое, — он указал кивком головы на янычар, — явились в посольство с приказом арестовать его.

— Каков негодяй! — Пол почувствовал на своем плече руку возмущенного Гловера. — Он сведет на нет все наши старания. На каком основании? Что он натворил?

— Мы понятия не имеем, они нам ничего не говорят.

Пол сжал побелевшими пальцами поручень борта.

— Где янычары нашли его?

— Нашли? — Лэмбет вытер вспотевший лоб. — Ни они, ни мы не нашли его, в том-то и дело. Мы приехали, чтобы вас предупредить. Думали, он с вами.

Гловер бросил на Пола вопросительный взгляд.

— Что будете делать?

— Здесь его нет, — хмуро отозвался Пол. — Но, мне кажется, я знаю, где его искать.

Глава 14

Стамбул, вечером 2 сентября 1599 года

Дверь отворил тот же слуга, который накануне подавал им с Керью кофе. Сначала мальчик несколько замялся в дверях, видимо, Джамаль аль-андалусиец отдал приказ нынешним днем не принимать посетителей, но после короткой паузы разрешил Полу пройти в вестибюль. Оставаясь там в ожидании хозяина, секретарь посольства, к своему удивлению, обнаружил, что его визит вызвал в доме ученого астронома некоторую суматоху. В помещениях первого этажа суетились слуги, слышалась взволнованная речь, затем донесся голос самого хозяина, резко хлопнула дверь наверху, раздались торопливые шаги. Снова зазвучали голоса, один из которых принадлежал, теперь он ясно слышал это, Джамалю, второй же — что чрезвычайно поразило Пола — женщине. Голоса сначала звучали тихо, затем, в пылу беседы, стали громче. Спустя несколько минут к Пиндару вышел и сам хозяин дома, в этот раз движения его отличались непривычной торопливостью. И хоть астроном поспешил плотно притворить за собой дверь, ведущую во внутренние покои, зоркие глаза Пола заметили, что в глубине дома на миг мелькнуло черное женское одеяние.

— Я могу подождать, Джамаль, вижу, вы заняты.

— Нет-нет, дорогой друг. Вы пришли как нельзя более кстати. Ничем особенно важным я не занят. — С обычной любезностью ученый жестом отмел возражения англичанина. — Более того, я как раз хотел обсудить с вами кое-какие события. Пройдемте в башню, — пригласил он. — Там мы можем побеседовать без боязни быть услышанными.

Через несколько минут оба уже были в обсерватории наедине друг с другом.

— Видите ли, меня тревожит происшествие с моим слугой, — начал Пиндар. — Исчез Керью, и, хоть я сам не могу понять почему, мне кажется, что вы могли бы пролить свет на этот вопрос.

Джамаль положил легкую руку на плечо собеседника.

— Ваш Керью в полной безопасности.

При этих неожиданных словах Пиндар застыл в немом изумлении и уставился на собеседника.

— Где же он? — неуверенным тоном спросил он после паузы.

— Извините, друг, но, мне кажется, вам лучше об этом не знать. По крайней мере, сейчас.

Пол в смятении провел рукой по волосам.

— О чем вы толкуете? Мне совершенно необходимо знать, где он находится. К нам в посольство явились какие-то янычары с приказом арестовать его. Это произошло сегодня…

— Я знаю об этом.

— И я хочу отыскать его раньше, чем это удастся сделать им. — Но тут до Пола дошел смысл только что услышанного. — Как? Вы знаете о янычарах?

— Присядьте, друг мой. Не волнуйтесь так.

— Но мне сейчас не до соблюдения приличий. — Внезапно Полом овладел гнев на собеседника, на эту спокойную, невозмутимую фигуру в белых одеждах. — Извините, но у меня нет времени на обмен любезностями. Ради бога, объясните, что происходит!

Если ученый и почувствовал удивление при виде того, как всегда столь выдержанный англичанин едва справляется с волнением, он ничем его не выдал.

— Во дворце кто-то пал жертвой отравления, и там думают, что это происшествие каким-то образом связано с вашим слугой.

При этих словах волна страха накрыла Пола, вызвав тошноту.

— Но вы сказали, он в безопасности?

— Он будет находиться в тайном укрытии, пока дело не прояснится.

— Что это за «тайное укрытие»?

Ответом послужило краткое многозначительное молчание, затем Джамаль медленно ответил:

— Как уже сказано, я вам этого не открою.

Теперь промолчал Пол, обдумывая услышанное, затем спросил:

— Кто был отравлен?

— Хассан-ага, глава черной стражи.

— Ясно.

Пол провел ладонью по лицу.

— Его обнаружили вчера — в бессознательном состоянии евнух лежал на камнях, в одном из удаленных уголков дворцовых садов. Никто не знает, как он туда попал и что с ним могло случиться.

— Он умер?

— Нет. Он жив. Пока жив, но состояние его очень тяжкое.

— Какое отношение это происшествие могло иметь к Керью?

Джамаль снова помедлил с ответом, размышляя. Рассеянно взял со стола лупу из полированного стекла, покачал на ладони, будто определяя вес.

— Приходилось ли Джону когда-либо изготавливать леденцовые фигурки, например в виде кораблика? Припоминаю, однажды вы рассказывали мне о том, что ваш повар большой искусник в приготовлении таких блюд.

— Да. Мы называем их «десерт». Действительно, Керью мастер стряпать такие лакомства. — По спине Пола пробежал холодок, страх ощетинился острыми иглами, и секретарь обхватил голову руками. — Только не говорите мне, пожалуйста, не говорите, что сахарный кораблик, который приготовил Керью, оказался отравленным. И что из-за него умирает их главный евнух.

— Бедняга Джон. — Лицо ученого приобрело мягкое, извиняющееся выражение. — Неприятности так и преследуют его, не правда ли?

— Похоже на то. — Мысленно Пол сжал пальцами шею своего слуги-соотечественника и стискивал ее до тех пор, пока лицо того не посинело и глаза не выкатились из орбит. Но тут новая мысль пришла ему в голову. — Это же абсурдно! Какие мотивы могли быть у Керью для такого поступка? Положить яд в угощение для султана? Мы прилагаем все старания, чтобы произвести благоприятное впечатление на вашего повелителя, а не, избави боже, отравить его! Нет-нет, я готов поставить на кон все, что угодно, даже свою жизнь, за этим скрывается кто-то совершенно другой. Возможно, это дело рук де Бреве или Байло, венецианца. А может быть, и их обоих.

— Послы Венеции и Франции? — Брови его собеседника удивленно взлетели вверх. — Это невозможно.

— О, не смотрите на меня с таким недоверием. Они интригуют против нас с того самого момента, как нога англичанина ступила на стамбульскую землю. Они пойдут на все, лишь бы помешать нам установить торговые отношения с Османской империей.

— Погодите, друг мой, вы слишком уж торопитесь с выводами. — Джамаль предостерегающе выставил перед собой руки ладонями кверху. — Сейчас, я почти уверен, несколько рано делать какие-либо умозаключения. Хассан-ага слишком слаб и не может объяснить, что с ним произошло, но, к сожалению, слова об «английском кораблике», как его называют при дворе, были единственными, которые произнес несчастный евнух с тех пор, как его обнаружили.

— Он так и сказал: «английский кораблик»?

— Именно так.

— Откуда вам это известно?

— Я был во дворце в то утро, когда нашли Хассан-агу. Я часто бываю в одном из помещений для евнухов, там проходят мои занятия с юными принцами. Как рассказывают, несчастный кастрат в беспамятстве бродил по саду, зачем он туда отправился, никто не знает, также неизвестно, как он туда попал. Во дворце царит полное смятение. И скажу вам, Пол, не догадаться о том, что произошло нечто невероятное, было бы просто невозможно.

— Но вы скажете мне, где находится мой слуга?

— Нет. Этого я не могу сделать. Впрочем, мне и самому это неизвестно. — Джамаль выразительно пожал плечами. — Он в безопасности, вот и все, что я знаю.

— Но с чего они напустились на Керью? — нервно продолжал Пол.

— Оттого, очевидно, что именно он доставил это лакомство во дворец. Его признал один из алебардщиков гарема. Кажется, Керью приходил и раньше по какому-то случаю.

— Но разве во дворце не понимают, что он всего лишь слуга? — Пол устало опустился на ближайший стул. — Почему охотятся именно за ним? А не за послом, в конце концов? Или за мной, если уж на то пошло? Керью не служитель посольства, он всего лишь мой вассал, только потому и находится здесь, в Стамбуле.

На эти вопросы Пиндар не дождался ответа. Ученый хранил молчание, и Пол продолжал настаивать:

— В чем же тут дело, скажите, Джамаль? Их поступки не имеют ни малейшего смысла.

— Полагаю, вы сами уже ответили на свой вопрос, друг Пиндар: именно потому, что он второстепенное лицо. Во дворце не хотят громкого скандала, так же как не хочет его и ваше посольство. Таково, по крайней мере, мое мнение. Но если Хассан-ага поправится и сможет внятно поведать о случившемся, тогда они будут вынуждены что-то предпринять. — Быстрый взгляд в сторону Пола. — В силу внутригосударственных причин, так сказать.

Пиндар медленно направился в другой конец восьмиугольной комнаты. Легкий ветер дышал в окна запахом моря. Пол задумчиво огляделся, все тут было как всегда, как три года назад, когда он впервые познакомился со звездочетом. Та же суровая нагота белых выбеленных стен, обстановки, на взгляд европейца, больше напоминавшей монастырскую келью, чем обсерваторию ученого-астронома. Коллекция инструментов, которую ему только вчера показывал Джамаль: квадрант, набор астролябий и солнечных часов, кибла, все находилось на своих местах. И тем не менее сегодня здесь все выглядело несколько по-другому. Горшочки с красками, лепестки листового золота, пергаменты и перья, с помощью которых астроном записывал результаты своих наблюдений и которые только вчера лежали разложенные на столе, теперь исчезли. Вместо них появилось несколько полированных стекол, подобных тому, какое вертел сейчас в руках Джамаль. Некоторые из них были плоскими и круглыми, словно большие монеты, другие — почти сферическими, как хрустальные шары. При иных обстоятельствах любопытство Пиндара привлекло б его к ним, заставило взять в руки, рассматривать, забрасывая астронома расспросами об их предназначении и о том, где умеют производить такие вещи. Но сегодня он едва замечал это богатство.

Пол краем глаза наблюдал за хозяином, который, в свою очередь, следил за ним с противоположного конца комнаты. Лицо того оставалось в тени, а белоснежное одеяние, слегка позлащенное солнцем, сбегало вниз пышными складками, напоминая мантии алхимиков. Выражение лица, как показалось Полу, изменилось, исчезли лукавые морщинки у глаз, взамен веселья появилась печаль. А сам ученый, казалось, стал выше ростом и будто строже.

Голова Пола шла кругом, вдруг возвратилось чувство неприятной тошноты, оно даже стало еще сильней. Настал тот момент, которого он ждал. Если он намерен обратиться к Джамалю за помощью, сейчас самое время это сделать, но как заставить себя произнести решительные слова. Слишком много поставлено на карту — жизнь Селии, а теперь и Керью, — и храбрость оставила помощника посла.

Вполне вероятно, что его слуга был по-своему прав: с чего Джамаль станет помогать ему? Почему Пол вдруг решил, что тот знает много больше, чем говорит? Он опустил руку в карман, и пальцы его сомкнулись, охватив компендиум. По-прежнему внимательный взгляд Джамаля был прикован к Полу, и дрожь пробежала по его позвоночнику.

— Вижу, что у вас много вопросов ко мне, друг мой, — заговорил тот. — Я с удовольствием отвечу на них, если смогу, конечно.

— В самом деле?

— Разумеется. Вы, наверное, хотели спросить, почему именно Керью?

— Нет. — Пиндар отвечал астроному таким же пристальным взглядом. — Скорее я хотел спросить, почему именно вы, Джамаль?

Рука его нервно щелкала крышкой компендиума: открывала и закрывала его, открывала и закрывала.

— Почему я?

— Вы внезапно стали одним из самых осведомленных людей во дворце.

К немалому изумлению Пола, его собеседник вдруг откинул назад голову и весело рассмеялся.

— А я-то ломаю голову, зачем я ему понадобился? — Его глаза снова лукаво смеялись, перед Полом стоял прежний Джамаль, его друг. — Оказывается, вам нужен ключик к дворцовым тайнам.

— Вам Керью проболтался?

— Конечно же. Об этом мы и беседовали сегодня утром, когда он пришел ко мне.

Мысленно Пол снова вцепился руками в горло своего дерзкого слуги и затряс его так, что у того даже зубы застучали.

— Что еще он вам рассказал, интересно?

— Немногое. Только то, что вам срочно требуется моя помощь и что вы нуждаетесь в человеке осведомленном. Больше он не стал ни о чем мне говорить. Должен признать, мое любопытство разгорелось: в чем же тут дело?

— Теперь это уже не важно.

— Вправду не важно? — Джамаль подошел к нему и внимательно заглянул в глаза. — Отчего вы такой странный сегодня, Пол? Посмотрите на себя: ваша одежда в беспорядке, волосы всклокочены. Мне кажется, что не Керью является предметом ваших забот.

Прежде чем Пол успел помешать ему, Джамаль потянул его кисть из кармана, компендиум по-прежнему лежал в ладони Пола, и прижал пальцы к запястью.

— Вы нездоровы?

— Почему вы спрашиваете? Конечно здоров.

