/ / Language: Русский / Genre:prose_history / Series: Чингисхан

Кости холмов

Конн Иггульден

Он родился в год Огня и Тигра. Его появление на свет при необычных обстоятельствах говорило о том, что смерть будет ему верным спутником и он станет великим воином. И он исполнил пророчество. Воодушевил свой народ на битвы и повел его к славе через великую пустыню и могучие горы. Побежденные народы склонились перед ним. Полмира лежало у его ног. Его звали Чингисхан. И этот роман о самом трудном решении в его жизни. Он должен выбрать наследника, человека, способного сохранить его державу и осуществить его мечту: совершить поход к последнему морю.

Конн Иггульден – признанный мастер исторического романа. Его цикл «Император» о жизни великого Юлия Цезаря – блестящее тому подтверждение.

Впервые на русском языке!


Литагент «Зарубежка Эксмо»0b7eb99e-c752-102c-81aa-4a0e69e2345a Чингисхан. Кости холмов / Конн Иггульден ; [пер. с англ. С. Шабашова]. Эксмо; Домино Москва, СПб. 2011 978-5-699-52820-2 Conn Iggulden BONES OF THE HILLS Copyright © Conn Iggulden, 2008 © Шабашов С., перевод на русский язык, 2011 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2011

Конн Иггульден

Чингисхан. Кости холмов

Моему сыну Артуру посвящается

Пролог

Клокотало пламя костра. Вокруг двигались в бесноватой пляске тени темных фигур с изогнутыми клинками в руках. Быстро кружились их широкополые одеяния; все громче завывали их голоса, оглушая улюлюкающим пением. Чуть дальше сидели музыканты с инструментами на коленях. Перебирая пальцами струны, они извлекали ритмичные звуки и отстукивали ногами в такт музыке.

Перед костром тянулась вереница монгольских воинов – их поставили на колени, связали за спиной руки и обнажили грудь. Холодные и бесстрастные лица пленников были обращены в сторону ликующих победителей. Монгольский военачальник Курхаск получил сильные увечья во время битвы. Кровь запеклась на губах; правый глаз распух и закрылся. Хотя с монголом бывало и хуже. Курхаск восхищался мужеством соплеменников, на чьих лицах не было ни малейшего признака страха. Исполненный гордости за своих, монгол наблюдал за тем, как голосят и общаются со звездами темнокожие воины пустыни, размахивая кривыми саблями, обагренными кровью тех, кого он знал с давних пор и недавно еще видел живыми. Племя темнокожих воинов представлялось Курхаску таким необычным. Такими странными казались ему и головные уборы в виде полоски ткани, обернутой многочисленными кольцами вокруг головы, и похожие на платья просторные рубахи поверх широких штанов. Большинство темнокожих мужчин носили бороду – до того густую и пышную, что рот, скрытый в гуще черных волос, алел, будто кровоточащая рана. Эти люди в основном были выше и мускулистее даже самых высоких и крепких монгольских богатырей. От жителей пустынь далеко разило необыкновенными ароматами диковинных пряностей. Многие жевали какие-то темные корешки, то и дело сплевывая себе под ноги сгустки коричневых слюней. Стараясь не выдать презрения к темнокожим воинам, Курхаск молча наблюдал, как они доводят себя до безумства, дергаясь и крича в головокружительном танце.

Монгольский военачальник понуро опустил голову. Теперь он понимал, что действовал слишком самонадеянно. Двадцать человек, которых отправил вместе с ним Тэмуге, были всего лишь сезонными воинами и не имели должной подготовки. Защищая повозки с товарами, они действовали медленно и неумело и попали в плен. Вернувшись в мыслях на несколько месяцев назад, Курхаск понял, что порученная ему мирная миссия усыпила в нем бдительность. Оказавшись в краю высоких горных перевалов и приносящих скудные урожаи долин, монголы вели торговлю незатейливыми вещами с местными земледельцами, бедность которых поражала даже суровых монгольских воинов. Впрочем, дичь водилась в этих местах в изобилии, а однажды пришельцы изловили и поджарили на костре жирного оленя. Возможно, это и стало их роковой ошибкой. Крестьяне пытались предупредить Курхаска, показывая на горы, но он ничего не понял. И хотя монголы не ссорились с горными племенами, горцы напали. Под покровом ночи они внезапно вышли из тьмы и с дикими воплями, рубя кривыми саблями, налетели на спящих. Вспоминая кровавую резню, он зажмурил глаза. Только восемь мужчин остались в живых. Правда, Курхаску ничего не было известно о судьбе его старшего сына. Того отправили разведывать путь, и монгол надеялся, что юноша выжил и сможет доставить хану печальную весть. Лишь одна эта мысль теперь и утешала его обиду.

Горцы разграбили повозки, забрали серебро и нефрит. Глядя исподлобья, Курхаск заметил, что кое-кто из врагов даже облачился в монгольские дээлы, забрызганные темной спекшейся кровью.

Свою монотонную песнь горцы исполняли неистово и исступленно, пока в уголках губ не скопилась белая пена. Когда глава племени обнажил клинок и с криком ринулся к пленникам, Курхаск гордо выпрямил спину и обменялся взглядом с товарищами.

– Еще не кончится ночь, а мы уже отойдем в мир духов и увидим родные холмы, – сказал он соратникам. – Хан обо всем узнает и обратит эту страну в пыль.

Негромкая речь, казалось, лишь усилила бешенство горца. По гневному лицу мусульманина быстро забегала тень клинка, которым он размахивал над головой монгольского воина. Курхаск невозмутимо наблюдал. Чувствуя дыхание неотвратимой гибели, он нашел в себе силы отбросить страх и встретить ее спокойно. По крайней мере, это давало ему некоторое удовлетворение. Он надеялся, что жены будут долго оплакивать его смерть, когда узнают.

– Не теряй мужества, брат, – добавил он.

Кривая сабля отсекла голову воина раньше, чем тот успел дать ответ. Хлынула кровь, горцы закричали и затопали ногами в знак одобрения. Ратник ухмыльнулся и обнажил зубы. В обрамлении черной как смоль бороды и смуглой кожи они казались ослепительно белыми. Сабля вновь опустилась, и еще один монгол рухнул на пыльную землю. Курхаск едва мог дышать. Гнев и злоба сдавили горло. Он умирал в далекой стране озер и чистых горных ручьев, в двух тысячах миль от Яньцзина. Местное население испытывало благоговейный трепет перед необычными чужеземцами и вело себя дружелюбно. В то самое утро, когда Курхаск собирался в дорогу, крестьяне пожелали ему доброго пути и на прощание дали тягучих сладостей, от которых слипались зубы. Он скакал под ясно-голубым небом, не подозревая о том, что горцы следят за ним. Он так и не понял, почему они напали. Разве что позарились на чужое добро. В поисках сына Курхаск украдкой осматривал окружающие холмы, надеясь, что тот станет свидетелем смерти отца. Допуская, что мальчик видит его, Курхаск не мог позволить себе умереть недостойно. Его мужественная смерть стала бы последним подарком для сына.

Мусульманину понадобилось три удара, чтобы отсечь третью голову. И когда она наконец скатилась на землю, он поднял ее за волосы и предъявил соплеменникам, смеясь и что-то бормоча на своем странном языке. Монгол уже начинал разбирать некоторые пуштунские слова, но понять поток речи ему было не по силам. В хмуром молчании он наблюдал за кровавой расправой до тех пор, пока не остался последним живым пленником.

Курхаск поднял голову и бесстрашно посмотрел вдаль. Чувство облегчения овладело им, когда он приметил, что там, куда не проникал свет костра, что-то зашевелилось. Светлое пятнышко двигалось в темной мгле. Курхаск улыбнулся. Это он, его сын, подавал ему знаки. Монгол склонил голову прежде, чем мальчик скрылся из виду. Далекое светлое пятнышко исчезло во тьме, но Курхаск был спокоен, волнения и тревоги покинули его. Хан обо всем узнает.

Монгольский военачальник снова поднял глаза, когда мусульманин занес окровавленный клинок над его головой.

– Наши еще встретят тебя, – сказал Курхаск.

Не поняв слов, мусульманин замешкался.

– Пусть песок закроет твой рот, неверный, – вдруг прокричал он, но монгол тоже не понял его. Лишь утомленно пожал плечами.

– Ты не ведаешь, что творишь, – промолвил он, прежде чем окровавленный клинок опустился.

Часть первая

Глава 1

Шквал ветра налетел на хребет высоких холмов. В небе проплывали хмурые тучи, волоча по земле ленты серых теней. В утренней тишине земля казалась пустой и безлюдной, когда двое всадников двигались во главе узкой колонны – джагуна из ста молодых воинов. Монголы, возможно, проскакали уже тысячу миль, не встретив никого на пути, и только скрип кожи да фырканье малорослых лошадей нарушали царившее вокруг безмолвие. Временами они останавливались и напрягали слух, и тогда тишина словно накатывала на них со всех сторон.

О том, что Субудай – важный военачальник на службе у хана, можно было судить лишь по его манерам и выправке. Доспехи из нашитых на кожаную основу железных пластин порядочно износились, во многих местах виднелись дыры и ржавчина. Зарубки на шлеме свидетельствовали о том, что тот не раз спасал жизнь своему владельцу. Но, несмотря на жалкий вид обмундирования, этот человек по-прежнему оставался таким же суровым и безжалостным, как скованная морозом земля. За три года набегов на северные земли он проиграл всего одну мелкую стычку, но уже на следующий день вернулся и разгромил непокорное племя, не позволив недоброй вести о его неудаче разлететься по свету. Субудай явил образец военного мастерства в далекой стране, где воздух делался холоднее с каждой милей в глубь безлюдных пространств. У Субудая не было карт, и только молва указывала ему путь к далеким большим городам, стоявшим на реках, которые зимой сковывал такой прочный лед, что на нем можно было зажарить быка.

Справа от Субудая скакал Джучи – старший сын самого хана. Юноше едва исполнилось семнадцать лет, но, возможно, именно ему предстояло унаследовать власть над народом. Возможно, когда-нибудь он даже будет командовать Субудаем во время войны. Но пока у Джучи были такие же доспехи из засаленной кожи и железных пластин, те же седельные мешки, то же оружие, что и у всех остальных воинов. Субудай хорошо знал, что Джучи потребуется совсем немного воды, чтобы приготовить питательный бульон из обычной пайки сушеной крови и молока. Выживание требовало серьезного отношения, ибо земля не прощала беспечности. К тому же оба усвоили уроки зимы.

Джучи чувствовал пытливый взгляд военачальника и не терял бдительности. С ним он провел больше времени, чем даже с отцом, но старые привычки трудно преодолеть. Джучи не доверял никому, даже Субудаю, несмотря на безграничное уважение к этому человеку. Командир Волчат был создан для войны, хотя и отрицал это. Субудай превыше всего ценил разведку, военную выучку, тактику, лук и стрелы, но те, кто шел за ним на войну, верили только в то, что он победит при любых шансах. Другие могли придумать новую конструкцию меча или седла, а вот Субудай создавал новые армии, и Джучи знал, что иметь такого наставника – особая честь. Юноша надеялся, что на востоке дела его брата Чагатая продвигались так же успешно. Как же легко было теперь, скача по холмам, помечтать и представить, как онемеют от удивления отец и братья, когда увидят, как Джучи повзрослел и окреп.

– Какая самая важная вещь лежит у тебя в мешках? – вдруг спросил его Субудай.

Джучи на мгновение поднял глаза на сгущающиеся облака. Субудай любил проверять его знания.

– Мясо, генерал. Без мяса я не смогу воевать.

– Разве лук не важнее? – переспросил Субудай. – Кто ты без лука?

– Никто, генерал. Но без мяса я ослабну и не смогу стрелять.

Услышав, что юноша повторяет его же собственные слова, Субудай проворчал:

– Когда мясо закончится, сколько ты протянешь на сушеной крови и молоке?

– Шестнадцать дней – самое большее. Если не умру от ран.

Джучи отвечал не задумываясь. С тех пор как вместе с Субудаем они покинули цзиньскую столицу, юноша хорошо выучил ответы.

– Какое расстояние ты сможешь пройти за это время? – продолжал Субудай.

– Чуть больше полутора тысяч миль, если буду менять лошадей. И еще половину этого расстояния, если буду спать и есть в седле, – пожал плечами Джучи.

Заметив, что юноша с трудом концентрируется на ответах, Субудай сменил тактику.

– Чем опасны холмы впереди нас? – резко спросил он.

Джучи растерянно поднял голову.

– Я…

– Быстро! Люди ждут от тебя решения. Их жизнь зависит от твоего слова.

Джучи сглотнул. Субудай давно стал для него учителем.

– Солнце у нас за спиной, значит, когда мы поднимемся на вершину холма, то будем видны как на ладони с расстояния нескольких миль, – ответил Джучи. Субудай начал было кивать, но юноша продолжил: – Земля сухая. Когда перевалим за гребень гряды, в воздухе за нами останется облако пыли.

– Хороший ответ, Джучи, – похвалил Субудай.

С этими словами он ударил пятками лошадь и помчался вперед к гребню холма. Как и предсказывал Джучи, отряд из ста всадников поднял ввысь целый столб красноватой пыли и мелкого песка. Кто-нибудь мог легко их заметить и сообщить об их местонахождении.

Достигнув вершины, Субудай не остановился и проскакал чуть дальше. Джучи последовал за ним, и в следующее мгновение глоток пыли заставил его прокашляться в руку. Субудай остановил лошадь в пятидесяти шагах от гребня. Дальше начинался крутой спуск в долину. Без всякой команды монголы окружили своего полководца широким двойным полукольцом наподобие натянутого лука. Тактика поставленного над ними военачальника давно была им знакома.

Насупив брови, Субудай уставился вдаль. Внизу, зажатая холмами, тянулась плоская равнина. По равнине бежала река, полноводная после весенних дождей. Вдоль берега реки медленно продвигалась колонна, пестреющая хоругвями и знаменами. От волнения Джучи почувствовал, как внутри что-то сжалось, но все равно испытал некоторый восторг от увиденного – зрелище и в самом деле заслуживало восхищения. Десять или одиннадцать тысяч русских конных витязей шествовали впереди под развевающимися красно-золотыми штандартами. Позади конного войска тянулся длинный обоз из телег и запасных лошадей. На повозках и рядом с ними двигалось несколько тысяч женщин, детей и прислуги. Как раз в этот момент солнце выглянуло из-за серых туч и позолотило долину гигантским лучом. Латы витязей весело заиграли на солнце.

Их лошади, массивные и косматые, были почти вдвое крупнее монгольских низкорослых скакунов. Дай сами всадники в глазах Джучи тоже выглядели необычно. Закованные в кольчугу с головы до колен, они казались тяжелыми и грузными, точно изваянными из камня. Лишь голубые глаза да кисти рук оставались незащищенными. Облаченные в доспехи витязи подготовились к битве, в руках они держали длинные копья. Направленные стальным наконечником к небу, копья были вставлены торцом в кожаную чашку у стремени. Еще Джучи разглядел секиры и мечи, висящие на ремне возле талии. К седлу каждого воина был прикреплен листообразный щит. Над головами колыхались узкие треугольные флаги. В игре солнечного света и тени все смотрелось довольно эффектно.

– Они должны нас заметить, – пробурчал Джучи, подняв глаза на облако пыли вверху.

Субудай услышал его и повернулся в седле.

– Это не люди степей, Джучи. Их глаза не приспособлены видеть на таком расстоянии. Ты испугался? Их мужчины такие огромные. Я бы испугался.

На мгновение Джучи овладела злость. Если бы эти слова сказал его отец, их можно было бы принять за насмешку. Но Субудай говорил с огоньком в глазах. Чуть старше двадцати, он был еще слишком молод, чтобы командовать даже сотней. В нем не было страха, и Джучи знал, что его командира не пугают ни мощные боевые кони русских, ни грозные всадники. Он верит только в скорость и стрелы своих Волчат.

Джагун делился на десять арбанов, каждый с десятником во главе. Только десятники, по приказу Субудая, имели тяжелое вооружение. Остальные носили кожаные туники, поддетые под дээлы. Джучи знал, что Чингис предпочитал тяжелую конницу легкой, но воины Субудая, кажется, научились воевать с минимальными потерями. В бою они могли действовать проворнее и быстрее русских тяжеловесов, и к тому же в монголах отсутствовал страх. Вместе со своим полководцем они жадно смотрели вниз и ждали, когда их заметят.

– Ты знаешь, что твой отец прислал гонца с приказом возвращаться домой? – спросил Субудай.

– Об этом все знают, – кивнул Джучи.

– Я намеревался идти дальше на север, но я слуга твоего отца. Он велит – я подчиняюсь. Тебе это понятно?

Джучи пристально посмотрел на своего командира, позабыв на время о русских витязях в долине.

– Понятно, – ответил он с бесстрастным видом.

Субудай тоже посмотрел на своего воспитанника довольным взглядом.

– Надеюсь, что это так, Джучи. За твоим отцом можно идти хоть на край земли. Хотелось бы услышать, что он скажет, когда увидит, как сильно ты возмужал.

Джучи едва справился с приступом гнева, на миг исказившим его лицо, но тотчас взял себя в руки и сделал глубокий вдох. Во многих отношениях Субудай заменил ему отца, но юноша не забывал и о том, что этот человек – преданный слуга хана. Достаточно одного слова Чингиса – и Субудай убьет его собственными руками. Глядя на Субудая, Джучи подумал, что, наверное, в его сердце останется немного места для сожалений, но слишком мало для того, чтобы сохранить юноше жизнь.

– Отцу понадобятся преданные люди, Субудай, – объяснил Джучи. – Он не позвал бы нас, чтобы строить или отдыхать. Снова отыщет новые земли для разорения. Он как волк – вечно голоден и будет насыщать брюхо, пока не лопнет.

Нелестные слова в адрес хана заставили Субудая сердито нахмурить брови. За три года походов он ни разу не слышал, чтобы Джучи говорил об отце с любовью и теплотой. Правда, в его словах время от времени звучала тоска, но и та проявлялась все меньше с течением лет. Покинув дом мальчиком, Джучи вернется к отцу мужчиной. В этом Субудай давно перестал сомневаться. Несмотря на свою несдержанность, в бою Джучи действовал хладнокровно, и солдаты глядели на него с уважением.

– У меня есть еще один вопрос для тебя, Джучи, – сказал Субудай.

– У тебя всегда есть вопрос, генерал, – хихикнул Джучи.

– Мы водили этих железных витязей за собой многие мили, чтобы измотать их лошадей. Перехватывали и допрашивали их разведчиков. И все же я так и не узнал, что за Иерусалим они ищут и кто такой этот Иисус. – Субудай пожал плечами. – Может быть, настанет день, когда я увижу его насаженным на мой меч, но мир велик, а я не могу разорваться на части.

Говоря с Джучи, Субудай не отрывал глаз от вооруженных всадников в долине и длинный обоз позади них.

– Так вот мой вопрос, Джучи. Эти витязи для меня ничего не значат. Твой отец велел мне возвращаться назад, и я готов отправиться в путь прямо сейчас, пока на летних пастбищах довольно корма для лошадей. Тогда что мы тут делаем? Ждем, когда враг вызовет нас на бой?

– Отец назвал бы это именно так. Он сказал бы, что для мужчины нет ничего лучше, чем прожить жизнь на войне с врагами. А еще он, наверное, сказал бы, что тебе нравится это занятие, генерал, и это единственная причина, по которой ты это делаешь, – ответил Джучи с холодным блеском в глазах.

Субудай ничуть не смутился.

– Может, он так и сказал бы. Только ты прячешься за его словами. Зачем мы здесь, Джучи? Их тяжеловесные кони нам не нужны даже на мясо. Зачем мне рисковать жизнью своих воинов только ради того, чтобы разгромить эту колонну?

– Если не ради этого, тогда не знаю, – нервно пожал плечами Джучи.

– Ради тебя, Джучи, – серьезно ответил Субудай. – Когда ты вернешься к отцу, тебе будут известны все виды боя и для любого времени года. Вместе с тобой мы брали большие и малые города, прошли через пустыни и дремучие, непроходимые леса. Чингис не найдет в тебе слабости. – Глядя в окаменевшее лицо Джучи, Субудай улыбнулся. – Я буду испытывать гордость, когда люди скажут, что ты постигал военную науку под началом Субудая Храброго.

Джучи не мог не ухмыльнуться, услышав прозвище Субудая от него самого. В военных лагерях не было секретов.

– Ну вот, – буркнул Субудай, указывая вдаль на всадника, мчавшегося в начало колонны. – Перед нами враг, выступающий во фронт. Большой храбрец.

Джучи представил внезапный страх, который смешает ряды неприятелей, как только они посмотрят в сторону холмов и увидят монголов. Субудай лишь тихонько посмеивался, когда от колонны отделилась большая группа всадников и начала двигаться вверх по склону холма, держа копья наизготове. Когда же пространство, разделявшее оба войска, достаточно сузилось, Субудай дерзко обнажил зубы. Русские выступали, самонадеянно восходя по холму, и он страстно желал преподнести им урок.

– Джучи, где твоя пайцза? Покажи мне.

Джучи протянул руку за спину, где на седле висели колчан и лук. Подняв сумку из грубой кожи, юноша вынул оттуда дощечку из чистого золота с печатью в виде волчьей головы на ней. Вещица весила около двадцати унций и была тяжеловата, но невелика по размерам, чтобы удобно было держать в руке.

Субудай не обращал внимания на всадников, упрямо скачущих вверх по склону, чтобы встретиться с перворожденным сыном самого Чингиса.

– Твоя пайцза, Джучи, дает тебе право командовать тысячей под моим началом. Пайцза сотника из простого серебра, такая, как эта. – Субудай протянул дощечку из светлого металла, чуть больше той, что была у Джучи. – Разница в том, что серебряную пайцзу дают командиру, которого выбрали начальники арбанов.

– Знаю, – ответил Джучи.

Субудай бросил взгляд на русских всадников. Они подступали все ближе.

– Десятники этого джагуна просили, чтобы в бой их вел ты, Джучи. Я тут ни при чем.

Субудай протянул серебряную пайцзу, и Джучи с радостью принял ее, отдав золотую дощечку военачальнику. Субудай имел торжественный, нарочито сдержанный вид, хотя глаза блестели ярким огнем.

– Когда вернешься к отцу, Джучи, ты будешь знать все звания и должности, – продолжил он. Затем сделал несколько уверенных взмахов рукой. – Правое крыло. Левое крыло. Центр.

Субудай направил взгляд поверх голов русских витязей, чьи кони легким галопом старательно взбирались по склону. Как только на дальнем утесе блеснула яркая точка, он уверенно кивнул.

– Пора. Ты знаешь, что делать, Джучи. Командуй.

Субудай молча похлопал юношу по плечу и скрылся за гребнем холма, оставив джагун под командой только одного военачальника.

Чувствуя на своей спине взгляд сотни воинов, Джучи постарался не выдать овладевшее им приятное возбуждение. Командиры арбанов избирались воинами. Затем десятники выбирали одного командира, за которым вся сотня шла на войну. Быть избранным таким образом означало удостоиться большой чести. Внутренний голос шептал Джучи, что все эти люди чтят только его отца, но, подавив в себе подобные мысли, юноша отбросил сомнения. Он заслужил это право. Вера в себя придала ему сил.

– Готовь луки! – скомандовал Джучи, и монгольские всадники разомкнули строй, оставив больше свободного места для удобства стрельбы.

Чтобы снять напряжение, Джучи крепче взялся за поводья. Он обернулся через плечо, но Субудай на самом деле исчез из виду, оставив его одного. Воины не сводили с Джучи глаз, и он принял невозмутимое выражение лица, зная, что они надолго запомнят его бесстрашие. Готовые к бою луки поднялись в ожидании сигнала, и Джучи вытянул вверх сжатую в кулак руку, чувствуя, как в груди сильно забилось сердце.

Когда противник оказался на расстоянии четырехсот шагов, рука Джучи опустилась, и воздух рассекли стрелы. Было слишком далеко, и те из них, что долетели до русских, ударились о щиты и упали наземь. Поднятые вверх и немного вперед, длинные щиты русских всадников служили им надежной защитой, закрывая тела воинов почти целиком. Монгольские стрелы вновь взмыли в воздух, но и вторая атака не дала результата. Русские не потеряли ни одного воина.

Мощные лошади русских скакали не слишком быстро, но расстояние между армиями сокращалось. Джучи наблюдал. Когда между ними осталось двести шагов, он вновь поднял руку, и монгольские луки снова были готовы пустить стрелу. Но Джучи не знал, пробьют ли стрелы вражеские доспехи с этого расстояния.

– Стреляйте так, как будто впервые взяли лук в руки, – закричал он.

Его люди ухмыльнулись, но выполнили приказ. Джучи машинально поморщился, видя, как стрелы пролетели точно над головами врагов, словно пущенные напуганными новичками. Совсем немногие стрелы попали в цель, повалив на землю лишь нескольких всадников и лошадей. Неприятель подступал ближе. Уже слышался гул атаки и было видно, как передние шеренги опустили длинные копья в предвосхищении битвы.

Джучи переживал, но внезапная злоба подавила в нем страх. Теперь хотелось только обнажить меч и направить своего скакуна на врага. Отчаянно покачав головой, Джучи, однако, отдал совсем другой приказ.

– Всем отступать и укрыться за гребнем холма, – прокричал он.

Джучи потянул за поводья, и конь помчался назад. Выкрикивая что-то несвязное, монголы беспорядочно последовали за командиром. Джучи услышал, как за спиной раздались глухие возгласы ликования, и желчь подступила к горлу. То ли от страха, то ли от гнева, юноша не знал.

Илья Мажаин сморгнул пот, мешавший глазам видеть позорное отступление монголов. Как и тысячу раз прежде, он ослабил поводья и положил руку на грудь, обратившись с молитвой к святой Софии, чтобы та даровала победу над врагами веры. Под кольчугой к груди прижималось самое ценное – золотой медальон с крошечным кусочком косточки пальца святой. Новгородские монахи уверяли Илью, что он будет жить, пока с ним медальон, и Илья верил, что неуязвим. Покинув вместе с товарищами город Святой Софии, он отправился на восток, где долго служил великому князю и даже намеревался идти в Иерусалим, чтобы защищать город от иноверцев. Но набеги монголов нарушили его планы.

– Дай их мне, Господи, и я сокрушу их кости, раздавлю их поганые идолища, – тихонько молил Илья, подавшись вперед в седле и сгорая от желания сойтись с отступавшим врагом лицом к лицу.

Монголы бешено мчались вниз по дальнему склону, но лошади русских не отступали, и расстояние между противниками неуклонно сокращалось. Илья чувствовал настроение своих витязей, которые ехали рядом, выкрикивали ругательства и громко подбадривали друг друга. Они теряли товарищей в ночных перестрелках. Разведчики бесследно исчезали, или, того хуже, их тела находили позже с такими увечьями, от которых выворачивало желудок. За последний год Илья повидал столько сожженных городов, сколько не видел за всю прежнюю жизнь, и черный дым пепелищ отчаянно призывал его к отмщению. Но монголы всегда исчезали раньше, чем он приходил на помощь. Теперь он гнал своего жеребца вперед, несмотря на то что утомленное восхождением животное уже начинало терять силы, хрипело и фыркало белой пеной, сгустки которой прибивало ветром к груди седока.

– Вперед, братья! – кричал Илья.

Он верил, что в этих местах поганые больше никого не побеспокоят. Монголы осквернили все, что ему было дорого, – от улиц родного города до величественной простоты храма благословенной святой.

А впереди монголы беспорядочно отступали, едва различимые в облаке поднятой пыли. Илья отдал приказ выстроиться в плотную колонну из пятидесяти шеренг по двадцать человек в каждой. Витязи привязали поводья к луке седла и, управляя лошадьми только ногами, прикрываясь щитом и с копьями наперевес, наклонились вперед через шеи лошадей. Воистину это было великое воинство, и оно было готово дать бой!

Путь отступавших монголов лежал мимо невысокого холмика, поросшего старыми липами. Когда русские подошли ближе к древнему лесу, Илья заметил, как в зеленоватой дымке что-то зашевелилось. Он едва успел раскрыть рот, чтобы предостеречь остальных, как воздух наполнился свистом сотен стрел. Но даже тогда Илья ни секунды не колебался. Он велел держать строй. Он еще верил, что сквозь засаду можно пройти.

Внезапно слева, громко заржав, повалилась подбитая лошадь. Повредив русскому военачальнику левую ногу, она чуть не выбила его из седла. Илья взвыл от боли и только изрек проклятие, видя, как вместе с лошадью рухнуло на землю бездыханное тело всадника. Град стрел беспрестанно обрушивался на русских ратников, и Илья с ужасом смотрел на то, как один за другим они выпадают из седла и валятся под копыта коней. Стрелы проходили сквозь кольца кольчуги, словно сквозь полотно, выбивая наружу кровавые брызги. С яростным криком Илья бил ногами своего измотанного жеребца, понуждая того продвигаться вперед. Но вот монгольская конница развернулась и, ведомая в бой своим командиром, начала наступление. Монголы действовали синхронно и быстро. Их приземистые лошадки резво неслись вперед, тогда как седоки ни на секунду не прекращали стрелять из луков. Илья почувствовал острую боль: стрела пронзила ему плечо. Но едва он успел опомниться, как два войска сошлись в бою, и он взял себя в руки. Он ударил копьем в грудь врага, но из-за слабости в плече оно вырвалось из руки так быстро и резко, что Илье на миг показалось, будто он сломал себе пальцы. Онемевшей, почти бесчувственной рукой Илья обнажил меч. Но вокруг с трудом можно было что-нибудь разглядеть. С земли поднялась густая красноватая пыль, и в этой пыли монголы, точно дьяволы, сновали повсюду, хладнокровно стреляя из лука по рядам неприятеля.

Илья прикрылся щитом, но от удара угодившей в щит стрелы его повело назад. Правая нога выскочила из стремени, и Илья зашатался, полностью потеряв равновесие. Не успел он выпрямиться, как другая стрела пронзила ему бедро. Крича от боли, Илья поднял меч и направил коня прямо на лучника.

Монгол этого ждал. Илья заметил лишь бесстрастное выражение его лица и то, что ростом тот был совсем как безбородый отрок. Илья ударил, но монгол проскользнул под мечом, выбив мощным толчком русского из седла. Ошеломленный Илья грохнулся на землю.

Переносье шлема смялось, разбив Илье несколько передних зубов. Ослепленный слезами, он все же поднялся с земли и сплюнул кровь вместе с обломками разбитых зубов. Левая нога подогнулась, и он снова беспомощно опустился, тщетно пытаясь отыскать меч, который выронил во время падения.

Меч лежал почти рядом на пыльной земле, но когда Илья наконец заметил его, было поздно. Позади послышался топот копыт. В последний момент Илья нащупал свой золотой оберег и едва успел произнести несколько слов молитвы, как монгольский клинок рассек ему шею. Он так и не увидел кровавой расправы над остатками его войска – слишком неповоротливого и медлительного, чтобы противостоять воинам Субудая, полководца великого хана.

Отдав приказ десятку своих людей прочесать местность и доложить о передвижениях главной колонны русских, Джучи спешился, чтобы осмотреть убитых. Кольчуги русских не спасли им жизнь. Многие из распластанных на земле тел были буквально усеяны стрелами. Невредимы остались лишь шлемы. Джучи не нашел ни одного убитого в голову. Подняв шлем, он потер его пальцем в том месте, где на металле осталась только блестящая царапина от удара стрелы. Качество изделия заслуживало похвалы.

«Нападение из засады удалось. Все прошло так, как и планировал Субудай», – спокойно подумал Джучи. Полководец будто читал мысли врагов. Джучи глубоко вдохнул, силясь справиться с дрожью, которая овладевала им после каждого боя. Нехорошо, если другие заметят его волнение. Он не знал, что сейчас воины смотрят на него, широко шагающего с зажатыми в кулаки руками, и видят в нем лишь человека, неудовлетворенного достигнутым результатом и все еще жаждущего кровопролития.

В засаде стояли еще три джагуна. Они всю ночь провели в лесу, и теперь их командиры выехали из-за деревьев. После нескольких лет, проведенных в войске Субудая, Джучи знал этих воинов, как своих братьев, – так наказал ему когда-то Чингис. Двое из них – Мехали и Алтан – имели крепкое телосложение, отличались преданностью, но им не хватало воображения. Джучи кивнул им обоим, как только они вывели лошадей на усеянное трупами поле. Третьим сотником был Кара – мускулистый коротышка с лицом, отмеченным шрамом от старой раны. Несмотря на безупречную учтивость с его стороны, Джучи чувствовал неприязнь Кары, причин которой не мог объяснить. Возможно, суровый воин злился на него из-за его отца. То, как Джучи взошел по служебной лестнице, у многих вызывало подозрения. Субудай открыто посвящал Джучи во все свои замыслы и учил всем военным хитростям, как когда-то Чингис учил простого юношу-урянхайца, сделав его позднее своим полководцем. Субудай смотрел в будущее, тогда как другие, подобно Каре, видели в Джучи только избалованного ханыча, продвигаемого вверх не за боевые заслуги.

Пока Кара подъезжал ближе, хмыкая при виде трупов, Джучи понял, что теперь он с ним на равных. Джучи принял серебро перед боем и до сих пор испытывал благодарность за оказанную ему честь и доверие жизни ста человек. И вместе с тем это означало, что Кара по крайней мере некоторое время не станет осторожничать в присутствии ханского сына. Джучи хватило одного взгляда, чтобы понять, что коротышка уже об этом подумал.

– Чего мы теперь ждем? – вдруг крикнул Кара. – Субудай будет биться, а мы любоваться травкой и сидеть без дела?

Джучи не понравились его слова, однако он отвечал вежливо, словно Кара просто поприветствовал его. Если бы командиром был коротышка, то он немедленно повел бы воинов к Субудаю. И вдруг Джучи интуитивно сообразил, что Кара по-прежнему ждет от него приказаний, несмотря на его понижение в чине. Джучи заметил, что Мехали и Алтан тоже наблюдают за ним. Возможно, они делали это просто в силу привычки, но тут у него появилась идея, и он решил воспользоваться моментом.

– Видишь, какие у них доспехи, Кара? – спросил он. – Одна часть свисает со шлема, закрывая все лицо, кроме глаз. Другая часть кольчуги идет до самых колен.

– Она не защитила их от наших стрел, – возразил Кара, пожимая плечами. – Когда они спешены, то так медлительны, что становятся легкой мишенью. Думаю, для нас такая вещь бесполезна.

Видя, что Кара сконфужен, Джучи осклабился от удовольствия.

– Еще как полезна, Кара.

Субудай стоял высоко на холмах, окружавших долину. Его лошадь фыркала рядом, пробуя на вкус опавшие сосновые иголки. Чуть поодаль почти пять тысяч воинов отдыхали в полной боевой готовности. Темник дожидался возвращения разведчиков. Двести человек отправились во все концы, и теперь только оставалось получить их донесения, чтобы составить картину местности на многие мили вокруг.

Субудай не сомневался, что организованная Джучи засада окончится полным успехом. Войско противника уменьшилось на одну тысячу, но все же оставалось еще слишком большим. Колонна витязей медленно продвигалась по речной долине в надежде, что ударный отряд вернется с победой. Русские не захватили с собой лучников, и это стало их роковой ошибкой. Но русские мужчины были такими огромными и сильными, что Субудай не мог рисковать, выступив простой лобовой атакой. Он собственными глазами видел, как эти богатыри, даже пораженные стрелой, продолжали бой, унося жизни двух, а то и трех его людей. Это были воины огромной отваги. Однако одного этого мало. Храбрецы наступают, когда атакованы, и Субудай строил планы, исходя из этой закономерности. Он был убежден, что любую армию можно разбить наголову, если навязать ей свои условия. Но к его армии это, естественно, не относилось.

Двое разведчиков наконец примчались с донесением о последней позиции русских. Субудай велел им спешиться и начертить все палочкой на земле, дабы не возникло недопонимания.

– Сколько они выставили дозорных? – спросил он.

Чертящий схему монгол ответил без промедлений:

– Десять сзади, генерал, на большом расстоянии. По двадцать спереди и на флангах.

Субудай кивнул. Теперь он знал достаточно, чтобы начать сражение.

– Дозорных убрать, особенно тех, которые в тылу колонны. Снимите их, когда солнце встанет в зенит, и чтоб ни один не остался в живых. Я выступаю, как только увижу сигнал, что дозорные убиты. Знак подадите флагом. Повторить приказ.

Воин быстро повторил все слово в слово, как его научили. На войне Субудай не прощал недоразумений. Несмотря на умелое использование сигнальных флажков на дальних расстояниях, ему еще приходилось полагаться на рассвет, полдень и закат как на единственные временные ориентиры. Субудай задумчиво посмотрел вверх, сквозь ветви деревьев, – солнце скоро должно было встать в зенит. Ждать оставалось недолго, и он вновь ощутил, как защемило под ложечкой, что обычно бывало с ним перед битвой. Субудай сказал Джучи, что начинает бой лишь ради того, чтобы дать тому очередной урок. Так оно и было. Однако он не открыл Джучи всей правды. Субудай утаил, что в обозе русских имелись перевозные кузнечные мастерские. А поскольку кузнецы были ценнее всех прочих ремесленников, донесения о дымящих на ходу железных повозках очень заинтересовали монгольского военачальника.

Субудай молча улыбнулся, сияя от нараставшего возбуждения. Как и Чингис, он не любил завоевывать города. Этим просто приходилось заниматься, потому что, как говорится, не передавив пчел, не отведать и меду. Субудай жаждал сражений, каждое из которых либо служило лишним доказательством его мастерства, либо позволяло совершенствоваться в военном искусстве. Наивысшее наслаждение ему доставляло угадывать мысли противника, а затем рушить его планы и наносить полное поражение. Субудай не знал, зачем эти русские витязи зашли так далеко от родной земли. Да и какое это имело значение. Чингис не позволил бы вооруженным людям ходить по его земле – а ему принадлежал весь мир.

Носком сапога Субудай затер нарисованный на земле план, а затем повернулся ко второму разведчику, который все это время смиренно ждал, когда ему уделят внимание.

Под топот копыт и лязг оружия десятитысячного войска Андрей Мажаин то и дело оборачивался и глядел на гребень холма, за которым исчез его младший брат Илья. Куда же тот делся? И хотя Илья превосходил старшего брата и телом, и верой, для Андрея он по-прежнему оставался Илюшей. Андрей тяжело покачал головой. Он обещал матери, что будет присматривать за ним. Андрей был уверен, что брат настигнет врагов. Теперь, когдав этих местах показались монголы, остановить движение колонны Андрей не решался. Разведчики, посланные им во все концы, тоже как будто исчезли. Он снова посмотрел назад, силясь разглядеть вдали стяги тысячного отряда своего брата.

Впереди долина сужалась. Склоны холмов покрывала густая зеленая трава, и вся природа была наполнена красотой и покоем. Андрей полюбил эти места, но теперь думал о них все меньше, не сводя глаз с горизонта. Мажаин полушепотом обратился к Пресвятой Богородице, когда впереди внезапно появились монголы. Их войско прошло через перевал и теперь двигалось навстречу русским.

Стало быть, разведчики погибли, и опасения Андрея подтвердились. Он выругался, но не смог удержаться, чтобы еще раз не бросить взгляд назад в надежде увидеть Илью. В тот же миг сзади послышались крики, и Андрею уже пришлось полностью развернуться и излить новые ругательства. Темная лавина всадников неожиданно начала стремительную атаку на тылы русского войска. Мажаин не мог понять, каким образом монголам удалось незаметно обойти его. Мысль о том, что враги передвигаются по холмам, точно горные духи, казалась просто невероятной.

Андрей верил, что его войско способно сокрушить монголов в бою. Ратники уже отцепили щиты и приготовились к битве, ожидая только его приказа. Андрей, старший сын знатного новгородского боярина, возглавил войско, поскольку именно его отец дал денег на вооружение, стараясь заслужить благосклонность одного крупного и влиятельного монастыря.

Мажаин знал, что не может начать сражение, оставив незащищенным обоз. Ничто так не раздражает бойцов, как ведение боя на два фронта одновременно. Поэтому сначала Андрей приказал трем командирам сотен прикрыть тылы. Заметив краем глаза движение на дальнем холме, он несколько успокоился и улыбнулся. Вдали, из-за гребня холма, возвращались тяжеловесные кони. Над ними развевались на ветру русские стяги. Оценив расстояние, Андрей принял решение и подозвал гонца.

– Скачи к моему брату и скажи, чтобы шел защищать тыл. Он должен помешать монголам вступить в бой.

Юноша поскакал налегке – без доспехов и без оружия. А Мажаин наконец повернулся вперед. Он был уверен в своей победе. Прикрытый с тыла, он мог схватиться с несущимся навстречу врагом и не сомневался, что сокрушит монголов, раздавит их, словно железный кулак.

– Встать в строй! – прокричал он, направляя копье на врага. – С Богом! Вперед!

Гонец скакал во весь опор по пыльной земле. Сейчас, когда русских атаковали с двух сторон, скорость имела решающее значение. Пригнувшись как можно ниже, он прижался к лошади. Теперь их головы поднимались и опускались почти в унисон. Гонец был молод и полон энергии и уже почти домчался до отряда Ильи Мажаина, когда попытался остановить лошадь, не веря своим глазам. Из-за вершины холма выехало всего четыре сотни всадников, и все они словно прошли через ад. Многие из них были запачканы бурыми пятнами крови, а в их манере держаться в седле было что-то незнакомое и странное.

И вдруг юноша понял, в чем дело. Он в панике потянул за поводья, но было уже поздно. Стрела сразила его точно в грудь. Тело безвольно повисло на поводьях, и лошадь понесла.

Скача вниз по склону, ни Джучи, ни его воины даже не взглянули на распростертое на земле тело. Им понадобилось много времени, чтобы стянуть кольчугу с убитых, но хитрость дала результат. Монголов никто не остановил, и ничего не подозревавшие русские оказались атакованы с трех сторон. Как только спуск завершился, Джучи ударил пятками лошадь и вынул огромное копье из кожаной чашки. Копье было тяжелым и громоздким, а потому пришлось постараться, чтобы удержать его прямо и ровно на полном скаку.

Андрей быстро мчался вперед, сосредоточив всю свою мощь на кончике боевого копья. Он видел, как содрогнулись его воины при первой атаке монгольских лучников, пустивших в воздух тучу смертоносных стрел. Противник наступал стремительно, но и колонну на такой скорости уже невозможно было ни остановить, ни развернуть. Лязг щитов и топот копыт оглушали, и все же Андрей услышал раздавшиеся за спиной крики, и ясность ума моментально вернулась. Он точно вышел из забвения, но лишь для того, чтобы с ужасом обнаружить, что родной брат Илья атакует с фланга главные силы русского войска.

Однако изумленный Мажаин вскоре заметил, что нападавшие ниже ростом и одеты в окровавленные кольчуги. Некоторые из них потеряли шлемы, обнажив озлобленные монгольские лица. Андрей побледнел, поняв, что брат убит и атакованный с двух сторон арьергард русских будет разбит. Не в состоянии развернуться, он пытался отдать приказ своим и кричал что было сил, но никто не слышал его.

А впереди монголы подпускали русских все ближе, осыпая их градом стрел. Оборона русских была пробита, и колонна зашаталась, словно раненый зверь. Витязи валились сотнями. Точно какой-то великан косил их ряды незримым серпом.

Сзади монголы уже подобрались к обозу, убивая на своем пути всех, кто держал в руках оружие. Андрей силился собраться с мыслями, разобраться в происходящем, но враги уже окружили его. Копье вонзилось в шею вражеской лошади, разверзнув огромную рану и окропив его брызгами теплой крови. Вот в воздухе сверкнул меч, и Андрей ощутил удар по голове. Шлем спас его от немедленной смерти, но он едва не лишился сознания. Внезапно что-то ударило его в грудь, и он уже не смог ни вздохнуть, ни позвать на подмогу. Тщетно пытаясь сделать хотя бы еще один глоток воздуха, он в конце концов ослаб, рухнул на землю и застыл, прежде чем предсмертные конвульсии успели скрутить его тело.

В тот же вечер, озаряемый вспышками костров, Субудай объезжал лагерь своей десятитысячной армии. С убитых уже сняли все ценное, и полководец немало порадовал подчиненных, отказавшись в их пользу от своей доли добычи. Для тех, кто не получал платы за участие в боевых действиях, окровавленные медальоны, кольца и геммы стали вожделенной целью в том новом обществе, которое создавал Чингис. На войне человек мог разбогатеть, хотя все свое богатство монголы по-прежнему измеряли числом лошадей. Однако Субудая больше интересовали перевозные кузни, особенно колеса, снабженные спицами, окольцованные железом и более удобные для ремонта по сравнению с цельными дисками монголов. Субудай уже велел пленным русским оружейникам продемонстрировать монгольским ремесленникам свое искусство.

Субудай подошел к Джучи, когда тот осматривал переднее копыто своего скакуна. Юноша хотел поклониться, но полководец опередил его и склонил голову сам, выражая ему почет. Воины джагуна, которым командовал Джучи, засияли от гордости.

Субудай поднял руку и показал Джучи пайцзу, которую взял у него в то утро.

– Ты заставил меня поволноваться, когда русские восстали из мертвых, – произнес он. – Смелое решение. Возьми. Это принадлежит тебе по праву. Ты заслуживаешь большего, чем серебро.

Полководец подкинул золотую дощечку в воздух, и Джучи подхватил ее, стараясь не терять самообладания. Лишь похвала самого Чингиса значила бы нечто большее в эту минуту.

– Завтра отправляемся домой, – объявил Субудай. – Всем быть готовым к рассвету.

Глава 2

Струйка пота затекла под левую мышку, и Чагатай сразу почувствовал зуд и жгучее желание сунуть руку под свои лучшие доспехи и почесать. Но затем все же решил, что, хотя он и второй сын великого хана, прибегнуть к такой крайней мере было бы очень некстати пред очами правителя Корё[1], появления которого ожидали с минуты на минуту.

Чагатай украдкой взглянул на человека, который привел его в далекий, окруженный стеной город Сонгдо. Из-за полуденного зноя в королевских покоях было ужасно душно, однако Джелме, даже облаченный в лакированные латы, похоже, не испытывал ни малейшего неудобства. Он стоял неподвижно и теперь сильно походил на корейских придворных и стражников правителя, точно вырезанных из дерева.

Где-то вдали слышалось журчание бегущей воды, но в такой духоте и гнетущем молчании зала тихий плеск ручейка казался ревом настоящего водопада. Зуд становился невыносимым, и Чагатай старался изо всех сил занять свои мысли чем-то другим. Уставив взор в потолок из белой штукатурки и древних сосновых балок, юноша напомнил себе, что никаких причин для опасений у него нет. При всей своей доблести правители династии Ван не сумели остановить каракитаев, когда те вторглись в их земли и построили крепости. Если бы не армия Джелме, правитель Корё так и сидел бы узником в собственном дворце. Эта мысль пробудила в Чагатае смутное чувство довольства самим собой. В свои пятнадцать лет он уже обладал полной мерой гордости и высокомерия молодого воина и считал, что в его случае это оправданно. Джелме со своими людьми отправился на восток, чтобы проверить на прочность военную мощь соседей, и впервые в жизни увидел синюю гладь океана. Каракитаи встретили монголов недружелюбно и были изгнаны из Корё, как побитые собаки. Хотя Чагатай понимал, что все это было предпринято лишь для того, чтобы получить дань с Корё, – обращался их правитель за помощью или нет.

Обливаясь потом, Чагатай терзал себя воспоминаниями о легком бризе с южного моря. Правда, по мнению юноши, прохладный ветерок – это самое лучшее, что было во всей этой сине-зеленой пустыне. И если Джелме корейские корабли просто очаровали, то Чагатая перспектива путешествия по глади моря совсем не радовала. Раз по нему нельзя скакать на коне, то какая в нем польза? Уже при одном воспоминании о поставленном на якорь и качающемся на волнах корабле правителя начинало выворачивать желудок.

Во дворе ударил колокол, и эхо разнесло звон по саду, где пчелы трудолюбиво гудели над зонтиками цветущих акаций. Чагатай живо представил себе, как буддистские монахи бьют бревном в огромный колокол, и немедленно выпрямился, снова вспомнив о правилах приличия. Правитель вот-вот прибудет и положит конец его мучениям. Уже сама мысль о скором избавлении от зуда под мышкой делала его вполне терпимым.

Колокол пробил вновь, и слуги раздвинули черные ширмы, впустив в зал аромат сосен с окружавших холмов. Заметив, что посвежело, Чагатай непроизвольно вздохнул. Толпа вельмож, одолеваемых желанием увидеть правителя, зашевелилась, и, пользуясь всеобщим оживлением, Чагатай все же сунул два пальца под мышку и энергично принялся чесать, но, почувствовав на себе взгляд Джелме, снова принял невозмутимый вид. Тем временем правитель Корё наконец прибыл.

«Не такие уж они и высокие, эти корейцы», – подумал Чагатай, когда миниатюрный монарх порхнул в резной проем дверей. Юноша полагал, что правителя зовут Ваном, как и всех его предков, но кому было дело до того, как эти гибкие, маленькие человечки называют друг друга? Вместо этого Чагатай обратил внимание на пару служанок из свиты. Девушки с золотистой кожей были куда интереснее человека, которому прислуживали. Юный воин с любопытством разглядывал, как эти девушки суетятся вокруг своего господина, поправляя его платье и помогая сесть.

Правитель, казалось, не обращал никакого внимания на любопытных монголов, дожидаясь, когда служанки закончат работу. Его глаза были почти такого же темно-янтарного цвета, что и глаза Чингиса, но им явно недоставало способности того вселять страх. В сравнении с ханом корейский правитель был просто ягненком.

Наконец служанки выполнили свою задачу, и взор правителя сосредоточился на монгольском арбане из десяти воинов, которых Джелме привел с собой. Чагатай только дивился тому, как этот кореец может носить столько одежды в такой жаркий день.

Правитель заговорил, однако Чагатай не понимал ни слова и вместе с Джелме был вынужден ждать, когда речь переведут на китайский, которым он так упорно пытался овладеть. Но и тогда он едва улавливал значение слов и поэтому слушал с нарастающим раздражением. Чагатай не любил чужеземные языки. Если человек знает, как на чужом языке будет «лошадь», зачем ему нужны другие слова? Очевидно, Чагатай полагал, что все языки равноценны, а людям из дальних стран просто не известен правильный способ общения, и им стоило бы лучше заняться его изучением, вместо того чтобы нести всякую тарабарщину.

– Вы сдержали свое обещание, – торжественно произнес переводчик, оборвав размышления Чагатая. – Крепости каракитаев сожжены, и нечестивый народ покинул прекрасную горную страну.

Снова наступило молчание, и Чагатай нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Двор правителя Корё как будто наслаждался неспешностью. Чагатай припомнил, как познакомился с их напитком, который назывался нокча. Джелме рассердился, когда Чагатай залпом опорожнил первую чашку и протянул ее за новой порцией напитка. Видимо, бледно-зеленая жидкость ценилась слишком дорого, чтобы ее пить вместо воды. Неужто одного воина должно заботить то, как ест и пьет другой! Чагатай ел, когда был голоден, и часто забывал являться на придворные застолья. Он никогда не понимал интереса Джелме к бессмысленным ритуалам, но не говорил о своих мыслях вслух. Чагатай поклялся себе, что запретит излишества, когда станет править монгольским народом. Пища не заслуживает того, чтобы ей уделяли столько внимания или изобретали тысячу способов ее приготовления. И совсем неудивительно, что корейцы оказались награни завоевания. Им стоило бы пользоваться одним языком и питаться двумя-тремя блюдами, приготовленными быстро и без лишней суеты. Тогда у них оставалось бы больше времени на то, чтобы упражняться во владении оружием и тренировать тело.

Размышления Чагатая замерли, как только заговорил Джелме, явно предварительно взвесив каждое слово.

– Вам повезло, что каракитаи напали на мой передовой отряд. И тогда наши желания уничтожить этот жалкий народ совпали. Теперь я говорю от имени великого хана, чье войско спасло вашу страну от страшного врага. Где дань, обещанная твоими министрами?

Когда переводчик закончил, правитель слегка выпрямился на троне. И Чагатай подумал, что, может быть, этот дурак принял слова монгола за оскорбление? Или вспомнил о вражеском лагере на подступах к городу? По первому приказу Джелме его верные воины подожгли бы эти полированные балки, подпиравшие свод над головой корейского властелина. Для Чагатая оставалось загадкой, почему они не сделали этого до сих пор. Разве Чингис отправил их сюда не для того, чтобы оттачивать военное мастерство? Чагатай едва ли принимал во внимание искусство ведения переговоров, которому ему еще предстояло учиться. Джелме пытался объяснить необходимость умения вести дела с иностранными государствами, но юноша не видел в этом никакого смысла. Человек был либо друг, либо враг. И если он враг, то у него можно отнять все, чем он владеет. Придя к такому выводу, Чагатай улыбнулся. Хан не нуждался в друзьях. Ему нужны только слуги.

И снова он погрузился в мечты о том, как будет править своим народом. Племена ни за что не согласились бы признать его брата Джучи, даже если бы тот и был сыном хана. Чагатай самолично принял участие в распространении слухов о том, что Джучи появился на свет в результате надругательства над его матерью много лет назад. Своей отстраненностью от мальчика Чингис сам позволил слухам пустить глубокие корни. Воспоминания вызвали улыбку на лице Чагатая, и рука непроизвольно скользнула на рукоятку меча. Клинок, видевший рождение нации, отец передал не Джучи, а ему, Чагатаю. И в самой глубине сердца он знал, что никогда не принесет Джучи клятву верности.

Один из корейских советников припал к трону и тихим шепотом обратился к правителю. Шептались они достаточно долго, так что к тому времени, когда советник наконец занял прежнее место, разодетые в дорогие платья и драгоценные камни придворные заметно упрели и осоловели от духоты.

Правитель заговорил снова, и его слова медленно переводили на китайский.

– Почетные союзники могут принять дары в знак новой дружбы, как и было условлено, – сказал правитель. – Сто тысяч листов промасленной бумаги – труд многих месяцев – уже готовы. – При этих словах в толпе собравшейся корейской знати раздался многоголосый шепот, хотя Чагатай не мог даже представить, чем же так ценна бумага. – Десять тысяч шелковых платьев и равноценное количество нефрита и серебра. Двести тысяч кынов[2] железа и столько же бронзы из рудников и железоделательных мастерских. Шестьдесят тигровых шкур из моих кладовых завернуты в шелк и готовы к отправке. Наконец, восемьсот возов дуба и бука – от правящей династии в знак победы, дарованной вами народу Корё. Примите наш дар и ступайте с миром и честью и помните, что вы всегда можете рассчитывать на нас как на преданных друзей и союзников.

Когда переводчик закончил, Джелме сухо кивнул:

– Я принимаю твою дань, государь.

Хотя шея Джелме слегка покраснела, Чагатаю показалось, что тот все же намерен проигнорировать попытку правителя сохранить лицо. Дань получали завоеватели, и Джелме еще долго молчал, обдумывая слова правителя. Когда он снова заговорил, его голос звучал твердо:

– Я только прошу добавить к этому шестьсот отроков в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет. Я буду учить их искусству моего народа, и они познают многие сражения и великий почет.

Чагатай силился не выказывать явно своего одобрения. Ему хотелось увидеть, как эти болтуны после всех разговоров о дарах и почетных союзниках проглотят такое требование. Заявление Джелме вскрыло подлинную расстановку сил в монарших покоях, и придворные заметно разволновались. Последовала гнетущая тишина, и советник снова склонился к трону. Чагатай с интересом следил за развитием событий, заметив, как побелели костяшки пальцев правителя, крепче взявшегося руками за подлокотники трона. Чагатай устал от их позерства. И даже нежнорукие женщины у ног корейского правителя утратили для него привлекательность. Ему хотелось лишь поскорее вырваться на свежий воздух, может быть, даже поплескаться в реке в лучах еще жаркого солнца.