— Но ваш пульс лихорадочен. — Ученый, не выпуская руки Пола, пристальным взглядом изучал его лицо. — Зрачки расширены, кожа холодная и влажная. Вы выглядите так, простите мне это выражение, словно видели привидение.

Со щелчком, показавшимся громким в наступившей тишине, внезапно раскрылся компендиум.

— Так оно и есть, Джамаль, — услышал секретарь собственные слова. — Именно привидение мне и явилось.

Глава 15

Стамбул, нынешние дни

В понедельник утром Элизабет пришла, как было условлено между нею и Берин, сотрудницей Босфорского университета, к дворцу Топкапы. Здесь, у ворот, ведущих во второй двор, они должны были встретиться сегодня, в день, когда никаких экскурсий для туристов не проводилось. Два хмурых охранника на входе попросили девушку предъявить паспорт и после излишне долгого и придирчивого изучения сверили его с неким списком, лежавшим перед ними. После чего паспорт был с неохотой возвращен, а Элизабет позволено пройти внутрь.

Берин, в коричневом пальто и с головой, покрытой шарфом, ожидала ее по другую сторону ворот. Это была невысокая женщина лет сорока с приятно-неторопливыми манерами.

— Познакомьтесь. Это Сьюзи, — представила она свою спутницу, помощницу английского кинорежиссера.

Они с Элизабет обменялись рукопожатием. На Сьюзи были джинсы и кожаный жилет байкера, на поясе потрескивала и жужжала рация.

— Очень благодарна за ваше содействие, я тронута, — вежливо обратилась к ней Элизабет.

— Мне ваш проект показался очень интересным. Если здесь кто-либо станет расспрашивать вас о чем-нибудь, скажите, что проводите научное исследование. Как оно, собственно, и есть, — тут Сьюзи улыбнулась, — просто ваши исследования не служат нашим целям. Берин рассказала мне о той работе, которую вы ведете.

Миновав ворота, они направились к дворцу через разбитый в английском стиле сад, представлявший собой сплошной травяной газон с растущими на нем остроконечными кипарисами, несколько кустов поздних роз раскачивались под порывами холодного ветра.

— Вы полагаете, что когда-то в этом гареме держали англичанку?

— Я почти не сомневаюсь в этом. Молодую женщину звали Селия Лампри, — принялась объяснять Элизабет и вкратце рассказала о найденном ею пергаменте. — Она была дочерью капитана английского судна, потерпевшего крушение в Адриатическом море, что, возможно, произошло в конце девяностых годов шестнадцатого века. Затем это несчастное судно захватили турецкие пираты. Та часть рукописи, что сохранилась, заканчивается сообщением о том, что девушка была отправлена в султанский гарем.

— В качестве кого же? Жены, наложницы, рабыни? Кем она стала?

— Пока трудно сказать. Источник сообщает, что она была продана и стала карие. На турецком языке это слово означает просто «рабыня», в иерархии же, принятой во дворце, этот термин применялся в отношении женщин низкого социального ранга. Но по сути, каждая женщина там была рабыней, кроме, разумеется, дочерей султана и его матери, валиде-султан, которая после смерти ее повелителя, предыдущего султана, обретала свободу. Поэтому мы не имеем оснований для выводов о положении в гареме девушки-англичанки. Я предполагаю, что она была продана во дворец в качестве возможной наложницы. Если допустить одно-два исключения, мы можем утверждать, что султаны никогда не обзаводились супругами. Странно, но почти все женщины султана были чужеземками — среди них были грузинки, черкешенки, армянки, некоторые из них родились где-нибудь на Балканах или даже в Албании. Ни одна из них не была турчанкой.

— Я слышала, в начале девятнадцатого столетия в гареме жила одна француженка, — перебила ее Сьюзи. — Как ее звали, я не помню.

— Вы говорите, наверное, о Эме́ де Ривери,[39] — подсказала Элизабет. — Кузине Жозефины Бонапарт, урожденной Богарне. Это действительно так. Но сведений о том, что в гареме жила когда-либо уроженка Англии, никогда не поступало, насколько нам известно.

Они прошли через двери и оказались в помещениях гарема, в тот день совершенно безлюдных. На полу громоздилось снаряжение съемочной группы — катушки электрических проводов, большие черные и серебристые коробки с оборудованием, под ногами хрустнула пустая яркая упаковка. В окошке кассы виднелось от руки написанное объявление «Впуск посетителей заканчивается в 15.10».

Элизабет последовала за Сьюзи через один из неохраняемых турникетов, за ними шла Берин.

— Но вы забываете о том, что в Османской империи не только женщины были рабами, — вступила она в разговор. — Весь институт государственного устройства базировался на рабстве. Конечно, здесь не было рабства в том смысле, которое обычно придают люди этому слову в наши дни, — например, рабов не клеймили. Также нельзя сказать, что система отличалась особой жестокостью, по крайней мере не настолько, чтобы мы могли сравнить ее с тем, что вы называете «рабством на плантациях». В реальности для рабов даже существовала возможность сделать карьеру. — Тут она улыбнулась. — Большинство великих визирей в своем прошлом были рабами.

— Вы полагаете, что подобная мысль могла прийти в голову этим женщинам? — скептично поинтересовалась Сьюзи. — Сомневаюсь.

— Не будьте так категоричны. — В своей привычной спокойной манере Берин сохраняла настойчивость. — Полагаю, что большинство из них именно об этом и думали. Даже ваша Селия Лампри впоследствии могла допустить такую возможность. — Она положила руку на плечо Элизабет. — Могу вам дать совет, не отвергайте эту идею как полностью недопустимую. Множество мужчин европейского происхождения процветали под властью Османской династии, почему этого не могло случиться с женщинами?

Перед ними раскрылись тяжелые, обитые медью деревянные двери, наверху виднелась позолоченная надпись, сделанная арабской вязью. Элизабет подняла на нее глаза и вздрогнула. О чем думала Селия Лампри, впервые оказавшись здесь? Показался ли ей дворец адом? Или наоборот? Сможет ли она, Элизабет, заглянуть в прошлое?

— В действительности никто не знал, кем были женщины, обитавшие здесь. — Берин вздрогнула и подняла воротник пальто, словно холод внезапно охватил ее. — И никто не узнает об этом. Из многих сотен женщин, что прошли через эти двери, мы знаем имена лишь нескольких, и ничего более. Таково, собственно, и значение слова «гарем», по-турецки это означает «запретно».[40] — Тут она сочувственно улыбнулась Элизабет. — Предполагалось, что никто о них ничего не должен был знать. Но я надеюсь, вам удастся раскопать сведения о вашей англичанке. Вот мы и пришли. — Она в свою очередь подняла глаза на огромные двери, высившиеся перед нею. — Входите же.

Первое, что вызвало удивление Элизабет, это кромешная темнота, царившая в помещениях. Она рассталась со съемочной группой, занявшейся установкой оборудования в главных покоях султана, и отправилась бродить по дворцу наугад. Сначала один из охранников взялся ее сопровождать, но скоро это ему наскучило, он вернулся на свой пост и мирно углубился в газету. В галерее пустых комнат Элизабет осталась в одиночестве.

Из вестибюля со сводчатым потолком она медленно прошла коридором, ведшим в помещения евнухов. Никакой мебели, иногда даже отсутствие окон, комнаты не больше чулана. Но их старые неровные стены покрывал фаянс из Изника[41] несравненной красоты и древности, издававший волшебное бледное сияние.

Заканчивался коридор другим сводчатым вестибюлем, от которого шли три новых, расположенных под углом друг к другу прохода. Элизабет достала карту и прочитала их названия. Первый вел на половину самого султана, назывался Золотой Путь, им следовали наложницы, когда их вели к повелителю. Второй коридор, устремленный в самое сердце гарема, имел весьма прозаическое название коридор Подачи Блюд, а третий, через который можно было добраться как до гарема, так и до внутреннего дворика и жилых помещений, на карте был отмечен как «Дверь в Птичник». Элизабет выбрала второй и, пройдя им, скоро очутилась в маленьком, окруженном каменными стенами дворике. Далее путь ей преградила натянутая веревка, рядом с которой висела табличка с надписью «Дворик карие».

Девушка оглянулась, охраны не было видно, и она отважно переступила через заграждение. В этот дворик выходили двери нескольких комнат. Через трещину в одной из дверей она разглядела валявшиеся в помещении мраморные обломки скамей, видимо тут в прежние времена находилась купальня. Остальные комнаты были пусты, штукатурка на стенах растрескалась и покрылась пятнами влаги. Дух тления и долгого распада, который даже потоки туристов не смогли развеять, царил здесь. Напротив купальни девушка обнаружила лестницу, круто уходившую вниз, к похожим на спальни помещениям, а оттуда в заброшенный сад. В этих комнатах, таких маленьких и тесных, что обитать в них мог только самый простой люд гарема, планки полов насквозь прогнили до того, что Элизабет на каждом шагу оступалась. Поэтому она решила вернуться.

Миновав дворик, девушка подошла к входу в апартаменты самой валиде, матери султана. Это был ряд сообщающихся комнат, тоже до удивления тесных, но обильно украшенных, как и коридор евнухов, бирюзовыми, синими, зелеными изразцами, создававшими и здесь призрачный свет. Элизабет предположила, что сейчас может появиться охранник, но никто не показывался. Она прислушалась, вокруг стояла вековая тишина.

Уверившись, что по-прежнему находится в полном одиночестве, девушка присела на располагавшийся перед окном диван и застыла неподвижно, прислушиваясь к себе. Закрыла глаза, стараясь сосредоточиться, обрести что-то в самой себе, но безуспешно. Никаких ассоциаций не рождалось в ее разуме, никаких связей с прошлым. Она провела рукой по блестящим плиткам фаянса, пригляделась к изображениям на них: перед ней были распустивший хвост павлин, гирлянды цветов гвоздики, тюльпаны. Но они ничего не давали ее разуму и чувствам. Тогда она поднялась, снова неторопливо обошла ряд помещений, и опять все они показались ей одинаковыми. Даже неожиданно представший ее глазам ряд тайных, но сообщавшихся между собой деревянных проходов, расположенных позади главных помещений, принадлежавших валиде, — спальни, молельни и гостиной, — не уменьшил чувства отстраненности, которое рождалось в ней.

«Это ведь просто комнаты, пустые комнаты, — сказала она себе и невольно рассмеялась. — Что ты ожидала тут увидеть?»

Она уже собралась оставить апартаменты валиде, как вдруг, в том самом небольшом коридорчике, из которого она вошла сюда, ее внимание привлекла закрытая дверь. Она нажала на нее рукой, не сомневаясь, что та окажется запертой, но, к ее удивлению, дверь легко распахнулась, и девушка увидела, что стоит на пороге заброшенных, пустынных покоев.

Комната оказалась довольно велика, много больше, чем все другие, кроме, разумеется, личных апартаментов самой султанши, она хоть и примыкала к ним, но частью их не являлась, насколько могла судить Элизабет. Минуту, а может быть, две она медлила на пороге, затем решительно сделала несколько шагов вперед.

Затхлая нежилая атмосфера. Бледный свет зимнего дня струился сквозь повреждения в сводчатом потолке. Ветхие ковры с обтрепанными краями до сих пор расстелены на полах. В комнате имелась еще одна дверь, выходившая в сад, которого Элизабет прежде не видела. Дыхание прошлых дней наполняло это помещение, как, бывает, наполняет его рокот моря.

Девушка стояла неподвижно.

«Осторожно. Будь сейчас как можно более осторожна. Затаи дыхание и слушай. Напряги слух. Что ты услышишь?»

Но в этой давно забывшей о людях комнате стояла глубокая тишина.

Полная любопытства, Элизабет сделала еще несколько шагов внутрь помещения, чувствуя себя при этом незваным гостем. Все здесь дышало таким мертвым безмолвием, что она слышала стук собственного сердца. Кончиком туфли она приподняла уголок одного из ковров и увидела клочья разложившихся пальмовых волокон, устилавших под ним поверхность пола. Приподнятая плоскость помоста занимала почти всю центральную часть большой комнаты. Приглядевшись внимательнее, девушка заметила, что это возвышение покрывают старые покрывала и подушки. Казалось, они так и оставались с тех самых пор, как их бросила сюда рука последнего обитателя покоев. Игра ли это воображения или она и вправду видит отпечаток женского тела на подушках?

«Не будь такой дурой», — одернула она себя и почувствовала, что дрожит от волнения.

Внезапно ей вспомнилась старая черно-белая фотография. Относилось фото к одна тысяча двадцать четвертому году, то есть приблизительно к тому времени, когда в империи, в дни правления последнего султана, было окончательно отменено рабство.[42] На снимке были изображены шесть наложниц султана, о которых не вспомнил никто из родственников, из-за чего им пришлось отправиться в Вену «устраивать самостоятельно свою жизнь», как гласила надпись под фотографией. Лица этих женщин, бледные и простоволосые под откинутыми черными покрывалами, скорее напоминали лица монахинь, как подумалось тогда Элизабет, чем те ямочки и круглые щечки пышнотелых одалисок, которые привычно рисовало воображение людей Запада.

Она снова огляделась.

Стены и здесь блестели синими и зелеными изразцами. Кое-где в нишах имелись чуланы, их дверцы все еще легко поворачивались в петлях, в других местах были расположены полки для хранения вещей. И тут какое-то неожиданное движение, застигнутое уголком глаза, заставило ее испуганно обернуться. Девушка увидела двух голубей, кружившихся над двориком позади комнаты, в которой она стояла. Их крылья трепетали в холодном воздухе.

Она отвела взгляд и снова вернулась в комнату, присела осторожно на краешек помоста и раскрыла блокнот, собираясь сделать кое-какие записи. Но что-то определенно мешало ей сосредоточиться. Возможно, причиной тому была атмосфера этих покоев, девушка казалась себе захватчиком, вторгшимся в чужую жизнь и незнакомое пространство. Она все больше и больше нервничала. Несмотря на холод зимнего дня, руки Элизабет стали влажными, карандаш скользил между пальцами. Вдруг в одной из ниш позади помоста, на котором она сидела, ее взгляд привлек какой-то яркий предмет. Элизабет наклонилась и осторожно взяла его в руки. Крохотный осколок бело-синего стекла лежал у нее на ладони.

И тут ее опять настиг внезапный шум.

На этот раз им был не шорох птичьих крыльев, а звук чьего-то смеха, легкие быстрые шаги маленьких ног. Мимо двери пробежала молодая женщина в нарядных сапожках.

Глава 16

Стамбул, вечером 2 сентября 1599 года

— Вы посылали за мной, госпожа валиде?

— Что я велела, ты выполнила?

— Все сделано, госпожа. В точности как вы сказали.

Кира госпожи Сафие, еврейка Эсперанца Мальхи, старалась стоять, держась в тени. Зрение ее с годами ослабело, и теперь только в силу долгой привычки к общению с повелительницей она догадывалась, где та может находиться в момент их беседы. Ни одно из окон не освещало этот отдаленнейший из покоев валиде-султан, самое сердце ее апартаментов. Даже гнетущий зной летних полудней не мог справиться с толщиной его стен, с вечной прохладой фаянса; арабески, украшавшие изразцы, своим сине-зеленым и молочно-белым рисунком напоминали изящные морские анемоны; жаровня, расположенная в центре комнаты, наполняла воздух теплым благоуханием ароматической смолы.

— Ну так что, Мальхи? — Очертания человеческой фигуры у дальней стены чуть дрогнули. — Ты оставила тот сверток у хасеки?

— Карие Лейла была там, как вы меня предупредили. И я лично передала ей его, — проговорила еврейка, обращаясь к смутной тени. Помолчала неуверенно, затем решила продолжить: — Не очень мне это нравится, госпожа. Карие Лейла нынче уже… — она помедлила, подбирая слова, — стала забывчива. Как можем мы быть уверены, что она надежно припрячет то, что вы ей передали?

Недолгая пауза.

— Карие Лейле можно доверять, а остальное тебя не касается. Она будет прятать этот сверток в покоях хасеки до тех пор, пока мы его не заберем. — Прекрасное благозвучие голоса окрасилось улыбкой. — А когда сверток будет найден, Гюляе-хасеки ничто не сможет помочь. Даже сам султан не в силах будет спасти ее.

— Лекарю это не понравилось. — Эсперанца неловко переминалась с ноги на ногу. — Сомневаюсь, что мы сумеем заставить его еще раз участвовать в подобном.

Снова недолгое молчание, валиде Сафие обдумывает услышанное.

— Не могу сказать, что я так уж удивлена этим, — вздохнула она. — Хоть что-то говорит мне, что он и прежде занимался такими вещами.

— Но это было много лет назад, — заметила Эсперанца. — Я сказала ему, что его услуги нам могут и не понадобиться. Есть признаки, что мы преуспеем с другим планом.

— Правда. — Госпожа валиде опять задумалась над сказанным. — Хасеки следовало бы… э-э-э… увести в сторону, только и всего. Мне совершенно безразлично, каким образом. Уж очень она цепляется за нашего повелителя, он даже смотреть не хочет ни на какую из других карие. А это может стать опасным, и ему следует помочь справиться с этим. Ради нашего общего спокойствия.

Слабо тлевший крохотный осколок смолы внезапно вспыхнул и превратился в огненный язычок. Яркий отсвет выхватил из тьмы россыпь алмазов на кушаке валиде, отразился в сиянии камней в ее ушах, заблистал в драгоценных застежках корсажа. На пальце госпожи зеленым кошачьим глазом сверкнул изумруд Нурбанэ.

— А как другое дело? — осмелилась задать вопрос Эсперанца.

Облаченная в бархат фигура слегка шевельнулась и снова застыла в неподвижности.

— Разумеется, его обнаружили, о чем ты, как я уверена, уже осведомлена. Брел вдоль внутренней стены, окружающей наши сады.

— Невозможно! — Кира султанши от удивления всплеснула руками. — Ведь он был почти мертв, когда мы нашли его накануне.

— Так уж? — И снова тень тихой улыбки в мелодичном голосе. — Если ты так думаешь, значит, ты не знаешь Хассан-агу, как его знаю я. Маленький Соловей, может, и не мужчина, но имеет силу десятерых из них.

— Но как он мог выйти оттуда? Он же был в спальне, которая находится буквально здесь, прямо под нашими ногами. Оттуда нет иного выхода, кроме как через вашу комнату.

— Есть. В нашем гареме выходов много, но они не про тебя, Мальхи.

Эсперанца низко склонилась, выражая полное повиновение. Затем продолжала:

— Говорят, что все несчастья из-за корабля этих англичан.

— Кто говорит?

— Я думала, что сам Хассан-ага сказал…

— Хассан-ага не говорил этого. — Валиде коротко рассмеялась. — Сказал об этом евнух Гиацинт, которому я приказала это сделать.

— Но почему? — Изумление Эсперанцы стало почти беспредельным.

— Почему? — Сафие задумчиво посмотрела на нее. — Я всегда забываю о том, что ты, моя Мальхи, из другого народа. Ты так много знаешь о нас, но ты никогда не жила с нами. — Султанша пожала плечами. — Можешь назвать это хитростью охотника, если хочешь. — Она снова поймала изумленный взгляд еврейки. — Если дичь чувствует себя в безопасности, она становится беспечной, — объясняла она медленно, словно ребенку. — Разве ты не понимаешь, что когда тот, кто отравил Маленького Соловья — кто бы это ни был, — решит, что мы одурачены этой сахарной игрушкой, он опять покажет когти. Тут-то мы их и увидим.

— А англичане?

— Я велела арестовать одного из их людей, того, кто приготовил это лакомство. Он совершенно незначительное лицо. — Сафие беззаботно отмахнулась. — Если они не слишком глупы — а я уверена, что это так, — шума они поднимать не станут. Слишком уж важны для них те торговые соглашения, о которых они хлопочут. Как только дело будет закончено, мы его потихоньку выпустим.

— А когда Маленький Соловей поправится?

— Он не выдаст нас. Таковы правила для Маленьких Соловьев. Нам они давно известны.

По сигналу госпожи Эсперанца приготовилась покинуть комнату, оставив ту в одиночестве. Но в дверях она заколебалась, словно что-то припомнив:

— Есть еще одно, что меня тревожит, госпожа.

— Говори.

— Одна из ваших женщин. Новенькая. Та, которую называют Аннетта.

— Айше?

— Да. — Продолжительное молчание. — Она была в комнате новой наложницы повелителя.

— Они тебя видели?

— Видели. Но думали, что я их не вижу.

Сафие некоторое время молчала.

— Прятались от тебя?

— Да. Возможно ли, чтобы она что-то знала?

— Айше? — Сафие медленно укутала плечи мехом, продолжая размышлять. — Н-нет, откуда бы? Я не думаю. — Снова небольшой комочек смолы вспыхнул ярче. Пламя зашипело, осветив комнату. — Важнее другая. Ее зовут здесь Кейе. Селия. Не забудь о ней, Мальхи. Это с нее мы не должны спускать глаз.

После ухода еврейки Сафие, оставшись в одиночестве, откинулась на подушки, наслаждаясь роскошью покоя, которую позволяла себе не часто. Тишина, подобная плащу, окутала ее.

Большинство здешних женщин, как ей было известно, сохранили лишь смутные воспоминания о своей прежней родине, о тех местах, где они обитали до того, как прибыли в гарем султана. Сама же Сафие, мать Тени Аллаха на Земле, помнила свою прошлую жизнь отлично: память бережно хранила острые пики вершин албанских гор, синие, как цветы горечавки, небеса, шершавость грубых камней под босыми ногами.

Ее отец, звали его Петко, подобно всем жителям того края, проводил в своей родной деревне лишь зимы. В начале лета он вместе с другими мужчинами селения отправлялся в горы, где они разбивали свои летние жилища, а когда не делали этого, то ночевали просто под открытым небом и жили охотой, деля компанию с собаками да теми нехитрыми музыкальными инструментами, которые назывались у них лутой.[43] Сафие до сих не смогла забыть странный облик своих односельчан, то варварское, дикарское обличье, которое поражало ее даже в детстве: синюю татуировку на широких скулах и руках от кисти до локтя, косматые овечьи шкуры, накинутые на плечи и спускавшиеся до самых пят.

Женщины селенья оставались в одиночестве и, казалось, не очень тосковали по своим мужчинам. Мать Сафие, белолицая красавица из Далмации, морского побережья близ Скутари,[44] была куплена своим будущим свекром за десяток овец. До двенадцати лет — времени замужества — ей никогда не доводилось видеть гор. Хоть злые языки утверждают, что албанские горцы мало интересуются женщинами, предпочитая общество односельчан-мужчин, мать Сафие дала жизнь восьмерым детям, все из которых — за исключением Сафие и ее брата Михала — умерли. Безжалостное горное солнце выжгло красоту прелестной далматинки, ее груди и живот обвисли, и к тридцати годам она превратилась в настоящую старуху. Муж часто бил ее и после одного, особенно жестокого, удара, сломавшего ей передние зубы, она почти лишилась способности говорить, только иногда шепотом рассказывала дочери сказки да напевала колыбельные, которые слыхала от своей бабки-венецианки. Обрывки песен на диалекте венето, языке их древних повелителей, давно забытом, но внезапно всплывшем в памяти после того жестокого удара и больше не забывавшемся.

Девочка выросла такой же белолицей красавицей, какой была когда-то ее мать, при этом обладая силой и ловкостью мальчишки. Упрямая и бесстрашная, она скоро стала любимицей отца. Брат же ее, Михал, с вечными соплями под носом и жалобами на языке — он родился хромым, — пресмыкался перед отцом, которого смертельно боялся. Конечно, из этих двоих детей отцу пришлось взять в горы младшую дочку.

С тех пор Сафие с отцом не расставались. Летом, когда они отправлялись на высокогорные пастбища, она, как всякий мальчишка в их селении, носила кожаные штаны и накинутую на плечи овечью шкуру. От отца она научилась многому и умела не хуже любого из мужчин поставить капкан, освежевать горного зайца, разложить костер и даже выстругать стрелы для своего маленького лука. Ловкая, как коза, она играючи преодолевала горные кручи, перепрыгивая с камня на камень, и умела подолгу выжидать в засаде, прячась за ворохом прошлогодних листьев рядом с отцом. Она так гордилась тем, что живет жизнью настоящих мужчин, что скорей дала бы вырвать себе язык, чем проронила бы хоть слово жалобы. Не важно, что шипы кололи ее босые ступни, рот пересыхал от жажды так, что распухал язык, а каменное ложе пещеры словно зубами впивалось в ее спину.

«Запоминай охотничьи хитрости, дочка», — говаривал отец. И первым уроком, как она поняла много лет спустя, был урок выживания.

Двенадцати лет от роду она впервые увидела, как в деревню пришли сборщики дани, посланные их владыками турками. Это были совсем не похожие на ее односельчан люди, они сидели на лошадях, украшенных сверкающей сбруей, их тюрбаны и шелковые халаты, даже седла их лошадей были такой красоты и так густо усеяны блестящими разноцветными камушками, что Сафие и ее брат чуть не задохнулись от изумления. Деревня, в которой они жили, Реци, была маленькой, и потому сбор дани — османы отбирали по одному мальчику из каждой семьи христиан, жившей на их земле, — был недолгим.

— Они заберут нашего Михала? — спросила девочка, окидывая брата безразличным взглядом.

— Михала? На что он им? У мальчика должны быть хоть мозги, если уж у него нет силы, чтобы служить нашему султану. — Голос отца звучал кисло. — К тому же они никогда не забирают единственного сына в семье.

Стоя впереди небольшой группы односельчан, провожавших караван, Сафие рассматривала пятерых оборванцев — самому старшему не было и десяти, а младшему едва исполнилось пять, — которых отобрали у родителей и теперь куда-то увозили. Семьи, вырастившие их, казались скорее обрадованными, чем удрученными таким поворотом судьбы. Когда караван тронулся с места, несколько молодых людей из деревни побежали рядом, громкими выкриками и барабанным боем прощаясь с уезжавшими. Другие взобрались на деревья и принялись бросать оттуда лепестки цветов к ногам лошадей. А сборщики дани в прощальном салюте разряжали в воздух свои мушкеты.

На все это неистовство бывших односельчан дети, головы которых были украшены гирляндами из луговых цветов и трав, смотрели уже отстраненно. Сафие они показались вдруг повзрослевшими, будто те несколько шагов по горной тропе, что они сделали, пролегли между ними и прошлой жизнью более широкой и глубокой пропастью, чем любое из горных ущелий.

Она потянула отца за рукав.

— Раз они не взяли Михала, скажи им, пусть возьмут меня.

— Тебя? — Отец расхохотался. — Но ты всего лишь девка. С чего им брать тебя?

Старик, стоявший позади них, вытирал слезы с щек, но глаза его смотрели бодро.

— Они теперь станут кул, невольниками у султана, — сказал он.