Однако Джелме стоял недвижимо, а его суровый взгляд как будто заставил понервничать столпившихся вокруг трона придворных. Их острые взгляды то и дело косились на монголов, молчаливо ожидавших какого-нибудь ответа. Население Сонг до составляло менее шестидесяти тысяч жителей, и город располагал не более чем трехтысячным войском. Правитель, конечно, мог важничать сколько угодно, но Чагатай понимал истинное положение дел. Поэтому, когда ответ наконец-то был дан, он не удивил никого.

– Вы окажете нам честь, генерал, если примете на службу такое число наших юношей, – произнес правитель Корё.

Выражение монаршего лица было печально, но Джелме ответил переводчику словами доброжелательства, которые Чагатай, впрочем, уже не слушал. Его отец велел Джелме возвращаться домой спустя три года походов по восточным землям. Как было бы замечательно вновь увидеть родные холмы, и Чагатай едва сдерживал свое нетерпение. Джелме, кажется, думал, что эта бумага будет иметь какую-то важность, но Чагатай сомневался, что Чингис оценит ее. Хотя бы в этом отец был предсказуем. Хорошо, что Джелме потребовал шелк и дерево твердых пород. Подобные вещи стоило иметь.

Внезапно во дворе снова раздался удар колокола, возвестив об окончании аудиенции. Служанки помогли своему господину подняться и засеменили за его спиной. Как только обстановка слегка разрядилась, Чагатай вздохнул с облегчением и довольно почесал у себя под мышкой. Домой. Джучи с Субудаем тоже скоро прибудут туда. И Чагатаю не терпелось увидеть, как изменился его брат за три года. В свои семнадцать он, должно быть, совсем возмужал, а Субудай, несомненно, хорошо его обучил. Предвкушая грядущие опасности, Чагатай принялся разминать шею руками.

В южной части цзиньской державы воины третьей армии Чингиса предавались разгульному пьянству. За их спиной жители Кайфына, затворившись за его высокими стенами и мощными воротами, оказались в отчаянном положении. Некоторые китайцы прибыли сюда следом за императором, когда тот оставил Яньцзин и бежал на юг три года назад. Они своими глазами видели в северном небе дым сожженной столицы. Какое-то время казалось, что монголы оставили их в покое, но потом войско Хасара потянулось следом за ними, оставляя на земле обгорелые раны, точно пройдя каленым железом по живой плоти.

Беззаконие и хаос царили на улицах Кайфына. Даже в центре города стало небезопасно. Те, кто располагал вооруженной стражей, могли подняться на городские стены и посмотреть вниз на армию осаждавших. Но то, что они видели там, не давало ни утешения, ни надежды. Для китайцев даже обычная осада Хасара была оскорблением.

В тот день брат великого хана устроил ради забавы соревнование по борьбе среди своих воинов. Бесчисленные табуны коней, лишь изредка тревожимые кнутами табунщиков, бесцельно паслись вблизи беспорядочно разбросанных монгольских юрт. Монголы не столько взяли Кайфын в осаду, сколько расположились лагерем у его стен. Китайцам, ненавидящим и боящимся этих кочевников, было больно смотреть, как развлекаются их враги, убивая время игрищами и борьбой, когда в Кайфыне уже начался голод. Хотя жестокость была хорошо знакома и китайцам, даже они удивлялись безжалостности монголов, которые не проявляли ни малейшего сострадания к тяготам и лишениям горожан и только возмущались, что те так долго не сдают город. Уже три месяца монголы не снимали осады, проявляя какое-то нечеловеческое, безграничное терпение.

Императорская столица Яньцзин пала под натиском этих варваров-коневодов. Огромная армия цзиньцев не смогла остановить их. С учетом этого опыта в Кайфыне потеряли всякую надежду. Улицами правили свирепые шайки бандитов, и только сильные отваживались высунуть нос из дому. Пищу раздавали на главной площади, но иногда раздача не проводилась вовсе. И никто не знал, то ли еда закончилась, то ли ее похитили по пути.

А тем временем в лагере продолжался поединок борцов. И когда борец, известный под именем Баабгай, Медведь, поднял противника над своей головой, Хасар вскочил на ноги и возбужденно заорал на пару с Хо Са. Побежденный поначалу пытался сопротивляться, но Баабгай стоял недвижим, светясь лучезарной улыбкой, словно глупый ребенок. Ставки резко пошли на убыль, а потом вовсе прекратились. Побежденный был до того изможден, что ему хватало сил только на то, чтобы вяло тянуть Баабгая за квадратные кончики пальцев.

Приметив этого борца среди китайских рекрутов за его рост и силу, Хасар немедленно забрал его себе. И теперь Хасар с нетерпением ждал, когда сможет выставить Баабгая против одного из чемпионов у себя дома. Если он правильно рассчитал шансы, то мог бы за один поединок обобрать сразу несколько человек, включая брата Тэмуге.

Баабгай нетерпеливо ждал приказа Хасара. Мало кто мог столько времени удерживать на вытянутых руках взрослого воина. Порозовевшее лицо Баабгая блестело от пота.

Но Хасар смотрел сейчас куда-то сквозь гиганта-борца, обратив мысли к посланию Чингиса. Гонец, присланный его братом, так и стоял рядом, не сходя с того места, куда поставил его Хасар несколько часов назад. Мухи жадно слизывали соль с кожи гонца, но юноша не смел шелохнуться.

Хорошее настроение Хасара вдруг улетучилось, и он раздраженно подал знак своему чемпиону.

– Сломай его! – выкрикнул он.

Резко вдохнув, толпа замерла, а Баабгай вдруг присел на одно колено и опустил своего противника на выставленное бедро другой ноги. Затем в тишине раздался хруст переломанного хребта, все вокруг закричали и принялись делить выигрыш, а Баабгай снова расплылся в беззубой улыбке. Хасар отвернулся, когда покалеченному наконец перерезали горло, милостиво не бросив его живьем на поживу псам и крысам.

Почувствовав, что мысли делаются все мрачнее, Хасар дал сигнал, чтобы начинали следующую схватку и принесли новый бурдюк черного арака: может, хоть это рассеет хмурые думы. Если б он узнал раньше, что Чингис будет созывать войска, то потратил бы отпущенное время с большей пользой, пройдя в глубь китайских земель. Вместе с Хо Са и сыном Чингиса Угэдэем он провел несколько замечательных лет, сжигая города, разоряя их население и неуклонно подступая все ближе к убежищу малолетнего императора. Это было счастливое время.

Не склонный к самоанализу Хасар все же пришел к выводу, что командовать войсками ему по душе. Для таких людей, как Чингис, это было вполне естественно. Хасар и представить не мог, чтобы Чингис позволил кому-нибудь вести себя в отхожее место, не говоря уже о сражениях. К Хасару это чувство пришло не сразу, но теперь потребность властвовать росла в нем, как мох на болоте. С братьями – Чингисом, Хачуином и Тэмуге – он не виделся уже долгих три года. Его воины всегда ждали от него приказа, куда идти и что делать. Поначалу Хасар считал это занятие утомительным, понимая, что вожак жив, только пока стоит во главе стаи. Но потом он открыл для себя еще одну истину: править людьми столь же приятно, сколь и опасно. Его ошибки были только его ошибками, но зато и его победы принадлежали только ему одному. Лето пришло на смену весне, затем настала осень, и Хасар изменился. Он не хотел возвращаться домой. Тут, под Кайфыном, он был отцом десяти тысяч сынов.

Хасар окинул взглядом окружавших его людей – тех, кого он увел так далеко от родных юрт. Его правая рука – Самука, – как всегда, был пьян и весело наблюдал за поединком. Угэдэй неистово орал, обливаясь хмельным потом. На фоне широкоплечих богатырей он казался даже меньше, чем был на самом деле. Хасар невольно задержал взгляд на мальчике, подумав, как тот воспримет известие о возвращении домой. В возрасте Угэдэя все казалось таким новым и интересным, и Хасар решил, что мальчишка обрадуется. Пока Хасар изучал лица своих людей, тоска скрутила его сильнее. Они получали тысячи женщин, а коней, серебра и оружия в таком количестве, что на подсчеты потребовалась бы целая жизнь. Хасар глубоко вздохнул. И все же великим ханом был Чингис. Хасар мог мечтать о восстании против старшего брата, как о крыльях, с помощью которых он перелетел бы через стены Кайфына.

Страсти вокруг поединка борцов накалились, толпа шумно ликовала, но Хо Са как будто заметил настроение полководца и протянул ему бурдюк с черным араком. Недовольный Хасар лишь натянуто улыбнулся. Хо Са и Самука слышали, что передал гонец великого хана, и оба знали, что день был потерян.

Когда-то тангутский командир лишь содрогнулся бы при мысли о пьяной пирушке в обществе вшивых кочевников. До появления монголов Хо Са жил незатейливой жизнью аскета и гордился своим положением в армии своего правителя. Хо Са поднимался с рассветом, после часа гимнастических упражнений шел купаться в холодной воде и начинал день с черного чая и хлеба с медом. Жизнь, которую вел Хо Са, казалась ему идеальной, и порой он жаждал прожить ее именно так, хотя и боялся ее скучного однообразия.

Теперь, в часы самых глухих и темных ночей, когда амбиции мужчины предстают во всей неприкрытой красе, Хо Са знал, что нашел себе и место, и образ жизни, который тангут никогда не принял бы. В войске монголов он стал третьим по званию, и люди, подобные Хасару, доверяли ему свою жизнь. Укусы блох и вшей были только скромной платой за новую жизнь. Следуя взгляду Хасара, Хо Са обратил пьяный взор в сторону Кайфына. Если император способен только на бегство за высокие стены, то это вовсе не император, насколько мог судить об этом Хо Са. Он снова приложился к бурдюку и, сделав глоток, скривил лицо.

Временами тангуту действительно не хватало покоя и однообразия прошлой жизни, однако он знал, что они не потеряны навсегда. И эта мысль приносила ему утешение, когда он уставал или был ранен. К тому же теперь он был очень богат и не испытывал недостатка ни в золоте, ни в серебре. Когда бы Хо Са ни вернулся домой, у него будут жены, рабы и дорогое имущество.

Второй поединок окончился переломом руки, и оба бойца поклонились Хасару прежде, чем тот позволил им уйти залечивать раны. События дня, возможно, будут стоить ему десятка раненых и нескольких убитых, но затея стоила этих жертв, чтобы укрепить воинственный дух его людей. В конце концов, они воины, а не жеманные девицы.

Хасар сердито смотрел на гонца. Именно Хасар взял те самые одиноко стоящие укрепления, которыми теперь монголы пользовались в качестве почтовых станций. Невредимая линия крепостиц тянулась до самого Яньцзина, обугленные руины которого остались на севере. Если бы всего на восемнадцать дней раньше Хасар осознал, что созданный им новый торговый путь позволит ханскому гонцу быстро и беспрепятственно доставить ему приказ возвращаться домой, то стер бы эти крепостицы с лица земли. Разрешит ли брат остаться ему здесь еще на год и дождаться падения Кайфына? От злости Хасар пнул ногой камень, заставив гонца вздрогнуть. Ответ был очевиден. Чингис ожидал, что брат бросит все и вернется, доставив домой ханского сына Угэдэя. Как же все это было досадно. Хасар гневно смотрел на Кайфын, словно эти могучие стены можно было сокрушить одним только гневом. Третья схватка борцов уже давно началась, и разгоряченная алкоголем толпа одобрительно ликовала, но Хасар едва ли проявлял интерес к поединку.

– Повтори приказ, – вдруг обратился он к гонцу.

Из-за громкого шума юноше пришлось дважды повторить донесение:

– Возвращайся домой, брат, и испей черного арака с нашим народом. По весне будем пить кровь с молоком.

Потом гонец склонил голову, недоумевая, почему веление хана вызвало такую реакцию.

– Это все? – буркнул Хасар. – Скажи, как выглядел брат, когда отправлял тебя с донесением?

Гонец нерешительно переступил с ноги на ногу.

– Великий хан обсуждал планы со своими приближенными, господин. У них были карты со свинцовыми гирями, но я не слышал, о чем они говорили до моего прихода.

Тут Хо Са поднял голову и уставился на гонца остекленевшими от пьянки глазами.

– Кровь и молоко означают, что он готовит новую войну, – произнес Хо Са.

При этих словах гул толпы внезапно стих. Угэдэй застыл, напрягая слух. Даже борцы остановились, неуверенные, следует ли им продолжать схватку. Хасар сощурил глаза, потом пожал плечами. Слышали его или нет, ему уже было все равно.

– Раз мой братец разложил свои драгоценные карты, значит, так оно и есть, – тихо вздохнув, сказал Хасар.

Если бы Чингис знал, что он стоит под стенами Кайфына, то наверняка подождал бы. Малолетний император ускользнул от них из Яньцзина. Мысль о том, что цзиньский императорский двор увидит отступление монголов, была почти невыносима.

– Брат послал за Субудаем и Джелме? – спросил Хасар.

Под пристальными взорами толпы гонец нервно сглотнул слюну.

– Меня не посылали к ним, господин.

– Но ты ведь знаешь. Гонцы все знают. Говори, или я вырву тебе язык.

Юноша, проглотив все сомнения, быстро заговорил:

– К ним послали еще двоих гонцов с приказом вернуться к хану. Это все, что я слышал, господин.

– А войска, что остались дома? Готовятся к походу или просто ждут?

– Войскам дан приказ согнать зимний жир, господин.

Заметив ухмылку Самуки, Хасар тихо выругался.

– Тогда это война. Возвращайся назад и скажи брату: «Я скоро прибуду». Этого достаточно.

– Должен ли я сказать, что ты прибудешь до конца лета, господин? – спросил гонец.

– Да, – ответил Хасар и плюнул на землю, как только гонец скрылся из виду.

Монголы заняли все города на сто миль вокруг Кайфына, взяв императора в кольцо разрухи и голода. И вот, когда Хасар уже почуял дыхание победы, его вынуждают отступить. Увидев, каким воодушевлением пылают глаза Угэдэя, Хасар отвел взгляд.

Но затем он подумал, что снова увидеться с братьями будет все же неплохо. К тому же интересно было сравнить трофеи Джелме и Субудая с тем, что награбил он, разоряя китайские города. Ведь чтобы уложить все это добро на телеги, пришлось вырубать целые леса. Хасар даже набрал рекрутов из китайцев и мог возвращаться домой с войском, которое было теперь на две тысячи человек больше того, которое он привел с собой. Хасар тяжело вздохнул. Паче всех прочих трофеев он хотел принести Чингису кости мертвого императора.

Глава 3

Кобыла Чингиса быстро несла его по открытой равнине. Он отпустил поводья и выпрямился, разрезая телом теплый воздух. Длинные черные волосы развевал степной ветер. Легкая туника без рукавов распахнулась на груди, обнажив густую паутину шрамов. Старые штаны засалились и потемнели, как и мягкие сапоги в стременах. Чингис был без меча, и только лук висел в кожаной сумке у бедра, да небольшой кожаный колчан с ремнем через грудь подскакивал за плечами.

Небо над головой чернело от птиц. Они шумно хлопали крыльями, когда соколы вонзали в них острые когти и несли пойманную добычу хозяину. Вдалеке три тысячи воинов выстроились в кольцо и медленно гнали впереди себя все живое, что попадалось им на пути. Прошло немного времени, и центр кольца уже наполнился сурками, лисами, оленями, крысами, дикими собаками и множеством прочих мелких зверьков. Видя, как земля потемнела от живности, Чингис улыбнулся и обнажил зубы в предвкушении бойни. Заметив оленя, в панике метавшегося в центре круга, Чингис с легкостью сразил его меткой стрелой, вонзившейся глубоко под лопатку. Брыкаясь, олень рухнул, а Чингис обернулся и посмотрел на своего брата Хачиуна в надежде, что тот видел удачный выстрел.

Облавная охота давала мало возможностей для развлечения, зато помогала накормить много народу, когда у племени заканчивалось мясо. И все же Чингис любил ее, выделяя места внутри круга тем, кого хотел уважить и наградить. Как и Хачиун, Арслан, самый преданный хану человек, тоже был там. В свои шестьдесят кузнец был строен, точно лезвие ножа, и пока еще неплохо сидел в седле. На глазах у Чингиса он сбил голубя, когда тот пролетал над его головой.

Вот пред очами Чингиса пронесся борец Толуй, свесившись с седла за испуганно мелькнувшим в траве жирным сурком. Но тут из зарослей высокой травы появился волк. Лошадь Толуя резко шарахнулась в сторону, едва не сбросив седока. День удался на славу. Круг смыкался плотнее, и в самом его центре сотня наиболее толковых и ценных командиров сновала взад и вперед по кишащей зверьем земле. Животные сбились в такую плотную массу, что скорее погибали под копытами лошадей, чем от стрел. Кольцо сжималось до тех пор, пока воины не сошлись плечом к плечу, а довольные собой охотники не истратили весь запас своих колчанов.

Приметив в траве еще одного волка, Чингис ударил пятками лошадь и пустился в погоню за удирающим зверем. Чингис уже готов был пустить стрелу, когда увидел Хачиуна. Тот тоже гнался за хищником, но потом развернул коня, уступив выстрел брату, и довольный Чингис завершил дело. Братьям было около сорока, оба крепки и в прекрасной форме. После сбора войск они возглавят поход в новые земли, и Чингис уже предвкушал победу.

Из цзиньской столицы он вернулся усталым и разбитым болезнью. Почти год ушел на поправку здоровья и восстановление сил, но теперь прежняя слабость стала только воспоминанием. К концу лета Чингис уже почувствовал былую силу, а вместе с ней и желание сокрушить тех, кто дерзнул лишить жизни его людей. Лишь бы враг оказался смелым и сильным, предоставил ему возможность до конца насладиться местью.

Чингис протянул руку за новой стрелой, но колчан опустел, и он вздохнул. Скоро сюда прибегут юноши и девушки с молотками и ножами в руках, чтобы довершить охоту и начать готовить туши животных для великого пира.

Хану доложили, что войска Хасара и Субудая в двух днях пути. Как только они вернутся, их будут чествовать рисовой водкой и черным араком. Еще Чингису не терпелось увидеть, как выросли и повзрослели его сыновья за годы разлуки. Такой сладостной казалась сейчас мысль о военных походах и завоевании новых земель вместе с Чагатаем и Угэдэем, чтобы и они смогли стать настоящими ханами. Чингис знал, что Джучи тоже вернется, но воспоминания о нем бередили старую рану, и ему не хотелось думать об этом. Он был вполне счастлив в годы мирной жизни с женами и подрастающими детьми, но верил, что Отец-небо создал его для некой иной цели, и наименее вероятно, чтобы предназначением этим была тихая жизнь в то время, когда весь мир спит.

Чингис подъехал к Хачиуну в тот момент, когда брат похлопывал Арслана по плечу. Земля между ними была залита кровью и завалена мехом, и мальчишки крутились едва ли не под копытами лошадей, перекрикиваясь и подзывая друг друга восторженными голосами.

– Видели, какого волка я завалил? – сказал обоим Чингис. – Две стрелы ушли только на то, чтобы его остановить.

– Отличный выстрел, – ответил Хачиун, светясь от пота на лице.

В это мгновение тощий мальчонка оказался так близко от стремени Хачиуна, что тот наклонился, чтобы шлепнуть его по спине, но мальчик упал и распластался на земле, вызвав всеобщий смех.

Арслан улыбнулся, умиленный тем, как мальчик, встав на ноги, злобно взглянул на ханского брата и пустился бежать.

– Совсем еще дети, это нынешнее поколение, – сказал он. – Я почти не помню, каким был в его годы.

Чингис кивнул. Детям племен больше не будет ведом страх преследования, который познал он и его братья. Слушая их смех и звонкие голоса, он только дивился тому, чего достиг. Лишь немногие пастухи водили еще стада в долинах и на холмах его родной земли. Всех остальных он собрал в единый народ под началом одного человека и Отца-неба. Возможно, поэтому и был он достоин вызова, брошенного ему племенами пустыни. Мужчина без врагов становится мягкотелым и быстро жиреет. Нация вырождается. При этой мысли Чингис улыбнулся. Врагов по всему миру хватало, и он благодарил небо за то, что их были миллионы. Лучшего способа прожить жизнь он не представлял, а впереди его ждали счастливые годы.

Арслан заговорил снова, но голос его стал серьезнее.

– Уже многие месяцы, повелитель, я думаю оставить ратные дела. Пришло мое время. Я уже слишком стар для нового зимнего похода и, возможно, стал чересчур осторожен. Войскам нужен кто-нибудь помоложе и посмелее.

– Тебе еще жить да жить, – так же серьезно возразил Хачиун.

Арслан покачал головой и взглянул на Чингиса, ожидая его ответа на свои слова.

– Я дождусь, пока вернется мой сын Джелме, но больше не хочу покидать родные края. Я верен тебе, Чингис, и не нарушу клятвы. Если скажешь, я сяду в седло и буду скакать, пока не упаду. – Арслан замолчал. Он говорил о смерти. Ни один воин не мог упасть из седла, пока был жив. Лишь убедившись, что хан не сомневается в его преданности, он заговорил снова: – Никто не может скакать по степям вечно. Мои ноги и плечи болят, руки немеют при первом дуновении холода. Может быть, годы работы с металлом дают о себе знать. Кто знает?

Поджав губы, Чингис медленно подвел свою кобылу ближе к старому командиру, чтобы крепко пожать его плечо.

– Ты был со мной с первого дня, – сочувственно сказал он. – Никто не служил мне лучше тебя. Если хочешь прожить остаток лет в покое, я освобождаю тебя от твоей клятвы.

С видимым облегчением Арслан склонил голову.

– Благодарю тебя, мой повелитель, – ответил он. Видно было, что его переполняют эмоции. – Я знал тебя, когда ты был одинок и враги преследовали тебя. Я увидел в тебе силу и посвятил тебе жизнь. Я знал, что этот день придет, и подготовил себе замену. Решать тебе. Но я советую назначить Зургадая командиром тумена вместо меня.

– Никто не сможет заменить тебя, – решительно ответил Чингис. – Но я уважаю твой выбор и мудрость. Я знаю этого Зургадая. Его прозвали Джебе, или Стрела.

– Это так, – подтвердил Арслан, слегка скривившись. – В первый раз ты встретил его много лет назад, когда мы воевали с племенем бесуд. Он убил твою лошадь.

– Я вспомнил его! – неожиданно воскликнул Чингис. – Клянусь, он ловко стрелял. Кажется, с трехсот шагов? Помню, я чуть было не расшиб себе голову.

– Он слегка сдал, государь, но не намного. Он хранит тебе верность с тех самых пор, как ты пощадил его жизнь.

– Передай ему свою пайцзу и пригласи в мою юрту для совещаний, – кивнул Чингис. – Мы устроим праздник в твою честь. Сказители сложат о тебе песню и исполнят ее Отцу-небу, и все воины услышат, что великий человек покидает свой пост. – Чингис задумался на мгновение, и Арслан покрылся гордым багрянцем. – Ты получишь тысячу коней из моего табуна и двенадцать женщин, чтобы прислуживали твоей жене. Я пришлю троих молодцев охранять твою старость. Ты не останешься в одиночестве. Я дам столько овец и коз, что ты сможешь запастись жиром на сто лет вперед.

Арслан слез с коня и прикоснулся лбом к сапогу Чингиса.

– Это большая честь для меня, повелитель. Но мне надо совсем немного. С твоего позволения я возьму жену и малое стадо коз и лошадей для разведения. Вместе мы найдем себе тихое место возле реки. На холмах больше не осталось воров, но, если кто-то объявится, мои лук и меч могут еще поговорить с ним вместо меня. – Арслан с улыбкой взглянул на человека, который у него на глазах превратился из мальчика в завоевателя государств. – Может, я еще построю маленькую кузницу и выкую свой последний меч, который унесу с собой в могилу. В моих ушах по-прежнему стучит молот, и теперь я спокоен.

Глядя на человека, который стал для него вторым отцом, Чингис почувствовал, как слезы навернулись у него на глаза. Он тоже соскочил с лошади и быстро обнял Арслана, заставив замолчать шумевших вокруг детей.

– Чудесная мечта, старик.

Земли в долине Орхона казались самыми зелеными на всем белом свете. Сама же река была широка и прозрачна. Субудай и Хасар наконец вернулись, и теперь надо было содержать двести тысяч мужчин и женщин да еще вдвое большее число лошадей. Под правящей дланью хана население росло, и где-нибудь обязательно слышался детский крик. После возвращения из Китая Чингис кочевал на Орхоне почти постоянно, отказавшись от берегов Авраги. Конечно, Аврага навсегда осталась священным местом рождения нации, однако ее долина была засушливой и плоской. Здесь же, на Орхоне, водопад вспенивал и разбивал воду белыми брызгами, вдоволь снабжая питьем табуны лошадей и стада овец. Поправляя здоровье и набираясь сил, Чингис не раз плавал в его глубоких заводях.

Первым вернулся Хасар. По прибытии он немедленно встретился с братьями, чтобы обнять их всех: Чингиса, Хачиуна и даже Тэмуге, который больше не участвовал в походах, а занимался внутренними делами и улаживал споры между родами. Вместе с Хасаром вернулся и Угэдэй. Мальчику исполнилось только тринадцать лет, но он имел мускулистое тело, длинные руки и ноги, и можно было надеяться, что ростом мальчик пошел в отца. В резких чертах лица Угэдэя братья находили сходство с мальчишкой, благодаря которому они, изгнанные и покинутые всеми, остались в живых, избежав голодной смерти. Слегка подталкивая Угэдэя в затылок, Хасар с гордым видом подвел его к отцу.

– А он неплохо обращается с луком и мечом, братец, – сказал Хасар, подняв бурдюк черного арака, и направил струю крепкого напитка себе в рот.

Радостный крик жены Чингиса Бортэ донесся из ханской юрты, и стало ясно, что Угэдэй сейчас будет окружен женщинами.

– Ты вырос, У гэдэй, – смущенно сказал Чингис. – Вечером расскажешь о своих странствиях.

Стараясь не выдать своего возбуждения, Угэдэй напряг лицо и учтиво поклонился отцу. Три года вдали от дома – большой срок, но Чингис радовался тому, что юный воин вернулся. У него были те же желтые глаза, как у отца, и Чингис оценил его твердость и невозмутимость. Хан не обнял сына, чтобы проверить крепость и силу его тела, решив не делать этого на виду у многочисленных воинов. Ведь день, когда Угэдэй поведет их за собой в бой, когда-нибудь обязательно наступит.

– Ты уже достаточно взрослый и, наверное, начал пить? – спросил Чингис, приподняв в руке бурдюк.

Когда мальчик кивнул, отец бросил ему бурдюк, и Угэдэй ловко поймал его под громкие возгласы и веселые взгляды толпы. А когда в шатер вошла мать и обвила ребенка руками, он сохранял твердость, стараясь показать отцу, что он уже не маленький мальчик и не растает в объятиях матери. Но Бортэ едва ли обращала на это внимание. Лаская лицо мальчика обеими ладонями, она рыдала по случаю его благополучного возвращения.

– Оставь его, Бортэ, – пробурчал Чингис жене, стоя у нее за плечом. – Он достаточно взрослый, чтобы воевать вместе с отцом.

Но женщина не обратила внимания на его слова, и Чингис только тихо вздохнул и немного смягчился.

Когда великий хан увидел Субудая, едущего прямо к нему через многолюдную толпу на равнине, в груди больно заныло. Вместе с полководцем вернулся Джучи. Оба мужчины спешились, и вместе с полководцем Джучи направился к хану уверенным шагом прирожденного воина. Чингис обратил на это внимание. Как заметил и то, что сын был уже на дюйм выше отца. И только карие глаза по-прежнему напоминали о том, что отцом Джучи мог быть другой человек. Чингис не знал, как будет общаться с сыном, потому, игнорируя юношу, инстинктивно обратился к Субудаю:

– Надеюсь, ты вернулся с победой?

Субудай ответил с довольной усмешкой:

– Я видел много чудес, мой господин. И продвинулся бы еще дальше на север, если бы не твой приказ возвращаться назад. Значит, война?

Печаль легла на лицо Чингиса, но он лишь покачал головой.

– Об этом потом, Субудай. Врагов на ваш век еще хватит, но мой верный Арслан покидает меня. Как только вернется Джелме, мы устроим пир в честь моего старого друга.

Услышав новость, Субудай выразил сожаление:

– Я многим ему обязан, повелитель. В моем войске есть отличный поэт. Могу ли я предложить его услуги?

– Десяток моих поэтов и сказителей, как тигры, сошлись в поединке за честь сложить песнь о кузнеце-полководце. Твой человек тоже может присоединиться к ним, – ухмыльнулся Чингис.

Говоря с Субудаем, хан почувствовал, что Бортэ наблюдает за сыном. Она как будто ждала, пока ее первенцу окажут хотя бы немного публичного признания, прежде чем позвать его в дом. Наступило молчание, и Чингис наконец повернулся к Джучи. Как же трудно было держать себя в руках под этим пронзительным и дерзким взором его карих глаз. В монгольских станах уже давно никто не смел так смотреть на хана. И Чингис слышал, как сильно колотится сердце, словно перед ним стоял сейчас враг.

– Рад видеть тебя в добром здравии, отец, – начал Джучи голосом более низким, чем ожидал хан. – Перед моим уходом ты был еще слаб от яда убийцы.

Чингис заметил, как дрогнула рука Субудая, будто он хотел поднять ее и подать Джучи предупредительный знак. Полководец, казалось, был мудрее своего воспитанника. Однако юноша держался перед отцом уверенно, как если бы был рожден в законном браке и дома его ожидал радушный прием.

– Похоже, я не из тех, кого можно легко убить, – добродушно ответил хан. – Добро пожаловать в мой дом, Джучи.

Юноша не двинулся с места, ведь оказанное ему отцом гостеприимство, подобающее лишь рядовому солдату, слегка напоминало насмешку. Чингис не сказал этих слов ни Субудаю, ни Хасару – для друзей такие слова не нужны.

– Ты оказываешь мне честь, мой господин, – поблагодарил Джучи, склоняя голову, чтобы отец не увидел гнева в его глазах.

Взвешивая слова молодого человека, Чингис задумчиво кивал головой. Тем временем Джучи уже взял в ладони руки матери, склонив к ней бледное, напряженное лицо. Хотя глаза Бортэ наполнились слезами радости, с Джучи она вела себя сдержаннее, чем с Угэдэем. В такой обстановке мать не посмела обнять своего высокого юного воина. Прежде чем Чингис успел заговорить снова, Джучи повернулся к младшему брату, и все напряжение моментально схлынуло прочь.

– Вот ты где, молодой человек, – произнес Джучи.

Угэдэй хитро улыбнулся и бросился навстречу Джучи, чтобы отвесить ему тумака в плечо и спровоцировать поединок, который вскоре закончился, как только голова Угэдэя оказалась под мышкой старшего брата. Чингис недовольно следил за происходящим, силясь подобрать какую-нибудь колкость, дабы обуздать легкомысленное поведение Джучи. Тем временем старший брат отвел Угэдэя в сторону, невзирая на глухие возражения против того, чтобы надрать ему уши. Впрочем, хан еще не отпускал сына, а потому Чингис уже открыл было рот, чтобы позвать его назад, но тут заговорил Субудай:

– Твой сын хорошо усвоил науку, повелитель. Он командовал тысячей в бою, и мужчины уважают его.

Чингис поморщил лицо, поняв, что упустил нужный момент.

– Не слишком ли быстро ты его научил? – поинтересовался он.

Какой-нибудь малодушный сейчас же признал бы правоту хана, но Субудай, преданный юноше, которого пестовал в течение трех долгих лет, возразил:

– Твой сын быстро научился командовать, повелитель. А главное, он научился вселять в людей веру в победу. Мой поэт сложил о Джучи много стихов, да и воины им довольны. Он способен повести за собой. Лучшей похвалы для него мне не найти.

Чингис направил взгляд туда, где развлекались Джучи с Угэдэем. Вместе они казались моложе и скорее походили на мальчишек, что росли в юрте Чингиса. Он недовольно покачал головой, а когда снова заговорил, надежды Субудая растаяли.

– Дурная кровь может ударить в голову в любую минуту. В бою он может предать. Будь осторожен и не доверяй ему свою жизнь.

Субудай не смел перечить хану, чтобы не нарваться на грубость, хотя и сгорал от желания возразить против несправедливости. В конечном счете он оставил свои возражения при себе и склонил голову.

– Джелме и Чагатай всего в трех днях пути отсюда, – немного повеселев, продолжил Чингис. – Скоро увидишь моего настоящего сына, Субудай, и тогда поймешь, почему я горжусь им. Украсим землю светильниками и будем есть и пить столько, что люди еще долго будут помнить об этом.

– Как прикажешь, повелитель, – ответил Субудай, пряча от хана свое недовольство.

За три года Джучи вырос у него на глазах и стал настоящим мужчиной, таким, который способен вести за собой целые армии. Субудай не видел в нем слабости и знал, что Джучи разбирается в людях. Наблюдая за тем, как хан глядит на старшего сына, Субудай искренне сочувствовал Джучи, словно ощущал боль, которая должна была терзать юношу. Ведь никому не пожелаешь быть отвергнутым собственным отцом. Если бы хан обращался со всеми своими полководцами так же, как он обращался с Джучи, насмешки отца не причиняли бы тому столько боли.

Когда Чингис, Хачиун и Хасар отвернулись, Субудай чуть заметно покачал головой и, приняв снова невозмутимый вид, присоединился к ним, чтобы заняться приготовлениями к празднику. Ждать прибытия Джелме и Чагатая осталось недолго, но Субудай совсем не горел желанием увидеть, как Чингис будет восхвалять своего второго сына, отдавая ему преимущество перед первым.

Глава 4

Джелме не спал. Что-то мешало ему уснуть. В кромешной тьме он привстал и внимательно прислушался. Дымовое отверстие юрты было закрыто, и глаза никак не могли приспособиться к темноте. Лежавшая рядом с ним китаянка шевельнулась, Джелме протянул руку и коснулся ее лица.

– Тихо, – прошептал он.

Джелме хорошо знал звуки ночного лагеря: и ржание лошадей, и смех, и ночную капель, что так навевала сон. Знал во всех мелочах, как сопят и храпят его люди. Но какая-то часть его, как у дикого пса, всегда была начеку. Джелме имел достаточно опыта за плечами, чтобы не отмахнуться от жгучего чувства опасности, как от дурного сна. Тихонько отбросив меховое покрывало, он, в одних старых штанах и с голой грудью, поднялся с постели.

Хотя едва слышимый звук шел издалека, определенно это трубил дозорный. Как только его сигнал стих, Джелме схватил меч, подвешенный к центральному столбу юрты. Натянув сапоги и накинув на плечи халат, полководец выскочил в ночную мглу.

Лагерь уже начал просыпаться. Ворча спросонья и пощелкивая языком своим скакунам, воины садились в седла. До стана Чингиса оставался всего день пути, и Джелме мог только гадать, что за сумасшедший отважился бы скакать ночью, рискуя ногами драгоценных лошадей. Попадись на пути всего одна норка сурка – и у коня сломана передняя нога. Джелме и представить не мог, чтобы на этих безлюдных равнинах оказались враги. Он не знал никого, кто осмелился бы напасть на него здесь. И все же на всякий случай готовился отразить нападение, не желая оказаться застигнутым врасплох в собственном лагере.

К юрте Джелме подбежал по темной траве Чагатай. Его неровная поступь выдавала количество выпитого накануне арака. Когда вокруг юрты зажглись светильники, ослепленный, юноша сощурил глаза, но Джелме не проявил ни малейшего снисхождения. Ведь воин всегда должен быть готов вскочить на коня и скакать, и недомогание ханского сына мало интересовало сейчас Джелме.

– Возьмешь сотню, Чагатай, – велел он, не скрывая своего недовольства. – Прочешешь местность вокруг: нет ли кого. Кажется, мы тут не одни.

Наследник хана быстро зашагал назад, на ходу свистом собирая своих командиров. Джелме подзывал подчиненных и быстро отдавал приказы. Дозорные дали ему не много времени, и он не тратил попусту ни минуты. Отряды собирались один за другим, никто не сидел без дела. Мужчины готовили оружие к бою, женщины и дети собирали вещи и грузили их на телеги. Ночь быстро наполнилась лязгом металла и человеческими голосами. Тяжеловооруженная стража проезжала парами по лагерю в поисках врагов или воров.

В центре всего этого круговорота и оживления стоял Джелме. Криков тревоги пока никто не подал, но он услышал далекий вой рога еще раз. В мерцающем зареве шипящих светильников на бараньем жиру слуги подвели к Джелме его жеребца и поднесли полный колчан.

Когда войско было готово, Джелме выступил в ночь. Рядом с ним скакали первые пять тысяч воинов – чистокровных монголов, закаленных в боях. Никто не любил воевать в темноте, ведь, если придется вступить в бой, потерь среди людей и лошадей не миновать. Джелме крепко сжал зубы, впервые за ночь ощутив холод.

Чингис мчался во тьму. Он был сильно пьян и едва держался в седле, крепко упираясь в стремена, чтобы не упасть с лошади. Как того требовал старинный обычай, каждый раз, принимаясь за новый бурдюк арака, он окроплял землю несколькими каплями, которые предназначались духам – хранителям его народа. Еще больше лил хан в пламя праздничного костра, кружась и пританцовывая в клубах сладкого дыма. Несмотря на возлияния, Чингису всякий раз доставалось изрядное количество хмельного напитка, и вскоре он совершенно потерял меру.

Праздник начали справлять два дня назад. Чингис торжественно приветствовал вернувшихся сыновей и военачальников и прилюдно оказал им всяческие почести. И даже вечно печальный и хмурый Джучи повеселел, как только подали большие тарелки добытой во время недавней охоты дичи. Хасар и Угэдэй тоже накинулись на лучшие куски с возгласами удовольствия. За истекшие годы им довелось отведать немало удивительных и необычных блюд, но ни в Корё, ни в Цзинь, где столы ломились от яств, никто не мог принести им хотя бы тарелку кушанья из заплесневелой баранины. Это мясо зарыли в землю прошлой зимой и откопали только теперь, специально к возвращению полководцев. Глаза Хасара намокли от слез, хотя он заявил, что это скорее следствие острого духа протухшего мяса, нежели ностальгия по редкому деликатесу. Конечно, никто ему не поверил, но это не имело значения.

Когда празднество подошло к кульминационной точке, повсюду царил шум и пьяный разгул. Самые крепкие воины потащились по чужим юртам в поисках женщин. Женщины племени были в безопасности, но китайские рабыни и русские пленницы стали легкой добычей. Они громко кричали, но их надрывные крики, заглушенные барабанами и гудением рогов, едва ли кто-нибудь слышал.

На чтение поэм не хватило и дня. Некоторые исполнялись нараспев, как в древние времена, одним певцом двумя тонами одновременно. Другие просто читались вслух всем, кто готов был послушать. Когда же первая ночь пиршества подошла к концу и наступил рассвет, возле костров собрались почти все.

Закончился и второй день праздника, но поэты так и не исполнили свои баллады о подвигах Арслана, дожидаясь приезда его сына. В ту же ночь Чингис сам наполнил чашу старого кузнеца и сказал:

– Арслан, Чагатай и Джелме всего в дне пути отсюда. Поедешь со мной встречать наших детей?

Тот кивнул и скривил рот в пьяной улыбке.

– Я возьму сказителей, чтобы спели им песни о тебе, старик, – с трудом вымолвил Чингис.

Идея показалась ему грандиозной, и он с радостным чувством кликнул своих полководцев. Субудай и Джучи отправились за лошадьми, а Хасар с Угэдэем, спотыкаясь, поковыляли к хану. Угэдэй выглядел немного зеленоватым, но Чингис не обратил внимания даже на то, что от сына веяло кислым запахом рвоты.

Замечательную серую кобылу хана подвел Хачиун.

– Ты с ума сошел, брат! – задорно кричал он. – Кто устраивает скачки ночью? Кто-нибудь упадет.

Чингис показал на темноту, затем махнул своим товарищам.

– А мы не боимся! – заявил он, и вся компания шумно выразила одобрение. – Со мной моя семья и полководцы. Со мной кузнец Арслан и Субудай Храбрый. Пусть земля боится нас, если мы упадем. Мы разверзнем ее нашими стальными черепами! Готовы?

– Я поеду рядом с тобой, брат, – ответил Хачиун, и оба возглавили небольшую колонну всадников.

Впрочем, колонна росла по мере того, как к ней присоединялись другие. Среди них был и шаман Кокэчу, один из немногих, кто выглядел трезвым. Чингис поискал младшего брата Тэмуге, но тот остался стоять на земле, неодобрительно покачивая круглой головой. «Дай черт с ним! – подумал Чингис. – Бесполезный слизняк никогда не умел ездить в седле».

Хан огляделся, посмотрел на свою семью, проверяя, чтобы у всех были полные бурдюки арака и рисового вина. Плохо, если выпивка скоро закончится. Двенадцать певцов тоже присоединились к колонне. Их лица пылали от возбуждения и восторга. Один сказитель не устоял и уже принялся читать первые строки своей поэмы, вызвав негодование хана, который едва удержался, чтобы не скинуть того с коня и не отправить назад.

Звезды проливали на землю немного света, и Чингис мог видеть своих сыновей, братьев и полководцев. Он пребывал в добром расположении духа и даже посмеялся, представив, какая была бы потеха, если б сейчас на пути у этой своры головорезов вдруг оказался бы какой-нибудь незадачливый вор.

– Даю белую кобылу тому, кто доскачет до лагеря Джелме и моего сына Чагатая раньше меня, – объявил хан и затаил дыхание, дожидаясь, когда предложение пройдет по рядам. Ответом его попутчиков стал азартный оскал на их лицах. – Скакать что есть сил, если у вас есть мужество! – прокричал Чингис, дождавшись ответа, потом вонзил пятки в бока любимой кобылы и стремглав понесся по степи.

Остальные помчались за ним. Все, кто оказался рядом с лошадью, покинули лагерь следом за своим ханом. Абыло их, наверное, тысячи две. Никто не раздумывал и не колебался, хотя земля была твердой и падение запросто могло стоить жизни.

Скачка на бешеной скорости по черной земле слегка освежила разум Чингиса, но в области левого глаза больно стучало, отдавая в висок. Он вспомнил, что где-то поблизости текла река. Мысль опустить голову в ледяную воду искушала и не давала покоя.

От веселого настроения не осталось и следа, когда Чингис заметил во мгле движение на фланге. Сердце не успело ударить дважды, а в голове уже пронеслась мысль, что, возможно, он сильно рискует жизнью, не взяв с собой ни знамен, ни барабанов, ни всего прочего, что возвещало бы на всю округу о приближении хана. Затем он снова вонзил пятки в лошадь и с яростным криком направил животное вперед. Должно быть, это люди Джелме окружали его с обеих сторон. Словно умалишенный, Чингис мчался в самый центр линии нападавших, туда, где рассчитывал встретить своего темника.

Хасар и Хачиун скакали чуть позади, а потом Чингис увидел Джучи. Прижавшись всем телом к седлу, он догонял отца, все время подбадривая криками своего скакуна.

Возглавленная самим ханом рваная колонна всадников неслась в направлении передовой линии войска Джелме. Двое упали, когда их лошади споткнулись о невидимое препятствие. Не в силах остановиться, новые всадники налетали и валились на упавших лошадей и людей. Еще трое сломали ногу и были выбиты из седла. Некоторые мужчины вскакивали на ноги и смеялись как ни в чем не бывало, тогда как другим больше не суждено было подняться. Но Чингис ничего этого не замечал, столь сосредоточен он был в тот момент на опасности, исходившей от войска Джелме, и так увлечен скачкой наперегонки с дерзким сыном.

Джучи не предупредил Джелме, смолчал и Чингис. Если сын решил поиграть на нервах взволнованных воинов с натянутым луком в руках, то отец, едва раскрыв рот, смог лишь подавить внезапный хмельной озноб. Чингис мог только скакать.

Джелме не спешил отдавать приказ и вглядывался в темноту. Прежде он распорядился обойти с флангов приближавшуюся колонну всадников, и теперь они неслись прямо в уготованную им ловушку. Хотя в свете звезд трудно было что-либо разглядеть и все они слились в однообразную черную массу, Джелме достаточно было только скомандовать – и дождь стрел в тот же миг обрушился бы на врага.

Он колебался. Впереди, должно быть, мчался Чингис. Кто еще мог поступать так безрассудно? Хотя никаких предупреждений от него никто не слышал. Джелме понимал, что не позволит врагу вклиниться в передовую линию отборного войска. Противника сначала следовало обстрелять из луков.

Вместо этого полководец напрягал зрение, крутил головой то вправо, то влево, пытаясь разглядеть живые тени. Мог ли это быть хан? Джелме готов был поклясться, что слышал пение впереди. В той серой массе, что неслась на него, кто-то пел. В темноте лишь одного полководца освещал свет факела – чтобы заметили и разглядели. Джелме поднял руку, и тысячи луков согнулись как один, готовые к выстрелу.

– По моей команде! – прокричал полководец как можно громче.

Ветер холодил пот на его лице, но Джелме это не волновало. Не у кого было спросить, и сейчас никто не подсказал бы ему, что делать. Решение мог принять только он сам. Взглянув последний раз на приближающихся черных всадников, он напряженно улыбнулся и нервно закачал головой. Он не знал, как поступить.

– Не стрелять! – вдруг прокричал он. – Подпустить ближе! Расширить строй!

Сотники и десятники повторили приказ отрядам. Джелме оставалось только ждать, что произойдет дальше. Либо всадники остановятся, либо будут атаковать. И он ждал, пока серая масса не приблизилась на сотню шагов, очутившись глубоко между флангами. Осталось только пятьдесят шагов, но тени по-прежнему следовали за тем, кто вел их на верную гибель.

Лишь теперь он заметил, что некоторые из них сбавили темп, а с флангов послышались голоса узнавших друг друга друзей и родных. Джелме наконец отбросил сомнения и поблагодарил Отца-небо за то, что предчувствие не подвело. Но, обернувшись назад к передовой линии войска, он только раскрыл рот от неожиданности. Плотная масса всадников вклинилась в передовой отряд с оглушительным шумом. Кони и люди падали друг на друга, воины Джелме вновь натянули луки и взялись за мечи.

– Свет! Принести свет! – крикнул Джелме, и рабы бросились сквозь ряды воинов, чтобы осветить кучу стонущих тел и ржущих, бьющих копытом коней.

Признав посреди всей этой массы Чингиса, Джелме даже чуть побледнел, боясь, что хан оторвет ему голову. Возможно, ему следовало отступить и освободить им путь? Когда хан открыл глаза и выругался, Джелме с облегчением вздохнул. Изрыгая проклятия, Чингис с трудом присел, и Джелме тут же подал знак двум воинам помочь хану встать. Но тот отклонил их помощь.

– Где ты, Джелме? – позвал Чингис, покачивая головой.

Джелме выдвинулся вперед и нервно сглотнул слюну, заметив кровь на лице хана, когда тот провел рукой по подбородку и отошел в сторону.

– Здесь, повелитель, – ответил Джелме, стараясь глядеть прямо.

Он не смел смотреть на других пострадавших, хотя и узнал сердитый голос Хасара, пытавшегося сбросить с себя чье-то бессознательное тело.

Чингис повернулся к Джелме и наконец удостоил его вниманием.

– Скажи-ка, генерал, кто-нибудь доскакал до твоей передовой линии раньше меня?

– Кажется, никто, повелитель, – немного оторопев, ответил темник.

Удовлетворенный ответом, Чингис устало кивнул на тех, кто остался позади него.

– Ночь едва началась, а у меня уже раскалывается голова.

Чингис ухмыльнулся, и Джелме заметил, что у хана не хватает одного зуба с правой стороны. Чингис сплюнул кровавую слюну на траву и строго взглянул на соседнего воина, который едва успел отскочить назад.

– Разводи костры, Джелме. Твой отец где-то здесь. Он приехал со мной, хотя скакал не так быстро, как я. Если Арслан еще жив, мы выпьем за его здоровье рисового вина и арака. Неси все съестное, что у тебя есть.

– Добро пожаловать в мой лагерь, повелитель, – учтиво ответил Джелме.

Поняв, что все прискакавшие навеселе, он расплылся в улыбке. Даже его отец недоверчиво рассмеялся и, стараясь держаться прямо, оперся на своего храброго сына.

– Почему ты не остался? – процедил Джелме уголком рта.

Арслан пожал плечами и покачал головой, сверкая глазами и вспоминая, как все началось.

– А кто бы остался? Он тянет всех нас за собой.

Десятитысячная армия Джелме продолжила пиршество на лоне природы. Даже малолетних детей и тех разбудили и привели посмотреть на великого хана. Чингис вышагивал по лагерю, считая своим долгом погладить малышей по головке, но был взволнован и не находил себе места. Он слышал, как горнисты протрубили отряду Чагатая сигнал возвращаться, и теперь с нетерпением ждал его прибытия. Хан не винил Джелме за проявленную им бдительность, но очень хотел увидеть сына.

Слуги Джелме принесли гостям вина и холодной еды и развели громадные костры, пустив в дело драгоценный корейский лес. Мокрую траву устелили толстыми войлочными покрывалами и одеялами. Чингис, скрестив ноги, занял почетное место и усадил справа от себя старого Арслана. Хачиун, Хасар и Субудай тоже присоединились к ним и присели к костру, передавая друг другу мехи рисового вина. Джучи занял место справа от Хасара, так, чтобы Угэдэй был следующим. Никто из старших как будто не обратил на это внимания, хотя Джучи показалось, что Хачиун видит все. Шаман Кокэчу возблагодарил Отца-небо за успехи Джелме и те богатства, которые он привез из походов. Шаман шел по кругу, громко взывая к духам и расплескивая капли арака. Капли тут же подхватывал ветер, и Джучи почувствовал, как одна капелька вдруг упала ему на лицо и скатилась по подбородку.

Когда Кокэчу присел к огню, в дело вступили музыканты. Под ритмичный бой барабанов и удары бубна сказители затянули протяжные песни. В зареве костров мужчины и женщины пели, рассказывали предания и танцевали до седьмого пота. И все, кто пришел с Джелме, были счастливы почтить великого хана.

У костра было жарко, и Джучи чувствовал этот жар, идущий из самого сердца красно-желтого пекла, на своем лице. Джучи смотрел на полководцев отца, и на мгновение их с Хачиуном взгляды пересеклись. Юноша отвел глаза, но знал, что дядя с интересом следит за ним. Несмотря на короткий контакт, их взгляды сказали друг другу о многом. Ведь глаза, как известно, зеркало души.

Чагатай прибыл под аккомпанемент ликующих криков воинов своего джагуна. Джелме был доволен, что хорошая встряска в седле и степной ветер вывели его воспитанника из хмельного ступора. Второй сын Чингиса лихо спрыгнул на землю со своего скакуна. Юноша казался таким сильным, таким полным жизни. Чингис поднялся, чтобы поприветствовать его, и, когда отец взял сына за руку и похлопал его по спине, воины одобрительно зашумели.

– Ты вырос таким большим, мой мальчик, – сказал Чингис.

От пьянки его глаза остекленели, лицо опухло. Чагатай низко поклонился отцу, явив образец послушного сына.

Пожимая руки товарищам отца и похлопывая их по спине, Чагатай проявлял сдержанность и не давал волю чувствам. К нарастающему неудовольствию Джучи, его брат неплохо держался: шагал, выпрямив спину, и улыбался, сверкая белыми зубами. Гладкая кожа пятнадцатилетнего юноши еще не была изуродована ни многочисленными шрамами, ни болезнью. Чингис глядел на сына с нескрываемой гордостью. Видя, с каким восторгом отец усадил Чагатая возле себя, Джучи благодарил Отца-небо за то, что мог спрятать свой гнев за языками высокого пламени костра. Чагатай поприветствовал Джучи только коротким, холодным взглядом. Несмотря на три года разлуки, он даже не потрудился найти для старшего брата хотя бы несколько теплых слов. Внешне Джучи оставался спокоен, но одному небу было известно, какая лютая злоба пробудилась в нем от этого взгляда. И на миг ему вдруг захотелось просто встать, растолкать этих напившихся дурней да повалить одним ударом Чагатая на землю. Джучи представил себе этот удар и ощутил, как мышцы плеч наполнились силой и заиграли. Но Субудай научил его терпению. Когда Чингис наполнял чашу Чагатая вином, Джучи смеялся вместе со всеми, мечтая при этом о братоубийстве.

Глава 5

К рассвету поэт Субудая дошел лишь до середины сказания о битве в Барсучьей Пасти, где Арслан разгромил бесчисленное войско цзиньцев. Под взглядами Чингиса и его полководцев поэт повествовал о подвигах Арслана правдивее, чем обычно. Тогда, на горном перевале на пути к Яньцзину, все сражались геройски. И все вспоминали теперь те жестокие дни с гордостью и волнением в крови, смешанной пополам с вином. Никто, кроме этих отважных героев, не смог бы понять, что значит стоять плечом к плечу против армии императора и видеть ее унижение. Битва при Барсучьей Пасти стала для них мостиком в новый мир – мир могущества и опасностей. Они прошли на восток, и Яньцзин пал.

Первые лучи солнца обагрили силуэты нескольких тысяч всадников, с женщинами и детьми в седле, покинувших длинным потоком ханский лагерь на Орхоне, чтобы послушать предания об Арслане. И когда взошло солнце, поэмы и сказания слышались отовсюду, шаманы и поэты до хрипоты повторяли их вновь и вновь.

Чингис и не подозревал, сколько народу соберется послушать о подвигах минувших дней, но люди все приходили и приходили. Даже те, кто не переставал пить хмельное и набивать рот жирной бараниной и козлятиной, были без остатка поглощены представлением. Услышав снова историю о том, как Арслан спас когда-то Чингиса, вызволив его из волчьей ямы, хан припомнил имена тех, о ком не вспоминал уже много лет. Арслан первым принес ему клятву верности, обещав коней, юрты, соль и свою жизнь в ту пору, когда у Чингиса не было никого, кроме несчастной матери, голодной сестры да непослушных братьев. Поступок Арслана стал небывалым актом доверия, и Чингис трогательно вспоминал великие перемены, участником и очевидцем которых был этот старик. И все, кто слышал теперь правдивую повесть о жизни героя, никогда не забудут, что значил для них этот человек и дела его рук.

Наконец сказители замолчали, чтобы передохнуть и восстановить охрипшее горло к вечернему представлению. К тому времени уже стало ясно, что к ночи здесь соберется весь монгольский народ.

Чингис не планировал чествовать своего первого полководца в этом пустынном месте. Река текла далеко отсюда, почва была сухой и каменистой, и травы для коней не хватало. Но именно отсутствие постоянных поселений и давало повод для утешения. В конце концов, его народу не следовало привыкать к роскоши и удобствам, подумалось хану, когда он мочился на голую землю. Суровые условия обитания делали их сильнее по сравнению с теми, кто жил в городах.

Внезапно размышления хана прервались громкими возгласами удивления и веселья. Поблизости, точно гудящий рой пчел, собралась шумная ватага воинов. Приглядевшись, Чингис заметил там Чагатая. Тот влез на телегу, чтобы быть в центре внимания. Потом раздался громкий, душераздирающий рев, от которого бежал мороз по коже, и толпа зевак замерла. Насупив брови, Чингис взялся за рукоять меча и зашагал сквозь толпу. Заметив хана, собравшиеся уступали ему дорогу в страхе лишиться руки или головы.

Монгольские полководцы столпились вокруг железной клетки на телеге, но Чингиса не интересовали ни полководцы, ни Чагатай, который стоял с гордым видом владельца клетки. В тот момент его интересовал только зверь за железными прутьями – кошка небывалых размеров. Чингис лишь изумленно покачивал головой, прищуривая один глаз из-за боли, что причиняли выбитый зуб и похмелье. Чтобы заглушить эту боль, хан распорядился взмахом руки подать арака и промочил горло. Но и после этого он не мог оторвать глаз от зверя, что расхаживал взад и вперед по клетке, злобно рыча и выставляя напоказ кривые белые клыки. О полосатом оранжево-черном тигре хан слышал и раньше, но видел его впервые. Огромные челюсти зверя, глухие удары хвоста завораживали, побуждая сердце усиленно биться. В его желтых глазах виделся грозный вызов, внушающий благоговейный трепет.