— Зачем говоришь такие слова? — вмешался кто-то рядом. — Наши сыны будут управлять султанскими землями. Они станут солдатами и янычарами…

— Пашами они станут, вот что!

— Мой внук наверняка будет следующим великим визирем.

Обмениваясь такими репликами, селяне расходились по домам. Сафие, оставшись в одиночестве, провожала глазами удаляющуюся вереницу повозок, что спускалась по тропе с горы, головы детей уже казались всего лишь маленькими темными точками. Острым серебряным блеском сверкнули на солнце стремена одного из всадников.

— Не беспокойся, дочка, понапрасну, — ухмыльнулся отец и ущипнул ее за щеку. — Девок берут к султану совсем для другого дела. А тебе мы совсем скоро подыщем мужа, может, даже на этих днях.

Муж! Слово это тяжелым острым камнем перевернулось в груди девочки.

— Сестра, слышала? Тебе уже нашли мужа.

Брат Михал укладывался рядом с ней на подстилку, которая служила матрацем для них обоих, и тянул сальный грязный войлок на свои костлявые плечи.

— Кто он?

— Тодор.

— Тодор? Друг отца?

— Ага. Он дает за тебя двадцать овец.

Девочка не усомнилась в том, что брат говорит правду. Они не дружили, но однобокое уродливое согласие всегда существовало между ними. Михалу с его сухой ногой никогда не стать охотником или бандитто, как другие мужчины Дукагинских гор, она знала это, но уважала брата за одну особенность, которой не могла не восхищаться, — способность подглядывать и подслушивать, оставаясь невидимым. Неприметный, он шнырял по деревне и ближайшим пастбищам и всегда был в курсе происходящего. Михала не обижало то явное предпочтение, которое отдавал отец его младшей сестре, а она часто находила интересными его рассказы.

Через трещину в стене Сафие легко могла различить темные силуэты деревенских домов на залитой лунным светом и погруженной в ночную тишину земле. Где-то далеко в горах послышался волчий вой.

Немного помолчав, она сказала:

— Этот Тодор, он же старый.

Ее собственный голос показался ей тонким-претонким.

— Но еще не разучился. — Михал поерзал, прижимаясь к ней своим тощим телом, чтобы согреться. — Будет лазить на тебя, как старый бык.

Сафие изо всей силы саданула брата локтем в грудь.

— Пошел вон от меня. Ты воняешь.

— А твой Тодор еще хуже воняет. — Михал снова хихикнул, в этот раз громче, и у него из носа вылетела желтая сопля, он стер ее краем подстилки. — Я сам слышал, как он хвастал, говорил: «Молодая жена хоть какого старика плясать заставит».

Девочка чувствовала гадкое дыхание брата на своей шее. Если мальчики воняют так отвратительно, то чего ждать от старика?

— Убирайся отсюда! — Она отодвинулась от него как можно дальше, захватив побольше войлока, чтобы укрыться. Помолчала, обдумывая услышанное, и продолжила небрежным тоном: — И вообще, ты наверняка врешь.

Но она знала, что это не так, Михал не соврал ни разу в жизни.

— И ты больше не будешь бегать в горы, потому что он тебя не пустит.

Услышав последнюю новость, девочка задохнулась от горя. Чувство всепоглощающего страха так сжало ей горло, что невозможно стало дышать. Потом с трудом выговорила:

— Отец не разрешит ему так делать.

— С чего ты взяла? — Михал опять помолчал, самую ядовитую новость он с удовольствием приберег напоследок: — Дура, ты что, не соображаешь? Он сам все это и придумал. А ты решила, что он с тобой всю жизнь цацкаться будет?

Сначала отец не поверил, что дочь осмелилась ослушаться его, потом избил ее, а когда выяснилось, что и это ни к чему не привело, запер в старом овечьем хлеву. Целых шесть дней Сафие не кормили, лишь раз в день приносили немного воды. В конце концов она так оголодала, что стала выковыривать мох и лишайники из проконопаченных ими стен и совать в рот. Потом она подолгу облизывала пальцы и высасывала черную грязь из-под ногтей. Хижина была настолько низкой, что девочка не могла в ней даже выпрямиться во весь рост, а от запаха собственной грязи ее начало рвать. Но она все равно не покорилась, хоть и сама удивлялась собственной отваге. А через несколько дней сообразила, что если очень хочешь чего-то, то можно и потерпеть.

— Лучше я умру, — кричала она, когда к ней пришли узнать, не решила ли она покориться, — чем соглашусь, чтобы меня, как овцу, продали этому старику.

Голод навевал странные видения, и она не раз видела свою прабабушку, бабушку матери. Иногда та являлась ей одетая как знатная венецианская госпожа с жемчужными бусами на груди. В другой раз она была в красивом голубом платье, как та женщина, Божья Матерь, на картинке, нарисованной в одной церкви в Скутари, о которой рассказывала ей мать. Но в любом обличье Сафие непременно видела ее скачущей верхом на лошади. И острым серебряным блеском сверкали на солнце стремена.

Когда на седьмой день за ней явились, им пришлось тащить ее в дом волоком, ибо идти самостоятельно Сафие не могла. И конечно, главную новость сообщил ей Михал.

— Если ты не пойдешь за него, — он, как взрослый, пожал плечами, — им придется продать тебя.

Тогда девочка поняла, что победила.

Спустя две недели Сафие была продана в дом Эсфири Нази, одной богатой еврейки из Скутари, которой принадлежал красивый особняк, выстроенный в турецком стиле и обращенный одной стороной на озеро, а другой — на старинную венецианскую крепость. Люди шептались, что когда-то Эсфирь и сама была невольницей, наложницей богатого правителя одной из провинций на Балканах. И теперь еще эта женщина, хоть и чудовищно расплывшаяся, сохраняла манеры и высокомерное поведение византийской принцессы.

Когда девочку ввели к ней, она не выразила никакого удивления или интереса. Бедные семьи зачастую продавали своих красивых дочек в рабство, мечтая, что тем достанется сытая и богатая жизнь в удобном спокойствии гарема. Да и сами девушки мечтали о том же, собираясь взять судьбу в свои руки. Но тут ничего нельзя сказать заранее.

— Что это ты мне привез? Зачем мне эти кости и кожа? — Еврейка слегка ущипнула кожу Сафие повыше локтя и на бедре. — Что ты с ней делал? Она едва жива от голода.

— Ничего, может, растолстеет.

Отец говорил смущенно, запинаясь и переминаясь с ноги на ногу, татуировка на лице явственно выдавала жителя диких албанских гор. Эсфирь Нази заметила взгляд, который метнула девочка на отца — что в нем читалось? — затем та снова уставилась в пол.

— Сомневаюсь.

Солнечный свет, упав на голодное лицо девочки, высветил его четкие и острые черты.

«Что-то в ней все-таки есть, — подумалось Эсфирь, — определенно есть».

В отличие от других крестьянских детей, которые прибывали в Скутари, чтобы пристроиться на службу к богатым, эта не дичилась и не ежилась от ее, Нази, взгляда, голову держала прямо. Внимательные глаза скользили по богатым коврам, молочно-зеленым и синим плиткам фаянса, мраморным полам и резным карнизам, ничего не пропуская.

«Кому это нужно? — напомнила себе Эсфирь. — Все только на мясо и смотрят».

Кожа у девчонки чуть ли не до черноты загорела под горным солнцем. Как это утомительно, вздохнула женщина и закатила подведенные сурьмой глаза так, что стали видны только снежно-белые белки. Возможно, она уже слишком стара для таких хлопот.

— Посмотрю, ладно. Подойди сюда, да побыстрей, не могу же я целый день с тобой возиться.

Своими цепкими пальцами она ухватила Сафие за плечо, приподняла ей руку, пробежала по чувствительной коже внутренней стороны предплечья. Там, где лучи солнца не касались ее, кожа была белой и тонкой, это неплохо. Хороши тяжелые веки. Участок от края века до брови высок и красиво вылеплен, Эсфирь сразу это отметила. Быстро скользнули ее пальцы в рот девочки, она пересчитала зубы, проверила их белизну. Сафие почувствовала — и навсегда запомнила — сладкий вкус этих пальцев.

— Она у тебя храпит? Дышит плохо? Мужчина какой-нибудь имел ее уже? Брат, например, или дядя? А может, ты сам?

— Нет, госпожа.

— Можешь не удивляться, такое случается гораздо чаще, чем ты думаешь, — усмехнулась Эсфирь Нази. — Ладно, я это узнаю. И очень скоро, будь уверен. Для таких есть особый рынок, ко мне пусть не суются.

Она соединила кончики пальцев, и дорогие золотые браслеты, тонкие как бумага, каскадом опали к запястьям.

— Пройдись, — приказала она.

Сафие медленно прошла до одного из окон и обратно.

— Теперь надень вот это. — Она указала девочке на пару туфелек, каблуки которых были не ниже шести дюймов, а деревянный верх выложен пластинками слоновой кости в виде цветов. — Посмотрю, как ты с ними управишься.

Сафие надела туфли и снова направилась к окну. Но на этот раз она шла неуверенно, спотыкаясь от непривычного положения ступни. Деревянные каблуки громко клацали по полу.

— Не пойдет. — Эсфирь прищелкнула языком. — Ничего хорошего, костлявая и неуклюжая, — откровенно объяснила она. — Чего ты сюда явился, тратить мое время?

Трое мужчин повернулись, собираясь уходить, но девочка не тронулась с места. Она спокойно осталась стоять, где стояла, глядя прямо в глаза Эсфири Нази.

— Я умею петь. Умею говорить, как в Венеции говорят. — В первый раз она обращалась к чужому человеку. — Меня мать выучила.

Насурьмленные и подведенные по турецкому обычаю — в одну линию — брови Эсфири удивленно взметнулись.

— Это так?

— А на этих я тоже скоро научусь ходить, — кивком указала девочка на туфли с каблуками.

Минуту все молчали. Еврейка окинула Сафие взглядом сузившихся глаз и велела:

— Спой мне что-нибудь.

Сафие запела одну из тех колыбельных, что слыхала от матери. Голосок ее звучал негромко, но необыкновенно низко и чисто. Такой голос, однажды услышав, невозможно забыть. И именно его звучание, хоть она об этом тогда и не догадывалась, изменило всю ее жизнь. Навсегда.

В дни, когда Эсфирь Нази только начинала свое дело, находились люди, утверждавшие, что ее дом лежит слишком далеко от невольничьих рынков Стамбула и Александрии и поэтому ее ждет неудача. Но женский инстинкт и острое деловое чутье подсказали Эсфири, что дом на берегу прекрасного озера скоро станет знаменитым перевалочным пунктом на торговых путях Азии. Торговцы опасались долгих и опасных морских дорог и доставляли свою добычу ей, и именно она снимала с этой добычи пенки. Платила Эсфирь щедро, прекрасно понимая, что и дикие уроженки гор, и дочери беднейших рыбачьих семей, стоит их немножко подучить, на бедестенах,[45] разбросанных по всей Османской империи, пойдут по цене в десять раз большей. Очень скоро самые хитроумные торговцы столицы, поставлявшие дорогих рабынь и наложниц в гаремы, обнаружили, что ежегодные и даже более частые поездки в далекий Скутари весьма выгодны, поскольку грациозные воспитанницы Эсфири Нази всегда пользуются спросом в Стамбуле.

Сафие прожила у этой женщины почти год, примерно полдюжины девочек, в возрасте от шести до тринадцати лет, пришли и ушли за это время. Уже несколько десятилетий Эсфирь продавала и покупала товар через посредство агентов, раскинувших свои торговые сети по благоуханным сосновым берегам Адриатики.

Многие из этих девочек происходили из Албании, как и сама Сафие, или из других областей Балканского полуострова. Некоторых из них привели с далеких гор нищие родители в надежде на лучшую жизнь для своих детей, другие были пленницами, захваченными ускоками[46] или турецкими пиратами во время жестоких нападений на беззащитные торговые или рыбачьи корабли, плававшие в водах Адриатики. Одна из девочек родилась в Сербии, двух маленьких сестер привезли из Венеции, две были гречанками, и никто не ведал, как бедняжка черкешенка могла очутиться так далеко от дома. Ни одной из них не исполнилось и восьми лет.

А Сафие, что ж, Сафие наблюдала и выжидала. Она не водилась с другими девочками, и те считали ее гордячкой. Но она старательно училась, запоминая все, что говорила Эсфирь Нази. Именно Эсфирь объяснила ей не только как модулировать голос, но и как аккомпанировать себе на лютне. Девушка привыкла красиво двигаться, аккуратно есть, плавно входить и выходить из комнаты. Ее научили вышивать и шить. За это время она познакомилась с этикетом и утонченными манерами, принятыми при Османском дворе: стала разливать шербет и кофе так, как это было принято делать там; научилась неподвижно, подобно каменному изваянию, стоять с покорно сцепленными за спиной ладонями позади хозяйки.

На специальной молочной диете, которую Эсфирь изобрела для нее, и лишенное физических нагрузок, к которым она привыкла у себя дома, ее костлявое тело двенадцатилетней девочки округлилось. Юные груди, ранее напоминавшие две незрелые фиги, налились. Не меньше шести месяцев ей запрещалось даже показываться на улице, и поэтому, а также с помощью разных снадобий, известных Эсфири, кожа лица и тела у нее стала такой гладкой и белой, как кожа ребенка, а руки и щеки приняли нежно-розовый цвет и овальную форму.

Однажды, когда прошло уже несколько месяцев с тех пор, как девочку взяли к Эсфири Нази, суматоха, поднятая в доме, возвестила о том, что прибыл один из торговцев. Спустя полчаса хозяйка лично явилась в помещения, предназначенные для девушек.

— Ты, ты и ты, — властным жестом указала она на уроженку Сербии и двух юных албанок, — пойдете со мной. Одна из вас будет разливать кофе, две другие подадут гостю кувшин и воду для ополаскивания рук. Затем станете позади меня и будете ожидать приказаний. Быстро приготовились и марш в комнаты. — Она хлопнула в ладоши и, круто повернувшись к Сафие, вперила в нее острый взгляд. — А ты, ты пойдешь со мной.

— Мне переодеться?

— Ни к чему.

Сафие последовала за хозяйкой и очутилась в маленькой комнатке, смежной с парадным покоем на первом этаже, в котором Эсфирь Нази вела переговоры и расчеты со своими посетителями. Эта комната была отделена от бо́льшей полупрозрачным экраном, через который было видно все происходящее в большой комнате, но не просматривалось ничего из того, что находилось в маленькой.

— Оставайся тут. Когда я хлопну в ладоши, вот так, — Эсфирь показала как, — это будет означать, что ты должна начать петь. Но что бы ты ни услышала, ни в коем случае не выходи отсюда. Нельзя, чтобы тебя увидели. Понимаешь?

— Да, госпожа.

Сквозь экран Сафие внимательно разглядывала незнакомца, вольно раскинувшегося на вышитых подушках. Это был сухопарый маленький человечек с загорелым морщинистым лицом старого моряка, но плащ его, как отметил зоркий взгляд девушки, был подбит самым дорогим мехом.

— Моих ушей достиг слух о том, что у вас есть что-то особенное, — говорил торговец.

— Это так.

Эсфирь подняла руку и знаком приказала девушке из Сербии выступить вперед. Та вышла на середину комнаты и запела, аккомпанируя себе на лютне. Она исполнила две небольшие песенки.

— Очень приятно. — В голосе мужчины не слышалось никакого энтузиазма. — Мои поздравления, почтенная госпожа Эсфирь. Но уверены ли вы в том, что не хотите мне еще кое-что показать?

Его глаза обежали комнату и обратились к двум другим девочкам, послушно стоявшим позади кресла хозяйки.

— Еще? Ах, господин Юсуф-бей. — Хозяйка изобразила раздумье и нерешительность. — Разве только для вас, господин Юсуф-бей. — Сладостью лилась подчеркнутая вежливость. — Я и вправду, пожалуй, имею кое-что поинтереснее. Думаю, вам это понравится.

Она негромко хлопнула в ладоши, и Сафие, как было ей приказано, запела. Когда пение окончилось, в соседней комнате долго молчали.

Затем торговец откашлялся и коротко бросил:

— Надо смотреть.

Эсфирь Нази улыбнулась, но вместо ответа лишь поднесла к губам кофейную чашечку, такую крохотную, что ее можно было б использовать вместо наперстка. Сделала грациозный глоток кофе, затем аккуратно опустила ее обратно на блюдце. На запястьях нежно позванивали золотые браслеты.

— Нет.

Торговец явно был ошеломлен отказом.

— Но почему вдруг?

— Это не для продажи.

— Не для продажи? Почему?

— У меня на то есть свои причины.

— У нее недостатки? Заячья губа? Пятна на лице?

— Недостатки? У одной из моих девушек? — Эсфирь снисходительно улыбнулась и вонзила зубки в пирожное, выбрав самое любимое, украшенное засахаренными лепестками роз. — Юсуф-бей, Юсуф-бей, вам бы следовало знать меня получше.

— Тогда в чем дело? А-а, она немолода?

— Ха, ха!

Женщина с удовольствием слизнула с пальчиков сахарную пудру и бросила взгляд в сторону собеседника. Черные византийские глаза сверкнули насмешкой.

— Могу я, наконец, хоть посмотреть на нее?

— Нет.

И больше никакие аргументы не могли поколебать непреклонность Эсфири Нази, опытной торговки живым товаром. Она не только отказывалась позволить торговцу увидеть девушку, она даже не разрешила ей больше петь, продолжая утверждать, что эту девушку она продавать не собирается.

После этого случая та же история повторялась и со всеми другими торговцами, навещавшими дом Эсфири. Хозяйка следовала прежней тактике: Сафие пела гостям, не показываясь из-за экрана, ее слышали, но никто не видел. Слава невидимой певицы росла, хозяйка не уставала повторять, что эту девушку она ни за что не станет продавать. Город полнился слухами, одни из горожан болтали, будто она держит в своем доме венецианскую принцессу, другие — что незаконную дочь Папы Римского, а третьи утверждали, что это собственное незаконнорожденное дитя Эсфири Нази.

Минуло еще шесть месяцев, и Юсуф-бей снова прибыл в Скутари, на этот раз с летним визитом. Встретившись с хозяйкой дома, торговец обнаружил, что Эсфирь еще больше пополнела, а в ее цвета воронова крыла волосах протянулись серебряные нити.

— Итак, госпожа Эсфирь. Вы готовы расстаться с вашим сокровищем?

Поднося к губам ломтик медового печенья, Эсфирь поудобнее устроила свое грузное тело среди пуховых подушек дивана.

— Нет, не теперь.

Торговец несколько минут пристально вглядывался в нее, изучая выражение лица.

— Если вы, госпожа, позволите мне высказать небольшое наблюдение, — начал он погодя, — то скажу, что вы, по-видимому, намерены повести дело так, чтобы кто-либо из нас купил девушку, даже не рассматривая ее, по цене во много-много раз превышающей ту, что заплатили вы сами. Ибо в наших делах мы высоко ценим ваш несравненный опыт. Но не боитесь ли вы, госпожа Эсфирь, что эта игра нам может надоесть?

Эсфирь, сохраняя полнейшую невозмутимость, стряхнула с пальцев сладкие крошки.

— Поверьте мне, Юсуф-бей, я знаю, что делаю. — И женщина принялась сосредоточенно выбирать другое лакомство. — Вы в этом убедитесь. Добыча стоит охоты.

— Значит, вы все-таки намерены ее продать?

Оценивающий молчаливый взгляд.

— Смотря по цене. У вас есть заманчивые предложения?

— У меня есть предложение от молодого принца из Манисы.

— Что там?

После недолгого настороженного молчания Юсуф-бей заговорил:

— Султан Сулейман стареет, годы его правления подходят к концу. Наследник трона Селим, как все мы знаем, пьяница, но у него есть сын, внук султана Сулеймана. По слухам, именно он придет к власти после деда. Хоть этот юноша еще очень молод, недавно его назначили правителем в Манису. В Стамбуле расценили этот шаг не просто как знак родственной любви, а как важное политическое событие. Похоже, что именно этот принц, его зовут Мюрад, станет следующим наследником трона.

Так вот, как я уже сказал, Мюрад еще очень молод, но не настолько, чтобы это могло ему помешать обзавестись собственным гаремом в Манисе. И его сестра, принцесса Хюмайше, прислала ко мне свою кира с просьбой приобрести для нее несколько красивых невольниц, которых она намерена послать в дар брату, — девушек может ждать самое блестящее будущее, они могут стать главными наложницами самого султана. — Торговец помолчал. — Думаю, что ради такого случая принцесса не станет скупиться. — Сделал глоток кофе и продолжал: — Сколько ей?

— Тринадцать.

— Мюраду шестнадцать.

Эсфирь Нази несколько минут обдумывала услышанное, что Юсуф-бей почел совершенно излишним.

— Что ж. Признаюсь, что девочка уже созрела, — наконец неторопливо проговорила она. — И, скажу вам откровенно, я выучила ее всему.

— Она уже имела женские регулы?

— Они настали полгода назад.

— И вы, как сказано, обучили ее всему, что должна знать хорошая наложница?

— Ей известно, как угодить мужчине, если вы об этом. — Эсфирь нетерпеливо отмахнулась от вопроса. — Я сама обучила ее всему. Вы, торговцы, — если теперь мне позволят высказать небольшое наблюдение — имеете довольно примитивные понятия о таких вещах.

— Она красива?

— Красива? Ах, Юсуф-бей, Юсуф-бей. — В ту минуту, когда женщина чуть наклонилась к нему, старый торговец, к своему немалому изумлению, заметил, что из глаз ее выкатились две слезинки, размером и прозрачностью похожие на две жемчужины. — Она прекрасна, как пери.

И так как Эсфирь Нази никогда не ошибалась в своих планах, она продала красавицу певунью Сафие торговцу Юсуф-бею за три сотни полновесных дукатов, что ровно в пятьдесят раз превышало цену, заплаченную ею самой. В Стамбуле торговец получил от принцессы Хюмайше почти в десять раз больше того, что было заплачено им. Принцесса же была совершенно убеждена в том, что совершила на редкость удачную покупку.

Что касается Сафие, то ее отвезли в Стамбул, а оттуда в Манису, в дар шестнадцатилетнему юноше, которому, возможно, предстояло стать будущим султаном. Вместе с двумя другими дарами, самыми превосходными из тех, что мог позволить богатой принцессе ее кошелек.

Одним из них была девочка, которую Сафие называла карие Михримах, примерно того же возраста, что и сама Сафие. Другим был молодой черный евнух по имени Хассан.

— Наша принцесса дала вам всем другие имена, — наставляли торговцы Сафие. — Теперь вас будут называть Ночные Соловьи. Лучшие из всех соловьев Манисы.

Глава 17

Стамбул, вечером 2 сентября 1599 года

В тот же вечер, но уже в значительно более поздний час, в дверь Селии постучали. Молодая негритянка, нарядно одетая, с запястьями и щиколотками, украшенными бесчисленными золотыми цепочками, стояла перед входом в комнату. Увидев отворившую дверь Селию, она не произнесла ни звука, только улыбнулась и поманила ее, приглашая следовать за собой. Когда же девушка спросила, куда она ее поведет и кто послал за нею, негритянка опять промолчала и лишь покачала головой, давая понять, что не может ответить на этот вопрос.

Вдвоем они быстрыми шагами миновали внутренний дворик, затем помещения для раздевания, окружавшие купальни валиде, и прошли дальше коридорами, которых Селия прежде не видала. Вскоре они оказались перед стеной, в которой имелась маленькая дверца. Негритянка открыла ее, и Селия обнаружила, что та скрывает за собой невысокую лестницу. На своем пути девушки повстречали нескольких человек — некоторые из них принадлежали к низшей дворцовой челяди, один или двое были гаремными слугами более высокого ранга, — но ни один из них не удивился при виде их. Ни один не задал негритянке никакого вопроса, не спросил, куда они идут, но каждый отвешивал в сторону Селии вежливый поклон и, стоя с опущенными глазами, ожидал, когда они удалятся.

Спустившись по лесенке и миновав еще одну дверь, девушки оказались в дворцовых садах. Негритянка быстрыми шагами направилась по тропе, которая сначала привела их к нескольким соединенным друг с другом террасам, а затем, резко повернув вправо, оборвалась у подножия дворцовых стен. Пройдя еще несколько шагов, девушки очутились на небольшой полянке.

— О! — воскликнула Селия, узнав место.

В центре полянки возвышался изящный маленький мраморный павильон, по одну сторону от которого открывался вид на Стамбул, а по другую, подобно голубому сновидению, лежало море.

Тут негритянка впервые подала Селии знак, на беззвучном языке дворца означавший, что теперь той следует идти одной.

«Кто звал меня?» — задала немой вопрос Селия, но та лишь еще раз лукаво улыбнулась и убежала прочь.

Девушка огляделась. В саду было так тихо, что сначала она подумала, что находится здесь в одиночестве. Мраморная беседка, чьи белоснежные стены были украшены золотой арабской вязью, сверкала в лучах солнца. Где-то поблизости, среди стройных кипарисов, тихонько выводила свою песню вода, плещась о каменную чашу фонтана. Но легкое движение внутри беседки приковало взгляд Селии, и девушка догадалась, что она не одна тут.

В павильоне сидела женщина. Сейчас она, не отводя глаз, смотрела на море, и Селия не видела ее лица. Но когда та через мгновение обернулась, девушка увидела улыбку на лице человека, которого меньше всего ожидала здесь встретить.

— Милая сударыня, как любезно с вашей стороны прийти сюда. Я польщена, кадин.

— Госпожа хасеки. — Селия присела в низком поклоне. — Это для меня честь беседовать с вами.

Гюляе-хасеки протянула руку девушке.

— Простите, что не встаю, и не сочтите это, пожалуйста, за невежливость. Небольшое недомогание. — Она указала на свои поджатые ножки. — Сегодня, несомненно, не самый лучший из моих дней.

Хасеки, официально признанная главной из наложниц султана и самая любимая из них, была одета в бледно-голубое платье, изящно вышитое золотыми арабесками и цветочными мотивами. На голове ее ловко сидела крохотная шапочка с почти прозрачной золотой вуалью. Из-под подола платья, как заметил быстрый взгляд Селии, выглядывали две маленькие туфельки, обильно украшенные золотым и серебряным шитьем. Многочисленные драгоценности, положенные ей как второму по важности лицу в гареме после самой валиде, сверкали на пальцах и шее. Но когда хасеки снова обратила к Селии свою улыбку, та оказалась почти такой же застенчивой и смущенной, как улыбка ее рабыни-негритянки.

— Так, значит, правду говорят… — неожиданно для самой себя начала говорить Селия, но тут же замолчала, смущенная до крайности.