– Ну, чем не подарок для хана? – спросил Чагатай.

Достаточно было одного короткого взгляда Чингиса, чтобы самоуверенность Чагатая убавилась наполовину. Толпа замерла в ожидании реакции хана. Джелме явно почувствовал себя неловко, и Чингис кивнул ему с пониманием.

– В жизни не видал подобного зверя, Джелме. Как тебе удалось его изловить?

– Это дар правителя Корё тебе, повелитель. Его поймали еще детенышем, но приручить так и не смогли. Мне говорили, что он способен догнать человека, даже если тот будет на лошади, а потом убить и лошадь, и всадника.

Чингис приблизился к самой клетке и заглянул тигру в глаза. Их взгляды встретились, и зверь совершенно внезапно рванулся вперед, расшатав клетку своим огромным весом. Слишком пьяный, чтобы успеть отскочить, Чингис почувствовал, как лапа тигра коснулась его предплечья, принеся острую боль. Едва сознавая, что произошло, Чингис взглянул на кровоточащую рану на руке. Одного прикосновения когтя хватило, чтобы сделать глубокий порез.

– Ну и скорость… – удивился он. – Даже змеи иногда атакуют медленнее. И это при таких размерах! Готов поверить, что он и впрямь может убить и лошадь, и человека. Эти челюсти легко проломят башку.

Чингис не совсем ровно стоял на ногах, покачиваясь из стороны в сторону, но никто не посмел заговорить о ране, боясь пристыдить хана.

– В Корё есть такие воины, которые занимаются ловлей тигров, – сказал Чагатай уже менее уверенно, – но они действуют группами и пользуются луками, копьями и сетями.

Пока он говорил, его взгляд случайно упал на Джучи, и Чагатай задумался. Как и отец, Джучи был очарован зверем и стоял у самой клетки.

– Осторожней, Джучи, – громко предупредил его Чагатай. – Он и тебя может подрать.

Джучи сердито насупил брови. Он хотел возразить, но передумал, не желая хвастаться быстротой реакции в присутствии истекавшего кровью отца.

– А ты охотился в Корё на тигров? – вместо этого спросил Джучи.

– В столице Корё тигров нет, – пожал плечами Чагатай и замолчал. Под буравящим взглядом Джучи говорить было трудно. – Я поохотился бы, если б увидел там хоть одного.

– Вряд ли, – ответил Джучи, хмуря брови. – Что-то я сомневаюсь, чтобы Джелме стал рисковать жизнью мальчишки. Вон чудище какое.

В толпе раздался смешок, и лицо Чагатая налилось злостью. Всего несколько мгновений назад он владел толпой, но отец, а потом брат отняли у него эту власть. Теперь надо было защитить оскорбленное достоинство. В пятнадцать лет юноша, естественно, вел себя агрессивно и готов был накинуться на любого, кто бросал ему вызов.

– Джучи, думаешь, что ты сможешь сразиться с тигром? Я много дал бы, чтобы посмотреть на это.

Джелме едва успел раскрыть рот, чтобы прекратить спор, но Джучи было уже не остановить.

– Твои условия, брат, – сказал он. – Я преподам твоей кошке урок вежливости. Как-никак киска ранила моего отца.

– Это пьяная глупость, – вставил слово Джелме.

– Отчего же, пускай попробует, – быстро ответил Чагатай. – Ставлю сто повозок из моей доли корейской дани. Слоновая кость, металл, золото, дерево. – Юноша махнул рукой, словно все это сущий пустяк. – Если прикончишь тигра, все это добро – твое.

– Ты встанешь передо мной на колени на глазах у всего народа, – выставил свое условие Джучи.

Ярость переполняла его, доводя до безрассудства. Глаза пылали злобой на Чагатая, но юноша только глумливо хихикнул в ответ:

– За это тебе придется сделать больше, чем убить тигра, братишка. За это тебе придется стать ханом. Или даже больше того.

Джучи схватился за рукоять меча и обнажил бы клинок, если бы Джелме не взял юношу за запястье.

– Вы что, собираетесь драться как дети на глазах у людей? Да еще во время праздника в честь моего отца? Этот тигр – дар правителя Корё хану. И только он может решать, что с ним делать.

Глаза Джелме горели от гнева, и Чагатай потупил взор, тотчас присмирев. За годы обучения он прошел через суровые наказания и не раз выслушивал строгие нотации полководца. Привычка подчиняться усвоилась им хорошо.

Выслушав разговор сыновей, Чингис наконец заговорил:

– Я принимаю этот дар.

Желтые очи хана, казалось, были точно того же цвета, что и глаза рычащей за их спинами громадной кошки. Братья склонили головы, пока отец не дал волю рукам. Когда хан был пьян, то легко мог ударить за один только взгляд.

– Тяжеловооруженные воины могут встать в круг, – подумав, продолжил Чингис, – пусть держат мечи и копья острием внутрь круга. И тогда пусть кто-нибудь сразится со зверем, если захочет.

– Тигры – самые опасные животные из всех, что я видел, – с напряжением в голосе добавил Джелме. – Вокруг женщины и дети… – Он запнулся, встав перед выбором между необходимостью повиноваться и безрассудством, которое, как казалось, замыслил Чингис.

– Тогда отправь детей и женщин назад, генерал, – ответил Чингис, пожимая плечами.

Воспитание Джелме не позволяло ему вступить в пререкания, и он смирился перед неизбежностью. Чагатай тоже не осмелился поднять на него глаза.

– Слушаюсь, мой господин. Мои люди свяжут тяжелые доски в кольцо, а доски можно подпереть катапультами.

Чингис кивнул, не вникая в детали решения поставленной задачи, и повернулся к Джучи. Доведенный своей несдержанностью и гордыней до отчаяния, тот стоял недвижим. Даже Чагатай, похоже, был сильно напуган и теперь имел вид провинившегося ребенка. Решения принимал Чингис, остальные – их выполняли.

– Убьешь этого зверя – и тогда твой брат, возможно, преклонит пред тобой колени, – спокойно произнес Чингис. – Люди будут смотреть на тебя, мальчик. Может быть, они увидят в тебе хана?

– Или труп, или и то и другое, – ответил Джучи без колебаний.

Он не мог отступить, зная, что отец и Чагатай ждут от него проявления слабости. Джучи поднял глаза на тигра и понял, что большая кошка выйдет победителем из этой схватки, только его это почему-то мало заботило. В семнадцать лет он мог не задумываясь поставить на кон даже собственную жизнь. Сделав глубокий вздох, он пожал плечами.

– Я готов, – ответил Джучи.

– Тогда сделайте круг и поставьте клетку внутрь, – распорядился Чингис.

Джелме отправил своих людей за досками и веревками, а Джучи знаком подозвал Чагатая. Не придя еще в себя окончательно, младший брат все же легко соскочил на землю. От прыжка телега с клеткой качнулась, и в тот же миг раздалось рычание, от которого по коже побежали мурашки.

– Для схватки с тигром мне понадобится хороший меч, – сказал Джучи брату. – Твой меч.

Силясь скрыть свой триумф, Чагатай сощурил глаза. Джучи не сможет устоять против тигра. Чагатаю было известно, что корейцы ходят на тигра не менее чем ввосьмером, и то это были специально обученные ловцы. Он смотрел сейчас в глаза мертвецу и с трудом верил такой удаче. Поддавшись внезапному порыву, Чагатай снял с ремня меч, что подарил ему отец три года назад, и протянул брату. Лишившись клинка, Чагатай испытал чувство потери, но сердце его ликовало.

– Меч снова станет моим, когда эта зверюга отгрызет тебе башку, – произнес Чагатай тихо-тихо, чтобы больше никто не услышал.

– Посмотрим, – ответил Джучи.

Не удержавшись, он снова взглянул на животное в клетке. Заметив направление его взгляда, Чагатай рассмеялся.

– Джучи, я тебя обманул. Никогда не признаю ханом внебрачного полукровку, – заявил Чагатай и ушел, чувствуя на спине полный ненависти взгляд старшего брата.

На закате место для поединка было готово. Под бдительным взором Джелме на траве установили мощные буковые и дубовые доски, крепко связанные веревками, и подперли их со всех сторон платформами катапульт. Получившаяся таким образом арена составляла сорок шагов в поперечнике, но не имела ни входа, ни выхода. Джучи должен был перелезть через ограду и открыть клетку самостоятельно.

По приказу Джелме по всему периметру круга зажгли масляные светильники, и собравшийся люд облепил со всех сторон ограждение, подойдя к нему как можно ближе. Поначалу казалось, что увидеть схватку со зверем смогут лишь те, кто влезет на ограждение, но Чингису хотелось, чтобы зрелище видели все, поэтому Джелме придвинул телеги и установил на них сосновые лестницы, прочно скрепив их наподобие пирамид. Словно муравьи, люди лезли на эти башни, и время от времени какой-нибудь пьяный увалень падал с них на головы тех, кто стоял внизу такой плотной массой, что земля скрылась из виду.

Лучшие места у арены заняли Чингис и его полководцы. К исходу третьего дня празднований они были сильно пьяны, и паче всех, почти до беспамятства, напился сам хан. Весь день прошел в чествовании Арслана, монголы много пили за его здоровье и желали старому воину долгих лет. И все же молва о поединке ханского сына с невиданным зверем давно разнеслась по их стану, и все были возбуждены близостью смерти. С последней повозкой из улуса на Орхоне прибыл Тэмуге. Он и принял большую часть ставок, сделанных воинами на сроки поединка. Ставить на Джучи никто не решился. Никто не верил, что он победит в этой схватке с полосатым кошмаром, который хлещет хвостом и пожирает одним только взглядом.

Когда опустилась ночь, единственным светлым пятном на черной равнине была эта арена, точно золотое окно, окруженное всем монгольским народом. Без лишних распоряжений мальчики барабанщики начали отбивать военные ритмы. С обеда Джучи отдыхал в юрте Джелме, и теперь народ с нетерпением ждал появления ханского сына.

Джучи с мечом отца на коленях сидел на низкой постели, а Джелме стоял перед ним. Джучи был одет в тяжелые доспехи, подаренные ему Субудаем. Железная чешуя толщиной в палец, нашитая поверх туники из толстой ткани, закрывала тело юноши от шеи до самых колен. Юрту наполнял кисловатый запах пота.

– Они зовут тебя, – сказал Джелме.

– Слышу, – натянуто повторил Джучи.

– Я не могу запретить тебе. Ты должен идти, – ответил Джелме. Он хотел было положить руку на плечо юноши, но не смог. Рука поднялась и опустилась. Полководец вздохнул. – Могу лишь сказать, что вся эта затея – полное безрассудство и глупость. Если бы я знал, что из этого выйдет, то еще в Корё отпустил бы кошку в лес.

– Все решено, – промычал Джучи. Он поднял глаза на Джелме и горько улыбнулся: – Сейчас мне нужно встать и прикончить зверя, кажется так?

Джелме сдержанно улыбнулся. Шум снаружи сделался громче, и уже было слышно, как люди все снова и снова повторяют имя Джучи. Это был момент его славы, но Джелме понимал, что мальчик не доживет до утра. Пока строили ограждение, клетку спустили на землю, и полководец внимательно рассмотрел ее обитателя и оценил мощь его мускулов. Животное, которое гораздо быстрее и вчетверо тяжелее человека, невозможно остановить. Джелме оставил предчувствие при себе, а Джучи тем временем поднялся и размял плечи. Первенец хана унаследовал молниеносную реакцию отца, но этого было мало. Военачальнику не позволено истолковывать приказы хана по-своему, но хорошо усвоенная привычка покорности теперь тяготила Джелме как никогда. Он доставил тигра своему господину, но не мог просто взять и отправить мальчишку на смерть. По лицу юноши скатилась крупная градина пота, и Джелме снова заговорил. Только на этот раз его голос звучал чуть громче шепота.

– Я возьму хороший лук и поднимусь на стену. Если упадешь, постарайся продержаться, и я убью его.

В глазах юноши мелькнул проблеск надежды. Но Джелме припомнил единственный случай, когда ему довелось побывать на тигровой охоте. Это было в Корё. В тот раз тигр, даже пораженный стрелой в самое сердце, сумел достать и выпотрошить опытного ловца.

– Ты не должен показывать страх, – тихо сказал Джелме. – Если тебе суждено сегодня расстаться с жизнью, умри достойно. В честь твоего отца.

Джучи ответил ему неистовым взглядом.

– Если от меня зависит его честь, значит, он слабее, чем я представлял, – отрезал Джучи.

– Все люди смертны, – спокойно продолжал Джелме, игнорируя дерзость. – Неважно, когда это случится: сегодня, в будущем году или через много десятков лет, когда ты будешь дряхлым, беззубым старцем. Следует думать только о том, как ты встретишь свою смерть.

На миг лицо Джучи скривилось в улыбке.

– Ты вселяешь в меня неуверенность, генерал. Пожалуй, я оценил бы эти «много десятков лет».

Джелме пожал плечами, удивляясь способу Джучи выражать мужество.

– Тогда скажу тебе только одно. Иди и убей тигра. И твой брат встанет перед тобой на колени в присутствии всего народа. Твое имя будет известно всем, а когда ты наденешь шкуру убитого зверя, люди будут смотреть на тебя с восхищением и трепетом. Так лучше?

– Да, – ответил Джучи. – Если я буду убит, не промахнись, генерал. Я не хочу, чтобы мое тело сожрали.

Сделав глубокий вдох, он на мгновение показал зубы и сквозь низкий дверной проем юркнул в ночную мглу. Увидев его, народ закричал, и гул голосов наполнил равнины, заглушив рев заждавшегося зверя.

Толпа расходилась перед ним, уступая путь, но Джучи не видел ни пожирающих его взглядов, ни возбужденных лиц. Он медленно шел, приближаясь к ограждению арены. Масляные светильники потрескивали и шипели, и в их мерцающем свете юноша ловко вскочил на ограду и спрыгнул на траву за ней. Тигр наблюдал за пришедшим пристальным, ужасающим взглядом, и Джучи не хотелось открывать клетку. Подняв глаза, он посмотрел на лица своего народа. Его мать была единственной женщиной, которую он узнал среди этих людей, но глядеть на нее он не мог. Боялся, что это лишит его мужества. И он тут же отвел глаза, заметив лишь, как Бортэ вскинула руки и ухватилась за край доски, как будто хотела протянуть их своему первенцу.

Лицо отца было неподвижным, взор – мутным, но дядя Джучи, Хачиун, кивнул ему, как только их взгляды встретились. Субудай сидел с холодным, бесстрастным видом, однако Джучи знал, что под маской равнодушия скрывается боль. Осуществлению планов хана полководец не мог помешать, но Джучи был уверен, что представление не доставит тому удовольствия. Инстинктивно Джучи кивнул Субудаю, и тот ответил ему тем же жестом. Тигр, доведенный гулом толпы до бешенства, злобно рычал, раскрывал огромную пасть и пытался грызть прутья клетки. Джучи заметил, что перед ним молодой самец, сильный и неопытный. Юноша почувствовал дрожь в руках и знакомую сухость во рту, как перед битвой. Мочевой пузырь уже напомнил о себе, и Джучи взялся за рукоять отцовского меча, сделанную в виде головы волка. Клинок был превосходный, и Джучи давно хотел иметь такой. Юноша не знал своего деда Есугэя и только надеялся, что дух его предка придаст ему сил. Джучи выпрямился во весь рост. Новый глубокий вдох успокоил его.

Чагатай внимательно следил за происходящим; глаза блестели, отражая огонь светильников. Джучи ненадолго задержал на нем взгляд, выразив брату презрение, потом повернулся к клетке.

Толпа загудела еще сильнее, когда он приблизился к самым прутьям и протянул руку, чтобы открыть запиравшую дверцу скобу. Тигр как будто понял его намерение и застыл в ожидании. Их взгляды встретились, и Джучи тихо поприветствовал зверя.

– Ты сильный и быстрый, – сказал он чуть слышно. – Я тоже. Если я убью тебя, то буду гордо носить твою шкуру до конца своих дней.

Джучи поднял скобу, толкнул дверцу и быстро отпрянул назад. Толпа притихла, следя за тем, как полосатая масса просочилась наружу, словно пролитое масло из опрокинутого кувшина.

Джучи отошел назад на шесть широких шагов и замер, выставив вперед клинок, готовый к удару. Сердце юноши глухо билось в груди, ноги отяжелели. Самому себе он казался таким неуклюжим в сравнении с этим зверем, которого пришел убивать.

Поначалу тигр не проявлял к нему интереса. Зверь шел вдоль ограды, ища выход наружу. От раздражения хвост животного извивался, толпа зрителей вновь зашумела. Тигр поднялся на задние лапы и, растянувшись во всю длину, обрушился на деревянную стену. Когти оставили на твердом дереве глубокие борозды. В клетке сила и грация зверя были не так заметны. Но на воле его сила казалась просто смертельной.

Нервно глотая слюну, Джучи ждал нападения хищника. Юноша не терял бдительности. Их взгляды снова встретились, и потом взор тигра замер, животное прижалось к земле, приподняв голову. Зверь хлестнул хвостом по траве, и толпа снова притихла.

Джучи открыл свою душу Отцу-небу. Юноша был уверен, что человек не способен противостоять такому монстру. Дрожь в руках вдруг исчезла. Джучи ждал.

Тигр начал атаку. Она была подобна внезапному взрыву, и Джучи едва успел что-то сделать. В трех шагах от него четкие очертания кошки слились в неясную массу, летящую на него, как ураган.

Юноша не воспользовался мечом. Даже не попытался. Он отскочил в сторону, но зверь оказался быстрее, зацепив его плечо. От столкновения Джучи покатился в траву, не надеясь уже подняться. Краем глаза он заметил, как тигр опустился на землю, затем головокружительно быстро развернулся и в считаные мгновения очутился прямо над ним. Пасть, в которую легко поместилась бы его голова, сдавила левое предплечье Джучи с такой силой, что от боли и неожиданности он издал громкий крик. Переворачиваясь на спину, юноша правой рукой вонзил меч в оранжево-черную грудь противника, и оба покатились по земле. Толпа гулко ревела, неистово подбадривая смельчака внизу на арене.

Джучи чувствовал, как громадная кошка пыталась ударами задних лап разорвать его тело. Доспехи пока защищали его живот, хотя железные пластины одна за другой летели в воздух, срываемые длинными когтями величиной с человеческий палец. Животное не прекращало драть лапами свою жертву, крепко сдавливая левую руку Джучи мощными клыками, и он уже слышал, как хрустят его кости. Он чувствовал горячее дыхание зверя, но снова и снова вонзал в него меч. Страх перед смертью словно придал Джучи мощи, сделав его сильнее, чем прежде. Под весом животного Джучи не мог встать на ноги и, когда тигр отпустил его руку, чтобы укусить еще раз, снова глубоко впихнул ее в жуткую пасть, невзирая на боль.

Давясь и захлебываясь слюной, хищник замотал головой, чтобы высвободить клыки. Не выдерживая напряжения, сухожилия руки рвались, тело Джучи повисло в зубах большой кошки, и слезы от нестерпимой боли навернулись у него на глаза. Он едва не лишился сознания, но что-то подсказывало ему, что зверь еще жив, и юноша снова и снова вонзал стальной клинок в густую шерсть, пока оставались силы. Когти хищника изодрали доспехи Джучи в лохмотья, и юноша ощутил новый приступ ужасной боли в ногах. Он выронил меч, но сумел вынуть нож и вонзить его в лохматую шею врага в тот самый миг, когда зверь выпустил руку из пасти.

Зловонная кровь фонтаном била Джучи в лицо, и он закричал. Черная пелена заволокла глаза, а вдали гудела толпа, хотя ее шум теперь звучал для него не громче шелеста листьев. Джучи казалось, что смерть уже мчится на крыльях ветра, но он снова и снова бил зверя ножом.

И вдруг хищник ослаб и упал, пригвоздив своим весом Джучи к земле. Юноша чувствовал только боль, не зная, что Субудай и Джелме уже спрыгнули на арену и бежали к нему, держа в руках готовые к стрельбе луки. Джучи слышал голос отца, но прерывистое дыхание тигра над его лицом мешало разобрать слова. Зверь еще был жив, но лежал недвижим. Воздух вокруг наполняло его неровное дыхание, но даже теперь Джучи не прекращал наносить смертельные удары ножом.

Держа лук наготове, Джелме прикрывал юношу от возможной атаки недобитого зверя, пока Субудай ногами пытался столкнуть тушу тигра с обессилевшего тела юного воина. Громадная голова свесилась набок, но грудь еще вздымалась, а желтые глаза хищника горели ненавистью и злобой. Густая кровь сочилась из горла, заливая белый мех на груди. Затем животное на глазах застывшей толпы попыталось в последний раз приподняться, но снова рухнуло вниз, испустив дух уже навсегда.

Субудай склонился к Джучи, отбив ногой его правую руку, когда тот машинально едва не ударил полководца ножом. Левая рука юноши безвольно болталась, глубокие раны на ногах сильно кровоточили. Все его тело было залито кровью, словно его закутали в темно-алое покрывало. Забрав нож, Субудай протер большими пальцами глаза Джучи, дав им снова увидеть свет. Юноша по-прежнему находился в состоянии шока и едва ли осознавал, что все еще жив.

– Можешь подняться? Слышишь меня? – кричал ему Субудай.

Джучи обнял полководца правой рукой, оставив кровавый след на его доспехах. Взяв Джучи за левое запястье, Субудай помог ему встать. Однако юноша был слишком слаб, чтобы держаться на ногах самостоятельно, и беспомощно висел на руках полководца, пока не подоспел Джелме. Бросив лук, он подставил плечо под другую руку Джучи. Поддерживая его с обеих сторон, Субудай и Джелме развернули ханского сына лицом к его отцу.

– Он жив, повелитель! – победно воскликнул Субудай.

Как Джелме и предполагал, лица зрителей переполнял благоговейный трепет перед героем. Лишь Чагатай тщетно старался спрятать гневное недовольство под личиной спокойствия. Заметив желчный вид своего воспитанника, Джелме крепко сжал зубы. За свое мужество Джучи заслужил огромного уважения, и, обмолвившись несколькими словами с Субудаем, Джелме оставил юношу на его попечении, а сам отошел, чтобы поднять упавший в траву меч Джучи.

– Твой сын, повелитель, кажется, заслужил этот клинок, – сказал он, поднимая меч так, чтобы все видели его рукоять с наконечником в виде головы волка.

И воины выразили свое одобрение гулкими ударами по деревянному ограждению арены. Но Чингис смотрел на них пустыми глазами, лицо не выражало эмоций, походя на железную маску.

Джелме ждал ответа. Ханский сын медленно истекал кровью. Но мысли хана лишь бешено кружились в его голове, гордость и тщеславие смешались в них с жаждой крови и ненавистью. То, что сын выживет в этой схватке, хан ожидал меньше всего, и такой поворот событий не входил в его планы. Головная боль снова вернулась, во рту появился кисловатый привкус. Чингис долго смотрел вниз на арену, потом наконец кивнул, и Джелме склонил голову в знак покорности его воле.

Вкладывая меч в бесчувственные пальцы Джучи, Джелме прошептал ему на ухо:

– Они будут помнить эту победу, мой мальчик.

Но тот, казалось, ничего не услышал, и Джелме подумал, что Джучи без сознания.

– Его раны еще очень опасны. Он может умереть, – сказал Субудай Джелме. Но тот лишь недоуменно пожал плечами.

– Все в руках Отца-неба. Самое главное, что он выстоял в схватке со зверем. Этого никто не забудет.

Говоря эти слова, Джелме еще раз поднял глаза на Чагатая. Не найдя его на прежнем месте, полководец вздохнул. Он снова подхватил обессиленное тело Джучи, и толпа вновь взревела. Чингис бросил несколько слов в темноту, и те, кто стоял рядом, быстро засуетились, столпившись вокруг одной точки, не видимой снизу. Потом хан поднял руку, подав Джелме и Субудаю знак оставаться на месте.

Вскоре возле хана вновь возник Чагатай. Сильные руки воинов подталкивали его сзади, побуждая идти вперед. И он шел, подчинившись их воле. Условия поединка слышали все, и Чингис тоже как будто не мог позволить сыну незаметно раствориться во мраке. Хан не смотрел на него, но Чагатай слышал приказ и против собственной воли влез на деревянную ограду арены. Джелме и Субудай молча наблюдали за тем, как Чагатай спрыгнул вниз и медленно приблизился к ним. Он мог бы сделать из этого пышное представление, мог сдержать данное слово всего одним великодушным жестом и заслужить всеобщий почет. Но младшему брату Джучи недоставало опыта, чтобы обратить ситуацию в свою пользу. Стоя перед лишенным сознания братом, он только дрожал от волнения, ненависти и унижения.

Чагатай еще раз взглянул на отца, но помилования не получил. Юноша быстро опустился на одно колено, вызвав новый взрыв всеобщего шума и крика, затем медленно встал и с оскорбленным видом зашагал назад к деревянной ограде. Кто-то протянул ему руку, чтобы помочь забраться наверх, и юноша быстро исчез за стеной.

Джелме утомленно покачал головой.

– Кажется, ты воспитывал лучшего сына, дружище, – тихо сказал он Субудаю.

– Надеюсь, его отец знает об этом, – ответил тот.

Мужчины обменялись понимающими взглядами, потом велели своим людям спуститься на арену и заняться свежеванием тигра. Мясо съедят воины, и оставалось надеяться, что все желающие получат хотя бы по маленькому кусочку. Ведь охотников до ловкости и силы такого зверя найдется немало. Подумав об этом, Джелме снова вспомнил о Чагатае. Узнает ли и он вкус тигрового мяса или лишь до дна изопьет чашу своего гнева?

Глава 6

Чингис навестил Джучи лишь два дня спустя. После ночи разгула, что последовала за поединком с тигром, почти все обитатели лагеря долго и крепко спали. Чингис и сам провел целые сутки в юрте, выходя на улицу только за тем, чтобы освободить желудок, пораженный беспробудной трех дневной пьянкой. Еще один день ушел на переезд обратно на берега Орхона. Лагерь Джелме хорошо подходил для празднований в честь Арслана, но стадам и лошадям требовались вода и тучные пастбища. Во время переезда Чингис пришел в себя с привычной быстротой, хотя желудок напомнил о себе снова, когда хан стоял возле юрты шамана Кокэчу. Мысль о том, что когда-то было достаточно и одной ночи, чтобы избавиться от последствий такого количества зелья, вгоняла хана в уныние.

Открыв дверцу юрты, Чингис увидел перед собой картину мирной, спокойной жизни, напомнившей ему о смерти отца. Проглотив едкую от кислоты слюну, хан нырнул внутрь и сурово уставился на перемотанное холщовыми тряпками тело, лежащее в полумраке. Кокэчу был занят делом. Он старательно протирал тело Джучи водой и не видел, кто вошел в дверь. Ворчливо обернувшись, шаман понял, что перед ним стоит хан, поднялся и поклонился.

После нещадно палящего солнца тень дарила приятное облегчение, и Чингис немного вздохнул от надоедливой суеты улицы.

– Он просыпался? – поинтересовался хан.

Кокэчу величественно покачал головой.

– Только ненадолго, господин. Из-за ран в его теле горячка. Мальчик просыпается иногда, стонет и снова засыпает.

Влекомый воспоминаниями, Чингис подошел ближе. Возле юноши лежал меч – тот самый клинок, который достался ему в честном бою и который когда-то унаследовал его отец. В своих ножнах меч хранил много воспоминаний, и Чингис снова как будто почувствовал в воздухе запах гнили. Память о том, как он пришел к умирающему отцу, чье тело медленно пожирал яд, причиняла боль. Стоя над распластанной на постели фигурой сына, хан тяжело вздохнул. Кокэчу внимательно следил за ним, и Чингис предпочел ответить ему таким же пристальным взглядом, вместо того чтобы спокойно смотреть на сына.

– Он будет жить, шаман? Мне уже сотню раз задавали этот вопрос.

Кокэчу снова взглянул на неподвижно лежащее тело. Грудь ровно вздымалась и опускалась, но шаман молчал. Движением руки он показал на обмотанные повязками ноги и левую руку с наложенной шиной.

– Ты сам видишь его раны, господин. Зверь сломал ему обе кости руки и еще три ребра. Мальчик вывихнул палец на правой руке, но это не самое страшное. Глубокие раны нарывали и истекают гноем. – Шаман покачал головой. – Бывало, люди выживали и с более опасными ранениями.

– Ты запечатал раны? – спросил Чингис.

Кокэчу ответил не сразу, но потом заговорил очень быстро. После падения Яньцзина к шаману попали книги по медицине и магии, которые были намного ценнее золота и нефрита. Он не ожидал, что его новый метод лечения будет подвергнут сомнению, поэтому голос шамана лишился привычной уверенности.

– У меня есть китайские книги, господин. Просто поразительно, как много им известно о человеческом теле. Перед тем как зашить рану, они льют в нее кипящее вино. Я сделал то же самое и поставил припарки, чтобы сбить жар.

– Значит, ты запечатал их не по обычаю нашего народа, – ответил Чингис безразлично. – Скажи, чтобы принесли жаровню, и прижги раны как следует. Это должно помочь.

Кокэчу хорошо знал, что продолжать спор бессмысленно и небезопасно.

– Твоя воля, мой господин, – согласился шаман.

По распоряжению хана Кокэчу, конечно, прижжет раны Джучи каленым железом, хотя теперь колдун твердо верил, что это грубый обычай варваров, практика, недостойная такого ученого человека, каким он теперь считал себя. Шаман скрыл свое недовольство, и Чингис как будто был удовлетворен. Кокэчу заметил, что хан намерен уйти, и заговорил вновь, все еще надеясь понять человека, который повел за собой целый народ.

– Боль будет сильной, господин. Если мальчик проснется, должен ли я что-нибудь передать ему от тебя?

Чингис взглянул на шамана пустыми глазами и вышел, не сказав больше ни слова.

Военачальники собрались в юрте хана. Она была в полтора раза выше и в два раза шире других. Хасар и Хачиун пришли вместе с Тэмуге, хотя тот отвечал только за порядок в улусе и не принимал участия в военных походах. Джелме, Субудай и Чагатай расположились на низких кушетках, расставленных для совета вкруг. Ханская юрта была почти пустой и походила скорее на юрту бедного пастуха, однако простая обстановка никого не удивляла: все знали, что Чингиса мало интересовали богатство и роскошь.

Арслан и его преемник Джебе прибыли позже остальных. На избранника Арслана присутствие сразу такого количества вождей монгольского народа как будто не произвело впечатления. И когда Арслан знаком предложил ему сесть, новичок кивнул всем собравшимся с таким видом, словно имел полное право здесь находиться. Военачальники посмотрели на Джебе без особого интереса, зато Арслана приветствовали радушно, сменив безразличие улыбкой признательности. Все знали, что он останется в родных степях. Арслан уже погрузил вьючные мешки с вещами на трех кобылиц и трех жеребцов и вскоре должен был отправиться в глушь вместе с женой и небольшим стадом.

Светясь от гордости за отца, Джелме счел своим долгом уступить тому свое место. Оба мужчины обменялись взглядами, и хотя они ничего не сказали друг другу, Арслан тоже как будто был тронут проявленным уважением.

Когда в юрту вошел Чингис, мужчины остались сидеть, но все же немного выпрямили спины. Хан расположился на куче седел и одеял напротив входа и велел слуге подать чашу козьего молока. Хотелось хоть немного успокоить желудок.

Дождавшись, пока хан допьет молоко, Арслан начал речь:

– Повелитель, позволь рекомендовать тебе человека, которого ты назвал Стрелой.

Чингис посмотрел на новое лицо, отметив ширину плеч Джебе. Халатбыл раскрыт на голой груди, и красноватая кожа светилась здоровьем и бараньим жиром. Даже сидя у хана в юрте, Джебе, казалось, не терял бдительности и был готов в любой момент вскочить на ноги, если бы это потребовалось. Это был прирожденный воин. Рядом с ним Чингис почувствовал себя стариком.

– Добро пожаловать в мою юрту, Джебе. После того, что о тебе говорил Арслан, ты всегда будешь желанным гостем в моем доме. В ближайшие дни тебя проверят. Не забудь, что своими делами ты должен прославлять его имя.

– Не забуду, повелитель, – ответил Джебе.

Его самоуверенность не вызывала сомнений, и, как только Чингис отвел взгляд, Хасар чуть заметно ухмыльнулся.

Чингис глубоко вздохнул и положил руки на колени. Как и все остальные, хан хорошо знал, что сегодняшняя их встреча перевернет мир, и наслаждался этой тихой минутой, пока военачальники ждали, когда он начнет говорить.

– После того как вы покинули меня, чтобы закончить осаду Яньцзина, я отправил посланцев в далекие земли. Некоторые из них вернулись с дарами и товарами и заключили от моего имени договоры о союзе с правителями дальних стран. На других напали, а некоторые не вернулись вообще.

Хан замолчал, но никто не нарушал тишины. Затаив дыхание, полководцы внимали каждому слову человека, который собирался отправить их на разорение чужих земель, как волков на охоту. Весь улус знал, что приближается война, и быть первыми, кто узнает об этом в подробностях, было приятно.

– Одна группа посланцев побывала в западных странах, что лежат в двух тысячах миль от нас. Вернулся только один. Остальных вырезали, как скот. Сначала я не придал этому большого значения. Еще недавно в наших собственных землях с дозорным отрядом могло расправиться любое племя, встретившееся ему на пути.

Некоторые из собравшихся, те, что были постарше, согласно закивали в ответ, хотя Субудай и Джебе едва ли помнили те времена.

– Вернувшийся посланец поведал мне, что правитель той страны зовется шахом Ала ад-Дином Мухаммедом, – с трудом выговорил Чингис, потом кивнул на Тэмуге. – По совету брата я отправил к шаху посольство из ста воинов. Все были хорошо вооружены, хотя оружие было скорее для устрашения. Они добрались до ближайшего города Отрара и встретились там с его правителем. Ему доставили письма с моим посланием к шаху. – Чингис скорчил лицо при одном воспоминании. – Я ожидал, что он выдаст моих людей или, по крайней мере, скажет, где они. Я называл его «возлюбленным сыном» и вел разговор лишь о торговле и дружбе.

Хан снова уставился на Тэмуге и смотрел на него до тех пор, пока тот не отвел глаза. Ведь не увенчавшуюся успехом идею отправить посольство к шаху подал именно он.

– Городской базар в Отраре – лобное место. Я послал туда трех лазутчиков, чтобы они тайно посмотрели, каким будет прием. – Закипая от гнева, он на миг показал зубы. – В городе стоит двадцатитысячное войско. Моих людей схватили, а письма разорвали на глазах у толпы.

Чингис еще раз одарил Тэмуге недобрым взглядом.

– Даже после этого я стерпел! Этому шаху служит болван, но я думал, что, возможно, он еще одумается и встанет на верный путь. Узнав, что восточнее Отрара есть более крупные города, я послал трех военачальников прямо к самому шаху с требованием, чтобы правителя Отрара связали и выдали мне для наказания, а моих людей отпустили. Но и там меня выставили на посмешище.

Лицо хана побагровело от злости. Военачальники тоже ощутили, как быстро замолотили сердца в их груди.

– Шах Мухаммед прислал мне их головы, – продолжал Чингис, медленно сжимая правую руку в кулак. – Беда произошла не по моей вине, но я молил Отца-небо, чтоб даровал мне сил совершить справедливое возмездие.

Внезапно вдалеке раздался истошный мужской крик, и все как один немедленно вздрогнули и прислушались. Чингис тоже прислушался, потом закивал с удовлетворенным видом.

– Это Джучи. Мой шаман занялся его ранами.

Чингис посмотрел на Чагатая, и вопрос невольно слетел с губ второго ханского сына.

– Он пойдет на войну вместе с нами?

Чингис принял отрешенный вид, но ответил:

– Он убил тигра. И число наших воинов возросло. – Вспомнив о том, как Чагатай преклонил перед братом колено, Чингис сморщил брови. – Он получит назначение, как и ты, если выживет. Он пойдет через горы Алтая на запад и покажет этим пустынножителям, кому они посмели нанести оскорбление.

– А как же Цзинь? – не удержался Хасар. – На юге Китая есть богатейшие города. Они остались нетронутыми.

На это Чингис ничего не ответил. Он по-прежнему мечтал покорить Южный Китай. Вести свой народ на запад было рискованно, а мысль о том, чтобы послать хотя бы одного из полководцев на разорение извечных врагов, соблазняла. Припомнив численность цзиньского войска, Чингис снова скривил гримасу. Одному тумену не справиться с миллионами. Неохотно, но хан все же решил, что Китай пока подождет.

– Они никуда не денутся от нас, мой дорогой брат. Ты еще увидишь их, обещаю.

Хасар поморщился и хотел сказать что-то еще, но Чингис его опередил:

– Подумайте сами, ради чего мы идем на войну и рискуем собственной жизнью? Ради золота и постройки всяких дворцов, которые мы разрушаем? Мне они не нужны. Мужчина должен провести жизнь на войне с момента рождения и до последнего вздоха. – Внимательно оглядев всех присутствующих, хан остановил взгляд на Джебе и Чагатае. – Кто-то скажет вам, что ищет счастья и будто весь смысл жизни и состоит в достижении этой простой цели. Но я скажу вам так. Овцы счастливы, когда жуют траву на пастбищах, сокол счастлив, когда он в небе. Для нас счастье – это мелочь, пустяк ценой в человеческую жизнь. Мы боремся и страдаем, потому что через это мы понимаем, что еще живы. Возможно, Хасар, ты хочешь увидеть покоренные китайские города, но разве могу я оставить без ответа брошенный вызов? Долго ли еще сносить мне плевки ничтожных правителей на мою тень? – Хан говорил все громче, заполняя голосом все пространство вокруг. Снаружи снова донесся крик Джучи, и желтые глаза Чингиса как будто вздрогнули, отразив эхо далекого крика. – Могу ли я оставить смерть своих людей неотомщенной? Никогда в жизни. – Он убедил всех. Он это знал, как всегда. – Когда я уйду, не желаю, чтобы люди сказали: «Посмотри на эти горы богатств, на его города, его дворцы и дорогую одежду». – Чингис ненадолго умолк. Потом продолжил: – Вместо этого хочу, чтобы сказали: «Убедись, что он действительно мертв. Это коварный старик. Он завоевал полмира». – Хан и сам глухо посмеялся над этой мыслью, и все остальные немного расслабились. – Мы здесь не для того, чтобы добывать богатства оружием. Волк не думает о безделушках. У него только одна забота: чтобы стая была сильна и чтобы другой волк не смел перебегать ему дорогу. И хватит об этом. – Обойдя всех взглядом, хан остался доволен. Он поднялся и учтиво обратился к Арслану: – Твои кони готовы, генерал. Я буду думать о тебе. Пусть отдыхают твои кости, пока мы в походе.

– Долгих лет и победы тебе, повелитель, – ответил Арслан.

Когда все поднялись с мест, в ханской юрте сразу стало немного тесно. Чингис, как правитель народа, мог выйти первым, но уступил это право Арслану. За ним последовали остальные, и только Джебе чуть задержался, чтобы напоследок осмотреть ханское жилище. Молодой еще воин приметил все и кивнул сам себе, удовлетворенный отсутствием излишеств. Он понял, что за таким человеком, как хан, можно идти хоть на край света и все, что рассказывал о хане Арслан, подтвердилось. Джебе незаметно для всех улыбнулся. Он родился и вырос в горах, где бывали такие суровые зимы, что отец загонял овец в юрту, чтобы спасти их от холода. Глаза Джебе светились воспоминаниями. Теперь он поведет тумен в битву за своего хана. Если бы только знал Чингис, что выпустил на волю настоящего волка. Джебе вновь довольно кивнул. Он покажет хану, на что способен. Придет время, и все мужчины и женщины его народа будут знать его имя.

Снаружи Арслан в последний раз проверил мешки и лошадей, не позволяя серьезности момента помешать давно заведенной привычке. Чингис наблюдал, как тот досматривает каждый узел и дает наставления трем мальчикам-пастухам, которые будут сопровождать его до места первого ночлега. Никто не нарушил молчания, пока старик не закончил осмотр. Убедившись, что все в порядке, Арслан обнял на прощание Джелме, и все увидели слезы гордости на лице счастливого сына. Наконец старый воин подошел к Чингису.

– Я был рядом с тобой с самого начала, мой господин, – сказал Арслан. – Если б только я был моложе, я скакал бы с тобой до конца.

– Знаю, Арслан, – ответил Чингис. Он показал рукой на улус, что широко раскинулся по берегам Орхона. – Без тебя ничего этого не было бы. Я буду чтить твое имя всегда.

Арслан никогда не любил телесных контактов с другими людьми, но все же крепко пожал руку Чингиса. Простившись, он сел в седло, и жена взглянула снизу на мужа, гордая оттого, что такие великие люди уважили Арслана своим присутствием.

– Счастливого пути, мой старый друг, – крикнул ему вслед Чингис, когда Арслан прищелкнул языком и лошади тронулись в путь. А пастухи, размахивая хлыстами, погнали животных за их хозяином.

Вдали по-прежнему слышался крик ханского сына, и казалось, его истошному воплю не будет конца.

Приводить в движение и управлять таким множеством людей и скота – непростая задача. Сто тысяч воинов, четверть миллиона лошадей да еще полмиллиона овец, коз, яков, верблюдов, быков. Животных было так много, что пастись в одном месте они могли не дольше месяца, и потому нужда заставляла искать новые пастбища.

Морозным утром, когда на востоке едва забрезжил рассвет, Чингис скакал вдоль длинной вереницы повозок с женщинами и детьми. От холода они жались друг к другу, и хан, как заботливый отец, старался не упустить из виду ни одной мелочи. Колонна, окруженная со всех сторон стадами скота, растянулась на многие мили. К голосам животных Чингис привык с детства и почти не замечал несмолкаемого блеяния коз и овец. Его военачальники были готовы к войне; сыновья – тоже. Оставалось только узнать, будут ли готовы мусульманские народы сойтись с ними на поле брани. Своим высокомерием они заслужили беспощадного истребления.

Несмотря на страшные раны, Джучи выжил. Чингис поручил Чагатаю командование войском из десяти тысяч воинов и теперь едва ли мог бы наделить старшего сына меньшими полномочиями, особенно после его победы над лютым зверем. Об их поединке люди говорили до сих пор. Но прежде чем Джучи сможет командовать войском, пройдут месяцы. А до того времени он будет кочевать вместе с женщинами и детьми, окруженный заботами слуг до полного выздоровления.

Посреди суеты собиравшихся в дорогу людей Чингис проезжал мимо юрты своей второй жены Чахэ, тангутской принцессы. Ее отец, правитель царства Си Ся, почти десять лет оставался верным вассалом монголов, платя им дань шелком и древесиной ценных пород. Чингис тихо выругался, вспомнив о том, что не распорядился о том, чтобы дань отправили по пути следования монголов на запад. Полностью полагаться на то, что правитель тангутов сохранит ему верность, Чингис не мог. Распоряжение об этом следовало отдать Тэмуге, прежде чем колонна двинется в путь. Чахэ, закутанная в меха, вместе с тремя своими детьми сидела в телеге. Завидев отца, их с Чахэ старшая дочь улыбнулась и поклонилась.

Не останавливаясь, хан продолжил поиски повозок Бортэ и своей матери Оэлун. Они никогда не расставались, потому и теперь должны были быть где-то вместе. Чингис в этом не сомневался и недовольно поморщил лоб.

По пути хану встретились двое мужчин, варивших козлиное мясо на маленьком костерке. Рядом стояла высокая стопка пресных лепешек, готовых отправиться вместе с мясом в далекий путь. Увидев самого хана, один из мужчин предложил ему голову козла на большом деревянном блюде, тыча пальцем на вареные белки глаз. Чингис покачал головой, и мужчина низко поклонился в ответ. Хан продолжил свой путь, а воин один глаз бросил высоко в воздух для Отца-неба, а другой отправил себе в рот и принялся с удовольствием жевать лакомство. Глядя на эту сцену, Чингис улыбнулся. Люди не забывали обычаев старины, награбленные богатства еще не извратили их души. Хан вспомнил о новых дорожных станциях, что протянулись длинными линиями на восток и на юг и были укомплектованы воинами-калеками да престарелыми. Меняя коней в любом из этих пунктов, гонцы могли теперь преодолевать большие расстояния гораздо быстрее, чем прежде. Монголы далеко ушли от тех полуголодных, раздираемых междоусобицами племен, которых Чингис знал ребенком, и все же мало изменились с тех пор.

Проскакав больше мили из начала колонны, Чингис наконец спешился. Среди повозок и скота он увидел сестру Тэму-лун, которая много лет назад, когда Чингиса изгнали из племени, была всего лишь грудным дитем. С тех пор она выросла и стала красавицей, а потом вышла замуж за воина-олхунута. Чингис видел его только на свадьбе сестры, но юноша показался ему крепким, да и Тэмулун радовалась своему браку.

Пока Чингис поправлял сбрую лошади, Тэмулун давала указания служанкам-китаянкам собирать последние вещи. Юрту разобрали и уложили на телеги еще засветло, и теперь от нее осталось лишь темное круглое пятно на траве. Заметив Чингиса, Тэмулун улыбнулась, подошла к нему и взяла в руку поводья.

– Не волнуйся, братец, мы уже готовы. Правда, никак не могу найти мой любимый железный горшок. Наверняка его засунули в самый низ и завалили другими вещами.

Сестра говорила спокойно, хотя ее глаза задавали вопрос. Хан почти не виделся с ней после свадьбы, и теперь, когда все собирались на войну, его появление вызывало тревогу.

– Теперь уже скоро, – ответил Чингис, ненадолго забыв о заботах.

Он любил Тэмулун, хотя в некоторых отношениях она навсегда осталась для него ребенком. Сестра не помнила о тех первых зимах изгнания, когда ее братья и мать прятались от врагов и голодали.

– Все ли в порядке с мужем? – спросила она. – Я не видела Палчука три дня.

– Не знаю, – ответил Чингис. – Он в войске Джебе. Я решил поручить ему командование тысячей и велел дать золотую пайцзу.

– Ты хороший брат, Чингис. Он очень обрадуется, – захлопала в ладоши повеселевшая Тэмулун, тут же решив сообщить мужу добрую весть. Однако, чуть-чуть подумав, она немного расстроилась. Легкая тень скользнула по ее лицу. – Ты считаешь, что он достоин этого назначения, или сделал это только ради меня?

Перемена в настроении сестры застигла Чингиса врасплох.

– Ради тебя, сестра. Разве мне не следует продвигать свою родню? Могу ли я позволить, чтобы муж единственной сестры имел низкий чин?

Но ответ Чингиса не успокоил сестру. Взволнованное выражение не изменилось. Подобные вещи были выше понимания ее брата, как он ни старался понять.

– Он не откажется, Тэмулун, – сказал Чингис.

– Я знаю! – ответила она. – Но его будет беспокоить, что он получил повышение с твоей помощью.

– Ну и что? – недоумевал Чингис.

Тэмулун на мгновение подняла глаза на смущенного брата.

– Но ведь он будет думать, что не заслужил нового звания.

– Тогда пусть докажет, что он его достоин, – ответил Чингис, пожимая плечами. – Пайцзу всегда можно забрать назад.

Сестра снова посмотрела на брата, но уже твердым взглядом.

– Ты не сделаешь этого. Уж лучше не повышать его вовсе, чем возвысить, чтобы потом разжаловать, когда вздумается.

– Я скажу Джебе, чтобы назначение шло от него, – вздохнул Чингис. – Он как раз принимает командование над туменом Арслана. Это не покажется странным, если только твой драгоценный муженек не дурак.

– Ты хороший человек, Чингис, – ответила Тэмулун.

Чингис огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что их разговор никто не слышит.

– Держи это в тайне, женщина! – С усмешкой на лице хан вскочил на лошадь и взял в руки поводья. – Оставь свой горшок здесь, раз не можешь его найти, – велел он напоследок. – Пора двигаться в путь.

Хан возвращался в начало колонны, и беспокойство, побудившее его проверить готовность людей к походу, постепенно исчезло. Чингис кивнул своим военачальникам, заметив и на их лицах выражение простой человеческой радости. Их народ сейчас снова тронется в путь, и каждый день будет открывать для них новый горизонт. И не было ничего лучше, чем чувство свободы, когда весь мир расстилается перед тобой. Присоединившись к братьям и темникам, Чингис громко затрубил в рог сигнал к началу движения и пустил свою лошадь рысью. Народ медленно последовал за своим ханом.

Глава 7

На высоких перевалах шел снег. Алтайские горы лежали так далеко, что мало кто из монголов бывал там. Лишь тюрки, уйгуры и урянхаи знали их хорошо, да и то старались обходить стороной эти места, непригодные для хорошей охоты и грозящие смертельными опасностями зимой.

Хотя конные воины могли бы перейти хребет всего за один день, тяжело груженные телеги, созданные для езды по степям, с трудом продвигались по глубокому снегу и плохо подходили для козьих троп. Новые колеса со спицами, привезенные Субудаем, обеспечивали более легкий ход по сравнению со сплошными дисками, которые легко бились и требовали замены, но такими колесами оборудовали только несколько повозок, и движение было медленным. Почти каждый день ставил новые препятствия на их пути. Иногда горные склоны были столь крутыми, что телеги приходилось спускать на веревках. Высоко в горах воздух делался разреженным, и было трудно дышать. Люди и животные быстро выбивались из сил, и тогда все были рады пройти хотя бы пять миль за один день. За каждой вершиной лежала узкая, извивающаяся долина, а за ней начинался новый крутой подъем через перевал. Хребет казался бесконечным. Обдуваемые всеми ветрами женщины и дети зябко кутались в меха. Когда останавливались на ночлег, желание поставить юрты еще до заката быстро пропадало, так как окоченевшие от холода пальцы не слушались. И почти все проводили каждую ночь под телегами, укрытыми одеялами и окруженными козами и овцами, которых привязывали к колесам. Чтобы прокормиться, приходилось резать коз, и некогда тучные стада постепенно сокращались.

На тридцатый день пути Чингис объявил привал значительно раньше обычного. Облака опустились так низко, что соседние вершины почти скрылись из виду. Пошел снег, и люди разбили временный лагерь с подветренной стороны широкого утеса, исчезавшего в белом тумане над головой. Здесь, по крайней мере, они могли найти хоть какую-то защиту от колючего ветра, и Чингис предпочел остановиться, вместо того чтобы вести людей в сгущавшихся сумерках через стоявший на их пути высокий хребет. Перейти его до заката все равно не успели бы. Чингис отправил отряд молодых воинов, которые должны были отыскать наиболее удобный путь на сто миль вперед, а также докладывать ему обо всем, что увидят. По этим горам проходила граница известного ему мира, и, наблюдая за тем, как слуги режут козленка, Чингис попытался представить себе мусульманские города. Как они выглядят? Похожи ли на каменные твердыни Китая? Еще раньше Чингис выслал шпионов в города мусульман, чтобы собрать нужные сведения об их богатствах, укреплениях и боевой силе. В предстоящей кампании пригодится все. И первые шпионы уже возвращались, уставшие и голодные. Общая картина начала складываться в его голове, хотя не хватало еще многих деталей.

Братья сидели возле хана в его юрте, установленной на большой телеге и возвышавшейся над макушками всех остальных. Вглядываясь в белоснежную мглу, Чингис видел разбросанные тут и там юрты, похожие на рассыпанные серые скорлупки с уходящими в небо струйками дыма. Места здесь были холодные и неприветливые, и все же Чингис не отчаивался. Его людям не нужны города. Жизнь племен, с ее родовой враждой и дружбой, семейными праздниками и свадьбами, бурлила вокруг него. И чтобы жить, его народу не требовалось оседать на земле. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

Дуя на руки и потирая их друг о дружку, Чингис наблюдал за тем, как слуги-китайцы сделали разрез на груди козленка, а затем, сунув руку тому под ребра, пережали главную артерию возле сердца. Козленок перестал брыкаться, и слуги принялись со знанием дела свежевать тушку. Каждая ее часть найдет применение, а шкура укроет малышей хана от зимнего холода. Слуги опорожнили желудок козленка, вытряхнув на землю комок полупереваренной травы. Мясо собирались запечь в этом кожистом мешке на углях. Так было быстрее, чем варить его, как обычно поступали монголы. Мясо будет жестким, но в такой холод важно было съесть его быстро и восстановить силы. Подумав об этом, Чингис нащупал осколок зуба, сломанного в пьяной свалке, которой закончилась гонка в лагерь Джелме, и поморщился. Зуб все время болел, и Чингис подумывал просить Кокэчу удалить корень. Правда, такая перспектива не доставляла особой радости.

– На костре мясо скоро будет готово, – объявил Чингис братьям.

– Недостаточно скоро для меня, – сказал Хасар. – Я с рассвета ничего не ел.

Повсюду на перевале готовились тысячи горячих обедов. Сами животные получали всего по пучку сушеной травы и голодали, однако в этом им трудно было помочь. Но даже несмолкаемое блеяние скота не могло заглушить смех и болтовню людей, и, невзирая на холод, в их голосах звучало довольство. Они шли на войну и ко всему относились легко.

Вдалеке послышались дружные, веселые возгласы, и братья уставились на Хачиуна, который обычно знал обо всем, что происходит в лагере. Под их пристальными взглядами он просто пожал плечами.

– Яо Шу обучает молодежь, – ответил он.

Тэмуге неодобрительно фыркнул, но Хачиун не обратил на него внимания. Ни для кого не являлось секретом, что Тэмуге недолюбливает буддистского монаха, которого братья привезли из Китая. Яо Шу всегда был вежлив и обходителен, но все же умудрился поссориться с шаманом Кокэчу, верным последователем которого был Тэмуге. Быть может, в силу этих-то обстоятельств Тэмуге и посматривал на монаха с таким раздражением, особенно когда тот проповедовал воинственному народу свое учение о безволии. Чингис игнорировал возражения Тэмуге, лишь с завистью поглядывая на монаха. Тот, пользуясь только руками да парой ног, дрался лучше, чем большинство мужчин, вооруженных мечом.

Раздался еще один дружный возглас. На этот раз он был громче, словно посмотреть на урок монаха собралось больше мужчин. Пока женщины готовили пищу, мужчины, покончив с юртами, естественно, проводили время в борьбе и тренировках. На высоких перевалах это занятие часто бывало единственным способом согреться.

Хасар поднялся и наклонился к Чингису.

– Если мясо будет готово еще не скоро, я пойду посмотрю, брат. Рядом с этим Яо Шу наши борцы кажутся медлительными и неуклюжими.

Кивнув, Чингис заметил недовольную гримасу Тэмуге. Потом выглянул наружу, поглядел на висящий над углями желудок козленка и жадно принюхался.

Хачиун догадался, что брат искал предлог, чтобы тоже посмотреть тренировку монаха, и незаметно улыбнулся.

– Наверно, Чагатай тоже там, братец. Они с Угэдэем проводят много времени с Яо Шу.

Этого было достаточно.

– Амы все пойдем, – объявил Чингис, и лицо его просветлело.

Прежде чем Тэмуге успел возразить, хан вышел на холодный ветер. Остальные последовали за ним, хотя Тэмуге обернулся на мясо и с сожалением облизал губы.

Яо Шу как будто не чувствовал холода и обнажил грудь. Зайдя сзади, Чагатай заставил его развернуться. Снег еще шел, и белые хлопья падали и ложились на плечи монаха. Яо Шу дышал легко, тогда как Чагатай уже запыхался и получил несколько синяков. Ожидая внезапного удара, он не сводил глаз с палки монаха. Буддист презирал мечи и кинжалы, но при этом искусно применял палку, словно они были созданы друг для друга. Монах уже нанес Чагатаю пару ударов по ребрам и левой ноге, и теперь они сильно болели. Сам Чагатай не сумел пока нанести ни одного удара противнику, и скопившаяся злоба выходила наружу.

Вокруг быстро собиралась толпа зрителей. Заняться мужчинам было нечем, а поглазеть на поединки борцов всегда любопытно. В узком ущелье могло поместиться лишь несколько сотен человек, они пихались и затевали мелкие стычки, пытаясь уступить борцам достаточно места для поединка. Чагатай почувствовал движение толпы, а потом заметил отца и дядей, пробиравшихся сквозь ряды зрителей, которые расступались перед ними и пятились назад, стараясь не толкать хана и полководцев. Сжав зубы, Чагатай решился нанести хотя бы один, но хороший удар, пока видит отец.

Сказано – сделано. И Чагатай бросился вперед, нанося короткий, рубящий удар палкой. Если бы Яо Шу остался на месте, палка треснула бы ему прямо по голове, но монах нырнул под удар, резко стукнул нижним концом трости Чагатая под ребра и шагнул в сторону.

Удар не был сильным, но Чагатай побагровел от злобы. Яо Шу покачал головой.

– Сохраняй спокойствие, – шепнул монах.

Горячность была главной ошибкой юноши на тренировках. Он имел и чувство равновесия, и отменную реакцию, но всякий раз его подводил вспыльчивый характер. Уже не одну неделю Яо Шу пытался научить Чагатая вести бой максимально хладнокровно, оставляя и гнев, и страх в стороне. Две эти крайности, казалось, навсегда срослись в юном воине, и Яо Шу смирился с невысокими результатами ученика.

Чагатай развернулся, сделав пару шагов назад, и как будто был готов начать новую атаку. Но Яо Шу быстро отклонился, легко блокировал палку Чагатая снизу да еще ударил его в щеку кулаком левой руки. Как и много раз прежде, глаза юноши вспыхнули, переполняясь злостью. Чагатай атаковал снова и снова, по ущелью разносился стук и треск палок, следом за ним летело эхо восторженных мужских голосов, но всякий раз удары юноши отражались, не достигая цели. Его руки и плечи уже горели от напряжения, и, когда Чагатай попытался отскочить в сторону, монах подножкой отправил его на землю.

В пылу схватки борцы покинули открытое пространство и оказались на площадке между двумя юртами. Яо Шу хотел было поговорить с Чагатаем, но почувствовал, что кто-то стоит за спиной, и резко повернулся, не теряя бдительности.

Это был Хачиун. Яо Шу быстро поклонился брату хана, одновременно прислушиваясь к шагам приближавшегося к нему сзади Чагатая. Хачиун склонился пониже к монаху, хотя шумная толпа вряд ли могла услышать что-нибудь из их разговора.

– Может, уступишь ему, монах? – тихо попросил Хачиун. – Тут его отец и воины, которыми мальчик будет командовать.

Яо Шу поднял глаза и тупо уставился на монгола. Монаха с детства обучали владеть своим телом. Сама идея позволить ударить себя хвастливому мальчишке, каким был Чагатай, казалась нелепой. Быть может, кому-то другому, кто был бы скромнее и не стал бы трепаться о своем подвиге на протяжении месяцев, Яо Шу и позволил бы это сделать. Но только не избалованному ханскому сыну. И монах покачал головой.

Хачиун хотел продолжить речь, но Чагатай воспользовался моментом и отчаянно напал на монаха сзади. Хачиун раздраженно сжал зубы, наблюдая за тем, как Яо Шу несколькими легкими шагами, почти паря над землей, ушел от нападения. Он никогда не терял равновесия, и Хачиун понял, что сегодня у Чагатая не будет шанса даже коснуться монаха. На глазах у Хачиуна Яо Шу блокировал еще два удара и затем сам перешел в наступление, действуя жестче и стремительнее, чем прежде. Таким был его ответ Хачиуну.

Как ухнул Чагатай, когда палка выбила воздух из его легких, услышали все. Не успел он прийти в себя, а Яо Шу нанес ему новый удар по правой руке. От боли пальцы юноши разжались, и он выронил палку. Не останавливаясь, монах просунул трость Чагатаю между ног. В результате Чагатай споткнулся и кубарем полетел на замерзшую землю. Толпа молчала, когда Яо Шу поклонился оторопевшему ученику. Все ожидали, что он ответит монаху таким же поклоном, но вместо этого краснощекий юноша поднялся и быстро скрылся из виду, даже не обернувшись.

Яо Шу выдержал паузу дольше, чем требовалось, показав недовольство тем, что мальчишка проигнорировал его. По привычке монах обсуждал с молодыми воинами каждый бой, объясняя их ошибки и указывая на их успехи. За пять лет, проведенные вместе с монголами, он подготовил Чингису много хороших бойцов и руководил школой для двадцати самых перспективных. Чагатай не входил в их число, но Яо Шу достаточно хорошо узнал мир и понимал, что разрешение ханскому сыну остаться пойдет по высокой цене. Сегодня она оказалась для него слишком высокой, и монах прошел мимо Хачиуна, даже не удостоив его своим вниманием.

Многоликая толпа смотрела на хана в ожидании его реакции на грубость сына, но хан лишь одарил их холодным взглядом. Посмотрев вслед удаляющемуся монаху, Чингис повернулся к Тэмуге и Хасару.

– Думаю, мясо уже готово, – сказал он братьям.

Тэмуге на мгновение улыбнулся, хотя в этот момент он радовался не горячей пище. Своей наивностью монах нажил себе врагов в лице могущественных людей. Быть может, они научат его покорности. День прошел даже удачнее, чем Тэмуге мог ожидать.

Хотя Яо Шу был небольшого роста, но и ему пришлось низко склониться, чтобы пройти в юрту второй жены хана. Войдя внутрь, монах поклонился Чахэ, как и приличествовало простолюдину при встрече с тангутской принцессой. Вообще-то звания и чины монах ни во что не ставил, но все же восхищался тому положению, какое заняла эта женщина в монгольском обществе. Несмотря на обычаи новой родины, столь чуждые дворцовому этикету, принцесса выжила, и Яо Шу симпатизировал ей.

Хо Са пришел раньше и уже сидел, попивая маленькими глотками присланный отцом принцессы чай. Поприветствовав кивком Хо Са, Яо Шу принял из рук Чахэ крошечную чашечку горячего напитка и уселся сам. Яо Шу подозревал, что Хачиуну скоро будет точно известно, сколько раз Чахэ встречалась с ними, и монах даже предполагал, что снаружи их подслушивают шпионы ханского брата. От этой мысли чай показался кислым, и Яо Шу слегка поморщился. Этот мир был для него чужим. Придя сюда, чтобы проповедовать миролюбивое учение Будды, монах пока не знал, правильно ли он поступил. Монголы казались странным народом. Они как будто с интересом внимали всему, что Яо Шу говорил им, особенно если он излагал свои уроки в виде историй. Монах щедро учил их той мудрости, которую сам познал еще в детстве. Однако, заслышав призыв боевых рогов, монголы стряхивали с себя эти знания и шли убивать. Поступки этих людей были выше его понимания, но монах принял путь, уготованный ему судьбой. Сделав новый глоточек горячего чая, Яо Шу подумал вдруг о Чахэ. Приняла ли и она выпавшую ей долю?

Яо Шу долго молчал, а Чахэ и Хо Са обсуждали тем временем условия службы солдат-китайцев в туменах Чингиса. Примерно восемь тысяч человек проживали некогда в китайских городах, а кое-кто из них даже служил в армии цзиньского императора. Еще столько же были родом из тюркских племен, что кочевали севернее монгольских. Китайские рекруты не оказывали большого влияния, но Чахэ добилась, чтобы хану и всем его приближенным прислуживали ее люди. Через них она была осведомлена о том, что происходит в лагере, не хуже самого Хачиуна.

Монах любовался утонченностью этой женщины, пока та обещала Хо Са поговорить с мужем о похоронных обрядах для китайских солдат. Яо Шу допивал остатки чая, смакуя его горьковатый привкус и наслаждаясь журчанием родной речи. Яо Шу ее не хватало, вне всяких сомнений. Погруженный в раздумья, он внезапно услышал свое имя и вернулся к действительности.

– …может, Яо Шу нам расскажет, – сказала Чахэ. – Он видится с сыновьями мужа не меньше других.

Поняв, что не слышал вопроса, Яо Шу, чтобы скрыть замешательство, протянул опустевшую чашку за новой порцией чая.

– Что вы хотите узнать? – спросил он.

– Вы не слушаете нас, мой друг, – вздохнула Чахэ. – Я спросила, когда Джучи будет в состоянии принять командование войском.

– Возможно, в следующее новолуние, – немедленно ответил Яо Шу. – Раны еще не зажили, а на ногах и на руке навсегда останутся шрамы от раскаленного железа. Придется восстанавливать мышцы на этих участках. Я могу с ним поработать. Он хотя бы слушает в отличие от своего глупого брата.

Чахэ и Хо Са слегка напряглись. Прислугу отправили с поручениями, но и стены имели уши.

– Я видел твое занятие сегодня, – сказал Хо Са и ненадолго замялся, осознавая щекотливость положения. – Что тебе сказал генерал Хачиун?

Яо Шу поднял глаза, недовольный тем, что Хо Са заговорил почти шепотом.

– Это не настолько важно, Хо Са, чтобы обсуждать это здесь. Лучше я промолчу. Я всегда говорю, что думаю, – печально произнес монах. – Я и сам был когда-то глупым пятнадцатилетним юнцом. Может быть, из Чагатая еще вырастет сильный мужчина. Не знаю. Но пока что это только взбалмошный и злобный мальчишка.

Странно было слышать такую исповедь от монаха, обычно довольно сдержанного в высказываниях, и Хо Са вздрогнул от неожиданности.

– Этот «злобный мальчишка» может однажды возглавить монголов, – прошептала Чахэ.

Яо Шу даже фыркнул в свой чай.

– Мне иногда кажется, что я слишком долго живу среди этих племен. Мне безразлично, кто из них унаследует бунчук своего отца, даже если их новые враги одержат верх в этой войне.

– Здесь у тебя есть друзья, Яо Шу, – напомнил Хо Са. – Почему тебе безразлична наша судьба?

Монах задумчиво нахмурил лоб.

– Когда-то я считал, что смогу быть голосом разума среди этих людей. Смогу повлиять на хана и его братьев, – с горечью произнес Яо Шу. – Самоуверенность молодости. Я думал тогда, что вселю мир в ожесточенные сердца его сыновей. – Щеки монаха немного порозовели. – Но вместо этого я, возможно, еще увижу, как Чагатай возглавит народ своего отца и поведет племена на войну еще более кровавую и разрушительную, чем велась до сих пор.

– Ты и сам сказал, что он еще мальчишка, – тихо сказала Чахэ, растроганная переживаниями монаха. – Он будет учиться. А может, племена возглавит Джучи.

Голос принцессы смягчил лицо монаха. Он протянул руку и легонько погладил Чахэ по плечу.

– Сегодня был трудный день, принцесса. Забудьте, что я сказал. Завтра я буду другим человеком, без прошлого и с неизвестностью впереди, как всегда. Простите, что пришел с плохим настроением. – Монах слегка скривил рот. – Порой мне кажется, что я плохой буддист, но я не смог бы жить где-то еще.

Чахэ улыбнулась, кивая Яо Шу. А погруженный в раздумья Хо Са снова налил себе чаю. Когда Хо Са наконец заговорил, его голос был очень тихим, и едва можно было разобрать слова.

– Если Чингис падет на войне, ханом станет Хачиун. У него тоже есть дети, и все мы станем как листья на ветру.

Чахэ вздернула голову и прислушалась. В свете масляной лампы принцесса была прекрасна, и Хо Са вновь подумалось, что хан счастливый человек, раз обладает такой женщиной, как она.

– Если муж назначит своим преемником кого-то из сыновей, Хачиун наверняка будет считаться с его решением.

– Если вы подтолкнете его к этому, он назовет Чагатая, – заметил Хо Са. – Ни для кого не секрет, что хан недолюбливает Джучи, а Угэдэй и Толуй еще слишком молоды. – Хо Са сделал паузу, подозревая, что Чингису вряд ли понравилось бы, что посторонние мужчины обсуждают с его женой такой личный вопрос. Но любопытство взяло верх. – Вы говорили с ханом об этом?

– Пока нет, – ответила Чахэ. – Но вы правы. Я не хочу, чтобы власть унаследовали сыновья Хачиуна. Что было бы со мной в таком случае? Еще не так давно племена изгоняли родню покойного хана.

– Чингису это известно лучше, чем кому-либо, – сказал Хо Са. – Ему не хотелось бы, чтобы вы страдали, как страдала его мать.

Принцесса кивнула. Было так приятно поговорить открыто на родном языке, совсем не похожем на монгольскую речь с ее гортанными и придыхательными звуками. Чахэ поняла, что скорее предпочла бы вернуться к отцу, чем видеть Чагатая у власти, но Хо Са говорил правду. Хачиун имел своих жен и детей. Будут ли они обходиться с ней так же хорошо, как сейчас, если ее муж погибнет? Возможно, Хачиун будет уважать ее или даже отправит домой в Си Ся. Хотя для Хачиуна было бы безопаснее истребить жен и сыновей прежнего хана сразу после его смерти, дабы упредить возможность организации заговоров. И Чахэ, взволнованная столь мрачными мыслями, прикусила губу. Чингис не допустит Джучи. В этом она не сомневалась. Юноша не вставал с постели уже больше месяца, а ведь тот, кто хотел бы править народом, должен чаще показываться на людях, чтобы его не забыли. Но и про Чагатая принцесса знала лишь то, что это тоже не лучший выбор. Она была уверена: ее детям при нем долго не протянуть. И тогда она подумала, что могла бы использовать все свое очарование, чтобы склонить Чагатая на свою сторону.

– Я подумаю над этим, – заявила она друзьям. – Мы найдем правильный выход.

На улице стонал и завывал ветер, проносясь между телегами и монгольскими юртами. Позволив мужчинам откланяться и идти спать, Чахэ попрощалась, и оба заметили печаль в ее голосе.

Выйдя на ветер и снег, Яо Шу съежился от холода и укутался потеплее. Однако его беспокоил не только холод, к которому монах привык за столько лет жизни среди кочевников.

Время от времени Яо Шу чувствовал, что совершил ошибку, придя к коневодам степей. Он любил этих людей за их детскую непосредственность и глубокое убеждение в возможности подстроить мир под себя. Хан монголов поражал Яо Шу умением завоевывать души людей и способностью вести за собой племена. Но старания монаха найти среди этих кочевников тех, кто готов был внять слову Будды, не увенчались успехом. Только маленький Толуй, казалось, принимал его учение, да и то потому лишь, что был еще слишком юн. Его брат Чагатай беззастенчиво осмеивал всякую философию, отрицавшую грубое насилие и беспощадное истребление врагов, тогда как Джучи слушал монаха без особого интереса, не позволяя словам и идеям западать в душу.

Яо Шу шел в глубокой задумчивости по заснеженным тропам лагеря. Но даже теперь он сохранял бдительность и, едва завидев зловещие тени, понял, что попал в западню. Тени надвигались на него со всех сторон. Монах досадно вздохнул. Лишь один глупый мальчишка мог подослать их напасть на него в эту ночь. Отправляясь к Чахэ, Яо Шу даже не захватил свою трость, полагая, что находится в безопасности.

И все-таки он был далеко не ребенок, чтобы позволить этим дуракам застигнуть его врасплох. Готовясь отразить нападение, Яо Шу подумал о том, велел ли Чагатай своим людям убить его или только сломать пару ребер? Хотя это и не имело значения: его ответ был бы одинаков и в том и в другом случае. Вместе с кружащимся снежным вихрем монах юркнул в просвет между юртами и первым налетел на мелькнувшую впереди темную фигуру. Человек оказался слишком медлительным, и монах свалил его одним ударом в челюсть. Яо Шу не собирался никого убивать, но, услышав, как на шум потасовки отозвались голоса остальных нападавших, понял, что их было много. Глухой топот шагов слышался со всех сторон, и Яо Шу сосредоточился, пытаясь совладать с гневом в груди. Маловероятно, чтобы он знал нападавших, вряд ли и они знали его. Монах почему-то снова подумал, что время, проведенное среди этих племен, слегка изменило его. Будда словно покровительствовал им, глядя на все сквозь пальцы. Яо Шу думал об этом, подбираясь к другой тени. Холод, по крайней мере, больше не ощущался.

– Куда он делся? – прошипел кто-то всего в шаге от него.

Яо Шу внезапно возник за спиной говорившего и опрокинул его на землю, прежде чем тот смог оказать сопротивление, затем скользнул вперед. Испуганный крик упавшего человека отразился эхом от высоких утесов, и Яо Шу услышал быстрое приближение еще нескольких мужчин.

Первого из них он встретил мощным ударом по ребрам, почувствовав, как они хрустнули под краем его ладони, затем быстро отскочил назад. Заметив какое-то движение, монах инстинктивно увернулся, но из-за снега не увидел еще двоих воинов, один из которых резко обхватил Яо Шу за талию и швырнул на твердую землю.

Яо Шу пнул ногой, но уткнулся во что-то твердое, больно ударив стопу. Монах поднялся и окинул взглядом неприветливые лица окружавших его людей. Ему было досадно узнать среди них троих юношей из своего же учебного класса. Но эти хотя бы отводили глаза. Остальных, что держали тяжелые палки, монах не знал.

– Теперь ты попался, монах, – сказал чей-то низкий голос.

Яо Шу приготовился, чуть присев на полусогнутых ногах, чтобы лучше держать равновесие. Он понимал, что со всеми ему не справиться, но снова был готов преподать урок.

Восемь человек набросились на него со всех сторон, и Яо Шу уже почти прошмыгнул между двумя из них и едва не выбрался на свободу, когда, к несчастью, кто-то схватил его за платье. Почувствовав, как чьи-то пальцы скользнули по голой коже его головы, монах резко дернул головой назад и с разворота ударил нападавшего ногой по коленям. Хватаясь за разбитые колени, человек с криком грохнулся в снег, но к этому времени монах получил множество сильных ударов палками и потерял ориентацию. Яо Шу еще пытался отбиваться ногами, кулаками и головой, но его сбили с ног. Тяжелые палки поднимались и опускались на него с безжалостной яростью. Монах не издал ни звука, даже когда кто-то наступил ему на правую ногу, раздробив мелкие кости ступни.

Перед тем как Яо Шу лишился сознания, он как будто услышал голос Хачиуна и понял, что нападавшие оставили его и растворились за белой завесой снега. Монах лежал на земле, а в голове, точно вихрь белых снежинок, кружились слова его собственных учителей. Они когда-то говорили ему, что держать в себе гнев – все равно что хвататься за раскаленный уголь, только сам обожжешься. Но когда сильные руки подняли монаха с земли, он лишь крепче держался за свой уголек и чувствовал только тепло.

Глава 8

Когда Хачиун вошел в юрту, предназначенную для ухода за ранеными, Яо Шу поднял глаза. Днем больных мужчин и женщин, хорошенько укутанных мехами, везли на телегах. Всегда находился кто-то, кому следовало проколоть нарыв или перевязать рану. Троих человек из тех, что лежали вместе с монахом, он знал. Это были те юноши, которых Яо Шу ранил сам. Монах не разговаривал с ними. Его молчание как будто смущало их, и они отводили глаза.

Добродушно поприветствовав Джучи, Хачиун присел на краешек его постели. Полководец был рад перекинуться с ним парой слов. Во время беседы Хачиун восхищенно поглаживал жесткие складки и сплющенную морду тигровой шкуры, что лежала в ногах у Джучи. И Яо Шу заметил, что двое мужчин были друзьями. Субудай тоже приходил каждый день на рассвете, и Джучи, несмотря на уединение, был хорошо осведомлен обо всем, что происходило в лагере. Наблюдая с некоторым любопытством за разговором дяди с племянником, Яо Шу пощупал повязку на разбитой ноге и слегка вздрогнул.

Закончив беседу с Джучи, Хачиун повернулся к монаху. Полководец явно не находил нужных слов, чтобы начать разговор. Хачиун знал не хуже других, что подстроить нападение на монаха мог лишь Чагатай, но так же хорошо понимал, что это недоказуемо. Чагатай горделиво расхаживал по лагерю, и многие воины смотрели на юношу, выражая ему поддержку и одобрение. В отмщении эти люди не видели ничего дурного, и Хачиун догадывался, что думает об этом происшествии Чингис. Хан не стал бы считаться с мнением других, а если бы такое случилось, то не лишился бы сна и покоя. Лагерь – это суровый мир, и Хачиун думал, как бы объяснить это монаху получше.

– Кокэчу говорит, что через несколько недель начнешь ходить, – наконец сказал Хачиун.

– Со мной все будет в порядке, генерал. Наше тело – это животное. На мне все заживет как на собаке, – пожал плечами Яо Шу.

– Мне ничего не известно о тех людях, которые напали на тебя, – солгал Хачиун. Яо Шу машинально перевел взгляд на тех троих, что лежали рядом. – Драки в лагере случаются постоянно, – добавил Хачиун, разведя руками.

Яо Шу смотрел на него спокойно, лишь удивляясь тому, что брат хана, похоже, чувствует себя виноватым. Ведь он не принимал в этом никакого участия и мог ли отвечать за Чагатая? Вряд ли. И более того, если бы не появление Хачиуна, монаха могли бы покалечить куда серьезнее. Нападавшие разбежались по своим юртам, унеся с собой раненых. Яо Шу почти не сомневался, что Хачиун мог бы назвать всех их поименно, если бы захотел, и, возможно, даже упомянул бы их родню. Но какое это имело значение? Монголы свято чтили законы мести, а Яо Шу не держал зла на юных глупцов, действующих по указке. Однако монах все же принес себе клятву преподать Чагатаю новый урок, когда придет время.

Монаху было досадно, что его убеждения отошли на второй план, уступив место столь низменному желанию, но он не мог ничего с этим поделать и с нетерпением ждал, когда представится случай. Яо Шу почти не общался с людьми Чагатая, но и они поправлялись, и в скором времени Джучи должен был остаться единственным соседом монаха по больничной юрте. Возможно, в лице Чагатая Яо Шу нажил себе врага, но он видел поединок с тигром. И, глядя на огромную полосатую шкуру на постели Джучи, монах не сомневался, что приобрел еще и союзника. Яо Шу казалось, что тангутская принцесса тоже обрадуется, когда узнает об этом.

Снаружи раздался голос Чингиса, и Хачиун машинально поднялся с постели. Вошел хан, и все сразу заметили, что его лицо сильно опухло и раскраснелось, левый глаз едва открывался.

Оглядевшись по сторонам, хан поприветствовал кивком Яо Шу и обратился к брату. На Джучи хан не обратил никакого внимания, словно того и вовсе не существовало.

– Где Кокэчу, брат? Зуб надо рвать.

Шаман вышел на слова хана, принеся с собой странный запах, от которого Яо Шу скривил нос. Тощего чародея и кудесника монах невзлюбил. Он считал шамана знатоком в лечении переломов, но Кокэчу обходился с больными как с надоедливыми насекомыми и беззастенчиво заискивал перед ханом и его полководцами.

– Зуб, Кокэчу, – пожаловался Чингис. – Пора.

Крупные капли пота стекали по его лбу, и Яо Шу догадался, что хан испытывает острую боль, хотя привычку не показывать свои чувства он возвел в культ. Яо Шу иногда казалось, что эти монголы просто какие-то ненормальные. Боль – всего лишь часть жизни. Боль следовало принимать и стараться понять, но не подавлять и носить в себе.

– Конечно, мой великий хан, – ответил Кокэчу. – Я вырву его и дам еще травы, чтобы снять опухоль. Ложитесь на спину, господин, и откройте рот как можно шире.

Хан неохотно разлегся на последней свободной койке и запрокинул голову так далеко, что Яо Шу смог даже увидеть воспаленную плоть. Монах отметил при этом, что у монголов хорошие зубы. Коричневый обрубок четко выделялся в ряду белых зубов. Яо Шу склонялся к тому, что мясная диета этих людей была источником их силы и жестокости. Сам монах избегал употребления мясной пищи, полагая, что она причина хворей и дурного настроения. Правда, монголы как будто процветали, питаясь только мясом и молоком.

Кокэчу развернул кожаный сверток, в котором хранились маленькие кузнечные щипцы и набор тонких ножей. Чингис покосился на инструменты, но, заметив, что монах наблюдает за ним, взял себя в руки и принял бесстрастное выражение лица, впечатлив монаха своим спокойствием. Хан, видимо, решил расценивать предстоящую пытку как суровое испытание, и Яо Шу оставалось гадать, сохранит ли хан хладнокровие до конца.

Кокэчу щелкнул щипцами и сделал глубокий вдох, чтобы успокоить дрожащие руки. Заглянув в открытый рот хана, шаман крепко сжал губы, не решаясь взяться за дело.

– Я постараюсь сделать все как можно быстрее, мой господин, но мне придется удалить корень.

– Делай, что надо, шаман. Удаляй, – резко ответил Чингис.

Хан, должно быть, испытывает страшную боль, раз так говорит, решил Яо Шу. Когда Кокэчу прикоснулся к больному зубу, Чингис крепко вцепился в края койки, но потом распластал руки на постели, как будто уснул.

Яо Шу с интересом наблюдал за тем, как Кокэчу сунул щипцы глубоко в рот, пытаясь ухватить осколок. Но они дважды соскальзывали с него, как только шаман сдавливал рукоятки и начинал тянуть. С недовольной гримасой Кокэчу вернулся к своему свертку и выбрал нож.

– Мне придется разрезать десну, господин, – нервно произнес шаман.

Кокэчу заметно дрожал, словно на кон была поставлена его жизнь. И возможно, именно так оно и было. Хан ничего не ответил, но, пытаясь сохранить контроль над телом, снова сжал и расслабил руки. И как только Кокэчу склонился с ножом, с усилием вонзая его в твердую плоть, хан сильно напрягся всем телом. Гной и кровь брызнули в рот, и Чингис, давясь, отпихнул шамана, чтобы сплюнуть кровавую массу на пол, затем снова улегся. В глазах хана Яо Шу видел безумие и тихо восторгался силой воли этого человека.

Сделав еще одно усилие, Кокэчу выдернул нож, затем просунул в рот щипцы, ухватился за обломок и потянул. Шаман едва не упал, когда длинный корень с обломком зуба выскочили наружу. Бранясь, Чингис поднялся с постели и сплюнул еще раз.

– Это не все, господин, – заявил шаман.

Чингис сердито взглянул на него и улегся на прежнее место. Вторая половинка корня вышла наружу быстро, и хан присел, схватившись за больную челюсть. Он явно испытывал облегчение, что все завершилось. Его губы запачкались алой кровью, и время от времени он нехотя сглатывал горечь.

Джучи тоже следил за тем, как отцу удаляют зуб, хотя пытался притворяться, что ничего не видит. Когда Чингис встал, Джучи упал на постель и принялся разглядывать березовые жерди, подпиравшие свод юрты. Яо Шу думал, что хан так и уйдет, не поговорив с сыном, но был удивлен, когда Чингис задержался и похлопал Джучи по ноге.

– Уже ходишь? – спросил Чингис.

Джучи медленно повернул голову.

– Хожу.

– Значит, и в седле можешь сидеть.

Чингис заметил меч с головой волка на рукояти. Джучи все время держал клинок в поле зрения и, быстро протянув к нему правую руку, сжал рукоять в кулаке. Меч лежал поверх тигровой шкуры, и Чингис не удержался и провел рукой по ее жесткому меху.

– Раз ходишь, значит, можешь скакать, – повторил Чингис. Теперь он мог бы развернуться и уйти, однако что-то остановило его. – Мне даже показалось, что эта кошка разорвет тебя на куски, – сказал он.

– Это едва не случилось, – ответил Джучи.

К его удивлению, отец ему улыбнулся, показав красные зубы.

– Все-таки ты одолел эту зверюгу. Ты получишь тумен, и мы пойдем на войну.

Яо Шу понял, что хан пробует навести мосты в отношениях с сыном. Джучи будет командовать десятью тысячами воинов. Хан оказывает ему огромное доверие, заслужить которое очень непросто. Но к сожалению Яо Шу, мальчишка ответил дерзостью:

– Какой еще награды я мог бы ожидать от тебя, повелитель?

Последовало напряженное молчание, потом Чингис недоуменно пожал плечами и продолжил:

– Что ж, мальчик. Я дал тебе больше, чем нужно.

Минули дни, и лавина повозок, табунов и отар вылилась с гор на равнины. К югу и западу лежали города, которыми правил шах Мухаммед. Племена слышали о том оскорблении, которое нанесли их хану, и все знали об убийстве послов. Возмездие давно стало их вожделенной целью.

Оставив позади холодные горы, разведчики разлетелись во все стороны от основной массы кочевников. Военачальники бросили кости, чтобы разыграть право вести тумен в первый рейд. И поскольку Джебе выпало четыре коня, спор выиграл он. Узнав об этом, Чингис вызвал преемника Арслана к себе, чтобы сделать необходимые распоряжения. Джебе нашел хана в окружении его братьев, все были поглощены обсуждением планов предстоящей войны. Заметив наконец стоящего в дверях молодого человека, хан подозвал его кивком, почти не отрывая глаз от новеньких карт, расчерченных углем и чернилами.

– Темник, мне сведения нужны больше, чем горы трупов, – сказал Чингис. – Шах может укрыться в таких же больших городах, как в Китае. Необходимо встретить его армию раньше и навязать наши условия. А до того дня мне нужно все, что ты сможешь узнать. Если в городе меньше двух тысяч воинов, пусть сдаются. Отправь ко мне ремесленников и купцов – они хоть немного знают эту страну.

– Великий хан, а если они не сдадутся? – спросил Джебе.

Хасар ухмыльнулся, не отрываясь от карт, но желтые глаза хана поднялись на полководца.

– Тогда очисти путь, – ответил Чингис.

Когда Джебе развернулся, чтобы уйти, Чингис тихонько свистнул. Джебе развернулся назад и вопрошающе посмотрел на хана.

– Теперь это только твои воины, Джебе, не мои и не чьи-то еще. Поначалу они будут приглядываться к тебе. Помни об этом. Я видел, как воины ломались и бежали, но потом побеждали при совершенно неравных шансах. И все потому, что поменяли их командиров. Запомни, Джебе, никто не сделает эту работу за тебя. Ясно?

– Да, повелитель, – ответил Джебе.

Он изо всех сил старался скрыть свой восторг, хотя чувства переполняли его и голова шла кругом. Это была его первая самостоятельная операция. Десять тысяч человек будут подчиняться ему одному, их жизнь и честь будут только в его руках. Чингис улыбнулся украдкой, не сомневаясь в том, что ладони молодого человека намокли от пота, а сердце готово было выпрыгнуть вон.

– Тогда вперед, – сказал напоследок хан, возвращаясь к своим картам.

Весенним утром Джебе выступил во главе десятитысячного войска ветеранов, жаждущих прославить имя своего командира. Уже через несколько дней мусульманские купцы начали стекаться в лагерь, словно сам дьявол подгонял их.

И было множество желающих обменять и продать сведения этой неизвестно откуда взявшейся силе, и Чингис приветливо принимал толпы торговцев в ханской юрте, а затем отпускал их с мошнами, полными серебра. А за их спинами медленно разгорался пожар.

Джучи присоединился к своим воинам спустя два дня после того, как Чингис навестил его в юрте для раненых. Выйдя из полуторамесячного заточения, Джучи исхудал и побледнел, но сел верхом на любимого коня, невзирая на боль. Повязки с левой руки еще не сняли, а незажившие до конца раны на ногах то и дело давали о себе знать, но, подъезжая к рядам воинов, Джучи улыбался. Узнав, что он скоро прибудет, его люди выстроились поприветствовать своего командира и первенца хана. Сохраняя строгое выражение лица, Джучи концентрировал внимание на собственной слабости. Подавая приветственный знак, он поднял руку, и хор мужественных голосов восславил благополучное выздоровление Джучи и его победу над тигром, шкуру которого тот постелил под седлом на спине своего коня. Отныне высушенная пасть будет рычать на рукоять меча с головой волка.

Заняв свое место в переднем ряду, Джучи развернул коня и обернулся на армию, которую доверил ему отец. Из десяти тысяч воинов более четырех были родом из Цзинь. Они сидели в седле, как монголы, и носили монгольские доспехи, но Джучи знал, что стреляют из лука они не так быстро и не так хорошо, как его соплеменники. Еще с пару тысяч мужчин происходили из тюркских племен, что кочевали севернее и западнее монголов. Однако в отличие от последних эти темнокожие люди хорошо знали среднеазиатские страны. Джучи показалось, что отец умышленно дал ему этих людей, отличающихся более слабым темпераментом, хотя и они были жестоки, любили борьбу и охоту. И Джучи был ими доволен. Последние четыре тысячи происходили из племен найманов, ойратов и джаджиратов. Окинув взором их ряды, Джучи как будто заметил слабость в их хмурых лицах. Монголы знали, что Джучи не был любимым сыном Чингиса, возможно, даже не был его сыном вообще. И Джучи прочел на их лицах оттенок сомнения, да и приветствовали они его не так восторженно, как остальные.

Джучи чувствовал, как по телу струится энергия, собирая всю его волю воедино. Сейчас ему хотелось, чтобы раненая рука заживала подольше. Но он видел, как Субудай превращал разрозненных людей в коллектив, и жаждал поскорее взяться за дело.

– Я вижу перед собой мужей, – начал Джучи. Голос его звучал твердо, но многие ухмыльнулись. – Я вижу воинов, но пока не вижу здесь армии.

При этих словах ухмылки на лицах стали исчезать, а Джучи показал им на широкую лавину телег, катящихся с гор перед ними.

– У нашего народа достаточно мужчин, чтобы не подпускать волков, – заявил он. – Сегодня вы пойдете со мной, и я посмотрю, что я смогу из вас сделать.

Джучи ударил пятками по бокам коня, хотя ноги уже начинали болеть. Десятитысячное войско двинулось следом за ним на равнины. Джучи подумал, что будет гонять их, пока они не ослепнут от изнеможения или, по крайней мере, пока будет в силах переносить боль в ногах. А он будет терпеть. Как терпел всегда.

Отрар – жемчужина в ожерелье городов Хорезма – с давних пор богател на перекрестках древних империй. Почти тысячу лет этот город охранял северные границы страны, получая свою долю богатств, что стекались на запад по торговым путям. Высокие стены служили надежным прикрытием для тысяч кирпичных домов. Некоторые из них имели три этажа. Чтобы защититься от палящего солнца, дома красили в белый цвет. Улицы города всегда кишели людьми и предлагали самые удивительные товары со всего мира, на любой вкус и кошелек. Правитель города Иналчук каждый день раздавал милостыню в мечети и делал публичные заявления о своей преданности учению пророка. Но вдали от посторонних глаз он распивал запретное вино и содержал гарем, где предавался утехам любви с рабынями самых разных национальностей.

По мере того как солнце клонилось к холмам и воздух наполняла прохлада, мужчины и женщины расходились по домам и улицы Отрара понемногу теряли свою кипучую энергию. Отерев глаза от пота, Иналчук сделал выпад в сторону своего учителя фехтования. Этот человек не был глуп, и порой Иналчук подозревал, что учитель позволяет своему господину заработать очки. Наместник не возражал, пока тот сохранял благоразумие. Как только учитель подыгрывал ему чересчур очевидно и открывался, Иналчук бил сильнее, оставляя на его теле рубец или синяк. Это была игра. Все на свете было только игрой.

Краем глаза Иналчук заметил появление главного писца. Тот вошел во внутренний двор и остановился в ожидании хозяина. В наказание за невнимательность учитель улучил момент, чтобы нанести удар, но Иналчук успел отскочить, а затем низким выпадом всадил тупое острие клинка в живот своего противника. Учитель тяжело упал, и градоправитель залился смехом.

– Знаю я твои уловки, Акрам, и не собираюсь тебя поднимать. Хватит с меня и одного раза.

Учитель улыбнулся и вскочил на ноги. Поскольку уже темнело, Иналчук поклонился учителю и передал ему клинок.

Когда солнце село, в небе над Отраром разнеслись голоса муэдзинов, воздававших благодарение Аллаху. Пришло время вечерней молитвы, и дворик начал заполняться домочадцами. Они расстилали рядами молитвенные коврики и, опустившись на них, склоняли головы. Когда собрались все, Иналчук занял свое место в первом ряду, и все волнения и заботы исчезли.

Пока совершали обряд и бормотали в унисон слова молитвы, Иналчук с нетерпением ждал, когда завершится дневной пост. Рамадан уже близился к концу, и даже такой влиятельный человек, как он, не мог нарушить запрет. Рядом, точно птицы, щебетала прислуга, и градоправитель предпочитал не давать им улик, которые они могли бы использовать против него самого в суде шариата. Скорчившись на коврике и отбивая земные поклоны, правитель думал о том, каких женщин взять ему с собой в баню. Хотя священный месяц еще не истек, все дозволялось после заката. По крайней мере, в собственном доме он мог быть властителем. И наместник уже представил, как накапает меду на спину своей нынешней фаворитке, когда присоединится к ней.

– Аллах акбар! – громко произнес он.

Бог велик. И правитель снова подумал, что мед – превосходная вещь, истинный дар Аллаха всему человечеству. И если бы не начавшая полнеть талия, Иналчук ел бы этот дар каждый день. Но всякое удовольствие как будто имело цену.

Как истый образчик благочестия и пример своим домочадцам, он отбил последний поклон. Во время молитвы солнце совсем скрылось за горизонтом, и правитель умирал от голода. Скрутив молитвенный коврик, Иналчук быстро зашагал через двор и исчез за дверями дворца. Писец последовал за своим господином.

– Где войско хана? – спросил наместник через плечо.

Писец, как обычно, зашуршал пачкой бумаг, хотя Иналчук не сомневался, что его главный помощник и так знает ответ. Заед бин Салех состарился на службе, однако возраст еще не затуманил его разум.

– Хвала Аллаху, монгольская армия движется медленно, господин, – ответил Заед. – Они растянулись по всему пути в горы.

Иналчук нахмурил брови. Видение намазанной медом нежной кожи покинуло его воображение.

– Их больше, чем мы предполагали?

– Возможно, сто тысяч воинов, господин, хотя при таком количестве телег легко ошибиться. Неверные ползут по земле, как гигантская змея.

– Даже у такой змеи, как эта, только одна голова, Заед. Если хан – помеха, я поручу ассасинам убить его, – улыбнулся Иналчук, представив себе змею.

Писец криво улыбнулся, обнажив зубы, желтоватые, как слоновая кость.

– Я бы скорее поцеловал скорпиона, чем связался бы с этими шиитскими мистиками, господин. Они опаснее своих кинжалов. Разве они не отрицают халифов? Думаю, они не настоящие мусульмане.

Иналчук рассмеялся и похлопал писца по плечу.

– Ты, кажется, боишься их, мой Заед? Но их можно купить, и лучше их никого не найти. Разве это не они положили отравленную лепешку на грудь Саладину, пока тот спал? Вот что самое главное. Они делают то, что обещают, а вся эта мистика лишь для отвода глаз.

Заед недоуменно пожал плечами. Ассасины сидели в своих горных замках, и даже шах не мог заставить их убраться оттуда. Они поклонялись смерти и насилию, и писцу казалось, что его господину не следует говорить о них так открыто даже в собственном доме.

Писец надеялся, что после его осторожного укора Иналчук замолчит, однако правителя посетила новая мысль. И он продолжил:

– Ты ничего не сказал о вестях от шаха Мухаммеда. Неужто он до сих пор ничего не ответил?

– Подкрепление пока не прибыло, господин, – покачал головой Заед. – Мои люди ожидают их на юге. Я сообщу, как только они появятся.

За разговором они добрались до банного комплекса дворца. Заеду, как и всем другим рабам-мужчинам, запрещено было входить внутрь, а потому Иналчук задержался возле дверей, обдумывая распоряжения.

– Мой кузен располагает армией более чем в миллион человек, Заед. Этого больше чем достаточно, чтобы раздавить кочевников вместе с их телегами и дохлыми козами. Отправь новое послание и скрепи моей личной печатью. Напиши, что… двести тысяч монголов прошли через горы. Надеюсь, он поймет, что мой гарнизон способен только показать им свои пятки.

– Возможно, шах придерживается того мнения, что они не станут нападать на Отрар, господин. Есть другие города, которые не имеют таких стен, как у нас.

Иналчук вздохнул с досадой и погладил умасленную кучерявую бороду.

– А куда еще они могут пойти? Ведь именно здесь, на рыночной площади этого города, ханских послов обезглавили, а потом свалили их головы в кучу по самый пояс высотой. Разве я действовал не по указанию моего дорогого кузена? Я следовал его приказам, полагая, что его армия будет готова отбросить монголов назад в их степи. И теперь я обращаюсь к нему, а он до сих пор медлит.

Писец не ответил. Стены Отрара еще никому не удавалось разрушить, но арабские купцы, возвращавшиеся из Китая, рассказывали, что монголы используют стенобитные машины и стирают с лица земли целые города. Вполне вероятно, что шах решил испытать силу монгольского хана на гарнизоне Отрара. И хотя в городе стояли двадцать тысяч солдат, Заед не чувствовал себя в безопасности.

– Напомни моему брату, что я спас ему жизнь, когда мы были детьми, – добавил Иналчук. – Он так и не вернул мне свой долг.

Писец склонил голову.

– Ваше послание доставят, господин. Я прослежу, чтобы взяли самых быстрых коней.

Иналчук быстро кивнул и скрылся за дверью. Когда он ушел, Заед только нахмурил лоб. Его хозяин, точно изголодавшийся кобель, будет предаваться любви до рассвета, а заниматься организацией обороны снова придется его рабам.

Заед не понимал плотских желаний, как не понимал и людей вроде ассасинов, которые ели липкие коричневые шарики из гашиша, отчего совершенно лишались страха и терзались страстным желанием убивать. Когда Заед был молод, телесная страсть мучила и его, однако благословенная старость принесла облегчение от плотских стремлений. Планирование да науки были его единственной радостью в этой жизни.

Писец смутно осознавал, что должен поесть, дабы поддержать силы в продолжение долгой ночи. Сто его шпионов следили за продвижением монгольского войска, и старик каждый час получал от них донесения. Услышав за дверью ритмичное покрякивание своего господина, Заед покачал головой, словно капризный ребенок. Подобное поведение, когда мир готов был рухнуть, казалось непостижимым. Заед не сомневался, что шах Мухаммед имел намерение стать вторым Саладином. Иналчук был тогда только ребенком, но Заед еще помнил правление великого султана. Старик лелеял воспоминания о том, как отряды Саладина проходили через Бухару, отправляясь на завоевание Иерусалима. То были славные времена!

Шах не позволит Отрару пасть – в это Заед твердо верил. Под знамена шаха встало много князей, но все они только и ждали его ослабления. Проклятие всех сильных мира – в вероломстве его вассалов. Поэтому шах не сдаст процветающий город. Если Чингис будет остановлен под Отраром, у шаха появится возможность покорить мир.

Заметив, что страстные крики хозяина стали громче, Заед вздохнул. Он не сомневался, что Иналчук заглядывается на шахский трон. И если удастся быстро разбить монголов, то, возможно, этот трон будет вполне досягаем.

После захода солнца стало прохладно. Погруженный в мысли, Заед едва ли видел, как рабы зажигают масляные лампы, наполняя коридор светом. Он не чувствовал усталости. Ему требовалось совсем чуть-чуть времени, чтобы выспаться, и в этом он тоже усматривал благословение старости. Писец зашаркал в ночном полумраке, обдумывая тысячу вопросов, которые нужно решить до рассвета.

Глава 9

За месяц, проведенный вдали от главных сил ханских войск, Джебе потерял счет пройденным милям. Вначале он направился на юг и вышел к широкому озеру, формой напоминавшему полумесяц. Джебе никогда прежде не видел столько пресной воды, сколько было в этом большом водоеме, таком огромном, что даже самые зоркие разведчики не могли разглядеть противоположного берега. Джебе со своими людьми задержался там на несколько дней, забивая острогами жирных зеленых рыб, названия которых никто не знал, и пировал, с удовольствием вкушая свежую пищу. Решив не пересекать озеро вплавь на лошадях, он повел свой тумен вдоль глинистых берегов. Окрестности озера изобиловали разной живностью: от газелей и горных козлов, которых ловили и ели, до бурого медведя, который однажды с ревом выскочил из леса и едва не покалечил лошадь, прежде чем стрелы свалили его на землю. Водрузив на спину своего скакуна медвежью шкуру, Джебе надеялся поскорее прокоптить ее хорошенько, поскольку подкожное сало уже начало разлагаться. Соколы и орлы парили в небе высоко над головой.

Холмы и долины, знакомые с детства, напоминали Джебе о доме.

Как и велел Чингис, воины Джебе не причиняли зла мелким селениям, мирно проезжая мимо них мрачной колонной. Крестьяне разбегались либо в исступленном страхе провожали непрошеных гостей взглядом. Местные земледельцы напоминали Джебе скот, и он лишь удивлялся тому, как это можно было приковать себя на всю жизнь к одному клочку земли. Джебе разрушил четыре больших города и с десяток дорожных укреплений, закопав награбленное добро в тайниках на холмах. Воины тумена постепенно начали признавать Джебе своим командиром и скакали с высоко поднятыми головами, симпатизируя его тактике стремительных атак и бросков на огромные расстояния, которые преодолевались всего за несколько дней. Арслан в свою бытность командующим туменом действовал осторожнее, но он хорошо обучил Джебе, и молодой человек теперь выжимал из своих людей все возможное. Он намеревался занять почетное место среди других военачальников и не допускал проявления слабости и нерешительности теми, кто шел за ним следом.

Если город сдавался быстро, Джебе отправлял городских купцов на северо-восток, в те места, куда, по его мнению, мог добраться Чингис с тяжелым обозом телег и стадами скота. Джебе сулил купцам золото и подкупал их китайскими монетами в доказательство обещанной щедрости. И хотя многим из них пришлось увидеть, как огонь пожарищ сжигал дотла их дома, возбуждая ненависть к монгольскому темнику, купцы принимали подношения и отправлялись в дорогу. Они понимали, что с продвижением Чингиса на юг дома не имело смысла отстраивать заново, и Джебе находил, что эти люди прагматичнее монголов и смиренны перед судьбой, которая возвышает одних и низвергает других без всяких на то причин и оснований. Подобное отношение к жизни не вызывало у Джебе восхищения, но хорошо соответствовало его целям.

К исходу луны Джебе достиг новой горной гряды, которая лежала южнее большого кривого озера. От мусульманских купцов ему стало известно, что по магометанскому календарю шел месяц Рамадан и что Отрар стоит к западу от хребта. Дальше лежали золотые города шаха, названия которых Джебе давались с большим трудом. Он узнал про Самарканд и Бухару, а местные крестьяне показали их положение на черновых картах, которые, пожалуй, оценил бы даже Чингис. Путешествие в эти укрепленные города пока не входило в планы Джебе. Он увидит их позже, когда вся монгольская орда будет стоять за его спиной.

Огибая последний из холмов южной гряды, Джебе отметил на картах источники воды. Луна скрылась за облаками, и пора было позаботиться о ночлеге. Темник не давал воинам расслабляться и мог в любой момент развернуть войско и отправиться на войну. Хотя тумен Джебе был в походе дольше одного оборота луны, он не взял с собой тяжеловесные юрты и разбил лагерь в укромной долине, расставив дозоры на всех окрестных высотах. Один из дозорных внезапно вернулся в лагерь, и, судя по взмыленной лошади, Джебе догадался, что тот очень спешил.

– Я видел всадников, господин, там вдали.

– Тебя заметили? – спросил Джебе.

Юный воин гордо покачал головой.

– В жизни не заметят, господин. Я видел их перед самым закатом и сразу вернулся. – Дозорный замялся, и Джебе подождал, пока тот не заговорит снова. – Мне показалось… Это могли быть монголы, господин. Так скачут только монголы. Я видел их мельком в последних лучах заката, а потом стемнело. Шестеро всадников. Это могли быть только наши.

Забыв про зажаренного на ужин кролика, Джебе быстро встал.

– Кто еще мог бы зайти так далеко на юг? – спросил он вполголоса.

Тихонько свистнув, Джебе подал остальным команду отложить пищу и седлать лошадей. Для быстрой езды было слишком темно, однако Джебе заметил перед закатом тропу через холмы и не видел ничего страшного в том, чтобы всадники ехали в темноте более плотным строем. И тогда войско могло бы выйти на позицию уже к рассвету. Джебе отдал приказ командирам, а те довели его распоряжения до ушей остальных. Еще несколько секунд – и повсюду послышалось глухое щелканье языков, монголы седлали коней и выстраивались в колонну.

Луна по-прежнему пряталась за облаками, и ночь была темной. Но войско послушно следовало приказу, и Джебе был доволен. С ухмылкой на лице он рассуждал, что дозорный, возможно, видел людей Хасара или, еще лучше, разведчиков Субудая. Джебе теперь не хотелось ничего иного, кроме как удивить кого-нибудь из военачальников своим внезапным появлением на рассвете. Направив скакуна во главу колонны, Джебе почти шепотом давал по пути указания разведчикам и слал их вперед. Он был уверен в том, что полководцы хана с не меньшим удовольствием нанесли бы неожиданный визит ему самому. В отличие от прославленных военачальников Джебе еще только предстояло приобрести себе имя, и он с надеждой принял вызов незнакомой земли. Возвышение Субудая показало, что Чингис ценит талант человека больше его родословной.

Очнувшись от мертвецкого сна, Джучи лежал в кромешной тьме посреди соснового леса на склоне горы. Поднеся левую руку к лицу, он попытался разглядеть ее и усиленно захлопал ресницами. Арабы называли рассветом то время, когда черную нить можно отличить от белой, но, судя по всему, до рассвета было еще далеко. Джучи зевнул. Его измученное тело лениво пробуждалось к жизни, и он понял, что больше не уснет. По утрам кожа на ногах еще деревенела, и Джучи начинал каждый день, втирая масло в зарубцевавшиеся шрамы, что остались от раскаленного железа и тигриных когтей. Медленно растирая огрубевшую кожу пальцами, он чувствовал, как расслабляются мышцы, и с облегчением вздыхал. Потом раздался топот копыт и зов разведчика.

– Сюда, – ответил Джучи.

Воин спешился и опустился возле него на колени. Это был один из китайских рекрутов, и Джучи вручил ему горшок с маслом, чтобы тот довершил растирание кожи, пока он будет слушать. Разведчик быстро залопотал на родном языке, однако Джучи перебил его всего один раз, чтобы выяснить значение слова.

– Три недели мы не видели никаких следов войск, а теперь они сами подкрадываются к нам в темноте, – произнес Джучи, вздрогнув, когда пальцы китайца прошлись по больному месту на ноге.

– К рассвету мы могли бы уйти на много миль отсюда, генерал, – тихо предложил разведчик.

Джучи замотал головой. Его люди позволили бы ему бежать только в том случае, если бы он придумал какой-нибудь план, как заманить неприятеля в западню. Простое бегство подорвало бы его авторитет среди всех групп тумена.

Джучи изрек проклятие. В безлунную ночь очень трудно узнать, где находится враг и какова численность его войска. И даже лучшие разведчики тут были бы бесполезны. Единственное преимущество Джучи состояло в том, что он хорошо знал местность. Уединенная долина, что лежала южнее холма, стала на полтора месяца учебным лагерем, и Джучи пользовался ею, чтобы подготовить своих людей к новым трудностям. Вместе с разведчиками Джучи исходил долину вдоль и поперек и знал каждую тропинку, каждое укромное местечко.

– Собери командиров минганов и приведи ко мне, – велел он разведчику.

Десять младших командиров могли быстро довести приказ до каждого воина своей тысячи. Чингис ввел эту систему, и она хорошо себя зарекомендовала. Джучи добавил лишь изобретение Субудая давать имена каждой тысяче и каждому джагуну из ста человек. Такая практика служила лучшему взаимопониманию в бою, и Джучи был доволен нововведением.

Вернув горшок с маслом своему командиру, китаец спешно удалился. Довольный тем, что боль в ногах успокоилась хотя бы на время, Джучи поднялся с земли.

Когда воины Джучи подводили лошадей к вершине холма, откуда начинался спуск в долину, прибыли еще двое дозорных. Солнце пока не взошло, но к тому времени, когда над холмами забрезжило бледное зарево рассвета, все уже чувствовали, как в жилах шевелится жизнь. Заметив на лицах дозорных улыбку, Джучи жестом подозвал их к себе. Эти двое тоже были китайцы, однако обычно невозмутимых воинов явно что-то сильно развеселило.

– В чем дело? – нетерпеливо спросил Джучи.

Дозорные обменялись взглядами.

– Те, которые идут на нас, – монголы, генерал.

Джучи недоуменно сморгнул. В полумраке их лица были хорошо различимы, но ведь когда они находились в пути, спеша передать ему донесение, то скакали в полной темноте.

– Откуда ты знаешь? – спросил Джучи.

К его удивлению, один из них легонько стукнул себя по носу.

– По запаху, генерал. Ветер дует с севера на юг. Ошибиться невозможно. Мусульмане не натираются прогорклым бараньим жиром.

Разведчики ожидали, что Джучи вздохнет с облегчением, когда узнает новость, однако он сощурил глаза и резким жестом отослал их от себя. Монголы, которых видели разведчики, могли быть только из войска Арслана, хотя теперь его туменом командовал новый человек, поставленный отцом. Джучи не имел случая познакомиться с Джебе до того, как Чингис отправил его вперед. В предрассветном полумраке Джучи оскалил зубы. Джебе плохо знал окружающую местность, и Джучи решил встретить его здесь на своих условиях.

Джучи дал новые распоряжения, и войско ускорило шаг. Нужно было спуститься в долину до наступления рассвета. Новость о приближении монгольского тумена слышали все и, так же как Джучи, сгорали от нетерпения показать, на что способны. Даже разгром войск шаха Мухаммеда не доставил бы столько радости, сколько победа над своими.

В лучах восходящего солнца Джебе медленно продвигался вперед. Его воины крадучись окружали долину, где слышались голоса людей и ржание лошадей, разносившиеся далеко по холмам. Боясь обнаружить себя, Джебе оставил сорок кобылиц, у которых подошел цикл, далеко позади, чтобы те не начали подзывать жеребцов.

На рассвете Джебе с довольной улыбкой окинул взглядом долину. Темные пятна людей двигались внизу по земле, окруженной со всех сторон откосами холмов и скалистыми утесами. Шаманы рассказывали когда-то предания о громадных камнях, прилетающих с неба. Упав на землю, они и создали долины, такие как эта. Джебе заметил удобный уступ, с которого можно было бы руководить флангами своего войска, и, умело прячась за листвой деревьев, двинулся вперед в направлении примеченного утеса. Джебе не собирался никого убивать. Он хотел только попугать соплеменников, показать, что они в окружении и могут расстаться с жизнью. Они надолго запомнили бы эту сцену с наступающими со всех сторон вооруженными всадниками.

Обладая острым зрением, Джебе с удовлетворением отметил, что люди в долине не подавали признаков беспокойства.

Было очевидно, что они упражняются в военном деле, и темник разглядел вдали линию дисков, вероятнее всего, соломенных мишеней для лучников. Мужчины скакали шеренгами и пускали стрелы, затем разворачивались для новой попытки. Заслышав далекие звуки монгольских рогов, Джебе умильно улыбнулся.

Вместе с двумя командирами минганов и двумя знаменосцами Джебе привязал коня к сосне и припал к земле, осторожно продвигаясь к краю уступа. Несколько последних шагов пришлось ползти на животе, пока зеленая долина наконец не открылась целиком взору Джебе. Из-за большого расстояния узнать, кто темник, не получалось, но Джебе отметил строгость войсковых построений, а также точность и быстроту выполняемых ими маневров. Кем бы ни был их командир, он хорошо обучил своих людей.

Вот на высоком утесе в полумиле от Джебе мелькнула красная вспышка, а значит, левый фланг нашел подходящий спуск и был готов к атаке. Теперь Джебе ждал только сигнала с правого фланга, и, когда вдали показался и тут же исчез синий флажок, сердце полководца забилось быстрее.