— Что же говорят?

— Что вы не совсем здоровы. Но простите меня. — Селия устыдилась жестокости своих опрометчивых слов. — Боюсь, я оказалась невежливой.

— Ну что вы. Я знаю об этих слухах. — Негромкий голос хасеки показался девушке очень приятным. — Но это обычная история, не так ли? Все мы живем здесь слухами, сплетнями, оговорами. — Молодая женщина перевела взгляд на море, где едва различимые отсюда лодки, маленькие, как детские кораблики, скользили по водной глади. — Но в данном случае слухи справедливы. Я действительно не так уж здорова. И была бы счастлива удалиться от жизни дворца.

— Вы… значит, вы собираетесь покинуть нас? — спросила Селия.

Когда хасеки снова обратила взгляд на девушку, та увидела, до чего ярко блестят ее глаза.

— Образно говоря, кадин, да. Я обратилась за разрешением удалиться в Ески-сарай, старый дворец султана. Ведь так или иначе дни каждой из нас заканчиваются там. После смерти нашего повелителя, я имею в виду.

До этого дня Селии приходилось довольно часто видеть Гюляе-хасеки, но поводы для этого всегда были сугубо официальными. Главная наложница держалась подле самого повелителя, нарядно одетая и сверкающая роскошными уборами, — объект самого пристального внимания со стороны остальных женщин гарема. Сейчас же в первый раз девушка имела возможность рассмотреть ее ближе. Фаворитка оказалась несколько старше, чем Селия ожидала, а ее несравненное изящество обернулось чуть излишней худобой. Во дворце всегда охотно утверждали, что многие из женщин гарема превосходят Гюляе красотой, но девушка сумела разглядеть то особое, дышавшее добротой и кротостью, выражение, которое оставалось не замеченным никем, хоть, возможно, виной тому была уединенность ее существования. Казалось, само присутствие этой красавицы несло с собой покой и утешение. Цвет ее глаз — темно-синих, как увидела сейчас Селия, — вторил цвету моря, кожа сверкала белизной.

Тут Гюляе, будто спохватившись, знаком разрешила девушке сесть.

— Кадин… Думаю, я должна называть вас именно так? — улыбнулась она и продолжала: — Дорогая сударыня, прошу, оставим формальности, у нас не так много времени. Я пригласила вас сюда потому, что хочу рассказать вам кое о чем.

Инстинктивно Селия бросила взгляд назад, желая убедиться в том, что их никто не подслушивает.

— Не беспокойтесь, — хасеки поняла ее, — тут никого, кроме нас, нет. Я позаботилась об этом. И хочу, чтобы вы знали, я не сержусь на вас.

— Пожалуйста, госпожа хасеки… — начала было Селия, но прежде, чем она смогла продолжать, молодая женщина легким движением прикоснулась пальчиком к ее устам.

— Тссс! Мы обе знаем, о чем я.

— Но я не хотела… не хочу, чтобы вы…

— Дело не в том, что хотите вы. Здесь имеет право хотеть только она, и нам с вами обеим это известно. Я пыталась бороться с ней, но не смогла победить. Она ухитрилась всех настроить против меня, и то же самое может произойти с вами. Нет, пожалуйста, не перебивайте меня, я мечтаю, чтобы вы выслушали то, о чем я намерена рассказать, — запротестовала она, видя, что Селия готова возражать. — Никто — ни одна из нас, я хочу сказать, — не может долго радовать сердце нашего повелителя, пока она остается валиде. Такова и моя судьба, и теперь я склоняю голову перед нею. Кроме того, взгляните на меня. — Она со смущенной полуулыбкой оглядела свое тело. — Я так сильно похудела. Зачем же нашему повелителю возиться с этим мешком костей? И уж во всяком случае, — она бросила быстрый взгляд на Селию, — я не хотела бы кончить так, как кончила Хайде.

— Хайде?

— Думаю, вы слыхали о ней?

— Нет, никогда.

— Она была главной наложницей султана до меня. В отличие от остальных женщин, она значила для него больше, чем услада постельных часов, она была его другом. Таким же другом стала для него и я. Видите ли, султан, наш повелитель и господин… — Внезапно глаза ее устремились к далекому горизонту, и она замолчала. Со стороны могло показаться, что напряжение, с которым эта женщина вела разговор, оказалось для нее непомерным. — Наш господин тоже подчас испытывает чувство одиночества. Вы не должны забывать об этом.

— Но что же с ней случилось? С Хайде, я хочу сказать.

— У нее родился сын, принц Ахмет. Нынче он живет во дворце, где живут и другие принцы. Но сама Хайде, она будто провалилась сквозь землю, никто не видит ее теперь, ту, которая была вознесена так высоко. — Глаза хасеки Гюляе приобрели грустное выражение. — Говорят, что она никогда не покидает своих покоев. Что от нее ушло желание жить.

— Но почему?

Гюляе-хасеки снова обернулась к девушке, и на мгновение лицо ее оживилось.

— Как вас зовут, кадин?

— Кейе.

— Нет-нет, милая сударыня. Это-то мне, конечно, известно. Я спрашиваю о вашем настоящем имени. О том, которое вы носили до того, как оказались здесь.

— Меня звали… меня зовут Селия.

— Дорогая Селия. — Хасеки взяла руку девушки и сжала ее в своих. — Я иногда забываю о том, что вы не так долго находитесь здесь, как мы. Валиде возненавидела Хайде за ту власть, которую она незаметно для себя приобретала. Не потому, что та стала любимой наложницей, а больше всего за то, что родила ему сына. Возможно, будущего султана. — Молодая женщина нежно погладила руку Селии. — Хайде, как матери сына и как любимой наложнице, стали выдавать очень большое содержание, почти такое же, как содержание самой валиде. Султан преподносил ей прекрасные подарки — золото, драгоценности. И вскоре она стала замечать, какую власть ей дает все это. Хайде приобретала могущество, но не мудрость.

С такими значительными средствами она могла бы себе позволить обзавестись сторонниками, но ее не заботили те, кто был рядом с ней. Многие женщины в гареме, даже из старших, из тех, кто сохранял верность валиде, стали заискивать перед ней. «Если султан назовет ее сына будущим падишахом, — думали они, — то следующей валиде станет эта женщина». И сама Хайде думала точно так же. Постепенно вокруг нее сплотилась клика, все мы понимали это. Словно почувствовав внезапный страх, будто сама тема беседы напугала ее, Гюляе оглянулась через плечо, туда, где возвышались стены дворца. — Вы ведь не ожидаете от меня подробностей? Ситуация становилась очень опасной.

— Для валиде Сафие?

— Для нее? — Хасеки рассмеялась и сжала ладонь девушки. При этом движении золотые монетки на ее шапочке издали мелодичный звон. — Нет, конечно же нет, милая сударыня. Не для валиде, а для Хайде. Султанше Сафие нет дела до того, с кем проводит ночи ее сын, но власти из рук она никогда не выпустит. Когда она сама была хасеки, в дни старого султана Мюрада, она сражалась с валиде Нурбанэ всеми силами. Эта женщина всегда имеет в руке опасное оружие, — закончила она, опуская глаза.

Возникла пауза, затем Селия сказала:

— Но у вас тоже есть сын, уважаемая хасеки.

— Да. И он тоже может стать следующим султаном. Я должна сделать все, чтобы защитить его. Потому что я видела, что они сделали с Хайде… — Она наклонилась, почти приблизив губы к уху Селии. Та почувствовала запах жасмина и мирры, исходящий от ее волос и кожи. — Запомните то, что я сказала вам сейчас, кадин. Стать хасеки еще не значит обрести защиту от них.

— О ком вы?

Селия прижала ладонь к животу, знакомая боль опять пульсировала между ее ребрами.

— У валиде есть соглядатаи повсюду, как во дворце, так и за его стенами. В самых неожиданных местах. Она всю свою жизнь занималась тем, что плела собственную паутину. Создавала сеть — невидимую сеть — из преданных ей людей, тех, кто работал на нее. Например, та старая еврейка, кира по имени…

— Вы говорите о Эсперанце Мальхи?

— Да, о ней. Вы знаете ее?

— Однажды утром она заглянула в мою комнату. — Селия неловко заерзала на подушках. — Кажется, она не знала, что я дома.

Следует ли ей рассказать хасеки о том, что произошло в тот день?

«Наверное, это последний человек, который мог бы мне помочь, — думала девушка, — но она кажется такой разумной. И даже уязвимой. Можно ли ей доверять?»

Наконец молчание было прервано. И прервала его сама Гюляе.

— Она оставила у ваших дверей немного разноцветного песку?

— Да, — ошеломленно прошептала Селия. — Откуда вы знаете? И что это означает?

— Не смотрите на меня так испуганно. Вам не станут пока вредить. Не сейчас, во всяком случае.

«Не сейчас?»

Сердце Селии испуганно билось в грудной клетке.

— Моя подруга Аннетта была со мной в тот раз. Она думает, что это колдовство.

— Колдовство! — воскликнула хасеки. Какая чудесная у нее была улыбка! — Понимаю, это может походить на ворожбу, но это не так. Скорее это амулет против дурного глаза, такой, как этот, смотрите. — И она подняла руку, позволяя Селии взглянуть на змеившийся у нее на запястье тонкий серебряный браслет, на котором висели, позвякивая, несколько маленьких круглых пластинок из голубого стекла. — Мы все носим такие. Для защиты от сглаза. Нет, это было не колдовство. Сейчас в вас нуждаются, вы нужны. Мальхи — это создание самой валиде, и сейчас она не сделает ничего, что могло бы повредить вам. Но одно могу сказать вам уже сегодня — будьте осторожны. — Взгляд женщины предупреждал об опасности еще более красноречиво. — За вами следят, и очень внимательно.

Хасеки откинулась на подушках, будто внезапно силы оставили ее.

— Вы это и хотели мне сказать?

Гюляе отрицательно покачала головой.

— Не Эсперанцы вам следует опасаться, милая сударыня. — Теперь она говорила очень быстро, будто торопясь. — Есть другие, и они значительно более опасны. Хайде знала это. Вы когда-нибудь слыхали о Ночных Соловьях?

Селия знаком ответила, что нет.

— Ночные Соловьи Манисы. Три невольника с прекраснейшими голосами, которых подарила старому султану Мюраду его сестра, принцесса Хюмайше, еще в те дни, когда он был принцем. О, как они были прославлены тогда. Одна из них стала его хасеки.

— Это валиде?

— Да. Другой невольник — это Хассан-ага, глава черных евнухов.

— Хассан-ага? Говорят, он умирает.

— И третий…

Тут хасеки наклонилась ближе к уху Селии, но внезапно отпрянула, словно испугавшись, на лице ее отразилась тревога.

— Что это? — в страхе воскликнула она и тревожно оглянулась.

Селия тоже прислушалась, но в этом удаленном уголке садов единственным звуком, достигавшим ее ушей, был стук молотка, который откуда-то доносил морской ветер.

— Я ничего не слышу. Просто где-то работают люди.

— Нет, видите, сюда идут. — Гюляе схватила веер и стала обмахивать им лицо, стараясь спрятать его от посторонних глаз. — Сюда идут мои слуги, они возвращаются. — Внезапно вид у нее стал очень взволнованный, она нервными движениями начала разглаживать на коленях платье. — Я думала, у нас будет больше времени, — донесся до Селии шепот из-за веера, — но валиде не позволяет им оставлять меня одну надолго.

Не успела она договорить этой фразы, как Селия и вправду увидела, что к ним направляется группа служанок. Они несли подносы с фруктами, уложенными красивыми пирамидами, чашки с ледяным шербетом, и вскоре все эти яства были расставлены на низком столике, стоявшем в павильоне подле дивана. Хоть женщины служили хасеки с той почтительностью, которой требовал ее сан, обстановка — и Селия это ясно почувствовала — стала более напряженной. Лицо одной из служанок хранило такое странное, враждебное выражение, что Селия была озадачена. Хасеки настояла на том, чтобы первой подали кушанья ее гостье. Потом сама тоже немного поела, причем девушка заметила, что брала Гюляе только то, к чему уже прикасалась Селия.

Присутствие посторонних сделало продолжение беседы невозможным, и они сидели в молчании, пока прислуга суетилась рядом. Тени в саду удлинились, огромные кипарисы слали на маленький изящный павильон вечернюю прохладу.

Селия бросила осторожный взгляд на молодую женщину, сидевшую рядом с ней, и внезапно поняла, почему валиде имела основания ее бояться. Под мягкой и нежной внешностью таилось что-то другое, и это что-то, несмотря на страх Селии, заставило ее сердце учащенно забиться. Иногда лицо хасеки выказывало не смущение или застенчивость, свойственные ей, а глубокую сосредоточенность.

«Если она станет моим другом, — пронзила девушку неожиданная мысль, — тогда, может, мне и удастся выжить».

Но под внимательными и цепкими взглядами прислуги вся непринужденность их разговора растаяла. Почти в ту же минуту хасеки подала Селии знак, что той следует уходить.

— Надеюсь, мы встретимся еще, Кейе-кадин, — мягко сказала она. — Мне столь о многом хотелось бы побеседовать с вами.

Обе молодые женщины обменялись понимающими взглядами. Когда же служанки удалились, Селия предприняла попытку попросить объяснить ей самое главное.

— Но почему именно я, хасеки? — шепнула она, надеясь, что никто другой ее не слышит. — Не понимаю, почему они следят за мной.