Однако что-то не давало ему покоя, мешая концентрироваться на операции. Где же их дозоры, которые должны были предвидеть возможность окружения? Эта долина была весьма уязвима для нападения неприятеля, и Джебе не мог представить, чтобы кто-то из военачальников Чингиса был бы настолько беспечен. Джебе дал приказ разоружить дозорных, не позволяя им протрубить сигнал тревоги, однако все шло как-то уж чересчур гладко. Или просто Отец-небо покровительствовал ему и дозорных удалось снять без шума? Джебе недоверчиво покачал головой.

– Где их дозоры? – тихо спросил он.

Ближе всех к генералу оказался Палчук, муж ханской сестры Тэмулун. Джебе надеялся, что Чингис не ошибся в выборе, когда, изменив своим принципам, продвинул этого человека наверх.

– Войско невелико, и вокруг других войск нет, – ответил Палчук, пожимая плечами. – Может быть, они выставили дозоры ниже в долине?

По другую сторону низины блеснул огонек. На таком большом расстоянии флажки были бы незаметны, но тот, кто подавал знак, воспользовался осколком китайского стекла, отражавшего солнечные лучи. Отбросив сомнения, Джебе выпрямился во весь рост. В сотне шагов от военачальника лежали две тысячи воинов вместе с их лошадьми. Животные были хорошо обучены и поднялись с земли, не издав ни звука, как только руки покинули их шеи.

– Луки не брать. Не стрелять, – скомандовал Джебе. – Мы только немного поучим их.

Последовав примеру Джебе, Палчук прищелкнул языком и сел в седло. Полки Джебе выступали с четырех флангов и должны были сойтись в центре, где темник рассчитывал встретить командира другого тумена. Джебе дал себе слово, что не станет злорадствовать при их встрече.

Джебе поднял руку, но, не успев отдать приказ к началу атаки, заметил красную вспышку слева. На левом фланге кто-то снова подал сигнал.

– Чем они там занимаются? – громко спросил он.

Не успел Палчук дать ответ, как со всех сторон буквально из-под земли возникли вооруженные люди. Неожиданное появление монгольских воинов с луками в руках произвело шумное смятение в войске Джебе. Стало ясно, что они попали в засаду. Воины другого тумена в полной тишине поджидали их с самого рассвета, прячась в неглубоких ямах и мелких овражках под толстым слоем дерна из опавшей листвы и сосновых игл. Ошеломленный Джебе развернул лошадь и мгновенно оказался под прицелом десятков острых стрел.

Увидев Джучи, широко шагающего из-за деревьев, Джебе запрокинул голову и рассмеялся. Ханский сын хранил молчание до тех пор, пока не подошел ближе, и, остановившись возле стремени темника, опустил руку на эфес своего меча.

– Твои люди схвачены, генерал, – сказал он. – Никто не уйдет, и ты в моих руках.

Только теперь Джучи улыбнулся, и те, кто находился в его ближайшем окружении, злорадно ухмыльнулись.

– Я чувствовал, что дозоров должно быть больше, – ответил Джебе.

Включаясь в игру, он передал свой меч победителю. Довольный успехом, Джучи принял клинок, но тут же вернул его владельцу. И пока Джебе с удивлением смотрел на Джучи, тот протрубил в рог долгий сигнал, который эхом прокатился по всей долине. Далеко внизу воины прекратили маневры, и ликующие крики поднялись почти до самого неба.

– Добро пожаловать в мой лагерь, генерал, – произнес Джучи. – Может, спустишься со мною в долину?

Джебе склонился перед неизбежностью и подождал, пока люди Джучи не уберут оружие и подведут коней.

– Как ты узнал, что я буду руководить операцией именно отсюда? – спросил он Джучи.

– Я тоже выбрал бы это место, – ответил ханский сын, пожимая плечами.

– К тому же ты ученик Субудая, – сухо добавил Джебе.

Джучи улыбнулся, решив не упоминать о других четырех местах, где его люди сидели в засаде, устроенной на холмах. Часы ожидания и неудобства от холода и сырости все же стоили того, чтобы увидеть изумленное выражение на лице Джебе. Спускаясь по склону в долину, они, казалось, радовались неожиданному знакомству друг с другом.

– Никак не могу придумать имя своему тумену, – вдруг сказал Джучи.

Джебе посмотрел на него, недоуменно изогнув брови.

– Субудай называет своих людей Волчатами. Кажется, это звучит лучше, чем Воины Джучи или Тумен Джебе. Как ты думаешь?

Джебе видел своими глазами поединок этого необычного юноши с тигром. Теперь полосатая шкура свисала из-под седла Джучи, и Джебе чувствовал себя неуютно от зловония бурой медвежьей шкуры, на которой сидел он сам. Но Джучи как будто не замечал запаха.

– Может быть, Тигры или что-нибудь в таком роде? – осторожно предложил Джебе.

– О нет. Необязательно, чтобы это были животные, – ответил Джучи, бросив короткий взгляд на шкуру медведя.

Джебе понял, что его щеки наливаются краской, и снова усмехнулся. Ему нравился этот молодой человек, несмотря на то что поговаривали о нем в лагерях. Неважно, был ли он сыном Чингиса или нет, но Джебе чувствовал себя легко рядом с этим юношей. В нем не было заметно и толики пустого чванства, которым отличался его брат Чагатай, и это импонировало Джебе.

Спустившись в долину, военачальники выехали на поле, где их дожидался тумен Джучи, выстроенный квадратами правильной формы. Отдавая честь его командирам, Джебе поклонился им на виду у всего войска.

– Они смотрятся довольно грозно, – заметил Джебе. – Может, назвать их Железным Копьем?

– Железное Копье, – повторил Джучи, оценивая звучание слов. – Мне нравится слово «железное», но у меня так мало копий, что название вряд ли себя оправдает. Думаю, бессмысленно заставлять людей переобучаться на новое оружие, чтобы соответствовать этому названию.

– Тогда Железный Конь, – предложил Джебе, увлекшись игрой. – По крайней мере, лошади есть у всех.

Джучи потянул за поводья.

– Мне нравится! У Субудая – Волчата, у меня – Железный Конь. Да, аж кровь в жилах играет.

Джучи улыбнулся, и вдруг оба громко расхохотались, смутив стоящих рядом командиров.

– А как ты догадался, что это мы? – спросил Джебе.

– Почуял запах медвежьей шкуры, – ответил Джучи, и оба снова залились смехом.

Поскольку в здешних местах водилось достаточно дичи, мяса хватило на всех. По примеру своих командиров, сидевших рядом, как старые приятели, оба тумена быстро перемешались, и воины вели себя непринужденно. Лишь дозорные несли караул на вершинах высоких холмов, и на сей раз Джучи выдвинул посты на многие мили, как делал каждый день во время тренировок. Джучи невозможно было застигнуть врасплох в его же долине.

Джебе позволил своим воинам тренироваться вместе с воинами Джучи и провел большую часть дня в разговорах о тактике и территории, которую он обошел. Джучи предложил ему ночлег в своем временном лагере, и Джебе принял предложение, оставшись лишь до рассвета, поскольку решил отправиться в дальнейший путь на следующий день. Остановка в лагере Джучи стала приятной передышкой от скачки и скудного дорожного пайка. Джебе хорошо подкрепился, и Джучи снабдил его остатками своих запасов арака для командиров. Джучи, однако, ни разу не напомнил о том, как удивил его умело устроенной западней на холмах, и Джебе понимал, что отныне он в долгу перед ним. Люди будут говорить об этой засаде еще не один месяц.

– Оставляю тебя вместе с твоим Железным Конем, Джучи, – сказал Джебе. – Может быть, когда-нибудь и я тоже придумаю для своего тумена название.

– Я подумаю над этим, – обещалДжучи. На мгновение он вдруг лишился непринужденности и сделался серьезнее. – У меня мало друзей, Джебе. Могу ли я называть тебя другом?

Джебе ответил не сразу. Путь старшего ханского сына был тернист и не гладок, и при одной только мысли о том, чтобы оказаться между Чингисом и этим высоким юношей, по коже Джебе пробежал холодок. То ли из чувства долга, то ли потому, что Джучи действительно понравился ему, Джебе согласился. Ведь он всегда действовал импульсивно. Одним быстрым движением Джебе вынул нож, сделал надрез на ладони и протянул ее другу.

Поняв, что происходит, Джучи кивнул, повторил то же самое, и двое молодых людей пожали друг другу руки. Воины, стоявшие вокруг, знали, что это не шутка, и наблюдали за происходящим в молчании.

Момент скрепления дружбы был прерван, когда вдали показались два всадника. Судя по скорости, с которой приближались разведчики, военачальники догадались, что те везут важные новости, и Джебе решил задержаться с отъездом, пока не узнает, в чем дело.

Двое разведчиков были людьми Джучи, поэтому Джебе только стоял рядом и слушал, что они говорят.

– Враг на горизонте, генерал. В тридцати милях к югу отсюда. Движутся в западном направлении.

– Сколько их? – не удержался и спросил Джебе. Джучи кивнул, и разведчик ответил.

– Людям и лошадям нет числа, генерал. Больше, чем все войско хана. Может быть, в два раза больше. С ними громадные звери, каких я раньше не видел, в золоченых доспехах.

– Шах вышел на войну, – сказал довольный Джучи. – Мой Железный Конь поскачет посмотреть на них. Твои Медвежьи Шкуры с нами?

– Медвежьи Шкуры мне совершенно не нравится, – ответил Джебе.

– Отличное название. Обсудим это по дороге, – предложил Джучи и свистом подозвал коня.

Глава 10

Хотя путь через холмы, хорошо знакомые Джучи, давался легко, почти весь день ушел на то, чтобы добраться до места, откуда разведчики видели войско шаха. В горах порой случалось так, что две армии проходили соседними долинами, ничего не ведая друг о друге. Однако, если расчеты разведчика были верны, такое громадное войско не могло исчезнуть бесследно. К вечеру военачальники приблизились на достаточное расстояние, чтобы заметить впереди повисшую в небе у горизонта красноватую дымку. Теперь Джебе и Джучи предстояло обсудить план первой встречи с армией шаха. И можно было бы ожидать, что принятие решения о том, кто из них двоих возглавит войска, вызовет разногласия между ними. Джучи был сыном хана, но Джебе начал ходить на войну на семь лет раньше и обладал большим опытом. Однако у обоих на руках еще были незажившие раны, а потому никто из молодых людей не придавал этому особого значения. Они скакали на передовой пост, чтобы договориться о дальнейших действиях и вместе понаблюдать за неприятелем.

Впрочем, от веселого настроения Джебе вскоре не осталось и следа. Ханский сын нравился ему как человек, и Джебе во всем соглашался с ним, пока они ехали рядом во главе двадцати тысяч. Но Джебе не знал его в качестве командира и понемногу начал раздражаться тем, что должен уступить дорогу кому-то еще.

Двигаясь за облаком пыли, монгольские войска прошли через высокий перевал. Впереди расстилалась освещенная предзакатным солнцем земля, и темники направили лошадей на гребень холма, откуда открывался вид на лежащие внизу равнины. Еще раньше Джучи выставил здесь дозор. Пыль висела, подобно далеким грозовым облакам, и Джучи лишь молча сглотнул, представив численность вражеского войска, поднявшего в воздух столько песка.

Наконец полководцы остановились и подняли руки, подавая скачущим следом воинам сигнал прекратить движение. Пыль из-под копыт их собственных лошадей подхватывал теплый ветер и уносил высоко в небо. Враги будут знать, что за ними следят, хотя ясным днем движение такого огромного войска все равно не могло бы остаться незамеченным.

Сидя в седлах, Джучи и Джебе наблюдали в хмуром молчании. Всего в миле от них тянулась на запад армия под знаменами неприятеля. Эта бесчисленная армия из пеших и конных воинов и должна была сдержать продвижение монгольских туменов. Плоское дно долины простиралось на несколько миль в ширину, но и оно казалось слишком узким, чтобы вместить такую массу людей. Даже с большого расстояния Джучи разглядел-таки длинные копья, взметнувшиеся вверх, словно сосновый лес. Ряды железных доспехов сверкали в бронзовом блеске заката.

Желая узнать реакцию Джебе, Джучи бросил на него взгляд и заметил, что тот прильнул к шее своего скакуна, зачарованный открывшимся зрелищем.

– Видишь их луки? – спросил Джебе.

Джучи не видел, но кивнул в ответ, сожалея о том, что не может услышать мнение Субудая о силе врага, с которым предстояло столкнуться лицом к лицу.

– С двумя изгибами, как у нас, – продолжил Джебе, как будто он уже докладывал обстановку. – Хорошие щиты, длиннее наших. А верблюдов-то! Никогда не видел столько сразу, да еще на войне. По кочкам будут скакать быстрее наших лошадей. Нельзя допустить, чтобы это преимущество использовали против нас.

В Джебе всегда чувствовалось нечто такое, что поднимало Джучи настроение.

– Не забудь еще вон тех большущих существ, – добавил Джучи, – не то с рогами, не то с клыками на морде. Наши с ними тоже еще не знакомы.

– Это слоны, – пояснил Джебе. – Джелме рассказывал, что видел такого при корейском дворе. Страшные звери.

Разрезав воздух рукой, Джебе показал на черные фланги шахской армии:

– Кавалерия движется по краям, защищая центр. Там их генералы.

С высокого утеса расположение шахского войска было видно как на ладони. Небольшая группа всадников ровными рядами двигалась в центре, и, разглядывая ее, Джебе задумчиво обсасывал зубы.

– Видишь будки на спинах вон тех слонов, окруженных всадниками? – наконец сказал он. – В тех будках шахские военачальники. – Джебе замолчал и присвистнул. – Отличные всадники. Смотри, как держат строй.

– Страшные, правда? – ответил Джучи, косясь на вражеское войско.

– Не бойся, Джучи. Я же с тобой, – ухмыльнулся Джебе.

Джучи фыркнул в ответ, хотя действительно опасался. Такая силища могла проглотить армию его отца, и Джучи не видел в темных шеренгах уязвимого места.

Оба понимали, что противник заметил их, как только они появились на вершине холма. Всадники мчались вперед и назад вдоль рядов шахского войска, и монголы с интересом наблюдали за происходящим, подмечая все, что могли охватить взглядом. Многое пока оставалось неясным. Слышать рассказы о слонах – это одно, но видеть этих грозных исполинских животных воочию – совсем другое дело. Реальность выглядела ужасающе. Огромные головы, казалось, были вооружены и бивнями, и блестящим металлом. Джебе пока не знал, как остановить этих зверей, если они вступят в бой.

Едва он успел повернуться к Джучи, чтобы обратить внимание того на оживление в рядах противника, как множество конников отделились от главной колонны шахского войска и начали построение, подняв в воздух ураган пыли. Горны протрубили сигнал остановки, и шахское войско встало, сохраняя строгую дисциплину. Джебе и Джучи обменялись взглядами внезапной догадки.

– Они будут атаковать нас! – ответил Джебе за двоих. – Ты должен отвести войско, Джучи, и передать весть своему отцу. Все, что мы тут увидели, пригодится в ближайшее время.

Джучи покачал головой. Отец будет недоволен им, если он просто уйдет. Донесение мог бы доставить один-единственный разведчик, к тому же они пришли в земли шаха не для того, чтобы отступать перед его войсками.

Сожаление о том, что Джебе был рядом, впервые ранило сердце Джучи. Его друг проделал долгий путь, чтобы принять командование над туменом, и ему не хотелось теперь подчиняться старшему по положению.

– По крайней мере, мы на вершине, – заметил Джучи.

Он помнил атаку русской конницы, штурмовавшей склон холма, и понимал свое преимущество. Вдали конница мусульман начала стремительное наступление, и Джучи внезапно растерялся. Он сознавал, что не может вести тумен в лобовую атаку. Не имело смысла терять впустую людей. Джучи обдумал возможность стремительного удара во фланг, что позволило бы увести мусульман на равнину. Он знал, что монголы в хорошей физической форме и не подведут, но сомневался в том, что воины-китайцы выдержат испытание гонкой, не отстанут и не будут разбиты.

Однако Джебе как будто не замечал задумчивого смятения Джучи.

– На виду у своего шаха им придется наступать прямо на нас, – сказал он. – Им неизвестно, сколько у нас людей за холмом. Думаю, встреча с нами в такой дали от Отрара и хана для них так же неожиданна, как и для нас. Ты сможешь зайти с фланга?

Прежде чем ответить кивком, Джучи оценил расстояние. Джебе улыбался, словно они обсуждали борцовский поединок или условия пари.

– Тогда план будет таков. Я дождусь, когда они выдохнутся, взбираясь по склону, и тогда обрушусь на них сверху, как скала. А ты зайдешь с фланга и вклинишься в центр. Думаю, тебе пригодятся твои копья.

Джучи взглянул вниз на крутой откос.

– Жаль, что мы не сможем скатить на них камни, – заметил он.

Джебе удивленно закивал.

– Отличная идея! Я отдал бы вторую жену за горшки с маслом, чтобы скатить и их вместе с камнями, но посмотрю, что можно придумать.

В одно мгновение оба обменялись напряженными взглядами, в которых не виделось и следа той легкости, с которой произносились слова.

– Их слишком много, и если они окажутся такими же страшными в бою, как их оружие и броня, то нам их не одолеть, – сказал Джучи. – Я ударю с фланга, а потом отступлю и уведу за собой подальше от главных сил.

– Не Субудая ли голос я слышу? – поинтересовался Джебе.

Джучи даже не улыбнулся.

– Ты слышишь мой голос, Джебе. Я измотаю их силы и уведу подальше, чтобы к ним не подошло подкрепление.

Джебе поклонился ханскому сыну без напоминаний о том, что почти половину тумена Джучи составляли китайцы. Хотя они и скакали на крепких монгольских лошадях, но не обладали выносливостью рожденных в седле степняков.

– Удачи, генерал, – пожелал Джебе и развернул лошадь.

Джучи не ответил, а сразу принялся раздавать приказы своим людям. Десять тысяч из тех двадцати, что оставались за гребнем холма, быстро собрались и двинулись на восток в обход крутого откоса. Разворачивать наступление по подвижному сланцу будет непросто, и, по правде говоря, Джебе теперь и сам не знал, кому из двоих выпала более сложная задача.

Калифа аль-Найан беспокойно правил коня вверх по крутому склону. Слыша под собой тяжелый храп превосходного мерина, он понял, что животное начало выбиваться из сил, задыхаясь от жара и пыли. Мусульманин вырос в этих горах и знал даже тот самый холм, по которому теперь взбирался наверх, атакуя врага. Шах дал приказ, и Калифа послушно, хотя и против собственной воли, собрал всадников и повел их в бой. Заметив неожиданное появление монгольских разведчиков в сотне миль от того места, где, как казалось, им следовало находиться, шах Мухаммед пришел в ярость, и Калифа знал, что она может продлиться многие дни или даже недели. В таких обстоятельствах предлагать шаху подождать, пока не найдется более подходящего места для битвы, было бы опасно.

Подгоняя коня вперед по ухабистой почве, Калифа смотрел на вершину холма, которая будто парила высоко над головой. Возможно, наверху стоял всего лишь лагерь разведчиков. Вполне вероятно, что они унесут ноги еще до того, как Калифа поднимется на вершину, и тогда шах успокоится. Никто не знал, как удалось этим диким монголам поставить на колени китайского императора, но шах нуждался в быстрых победах, дабы утвердить свою власть.

Выбросив из головы лишние мысли, Калифа снова пришпорил коня. Хотя до настоящего летнего зноя было еще далеко, восхождение все же давалось непросто, и пот уже разъедал глаза. Калифа верил в своих людей, многие из которых происходили из его племени воинов пустыни. Шах не потратил и ломаного гроша на их военное снаряжение, и, несмотря на тяжелый вес новых щитов и доспехов, Калифа не сомневался, что их броня защитит его. Он вел за собой храбрейших воинов, сокрушителей крепостей и армий. Он чувствовал, как бьется о бедро лук, но при восхождении на такой крутой склон никто не смог бы пустить из него стрелу. Калифа еще раз вспомнил о шахе, но снова отбросил от себя ничтожные мысли. Он верил, что победит или падет в бою. Ведь Аллах не видит в этом различий.

У гребня холма Калифа понял, что будет битва. Кони старались изо всех сил, но почва была очень рыхлой, копыта увязали в песке, и животные продвигались мучительно медленно. Чувствуя свою уязвимость, Калифа принес покаяние Всевышнему и обнажил шамшер[3], прослуживший ему верой и правдой многие годы. Держа щит в левой руке, Калифа прикрылся им и теперь правил конем только с помощью ног в стременах. Как и многие его люди, он втайне ненавидел эти железные подставки для ног, которые мешали спешиваться быстрее. Однако на таком склоне, как этот, они оказались полезны, так как обе руки нужны были, чтобы держать оружие. Легким ударом ноги Калифа удостоверился, что кинжал в кожаных ножнах по-прежнему в сапоге, и пригнулся навстречу теплому ветерку, дувшему из-за холма.

Во времена мира цивилизованное общество не находило места для мясников, подобных Калифе, и все же оно нуждалось и будет нуждаться в них, пока разорение угрожает златоубранным городам и зеленым садам. Сменив имя и поступив на военную службу, ему удалось избежать суда за два тяжких убийства. Но это то, что он умел делать лучше всего. Иногда за его злодеяния платили, иногда за них преследовали, все зависело от обстоятельств. Схватка с врагом была ему по душе, а кровь на клинках его головорезов вознаграждалась золотом из шахской казны и рабынями.

– Держать строй, Али, иначе головой ответишь! – проревел Калифа своим.

О том, что враги не ушли, он догадался по облаку пыли, поднимавшемуся из-за холма. Мелкий песок из-под копыт лошадей и пот слепили глаза, но цель у Калифы теперь была только одна, и мерин сохранил еще достаточно сил.

Внезапно на самом гребне холма, словно вырастая из-под земли, показались огромные камни. Осознав, что происходит, Калифа громко предупредил своих людей, но сделать уже ничего не мог. И только в ужасе беспомощно наблюдал, как валуны катятся вниз, взлетают в воздух и падают с душераздирающим треском на людей и коней. Один камень просвистел мимо, и Калифа даже невольно вскрикнул, почувствовав дуновение летящей смерти. Ему показалось, что камень был живым существом, кровожадной бестией, сразившей с чудовищным хрустом соседнего всадника. Хотя Калифа заметил всего шесть камней, но каждый из них прошелся по плотным рядам его войска, унеся множество жизней и оставив за собой расплющенные доспехи да раздавленные тела. Всадники скакали слишком близко друг к другу, не располагая свободным пространством ни справа, ни слева, а потому избежать столкновения с камнем многие не смогли.

Когда наконец все камни скатились вниз и путь наверх был свободен, раздался ликующий возглас шахских всадников и конница продолжила штурм. Теперь до вершины оставалось не более четырехсот шагов, и Калифа снова пришпорил коня, желая поскорее отомстить тем, кто лишил жизни его людей. Увидев на вершине строй темных лучников, он инстинктивно прикрылся щитом. Калифа был уже довольно близко от них и мог слышать приказы на необычном языке. От злости он стиснул зубы. Шах дал ему сорок тысяч отборного войска, и теперь во всем мире не нашлось бы силы, способной помешать им совершить кровавую расправу над дерзким врагом.

Однако монгольские стрелы, пущенные с вершины холма, летели дальше обычного. Они с глухим звоном бились о щит, и Калифа не смел ни на секунду высунуть голову из укрытия. Сделав это единственный раз, он едва не расстался с жизнью, когда стрела зацепила его тюрбан и размотала его. И чтобы головной убор не мешал, Калифа попросту сбросил его на землю, и тот покатился вниз, подскакивая на кочках холма.

Поначалу щиты защищали от стрел, но, когда до вершины остались последние сто шагов, воздух над всадниками почти почернел от нового залпа и люди гибли десятками. Деревянный щит Калифы, обтянутый сушеной кожей гиппопотама, был самым легким и самым лучшим во всем снаряжении шахской армии. И он обеспечивал неплохую защиту от стрел, пока Калифе удавалось держать его, несмотря на сильный ушиб руки. Однако ничто не спасло коня. Внезапно Калифа понял, что животное умирает.

Калифа без труда выпрыгнул бы из седла, да только стремена мешали быстро высвободить ноги, и он едва не поддался панике, когда почувствовал, что правая нога застряла в железном капкане под брюхом издыхающего коня. Но в этот момент на мерина рухнула другая подбитая лошадь, и Калифа сумел выдернуть ногу из стремени. Он был спасен и благодарил Аллаха за избавление. Оказавшись напесчаной земле, Калифа поднялся и сплюнул кровь. Ярость клокотала в нем, как вулкан.

Монгольские лучники положили всю передовую шеренгу Калифы, и образовавшаяся свалка из тел людей и лошадей препятствовала продвижению задних рядов шахской конницы. Те, что остались живы, с жуткими криками выдергивали стрелы из рук и ног, но многие бездыханно распластались на земле, погребенные под телами животных. Калифа отдал новый приказ, и всадники спешились, чтобы провести лошадей сквозь месиво трупов. Расстояние между противниками сокращалось, и Калифа высоко поднял кривую саблю, грозя ею врагу на гребне холма. Еще сотня шагов – и Калифа даст выход своему желанию убивать. Пешком он продвигался как будто быстрее, но каждый шаг по рыхлому грунту по капле высасывал силы. Мусульманин яростно карабкался вверх, держа в руке саблю, готовую нанести первый удар. А сзади за ним наблюдал шах, и Калифа буквально чувствовал взгляд старика у себя на спине.

Высыпав из-за гребня холма, монголы двинулись вниз по склону. Их низкорослые скакуны словно скользили по земле. Упираясь передними ногами, лошади быстро перебирали задними, чтобы удерживать равновесие. Воины пустынь напрягли мышцы, готовясь отразить удар, но, к немалому удивлению Калифы, новая волна стрел сразила их наповал, прежде чем оба войска сошлись. Калифа мог только гадать, каким образом этим монголам удавалось натягивать тетиву, пускать стрелу и при этом управлять лошадью на таком крутом склоне. Но факт оставался фактом, и ряды шахской конницы таяли на глазах. Сотни воинов, тех, что сидели в седлах, и тех, что вели лошадей, погибли. Мало того, на этот раз за градом стрел последовала атака монгольской конницы. Боевой клич монголов слышался все громче, улетал вдаль и, отражаясь от окружавших долину холмов, возвращался многоголосым эхом.

Монголы надвигались, словно разрушительная волна, сметающая все на пути одним своим весом. Стоя позади тел двух убитых коней, Калифа лишь изумленно наблюдал за тем, как вокруг разворачивается бой. Выставив вперед копья, монголы острым клином врезались в ряды противника.

Калифа был еще жив, но двигаться дальше не мог. Сотни монгольских всадников заслонили путь. Управляя лошадьми только коленями, они били стрелами все, что подавало признаки жизни. И вот длинное копье уже проткнуло бок самому Калифе, расчленив спайки доспехов, словно бумагу. Бессвязно крича, мусульманин повалился на землю, но в этот самый момент заметил новое войско монголов.

Всадники Джучи атаковали шахскую конницу с фланга ниже по склону. Пробив стрелами брешь в шахских рядах, они ворвались внутрь их войска, кололи копьями и рубили мечами сбивавшихся в кучи людей. Калифа снова поднялся на ноги, чтобы наблюдать за сражением. Страх и горечь сдавили его горло. Стрелы еще свистели над головой, но он больше не уклонялся от них. Оба монгольских войска сошлись в центре, и вся эта объединенная масса погнала шахских воинов к подножию холма. Позади землю усыпали тела мертвых и раненых, потерявшие седоков лошади бешено неслись прочь, в панике выбивая из седел чудом уцелевших всадников.

Оказавшись в тылу монгольской конницы, Калифа заметил лошадь, зацепившуюся поводьями за труп, и побежал к скакуну, невзирая на боль в боку. Калифа вскочил в седло и прикрылся щитом, извергая проклятия на летящие стрелы. Вокруг все было наполнено пылью и стонами умирающих братьев, но Калифа снова сидел на коне, по-прежнему держал в руке шамшер и не просил о большем. Быть может, тридцать тысяч воинов пустыни, пытавшиеся сдержать натиск удвоенных сил противника у подножия холма, еще были полны энергии и могли выиграть битву. Калифе казалось, что монголы погорячились, введя в бой полное войско, и вот он уже мчался стремглав вниз по холму и кричал во все горло, призывая своих. Он считал, что монголов можно остановить и враг еще может быть повержен. И Калифа твердо в это верил.

Присоединившись к своим, он громогласно отдал приказы тем командирам, что оказались ближе. Пара мгновений, и шахские конники, бряцая латами и щитами, уже выстраивались в плотный квадрат. Монголы пытались атаковать его фланги и начали гибнуть от кривых сабель. Для Калифы битва была живым существом, он чувствовал ее пульс и верил, что еще может обратить потери в торжество победы. Его войско организованно отступало на плоскость равнины, увлекая за собой монголов. Калифа увел их со склона, лишив степняков преимущества нападения сверху, и, как только его конь очутился на твердой земле, Калифа перешел в контратаку, приободряя своих воинов словами пророка:

– Да лишатся они жизни, или будут распяты, или им отрубят руки и ноги, или они будут изгнаны с земли. И будут посрамлены они в этом мире, и будут жестоко наказаны после смерти!

Истые мусульмане, его люди слышали эти слова и наполнялись праведным гневом, перейдя в наступление на врага. В то же самое время шах наконец бросил в бой свежие силы пехоты. Передовые ряды сошлись в яростной схватке, и в небо поднялся ликующий вопль, когда монголы вдруг отступили, опасаясь атаки с тыла. А шахские воины тем временем подходили все ближе.

Оказавшись в меньшинстве, монголы дрогнули, и Калифа направил коня сквозь ряды своих воинов к передовой линии боя. Окрыленный успехом своего войска, Калифа по пути даже снес голову молодому монголу, подвернувшемуся под руку. Шахские конники напирали, их клинки багровели от вражеской крови. Дисциплина сплотила мусульманское войско, и Калифа гордился им. Он снова почувствовал неуверенность в рядах противника, и вдруг монголы прекратили атаку и обратились в бегство, оставив позади шахских пехотинцев.

Выдвинув вперед копьеносцев, Калифа ликовал, видя, как они бьют копьями в спины спасавшихся бегством монголов, вышибая всадников из седла.

– Во имя пророка, братья! – неистовствовал он. – Бейте этих собак!

Низко пригнувшись, монголы стремительно мчались через равнину. Калифа взмахнул рукой, и шахские конники, пришпорив своих рысаков, пустились в погоню. Проносясь мимо фланга главного войска шаха, Калифа надеялся, что гневный старик увидит его и щедро возблагодарит. Не прекращая погони, Калифа в последний раз бросил взгляд на крутой склон, ведущий к вершине холма. Земля чернела от трупов, и Калифа почувствовал прилив новых сил. Враги осмелились вторгнуться в его страну, но здесь их ждали только жаркий огонь да холодная сталь острых клинков.

Глава 11

После непродолжительной скачки на восток бескрайней долины монголы и их преследователи перешли на медленный галоп, который длился уже многие мили. До захода солнца люди Калифы трижды пытались сократить разрыв, но монгольские всадники, ловко поворачиваясь в седле, отбивались стрелами. В отличие от монголов воины пустыни на полном скаку стреляли неточно. Их кони, превосходные скакуны на короткой дистанции, были вынуждены приноравливаться к долгой погоне. И когда солнце коснулось горизонта на западе, более десяти миль уже отделяло их от главных сил шахской армии. Монголы полностью сконцентрировались на скачке, понимая, что отстать означает погибнуть.

Джучи и Джебе скакали вместе почти в самом центре своего войска. Они не знали, сколько бойцов полегло во время битвы на склоне и у подножия холма. К концу сражения противник овладел очевидным преимуществом, но оба были довольны достигнутым результатом. Чингису представят подробный доклад о сильных и слабых сторонах неприятеля, и то, что им удалось узнать, будет очень полезно их хану в самое ближайшее время. Но вначале надо было выдержать гонку. Они хорошо знали, что преследовать легче, чем убегать. Как у волков и орлов, глаза у человека расположены спереди головы. Гонка за врагом поддерживала присутствие духа и будоражила кровь, тогда как постоянные крики и голоса врагов за спиной лишь отнимали уверенность у преследуемых. И все же всадники обоих туменов не скисали и прилагали все силы.

– Думаешь, они будут преследовать нас и ночью? – спросил Джучи.

Джебе обернулся на гнавшихся следом за ними всадников. Их было, наверное, тысяч тридцать, но Джебе не знал, надолго ли еще их хватит. Вместе с Джучи они положили на холме столько врагов, что, казалось, ярость хорезмийцев заставит их продолжать преследование долгое время. Они обратили монголов в беспорядочное бегство и теперь не могли позволить им уйти от погони. Глядя на врагов, Джебе признавал, что те превосходные наездники. Они показали дисциплинированность и храбрость. Два монгольских тумена могли противопоставить им лишь стоическую выносливость, привитую суровыми зимами. И монголы не сдавались. Они могли скакать хоть на край света, если бы это потребовалось.

Джебе вновь оглянулся назад. Солнце уже почти скрылось из виду, расплывшись над горизонтом широкой золотой полосой, и впереди людей и коней стелились по плоской земле косые, живые тени. Джебе вспомнил, что оставил вопрос Джучи без ответа.

– Похоже, они настроены решительно и могут развить большую скорость в коротком рывке. На месте их командира я дождался бы, когда совсем стемнеет, и сократил бы расстояние, пока мы не сможем стрелять прицельно.

Джучи скакал осторожно, стараясь беречь силы. Левая рука ныла, кожа на ногах одеревенела, и при каждом движении бедер старые шрамы жалили, точно осы. Невзирая на это, Джучи едва удавалось скрыть чувство гордости за проведенную на склоне холма операцию. Вступление в бой тумена Джучи пошатнуло ряды шахской конницы, но Джебе еще ни разу не упомянул об этом.

– Как только стемнеет, пустим коней во весь опор и оторвемся от них на расстояние, которое им будет трудно преодолеть.

Джебе вздрогнул, подумав, что придется мчаться на полной скорости по неизвестным местам. Полководцы больше всего боялись, что долина скоро закончится, быть может, даже глухой расщелиной, и хорезмийцы знают об этом. Возможно, монголы все больше приближались к собственной гибели. Джучи напрягал зрение, пытаясь разглядеть, что ждет его впереди, но горы по обе стороны долины, казалось, терялись в бесконечности. Почувствовав признаки острого голода, Джучи вынул из кармана кусок вяленой баранины. В последних лучах догоравшего солнца Джучи заметил чернеющий впереди поворот. Не говоря ни слова, он откусил немного баранины, затем протянул руку и предложил мясо Джебе. Тот не возражал и, молча приняв угощение, оторвал пальцами кусок мяса, а остальное вернул назад. Друзья с утра ничего не ели и оба умирали от голода.

– Когда отец воевал против Си Ся, – сказал Джучи, пережевывая пищу, – правитель тангутов использовал связки железных гвоздей, чтобы остановить наступление конницы.

– Сейчас гвозди не помешали бы, – согласился Джебе. – Если бы у всех наших было хоть по пригоршне, то мы сейчас этим воякам выстелили бы дорогу железным ковром.

– В следующий раз, друг, – ответил Джучи. – Если он у нас будет.

Солнце село за горизонт, серые сумерки быстро опускались в долину, переходя во мрак, но до восхода луны еще оставалось немного времени. Джебе и Джучи отдали приказы, которые едва ли прозвучали громче стука копыт, но монголы постепенно прибавили скорость. Их жизнь зависела теперь от выносливости степных скакунов. На этих лошадях разведчики преодолевали по сто миль за день, и полководцы рассчитывали, что кони выдержат гонку. Как и их всадники, малорослые лошади были крепки, словно старая кожа.

Позади слышался ритмичный топот арабских скакунов, перешедший в быстрый галоп, но монголы уже оторвались. Джучи отдал приказ задним рядам, чтобы каждый боец пустил в противника по три стрелы. Решение было вознаграждено грохотом и воплями, разбежавшимися по холмам гулким эхом. И снова преследователи были отброшены назад, и монголы сбавили скорость, готовые в любой момент вновь перейти на галоп. Их лошади за один день проскакали огромное расстояние, да еще побывали в бою. Многие кони устали и мучились жаждой, но остановить их и дать им передохнуть пока было нельзя.

– Видел шахские знамена? – спросил Джучи.

Джебе кивнул, припоминая целый небосвод полумесяцев над шахским войском. Полководцы догадывались, что новая луна значила для их врагов что-то очень важное, может быть, потому что символизировала начало и окончание священного месяца. И Джебе надеялся, что полумесяц не был предзнаменованием удачи тем, кто скакал следом.

Серп новой луны бросал бледный свет, серебря мчащихся по долине всадников. Некоторые монголы, пользуясь этим светом, еще стреляли из лука, пока Джучи не отдал приказ беречь стрелы. В полутьме убить человека, прикрывающегося щитом, сложно, а стрелы были наперечет.

Калифа мчался в грозном молчании во главе конницы хорезмийцев. Никогда еще он не переживал ничего подобного, никогда ни за кем не гнался вот так, при свете луны, но никак не мог отделаться от мысли, что оставил шаха без конного войска на полной опасностей территории. Калифа не раз преследовал врага, но прежде погоня не длилась подолгу. В те короткие мгновения, когда армия неприятеля в панике отступала, преследователи яростно и самозабвенно обагряли клинки вражеской кровью, срубая головы с плеч убегавших людей, или стреляли им в спину до тех пор, пока не опустеет колчан. Со сладостным волнением вспоминал он те минуты после сражений, в которых скакал рядом со смертью.

Теперь же все было как-то иначе, и Калифа никак не мог разгадать замысла монгольских военачальников. Монголы двигались в строгом порядке, и все попытки настигнуть их до заката были отбиты. Неужели у них до сих пор не сдали нервы? Монголы не поддавались панике. Напротив, они как будто берегли силы своих лошадей, держась от преследователей лишь на расстоянии чуть большем одного пролета стрелы, не давая противнику возможности использовать луки по назначению.

В боку сильно ныло, и Калифа раздраженно скрипел зубами. Шах вел войска через эту долину, поскольку по ней проходил кратчайший путь к Отрару. Коридор между горами тянулся более чем на двести миль и выходил на просторную равнину возле города, где родился Калифа. Каждая миля все дальше уносила его от главных войск, все настойчивее возбуждала в нем подозрения, что монголы умышленно уводят их за собой. И все-таки он не мог прекратить погоню и дать им уйти. Кровь вскипала в нем, взывая к отмщению за тех, кто пал от монгольских стрел и мечей.

Поднималась луна, принося облегчение от утомительных вычислений углов между красной планетой, луной и восточной линией горизонта. Калифа не мог решить, предвещает результат вычислений удачу или несчастье, и напряжение ума утомило его. Возможно ли, чтобы монголы устроили засаду в такой дали от места сражения? Нет, конечно, это невозможно. Но чем выше поднималась луна, тем пристальнее вглядывался Калифа в темную даль, пытаясь заметить какой-нибудь знак, который монголы могли бы подать своим воинам, поджидавшим в засаде.

Калифа не видел впереди ничего, кроме спин уносящихся всадников. Они держались спокойно, будто вовсе и не было никакого преследования и никакой армии у них на хвосте, жаждущей только их смерти. И во мраке долины за каждой тенью мог померещиться враг. Холодало, но в гневе Калифа не чувствовал холода. Выпив только один глоток воды, он швырнул бурдюк на землю. Тот с самого начала не был полным, и воды все равно осталось совсем чуть-чуть. Калифа ощущал на себе взгляды своих людей, ожидавших приказа, но не находил для них слов. Ему нечего было сказать. Он не мог возвратиться к шаху и сообщить тому, что врагам удалось уйти.

Джебе и Джучи провели добрую часть ночи за разговорами, и взаимное уважение между двумя молодыми людьми крепло с каждым часом, проведенным в седле. Монголы дремали по очереди, всегда отдавая поводья другу на тот случай, если лошадь начнет отклоняться от курса. Никто не упал, несмотря на понурые головы. Практика сна в седле была широко распространена среди погонщиков табунов, хотя обычно лошади в таких случаях шли тихим шагом. Когда луна начала убывать, монголы сбавили темп, и преследователи немедленно улучили момент и погнали коней быстрее, снова сократив расстояние между собой и беглецами. Монголам еще неоднократно приходилось то ускорять, то замедлять бег, и к наступлению рассвета лошади обеих армий перешли на рысь, тяжело дышали и исходили пеной.

Завидев первые проблески зари, Джучи протянул руку и легонько толкнул Джебе. Луна догорала тонкой лучиной на вершинах холмов, и новый день начинался. Новая битва казалась вполне вероятной, и монголы протирали глаза от остатков сна и усталости. Ночь, тянувшаяся как будто целую вечность, внезапно рассеялась в один миг. Несмотря на то что враги мчались по следу, она прошла на удивление мирно, и друзья вместе доели последние припасы вяленого мяса и допили остатки теплой, затхлой воды.

У Джебе пересохло во рту и болело все тело, суставы ныли, словно туда попали пыль и песок. Поясницу ломило, и Джебе лишь дивился настойчивости и упорству врагов, ни на секунду не прекращавших преследования. Когда стало светлее, Джебе заметил, что арабские скакуны устали, гонка измотала их. Седоки тоже поникли, но не сдавались, не позволяя монголам оторваться от них слишком далеко.

Джучи гордился всадниками-китайцами, скакавшими наравне с людьми его племени. Но китайцы страдали сильнее других, и многие тащились в хвосте монгольского войска. И все же не отставали. Менее полумили разделяло две армии, и такое положение оставалось неизменным с наступления ночи.

Когда взошло солнце, Калифа отдал приказ своим командирам наращивать темп. Всю ночь он страдал от холода и усталости. Когда же забрезжил рассвет и впереди показалась широкая равнина, Калифа понял, что проскакал более сотни миль без остановки и отдыха. В молодости такое расстояние его попросту рассмешило бы, но в сорок лет, когда колени и лодыжки начинали болеть при каждом прыжке его скакуна, было уже не до смеха. Люди Калифы тоже выбились из сил, несмотря на природную выносливость народа пустыни. Но, услышав приказ, всадники вздернули головы и прибавили скорость. Это был их последний шанс принудить монголов к битве. Калифа не сомневался, что не упустит его.

Чтобы не привлечь внимания врагов раньше времени, не следовало пытаться догнать их одним резким рывком. Напротив, Калифа подгонял запыхавшегося скакуна постепенно, пока расстояние между ним и монголами не сократилось до четырехсот шагов. Только тогда Калифа высоко поднял руку и объявил во все горло начало атаки.

Хорезмийцы ударили пятками, и измученные лошади, отвечая командам своих седоков, понеслись неуклюжим галопом. Послышалось громкое ржание, и первая лошадь рухнула на землю, вытряхнув всадника из седла. Но Калифа не понял, что произошло у него за спиной, а потому даже не обернулся. От монголов его отделяло всего каких-то двести шагов, и он быстро вынул из колчана длинную черную стрелу.

Заметив угрозу сзади, монголы помчались быстрее, отбиваясь стрелами от преследователей. Даже на полном скаку монголы стреляли поразительно точно, и Калифа снова увидел, как со всех сторон всадники и кони падали под копыта тех, кто скакал следом. Разочарованно огрызаясь, Калифа натянул тетиву, и перья стрелы пощекотали его щеку. Конь несся на последнем дыхании и вряд ли мог продержаться долго. Монголы вновь ускользали, увеличивая разрыв. Калифа пустил стрелу им вслед и громко возликовал, когда она ударила в спину врага, сбив того наземь. Еще несколько десятков стрел попали в цель, хотя и не все смогли пробить доспехи монголов. Те же, кого подстрелили, летели под копыта вражеских лошадей и вскоре превращались в месиво дробленых костей и раздавленной плоти.

Охрипшим голосом Калифа снова и снова подгонял своих людей, но все было тщетно. Они совершенно выбились из сил, множество лошадей получили увечья и охромели. Кони становились на дыбы и отказывались продолжать бег, и воины лишь бессмысленно лупили их плетью и ножнами.

Калифа подумал было прекратить преследование, да усилий было положено слишком много. Ему все время казалось, что он может протянуть еще немного; казалось, что монголы вот-вот загонят до смерти своих лошадей и тогда будут сами истреблены. Воспаленными и покрасневшими от песка глазами Калифа смотрел вслед врагу, которому вновь удалось оторваться от преследователей больше чем на полмили. Разрыв не сократился и не увеличился и тогда, когда солнце поднялось выше. Убрав лук обратно в чехол у правой ноги, Калифа погладил коня по шее.

– Еще немного, могучее сердце, – тихо пробурчал он скакуну.

Калифа знал, что многие лошади будут загнаны до полусмерти. Эта гонка была выше их сил, и многие погибнут. Сзади снова раздался глухой шум и крик, еще одна лошадь споткнулась и полетела на землю. За ней упадут другие, Калифа понимал это, но арьергард монгольской конницы по-прежнему манил его за собой, и Калифа продолжал преследование, щуря глаза от пыли.

Вырвавшись из тенистого дола на равнину, монголы воспряли духом. Вдали показался утренний дымок селений, и конница двинулась на восток в сторону проторенной дороги. Но где-то впереди лежали города шаха, в которых преследователи могли бы найти подкрепление. Ни Джебе, ни Джучи не имели ни малейшего представления о численности шахских войск. Возможно, шах вывел всех мужчин на войну либо, напротив, оставил их защищать города от набегов врагов.

Дорога была широкой, вероятно, оттого, что всего пару дней назад по ней прошла огромная армия шаха. Покинув горы, точно песчаная буря, монголы растянулись узкой колонной по пятьдесят всадников в каждом ряду, чтобы уместиться на твердом грунте дорожного полотна. Когда солнце вошло в зенит, удушливая жара валила с ног лошадей со всех сторон, и люди снова гибли под ударами копыт. Монголы обливались потом, но не было ни воды, ни соли, чтобы подкрепить силы. Джебе и Джучи все чаще оборачивались и в отчаянии смотрели назад.

Арабские скакуны были лучше других лошадей, которых они видели до сих пор на войне, во всяком случае, те намного превосходили русских и китайских коней. Но зной выкачивал силы даже из них, люди Калифы начали отставать, и, лишь удалившись от преследователей на достаточное расстояние, Джебе скомандовал перейти на медленный бег. Он не хотел потерять их из виду или позволить им передышку и перегруппировку. Джебе рассчитывал, что, возможно, уведет шахских всадников миль за сто пятьдесят или больше, приближаясь к рекордам даже самых закаленных монгольских разведчиков. Низкорослые скакуны исходили пеной, шкура потемнела от пота и свежих ран, натертых седлом поверх старых мозолей.

Далеко за полдень монголы прошли мимо придорожного укрепления, со стен которого удивленные стражники выкрикивали им вслед ругательства. Монголы не отвечали. Каждый из них был погружен в собственный мир и сопротивлялся слабостям плоти.

Джучи болезненно переносил часы зноя. Кожа на бедре истерлась до мяса. Боль успокоилась, лишь когда вновь наступил вечер, принеся благословенное облегчение. Шрамы больше не ныли, но в левой руке чувствовались слабость и боль, от которой руку точно пронзало каленым железом, как только Джучи тянул за поводья. В рядах монголов давно уже никто ни о чем не говорил. Все держали рот на замке, как их учили, чтобы не терять влагу, когда находишься на пределе своих сил. Иногда Джучи поглядывал на Джебе, дожидаясь, когда тот решит, что пора остановиться. Но Джебе упрямо скакал вперед, почти не отрывая глаз от линии горизонта. В эти мгновения Джучи казалось, что молодой полководец готов скакать на край света.

– Пора, Джебе, – наконец не выдержал Джучи.

Медленно очнувшись, тот промямлил что-то бессвязное. Ему едва достало сил на то, чтобы сплюнуть слюну, да и та лишь повисла у него на груди.

– Мои китайцы еле плетутся в хвосте, – продолжил Джучи. – Мы можем потерять их. Конница шаха сильно отстала от нас.

Джебе обернулся, с трудом щуря застывшие веки. Монголы оторвались почти на целую милю. Передовые лошади хорезмийцев хромали и спотыкались, и Джебе оживился и кивнул, скривив лицо в усталой улыбке.

– На такой скорости они пройдут милю не раньше чем через четыреста ударов сердца, – ответил он.

Джучи кивнул. Все утро они занимались расчетом скорости противника. Используя особенности местности в качестве ориентиров, полководцы затем следили за прохождением передовыми шахскими конниками отмеченных точек. Для Джебе и Джучи вычисления не составляли труда, и молодые люди развлекались, высчитывая скорость и время, которые требовались их преследователям, чтобы пройти данное расстояние.

– Тогда скачем быстрее, – предложил Джучи.

Он подхлестнул скакуна и вырвался вперед, уводя за собой оба тумена. Враги сильно отстали, и, когда первые хорезмийцы достигли розоватого камня у дороги после того, как его прошел последний монгольский всадник, полководцы насчитали шестьсот ударов. Молодые люди переглянулись и молча кивнули друг другу. Они проскакали больше любого разведчика. Воины устали и ослабли, но время пришло. Джучи и Джебе передали приказ по рядам, чтобы все были готовы. Люди находились на пределе своих возможностей, но, несмотря ни на что, Джучи и Джебе видели в их воспаленных глазах нечто такое, за что можно было испытать чувство гордости.

Получив приказ Джучи, один из командиров китайских тысяч, замыкавших ряды монгольских туменов, вырвался вперед, чтобы поговорить с Джучи.

Пыль покрывала китайца таким толстым слоем, что в уголках глаз и на губах она напоминала потрескавшуюся штукатурку. И все же Джучи заметил, что командир рассержен.

– Генерал, наверно, я неправильно понял твой приказ, – начал он сиплым голосом. – Если мы развернемся лицом к врагу, мои люди окажутся в первых рядах. Разве ты хочешь, чтобы мы отошли назад?

Джучи взглянул на Джебе, но тот повернулся к горизонту и не сводил с него глаз.

– Твои люди устали, Сен Ту, – ответил Джучи.

Китаец не мог этого отрицать, но все-таки покачал головой.

– Мы продержались до сих пор. Моим людям будет обидно, если их переведут с передовой линии в тыл.

Командир-китаец пылал от гордости за своих, и Джучи решил, что будет лучше отменить данный приказ. Многие китайцы погибнут в этом сражении, но ведь и они были его воинами, и Джучи понял, что его попытки уберечь их лишены смысла.

– Хорошо. Встанете во фронт, как только я дам команду остановиться. Я пришлю вам копьеносцев. Докажите, что вы достойны оказанного доверия.

Китаец поклонился в седле и поскакал назад. Джучи больше не взглянул на Джебе, хотя тот одобрительно кивал.

Наконец настало время довести приказ до всех монголов. Усталые, они воспряли духом, точно получили по глотку арака, и, собравшись с последними силами, приготовили луки, копья и мечи к бою. Прежде чем войско остановилось, Джучи отправил копьеносцев укрепить арьергард и дождался, пока те не заняли позицию.

– Мы проделали долгий путь, Джучи, – произнес Джебе.

Ханский сын кивнул. После ночной гонки ему казалось, что он знаком с Джебе всю свою жизнь.

– Ты готов, старик? – спросил Джучи и попытался изобразить улыбку, несмотря на усталость.

– Я сейчас и впрямь как дряхлый старик, но я готов, – ответил Джебе.

Оба подняли левые руки и сжали их в кулаки. Монгольские тумены тяжело встали, и запыхавшиеся кони развернулись мордой к двигавшемуся прямо на них врагу.

Джебе обнажил клинок и нацелил его на приближающихся в клубах пыли всадников.

– У этих людей больше не осталось сил, – проревел он. – Покажите им, что вы сильнее.

Его конь захрапел, будто тоже чувствовал гнев, и, словно на крыльях, бросился на врага.

Калифа скакал в полудреме, точно плыл по течению, позабыв об опасностях. Временами он мысленно переносился в маленький виноградник близ Бухары, где впервые повстречался с женой, следившей за поспевающим урожаем. И сейчас он, несомненно, снова был там, а вся эта погоня – только мучительный ночной кошмар.

Лишь охрипшие крики его людей вывели Калифу из дремы, и только тогда он нехотя поднял голову и, щуря глаза, посмотрел вперед. Теперь он видел, что монголы остановились, и на мгновение его иссушенный зноем дух восторжествовал. Калифа заметил ряды поднятых копий, и внезапно разделявшее его с монголами расстояние начало стремительно сокращаться. Он едва не лишился способности говорить, пытался кричать, но голос выходил слабым хрипом. И когда только вода успела закончиться? Калифа уже не помнил. Он видел приближающихся всадников, и вот уже китайские лица скалили ему зубы. Даже теперь Калифа едва поднял щит.

Краем глаза он все же заметил, что копьеносцы держат левой рукой небольшие щиты. Лучники пользуются двумя руками, когда натягивают луки. Калифа мотал на ус, полагая, что эти сведения будут очень полезны для шаха.

Оба войска сошлись с оглушительным грохотом. Тяжелые деревянные копья ломали щиты и пробивали людей насквозь.

На узкой дороге монгольская конница вклинилась в ряды противника и, продвигаясь все глубже и глубже, разрезала его войско надвое.

Стрелы свистели возле ушей, и Калифа почувствовал, как что-то прожгло его живот. Опустив глаза, он увидел стрелу и схватился за древко. Конь захрапел и остановился. Издыхая от разрыва сердца, он упал на колени, а затем повалился на землю. Калифа рухнул вместе с ним, правая нога застряла в проклятых стременах, и во время падения тело мусульманина скрючилось, коленные связки порвались. Стрела вошла глубже, и он уже едва дышал. А над его головой монголы пролетали, как привидения.

Калифа ничего не слышал, и только ветер гудел в его ушах. Монголы обессилили его войско погоней, и Калифа испугался за судьбу всей шахской армии. Шаха надо предупредить, Калифа должен сообщить ему обо всем, но в этот момент жизнь ушла из него.

– Не щадить никого! – надрывался Джучи, перекрикивая топот копыт и вопли людей.

Хорезмийцы пытались организовать сопротивление, но обессилевшие руки едва могли поднять меч во второй раз, и монголы косили врагов, как колосья пшеницы. Джебе и Джучи во главе колонны своих всадников прорубались сквозь ряды неприятеля и, казалось, черпали свежие силы из каждого убитого ими человека.

Сражение длилось долго, и несколько часов спустя пыльная дорога покраснела от крови. Оно продолжалась и в сумерках, а завершилось лишь тогда, когда никого из врагов не осталось в живых. Тех, кто пытался бежать, догоняла стрела, или их отлавливали и резали ножом, как заплутавшего козленка. Джебе отправил разведчиков на поиски воды, и в конце концов монголы разбили лагерь на берегу маленького озерца в трех милях пути по дороге. И тогда воинам пришлось не сводить глаз с лошадей, чтобы те не лопнули от воды. Их то и дело больно лупили по носу и гнали от озера, не давая пить слишком много. И только напоив лошадей, люди сами бросились в озеро, жадно глотали воду, изрыгали ее обратно вместе с пылью и грязью, пока темные воды озера не покраснели от смытой крови. Монголы пили и чествовали своих полководцев, приведших их к такой славной победе. Джучи нашел время, чтобы отметить отвагу Сен Ту и его воинов-китайцев. Они громили врагов с бесподобным бесстрашием и теперь сидели у костров вместе со степняками обоих туменов, гордые за великолепно сыгранную ими роль.

Джучи и Джебе послали добровольцев назад к месту битвы, чтобы разделать туши погибших лошадей и принести мясо в лагерь. Мясо требовалось воинам так же, как и вода, чтобы отправиться в обратный путь в ставку Чингиса. Оба понимали, что совершили нечто героическое, но, едва обменявшись ликующим взглядом, погрузились в рутину лагерной жизни. Они уничтожили конницу шаха и дали Чингису шанс на победу.

Глава 12

Жители Отрара укрылись от неприятеля за высокими стенами и крепкими воротами. Сидя в седле, Чингис задумчиво наблюдал с вершины холма за городом, окутанным серым дымом погорелых предместий. Три дня хан исследовал городскую округу, но даже бывалые воины, бравшие многие цзиньские крепости и города, и те не нашли уязвимых мест в укреплениях Отрара. Его высокие стены из светло-серого известняка стояли на мощном фундаменте, сложенном из многотонных гранитных глыб. От железных ворот внутренних городских стен разбегался лабиринт опустевших улиц и рыночных площадей. Как непривычно было ездить по этим глиняным коридорам под высокими стенами и слышать эхо копыт. Правитель города знал, что монголы приходят на долгие месяцы, поэтому жители забрали с собой все ценные вещи, оставив снаружи лишь битые горшки да бездомных собак. Разведчики Чингиса обнаружили немало ловушек, приготовленных горожанами для захватчиков. Один юнец тринадцати лет, открыв ногой дверь, упал замертво, пронзенный стрелой прямо в грудь. После двух других случаев Чингис велел Тэмуге поджечь внешний город, и Отрар до сих пор задыхался от дыма. Посреди развалин и пепелища Волчата Субудая пытались сделать подкоп, чтобы обрушить стену и открыть для хана проход во внутренний город.

Недостатка в нужных сведениях не было. В обмен на золото местные купцы даже выдали расположение колодцев внутри каменных стен. Чингис со своими советниками несколько раз объехали вокруг города, но лишь воочию убедились в надежности каменной кладки.

Уязвимым город казался лишь с северной стороны, где перед ним высился холм. Разведчики нашли там заброшенные сады с пышными цветниками, искусственным водоемом и деревянным павильоном. Два дня назад Чингис отправил людей расчистить вершину холма, велев сохранить древние сосны на склонах. Он решил поставить стенобитные машины на месте деревянного павильона. Высоты холма как раз хватило бы, чтобы забивать камни в глотку наместника.

Взирая на Отрар с высоты, хан едва ли сомневался в том, что тот скоро окажется в его руках. Поставив себя на место правителя города, Чингис подумал, что скорее сровнял бы этот холм с землей, нежели дал бы врагам благоприятный шанс. И все же Чингис не был полностью удовлетворен положением дел. Переданный на попечение Хасара лагерь в тридцати милях к востоку от города защищали всего два тумена. Почти вся монгольская орда отправилась на завоевание Отрара. До возвращения разведчиков Чингис был уверен, что стены можно разрушить.

В то утро они сообщили, что с юга движется огромная армия, превосходящая восьмидесятитысячное войско хана не менее чем вдвое. Шах приближался, и Чингис понимал, что не может допустить, чтобы его зажали между Отраром и шахской армией. На вершине холма двенадцать человек чертили карты и делали на них пометки. Под руководством китайского каменщика Ляна рабочие собирали катапульты и складывали глиняные горшки с зажигательной смесью. До известия о приближении армии шаха мастер Лян тоже не сомневался, что город будет взят. Теперь же все зависело от военных успехов, и каменщик лишь разводил руками, если кто-то из его рабочих спрашивал о том, что готовит им будущее.

– По мне, так этот наместник пусть хоть сгниет в своем городе. Мне было бы все равно, если бы там не стояло двадцать тысяч солдат. Они же ударят нам в спину, как только мы отвернемся, – говорил Чингис.

Его брат Хачиун многозначительно кивал, подводя коня ближе.

– Мы не можем запереть ворота снаружи, брат, – ответил Хачиун. – Они спустят людей на веревках и снимут запоры с ворот. Я могу остаться тут, а ты поведешь войско навстречу врагам. Если понадобится подкрепление, пришлешь гонца, и я приду.

Чингис скривил лицо. Тумены Джебе и Джучи ушли за холмы и без вести пропали где-то в долинах. Он не мог оставить лагерь с женщинами и детьми без защиты, как не мог снять осаду с Отрара, где стоял большой гарнизон. Если разведчики не напутали, шести туменам хана противостояло стошестидесятитысячное войско. Никто другой не верил в способности монгольского воинства так сильно, как верил Чингис, но его шпионы и осведомители доносили, что это лишь одна из армий шаха. Чингис должен был не только разгромить ее, но и понести минимальные потери, иначе столкновение с новой армией стало бы для него последним. Впервые с тех пор, как он отправился на запад, Чингис задумался, не совершил ли ошибки. Неудивительно, что правитель Отрара, имея за спиной такую могучую силу, повел себя настолько высокомерно.

– Ты послал людей на поиски Джучи и Джебе? – неожиданно спросил хан.

Хачиун ответил кивком, хотя Чингис в то утро уже дважды задавал этот вопрос.

– Пока никаких вестей. Я разослал разведчиков на сто миль вокруг. Кто-нибудь приведет их.

– Я знал, что Джучи не будет рядом, когда он понадобится, но Джебе! – крикнул Чингис. – Ветераны Арслана сейчас нужны мне, как никогда! Выступать против такого войска – все равно что швырять гальку в реку. Да еще слоны! Кто знает, как остановить этих зверей?

– Забери тумены из лагеря, – предложил Хачиун.

Чингис выпучил на брата глаза, но тот только пожал плечами.

– Если проиграем битву, два тумена не защитят лагерь. Шах обрушит на него все свои силы. Ставки слишком высоки. На кону наша жизнь.

Чингис не ответил, наблюдая за тем, как рабочие поднимают плечи катапульты. Имей он в распоряжении один месяц, самое большее два, то проложил бы дорогу в город, но шах не собирался давать отсрочки. Взвешивая шансы, Чингис рассуждал. Вправе ли хан ставить на кон жизнь собственного народа? Риск быть раздавленным между молотом и наковальней был слишком велик.

Чингис молча покачал головой. Хан имел право поступать как вздумается с жизнью тех, кто пошел за ним. Если он проиграет, то лучше смерть, чем ходить за стадами овец на родных просторах. Он все еще помнил, что значит жизнь в страхе перед каждой тенью на горизонте.

– Когда мы стояли у стен Яньцзина, брат, я послал тебя обескровливать войско цзиньцев. Нам известно, куда направляется шах, и я не собираюсь сидеть сложа руки и дожидаться, пока он нанесет удар первым. Я хочу, чтобы его армию били вплоть до самого Отрара.

Хачиун поднял голову, заметив, что в глазах брата снова заблестел огонек. Взяв из рук слуги карту, Хачиун развернул ее уже на земле. А в следующий миг и Чингис вместе с братом склонился над картой в поисках подходящего места для битвы.

– При таком количестве людей и животных шаху придется разделить свое войско здесь и здесь или вести его через этот широкий перевал одной колонной, – сказал Хачиун.

Местность вокруг Отрара представляла собой всхолмленную равнину, занятую полями крестьян, но чтобы добраться до нее, шах должен был перейти горы, в которых его армия растянулась бы в длинную колонну.

– Когда они доберутся до перевалов? – спросил Чингис.

– Через два дня, не раньше, если будут двигаться медленно, – ответил Хачиун. – Потом они выйдут на равнину, и тогда уже ничто не сможет их остановить.

– Ты не сможешь контролировать сразу три перевала. Кто пойдет с тобой?

– Субудай и Джелме, – без колебаний ответил Хачиун.

Хан взглянул на младшего брата и понял, что в нем разгорается пламя надежды.

– Приказываю тебе, Хачиун, только понемногу обескровливать их, но не биться насмерть. Ударить и отступить, потом снова ударить, только не позволяй им заманить себя в ловушку.

Хачиун кивнул, не отрываясь от карты, но Чингис похлопал его по плечу.

– Повтори-ка приказ, братец, – кротко сказал он.

Хачиун ухмыльнулся, но сделал то, что велел Чингис.

– Боишься, что тебе не достанется? – спросил Хачиун.

Чингис не ответил, и Хачиун отвел взгляд и покраснел.

Хан встал с земли, следом за ним поднялся и Хачиун. По инерции он низко склонил голову, и Чингис ответил ему кивком. С годами он уяснил, что почитание обходится ценой теплых человеческих отношений, даже с родными братьями.

Они смотрели на него в ожидании решения всех военных задач, и хотя это превращало его в недосягаемую величину, с годами его величие перестало быть маской, став неотъемлемой частью его личности.

– Пошли за Субудаем и Джелме, – велел Чингис. – Если задержишь шаха достаточно долго, Джучи и Джебе помогут тебе. Даю их в твое распоряжение. С тобой половина моего войска, брат. Буду ждать тебя здесь.

Чингис подумал, что они с Хачиуном давно выросли из юных налетчиков. Десять полководцев будут воевать с шахской армией, и он не знал, все ли вернутся живыми с этой войны.

Чахэ покинула юрту, чтобы выяснить, почему снаружи внезапно поднялся шум. Солнце палило нещадно, и слуги-китайцы заслоняли принцессу от прямых лучей. Прикусив губу, она огляделась по сторонам: повсюду воины в полном боевом снаряжении и с запасом провизии покидали свои жилища.

Чахэ достаточно прожила среди монголов, чтобы понять, что они собираются не в простой разведывательный рейд по окрестным местам. Все мужчины, кроме воинов Хасара и его помощника Самуки, стояли у стен Отрара, и принцесса с досады кусала губы. Хо Са, разумеется, был возле своего командира, но Яо Шу тоже должен был знать, что происходит. Кратким и резким распоряжением она привела в движение слуг, отправившись на поиски буддистского монаха. Охваченный суетой лагерь гудел громче с каждой минутой, отовсюду слышались надрывные женские крики и плач. Процессия проследовала мимо женщины, рыдавшей на плече своего молодого мужа. Взглянув на нее, Чахэ нахмурила брови, ее подозрения усилились.

Принцесса заметила монаха, лишь проходя возле юрты Бортэ и Оэлун. Чахэ ненадолго застыла в неуверенности, но ситуация разрешилась сама собой, когда из юрты вышла Бортэ, покрасневшая и сердитая. Ханские жены заметили друг друга сразу и, обменявшись неловкими взглядами, остановились. Обе едва ли были способны скрыть раздражение.

– У вас есть новости? – спросила Чахэ первой, нарочито отдавая дань уважения старшей женщине.

Пустячный жест вежливости немного разрядил обстановку, напряженные плечи Бортэ чуть ослабли, и она ответила легким поклоном головы. Когда Бортэ заговорила, Чахэ поняла, что та очень устала.

– Чингис забирает тумены, – ответила Бортэ. – Хасар и Самука получили приказ выдвигаться в полдень.

Одна из служанок Чахэ вскрикнула от ужаса, но принцесса тут же отвесила ей пощечину. Чахэ снова повернулась к Бортэ, но та уже обратила взор к войску, что собиралось на противоположной стороне лагеря.

– А если на нас нападут? – спросила Чахэ.

Бортэ закрыла глаза и покачала головой.

– Сколько раз мне уже задавали этот вопрос с тех пор, как пришел приказ, – ответила она.

Заметив в глазах тангутки неподдельный страх, Бортэ смягчила тон. Чингис получил принцессу в качестве дара ее побежденного отца. Молоденькой девушкой она видела хаос военных сборов и на своем опыте познала тяготы и лишения, наступавшие вместе с ним.

– Ты боишься остаться без защиты, сестра? – спросила Бортэ.

Чахэ тоже смотрела вдаль, но теплое обращение заставило ее повернуться.

– Разве нам ничто не угрожает? – задала она встречный вопрос. – Что могут сделать женщины и дети против солдат, если те придут?

– Видно, что ты выросла не в степи, Чахэ, – вздохнула Бортэ. – Если на нас нападают, женщины берут ножи и сражаются за свою жизнь. Калеки садятся в седло, если могут, и воюют. Мальчики стреляют из лука. У нас достаточно коней и оружия, чтобы отразить нападение любого врага.

Слушая биение своего сердца, Чахэ молча смотрела прямо перед собой. И как только муж мог оставить ее без защиты? Принцесса знала, почему Бортэ так говорит. Паника могла разорить этот лагерь раньше, чем на горизонте появится враг. Рассчитывая на коллективную защиту, семьи поймут, что их лагерь сам навлекает опасности. Оставшись с детьми на руках, многие жены и матери предпочтут бежать ночью в горы и там поискать себе безопасное место. Чахэ и сама имела малолетних детей, так что мысль о побеге соблазняла ее, но она не поддавалась. Как и Бортэ, Чахэ была женой хана. И теперь им предстояло взять руководство лагерем в свои руки. Из всех женщин ханские жены были единственными, кто не имел права покидать лагерь.

Бортэ как будто ждала от нее ответа, и Чахэ глубоко задумалась, не зная, что сказать. Дети испугаются, когда увидят, как уходят последние воины. Малышам придется показать, что они в безопасности, хотя все это будет только притворством.

– Мне не слишком поздно браться за лук, сестра? – поинтересовалась Чахэ.

– С такими-то костлявыми, узкими плечами? Пожалуй, поздновато. Но ты можешь подыскать себе хороший нож, – улыбнулась Бортэ.

Чахэ кивнула, хотя чувство неуверенности все-таки шевельнулось внутри.

– Бортэ, я в жизни не убила ни одного человека.

– Возможно, тебе даже не представится случай. Нож понадобится, чтобы резать солому и вязать соломенные чучела воинов, которых мы посадим на запасных лошадей. При плохом освещении враги не поймут, что наши мужчины ушли.

Бортэ с облегчением подняла глаза, и обе женщины, обменявшись взглядами, разошлись, довольные собой. Между ними не могло завязаться подлинной дружбы, но обе поняли, что могут рассчитывать друг на друга, и утешились этим.

Когда солнце достигло зенита, Хасар в последний раз обернулся на лагерь. С детьми и женщинами, сновавшими между юртами, он напоминал живой муравейник. Даже лишившись своих защитников, лагерь по-прежнему оставался многолюдным – более ста тысяч человек населяли обширное скопление юрт на берегу реки, не считая многочисленных стад, что мирно паслись вокруг. Все, что монголы награбили в Китае – от нефрита и золота до шелка и старинного оружия, – все хранилось здесь. Даже собрания книг и манускриптов, которыми так дорожили Тэмуге и Кокэчу, тоже находились в лагере. Досадуя, что все это добро, брошенное на произвол судьбы, может стать легкой добычей шахских воинов, Хасар прикусил губу. Может быть, в лагере и наберется с тысячу калек да стариков, но он сильно сомневался, что безрукие и безногие дадут достойный отпор решительно настроенному врагу. Если они придут, лагерь будет сожжен. Хасар горько вздохнул, но его позвал брат, и ослушаться он не мог. Три жены и одиннадцать ребятишек Хасара остались где-то там, в гуще юрт, и теперь он сожалел, что не простился с семьей.

Ничего не поделаешь. Солнце было уже высоко, и Хасар должен был исполнить приказ. Полководец оглянулся на своего помощника. Самука, конечно, гордился своим повышением до командира тумена, но вместе с тем сожалел о том, что приходилось покидать лагерь. Прищелкнув языком, чтобы привлечь внимание Самуки, Хасар поднял и резко опустил руку. Его воины ударили пятками лошадей и двинулись в путь, оставляя позади все, чем так дорожили.

Джучи пребывал в приподнятом настроении. Вместе с Джебе они снова двигались через долины на запад, ведя за собой два тумена. Джучи потерял почти тысячу человек. Кого-то сразили в битве у холма, но большинство погибло от вражеских стрел либо от полного изнеможения во время незабываемой гонки. Погибшими в основном были китайцы, но те, кто выжил, ехали с высоко поднятыми головами, зная, что заслужили право следовать за своим командиром. Джебе потерял не меньше, но тех, кто лишился жизни, он знал еще со времен службы под началом Арслана. Они погибли достойной смертью, однако, невзирая на это, ни один из них не будет удостоен похорон в поднебесье, никто не вознесет их тела на высочайшие пики, чтобы скормить орлам и священным птицам. У живых не было времени воздать почести мертвым. Среди убитых оказался и шурин Чингиса Палчук. Острый клинок хорезмийца раскроил ему лицо. Джебе не знал, как хан воспримет печальную весть, и оба дня, проведенных на отдыхе возле озера, оставался в молчаливой задумчивости.

Джучи и Джебе вполне отдавали себе отчет в том, что хану грозит опасность, но кони были истощены. Полководцы были вынуждены ждать, пока лошади восстановят силы, прежде чем двинутся в обратный путь. И даже двух дней не хватило. Многие лошади еще не оправились до конца после утомительной скачки и прихрамывали. Военачальникам стоило большого труда отдать приказ убить раненых коней и разделить мясо между людьми. Десятки воинов везли с собой ребра или окорока, другие сами скакали на уцелевших конях хорезмийцев. Для людей, видящих в лошадях единственно ценный военный трофей, битва в долине стала подлинным триумфом, достойным войти в легенды. Каждый всадник вел на привязи еще двух-трех арабских скакунов. Многие из них хромали и страдали одышкой, но и они могли еще сгодиться на доброе дело, а потому монголы не бросили их в степи.

Ведя за собой восемнадцать тысяч всадников, Джучи и Джебе оставили большую долину и решили идти дальше кружным путем. Хотя возвращаться по своим следам было удобно, они выбрали новый маршрут, боясь, что в долине шах мог устроить засаду. Людям требовалась передышка перед новой схваткой с врагом.

По крайней мере, все напились вдоволь. Уходя от погони, монголы опорожняли мочевые пузыри, сидя в седле. По мере надобности струя теплой влаги стекала прямо по запыленной шкуре коней. На обратном пути кишечники были полны, и продвижение войска замедлялось потребностью испражняться. Во время остановок десять – двенадцать человек за один раз быстро спускались на землю, присаживались на корточки, подтирались тряпьем и возвращались в седло, стараясь не задерживать движение. Люди дурно пахли, были грязны и тощи, но земля, по которой они так долго странствовали, закалила их тела и души.

Возвращавшихся из разведки дальней гряды первым заметил Джучи. Так же как и Субудай, Джебе хорошо понимал необходимость знания окружающей местности, поэтому полководцы всегда высылали разведчиков на многие мили вокруг. Желая привлечь внимание Джебе, Джучи присвистнул, но тот уже увидел возвращавшихся разведчиков и только недоуменно приподнял брови.

– Кажется, я посылал в том направлении двоих, – заметил Джучи.

Однако теперь их было трое, и даже издалека оба ясно видели, что третий всадник ничем не отличается от остальных. Он скакал налегке, без доспехов, и не имел при себе никакого оружия, кроме меча, и ничего такого, что могло бы замедлить движение. Некоторые разведчики не брали даже мечи, целиком полагаясь на скорость.

Внезапно молодые военачальники ударили пятками лошадей и поскакали вперед, жадные до новостей.

Разведчик не был воином их туменов, но выглядел таким же усталым и запыленным. Когда Джучи, Джебе и разведчик встретились, тот немедленно спешился и поклонился, не выпуская поводьев из рук. Джебе поднял руку, и войско тоже остановилось. В присутствии сразу двух полководцев разведчик явно замешкался, не зная, к кому из них обратиться раньше.

Молчаливую паузу нарушила нетерпеливость Джучи.

– Ты нашел нас, – сказал он. – Докладывай.

От волнения, что говорит с ханским сыном, разведчик снова склонил голову.

– Я едва не отправился в обратный путь, когда заметил пыль от твоих коней, генерал. Меня послал Субудай. Шах двинул на нас большую армию.

Если разведчик ожидал, что его новость кого-то взволнует, то вынужден был разочароваться.

– И? – спросил Джебе.

Теряя самообладание, тот снова потупил взор и замешкался.

– Меня послали, чтобы привести тебя назад, генерал. Наш хан Чингис собирается дать сражение, но мне больше ничего не известно. Я в одиночку проскакал два дня, разыскивая вас повсюду.

– Мы можем ударить с тыла, если вернемся в долину, – предложил Джучи, не обращая внимания на разведчика.

Джебе обернулся и взглянул на свой тумен. Люди были на грани полного истощения сил. Воины степных племен могли проскакать целый день, но и после этого они оставались в состоянии воевать. Однако силы лошадей имели очевидный предел. Нападение на арьергард шахского войска не даст результата, если противник развернется и всей своей массой раздавит два монгольских тумена в лепешку. Джебе хмуро кивнул Джучи. Ведь Чингис ожидал бы от них активных действий.

– Войско шаха, должно быть, ушло вперед от того места, где мы оставили его в прошлый раз, – сказалДжебе. – Наверное, еще миль сто – и потом новая победа.

Джучи развернул лошадь, готовясь отправиться в обратный путь.

– Тогда нам предстоит хорошо провести время, генерал, – ответил он.

Разведчик беспокойно следил за их разговором, не зная, должен ли говорить что-то еще. Он с завистью смотрел на лошадей – низкорослых монгольских и статных арабских скакунов, что стояли вместе.

– Если у вас найдется для меня свежая лошадь, я поскачу вперед и доложу хану, что вы скоро прибудете.

При этих его словах Джебе и Джучи обменялись веселым взглядом.

– Ты видишь тут свежих лошадей? – спросил Джебе. – Если найдешь, возьми ее себе.

Снова оглядев сбившихся в кучки животных, разведчик на этот раз обратил внимание на то, что кони стояли, едва ступая на поврежденные ноги. Затем он взглянул на покрытых пылью суровых воинов. Лишь теперь разглядел он грязные, окровавленные повязки на руках и ногах многих из них. Готовые исполнить любой приказ своих командиров, они безразлично смотрели на разведчика. Бесконечная гонка через долину показала им, на что они способны. И тот, кто выжил, верил в свои силы, как никогда раньше. Они загнали до смерти тридцать тысяч хорезмийцев, и разве теперь на свете осталась такая задача, с которой они не смогли бы справиться?

Разочарованный разведчик бросил последний взгляд на генералов и сел в седло. Он был совсем еще мальчишкой, и, заметив его нервозность, Джучи улыбнулся, а затем окинул свежим взглядом свое войско. Эти люди были проверены в деле. Они не подведут. На мгновение Джучи испытал удовольствие, которое получал его отец, ведя солдат на войну. Казалось, во всем белом свете не было ничего лучше этого чувства.

Джучи прищелкнул языком, и разведчик обернулся.

– Передай отцу, что мы выступаем. Если у него будут новые распоряжения, пусть шлет гонцов в большую долину, что к северу отсюда. Ты найдешь нас там.

Разведчик серьезно кивнул и помчался назад, исполненный важностью порученной миссии.

Глава 13

Восседая в паланкине на спине слона, шах Ала ад-Дин Мухаммед плавно раскачивался из стороны в сторону, точно на палубе корабля. Горькие раздумья легли тяжелым грузом на сердце шаха. Свою конницу он видел в последний раз несколько дней назад, когда всадники, преследуя врага, умчались на восток. Каждое утро после молитвы шах снова и снова оглядывался на восход в надежде увидеть их возвращение, но надежда таяла с каждым днем. Племена пустыни не заслуживали доверия, и шах был уверен, что Калифа решил отсидеться в каком-нибудь дальнем городе. Его предательство сейчас не заботило шаха. Ала ад-Дин Мухаммед поклялся, что воздаст изменнику по заслугам, как только монголы будут отброшены обратно за горы или уничтожены.

Армия шаха неумолимо продвигалась вперед, приближаясь к горным перевалам, которые выведут ее к Отрару и монгольскому хану. Блеск оружия и доспехов огромного войска всегда утешал стареющее сердце хорезмшаха. По правде сказать, вторжение кочевников пришлось как нельзя кстати. Почти двенадцать лет он приводил к покорности царьков и князей, и когда те едва не вышли из-под контроля, в северные пределы страны вторглись враги, заставив непокорных вассалов забыть о распрях и мятежах и проявить преданность повелителю.

Под грохот шагавшего по каменистой земле войска трудно было не думать о Саладине. Великий правитель пленил Иерусалим и изгнал крестоносцев. Саладину противостояли враги пострашнее монгольского хана.

Каждую ночь, когда войско вставало лагерем на ночлег, Ала ад-Дин изучал при свете лампы написанную самим Саладином летопись его знаменитых сражений. Прочтя несколько строк перед сном, шах клал рукопись под подушку. Вместе с личным экземпляром Корана летопись составляла бесценное достояние шаха.

Ранним утром в завешенном шторками паланкине было еще прохладно, хотя восходящее солнце обещало палить безжалостно. В нарушение поста Ала ад-Дин Мухаммед начал день с тарелки фиников и кураги, запив все большим глотком холодного йогурта. Слуги принесли вяленую баранину и хлебную лепешку, которая давно зачерствела, но это не имело значения. До Отрара оставалось всего несколько дней пути, и, как только город будет освобожден, недоумок Иналчук попотчует своего двоюродного братца вкуснейшим мясом и лучшими фруктами.

Внезапно за шторками паланкина делано кашлянул слуга, и Ала ад-Дин Мухаммед вздрогнул.

– Что там еще? – спросил шах.

Шторка отодвинулась, и снаружи показался слуга, который стоял на верхней ступеньке лестницы, закрепленной ремнями на животе слона.

– Остался кофе, господин.

Ала ад-Дин Мухаммед кивнул и протянул руку за чашкой. Войско тронулось в путь почти час назад, и шах был приятно удивлен горячему, еще дымящемуся черному напитку. Поднося чашку к губам, шах наклонял ее осторожно, чтобы не пролить драгоценный напиток себе на бороду.

– Как это он у тебя не остыл? – недоумевал шах.

Видя, что господин доволен, слуга улыбнулся.

– Я поставил горшок в кожаный мешок, господин, вместе с золой, что осталась утром после костра.

Причмокнув, шах Мухаммед сделал глоточек восхитительного горького напитка.

– Молодец, Аббас. Здорово придумал.

Шторка паланкина задернулась, и слуга медленно зашагал вниз, стуча башмаками по деревянным ступеням под брюхом огромного зверя. Вне всяких сомнений, голову Аббаса уже занимали мысли о том, чем накормить своего господина после полуденной молитвы.

Если бы это было позволено, шах, пожалуй, даровал бы своим воинам освобождение от молитвы, пока войско было на марше. Ежедневно чтение молитв отнимало по три часа драгоценного времени, и постоянные остановки ужасно беспокоили шаха. Но тогда соперники получили бы повод обвинить его в нетвердости веры, и шах в который раз отказался от этой мысли. В конце концов, именно вера делала его людей сильными. Слова пророка внушали им необходимость молитвы, и даже шах не в силах был ему сопротивляться.

Ала ад-Дин Мухаммед наконец свернул из широкой долины и повел войско на север, к Отрару. Впереди тянулась гряда бурых гор, пройдя которые армия воинов, закаленных песками южных пустынь, обрушится всей своей мощью на орду диких монголов. Раскачиваясь в паланкине, Ала ад-Дин закрыл глаза и подумал о тех, кого он вел с собой на войну. С потерей конницы Калифы у шаха осталось всего пятьсот всадников – его личная гвардия, составленная исключительно из детей знатных семейств. Уже дошло до того, что приходилось использовать их на посылках и отправлять в разведку. Для отпрысков древних родов это было унизительным оскорблением, но иного выбора шах не имел.

Шесть тысяч верблюдов тащили припасы провианта и оружия для всего войска. Верблюды, конечно, не такие быстрые, как лошади, зато могли нести тяжелые грузы. Остальное войско двигалось пешком, лишь командиры удобно устроились на спинах коней. Поэтому теперь шах больше полагался на слонов, которых обожал за их боевую мощь. Каждое животное обладало силой восьмидесяти быков в расцвете лет.

Выглядывая из паланкина, шах Мухаммед испытывал гордость за собранное им войско. Такой армией гордился бы сам Саладин. Внизу, на вороном жеребце, скакал старший сын хорезмшаха Джелал ад-Дин. С замиранием сердца смотрел отец на прекрасного юношу, который однажды унаследует трон. Люди любили его, и было бы трудно не помечтать о тех временах, когда его потомки будут править всем мусульманским миром на протяжении столетий.

Снова вспомнился Калифа, и шах едва овладел собой, постаравшись больше не думать о нем, чтобы не портить чудесное утро. Как только окончится битва, Калифу с его людьми разыщут и вырежут всех до одного, как бешеных псов. Шах дал себе клятву воздать изменнику по заслугам, а войско тем временем продвигалось вперед, медленно приближаясь к перевалам в горах.

Разведчики примчались назад, когда Субудай, опустившись на одно колено, выглядывал через край утеса на раскинутые внизу под холмами равнины. Он наблюдал за растянувшейся на многие мили армией шаха и даже без доклада разведчиков мог понять, что войско пройдет через широкий перевал, который он вызвался контролировать. Как только разведчики спешились, Субудай махнул им рукой.

– Знаю! – крикнул он. – Ступайте и доложите остальным темникам. Мы встретим врагов здесь.

Вдалеке показался шахский эскорт. Срезая путь и поднимая клубы пыли, всадники скакали на север по крестьянским полям. Субудай попробовал поставить себя на место шаха, хотя это был непросто. Сам Субудай никогда не повел бы такую армию через один перевал. Он вообще не повел бы армию в горы и сдал бы Отрар на милость врагов. Чтобы преодолеть такое расстояние, шаху потребовался бы еще один месяц, зато монголам пришлось бы вести бой на открытом пространстве, лишившись всех преимуществ.

Шах, напротив, выбрал кратчайший путь, показав тем самым, что дорожит Отраром. Субудай очень внимательно изучал обстановку, примечая все, что могло бы помочь уничтожить противника. Полководец не хуже других знал, что Чингис прочно обосновался в этой стране. Речь больше не шла о том, чтобы отомстить одному городу. Дело уже касалось выживания их народа. Они разворошили осиное гнездо поопаснее империи Цзинь, и ставки снова были чересчур высоки.

Субудай задумчиво улыбнулся. Кто-то воевал за новые земли, или ради экзотических женщин, или даже ради золота. Но из разговоров с ханом Субудай сделал вывод, что подобные вещи Чингиса, как и его самого, мало интересуют. Отец-небо не дал человеку ничего, кроме жизни. Народ хана бродил по степям, точно одинокий скиталец. Его одиночество было первобытным и диким. Но вот люди сели в седло, и им начали покоряться страны, города и империи. Те, кто шел следом за ханом, возможно, когда-нибудь станут такими же безвольными и кроткими, как жители городов, но для Субудая это не имело значения. Он не был в ответе за выбор внуков и правнуков. Он отвечал лишь за себя. Упираясь коленом в твердую серую гальку и разглядывая облака пыли вдали, Субудай вновь убедился, что во всех своих действиях и поступках руководствуется только одним правилом.

– Бой до последнего вздоха, до последнего шага, – тихо произнес он слова, ставшие талисманом.

Полководец вполне допускал, что шахское войско не остановить и, возможно, монголов будут преследовать вплоть до равнин их далекой родины. Кто знает? Только Отцу-небу ведомо все. Но, как и Чингис, Субудай не успокоится до тех пор, пока не найдется неведомый враг, который нанесет удар первым. Удар даже более сокрушительный, чем можно было представить. Лишь тогда, в последний миг перед смертью, можно будет оглянуться назад с гордостью и без сожалений о прожитом.

Как только примчались гонцы от Хачиуна и Джелме, Субудай отбросил раздумья в сторону. За дни, проведенные у перевала, Субудай выучил имена всех всадников и поприветствовал их. Гонцы спешились и отвесили низкий поклон, польщенные тем, что темник помнит такие детали.

– Тумены скоро прибудут, генерал, – сообщил один из гонцов.

– Для меня есть приказ? – спросил Субудай.

Гонец покачал головой, и Субудай нахмурил лоб, так как был не в восторге оттого, что поступил под командование Хачиуна, хотя никогда не сомневался в его способностях лидера.

– Передайте своим командирам, что мы не можем тут ждать. Шах еще может пойти в обход. Нам нужно заставить его идти так, как надо нам.

Едва Субудай замолчал, как в поле зрения показались Хачиун и Джелме. Примчавшись на лошадях, они одним прыжком соскочили на землю и быстро зашагали к краю утеса. Субудай поднялся с земли и поклонился Хачиуну.

– Хотел увидеть все своими глазами, – объяснил Хачиун, всматриваясь в лежащую внизу равнину.

Всего несколько миль отделяли их от шахского войска, чьи передовые ряды уже просматривались сквозь густую пыльную дымку. Пыль висела в воздухе, словно крепостная стена, внушительные размеры которой могли любого привести в волнение.

– Я не мог уйти, не дождавшись от тебя приказа, Хачиун, – сказал Субудай.

Хачиун обернулся, буравя Субудая пытливым взглядом. Хачиун знал его еще простым воином, но Чингис выделил юношу из общей массы, полагая, что из того выйдет толк. Хачиун не забывал, что Субудай неоднократно оправдывал доверие хана.

– Хочешь сказать, что у тебя появились соображения? – спросил Хачиун.

– Этой огромной армией управляет один человек, – кивнув, начал Субудай. – Шах решил идти через этот перевал, а значит, командование его войском осуществляется не так, как у нас. Почему он не разделил войско и не поручил двум хорошим генералам провести его части через другие перевалы? Узнай своего врага – и ты узнаешь, как его победить. Нам это совсем не помешало бы.

Хачиун и Джелме переглянулись. Будучи не менее опытным, чем они сами, Субудай славился умением выходить из боя с минимальными потерями и в этом не имел себе равных. Он говорил не спеша, а тем временем армия шаха приближалась.

Заметив, что Джелме заглядывает ему через плечо, Субудай улыбнулся.

– Это их слабое звено, по которому мы и ударим, – продолжил он. – У нас на троих тридцать минганов, каждый под началом командира, который умеет думать и действовать самостоятельно. В этом наша сила. И еще в скорости. – Тут он снова вспомнил об осином гнезде. – Будем нападать всеми минганами, кроме четырех. Осиным роем. Пусть шах попробует поймать и раздавить их своими неуклюжими лапами. Мы для него слишком юрки.

– И что это за четыре тысячи, которые ты хочешь оставить? – поинтересовался Хачиун.

– Лучшие лучники, – ответил Субудай. – Самые лучшие из тех, что у нас есть. Они встанут вдоль перевала, высоко на скалах. Ты показал мощь наших луков на перевале у Барсучьей Пасти, помнишь? Я не мог бы найти лучший пример.

От лестных слов рот Хачиуна чуть изогнулся в улыбке. Когда-то он стоял с девятью тысячами стрелков против конницы цзиньцев, обстреливая врагов до тех пор, пока те не отступили.

– Если я поставлю своих достаточно низко, чтобы стреляли точнее, – возразил Хачиун, – лучники шаха достанут их своими стрелами. И мы до сих пор не знаем, что будут делать эти слоны.

Субудай безразлично кивнул.

– Не существует идеального плана, генерал. Разумеется, ты должен сам решить, куда поставить людей, но ведь при стрельбе вниз дальнобойность больше, чем при стрельбе вверх, разве не так? Я высказал свой план, как задержать продвижение шаха и его войска. Это мое мнение, но я готов следовать твоим приказам.

Хачиун задумался всего на пару секунд.

– Моли Отца-небо, чтобы ты не ошибся, Субудай. Я поставлю людей.

Неожиданно для Хачиуна и Джелме Субудай ухмыльнулся:

– Я никому не молюсь, генерал. Если бы я это сделал, Отец-небо сказал бы мне: «Субудай, у тебя лучшее в мире войско, генералы прислушиваются к твоим словам, твой враг глуп и неповоротлив, и тебе еще нужна моя помощь?» – Подумав об этом, он снова скроил кривую улыбку. – Нет, я буду пользоваться тем, что у нас есть. Мы разобьем их.

Хачиун и Джелме взглянули еще раз на огромную армию, идущую к перевалу. Сто шестьдесят тысяч храбро шагали вперед, только теперь, после слов Субудая, они уже не казались такими страшными.

Чтобы скоротать время, Ала ад-Дин Мухаммед развлекал себя игрой в шахматы и уже битый час обдумывал очередную партию, когда громкий шум и крики отвлекли его от игры.

От неожиданности шах подскочил, опрокинув со столика шахматную доску, и фигуры рассыпались на полу паланкина. Изрекая проклятия, шах раздвинул передние шторки и всмотрелся в даль. Слабый зрением, он едва смог разглядеть всадников, мчащихся навстречу его войску. Горны трубили сигнал тревоги, и шах испуганно заводил глазами в поисках своего слуги. Но Аббас уже спешил к господину. Проворно взобравшись по деревянной лестнице, он устремил свой взор туда, откуда наступали монголы.

– Что скажешь, Аббас?

Слуга нервно сглотнул слюну.

– Это… странно, господин. Как только они выскочили с перевала, то тут же разделились и поскакали в разных направлениях. У них полный хаос.

– Сколько их? – спросил шах, сгорая от нетерпения.

Аббас быстро принялся за подсчет и нервно зашевелил губами.

– Около двадцати тысяч, господин, но они все время в движении. Не могу сказать точнее.

Ала ад-Дин вздохнул с облегчением. Хан монголов, должно быть, сошел с ума, раз послал против него жалкую кучку людей. Монголы быстро приближались, и теперь шах смог разглядеть их получше. Они выступали каким-то необычным порядком, то бросаясь врассыпную, то снова собираясь отдельными группами, и предугадать, откуда будет нанесен первый удар, было трудно. Поскольку приказов пока не последовало, армия шаха стоически маршировала вперед к перевалу, готовя к бою щиты и широкие сабли. Шах снова подумал о конниках Калифы, но скорее лишь для того, чтобы еще раз помянуть их недобрым словом.

Ала ад-Дин Мухаммед подал знак трем родовитым всадникам, что скакали позади слона. Заодно шах взглянул и на Джелал ад-Дина. С пламенем праведной ненависти к врагам юноша скакал подле отца. Когда всадники подъехали ближе, шах Мухаммед поприветствовал их величественным взмахом руки.

– Доставьте мой приказ передовым частям, – объявил он. – Пусть выдвинут фланги широкой линией. Куда бы ни ударили враги, мы возьмем их в кольцо.

– Господин, – взвыл побледневший Аббас. – Они уже атакуют.

– Как? – возмутился шах.

Удивленно прищурив глаза, он будто не верил тому, как близко подступили монголы. Издали слышались крики людей, пытавшихся укрыться щитами от града летящих стрел.

Колонны монгольских всадников обходили передовые позиции и неслись вдоль беззащитных флангов шахского войска. Ала ад-Дин смотрел, затаив дыхание. Калифа мог бы остановить их, но негодяй предал своего господина. Шах чувствовал на себе буравящий взгляд сына, но пока не мог ввести в бой отряд личной гвардии. Он боялся остаться без защиты, к тому же у него не было других лошадей.

– Передайте генералам, чтобы не останавливались. Пусть идут вперед и прикрываются щитами. Если монголы подойдут слишком близко, стрелять, не жалея стрел.

Благородные всадники помчались вперед, а слон, мерно раскачивая паланкин, зашагал дальше, равнодушный к тревогам шаха.

Стоя в стременах и держа в руках натянутый лук, Субудай несся во весь опор вдоль фланга армии хорезмийцев. Стараясь не потерять равновесия, Субудай подчинялся ритму движения. Он чувствовал каждый удар копыт своего скакуна, и когда конь отрывался от земли всеми четырьмя ногами, наступал момент невесомости. Полет длился не дольше мгновения, но Субудай пользовался кратким мигом, чтобы пустить стрелу. И стрелы метко разили врагов, сбивая их с ног.

Субудай слышал команды шахских военачальников, странные звуки, непонятные слова долетали до него вместе с ветром. Шах был надежно укрыт в самом сердце своего войска. Глядя на столпившихся в центре всадников, Субудай недоуменно покачал головой. Что проку было от этой толпы, запертой со всех сторон и лишенной возможности маневрировать? Слоны тоже находились слишком далеко за рядами пеших воинов и были неуязвимы для стрел. «Возможно, шах дорожит этими зверями сильнее, чем людьми?» – подумал Субудай. Он сделал еще одно наблюдение, которое следовало взять на заметку. Пока Субудай размышлял, тысячи воинов подняли луки и тысячи стрел взмыли в воздух. Следуя инстинкту, Субудай тотчас пригнулся. Усиленные двумя изгибами, луки хорезмийцев стреляли дальше китайских. При первой атаке фланга Субудай потерял людей, но не мог оставаться вне досягаемости вражеских лучников. Рассчитывать, что на таком расстоянии свои стрелы попадут в цель, было трудно. Поэтому Субудай снова повел колонну в атаку, разя противника на скаку и тут же отступая назад, чтобы уйти от ответного залпа. Этот маневр был сопряжен с риском, но Субудай начинал чувствовать, сколько времени имелось в его распоряжении, чтобы прицелиться. Хорезмийцам приходилось стрелять по цели, которая находилась в постоянном движении, тогда как лучники Субудая могли просто расстреливать общую массу.

Командиры тысяч следовали тактике Субудая. Каждая колонна из тысячи всадников подлетала к противнику, обстреливала его и немедленно уносилась прочь. Армия шаха продолжала движение, и хотя многие спасались от стрел за щитами, мертвые тела все гуще покрывали путь к горному перевалу.

Уводя свою колонну после третьей атаки по более широкой дуге, чем прежде, Субудай взглянул в сторону перевала. Как только передовые отряды шахского войска доберутся до подножия гор, шанс проскользнуть на перевал и соединиться с Хачиуном будет потерян. Войско шаха закупорит проход в горах, словно пробка бутылку. Времени до того, как перевал будет закрыт, оставалось совсем немного. Не зная, как поступить, Субудай колебался. Если шах продолжит двигаться с такой скоростью, то летучие отряды монголов останутся позади, а войско хорезмийцев прорвется к Отрару. Вряд ли четыре тысячи Хачиуна остановят такую массу. Но Субудаю ничто не мешало продолжить атаковать арьергард шахского войска, и полководец подумал, что это верное решение. Его люди могли еще уничтожить тысячи беззащитных пеших воинов, и шах был бы не в силах помочь им. Затем Субудай мог бы провести минганы по любому из двух оставшихся перевалов в обход армии шаха и успеть под стены Отрара на помощь Чингису.

Одного этого было мало. Несмотря на то что монголы положили тысячи хорезмийских воинов, армия шаха практически не пострадала. Ряды живых смыкались над трупами и продолжали идти вперед. И когда они минуют перевал и достигнут равнины у Отрара, перед Чингисом будет стоять все та же задача, для решения которой и послан был Субудай. Шах нанесет удар хану спереди, а гарнизон Отрара, дождавшись своего часа, ударит в спину.

Субудай вновь повел своих людей в бой, пуская тысячу стрел одним залпом, но внезапно путь преградила другая группа из тысячи всадников. Субудаю даже пришлось осадить коня, чтобы не столкнуться с дурнем, который тоже вел в атаку свою тысячу. Хорезмийцы воспользовались замешательством среди монголов и окатили их градом стрел. На этот раз стрелы попали в цель, и десятки всадников и лошадей упали на землю. Прежде чем обе тысячи смогли разминуться, Субудай выкрикнул командиру мингана пару нелицеприятных слов, и на лице того промелькнуло выражение испуга. Субудай понимал, что командир другой тысячи не виноват. Субудай готовил свой тумен к такой атаке, и, хотя его люди были обучены этому, «оплетать» шахское войско без ошибки было не так-то просто. Однако это обстоятельство не спасало незадачливого командира от публичной выволочки, которую намеревался позже устроить ему Субудай.

Армия шаха достигла перевала, и Субудай окончательно лишился возможности проскочить в горы раньше врагов. Он искал Джелме, который тоже где-то атаковал противника «плетеным» строем, но не находил генерала. Хвост неприятельского войска втягивался в проход между горами, следуя за своим шахом туда, где, как ему казалось, он был в безопасности. Удары по флангам уходящего войска теперь наносились чаще, поскольку для маневров монгольских конниц оставалось все меньше места. На глазах у Субудая некоторые командиры безрассудно и яростно обрушивались на врага, кромсая его мечами и врезаясь в ряды бегущих. Те громко кричали, еще пытались отразить нападение, защищаясь что было сил, но с каждым шагом вперед их число сокращалось. Еще немного – и летучие отряды монголов окажутся в большинстве. Тогда Субудай решает полностью отсечь хвост уползавшей в расщелину армии хорезмийцев.

Полководец послал людей передать приказ, но в этом вряд ли уже была необходимость. Монголы согнали остатки шахского войска в плотную массу, у перевала создалась давка, так что движение почти остановилось. И по мере того как продолжалась жестокая резня, земля у входа на перевал обливалась кровью и покрывалась слоем разрубленных тел, рук, голов.

Около сорока тысяч воинов застряли у перевала, и внезапно их охватило волнение. Субудай поднял голову, прислушался, и ему показалось, что вдали раздаются крики отчаявшихся людей, разносимые эхом по холмам и ущельям. Хачиун начал бой. Колчан Субудая опустел, и полководец, полный решимости довести дело до конца, обнажил меч.

Субудай повел своих воинов в лобовую атаку. Наметив для себя цель возле самого перевала, он с трепетом в груди ударил пятками скакуна и помчался вперед. Внезапно тревожные крики сзади привлекли внимание Субудая. Поначалу он не слышал их, но природное чутье не подвело, и он поднял меч, остановив своих людей перед началом атаки, чтобы выяснить источник неясных криков.

Увидев всадников, Субудай тихонько выругался. В следующий миг его посетило жуткое предположение о том, что шах приготовил сюрприз, оставив конницу в арьергарде своего войска, чтобы нанести главный удар именно теперь. Но опасения исчезли так же быстро, как и появились. Субудай понял, что это свои, и воспрянул духом. Джучи был жив, Джебе скакал рядом с ним.

Оценивая обстановку, Субудай огляделся. Быть может, тысяч тридцать мусульман, атакуемых со всех сторон, пытались еще достичь перевала. Монгольские минганы, как осы, кружили над неприятелем, но и медведя можно закусать до смерти. Помощи Субудая здесь больше не требовалось, однако надо было еще повидаться с Джелме и согласовать с ним дальнейшие планы.

На его поиски, казалось, ушла целая вечность. Джелме был ранен и истекал кровью, но самозабвенно и воодушевленно готовил своих воинов к новой атаке.

– Вырезать, как баранов! – кричал Джелме, когда Субудай подъехал к нему.

Целиком отдав себя битве, Джелме не видел приближения всадников, пока Субудай не обратил на них внимание темника, подав ему знак кивком головы.

Джелме нахмурил брови и только теперь схватился рукой за длинное древко стрелы, поразившей его в плечо. Стрела пробила доспехи и вонзилась острием в мясо под самой кожей. Джелме отчаянно пытался вытащить ее, но стрела не поддавалась. Другу помог Субудай. Подъехав ближе, он выдернул стрелу, сломал и бросил обломки на землю.

– Спасибо, – поблагодарил Джелме. – Кажется, это наши потерянные полководцы?

– А кто еще мог бы оказаться здесь с двумя туменами? – ответил Субудай. – Думаю, им тут нечего делать. Отправлю их через перевалы в обход армии шаха, пусть встречают его, когда он пройдет перевал.

– Не нужно, – возразил Джелме. – Мы с тобой можем сделать это сами. Пусть опоздавшие займут наше место и идут за шахом на перевал. У меня еще достаточно сил, Субудай. Сегодня меня ждет еще одна битва.

Субудай улыбнулся и потрепал Джелме по плечу. Отправив двоих гонцов с приказом для Джебе и Джучи, Субудай окликнул своих людей и тронулся в путь. До соседнего перевала было чуть больше мили.

Несколько мгновений спустя яростная атака в тылу шахской армии прекратилась, и последние израненные и окровавленные хорезмийцы скрылись в горах. Когда тень наконец легла на лица людей, они в страхе оборачивались назад, глядя вслед уносящейся неизвестно куда монгольской коннице. Они выжили, но никто не находил причин для восторга. Недоброе предчувствие овладело сердцами людей, и, оглядываясь на тела павших, воины шаха видели стремительное приближение еще одной армии, готовой начать новую бойню.

Поднимаясь по склону, Субудай гнал коня по ухабам и кочкам. Второй перевал представлял собой узкий проход через горы, и шах справедливо отказался от этого маршрута, учитывая размеры своего войска. Однако этот путь вполне подходил для колонны по десять всадников в ряд. Забираясь все выше, Субудай смотрел вниз на поля и блестящую красную рану, что отметила место кровавого сражения. Местами кровь еще искрилась на солнце, но, быстро высыхая, становилась бурой. И по этому бурому пятну на земле плыли тумены Джучи и Джебе. Даже с огромного расстояния Субудай видел их медленное движение, а также и то, как гонцы передали его приказ, и тумены ускорили шаг.

Затем скалы закрыли обзор, и Субудай уже не мог видеть, как тумены Джучи и Джебе помчались на перевал следом за армией шаха. Пусть стрелки Хачиуна истратят на нее весь запас стрел, эта армия едва ли заметит потери, оставаясь по-прежнему слишком опасной для небольшого войска Чингиса, которое он собрал под Отраром. Тем не менее Субудай был доволен проведенной операцией. Он продемонстрировал силу отрядов, действующих самостоятельно, и показал, как надо воевать с медлительным и неповоротливым врагом. Впереди Джелме торопил своих, и, глядя на него, Субудай улыбнулся неиссякаемому энтузиазму и энергии старшего товарища. Все сознавали, что получат еще один шанс наброситься на врага, если успеют пройти через горы раньше, чем шах окажется на открытой равнине. И Субудай понимал, что уже не сможет применить тактику «осиной» атаки. Если он верно рассчитал время, то правый фланг шахского войска первыми встретят лучшие из двадцати тысяч воинов. Стрелы почти закончились, но щиты и мечи довершат то, что было начато в этот день.

Глава 14

В лучах утреннего солнца Чингис резко повернулся, заставив Хасара вздрогнуть. Чингис увидел, что пришел младший брат, и переменился в лице, приняв менее устрашающий вид, хотя все еще было заметно, что он в напряжении. Последние два дня, пока его люди сражались и гибли по ту сторону гор, Чингис пребывал в смятении и расстройстве. Если бы стены Отрара были хоть чуточку тоньше, хан заставил бы катапульты трудиться денно и нощно. Но сейчас это было лишено смысла, и Чингис выжидал. Наступление шахской армии волновало его сильнее, чем взятие города. Но бездействие изводило хана до мозга костей.

– Скажи мне добрую новость, – потребовал Чингис.

Хасар замялся с ответом, и хан снова нахмурил брови.

– Тогда говори, что есть, – сказал он.

– Дозорные сообщили о сражении у перевала. Полководцы сократили число шахских солдат, но армия осталась почти невредимой. Хачиун выставил лучников на высокие склоны. Они убьют много людей, но, если войска не дрогнут и не побегут, шах пройдет перевал. Ты сам это предвидел, брат.

Чингис сжал левую руку в кулак с такой силой, что та задрожала.

– Скажи, как остановить двадцать тысяч солдат, которые могут ударить нам в спину, и я встану на пути шахского войска, как только оно пройдет перевал, – ответил Чингис.

Хасар перевел взгляд на город, который как будто смеялся над приготовлениями своих врагов. Пять полных туменов, отозванных из лагеря, лишь ожидали приказа, и каждая минута упущенного времени больно ранила Чингиса. Он полностью сознавал риск, на который пошел. Собирая все доступные силы, хан оставил своих жен и сыновей, Угэдэя и Толуя, без защиты. Когда на другой день взошло солнце, говорить с ханом осмеливался только Хасар, но и тот не предложил брату ни одного решения.

Так же как и его брат, Хасар понимал, что гарнизон Отрара ударит им в спину, как только завидит знамена шаха. Монголы будут раздавлены. Хасар знал, что не обладает ни талантами Субудая, ни разумностью Хачиуна. Но Хасар видел только одно решение. Они не могли взять Отрар. Единственное, что они могли сделать, – отступить, уведя за собой свои войска. Все же Хасар выжидал, что скажет Чингис.

Серый дым погорелого городского посада рассеялся за последние несколько дней. Воздух был теперь чист и горяч. Чингис смотрел на свое войско, а неприступный город молчаливо ждал освобождения.

– Наступят другие времена, брат, – теряя терпение, произнес Хасар. – У тебя будут другие сражения.

– Предлагаешь мне отступить, Хасар? – ответил Чингис, снова поворачиваясь к брату.

– Это лучше, чем быть убитым, – пожал плечами Хасар. – Если отведешь тумены на десять миль к северу, шах объединит войско с гарнизоном Отрара, и тогда мы наконец встретимся с одной армией и без всякой угрозы с тыла.

– На десять миль в горы и равнины, которые они знают лучше нас? – презрительно фыркнул Чингис. – Они будут преследовать и убивать нас по пути до самого дома, и даже мои военачальники не смогут остановить их. Но если я подойду к перевалу, у шаха не будет возможности для маневра… Поздновато, брат. Вряд ли теперь успею добраться до перевала раньше захода солнца. Время – наш враг. – Внезапно Чингису пришла в голову мысль, и он замолчал. – А что тот человек, который был твоим помощником? Самука? Он предан нам?

Хасар пытливо сощурил глаза, соображая, что задумал Чингис.

– Разумеется, – ответил Хасар.

Чингис резко кивнул. Он принял решение.

– Дай ему пять тысяч бойцов, и пусть стережет город до моего возвращения. Выигрывать сражение не обязательно. Главное – удержать их здесь и не дать ударить нам с тыла. Скажи ему, что мне требуется время и он должен добыть его.

Хасар ответ дал не сразу. Тумен Чагатая стоял к городу ближе, чем отряды Самуки, но Хасар понимал, что Чингис не пошлет сына на верную смерть, которую, казалось, готовил Самуке.

– Хорошо. Очень хорошо, брат. Я передам ему.

Но Чингис уже вскочил в седло и разворачивал скакуна, намереваясь занять свое место во главе монгольского войска. Разрезая ряды всадников, Хасар помчался напрямик, чтобы разыскать Самуку.

Когда Хасар нашел его, Самука стоял рядом с Хо Са. Командиры обсуждали боевое построение, но, как только увидели Хасара, замолчали, и лица обоих мгновенно просветлели. С волнением в груди Хасар жестом увел их в сторону от других командиров и заговорил тихим голосом:

– Наш повелитель Чингис приказывает тебе остаться здесь, Самука. Возьмешь пять тысяч лучших лучников и будешь удерживать город до нашего возвращения.

Хо Са онемел, точно его хватил удар. Карие глаза Самуки на мгновение встретились с глазами Хасара. Все трое знали, что Самуке вынесен смертный приговор. Гарнизон Отрара будет сражаться отчаянно, чтобы вырваться на свободу.

– Они приложат все силы, чтобы прорваться наружу, – продолжил Хасар. – Предстоит кровавая работенка.

Смирившись со своей участью, Самука кивнул. Пяти тысяч воинов не хватит, чтобы удерживать двое ворот. Вдруг его посетила мысль, и Самука взглянул на Хо Са.

– Я справлюсь тут сам, генерал. Возьми его с собой, – устало улыбнулся Самука. – Все равно он здесь бесполезен.

На мгновение Хо Са почувствовал слабость во всем теле. Он не хотел умирать в чужой стране. Самука дал ему шанс выжить. Хасар отвернулся, чтобы не видеть смятения на лице Хо Са.

– Я остаюсь, – ответил Хо Са.

Самука посмотрел на небо и сделал глубокий выдох.

– Ну и дурак, – сказал Самука. Он повернулся к Хасару, глубоко вдохнул и приободрился. – Как долго мне нужно продержаться?

Хасар не подал виду, что заметил мучения Хо Са.

– Хотя бы день. Я сам тебя сменю.

Принимая приказ к исполнению, Хо Са и Самука поклонились. Поддавшись импульсу, Хасар протянул руку и сжал Хо Са плечо. Этого тангутского командира Хасар знал уже много лет, со времен первых походов на Цзинь.

– Береги себя, брат, – сказал Хасар. – Я приду, как только смогу.

– Буду ждать тебя, – твердо ответил Хо Са. Его лицо не выдало ни малейшего признака страха, который сдавил ему грудь.

Чингис уже стоял во главе армии и молча глядел на троих командиров. Он ждал. Самука дал приказ, и пять тысяч воинов отделились от основного войска. Чингис подождал еще немного, пока Хасар собирал по четыре стрелы от каждого воина из тумена Чагатая, передавая стрелы пучками лучникам Самуки. Им понадобится каждая стрела. Если бы они задержали гарнизон Отрара хотя бы до темноты, возможно, Чингис к тому времени доказал бы, что потери людей не напрасны.

Когда приказ остаться услышали все пять тысяч, головы многих воинов повернулись к Хасару. Они поняли значение слов. Хасар сидел в седле, подобно каменному изваянию. Он был доволен, что приказ не вызвал открытого недовольства. Его люди приучились сохранять дисциплину. Даже предчувствуя смерть.