— Из-за того сахарного кораблика, разумеется. — Такой же едва слышный шепот в ответ. — Разве вы не понимаете? Этот кораблик был послан англичанами.

В наступившей тишине взгляд Селии метнулся к водам Мраморного моря, сиявшим вдалеке, подобно расплавленному серебру.

— Спросите у вашей подруги, Аннетты. Ей о нем известно, — продолжала хасеки. — Она была здесь, в павильоне, вместе с валиде в тот день, когда прибыл в бухту английский корабль. Две недели назад.

— Английский корабль? — непонимающе переспросила Селия.

— Ну да. Корабль английского посольства. Тот самый, который привез великие дары нашему султану. Его ждали почти три года. Послушайте! — До ушей девушки снова донесся тихий перестук молотков. — Теперь они работают прямо у ворот.

— У ворот?

— Конечно. Подарок оставят у Ворот Птичника.

— Ты знала об этом?

— Да.

— Знала!! И не сказала мне ни слова?

— Ты знаешь, почему я это сделала.

Аннетта стояла перед Селией. Их беседа происходила в дворике наложниц, и в присутствии Селии, которая теперь была признана кадин — довольно высокое положение в иерархии гарема, — Аннетта не смела садиться без особого ее позволения. Селия же, разгневанная на подругу, все не давала этого разрешения.

Спускались сумерки. В угасающем свете дня она видела, что Аннетта выглядит необычно плохо, ее кожа приобрела жирный серовато-желтый оттенок, который иногда имеет старый сыр.

— Ты же знаешь, мы с тобой решили начать жизнь заново и не оглядываться назад. Пожалуйста, балда, подай знак, чтобы я могла сесть.

— Нет. Мне нужно, чтобы ты продолжала стоять передо мной, — отрезала Селия.

Выражение удивления пробежало по лицу ее подруги, но она продолжала сохранять почтительную неподвижность.

— К чему хорошему это могло бы привести?

— И ты так думаешь после всего, о чем я рассказала тебе? — Губы Селии побелели от гнева, страх почти исчез. — Тебе не кажется, что судить об этом лучше было б мне?

Аннетта опустила глаза и ничего не ответила.

— Английский корабль прибыл сюда две недели назад. Английский посольский корабль! И на нем мог приехать Пол! Он может быть здесь, даже сегодня. Разве ты не понимаешь, насколько это все меняет?

Аннетта подняла на нее тусклый взгляд.

— Это ты никак не можешь понять, что для нас ничего измениться не может. — Она говорила будто через силу, голос ее звучал хрипло. — Мы же с тобой все решили, помнишь? Для нас нет пути назад.

Гнев сделал Селию смелой.

— Помню, что ты так не раз говорила, но не помню, чтобы я соглашалась с тобою. Но даже в этом случае прибытие корабля меняет все. Наше положение может стать совсем другим.

— Не будь такой дурой. Если хоть кто-то узнает об этом, мы погибли, как же ты не видишь этого? — Аннетта почти умоляла ее. — Отсюда нам не выбраться. В тебе наша единственная возможность спастись, пойми, единственная! Ты можешь стать одной из любимиц султана, возможно, даже его хасеки.

— Ты совсем не хочешь подумать обо мне? Все, о чем ты беспокоишься, это только твоя драгоценная особа! Все, к чему ты стремишься, это спасти свою шкуру.

— Прекрасно. Если тебе от этого легче, можешь так думать. — Рука Аннетты легла на грудь, будто помогая девушке глубже дышать. — Но моя судьба связана с твоей, связана неразрывно. Разве я не помогала тебе, ты не забыла об этом? Вдвоем легче, чем одной. Сколько раз… ладно, не важно. — Она устало покачала головой. — Тебе лучше спросить себя, с чего бы хасеки рассказывать тебе такие вещи? — Взгляд девушки стал умоляющим. — Зачем ей ссорить нас с тобой?

— Что за чепуха! — отрывисто бросила Селия. — Ты сама делаешь это достаточно успешно. Она пытается помочь мне, вот и все. Она ведь и понятия не имеет о том, как для меня важно то, о чем она рассказала. Разве не так?

— Это ты так думаешь. Но поверь мне, — Аннетта пожала плечами, — тебе не следует придавать значение прибытию английского корабля. Особенно после того, что случилось с Хассан-агой.

— Думаю, что могу сама разобраться в этом, — горько произнесла Селия.

Хоть наступивший вечер принес с собой прохладу, она видела, что лицо Аннетты покрыто испариной. Крохотные капельки усеивали ее лоб, копились над верхней губой.

— Ну пожалуйста, балда, разреши мне сесть. — Аннетта покачнулась.

— Ладно, сядь. — Смягчившись, Селия подала давно ожидаемый знак. — И прекрати называть меня балдой.

Прижав руку к груди, примерно там, где билось сердце, Аннетта осторожно присела. Селия молча наблюдала за подругой.

— Тебе плохо?

Не вопрос, скорее утверждение.

— Нет. У меня болит вот здесь. С самого утра.

— У меня тоже. — В голосе Селии не было сочувствия. — Возможно, несварение желудка.

— Несварение! — возмущенно простонала Аннетта. — А по-моему, это злой глаз той ведьмы, Мальхи, губит нас, вот что.

— Она не ведьма, — спокойно возразила Селия. — Тот песок был просто как бы талисманом на счастье.

— Кто тебе такое сказал? — Голос девушки звучал скептически.

— Хасеки.

— Хватит уже про нее. Ты лучше задай себе вопрос, зачем бы ей искать твоего расположения, причем так внезапно?

— Ты не понимаешь.

Обе девушки замолкли в сердитом молчании, дуясь одна на другую.

Уже совсем стемнело. Остальные карие — кто с веселым смехом, кто в молчании — направлялись во внутренние покои. У Селии мелькнула мысль о том, до чего похожи их силуэты на те вырезанные из черной бумаги фигурки, которые по праздникам продают нищие на улицах Лондона. Высоко над головами беззвучно метались летучие мыши, в наступившей темноте на клумбах можно было различить лишь белые розы, словно излучавшие бледное сияние.

Уже скоро и они с Аннеттой отправятся к себе, но не сейчас. Ее гнев на предательство подруги угас. Вместо него встал другой вопрос.

«Он думает, что я погибла? Но я жива. Я не умерла. А если б он знал, что я жива, он бы любил меня еще? Если б он узнал, что я здесь, он бы стал пытаться спасти меня?»

— Если б здесь оказался Пол, я бы наверняка попыталась выручить его, — медленно сказала она Аннетте. — Ты ведь это знаешь.

Но ответа не услышала. Селия обернулась, и картина, представшая ее глазам, заставила ее вскочить в тревоге и закричать:

— Быстрее, быстрей, идите сюда хоть кто-нибудь!

Она торопливо кинулась к дворцу, но не успела сделать и двух шагов, как чуть не налетела на группу направлявшихся в ее сторону женщин. Они торжественно шествовали, освещая путь перед собой несколькими ярко горящими факелами. Отбросив всякую мысль о дворцовом этикете, Селия закричала:

— Аннетта… Я говорю о Айше. Пожалуйста, помогите ей кто-нибудь.

Маленькая безмолвная процессия остановилась. Во главе ее находились две старшие из служительниц гарема — распорядительницы церемонии одевания и омовений. Несмотря на мольбы Селии, они словно бы не слышали того, о чем она кричала, и даже не взглянули в сторону лежавшей на камнях Аннетты.

— Наши приветствия тебе, Кейе-кадин, тебе, которая опять названа гёзде, — начали они нараспев.

Затем женщины низко склонили перед ней головы. Поклоны были такими низкими, что рукава их коснулись пыли у ног Селии.

— Султан, славнейший из славных, падишах из падишахов, Тень Аллаха на Земле, ожидает тебя сегодня ночью.

Глава 18

Стамбул, нынешние дни

Вскоре после обеда Элизабет оставила старый дворец. За воротами первого дворика она почти сразу отыскала такси и, сев в машину, дала водителю адрес пансиона Хаддбы. Но, не успев проехать и половину пути — машина как раз пересекала мост Галаты, — девушка почувствовала, что слишком взволнована для того, чтобы отправляться домой в такой ранний послеобеденный час. Повинуясь внезапному импульсу, она наклонилась к таксисту.

— Вы не могли бы отвезти меня в Йилдыз? — четко выговорила она по-английски. — В Йилдыз-парк.

Она вспомнила, что всего несколько дней назад Хаддба рассказывала ей об открывающемся из парка великолепном виде на Босфор и маленьком кафе «Мальтийский павильон», очень популярном среди стамбульцев, которые любят приходить сюда по воскресным дням, чтобы выпить чашку чая. Но в тот день, когда она впервые услышала о нем, девушка чувствовала себя слишком апатичной и вялой, а на улице было чересчур холодно для того, чтобы посещение Йилдыз-парка могло показаться приятным.

Поездка продолжалась дольше, чем ожидала Элизабет, но зато к тому времени, когда она увидела перед собой парк, небо уже расчистилось. Таксист высадил ее из машины у подножия холма, предоставив возможность прогуляться к павильону пешком.

Старый парк больше напоминал лес, а не место отдыха столичной публики, соответствовавшее описанию Хаддбы. Над по-зимнему пустынными прогалинами по обеим сторонам тропы великаны деревья тянули огромные причудливые ветви с еще трепетавшими последними осенними листами, такими ярко-желтыми, что они напомнили Элизабет золотые монеты. Девушка быстрым шагом шла по дороге, радуясь сладкому влажному запаху земли и лесному воздуху. В кронах деревьев оглушительно стрекотали галки. То ли это была ясная синева неба после нескончаемых хмурых дней, то ли ласковое тепло солнца, которое ощущало ее лицо, — девушка не могла бы сказать точно, что именно разбудило в ней внезапный прилив энергии, удививший ее саму. Горькое и тяжелое чувство, последние дни камнем лежавшее у нее в груди, стало постепенно таять.

«Мальтийский павильон» оказался небольшим сооружением в стиле барокко, выстроенным в девятнадцатом веке и окруженным подступающими к нему деревьями. Элизабет заказала себе кофе и пахлаву и прошла на мраморную полукруглую террасу, смотревшую в парк и на синеющий далеко внизу Босфор. Опавшие листья вздрагивали на каменном полу, и даже в щедром солнечном свете здесь царило то меланхоличное чувство заброшенности, которое зимы обычно придают летним увеселительным аттракционам. Наверное, это место больше соответствовало ее вчерашнему настроению, но сегодня, после посещения дворца и тех странных комнат гарема, оно не привлекало девушку. Принесли кофе, и Элизабет с наслаждением сделала первый глоток, широкий поток оптимизма внушал самые смелые надежды. Она непременно отыщет недостающий фрагмент текста, если не здесь, то дома, в Англии, и обязательно разузнает, что случилось с Селией Лампри.

Более чем когда-либо испытывала она сейчас потребность поделиться с кем-нибудь своими мыслями, рассказать о необыкновенном переживании, испытанном ею в гареме дворца, но рядом никого не было. Может быть, стоит позвонить Эве? Нет, лучше дождаться возвращения в пансион и позвонить из своего номера, разговор по мобильному телефону обойдется слишком дорого. Поделиться впечатлениями с Хаддбой? Но она пока не хочет уходить из парка, с Хаддбой она поговорит вечером. На террасу, где до сих пор она сидела в полном одиночестве, поднялась какая-то пара. Мужчина и женщина, судя по виду, уроженцы Стамбула, заняли столик недалеко от нее, у самого края мраморного полукруглого выступа. На секунду у девушки мелькнула шальная мысль подойти к этим людям и подробно рассказать историю англичанки елизаветинских времен, оказавшейся в турецком гареме.

Нет, этого делать не стоит. Улыбнувшись про себя глупости подобной идеи, она уселась поудобней, откинула голову, подставила лицо солнцу и закрыла глаза. Чувствуя, как ласковое тепло согревает кожу, девушка приготовилась к тому, что перед ее мысленным взглядом возникнет лицо Селии, но вместо этого в ее памяти проплыли картины, увиденные сегодня. Череда маленьких комнат, дворики, потрепанные ковры на полах, диван, на котором словно сохранился отпечаток чьего-то тела, лохмотья покрывал.

Элизабет сунула руку в карман, нащупала гладкий прохладный осколок и достала его. На ладони лежало блестящее, белое с синим рисунком стеклышко.

— Амулет на счастье, — так сказала Берин, когда она показала ей свою находку. — Предполагалось, что подобные вещи отгоняют злых духов. Вы, наверное, видели, у нас в Стамбуле продают такие на всех углах?

— Мне нужно показать это на выходе?

— Да нет, — улыбнулась Берин. — Можете оставить себе. Дешевая безделушка с ближайшего базара. Их можно найти где угодно. Наверное, обронил кто-то из посетителей. — Взгляд, который она бросила на Элизабет, стал озабоченным. — Вы хорошо себя чувствуете?

— Почему вы спрашиваете?

— Мне показалось, что вы как-то побледнели, вот и все.

— Нет, ничего. — Пальцы девушки сомкнулись, крепко сжав гладкое стекло. — Я прекрасно себя чувствую.

Теперь, сидя на террасе зимнего кафе, она еще раз внимательно рассмотрела свою находку и осторожно опустила стеклышко обратно в карман. Затем вынула из сумки блокнот, авторучку и стала записывать приходившие в голову мысли, возникавшие вопросы, в общем то, что могло бы иметь значение для ее исследования. Поток догадок и загадок.

«Пол Пиндар», написала она в самом верху страницы. Затем «Селия Лампри. Кораблекрушение в девяностых годах шестнадцатого века».