Чингис ударил пятками и пустил лошадь вскачь. Чагатай и Хасар ехали рядом, двигаясь в сторону коричневатых гор, где полководцы бились с армией шаха. А позади горожане ликовали на стенах Отрара, и только небольшое серое войско во главе с Самукой и Хо Са возвращалось под стены города.

Передовые полки армии шаха покидали перевал. Они выходили на солнечный свет, шумно радуясь жизни. Десятки тысяч стрел сыпались на них со скал ущелья. Щиты были усеяны стрелами, и воины обрезали их древки с помощью ножей, медленно, но верно продвигаясь к Отрару.

Позади еще слышались крики умиравших солдат. Монголы кромсали арьергард шахского войска в расчете на то, что мусульмане дрогнут и в панике разбегутся. Шах Ала ад-Дин Мухаммед лишь печально улыбнулся при этой мысли. Ведь умереть достойно было почетно, а его люди были крепки в своей вере. От кровожадного вражеского меча никто не бежал. По милости Аллаха монголы хотя бы не стреляли им в спину. И в глубине души шах надеялся, что они истратили стрелы на Калифу и его всадников. Для убийцы и вора такой финал был бы лучше предательства.

Переход через горы под дождем стрел занял долгое время. Монголы взгромоздились на скалах, точно стервятники, ни на минуту не прекращая атаки. Солнце клонилось к закату, но шах не знал, ожидать ли от этих монгольских дьяволов продолжения нападений и с наступлением темноты. До Отрара оставалось не больше двадцати миль, и шах намеревался вести свое войско на север до тех пор, пока не увидит стены Отрара. Армия хорезмийцев встанет лагерем так, чтобы его было видно с крепостных стен, и тогда жители города заметят его и поймут, что шах пришел освободить их.

Сзади послышались новые крики. Шах недовольно ворчал. Монголы были повсюду. Его люди сомкнули щиты, но поразить противника трудно, когда не видишь его. Войско шло вперед. Ничто, кроме смерти, не могло остановить его продвижение к городу.

С высоты паланкина на спине боевого слона шах одним из первых заметил тумены Джелме и Субудая. Они прошли через горы и атаковали правый фланг шахской армии. Изрекая проклятия, шах Мухаммед снова подозвал благородных гонцов. Затем он оглядел свое войско, выбирая, какие силы бросить в бой, и, приняв решение, кивнул всаднику, который подъехал первым.

– Скажи моему сыну, чтобы уничтожил противника на фланге. Пусть возьмет двенадцать слонов и десять тысяч солдат с генералом Фейсалом. Передай, что я буду наблюдать за ним.

Прижав поочередно пальцы к губам и сердцу, всадник умчался с приказом. Проводив всадника взглядом, Ала ад-Дин отвернулся, едва ли сомневаясь в том, что сын раздавит врагов.

Шах зловеще ухмыльнулся, как только его армия покинула перевал. Ничто не помешает им дойти до Отрара. Где-то впереди мчался Чингис, но он опоздал. Даже если он уже был в пути, гарнизон Иналчука подрежет Чингису крылья. Монголы оказались быстрее и проворнее, чем ожидал шах Мухаммед, но его армия все еще численно превосходила их, и мусульмане не дрогнут, не обратятся в бегство, пока он жив.

Битва обещала быть славной, и шах Мухаммед неожиданно для себя обнаружил, что ждет не дождется, когда увидит крушение хана. Шах даже сожалел, что придется убить такого дерзкого смельчака. Нынешний год принес шаху много забот, но усилия окупились сполна. Шах снова вздохнул, припомнив детскую сказку о падишахе, который боялся мрачного уныния почти так же сильно, как и беспредельной самоуверенности. Когда же он попросил своих советников найти решение дилеммы, те изготовили скромное золотое кольцо с незамысловатой надписью: «Все проходит». За простыми словами скрывалась истина, и шах был доволен. Его слегка потрепанная армия по-прежнему шагала к Отрару.

Спустившись с гор, колонны Субудая выстроились в широкую наступательную линию. Уже показалась голова шахской армии, но Субудай остановил людей, велев передать стрелы передним рядам. Стрел оставалось очень мало. Их хватало только на три молниеносных залпа пятью тысячами луков. Затем в дело пойдут мечи.

Подгоняя коня, Джелме скакал справа от Субудая.

– Джучи и Джебе наступили на хвост этой змеи! – кричал Джелме. – Посмотрим, сможем ли мы отсечь ей голову.

– Нет ничего невозможного, – ответил через плечо Субудай. – Просто поразительно, что после стольких атак противник сохраняет строй. Следует учесть еще кое-что, генерал: у них превосходная дисциплина, не хуже, чем у нас. Даже если ими руководит дурак, переломить их будет непросто.

До противника оставалось промчаться чуть больше мили. Субудай подсчитывал в уме время. При данной скорости еще двести ударов сердца – и завяжется бой.

Несясь на врага, Субудай видел, что довольно большая часть войска отделилась от главных сил противника и начала встречное движение. Вперед выдвигалась шеренга слонов, подгоняемых пинками и кнутами погонщиков. Субудай поморщил лоб. Боясь, что вид этих необычных животных смутит его людей, он решил приободрить их.

– Голова их защищена. Цельтесь в ноги! – громко кричал он. – Мы можем убить все, что движется.

Приказ передавали дальше, и те, кто слышал его, скалили зубы. Лучники готовили луки, натягивая тетиву.

Слоны неуклюже и тяжело шагали вперед, быстро развивая скорость. Подле слонов шли пешие воины. По мере приближения слоны становились все больше, крупнее и ужаснее на вид. Субудай приготовил меч, легонько размахивая им над ухом коня. Рассекая воздух, меч тихонько посвистывал на ветру. Заметив приближение с севера монгольских туменов, Субудай догадался, что это Чингис, но полководцу показалось странным, что хан оставил Отрар за спиной.

– Сначала бейте слонов! – велел Субудай своим лучникам.

Они были готовы, и Субудай почувствовал, как сильно забилось сердце в груди и висках. Солнце клонилось к горизонту. День выдался славный, и хотелось еще пожить.

Самука разделил принятые под командование пять тысяч воинов на две части, поставив их с обоих концов города, напротив ворот. Командование второй половины войска принял Хо Са. Самука оценил хладнокровие, которому тангут научился за годы жизни среди племен. Командиры заняли позиции, и Самука теперь был спокоен. Чтобы укрыться от стрел неприятеля, воины соорудили заграждение, подперев его камнями.

Самука вздохнул. Чингис оставил ему только одно преимущество, и оно будет использовано насколько возможно. Самука теребил пальцами шелковое знамя, наслаждаясь мягким на ощупь материалом. Видя любопытные смуглые лица в бойницах высоких башен Отрара, Самука не сомневался, что ждать осталось недолго.

Чингис едва ли успел отъехать на несколько миль к югу от города, когда за его стенами прогремело громкое эхо голосов отрарских военачальников. Кивнув, Самука еще раз проверил готовность своих командиров. Они были так же серьезны, как и их генерал. Никто не надеялся выжить в предстоящей схватке с врагом.

Железные ворота в восточной стене медленно открывались. Одновременно тысячи лучников появились на стенах. Самука равнодушно поднял глаза, оценивая число врагов. За предыдущие дни монголы очистили подступы к городским воротам от обломков сгоревших домов. В то время идея казалась здравой, но теперь обитатели города встретят на своем пути меньше препятствий. Самука дал приказ, и бойцы приготовили луки. Для удобства и быстроты стрельбы лучники складывали стрелы у ног. Внезапно одно из наспех сколоченных деревянных заграждений повалилось на землю. Послышались грохот и брань командира, пославшего бойцов поднять загородку и надежнее укрепить ее камнями. Самука нервно улыбнулся. Чингис поставил его сюда, и сдвинуть его с места будет непросто.

Самука не знал, станет ли неприятель прорываться из города только здесь или предпримет попытку прорваться еще и через другие ворота, которые прикрывал Хо Са. Отсюда не было видно. Но это уже не имело значения. Сидя в седле на достаточном расстоянии от стен, Самука следил за раскрывавшимися воротами. За ними ждали освещенные солнцем отряды хорошо вооруженных всадников на великолепных арабских конях. Самука щурил глаза, чтобы лучше их рассмотреть. Лошадей следовало уничтожить. Для любителей конины это было непросто. Но пешее войско не догонит Чингиса.

– Пристрелить коней! – прокричал Самука.

Его слова подхватили голоса командиров, хотя в таком малочисленном войске, вероятно, лишь немногие не слышали приказ. Монгольские лошади вряд ли могли понадобиться тем, кто не мог оставить позицию. Однако сидеть в седле было как-то привычнее, да и Самука не желал стоять на земле, когда враги начнут приближаться.

Из города донесся рев голосов, и противник начал вырываться наружу. Ворота сдавили войско врагов, одновременно пропуская только пять всадников в ряд. Выжидая момент, Самука поднял левую руку. Сотня луков тотчас появилась в пустых глазницах на баррикадах. Самука понимал, что лучники должны стрелять по очереди через одного, чтобы не растратить запас стрел раньше времени. Но хотелось, чтобы первый залп привел врагов в ужас.

Самука заметил, что гарнизон хорошо спланировал наступление. Выскакивая из ворот, всадники строились широкой колонной, быстро увеличивая свое число в кратчайшее время. Самука невозмутимо ждал, когда они пересекут метку, оставленную в ста шагах от него.

– По лошадям! – прокричал Самука снова и опустил РУку.

Звон тетивы заставил сердце биться сильнее. Сотня длинных стрел взвизгнула в воздухе и в считаные мгновения поразила наступающих всадников. Передняя шеренга рухнула, точно опрокинутое ведро с водой, кони и люди распластались на пыльной земле. Самука вновь поднял руку и почти сразу опустил ее, зная, что другая сотня луков уже готова. Ничто не могло устоять перед непрерывной стрельбой. Хотя доспехи и щиты защищали хорезмийцев, они падали вместе с лошадьми. Затем новый удар стрел добивал тех, кто находил силы подняться после падения.

Внезапно воздух над головой наполнился жужжанием стрел. Лучники на стенах открыли стрельбу. Самука инстинктивно пригнулся, хотя заграждения защищали его. Лучники, что стреляли со стен, попадали только в щиты монголов. Воины имели достаточно опыта и ловко подставляли щит под стрелу, выдерживая удар.

Всадники еще покидали город. Самука командовал один залп за другим, пока перед Отраром не выросли горы мертвых тел людей и коней. Кое-кого из воинов Самуки тоже сразило стрелой, но таких было мало.

Потом наступило затишье. Выставив собственные деревянные заграждения, горожане принялись разбирать трупы. Это заняло время, и монголы были рады внезапной передышке, ожидая продолжения кровавой резни. Подсчитав остатки стрел, Самука пришел в отчаяние. Даже если бы каждый выстрел унес жизнь одного врага, в конце концов все равно дошло бы до рукопашной схватки.

Бойня возобновилась. Самука был уверен, что удержит гарнизон, по крайней мере, до темноты, если всадники продолжат бросаться под стрелы. Полный надежд на удачу, Самука все же заметил странное оживление на городских стенах. Он быстро поднял глаза. Возможно, горожане просто меняли лучников или доставили им еще стрел. Но, увидев, что происходит, Самука скривился. С городских стен спускались веревки, и воины быстро скользили по ним вниз, обжигая ладони.

Самука произнес несколько крепких слов, хотя и предвидел такую возможность. Его люди ни на минуту не прекращали расстреливать рвущихся из города всадников. А между тем сотни хорезмийцев строились в шеренги под городской стеной, недосягаемые для монгольских стрел. Самука подозвал гонца и отправил его на другой конец города, где стоял Хо Са. Если его воины еще не были задействованы, гонец имел распоряжение взять несколько сотен и ликвидировать новую угрозу. Веревки одна за другой свешивались со стен. Все больше и больше хорезмийцев спускалось вниз, пополняя и без того уже плотные ряды пеших воинов на земле. Противник становился увереннее и смелее. Наконец враги бросились в атаку, и хорезмийские щиты и мечи заблестели в лучах вечернего солнца. Самука видел приближение противника. Сердце опустилось. Самука снова взмахнул рукой, снова взвизгнула тетива, и стрелы засвистели в сторону всадников, упрямо гнавших коней к собственной смерти. Самука не мог провести маневр, пока не кончатся стрелы.

Если бы отрарские военачальники решили обойти его с тыла, Самуке пришлось бы преградить врагам путь и отбросить назад. Он пока еще не мог позволить им уйти на помощь армии шаха. Самука не упускал их из виду. Однако разгневанный наместник явно поручил солдатам устранить монголов. Наступая, враги перешли на бег, и Самука отдал приказ стрелять по ним. Когда противник приблизился, подвижной отряд из пятисот лучников встретил их залпом. Стрелы достигли цели, но врагов было много. Все больше и больше их спускалось по веревкам со стен. И вот первые шеренги хорезмийцев вступили в схватку с монголами. От злости и отчаяния Самука крепко сжал зубы.

Его люди сражались отважно и яростно, когда четыреста монгольских всадников объехали город и налетели на всем скаку на пеших защитников Отрара. Осыпав врагов градом стрел, монголы обнажили клинки и врезались в ряды противника, жестоко разя врагов направо и налево. Поначалу стремительная атака принесла монголам успех, но на каждого всадника приходилось по три или даже четыре хорезмийца. На глазах у Самуки монголов убивали одного за другим, и вскоре наступление захлебнулось. Осаждаемые со всех сторон, они бились до последнего вздоха, но мусульмане урезали их число до нескольких десятков. Воины яростно защищались, но наконец пали и они. Почти десять тысяч хорезмийцев снова сомкнули ряды, и Самука громко взревел. Осталось последнее средство, хотя и его было недостаточно.

А за железными воротами уже стояли новые шеренги всадников. Они ликовали и поднимали щиты, зная, что победа идет к ним в руки.

В конце концов Самука вынул из-под седла шелковый стяг и поднял над головой. Самука взглянул на холм за спиной. По лицу пробежала тень. Затем последовал треск. Катапульты вступили в дело.

Огромные и тяжелые глиняные ядра ворвались в городские ворота Отрара. Вынув стрелу, наконечник которой был обмотан промасленной тканью, Самука протянул ее воину, чтобы поджечь наконечник от огня факела. Как только в ворота влетели еще два ядра, Самука хорошенько прицелился и пустил стрелу.

Выстрел был вознагражден взрывом пламени, охватившим ворота и тех, кто пытался в этот момент выскользнуть через них. Китайский огонь являл жуткое зрелище. Жар пламени чувствовался так далеко, что многие монгольские лошади беспокойно попятились назад, и всадникам пришлось успокаивать их. Катапульты на холме продолжали работать. Ядра с зажигательной смесью летели в ворота, добавляя ада, и вскоре раскаленные железные створы сами начали светиться. Самука понял, что может на какое-то время забыть о воротах. Никто не прошел бы сквозь это пламя живым. Самука намеревался присоединиться к Хо Са у ворот с противоположной стороны города, пока с этой бушевал огонь, но планы были разрушены. Слишком много вражеских воинов спустилось со стен.

Монголы направили на них луки, и, когда враги повалились на землю, Самука встряхнул головой, приводя мысли в порядок. Пешие воины не представляют угрозы Чингису, напомнил себе Самука. И резкий звук сигнального рога заставил монголов развернуть коней к командиру.

Указав мечом направление, Самука пустил коня вскачь. Самука пронесся вблизи горящих ворот, чувствуя жар огня на щеке. Невзирая на близость врагов, город продолжал изрыгать новые партии солдат. Они скользили по веревкам вниз, чтобы заменить павших, но теперь никто не препятствовал им.

Странно было оставлять поле сражения. Отрар имел немалые размеры, и, объезжая его вокруг, Самука краем глаза замечал размытые очертания людских фигур, скользящих по стенам. Всадники Самуки мчались за ним. Он слышал топот копыт, запах гари и дыма. Он не знал, надолго ли хватит запасов горючих ядер, и корил себя за то, что не придумал способ удержать оба выхода из города.

Самука услышал голоса людей Хо Са раньше, чем увидел их. Одним сильным движением правой руки он вынул свой лук из мешка. Стены города летели мимо, голоса становились все громче. Наконец взору Самуки открылась сцена кровавой битвы.

Самука с первого взгляда понял, что Хо Са пытается во что бы то ни стало удержать вторые ворота. Не имея поддержки катапульт, командир и его воины были оттеснены назад мощной волной хорезмийцев, которые дико орали, доходя в своем неистовстве до того, что вырывали стрелы из тела и продолжали идти вперед, оставляя кровавые следы на земле.

Последняя тысяча всадников Самуки ударила в спину врага, рассекая его ряды с таким мощным напором, что монголы едва не примкнули к воинам Хо Са. Но вскоре атака захлебнулась, кони гибли или застревали в плотном кольце мертвых врагов. Самука потянулся за стрелой, но колчан оказался пуст. Бросив лук, Самука снова обнажил меч.

Хо Са сражался за каждую пядь земли, но его воинов теснили назад. Самука хрипел и рычал, пытаясь из последних сил прорваться к нему, но враги покидали город и неслись следом. Самуке казалось, что его поглотила темная морская пучина.

Солнце клонилось к западному краю неба. Самука понял, что ведет бой уже несколько часов. И все же недостаточно долго. Вторые ворота стояли в ста шагах от него, но были свободны от пламени. Самука видел, что всадники выезжают оттуда, но не вступают в бой, а уносятся прочь беспорядочной массой. Самука громко закричал от гнева и отчаяния. Даже небольшое конное войско, ударив в спину Чингису, могло бы коренным образом повлиять на исход сражения.

Сбросив мертвое тело врага с правой ноги, Самука смахнул кровь, брызнувшую в глаза. Из пяти тысяч бойцов, которых дал ему Хасар, в живых оставалось только несколько сотен. Потери противника намного превосходили число монголов, но теперь все было кончено. И все-таки Самука почему-то все еще верил, что выживет, несмотря ни на что. Даже сейчас он едва ли мог представить себе, что его тело останется остывать на этой каменистой земле.

Пытаясь привлечь внимание Хо Са, Самука кричал его имя, невзирая на столпившихся вокруг врагов, которые хватали Самуку за ноги, стараясь стащить с коня. Самука отбивался от них, пуская в ход и ноги, и меч, наконец Хо Са увидел своего командира. В первый миг Хо Са показалось, что тот зовет его на подмогу, но Самука показал мечом на уносящихся прочь вражеских всадников. Хо Са едва успел повернуть голову в указанном направлении, как вражеский клинок рассек ему шею. Хлынула кровь. Хо Са повалился на землю.

С диким воплем Самука отсек вцепившиеся в его бедро пальцы хорезмийца. Бородатые лица обступили его так тесно, что конь больше не мог сдвинуться с места. Самукой овладело неожиданное чувство умиротворения и покоя. Хасар не вернулся. Все было напрасно. Его воины умирали.

Крепкие руки ухватили его за ремень и доспехи, и, к собственному ужасу, Самука почувствовал, что начинает съезжать с седла. Самука расправился с врагом последним мощным ударом меча, но потом руку схватили, вырвали из пальцев клинок. Конь зашатался от невидимых ран. Враги подступили так близко, что Самука уже видел их орущие красные глотки. Отбиваясь из последних сил, Самука заскользил вниз. С заходом солнца он упал под ноги беснующейся толпы. Его кололи мечами, били ногами. Он никогда не думал, что боль может быть такой страшной. В последний миг Самука подумал, что сделал все от него зависящее, но смерть все же была напрасной. Гарнизон Отрара получил долгожданную свободу.

Глава 15

Громко стучали копыта коней, но Субудай все равно слышал шуршание перьев у самого уха, когда натягивал тетиву. Привстав в седле, он прицелился в передние ноги слона, надвигавшегося как лавина. Воины с обеих сторон подражали действиям своего командира, и, как только тот отпустил тетиву, черная туча стрел понеслась вдаль. Воины ни на миг не задумывались о том, что им делать. Они обучались этому с тех пор, как в возрасте двух-трех лет их привязывали к спинам баранов и приучали ездить верхом. Еще до того, как первая стрела успевала поразить цель, другая уже была готова к полету. Стальные мускулы правого плеча без устали раздувались, натягивая тетиву.

Слоны ревели, вставали на дыбы, мотали головами. Стрелы больно жалили массивные серые ноги, выбивая из ритма движения. Громадные животные оступались, замедляли ход, но еще продолжали идти вперед. Некоторые высоко поднимали хоботы и грозно выставляли желтоватые бивни. Слоны прибавили шаг, но новая волна стрел заставила этих страшных зверей задрожать от боли. Стрелы, впиваясь им в ноги, наносили глубокие раны.

Субудай потянулся за новой стрелой, но пальцы схватились за воздух: колчан опустел. К тому времени до кавалерии шаха осталось совсем чуть-чуть. Субудай вставил лук в тугую складку кожаного седла и занес меч над плечом, готовый рубить врагов.

Монголы пустили последние стрелы по линии наступающего противника, и Субудай встал в стременах, видя, как ближайшие к ним слоны, разъяренные болью, поднялись на дыбы. Звери шатались и топтались на месте, отказываясь подчиняться командам. Очумелые погонщики с дикими криками катились вниз. Сердце так и замерло в груди Субудая, когда один из погонщиков сорвался на его глазах с широкой спины и кубарем полетел на землю. Слоны ревели от боли, разворачивались и бежали назад, давя по пути коней и людей.

Субудай восторженно радовался, видя, что огромные туши отступают, круша в бешенстве вражеские ряды. Животные прорубались сквозь линии наступавших хорезмийцев, разбрасывая бивнями взрослых мужчин, словно косили траву. Ничто не могло остановить разъяренных зверей. Но цепочка передних рядов противника была разорвана бежавшими животными лишь ненадолго. Через пару мгновений уцелевшие мусульмане приходили в себя и стреляли из луков. Стрелы сбивали монгольских всадников и лошадей. Убитые и раненые летели на землю. Но живые лишь скалили зубы и мчались вперед. В последние мгновения перед схваткой Субудай наметил жертву и, подавая команды только коленями, направил коня к хорезмийцу.

Монгольские всадники смешались с передовыми рядами врага, приведя их в хаос. Субудай снес голову хорезмийцу, но затем сам едва не выпал из седла, уворачиваясь от удара другого мусульманина. Субудай привстал, выставил клинок, но тут же получил удар по плечу. Невысокий рост и собственный вес позволили ему удержаться в седле, когда еще один хорезмиец упал. Внезапно Субудай понял, что мчится по кровавому коридору, проложенному одним из слонов. Обезумевшие животные по-прежнему бушевали. Ослепленные болью, они уносились прочь, равнодушные к разрушениям, которые оставляли после себя. Подыскивая новую жертву, Субудай в душе все же благодарил монстроподобных зверей за помощь.

Буйство слонов привело воинов шаха в замешательство. Мусульманские лучники в страхе разбегались и гибли, попадая под мечи монголов, которые безмолвно рубили врагов. Отменные клинки тупились о неприятельские доспехи, но руки поднимались и опускались без пощады и передышки. Если удар встречал вражеский щит, монголы наносили другой – сверху или снизу, – рассекая ноги и глотки. Монголы действовали быстрее своих противников. Субудай вступил в поединок с громадным бородачом. Верзила самозабвенно орудовал саблей, но Субудай направил на него своего скакуна и сшиб с ног. Заметив в последний момент, что рукоять его кривой сабли без гарды, Субудай отсек бородачу сразу три пальца, и сабля выпала. Воины шаха были высокими и плечистыми. Может быть, людей в шахскую армию брали за их силу и рост, а не за умение, подумал Субудай между делом. Они неистово молотили саблями, но монголы снова и снова увертывались от клинков, затем наносили ответный удар, если могли, и продвигались вперед. Многие хорезмийцы, получив по три или четыре глубокие раны, истекали кровью и беспомощно валились на землю.

Сотни пехотинцев собрались вокруг всадника на вороном жеребце. Даже на расстоянии было видно, что у этого человека отличный конь. Всадник громко отдавал приказы, и воины выстраивались возле него, образуя клин. Субудай приготовился к контратаке. Но вместо этого мусульмане прикрылись щитами и начали отступление к главному войску.

Монгольскому полководцу не пришлось давать новых приказов. Его командиры минганов действовали самостоятельно. Четверо из них заметили отход вражеского войска и немедленно помчались к нему, организуя атаку. Стрелы сразили бы отступающих, но запасы иссякли. Мусульмане в строгом порядке покидали поле битвы, оставляя за собой горы трупов.

Вдали раздались звуки сигнальных рогов. Услышав их, Субудай поднял голову и увидел тумены Чингиса. Хан наконец-то домчался до места сражения. Ужасно довольный, Субудай вытер пот с глаз.

Его люди рассеяли врагов, но Субудай не был в восторге. Организованное отступление противника удалось. Монголам не позволили полностью разгромить выдвинутый против них отряд и отсечь голову главного войска шаха. Субудай и несколько сотен воинов остановились у передовой, наблюдая за войском противника. Остальные добивали последних хорезмийцев, беспомощно сбившихся в мелкие группы. Субудай думал о том, кем был тот молодой военачальник, предотвративший полный разгром своего отряда. В разгар сражения он смог собрать воинов вокруг себя и сохранить им жизнь. Субудай добавил новое наблюдение к тому, что уже знал о враге. Один толковый военачальник у шаха, кажется, был.

Монгольские минганы начали построение среди разрубленных тел, брошенных доспехов и оружия. Некоторые воины спешились, чтобы вынуть из трупов драгоценные стрелы, но лишь немногие из них можно было использовать заново. Сердце слегка успокоилось, и Субудай окинул взглядом поле боя, ища себе применение. Армия шаха покинула перевал. Ее арьергард жестоко кромсали тумены Джучи и Джебе. Солнце низко повисло над западным краем неба, и Субудай сомневался, что Чингис успеет вступить в сражение до того, как стемнеет.

Субудай задумчиво кивнул. Он видел, что последние из передового отряда присоединились к основному войску шаха и теперь злобно пялились на монголов, выстраивающихся среди разбросанных тел. Почти все слоны скрылись из виду. Несколько огромных туш остались лежать на земле, время от времени вздрагивая ногами в предсмертной агонии. Хорезмийцы добили животных, не позволив им причинить еще больший ущерб своей армии. Субудай чувствовал усталость и боль по всему телу, однако до окончания битвы было еще далеко.

– Встать в строй! – прокричал Субудай, и те, кто слышал его команду, подчинились.

Армия шаха продолжала маршировать как ни в чем не бывало. Субудай едва верил своим глазам, но шахские войска были настроены достигнуть Отрара настолько решительно, что продолжали движение, невзирая на опасность новой атаки.

Субудай покачал головой. Его командиры показали, на что способны отряды, когда действуют на свой страх и риск. Но шахское войско неотступно продвигалось вперед, подчиненное одной воле, что бы ни случилось. И Субудай подумал, что шах, должно быть, так же безжалостен к своим людям, как и Чингис.

Джелме со своими воинами присоединился к минганам Субудая. В лицах шахских солдат виделся страх. Теперь они хорошо знали, что произойдет, как только монгол даст приказ. Хорезмийцы натягивали луки и готовились отражать нападение.

Субудай потянулся к висевшему на шее сигнальному рогу, но обнаружил, что вражеская сабля рассекла его пополам. Субудай уже не помнил, как это случилось. Он выругался, не обратив внимания на усмешки, вызванные его словами у тех, кто был ближе.

– За мной! – заревел Субудай.

Слева от него всадники Джелме тоже ударили пятками и пустили коней галопом.

Чингис гнал скакуна во весь опор, чтобы добраться до места вовремя. Двадцать миль остались позади. Когда показалось поле битвы, лошадей поменяли. Шахское войско покидало перевал, и ничто не могло этому помешать. Чингис обернулся назад. Следом скакал его сын Чагатай, чуть поодаль мчался Хасар. Они привели все пятьдесят тысяч всадников. За ними тянулся огромный табун запасных лошадей. И все же им по-прежнему противостояла громадная армия, арьергард которой находился так далеко, что уже не хватало глаз. Слева мелькали едва различимые издали стяги Субудая. Он атаковал с фланга. Следом за мусульманами поднимались и клубились в воздухе облака пыли. Чингис едва ли сомневался, что Самука и Хо Са уже мертвы, но Отрар остался далеко позади, и его гарнизон сегодня не мог причинить вреда. Чингис сделал все, что мог, а теперь уже как кости лягут. Он пошел на крайние меры, но должен был зажать армию шаха в капкан и нанести ей здесь главный удар. Другого выхода не было.

Чингис велел знаменосцу поднять флаг, и золотое полотнище затрепетало на ветру. Тетива тысяч луков заскрипела вдоль всей линии нападения. Передовые ряды хорезмийцев съежились, готовясь к удару, но их командиры гнали людей вперед. Никому не хотелось встретиться вновь с этими суровыми воинами, но спасения от них не было. Когда золотой стяг взметнулся ввысь, раздался яростный крик и воздух почернел от стрел.

Монголы с ревом налетели на врага, подобно лавине, скорость и мощь которой были не менее опасны, чем их оружие. Монголы широкими щупальцами обхватили голову неприятельского войска и мчались вдоль флангов, нанося удар за ударом на всем скаку. Когда оба войска сошлись в бою, солнце уже пряталось за линией горизонта, окутывая землю серыми сумерками. Но вечер выдался ясный, и, круша врага, монголы как будто не желали напрасно терять ни минуты.

Шах Ала ад-Дин Мухаммед ахнул от неожиданности, когда группа монголов едва не прорвалась к нему. Всадники из личной гвардии шаха сразили монголов, но один еще оставался жив. Его окружили со всех сторон, но и половина армии шаха долго не могла совладать с ним. Боясь новой опасности, шах лихорадочно оглядывался по сторонам и смотрел во все глаза. Вот-вот должно было стемнеть, но монголы сражались как одержимые. Они не издавали ни звука, даже когда жизнь покидала их. Видя, что происходит вокруг, шах лишь беспомощно качал головой. Монголы будто не чувствовали боли. Его сын Джелал ад-Дин говорил, что они больше похожи на бессловесных тварей, чем на людей, и, видимо, был прав.

Армия все же не останавливала движения, хотя воинам шаха это удавалось с большим трудом. Они из последних сил боролись с собственным желанием отступить и бежать без оглядки от лютого врага. Монголы рубили их на куски с флангов и не прекращали атаковать с тыла, подгоняя врага вперед.

Все больше и больше гибло воинов хана, пытавшихся пробиться к центру шахского войска. Они еще держали строй, яростно отбивая атаки прорывающихся сквозь их ряды всадников. Хорезмийцы уступали монголам в скорости, но щиты хорошо защищали от стрел. Тех, кто проникал внутрь разъяренной массы, били саблями со всех сторон и кромсали на части. Монголов отбрасывали назад снова и снова. Проплывая на слоне мимо изрубленных врагов, шах Мухаммед испытывал бешеный восторг.

Опустилась тьма, и все вокруг некоторое время походило на ад. Отовсюду раздавались крики людей, ведущих бой в бушующем море теней и кинжалов. Будто свирепый джинн окружил войско шаха, и только топот копыт гремел в ушах. Воины вздрагивали и пятились назад, с ужасом обнаруживая, что кони мчатся прямо на них. В небе сияли звезды. Медленно поднимался серп луны.

Шах полагал, что монголы могут продолжать атаку до самого рассвета, и постоянно молился, прерываясь лишь ненадолго, чтобы отдать новый приказ. Ала ад-Дин надеялся, что доживет до утра. И снова личной гвардии пришлось потрудиться, отбивая прорвавшуюся далеко к центру колонну. Восьмерых или девятерых монголов убили шахские стражники, остальных отбросили назад, где их прикончили сабли мусульман. Ала ад-Дин заметил, что отпрыски древних родов вполне довольны собой. Сверкая зубами, они похвалялись друг перед другом хорошим ударом. Их армию рвали и резали на куски, но детей благородных семейств это не трогало. В конце концов, все в руках Аллаха.

Рассвет обещал обнажить окровавленные лохмотья собранной шахом армии. Лишь мысль о том, что враги пострадали не меньше, приносила ему утешение.

Он не заметил, как умолк шум сражения. Шаху казалось, что он прожил под грохот копыт всю свою жизнь. Когда начало стихать, шах потребовал к себе сыновей и ждал от них новостей. Его войско продолжало маршировать, и с рассветом до Отрара останется пройти совсем немного.

Наконец доложили, что монгольский хан отступил. Ала ад-Дин благодарил Аллаха за избавление. Он знал, что всадники не могут атаковать ночью. В призрачном свете луны они не смогли бы наносить удары без риска столкновения друг с другом. Когда явились разведчики, шах выслушал их доклад, оценивая расстояние до Отрара и расспрашивая о позициях монгольского хана.

Ала ад-Дин приготовился разбить лагерь. На рассвете они тронутся в путь, и проклятые монголы снова будут осыпать стрелами его людей. Теперь, когда Отрар показался на горизонте, войска перегруппируют, расширят шеренги и выставят больше воинов, вооруженных саблями, чтобы отражать атаки монголов. За последний час битвы они потеряли убитыми не меньше, чем хорезмийцы. В этом шах был уверен. Но прежде им удалось выпустить кишки его несметному войску. Оглядываясь по сторонам, шах пытался представить, сколько его воинов уцелело после битвы в горах. Однажды он видел, как охотники преследовали раненого льва, волочившего свое тело подальше от их смертоносных копий. Ему проткнули брюхо, и, ползя по земле, зверь оставлял за собой кровавый след в ширину своего тела. Шах невольно сравнивал с раненым львом свою армию в ее нынешнем положении. Ярко-красная жижа осталась лежать на ее пути. Наконец шах дал приказ остановиться, услышав в ответ многоголосый вздох облегчения тысяч людей, которым позволили долгожданный отдых. Шах начал спускаться вниз, но вспыхнувшие далеко на востоке огни задержали его. Он хорошо знал блестящие точки военных костров и, стоя на спине слона, наблюдал, как все новые и новые огни вспыхивали вдали, будто звезды на небе.

И люди шаха принялись разводить костры, принося хворост и кизяк, который везли на верблюдах. Утром будет новая битва. Заслышав голоса, призвавшие правоверных к молитве, Ала ад-Дин резко кивнул. Аллах все еще был на его стороне, и хан монголов тоже будет истекать кровью.

Когда месяц показался на небе, Чингис собрал своих военачальников вокруг костра. В угрюмом настроении они ожидали, что скажет хан. Их тумены лишили жизни многих воинов шаха, но и потери монголов были чудовищны. В течение одного часа перед наступлением темноты погибло четыре тысячи опытных воинов. Они почти подобрались к самому шаху, но хорезмийские клинки обрушивались разом и рубили их.

Джебе и Джучи прибыли в лагерь вместе. Хачиун и Хасар поприветствовали их, однако Чингис только одарил пронзительным взглядом. Субудай и Джелме даже поднялись, чтобы поздравить молодых полководцев стоя. По всему лагерю уже рассказывали историю об их долгой скачке и битве с врагами.

Чагатай тоже слышал новость. С выражением ненависти на лице наблюдал он за тем, как Джелме похлопывает по спине его старшего брата. Чагатай просто не понимал, чему они все так рады. Он ведь тоже сражался и следовал приказам отца, вместо того чтобы пропадать бог знает где в течение нескольких дней. Он-то, по крайней мере, был там, где было нужно Чингису. Чагатай рассчитывал, что Джучи и Джебе устроят хорошую взбучку за долгое отсутствие, но даже их запоздалый удар по тылам шахского войска разве что не назвали гениальным маневром. Глядя на отца, Чагатай задумчиво обсасывал передние зубы.

Чингис сидел, скрестив ноги. Бурдюк арака на бедре, чашка кислого творога в ногах. На тыльной стороне левой руки запеклась кровь, на голени правой ноги – тугая повязка, сквозь которую еще сочилась кровь. Чтобы не видеть лица довольного глупой похвалой брата, Чагатай отвернулся. Чингис вычистил чашку, собрав пальцем остатки творога, и сунул их в рот. Тишина наступила, как только хан отставил чашку в сторону и выпрямил спину.

– Самука и ХоСа, должно быть, уже мертвы, – наконец произнес Чингис. – Гарнизон Отрара, возможно, неподалеку от нас, и неизвестно, сколько людей осталось у них в живых.

– Темнота их не остановит, – ответил Хачиун. – Может, они возьмут коней под уздцы и пойдут пешком, но в любом случае доберутся до шаха раньше рассвета.

Хачиун говорил и одновременно вглядывался в темноту в направлении того места, откуда можно было ожидать появления вражеской конницы. Дальше виднелись огни костров шахского лагеря. Даже после стольких потерь костров были сотни. Их огоньки мерцали всего в нескольких милях к западу от монгольского лагеря. Никто не сомневался, что разведчики хорезмийцев уже мчатся навстречу отрарским всадникам, чтобы показать дорогу в лагерь. Ночная мгла служила им надежным прикрытием.

– Я выставил дозоры вокруг лагеря, – продолжил Чингис. – Если посмеют сунуться сюда, то нас не застигнут врасплох.

– Кто станет нападать ночью? – возразил Хасар.

Он все еще думал о Хо Са и Самуке, почти позабыв о полоске вяленой козлятины, которую мял в руках. В бликах красного пламени Чингис посмотрел на брата.

– Мы, – сказал хан.

От неожиданности Хасар проглотил кусок мяса быстрее, чем предполагал, но, прежде чем он успел что-нибудь ответить, Чингис заговорил снова:

– Разве у нас есть выбор? Мы знаем, где враг, а стрелы закончились. Если нападем со всех сторон, то не столкнемся друг с другом.

– Месяц сегодня бледный, брат. Мы не увидим знамен. Каким образом узнаем о том, как идет бой? – хриплым голосом заметил Хасар.

Чингис поднял голову.

– Узнаете об этом, когда они побегут. Или как только начнут убивать вас самих. У нас не осталось выбора. Или хотите, чтобы я дождался, пока войско из двадцати тысяч всадников присоединится к шаху? Двадцать тысяч свежих бойцов, отдыхавших, пока мы воевали.

В свете костра Чингис оглядел военачальников. Многие из них передвигались с трудом. Правое предплечье Джелме перетягивала окровавленная повязка, еще сырая.

– Если я знаю Самуку, то от прежнего войска Отрара не осталось и половины, – пробурчал Хасар, но Чингис не ответил.

Субудай прочистил горло, и Чингис повернулся к молодому полководцу.

– Повелитель, летучие отряды хорошо справлялись, когда у них были стрелы. Ночью любая атака будет встречена сплоченными рядами щитов. Мы можем потерять всех людей. – Чингис фыркнул, но Субудай продолжал. Его тихий голос успокаивал остальных. – Одна колонна может пробиться в глубь рядов противника, но сегодня мы видели, что из этого получалось. Эти мусульмане не бегут от нас. С ними не так-то просто. С каждым нашим шагом вперед сбегается больше воинов, пока они наконец численно не превосходят всадников группы.

– Можешь предложить что-то другое? – огрызнулся Чингис. Хотя голос хана звучал твердо, он все-таки слушал. Чингис уважал Субудая за его острый ум.

– Нам надо обмануть их, повелитель. Это можно сделать с помощью ложной атаки с противоположной стороны. Они пошлют людей туда, а мы ударим с нашей стороны. – Размышляя, Чингис качал головой. Но Субудай продолжал: – Что, если мы отошлем небольшое число людей с табуном на левый фланг шахского лагеря? Пусть возьмут всех свободных лошадей и поднимут как можно больше шума. Как только шах пошлет солдат туда, мы обрушимся на их правый фланг всеми силами, какие у нас есть. Возможно, это имеет смысл.

Пока хан обдумывал предложение, Субудай ждал, затаив дыхание, хотя сам того даже не замечал.

– Хороший план, – начал было хан, но тут в ночи затрубил сигнальный рог, и все напряглись. Словно отвечая гудению рога, вдали послышался гул. Он подкатывался к лагерю. Пока полководцы говорили и ели, шах сам напал на их лагерь.

Как по команде, все вскочили на ноги, намереваясь разойтись по туменам.

– Все проще, Субудай, – сказал Хасар, проходя мимо.

В ответ на его высокомерный тон Субудай лишь показал зубы. Он уже планировал такую атаку, и воины были готовы.

Глава 16

Вглядываясь в огни далеких костров, Джелал ад-Дин пустил коня рысью. Воины бежали рядом с обеих сторон. После битвы люди устали, но Джелал ад-Дин уломал отца разрешить ему провести ночную атаку, полагая, что лучше всего напасть на монголов, пока те спят. Мысль о том, что драгоценные телохранители отца до сих пор получили лишь несколько пустяковых царапин, просто бесила. Именно теперь, когда родовитые бездельники могли бы доказать на деле, что недаром едят свой хлеб, шах отказал просьбам сына отправить их вместе с ним. Помянув недобрым словом отца, а заодно и Калифу за то, что тот угробил всю кавалерию, Джелал ад-Дин подавил-таки злость и постарался сконцентрироваться. Одного хорошего налета на вражеский лагерь могло бы хватить, чтобы наконец сломить противника. Месяц скрылся за облаками, и принц осторожно скакал по неровной земле, ожидая, что вот-вот поднимется шум и суета.

Но все началось раньше, чем предполагалось. Вражеские часовые подали сигнал прежде, чем их успели убить. Джелал ад-Дин обнажил меч и, рискуя сломать себе шею, пустил скакуна быстрее. Оставив позади бегущих воинов, он направил скакуна на монгольские костры.

После нескольких дней боев хан оборудовал свой лагерь наспех. Слева от Джелала ад-Дина полыхало множество костров, в зареве которых виднелись многочисленные скопления людей. Ночи были холодными, и люди должны были жаться ближе к огню. На правом фланге костры горели на большем расстоянии друг от друга, заканчиваясь всего несколькими удаленными яркими точками на окраине лагеря. Туда-то и повел шахский сын своих людей, неся на копытах своего скакуна возмездие за пролитую хорезмийцами кровь.

Уже слышались гневные и дикие вопли монголов, поднявшихся отразить нападение. Джелал ад-Дин выкрикнул громкий вызов врагам, и его воины вторили ему в темноте. Костры становились все ближе, но вот со всех сторон внезапно возникли люди, и оба войска сошлись. Джелал ад-Дин едва успел ахнуть от удивления, как вдруг полетел на землю, когда подбили его коня.

Вместе с Джучи, Джебе и Чагатаем Субудай ждал. Ему и принадлежала идея развести костры, чтобы сбить с толку беспечного врага. Там, где ярко полыхали костры, полководец оставил всего несколько человек, чтобы поддерживали огонь. Но отряды опытных воинов расположились группами возле своих лошадей вдали от костров и тепла. Людям, рожденным в морозных степях, ночной холод был нипочем. Когда войско мусульман подошло ближе, они обрушились на него с громким, яростным криком.

Вскоре после того, как завязался бой, мусульман отбросили назад. Их враги дрались и учились воевать с ранних лет.

Правая рука у них едва ли уставала, когда наносила удар за ударом, сбивая противника с ног. Под громкие команды Субудая монголы нажимали, продвигаясь вперед плечом к плечу. Их низкорослые лошади осторожно переступали через мертвые тела.

Месяц снова вышел из-за облаков, но атака быстро захлебнулась, и хорезмийцы были вынуждены спасаться бегством. Унося ноги, они оглядывались назад, боясь, что монгольские лошади и клинки настигнут их. Едва ли половина ратников уцелела, но Джелал ад-Дин был среди них, униженный и без коня. Очумевший от хаоса и страха, он с трудом ковылял назад к отцу. А далеко позади монголы прикончили раненых и ждали рассвета.

Меряя шатер шагами, шах Ала ад-Дин наконец повернулся и строго взглянул на старшего сына. Боясь гнева отца, принц нервничал.

– Откуда они узнали, что ты нападешь? – внезапно потребовал ответа шах. – В моей армии нет шпионов. Этого не может быть.

Переживая из-за своей неудачи, Джелал ад-Дин не посмел ничего ответить. В глубине души он догадывался, что монголы попросту предусмотрели возможность нападения, не зная ничего наверняка. Но принц как будто не решался похвалить их перед возмущенным отцом.

– Теперь ты понимаешь, почему я не дал тебе мою личную гвардию?! – негодовал шах.

Джелал ад-Дин сглотнул. Он считал, что монголам не удалось бы разгромить его с такой легкостью, имей он пять сотен всадников, но усилием воли подавил возражение.

– Ты мудр, отец, – ответил он. – Завтра они дадут нам бой.

Принц отступил на шаг, когда отец подлетел к нему так близко, что его колючая борода едва не коснулась лица сына.

– Завтра мы умрем, – огрызнулся шах. – Как только хан узнает, сколько у меня осталось людей, он бросит на нас все силы – и нам конец.

Негромкое покашливание у входа в шатер выручило Джелал ад-Дина. Слуга его отца Аббас стоял в лучах лампы, сверкая глазами то на отца, то на сына, чтобы выяснить обстановку. Джелал ад-Дин нетерпеливо махнул рукой, прогоняя слугу, однако тот не послушал и прошел внутрь шатра, кланяясь шаху. Аббас принес пергамент из телячьей кожи и чернильницу, поэтому Джелал ад-Дин не решился сразу выставить его вон.

Выказывая почтение шаху, Аббас коснулся рукой лба, губ и сердца и только затем поставил письменные принадлежности на маленький столик у стены. Шах кивнул. Гнев долго не сходил с поджатых губ и раскрасневшихся щек старика.

– Что это? – наконец спросил принц.

– Месть за кровь, Джелал ад-Дин. Как только я подпишу свое имя под этим посланием, оно станет приказом ассасинам очистить мои земли от хана.

Принц почувствовал облегчение, но едва сдержал дрожь при одном лишь упоминании их имени. Секта фанатиков-шиитов пользовалась дурной славой, хотя отец поступал мудро, привлекая их на свою сторону.

– Сколько ты им заплатишь? – тихо спросил Джелал ад-Дин.

Отец ответил не сразу. Склонившись над плотным пергаментом, он вычитывал подготовленный Аббасом текст.

– Мне некогда торговаться. Я даю расписку в том, что сто тысяч золотом будут выплачены из моей личной казны. Они не откажутся от такой суммы, даже если речь идет о голове хана.

При мысли о такой куче денег ладони Джелал ад-Дина намокли и похолодели. Этой суммы хватило бы, чтобы купить огромный дворец или заложить крупный город. Но принц хранил молчание. Свой шанс разбить монголов он упустил этой ночью.

Как только шах поставил подпись, Аббас скрутил толстую кипу пергаментных листов и перевязал их кожаной тесьмой, искусно затянув узел. Слуга отвесил шаху низкий поклон и удалился, оставив мужчин наедине.

– Ему можно доверять? – спросил Джелал ад-Дин, как только слуга ступил за порог.

– Кажется, даже больше, чем моим собственным сыновьям, – раздраженно ответил шах. – Аббас знаком с родственниками одного из ассасинов. Он благополучно передаст послание, и тогда уже ничто не спасет этого хана, эту собаку, которая пролила столько крови моих людей.

– А если вдруг хан завтра умрет, деньги вернут? – поинтересовался Джелал ад-Дин, все еще думая о несметном богатстве, с которым его отец расстался одним росчерком пера. Почувствовав, что шах движется к нему, он отвернулся от входа в шатер и посмотрел на отца.

– Завтра он не умрет, Джелал ад-Дин, если только Аллах не покарает его за дерзость. Неужели ты до сих пор не понимаешь? Разве ты не понял, когда прибежал сегодня назад?

Отец говорил с негодованием, причин которого Джелал ад-Дин до конца не понимал, а потому и сказать ему было нечего.

– Не понимаю… Но чего? Я ведь…

– Моей армии – конец, – отрезал шах. – После твоего поражения этой ночью у нас едва ли хватит людей, чтобы сдержать утром атаку хотя бы одного из этих поганых генералов. Их стараниями у нас осталось меньше тридцати тысяч, и даже если сейчас появится гарнизон Отрара, мы все равно проиграли. Теперь ты понимаешь?

От слов отца у Джелал ад-Дина скрутило желудок. Битва растянулась на дни, шло жаркое сражение, но и поле брани было огромным. Он просто не знал, насколько серьезные потери понесла армия хорезмшаха.

– Так много погибло? – наконец спросил он. – Неужели такое возможно?

Отец вскинул руку, и на миг принц подумал, что шах сейчас ударит его. Однако он только повернулся и взял стопку донесений.

– Хочешь пересчитать заново? – спросил шах. – Шлейф из трупов тянется за нами на сотню миль, а монголы по-прежнему сильны.

Джелал ад-Дин поджал губы, принимая решение.

– Тогда передай командование мне. На завтрашний день. Забирай свою личную гвардию и возвращайся назад в Бухару и Самарканд. Придешь сюда весной с новой армией и отомстишь за меня.

На мгновение грозное выражение шаха смягчилось. Глаза ласково смотрели на старшего сына.

– Я никогда не сомневался в твоей храбрости, Джелал ад-Дин.

Шах протянул руку, обнял сына за шею и заключил его в краткие объятия. Когда отец отпустил сына, тот вздохнул.

– Но я ни за что не отдам твою жизнь. Ты пойдешь со мной, а в следующем году мы приведем войско в четыре раза больше, чем это, и искореним безбожников. Я соберу всех, кто способен держать оружие, и отомщу им огнем и кровью. К тому времени ассасины разделаются с их ханом. За такие деньги они будут действовать быстро.

Джелал ад-Дин низко поклонился. Из темноты за стенами шатра доносился лагерный шум и стон раненых.

– Значит, выезжаем сейчас?

Возможно, шах и почувствовал угрызения совести, но виду не подал.

– Собирай своих братьев. Передай командование самому старшему из военачальников, оставшихся в живых. Скажи ему… – Глаза шаха отрешенно скользнули вдаль. – Скажи ему, чтобы воины подороже продали свою жизнь, если хотят попасть в рай. Они испугаются, когда узнают, что меня нет, но должны выстоять.

– Монголы пойдут по нашему следу, отец, – ответил Джелал ад-Дин, уже задумываясь о том, что взять с собой.

Всадников из личной гвардии шаха следовало собрать как можно тише, чтобы не встревожить тех, кого они собирались покинуть. Шах нервно взмахнул рукой.

– Мы двинемся на запад, потом повернем на северо-восток, когда отойдем подальше от Отрара. Земля велика, сынок. О том, что мы ушли, узнают не раньше чем завтра. Возьми все, что нужно, и возвращайся, как только будешь готов.

– А как же Отрар? – спросил Джелал ад-Дин.

– Отрар уже не вернуть! – отрезал шах. – Мой братец Иналчук сам виноват. Именно он навлек на нас это бедствие. Если бы мог, я придушил бы дурака собственными руками.

Склоняя голову, Джелал ад-Дин коснулся лба, губ и сердца. Его мечта возглавить победоносное войско рухнула, но он должен был повиноваться отцу, а с победой можно было пока подождать до лучших времен. Несмотря на унижение и ужас сражений с монголами, он ни во что не ставил людей, отдавших жизнь за его отца. Ведь они принадлежали шаху, и любой из них умер бы, чтобы защитить своего господина. Как им и надлежало, думал принц.

Он действовал быстро, пока месяц еще плыл над головой. Близился рассвет, и к тому времени, когда станет совсем светло, надо было уйти подальше от битвы и монгольских разведчиков.

Чингис ждал. Луна и звезды заливали бледным светом шеренги темных фигур, стоявших за его спиной. Хасар был рядом, но никто из братьев не нарушал молчания. Разведчики доложили, что гарнизон Отрара покинул город. Но и теперь отрарские всадники вряд ли успели бы добраться до лагеря хорезмийцев, чтобы отбить ночную атаку монголов. Оставляя лагерь, Чингис возложил командование на Субудая, самого талантливого из своих военачальников. Хан вовсе не надеялся, что до утра удастся хоть немного поспать, но его воины привыкли к этому. Мясо, сыр да жгучий черный арак – вот и все, что им требовалось, чтобы сохранять достаточно сил.

В ночной мгле послышался шум, и Чингис поднял голову. Он щелкнул языком, чтобы привлечь внимание тех, кто находится рядом с ним, но они тоже услышали звуки. Чингис сожалел о смерти Хо Са и Самуки, но чувство жалости быстро исчезло. Не пожертвуй он ими, то погубил бы и себя, и других. Чингис посмотрел влево и вправо, прислушиваясь к звукам из темноты.

Пора. Чингис обнажил меч, и тотчас воины передовой шеренги приготовили копья. У воинов не было стрел. Субудай провел добрую половину ночи, наполняя колчаны последними стрелами, но они не понадобятся, когда наступит рассвет. Впереди слышался топот шагающих лошадей, и свободной рукой Чингис смахнул усталость с глаз. Иногда ему казалось, что он воюет с темнокожими безумцами всю свою жизнь.

Вместе с Джелме он выбрал удобное место под невысоким холмом, где можно было скрыться от глаз врагов. Даже в свете луны никто не заметил бы его. Лишь разведчики, оставив лошадей позади, все время находились в движении. Перемещаясь под покровом ночи, они приносили сведения и были глазами Чингиса. Когда один из разведчиков появился из темноты и подбежал к нему, Чингис наклонил голову и выслушал тихие слова донесения, довольно бормоча что-то в ответ.

Как только разведчик снова растворился во тьме, Чингис подвинул коня ближе к Хасару.

– У нас больше людей, чем у них, брат! Самука и Хо Са, наверное, дрались, как тигры.

Хасар хмуро кивнул.

– Кажется, пора. Я уже замучился скакать вокруг их необъятных армий. Ты готов?

Чингис фыркнул в ответ.

– Этот гарнизон я жду уже целую вечность, братец. Конечно же, я готов.

Братья разъехались в стороны, и вскоре монгольское войско поднялось на вершину холма. Впереди остатки отрарского гарнизона двигались на юг, чтобы соединиться с армией шаха. Неожиданное появление монгольских всадников заставило их остановиться, но, когда всадники опустили острые копья, спасения ждать уже было неоткуда.

Эхо разнесло далеко по холмам звон и грохот железа. Услышав знакомые звуки, шах крепче схватился за поводья коня. В свете луны Ала ад-Дин мог видеть размытые очертания вступивших в бой людей, но не мог точно знать, что происходит вдали. Возможно, проклятые монголы вновь взялись за свое и напали.

Вместе с четырьмя сотнями уцелевших всадников шах и его сыновья бросили свое войско и умчались прочь, не теряя даром ни минуты. Обернувшись на восток, шах увидел первые проблески утра. Как он ни старался, но отделаться от сожалений и занять голову мыслями о будущем не получалось. Он привел войско, чтобы сокрушить завоевателей, но вместо этого увидел смерть своих лучших людей. Монголы оказались неутомимыми убийцами. Он явно недооценил их. Лишь надежда на то, что Аббас доставит послание ассасинам, приносила утешение. Эти люди тьмы не ведали неудач, и шах только жалел о том, что не увидит лица ненавистного хана в тот самый миг, когда их черные, как копоть, ножи вонзятся ему прямо в сердце.

В теплом ночном воздухе лагеря Кокэчу чувствовал страх. Шаман видел его в мерцании ламп, подвешенных на столбах, что стояли на всех перекрестках внутри лабиринта юрт. Женщины и дети были напуганы: в темноте враги мерещились им повсюду. Расползавшийся ужас пьянил Кокэчу. Вместе с калеками, братом Чингиса Тэмуге и китайцем Яо Шу шаман был в числе очень немногих мужчин среди тысяч и тысяч напуганных женщин. Не так-то просто было скрывать восторг, в который приводили шамана их взволнованные лица. Сначала он наблюдал за тем, как женщины делают все возможное, чтобы уберечься от нападения. Они резали солому, набивали ею одежду, крепили к ней доспехи воинов и привязывали к лошадям. Потом одна за другой женщины потянулись к шаману. Они приходили к нему каждый день и предлагали все, чем владели, за молитву о благополучном возвращении мужей с войны. И тогда шаману приходилось держать себя в руках, постоянно напоминая себе, что их мужчины вернутся и спросят у жен, чем они занимались, пока их не было дома. Когда молоденькие девушки являлись в его юрту, трогательно выкладывали на пыльный пол подношения и становились перед ним на колени, чтобы произнести монотонные слова заклинаний, шаман иногда клал руку им на волосы и пламенел радостным чувством, направляя женщин в их скорбных молитвах.

Тэмулун, сестра хана, стала самым жутким его испытанием. У нее были длинные ноги и гибкое тело, в котором ощущалась сила ее брата. Она приходила трижды, чтобы просить у шамана защиты для Палчука, своего мужа. В третий раз от ее тела разило сильным запахом пота. Невзирая на предупреждения внутреннего голоса, шаман настоял на возложении оберега на голую кожу. Он уверял, что сила оберега перейдет на всех, кто был любим ею. Вопреки дурному предчувствию Кокэчу нарушил запрет. С какой надеждой смотрела она в его глаза. А как сильно верила! Подчинив ее своей воле, он лишился рассудка. Шаман рассказал ей о самом мощном из всех оберегов, который стал бы надежным заслоном от вражеского клинка. Сомнения Кокэчу были едва уловимыми, и в конце концов женщина уступила его уговорам и стала умолять дать ей такую защиту. С трудом скрывая пылкое чувство, шаман склонился к ее мольбам.

Сбросив одежды, обнаженная Тэмулун предстала перед ним, и он принялся читать заклинания. Теперь он вспоминал, как дрожали его пальцы, когда она закрыла глаза, позволив нанести на свое тело рисунок овечьей кровью.

Кокэчу бесцельно бродил, предаваясь воспоминаниям. Внезапно остановился и тихонько выругался. Он понял, что совершил глупость. Вначале Тэмулун стояла, исполненная величия и покоя. Она закрыла глаза, а палец шамана чертил красные линии, легонько нажимая на нежную плоть. Шаман выводил кровавый узор, пока линии на ее животе и ногах не скрестились. Желание переполняло шамана, и, возможно, он начал дышать слишком часто и тяжело или Тэмулун просто заметила его похотливый взгляд. Кокэчу вздрогнул при мысли о том, что чувствовала она, когда он, склонившись поближе, прижался пальцем к ее бедру. Выйдя из транса, она раскрыла глаза и посмотрела на него сквозь дым фимиама. Сомнение вдруг родилось в ее глазах. Вспомнив выражение ее лица, шаман содрогнулся. Его рука подолгу задерживалась на женской груди, оставляя на ней отпечатки блестящей крови, запах которой все еще наполнял его ноздри.

Потом Тэмулун схватила одежду и убежала. Чародейство так и осталось незавершенным. Шаман возражал, но она не послушала. Он смотрел убегающей женщине вслед, чувствуя, как скрутило желудок от того, что он осмелился сделать. Ее мужа шаман не боялся. Мало кто из мужчин имел дерзость даже говорить с ним, и Кокэчу не сомневался, что мог бы выставить ее мужа за дверь. В конце концов, шаман был духовником самого хана, и именно он, Кокэчу, приносил Чингису одну победу за другой.

Подумав об этом, Кокэчу прикусил губу. Расскажи Тэмулун Чингису о своих подозрениях, о руке, что так неосторожно шарила по ее бедрам и груди, и уже ничто в целом мире не спасло бы его. Шаман пытался убедить себя в том, что она ничего не скажет. Интуитивно она должна была бы признать, что ничего не знает о духах и о том, как следует с ними общаться. Возможно, следовало подумать о том, чтобы разрисовать подобным манером кого-нибудь из калек, и тогда слух о ритуале дошел бы и до нее. Шаман серьезно обдумал новую мысль, но потом снова помянул свою похоть недобрым словом, понимая, что несдержанностью поставил все под удар.

Кокэчу стоял на перекрестке, наблюдая, как две девушки ведут под уздцы низкорослых коней. Проходя мимо, девушки поклонились, и шаман одарил их снисходительным взглядом. Его авторитет непререкаем, подумал он, его тайны не будут раскрыты. Многие женщины в лагере не дождутся мужей с войны. Ему достанется лучшая их половина, когда он примется утешать их неизбывное горе.

Глава 17

Рассвет еще не позолотил землю, а те, кто остался в живых из десяти полных туменов, покинули пепелища догоревших костров и собрались вместе. Не было ни одного тумена, который не пострадал бы в боях, а некоторые теперь насчитывали всего по нескольку тысяч бойцов. Воинов, получивших слишком тяжелые ранения, оставили в перевозном лагере залечивать раны или тихо умирать рядом с соратниками. Шаманы, которые могли бы зашить их тела и вылечить их, были сейчас далеко. Многие тяжелораненые просили о быстрой смерти. Им даровали ее одним ударом меча, соблюдая все необходимые почести.

В тишине сумерек свежий ветерок с равнины холодил и вызывал дрожь. Чингису слышались голоса мертвых. Он склонял голову перед именами павших командиров, таких как Самука или Хо Са.

Понадобилось бы немало времени, чтобы перечислить их всех. Монголы потеряли двадцать три тысячи убитыми, искалеченными или пропавшими без вести в сражениях с армией шаха. Ужасная потеря для войска и страшный удар для народа. Медленно закипала злоба в груди, когда Чингис искал взглядом знакомые лица и не находили их в рядах своих войск. Муж его сестры, Палчук, числился среди мертвых, и Чингис предвидел реки горя и слез по возвращении в лагерь.

Хан внимательно следил за тем, как идет построение. Помимо стяга своего тумена Чингис видел знамена Хасара и Хачиуна, Джебе и Субудая, Чагатая, Джелме и Джучи. Хан распорядился, чтобы воины неполных туменов заняли места убитых, и восемь новых туменов восстали из пепла. Все, от четырнадцатилетних мальчишек и старше, могли теперь называть себя бывалыми воинами. Чингис знал, что они не подведут.

Он опустил руку, чтобы пощупать свою голень, но боль и мокрая повязка на ноге лишь заставили его скорчить лицо. Наверное, ранили его прошлым днем, но теперь он уже и не помнил, как это произошло. На ногу Чингис встать не мог, поэтому привязал ступню к стремени, чтобы можно было ехать в седле. Некоторые воины потеряли в боях части доспехов, получив взамен глубокие раны, перевязанные теперь полосками грязной ткани. Другие из-за серьезных ранений страдали от жара и обливались холодным потом, который не остужал их даже на ветру раннего утра. С хмурой злобой на лицах они сидели в седле, дожидаясь рассвета и появления врагов. Никто не спал в эту ночь, все ужасно устали, но в них не было видно ни боли, ни слабости. Они потеряли родственников и друзей. Дни сражений выжгли в их душах все, кроме холодной жажды мести за павших.

Когда достаточно рассвело, Чингис увидел войско врагов. Вдали горны затрубили сигналы тревоги. Хорезмийцы заметили поджидавшую их огромную армию и почти прекратили движение. Вид монгольского войска смутил их, от порядка в рядах не осталось следа, хорезмийцы сбились в плотную хаотичную массу.

Чингис объявил наступление, и тумены двинулись следом за ним. Две тысячи всадников передней шеренги свесили копья, чувствуя напряжение в усталых, израненных мышцах. Остальные обнажили мечи. Дистанция между противниками сокращалась.

Вскоре Чингис увидел двух хорезмийцев, бежавших к нему с белыми флагами в руках. Он удивился: неужели они хотят сдаться? Однако это уже не имело значения. Время для милосердия давно истекло. Чингис лично знал многих из тех, кто пал в боях, и теперь для врагов у него остался только один ответ – тот, которого от него ждали бы души убитых товарищей, если бы смотрели сейчас с неба на землю. Когда парламентеров с белыми флагами растоптали копыта монгольских коней, тихий стон прокатился над остатками шахского войска. Собираясь с последними силами, они готовились к битве.

Сорок слонов вывели вперед, но Субудай снова велел своим лучникам стрелять по ногам животных, и взбешенные слоны бежали назад, сминая все на своем пути. Даже монгольским всадникам они не смогли бы причинить больший вред.

Копья почти одновременно вонзились в ряды противника, и Чингис приказал трубить в рог. Чагатай начал молниеносную атаку на правом фланге, Джучи одновременно атаковал слева. В лучах восходящего солнца монголы снова принялись рубить и кромсать врага. Удержать их было нельзя. Как невозможно было отбросить назад.

Тумен Чагатая нажимал справа, скорость и напор его воинов несли их к самому центру вражеского войска. В общей суматохе и шуме уже никто не докричался бы до него, чтобы вернуть назад. Конница Джучи растеклась вдоль левого фланга противника, отсекая мечами мертвые тела от живых. Сквозь битву Джучи видел, как глубоко внедрился Чагатай в массу перепуганных хорезмийцев. Всего несколько сотен шагов разделяло братьев, когда волна мусульман как будто поглотила Чагатая. Джучи закричал. Ударил коня пятками и повел своих воинов за собой, врезаясь, словно копье, в корчащееся тело хорезмийского войска.

Колонны Джебе и Субудая сражались с таким упорством, что передние шеренги врагов отошли далеко назад, по колено утопая в крови. Без командира среди хорезмийцев царил полный хаос. Чагатай и Джучи крушили их до тех пор, пока не сошлись вместе. Лишь несколько измученных, запыхавшихся воинов разделяли двух братьев.

Всадники монгольского хана посеяли ужас в сердцах хорезмийцев, и они дрогнули. Тысячи бросали оружие и пытались бежать, но военачальники не колебались. Повернувшие спину враги безжалостно получали удар за ударом, и к полудню их войско рассеялось, остались лишь мелкие группы людей, отчаявшихся спасти свою жизнь. Резня продолжалась без передышки. Кое-кто из мусульман падал на колени и визгливо просил о пощаде, пока голову не сносил монгольский клинок. Монголы стали похожи на мясников, но им нравилась эта работа. Они действовали решительно и хладнокровно. В яростной схватке мечи раскалывались на куски, и тогда они подбирали с земли кривые широкие сабли. Точно завороженные, хорезмийцы не смели увернуться ни вправо, ни влево, и острые копья пронзали насквозь их тела.

Наконец остались лишь несколько сотен. Они подняли раскрытые руки вверх, показывая, что безоружны. Чингис прорычал последний приказ, и шеренга всадников с копьями помчалась вперед. Хорезмийцы в ужасе вскрикнули, но быстро умолкли, когда шеренга монголов прокатилась по ним. Монголы вернулись. Спешившись, они рубили мертвые тела на куски, пока не схлынула злоба.

Монголы не праздновали победу. С самого рассвета хорезмийцы едва ли давали противнику достойный отпор. Хотя монголы находили дикое удовольствие в этой бойне, удовлетворения она принесла не больше, чем облавная охота.

Ступая по мягкой от крови земле, монголы рыскали среди трупов ради поживы. Они резали мертвые пальцы, чтобы забрать себе кольца, снимали с трупов хорошие сапоги и теплую одежду. Мухи слетались тучами, так что монголам то и дело приходилось их разгонять, когда назойливые создания садились на глаза и губы. Жужжащие насекомые кишели повсюду. На жаре трупы скоро начали разлагаться.

Чингис созвал своих военачальников. Они подходили один за другим, израненные, с ушибами и царапинами на лице, но с блестящими глазами.

– Где шах? – спрашивал Чингис каждого.

Они нашли верблюдов, груженных шелковыми палатками, а люди Джебе открыли тайник с ювелирными украшениями и уже прибрали к рукам или обменяли половину его содержимого на другие трофеи.

Когда Чингис спросил Субудая, тот многозначительно покачал головой.

– Его всадники исчезли, великий хан, – отвечал он. – Я не видел ни одного.

Чингис выругался и оживился.

– Пошлите разведчиков за ними. Я объявляю охоту на шаха.

Услышав волю хана, разведчики немедленно вскочили обратно в седло и умчались. Чингис оживился сильнее, от усталости не осталось и следа.

– Если шах бежал прошлой ночью, значит, он уже день как в пути. Он не должен уйти! Их купцы говорят, что у него есть войско в пять раз больше, чем это. Пошли своих людей вместе с разведчиками. Ничего важнее этого нет, ничего.

Всадники разъехались во всех направлениях, и вскоре двое из тумена Джучи спешно примчались назад. Выслушав их донесение, Чингис побледнел.

– Субудай! Кони скачут на восток, – сказал он.

– Но его города на юге. Он пошел в обход нас. – Субудай замер от удивления, а затем произнес: – Государь, разреши мне встать на защиту нашего лагеря.

Чингис недовольно выругался.

– Нет. Ты со своим туменом отправляйся следом за шахом. Если он доберется до города и получит подкрепление, мы покойники.

В этот момент Джебе стоял рядом с ханом и слышал его приказ. Джебе видел шахскую армию во всем ее блеске и силе. Сама мысль о том, чтобы столкнуться снова с таким многочисленным воинством, была отвратительна.

– Если позволит хан, – сказал он Субудаю, – я поеду с тобой.

Чингис махнул рукой, и Субудай кивнул, вонзая пятки в коня. Дав приказ ближайшему командиру, Субудай без остановки поехал вперед, а командир помчался собирать тумен Волчат.

Услышав новость, Джучи прискакал к отцу, остановил лошадь и поклонился в седле.

– Лагерь в опасности? – спросил он.

Чингис пристально посмотрел на сына, а затем перевел взгляд на тигровую шкуру у того под седлом. У всех в лагере были семьи, но хан как будто не думал об этом. Это он отдал приказ оставить женщин и детей без защиты. Но выбора у него не было.

– Я отправил Субудая и Джебе в погоню за шахом, – наконец сказал Чингис.

– Они хорошие воины. Лучше их у тебя никого нет, – ответил Джучи. И хотя отец его был мрачен, он беспечно продолжил, думая о своей матери: – Позволь мне взять тумен и привезти семьи сюда?

С неохотой Чингис обдумал предложение сына. От Отрара до лагеря было менее одного дня пути. Хан не хотел, чтобы о победе женщинам и детям объявил Джучи. Несомненно, молодой человек уже подумал, как там встретят героя. От этой мысли у Чингиса скрутило желудок.

– Ты нужен мне под Отраром, – ответил он. – Передай приказ Чагатаю.

Чингис заметил, что на мгновение в глазах сына блеснул огонек гнева. Хан наклонился вперед из седла, опустив руку на рукоять меча. Даже теперь Чингис сожалел о том, что клинок с рукоятью в виде головы волка висит на бедре у Джучи. Сделав вид, что ничего не заметил, Джучи поклонился и ускакал передать распоряжение отца младшему брату.

Чагатая он нашел в центре шумного сборища молодежи. Смеясь над какой-то шуткой, брат заметил Джучи не сразу, но, как только увидел его, немедленно замолчал, принял серьезный вид и застыл. Юные воины последовали его примеру, и Джучи пришлось вести коня под их негостеприимными взглядами.

Братья даже не поприветствовали друг друга. Рука Джучи упала на тигровую шкуру возле эфеса, трепля пальцами жесткий мех. Чагатай ждал, пока брат начнет говорить, и приподнял одну бровь, вызвав усмешку на лицах своих собеседников.

– Бери свой тумен и возвращайся в лагерь. Приведешь всех к Отрару, – наконец сказал Джучи, когда эти игры надоели ему.

Чагатай разозлился. Ему не хотелось нянчиться с бабами и детьми в то время, как Отрар будет трепетать под взглядом врагов.

– Чей это приказ? – поинтересовался он. – Кто велел?

Несмотря на дерзкий тон брата, Джучи сдержался.

– Хан велит тебе собираться в дорогу, – ответил он, поворачивая коня в обратный путь.

– Но это говоришь ты. А кто станет слушать, что там говорит выродок-полукровка?

Чагатай так сказал, зная, что окружен своими людьми. Они всегда ожидали от него подобной дерзости, чтобы потом всласть потрепаться о ней у костра. Джучи застыл в седле. Он понимал, что ему не следует связываться с глупыми зубоскалами, но ничто на свете так не злило его, как пустая надменность младшего брата.

– Может, он просто считает, что ты самая подходящая компания для баб, после того как ты встал передо мной на колени, – ответил Джучи. – Не знаю, что у него на уме.

Сжав губы в улыбку, он вел коня шагом. Даже сейчас, когда за спиной были вооруженные люди, Джучи не мог удовлетворить их надежду увидеть его поспешное бегство.

Внезапно сзади послышался топот копыт, и Джучи инстинктивно схватился за рукоять меча, но потом отвел руку. На глазах у стольких свидетелей Джучи не мог поднять меч на Чагатая, так как понимал, что это стало бы его концом.

Джучи оглянулся назад, пытаясь сохранить хладнокровие, насколько это было возможно. Чагатай приближался, быстро сокращая разрыв между ними. Ватага молодчиков мчалась за ним. Лицо Чагатая было багровым от злобы. Джучи едва успел раскрыть рот, чтобы заговорить вновь, как Чагатай выпрыгнул из седла и яростно набросился на Джучи, сбив его с лошади.

Братья сцепились, покатились по земле, и Джучи дал волю рукам и молотил кулаками, не помня себя. Разнявшись, братья вскочили на ноги и оба выпучили друг на друга глаза, в которых сверкала жажда убийства. Но оба еще держались старых обычаев и не смели касаться мечей. Задрав кулаки, Чагатай полез на Джучи, но тот со всей силы ударил его ногой в пах.

Корчась от боли, Чагатай рухнул на землю, однако ярость его была настолько сильна, что он, к изумлению Джучи, смог подняться на ноги и снова заковылял к нему. Однако к этому времени воины Чагатая спешились и растащили братьев в стороны. Вытерев кровь под носом, Джучи презрительно плюнул Чагатаю под ноги. Лишь дождавшись, пока Чагатай снова примет более или менее спокойный вид, Джучи повернулся к Чингису.

От злости хан побледнел. Как только их взгляды пересеклись, он ударил пятками лошадь и подъехал ближе. В присутствии хана воины онемели, никто не посмел поднять на него глаза. Его гнев вошел в легенды монгольских племен, и молодые люди вдруг осознали, что их жизнь зависит от одного его слова, одного жеста.

Лишь Чагатай, казалось, ничего не боялся. Когда отец подъехал ближе, он шагнул вперед и попытался ударить слева по лицу старшего брата. Джучи машинально увернулся, но Чингис пнул его ногой между лопаток, юноша не удержался и мигом распластался на земле.

Падение Джучи даже Чагатая привело в чувство. Он словно остолбенел, но глумливая усмешка осталась у него на лице. Чингис слезал с лошади медленно. Его кулаки крепко сжимались до тех пор, пока он не выпустил поводья из рук.

Когда хан повернулся лицом к сыновьям, Чагатай понял, что отец в бешенстве, и попятился назад. Чингису этого показалось мало. Положив пятерню на грудь сыну, он толкнул его, и тот шлепнулся на землю рядом с Джучи.

– Еще не вышли из детства? – прорычал Чингис и покачал головой.

Два малолетних дурня осмелились устроить драку на глазах у людей. Взять бы палку побольше да вдолбить им ума. И хан с удовольствием сделал бы это, но остатки самообладания удержали его. Отлупи он сейчас мальчишек, и они навсегда утратили бы уважение своих воинов. Злая молва будет преследовать их до конца жизни.

Ни Джучи, ни Чагатай ничего не ответили. Осознав наконец всю опасность своего положения, они предпочли молчать.

– Как вы можете командовать?..

Хан не произнес унизительных слов вслух: губы шевелились безмолвно. Хачиун примчался на шум, и его появление немного смягчило суровый взгляд брата.

– Как ты поступил бы с малолетними дураками вроде этих? – спросил Чингис Хачиуна. – Вокруг нас еще полно врагов, смертельная опасность угрожает нашим женам и детям, а эти двое дерутся и ведут себя как мальчишки.

Глаза Чингиса вопрошающе смотрели на Хачиуна в поисках подходящего наказания для сыновей. Если бы зачинщиком ссоры был Джучи, хан предал бы его смерти. Но именно Чагатай стал виновником драки. Он первым набросился на брата и повалил его на землю. Чингис все видел своими глазами.

Лицо Хачиуна оставалось суровым. Он хорошо понимал затруднение брата.

– До Отрара почти двадцать миль, повелитель. Я бы отправил их туда пешком. – Хачиун посмотрел на солнце, чтобы прикинуть время. – Если не прибегут до темноты, то, возможно, они еще недостаточно сильны, чтобы руководить людьми.

Чингис медленно выдохнул. Решение найдено, но чувство облегчения нельзя было показывать на людях. Солнце палило нещадно, и подобная пробежка могла стоить человеку жизни. Но Джучи и Чагатай были молоды и сильны, а такое наказание послужит обоим хорошим уроком.

– Буду ждать вас обоих у Отрара, – сказал он лишившимся дара речи сыновьям.

За предложение Чагатай поблагодарил Хачиуна злобным взглядом, но едва успел раскрыть рот, чтобы возразить, как сильная рука Чингиса схватила его за грудки и одним рывком поставила на ноги. Не разжимая кулака у самого подбородка сына, Чингис заговорил вновь:

– Снимай доспехи и вперед. Если снова увижу, что вы деретесь, сделаю наследником Угэдэя. Ты меня понял?

Оба брата кивнули, и Чингис перевел взгляд на Джучи. Тот сообразил, что слова отца также относятся и к нему, и смотрел возмущенно. Чингис снова вспылил, но именно в этот момент Хачиун объявил сбор войск, приказав готовиться к походу на Отрар, и Чингис отпустил Чагатая.

Для удовольствия тех, кто все слышал и мог пересказывать тысячу раз слова хана, Хачиун заставил себя улыбнуться, когда Джучи с Чагатаем начали бег по ужасной жаре.

– Помнится, в детстве ты как-то выиграл забег.

Чингис раздраженно покачал головой.

– Какое это имеет значение? Это было давно. Пусть Хасар приведет семьи к Отрару. У меня остался там неоплаченный долг.

Шах Ала ад-Дин потянул за поводья, заметив тонкие струйки дыма от очагов монгольского лагеря. С предрассветных сумерек шах медленно скакал на восток, преодолев уже многие мили пути. Когда солнце взошло и иссушило утренний туман, вдали показались грязные юрты кочевников. В первый миг шах испытал жгучее, всепоглощающее желание пройтись по лагерю саблей, рассекая головы женщин и детей. Знай он раньше, что хан оставит их без защиты, то отправил бы сюда двадцать тысяч солдат, чтобы уничтожить в этом лагере всех до последнего человека. Но шах лишь досадливо сжал кулаки, когда стало светлее. На границах лагеря несли дозор монгольские воины. Они сидели в седле, лошади мирно фыркали над пыльной землей в поисках травы. И в кои-то веки часовые проклятых монголов не подали ни одного сигнала тревоги.

Огрызнувшись, шах начал разворачивать коня, чтобы отправиться дальше. Эти монголы расплодились, как вши, а у него было всего-то четыреста воинов. Солнце поднималось все выше, и скоро их могли бы заметить.

Но кто-то из людей шаха что-то крикнул, и Ала ад-Дин повернулся на крик. Солнечный свет обнажил то, что скрывалось за сумраком раннего утра. Шах ехидно улыбнулся и воспрял духом. Монгольские стражи оказались вовсе не воинами, а соломенными пугалами, привязанными к лошадям. Шах, как ни щурил глаза, не увидел ни одного вооруженного человека. Новость быстро разлетелась по рядам всадников. Отпрыски благородных родов повеселели, закивали в сторону лагеря, и некоторые уже обнажали сабли. Все эти люди участвовали в карательных рейдах по селам за недоимки. Расправа над мирными жителями хорошо удавалась им, да к тому же велико было и желание отыграться.

Джелал ад-Дин подъехал к отцу. Принц явно не разделял радости остальных.

– Ты хочешь, чтобы мы потеряли тут еще полдня, отец, когда наши враги совсем близко?

В ответ его отец обнажил кривую саблю. Шах посмотрел на солнце.

– Этот хан должен дорого заплатить за свою дерзость, Джелал ад-Дин. Убейте детей и подожгите все, что горит.

Глава 18

Медленно, словно исполняя ритуал, Чахэ обернула руку шелковой лентой, привязав ее другим концом к рукоятке длинного кинжала. Бортэ говорила, что с женщинами при первом ударе может случиться шок, женскую руку может затрясти или она вспотеет и выронит нож. Процесс наматывания шелковой ленточки вокруг пальцев и затягивание узла зубами каким-то образом успокаивали Чахэ, пока она выглядывала из юрты на всадников шаха. Но затянуть в узел свой страх женщина была не в силах.

Чахэ, Бортэ и Оэлун сделали все, что могли, чтобы подготовить лагерь к опасностям. Им дали мало времени, и более хитрые ловушки для неприятеля еще не были расставлены. Но по крайней мере, у всех было оружие, и Чахэ осталось только прочесть буддистскую предсмертную молитву и подготовить себя морально. С утра было прохладно, но в воздухе как будто начинала чувствоваться духота, и день снова обещал выдаться жарким. Чахэ постаралась как можно лучше спрятать детей в своей юрте. Точно мышата, они молча лежали под горой одеял. С большим усилием отбросила Чахэ страх, запрятала его подальше, чтобы сохранить ясный ум. Некоторые вещи были предначертаны судьбой, или кармой, как называли ее индийские буддисты. Может быть, все женщины и дети сегодня умрут. Чахэ этого знать не могла. Она желала лишь получить шанс впервые в жизни убить человека, чтобы исполнить долг перед мужем и детьми.

Перевязанная лентой правая рука задрожала, как только Чахэ взялась за клинок, но держать оружие ей нравилось. Она черпала из него силу. Чахэ знала, что Чингис отомстит за нее. Если останется жив. Чахэ сильнее всего старалась подавить эту мысль, когда та возникала в ее голове. А как еще смогли бы мусульмане добраться до лагеря, не переступив через трупы ее народа и ее мужа? Если бы Чингис был еще жив, он свернул бы горы, чтобы защитить лагерь. Для монгола его семья значила все. Но хан до сих пор не появился на горизонте, и Чахэ боролась с отчаянием, тщетно пытаясь обрести душевный покой.

Напоследок она глубоко вздохнула, сердце забилось медленным и тяжелым стуком, руки необычно похолодели, будто в жилах застыла кровь. Всадники подступали все ближе к монгольскому стану. Жизнь казалась беспокойным ночным кошмаром, короткой передышкой перед долгим сном. Чахэ верила, что снова проснется, снова вернется к жизни без мучительных воспоминаний. Утешало хотя бы это.

Появление шаха и его всадников в лагере всполошило табуны монгольских лошадей. Волнение среди животных и странная тишина вокруг казались шаху недобрым предзнаменованием. Шах огляделся по сторонам, взглянул на своих воинов. Возможно, и у них появилось дурное предчувствие? Но воины, ослепленные жаждой расправы, как будто ничего такого не замечали и только пригнулись в седле, держа саблю наизготове.

Впереди лениво поднимались вверх струйки дыма. Женщины занимались стряпней. Воздух становился теплее, и ручейки пота уже бежали по спине шаха, когда он достиг первых юрт. Ворвавшись в лабиринт жилищ, всадники рассредоточились широкой линией, и шах начал нервничать. Монгольские юрты были довольно высоки, за каждой могло скрываться все, что угодно. Даже сидя на лошади, человек не мог видеть, что ждет его позади следующего дома, и это стало причиной для беспокойства.

Лагерь казался покинутым. Если бы не дым очагов, Ала ад-Дин мог бы подумать, что здесь никого нет. Шах планировал прочесать лагерь в один заход, убивая всех, кто попадется на пути. Но улочки и переулки были пусты. Всадники проникали все глубже и глубже к центру, не встречая вокруг ни души. И только высоко в небе кружил орел, выискивая себе добычу.

Шах недооценил громадные размеры монгольского лагеря. В одном месте стояло тысяч двадцать жилищ, а может, и больше. В глуши поистине возник из пустоты целый город. Монголы обосновались на землях вдоль берегов соседней реки, и на пути шаха часто встречались деревянные рамы, на которых вялилась рыба. Притихли даже мухи. Шах недоумевал, стараясь откинуть мрачные мысли. Кое-кто из его людей начал спешиваться, намереваясь идти по юртам. Чтобы женщины были сговорчивее, вспоминал шах, следовало пригрозить им смертью детей. Он раздраженно вздохнул. Быть может, Джелал ад-Дин был все-таки прав. Если пойдут по юртам, можно считать, что утро потеряно. Враги шли по их следу, возможно, были недалеко, и шаху совсем не хотелось, чтобы его застигли в этом убогом местечке. И он в первый раз пожалел о том, что не прошел мимо лагеря.

На глазах у шаха один из друзей его сына пригнулся, чтобы отворить дверь первой юрты. Вход оказался слишком узок для могучих плеч. Вглядываясь в полумрак жилища, мусульманин просунул бородатое лицо в дверной проем. В следующее мгновение мужчина содрогнулся, ноги судорожно задергались, будто с ним случился припадок. Ала ад-Дин сам оторопел от неожиданности. К его удивлению, воин опустился на колени, затем рухнул внутрь юрты, продолжая подергивать ногами.

Едва успев набрать воздух, чтобы дать команду своим людям, шах заметил уголком глаза чье-то движение за спиной и резко махнул саблей назад. К нему кралась женщина, и кончик клинка рассек ей губу и сломал несколько передних зубов. Изо рта хлынула кровь. Женщина подалась было назад, но затем, к ужасу шаха, набросилась на него и вонзила кинжал в бедро. Второй удар сабли снес женщине голову. В тот же миг тишина сменилась оглушительным хаосом.

Юрты изверглись, точно маленькие вулканы, и хорезмийцам пришлось биться за свою жизнь. Невзирая на рану и боль, шах развернул лошадь и повалил ее крупом женщину и мальчишку, которые бежали к нему с криками и большими ножами в руках. Воины шаха были опытными кавалеристами, привыкшими защищать своих лошадей от нападения снизу. Но монголки как будто не страшились смерти. Они подбегали совсем близко и били без разбору, лошадь это или нога человека, затем исчезали за ближайшей юртой. Женщин рубили саблями, но многие из них вместе с предсмертным вздохом вонзали клинки в живую плоть всадников.

Несколько мгновений спустя каждый из четырехсот всадников уже отбивался от двух, четырех, а то и пяти женщин сразу. От полученных ран кони вскакивали на дыбы и мчались прочь, сбрасывая седоков под ноги разъяренной толпы. Других всадников женщины стаскивали сами и нещадно били кинжалами и ножами.

Но хорезмийцы хранили мужество. Более половины гвардии шаха окружили его кольцом, остальные выстроились плотным кругом, защищая друг друга от нападения. Ножи и камни летели в них со всех сторон, женщины, подобно привидениям, то возникали, то снова исчезали позади юрт. Шаху казалось, что он в западне, но он не мог уйти просто так, позволив монгольскому хану раструбить на весь мир, что шах бежал от баб и детей. Обезумевший конь внезапно столкнулся с одной из юрт. Жилище обрушилось, и шах увидел, как опрокинулась железная печь. Он тут же дал Аббасу приказ и принялся с нетерпением наблюдать, как слуга оторвал большой кусок войлока с обшивки юрты и поджег его от выпавших из печи головешек.

Нападение женщин стало отчаяннее, но люди шаха завладели к этому времени положением. Двое из них даже слезли с коней и повалили на землю молоденькую монголку с явным намерением совершить над ней насилие. Увидев двух забывшихся дураков, шах яростно подскочил к ним, сбив обоих с ног лошадью.

– Вы что, лишились рассудка? – закричал он. – А ну встать! Я приказал жечь юрты! Немедленно исполнять!

На глазах разгневанного шаха оба схватили сопротивлявшуюся девушку и вспороли ей горло. К этому времени Аббас уже подпалил одну юрту. Всадники, что были ближе, схватили куски горящего войлока и понеслись в разные стороны, чтобы рассеять ужас, как можно дальше. Отовсюду повалил густой серый дым. Вдыхая его, Ала ад-Дин давился от кашля, но ликовал при мысли, что хан найдет здесь пепелище да холодные трупы.

Бегущих мальчишек первым заметил Джелал ад-Дин. Они ныряли между юртами у реки, петляли, но быстро приближались. Принц видел сотни дьяволят – грудь нараспашку, волосы развеваются на ветру. Но заметив, что так же, как их отцы, мальчишки готовят луки, Джелал ад-Дин нервно сглотнул. Он успел предупредить своих, всадники прикрылись щитами и двинулись в сторону новой опасности.

Маленькие монгольские воины не тронулись с места, подпуская врагов ближе. Кто-то из мальчишек скомандовал тонким голосом, луки натянулись, и ветер подхватил стрелы.

Джелал ад-Дин изрек проклятие. Некоторые всадники полетели на землю, но таких было немного. Мальчики стреляли так же точно, как и взрослые монголы, но юным воинам не хватало пока сил пробить доспехи. Насмерть сразили лишь те стрелы, что по случайности попали в шею. Когда Джелал ад-Дин подъехал ближе, мальчишки бросились врассыпную и растворились в лабиринте юрт. Принц проклинал планировку: маленьким воинам стоило только свернуть за угол, чтобы исчезнуть из виду. Возможно, монголы рассчитывали как раз на это, когда ставили свои юрты.

Обогнув юрту, Джелал ад-Дин обнаружил там сгрудившихся в кучку троих мальчишек. Двое пустили стрелы сразу, как только увидели его, но промахнулись. Третий чуть задержался и выстрелил в тот самый момент, когда принц наехал на него лошадью. Ребра мальчугана затрещали, и он отлетел в сторону. Почувствовав острую боль, Джелал ад-Дин с недоверием взглянул вниз: стрела пробила бедро, пройдя навылет под самой кожей. Ранение не было опасным, но принц в гневе схватился за саблю и зарубил обоих ошарашенных ребят прежде, чем те смогли убежать. Другая стрела просвистела из-за спины под самым ухом, но когда принц развернул коня, там уже никого не было.

Вдалеке клубились столбы дыма, хорезмийцы поджигали юрты одну за другой. Искры летели на соседние дома, глубоко вгрызаясь в сухие стены жилищ. Джелал ад-Дин остался в одиночестве, хотя и чувствовал чье-то присутствие. Однажды, когда принц был совсем маленьким, он затерялся среди пшеничного поля, один в гуще золотистых колосьев выше его головы. Но повсюду вокруг он слышал шуршание, писклявую возню крыс. И детские страхи снова вышли наружу. Одиночество в таком жутком месте, где со всех сторон к нему подкрадывалась опасность, было невыносимо. Хотя принц давно уже не был мальчиком. Закричав в окружающую пустоту, он пустил коня по ближайшей тропе, туда, где было больше густого дыма. Отец должен был ждать его там.

Люди шаха убили несколько сотен женщин, но монголки нападали вновь и умирали. Мало кому из них уже удавалось пустить кровь врагам. Теперь всадники были готовы к их внезапным атакам. Ала ад-Дин дивился отваге монгольских женщин, в которой они не уступали своим мужьям, сокрушившим его армию. Его клинок побагровел от крови, но шах сгорал от желания наказать врагов. В нос попадал едкий дым, шах тяжело дышал, но царившее вокруг разрушение радовало его. Огонь бежал от одной юрты к другой, расползаясь по всему лагерю. Центр был охвачен пожаром, а хорезмийцы уже разработали новую тактику. Они устраивались напротив входа горящей юрты, поджидая, когда ее обитатели начнут выбегать наружу. Иногда женщины и дети покидали жилища, прорезая войлочные стены, но все больше и больше их гибло от клинков кровожадных всадников. Некоторые выбегали на улицу, охваченные огнем, и тогда предпочитали умереть от сабли, чем сгореть заживо.

Босая Чахэ бежала к хорезмийскому всаднику сзади. Арабский скакун казался таким огромным, а человек сидел так высоко над ее головой, что Чахэ и не знала, как достать до него кинжалом. Треск пламени заглушал ее шаги по траве. Перекрикиваясь с другим всадником, хорезмиец не видел ее за спиной, и Чахэ успела разглядеть его кожаную тунику с пластинами из черного металла. Когда Чахэ оказалась возле самого крупа коня, время словно замедлило бег. Мусульманин почувствовал ее приближение и начал поворачиваться назад, двигаясь будто во сне. Заметив проблеск человеческой кожи на его талии, между ремнем и доспехами, Чахэ не колебалась. Она тотчас всадила кинжал острием вверх, как учила Бортэ. От удара руку до самого плеча проняла дрожь. Всадник захрипел, голова запрокинулась назад, словно он смотрит на небо. Чахэ дернула за рукоятку кинжала, но обнаружила, что клинок застрял глубоко в человеческой плоти. Потянув за клинок изо всех сил, она не осмелилась поднять глаза на мусульманина, уже занесшего саблю над ее головой.

Как только кинжал вышел наружу, Чахэ повело назад, и она упала. Рука по локоть была залита кровью. Хорезмиец тяжело повалился следом и грохнулся на землю рядом с Чахэ. На мгновение их взгляды пересеклись. От испуга она снова пырнула его, но враг был уже мертв.

Чахэ встала. Грудь удовлетворенно вздымалась, наполняясь наслаждением мести. Пусть же все враги сдохнут вот так, выпустив кишки наружу! Услышав быстрый топот копыт, Чахэ растерянно подняла глаза. Новая опасность грозила ей смертью: еще немного – и лошадь собьет ее с ног. Чахэ уже не могла убежать, возбуждение восторга уступило место унынию.

Стоя на пути хорезмийского всадника, она заметила Яо Шу. Буддистский монах пролетел в прыжке перед самой мордой лошади и ударил ее тяжелой палкой по передней ноге. Раздался хруст, и лошадь загремела на землю. На глазах оторопевшей Чахэ лошадь перевернулась почти у самых ее ног, раздавив под собой седока. Словно завороженная, Чахэ смотрела, как лошадь брыкает ногами, одна из которых беспомощно повисла под острым углом. Руки монаха увлекли Чахэ в лабиринт юрт, и потом мир снова бешено завращался вокруг нее, принеся слабость и позывы на рвоту.

Монах передвигался короткими перебежками, словно птица, озираясь по сторонам в поисках новой опасности. Заметив на себе взгляд Чахэ, он только кивнул ей и в знак приветствия салютовал палкой.

– Благодарю тебя, – сказала ему Чахэ, склоняя голову.

Она дала себе слово отблагодарить своего спасителя, если они переживут этот день. Чингис наградит монаха, когда узнает.

– Идемте со мной, – ответил монах, на мгновение положив руку ей на плечо. Потом он повел ее за собой мимо юрт подальше от огня и дыма.

Взглянув на окровавленную повязку на правой руке, Чахэ с удовлетворением вспомнила о своем первом убийстве. Чингис будет гордиться ею, если выживет.

Вдали раздавались прерывистые, грубые звуки. Ала ад-Дин услышал их и повернулся. Он не мог разобрать слов, но понял, что это мужские голоса. При мысли, что хан настиг его здесь, у шаха свело живот. Ала ад-Дин крикнул своим оставить юрты и готовиться к встрече врагов. Однако большинство его всадников фанатично предавались вакханалии разрушения, и на приказ не последовало реакции. Шаха слышали лишь подоспевший вовремя Джелал ад-Дин да двое других сыновей. Они-то и довели распоряжение отца до ушей всех остальных, надрывая голос до хрипоты.

Поначалу Ала ад-Дин ничего не видел за густым дымом и не слышал ничего, кроме стука приближающихся копыт. Эхо несло его по всему лагерю. У шаха пересохло во рту. Неужели тысячи врагов мчатся за его головой?

Табун несся быстрым галопом сквозь густой дым. Кони закатили глаза, дико сверкая белками. На спинах коней не было седоков, но в ограниченном пространстве лагеря им некуда было деться, и остановиться кони уже не могли. Шах вместе с Джелал ад-Дином едва успели свернуть за ближайшую юрту, но другие не успели вовремя среагировать. Лошади промчались по лагерю, точно вышедшая из берегов река, и многие всадники не удержались и выпали из седла под копыта.

Следом за монгольскими лошадьми появились калеки. Ала ад-Дин слышал их боевой клич, когда те проносились мимо него с табуном лошадей. Среди калек были юноши и старики. У многих не хватало конечностей. Один из них повернулся к шаху, замахиваясь дубинкой в левой руке. Правой у него не было. Сабля Джелал ад-Дина навсегда остудила пыл монгольского воина, но некоторые калеки наставили луки, и шах задергался под музыку стрел. Он слишком часто слышал ее в последний месяц.

Постепенно огонь пожирал все новые и новые жилища. Воздух до того наполнился дымом и запахом крови, что дышать стало невыносимо. Ала ад-Дин огляделся. Вся его гвардия сражалась за свою жизнь и как будто не обращала на него внимания. Шах чувствовал себя запертым и беспомощным в этом давящем со всех сторон лабиринте юрт.

– За мной! Шах зовет вас! За мной! – закричал он что было сил, вонзая пятки в бока скакуна.

Шах и до этого едва удерживал лошадь. Теперь же, когда животному дали волю, оно помчалось, словно стрела, перескакивая через руины и уносясь подальше от смрада и ужаса.

Джелал ад-Дин повторил приказ отца, выжившие всадники послушно повиновались и с облегчением последовали за своим господином. В бешеной скачке шах привстал в стременах, чтобы увидеть какой-нибудь знак, что он на верном пути. Где же река? Он отдал бы любого из младших своих сыновей за слона, чтобы посмотреть дорогу с высоты его спины. Хотя воины шаха прекратили атаку, отряды детей, мальчишек и девчонок, бежали вдоль юрт с обеих сторон. Во всадников летели стрелы, дети метали ножи, бросали камни, но никто не упал из седла. Шах мчался без остановки, пока не показалась река.

На поиски брода не было времени. Шах влетел в леденящую воду, онемев от шока, когда холодные брызги окатили его со всех сторон. «Благодарение Аллаху, что река неглубокая!» – подумал он. А его конь уже спешил выбраться на другой берег. Шах едва не свалился в воду, когда животное провалилось в мягкие наносы речного ила. Наконец конь встал на твердый грунт, и шах успокоился, отдуваясь и оглядываясь назад, на горящий лагерь.

Кокэчу схоронился от мусульман в тени юрты, и те проехали мимо, не заметив его. Врагов преследовали воины-калеки. Они громко кричали, улюлюкали, но их жутковатый вид скорее вызывал жалость. Многим из них Кокэчу залечивал раны. Он ампутировал им руки и ноги, и грозные воины беспомощно визжали, словно малые дети. Но тем, кто выжил, больше нечего было терять. Тот, кто утратил способность ходить, мог еще ездить верхом, и многие теперь охотно отдали бы свою жизнь, зная, что им не представится другого случая сразиться за хана. Кокэчу заметил калеку с отрезанной по колено правой ногой. Он плохо держался в седле, но, когда мусульмане замедлили движение на узких улочках, калека нагнал отставшего от своих хорезмийца и набросился на него, повалив на землю. Монгол крепко вцепился в добычу, стараясь убить врага прежде, чем тот смог бы встать на ноги. Оба подкатились ближе к Кокэчу, и взгляд калеки упал на шамана, отчаянно взывая о помощи.

Кокэчу отступил назад, хотя пальцы нервно сжимали клинок. Вонзив калеке нож под ребро, мусульманин принялся яростно вращать клинок взад и вперед. Монгол стойко держался. Стальные, закаленные многолетними тренировками руки могли еще поднять его собственный вес. Одной рукой он душил врага, крепко обхватив вокруг шеи, пальцы намертво вцепились в глотку. Задыхаясь и багровея, мусульманин бил ножом из последних сил.

Кокэчу наконец выбежал вперед и распорол мусульманину горло, заодно отрезав и несколько пальцев калеки. Кровь хлестала из ран, оба воина умирали, но шаман уже не мог остановиться. Видя беспомощность врага, он позабыл про свой страх. Не в силах сдержать захлестнувшую его ярость, Кокэчу бессмысленно наносил удар за ударом до тех пор, пока наконец не осознал, что перед ним уже давно лежит мертвое тело.

Запыхавшись, шаман приподнялся. Упираясь руками в колени, он набрал полные легкие теплого воздуха. В полумраке соседней юрты показалась ханская сестра Тэмулун. Заметив на себе ее взгляд, Кокэчу испугался, не зная, что подумала о нем эта женщина, если видела все, что здесь произошло. Но Тэмулун улыбнулась ему, и шаман с облегчением вздохнул. Он был почти уверен, что калеку невозможно было спасти.

Жар от пламени горящих вокруг юрт, казалось, разогрел не только кровь в жилах Кокэчу, но и безумную страсть, дикое безрассудство, которое он почувствовал после убийства. Охваченный возбуждением, он тремя большими шагами подскочил к юрте и ворвался внутрь, плотно затворив за собой дверь. Воспоминания о нежной, золотистой коже Тэмулун, о полосках запекшейся крови на ее обнаженном теле сводили с ума. Тэмулун не хватало сил, чтобы сопротивляться ему, когда шаман увлек ее за собой, стягивая одежду и обнажая плечи и грудь. Линии защитного рисунка, написанные кровью на ее теле, все еще не были смыты. Тэмулун сохранила их как доказательство своей веры. И Кокэчу с жадностью начал слизывать красные линии, наслаждаясь их кисловатым вкусом. Женщина пробовала отбиваться, молотила шамана руками, но он едва замечал удары и не чувствовал боли. Кокэчу казалось, что она испытывает ту же страсть, что и он. Шаман почти убедил себя в этом, когда повалил Тэмулун на низкое ложе, невзирая на ее отчаянные крики о помощи, которые в общей суматохе не слышал никто, кроме шамана. Хотя внутренний голос еще вопил ему, что он творит безрассудство, шаман не слушал его. Как только Кокэчу вошел в Тэмулун, он совершенно потерял голову и как будто ни о чем уже и не думал.

Субудай и Джебе видели дым издалека, но добрались до лагеря только к вечеру, загнав лошадей до пены. Почти десять тысяч юрт сгорели дотла. Кисловатый запах гари чувствовался на многие мили вокруг. Сотни женщин и детей с кожаными ведрами в руках до сих пор бегали по всему лагерю, поливая речной водой все, что еще тлело.

На земле лежали десятки мертвых тел хорезмийцев, ставших объектами для пинков и плевков пробегавшей мимо них детворы. Субудай случайно обнаружил трупы пяти убитых монгольских девочек. Они лежали рядом на земле между юртами. Субудай спустился с коня, встал перед ними на колени и тихо просил прощения, которого они не услышали.

Он поднялся с колен, лишь когда подъехал Джебе. Мужчины поняли друг друга без слов. Шаху не уйти от расплаты, куда бы он ни скрылся от них.

Глава 19

Монгольское войско собралось вокруг Отрара, зажав город в кулак. В обычные времена состязание в беге между сыновьями хана стало бы подлинным событием в жизни воинов. Они бились бы об заклад, ставя целое состояние на то, кто из братьев первым коснется городских стен. Однако, когда Джучи наконец доковылял до города, лишь немного опередив Чагатая, появления братьев никто даже и не заметил. Все ждали новостей из лагеря, и каждый надеялся на то, что его родители, жена и дети целы и невредимы. Воины из тумена Джучи не осмеливались поднять глаза на своего командира, когда тот увидел своего скакуна, украшенного тигровой шкурой. Вернее, тем, что от нее осталось. Расплющенная голова зверя исчезла. Ее грубо отрубили мечом в знак того, что Чингис не забыл о драке сыновей на глазах у толпы. Поглаживая пальцами обрез шкуры, Джучи постоял некоторое время в молчании, потом отвернулся.

Когда на следующий день прибыли первые всадники, воины туменов пошатнулись от ужаса. Все, чего они так боялись, сбылось. Поначалу любой из них еще хранил надежду, что его семья, возможно, спаслась, но Хасар вернулся вместе с живыми и мертвыми. Одни воины бежали к подъезжавшим повозкам, осматривая каждую в поисках жен и детей. Другие только молчаливо стояли, отчаянно вглядываясь в усталые лица проходивших мимо них женщин. Кого-то встречали надрывный, радостный крик и объятия. Но многие так и остались стоять в одиночестве.

Больше месяца ушло на то, чтобы собрать всех воинов, павших в боях на пути армии шаха. Трупы хорезмийцев оставили гнить на земле, но тех, кто воевал за хана, доставили в лагерь с почестями. Сняв доспехи, тела завернули в мягкий белый войлок, погрузили на телеги и отвезли на самые высокие вершины в округе. Там тела выложили на камни и скалы, оставив соколам и орлам. Об убитых женщинах позаботились их сестры и матери. Чахэ, Бортэ и Оэлун помогали соплеменницам в их скорбном труде.

Чингис пришел взглянуть на мертвое лицо сестры, когда привезли ее тело. Ее нашли обнаженной, с перерезанным горлом. Жутко было смотреть на убитого горем Чингиса. На счету шаха стало еще одним преступлением больше. Мать Чингиса за одну ночь совершенно состарилась от страшного известия. Казалось, что Оэлун постоянно пребывает в состоянии сна, так что все время приходилось поддерживать ее под руку, куда бы она ни пошла. Когда-то давно она потеряла сына, и старые раны теперь снова вскрылись, кровоточа и наполняя слезами глаза. Чингис перевел взгляд на Отрар. Те, кто смотрел на него с городских стен, знали, что совсем скоро город обратится в пыль и горячий ветер развеет ее.

Катапульты, что прежде стояли на холме, хорезмийцы разрушили и сожгли, когда гарнизон Отрара покинул город и умчался на встречу с собственной смертью. Возле погорелых остовов машин нашли трупы двенадцати человек. Они защищали свои позиции до последнего. Услышав об этом, Чингис лишь поворчал, потом послал китайских умельцев строить новые машины из корейского леса.

Конец лета выдался спокойным. Монголы остались и постепенно восстанавливали силы, затаив злобу, которая в любой момент грозила обрушиться на врагов. И город ждал, но никто больше не поднимался на стены, по-прежнему загаженные сажей и копотью после пожара, устроенного Самукой.

Хо Са и Самуку нашли среди груды трупов и воздали им все необходимые почести. Судя по тому количеству врагов, которых командиры унесли вместе с собой, их смерть не стала напрасной. Сказители сложили песню о подвиге двух командиров, но их безжизненные тела без лишних церемоний положили вместе с другими погибшими воинами. Вершины далеких холмов были устланы трупами, и стервятники кружили над ними черными тучами, справляя обильную тризну.

Зима в этих краях была жалким подобием того, к чему монголы привыкли, живя на севере. Чингис не знал, что держал на уме правитель Отрара, однако с наступлением холодов в городе как будто начались волнения. А тем временем монголы спокойно ждали, пока будут достроены катапульты. Спешить племенам было некуда. Им не требовалось передвигаться на новое место для того, чтобы выжить, им везде было одинаково хорошо. Город был обречен. Но его обитатели упорно оттягивали сдачу, и лишения, выпавшие на их долю, тоже были заслуженны.

Дни становились короче, и Чингис время от времени замечал на городских стенах силуэты людей. Они показывали куда-то руками и о чем-то переговаривались. Быть может, они видели деревянные конструкции, растущие на холме перед городом. Чингис не знал, да ему это было и ни к чему. Иногда он бывал равнодушен почти ко всему. Даже когда мастера закончили с катапультами, он не отдал приказа, предпочитая подолгу просиживать в юрте и напиваться с черной тоски. Чингису невыносимо было видеть укор в глазах тех, кто потерял семью. Это было его решение, и он терзал себя скорбью и тщетными сожалениями, засыпая лишь тогда, когда спиртное лишало его сознания.

Ворота Отрара открылись совершенно неожиданно. Это случилось хмурым осенним днем, когда небо было затянуто облаками и собирался дождь. Монголы встретили это событие громовым лязгом копий, луков и щитов, выражая свою ненависть и презрение. Прежде чем Чингис или кто-либо из оставшихся его приближенных успели отреагировать, небольшая группа людей вышла из города и ворота быстро закрылись за ними.

В то время, когда послышался шум, Чингис говорил с Хасаром. Хан не спеша подошел к лошади, ловко вскочил в седло и взглянул на Отрар.

Из-под защиты стен вышли двенадцать человек. Чингис видел, что монгольские всадники мчались уже им навстречу с обнаженными мечами в руке. Он мог бы остановить их, но даже не раскрыл рта.

Одного из своих, связанного, хорезмийцы тащили в руках, и его ноги волочились по пыльной земле. Хорезмийцы сбились в кучу, пятясь назад от круживших возле них всадников, и подняли свободные руки, чтобы показать, что пришли без оружия. Но монголов это подстрекало еще сильнее. Лишь глупец мог появиться перед ними без меча, ножа или лука, возбуждая их страсть к убийству.

Чингис безучастно наблюдал за действиями своих воинов, которые на всем скаку окружали хорезмийцев все более тесным кольцом. В конце концов монгольская лошадь задела боком одного хорезмийца, тот закружился и повалился на землю.

Кучка испуганных до смерти людей остановилась. Они что-то кричали своему упавшему товарищу, пока тот беспомощно пытался подняться на ноги, но не успел. Подлетели сразу несколько всадников. Громкими криками, свистом и угрозами они погнали его соплеменников вперед, словно заблудших коз или овец. Упавший человек остался лежать в одиночестве, а несколько монголов спустились с коней, чтобы прикончить его.

Предсмертный вопль отразился эхом от стен Отрара. В ужасе оглядываясь назад, хорезмийцы быстрее продвигались вперед. Следующего прибили рукояткой меча по голове. От сильного удара порвалась кожа, и кровь хлынула на лицо. Мужчина тоже упал позади своих, оставшись на растерзание монголам. Глядя на приближавшихся хорезмийцев, Чингис по-прежнему хранил молчание.

Подойдя к группе отрарцев, две монголки вцепились в одного из них и принялись оттаскивать в сторону. Заверещав что-то на своем странном языке, он поднимал руки и растопыривал пальцы, но женщины смеялись и тащили его за собой. Как только его товарищи прошли дальше, мужчина громко заголосил. На этот раз хорезмиец умирал медленно. Вопли становились все громче и слышались снова и снова.

Когда группа жителей Отрара сократилась до шести человек, Чингис наконец поднял руку. Следившие за его сигналом монголы оставили в покое окровавленные тела и уступили хорезмийцам дорогу к хану, сидевшему спиной к восходящему солнцу. Бледные оттого, что им пришлось увидеть и пережить, они продолжили путь. Дойдя до Чингиса, хорезмийцы униженно пали перед ним ниц. Их пленник корчился на пыльной земле, сверкая белками глаз.

Когда один из прибывших осмелился поднять голову и, медленно подбирая слова, заговорил по-китайски, Чингис посмотрел на него пустым и холодным взглядом.

– Мой господин, мы пришли обсудить условия мира! – произнес хорезмиец.

Чингис ничего не ответил, а только взглянул на Отрар, на стенах которого снова показались черные силуэты. Поперхнувшись, переговорщик сглотнул пыль и продолжил:

– Совет города постановил выдать нашего наместника вам, господин. Нас принудили к войне помимо нашей воли. Мы ни в чем не повинны. Мы молим вас пощадить нашу жизнь и взять взамен только жизнь наместника Иналчука – виновника всех наших несчастий.

Как только слова были сказаны, человек снова пригнулся к земле. Он никак не мог взять в толк, почему монголы напали на него и его соплеменников. Он даже не был уверен, понял ли хан его слова. Чингис ничего не отвечал, и молчание затянулось.

Тишину нарушили надрывные стоны наместника. Его не только связали, но и заткнули рот кляпом. Поняв, что он желает что-то сказать, Чингис знаком велел Хасару разрезать кляп. Брат хана не церемонился, и, перерезав тряпку, клинок скользнул по губам. Наместник вскрикнул от боли и заплевал кровавой слюной.

– Эти люди не властны надо мной! – закричал Иналчук сквозь боль. – Позволь мне выкупить свою жизнь, мой господин хан.

Чингис выучил всего несколько местных слов и не понял, что говорит наместник. Хан терпеливо дождался, когда приведут арабского купца, владевшего многими языками. Араб имел такой же встревоженный вид, как и те, что лежали на пыльной земле. Чингис подал знак наместнику, и тот заговорил снова, а хан терпеливо ждал, пока толмач переведет на китайский. При этом Чингис подумал, что было бы неплохо поручить Тэмуге подготовить больше переводчиков, если уж решено надолго задержаться в этой земле. Трудно было заставить себя самого заниматься этим.

Поняв наконец, чего желает Иналчук, Чингис злобно усмехнулся, отгоняя от лица назойливую муху.