«Почти четыре сотни лет отделяют меня от тех событий, — мимолетно подумала она, — а могло бы и четыре тысячи».

«Тогда главный между ними, — ручка побежала по листу блокнота, — отбросил ее прочь и, разгоряченный видом крови, ударил капитана в бок своим ятаганом и пригвоздил его прямо к двери в тайное то убежище, где женщины сидели, и разрезал его тело пополам, так что…»

Она остановилась, ручка замерла, потом принялась бездумно скользить, обводя написанные буквы.

«Итак, двойная травма. Эта девушка не только захвачена в плен накануне собственной свадьбы, она оказалась прямой свидетельницей жестокого убийства отца».

Элизабет невидящими глазами уставилась на страницу.

«А ее отношение к Пиндару? Любила ли она его? Горевала ли она? Оплакивала ли она свою потерянную любовь, как оплакиваю ее я?»

Прогоняя непрошеные мысли, Элизабет тряхнула головой и заставила себя вернуться на нейтральную почву.

Первый и главный вопрос: как могла оказаться записанной история о Селии Лампри? Возможно ли, что девушка сама рассказала о собственной жизни? Прожила ли она достаточно долго для того, чтобы выйти замуж за любимого человека, родить ему детей, уехать с ним в Алеппо…

«Национальный биографический словарь», многое рассказавший о Поле Пиндаре, разумеется, ни словом не упомянул о его жене, но это обстоятельство, конечно, не доказывает, что ее не было. Статьи на фамилию «Лампри» также не оказалось. Но факт остается: кому-то история этой женщины была известна настолько хорошо, что к нему обратились с расспросами о Селии.

Ручка продолжала лениво вычерчивать узоры, обводить некоторые из букв.

«Итак, тысяча пятьсот девяносто девятый. Тот самый год, когда Томас Даллем, органный мастер, построил замечательную диковинку, преподнесенную в дар султану. Что ж, по крайней мере его история известна».

Элизабет отыскала в записях отрывок, выписанный ею из книги Хэклита. Теперь она держала в руках сильно зачитанную фотокопию дневника Томаса Даллема. «Рассказ об чудесном органе, доставленном Великому султану, и других любопытных матерьях. 1599». В дневнике автор описывает свое путешествие на корабле под названием «Гектор», принадлежавшем Левантийской торговой компании, рассказывает о том, как после шести месяцев плавания этот подарок, на который возлагали столько надежд купцы-предприниматели, оказался основательно испорченным, так как весь его сложный механизм был погублен морской водой. Даллему вместе с помощниками пришлось восстанавливать его буквально из ничего, каждый день они отправлялись во дворец султана, где был установлен орган, и работали там дотемна. Далее дневник рассказывает о дружбе, возникшей между английскими работниками и турецкими янычарами, приставленными охранять их, и о том, как в один прекрасный день турки позволили Томасу украдкой бросить взгляд во дворик гарема.

«…однажды он провел меня маленьким, вымощенным мрамором двориком и показал окошко в стене, знаком пояснил, что сам он не пойдет к нему, а мне можно. Тогда я приблизился туда и понял, что это дверь, причем очень толстая и огражденная с обеих сторон железными прутьями, но через решетку эту увидал я султановых наложниц числом более тридцати, какие играли в мяч в соседнем дворике. С первого взгляда я принял их было за мальчиков, но потом увидал, что у них длинные волосы, убранные жемчужными нитями, и по некоторым другим признакам уразумел, что это девушки. Ох, это были самые красивые девушки в мире… Я стоял и не мог сдвинуться с места, и до того долго стоял, что тот, который привел меня туда, рассердился и знаками стал показывать, что надо уходить. Он кривил рот и несколько раз стукнул своей палицей о землю, чтобы я не смотрел, а мне больше всего в жизни не хотелось уходить, потому что такой красоты никогда не видывал.

Но я ушел все-таки с этим джемогланом[47] туда, где нас дожидался драгоман, что по-ихнему значит переводчик, и поведал ему, что видел человек тридцать наложниц их повелителя. А драгоман велел мне забыть об этом и никому никогда не рассказывать, особенно туркам, а не то тому, который привел меня, будет смерть, хоть сам он и не осмелился даже подойти к окошку, а не то что посмотреть на красавиц. Хотя я так долго на них смотрел, они меня вовсе не видали, потому что к стене той и не подходили. Если б они приметили меня, тоже б стали рассматривать и удивляться, как я сам удивлялся, глядя на них».

Элизабет опустила руку, державшую листы, и задумалась. Существует общеизвестное мнение о невозможности контактов с женщинами из гарема. Но дневник Томаса Даллема со всей очевидностью свидетельствует, что женская половина дворца оказалась гораздо более доступной. Для органного мастера и его проводника такая эскапада могла бы закончиться смертью, узнай кто об этом, но, по-видимому, искушение рассказать об увиденном английским друзьям было слишком велико. Кому он мог похвастаться? Снова подставляя лицо стамбульскому солнцу, Элизабет чуть прижала веки пальцами и опять увидела перед собой полутемные коридоры дворца. Что-то в этом зрелище не дает ей покоя, вселяет в нее недоумение. Что же это? Она снова принялась водить ручкой по бумаге.

«Я полагала, что это очень печальное место, — с внезапной ясностью подумала она. — Но оказалось совсем не так. Мне послышался легкий топот бегущих быстрых ног, где-то недалеко прозвучал веселый смех».

Она отложила блокнот и откинулась на спинку кресла, удобно закинула руки за голову. Мысли привольно бродили, но это не мешало ей. «Живи легко», — сказал кто-то из великих, только кто? Вот так и приходят в голову самые интересные идеи. Девушка ощущала растущую уверенность в себе, какой-то внутренний инстинкт ободрял ее. Скоро все прояснится, многое станет понятным, как только она сумеет обдумать имеющиеся факты и разложить их по полочкам. Мариус стал бы насмехаться над ее методом — если это вообще можно назвать методом.

«Ну и что?» — сказала она себе с легким пожатием плеч.

Террасу по-прежнему щедро заливало солнце, и Элизабет медлила уходить. Кофе она допила и теперь медленно отламывала маленькие ломтики пахлавы и клала в рот, после чего каждый раз тщательно облизывала кончики пальцев.

Вдруг что-то, чему она сама не могла бы дать названия, заставило ее обернуться и взглянуть в тот дальний угол, где расположилась стамбульская пара. Наверное, она почувствовала, что они смотрят на нее, их внимание сковало ее движения и заставило оглянуться. Но оказалось, те люди уже ушли, а на их месте сидит какой-то мужчина.

Взгляд Элизабет на мгновение утонул в его глазах, и она торопливо отвернулась, смутно надеясь, что он не заметил, как она на него посмотрела.

Чувствуя себя несколько глупо, она выпрямилась и, построже насупившись, уставилась перед собой. Девушка почему-то решила, что незнакомец подойдет к ней и сделает попытку познакомиться, но ничего подобного не произошло.

«С чего бы мне сейчас уходить? — отважно спросила она себя. — У меня есть еще немного пахлавы».

И девушка принялась медленно доедать лакомство. Отламывала по кусочку, подносила ко рту и проглатывала. На пальцах оставались вкусные медовые крошки.

«Наверное, это едят с помощью ложки, но руками оно как-то вкуснее», — подумала она.

Затем облизнула пальцы, тоже чрезвычайно медленно, один за другим. Она чувствовала, что незнакомец продолжает следить за нею.

«Что ты затеяла?» — гневно спросила она сама себя, но своего занятия не прекратила.

И не потому, что полностью игнорировала внимательный взгляд незнакомца, просто в его глазах было что-то такое, что лишало ее действия всякого неприличия. Он спокойно сидел и смотрел на нее. Смотрел с видом… Что было в его взгляде? Элизабет попыталась подыскать подходящее слово. Одобрение? Да, что-то вроде этого. Настоящий бальзам для ее измученной души. Солнечный свет после долгих дней холода и дождя.

«Но это же смешно, в конце концов, — снова шепнул ей внутренний голос, — ты его совершенно не знаешь».

А другая часть ее существа говорила, что это совершенно не важно. Она его никогда больше не увидит.

В какой-то момент Элизабет почувствовала — в этой уверенности присутствовала сюрреалистическая нотка: незнакомец догадался о том, что она знает, что он наблюдает за ней. Неожиданно для самой себя девушка встала, схватила сумку и, не оглядываясь, стала спускаться с холма.

Глава 19

Стамбул, в ночь на 3 сентября 1599 года

Сейчас, когда Селию уже во второй раз готовили к ночи с султаном, карие Лейлы не было; не было и лепешки гашиша для того, чтобы чуть притупить ее встревоженный разум, усыпить память, а может, и помочь телу без страданий принять предстоящее, остаться прекрасной бездумной усладой, подобием десертов Керью.

Утешило ли ее то, что в этот раз она оказалась не одна?

Как и прежде, девушка со всеми положенными церемониями была отведена в покои султана. Но теперь рядом с ней шла другая, еще одну из насельниц гарема пригласили в эту ночь к властелину. Еще одна стала гёзде. Обеих девушек, с надушенными бедрами, гладкими лонами и благоухающими грудями, проводили через покои валиде к дверям, где их уже поджидала группа евнухов.

Вновь Селия прошла Золотым Коридором к спальне самого повелителя, но теперь ее ожидал небольшой сюрприз. В этот раз девушек не оставили в самой спальне, а провели дальше, в маленький покой, выходивший, как предположила Селия, в личный дворик султана. Следом за ними двое евнухов внесли довольно большой предмет, который показался девушке чем-то вроде низкого столика, и, установив его на полу в середине комнаты, бережно накрыли ковром.

Во главе процессии шествовал помощник главы черных евнухов Сулейман-ага. В отличие от первого вечера, когда Селия, одурманенная наркотиком, почти ничего не различала перед собой и ничего потом не могла припомнить, нынче она имела возможность наблюдать. Даже по стандартам дворцовой стражи Сулейман-ага — с его козлиной физиономией и отвисшим, как бурдюк, брюхом — отличался безобразием. Девушка с отвращением заметила, что его глаза обежали ее обнаженную грудь, когда он снимал тунику с ее плеч; с гадливостью отстранилась, почувствовав на своем теле его руки, пухлые и влажные, как плохо пропеченное тесто. Щеки Сулейман-аги, безволосые, как у младенца, были странно дряблыми, а его рот все время оставался бессильно приоткрытым, обнажая неестественно розовые десны и язык. Он держался так близко к ней, что она различала идущий от него дурной запах — старого тела и только что съеденного мяса, — и от омерзения рот ее внезапно наполнился желчью.

Обеих девушек усадили на внесенный низкий столик и велели не двигаться. Отдав эти указания, Сулейман-ага со своими подручными удалился, оставив их наедине друг с другом.

Селия не сразу узнала обнаженное создание, сидящее рядом с ней. Вторая девушка была чрезвычайно худощава, рядом с хорошо развитой фигурой Селии она казалась даже костлявой. Взглянув на маленькое, заостренное личико с высокими скулами черкешенки, Селия с удивлением отметила, что эта девушка вовсе не красива. К тому же лицо ее выражало неприятную агрессивность, а кожа была грубой и такой бледной, будто ее лишили всех жизненных соков. Растение, выросшее где-нибудь в темной кладовой или глубокой лощине, выглядело бы так же. Но самыми поразительными в ее внешности были глаза, такие светло-карие и яркие, что казались почти золотыми, обрамленные светлыми, песочного цвета ресницами.

Когда девушка почувствовала на себе взгляд Селии, эти глаза сузились и лицо приобрело еще более агрессивное выражение.

— На что это ты так смотришь?

Тон черкешенки был таким грубым, что Селия отшатнулась, как от удара.

И вспомнила.

— Я ведь знаю, где видела тебя раньше, — заговорила она. — Это было сегодня вечером, у хасеки. Ты одна из служанок Гюляе-хасеки? Ты и другие женщины подавали нам фрукты, когда мы с ней разговаривали в павильоне.

Как могла она забыть столь странное лицо? В нем проглядывало что-то настолько дикое, необузданное, что Селия тогда едва не подскочила, увидев это выражение.

— Ну и что? Я ей больше не прислуживаю.

— Ты хочешь сказать, что ты больше не служанка Гюляе-хасеки? — холодно переспросила девушка.

Несколько долгих мгновений золотистые глаза мерили Селию дерзким взглядом. Потом младшая пожала плечами и произнесла:

— Да. Я больше не служанка у этой дуры.

От удивления Селия просто лишилась дара речи. Установленные в гареме правила требовали такого декорума в поведении и общении, что даже за те несколько месяцев, что Селия провела здесь, она привыкла считать любое нарушение принятых норм вежливости, даже в самых неформальных ситуациях, актом, шокирующим своей грубостью.

Хотя вечер казался довольно теплым, здесь, в этом маленьком покое, было прохладно, и девушка почувствовала, как дрожь пробежала по телу. Она заглянула в глубину арочного проема, туда, где располагалась спальня султана, но там было все ровно так, как позавчера: и молчание освещенной огнем одной свечи комнаты, и сводчатый потолок, полный сумрачных теней.

— Сейчас ты выглядишь совсем по-другому, — обернулась Селия к девушке.

— Ха, — издала та саркастический смешок, — ты тоже.

В этот раз она даже не обернулась к своей собеседнице, а вместо этого, изменив позу, постаралась как можно соблазнительней выгнуть спину, чувствуя себя вполне естественно.

<