/ / Language: Русский / Genre:prose_history / Series: Император

Кровь богов

Конн Иггульден

Гай Юлий Цезарь мертв. Осиротевший Рим беснуется, требуя крови убийц. И кровь прольется – на улицах Вечного города, в тиши поместий и на полях сражений, где сойдутся в безжалостной битве римские легионы, еще недавно сообща служившие Сенату и Народу. Кто возьмет власть, выпавшую из рук убитого божества? Кого история назовет триумфатором, а кому в награду достанутся лишь смерть и забвение? В череде могущественных консулов, сенаторов, военачальников трудно заметить самого юного из претендентов на власть – молодого человека по имени Октавиан. Тот, кого назвал своим сыном сам Цезарь. Тот, кому суждено похоронить Республику и стать первым императором Рима.

Конн Иггульден

Император. Кровь богов

«Я человек самого мирного склада. Прошу лишь о скромной хижине с соломенной кровлей, хорошей постели, хорошей пище, свежем молоке и масле, цветах перед окном и нескольких прекрасных деревьях перед дверью; а если дорогой Господь хочет совершенно осчастливить меня, Он пошлет мне радость увидеть шесть или семь врагов моих, развешанных на этих деревьях. Перед смертью я прощу им все обиды, которые они мне нанесли при жизни. Надо прощать врагам своим, но уже после того, как их повесят».

Генрих Гейне

Посвящается Джорджу Романису

Выражение признательности

Я вновь в огромном долгу перед талантливыми людьми, которые читали и перечитывали эту книгу, яростно спорили и редактировали ее вместе со мной. И прежде всего, перед Кэти Эспинер, Тимом Уоллером, Трейси Девин и Викторией Хобс. Спасибо вам огромное.

Пролог

Не всех запятнала кровь. Его недвижное тело лежало на холодном мраморе, а со скамей падали красные капли. Те, кто уходил, оглянулись минимум по разу, не в силах поверить, что тиран уже не поднимется. Цезарь боролся, но они взяли его и числом, и решимостью.

Они не увидели его лица. В последние моменты своей жизни правитель Рима схватил полы своей тоги и покрыл ими голову, когда они схватили его и пустили в ход кинжалы. Белизну одежд разукрасили пятна от ран. Когда он покачнулся и упал на бок, желудок его опорожнился. И теперь по театру расползалась вонь. Убитый ими окончательно лишился достоинства.

Больше двадцати человек участвовали в убийстве, некоторые до сих пор тяжело дышали. В два раза больше людей замерли вокруг: те, кто не обнажил кинжала, но стоял и наблюдал, пальцем не шевельнув, чтобы защитить Цезаря. Убийцы еще не пришли в себя и чувствовали теплую кровь на коже. Многие из них служили в армии. Многие и прежде видели смерть, но в чужих странах и экзотических городах. Не в Риме, не здесь.

Марк Брут прикоснулся лезвием к обеим ладоням, оставив красные следы. Децим Юний[1] увидел, как он это сделал, и немного помедлив с выражением благоговейного трепета на лице, тоже окрасил свои ладони свежей кровью. С тем же благоговением остальные последовали их примеру. Брут уверил их, что они не должны испытывать чувства вины. Он сказал им, что они спасли народ от тирана. Следуя за ним, они направились к яркому свету, вливающемуся в распахнутую дверь.

Марк Брут глубоко вдохнул, когда они подошли к двери и оказались на солнечном свету. Он остановился на пороге, впитывая в себя тепло. Только он в этот день оделся, как солдат: доспехи, гладий у бедра… Хотя возраст Брута приближался к шестидесяти годам, его голые загорелые ноги оставались сильными и крепко стояли на земле. Глаза блестели от слез, и он чувствовал, будто годы ушли вместе с боевыми шрамами, и теперь он вновь молод.

Он слышал, как мужчины в тогах собираются за его спиной. Подошел старый Гай Кассий Лонгин и легонько коснулся его плеча, чтобы успокоить или поддержать. Марк Брут не обернулся. Он смотрел на солнце.

– Теперь мы можем чтить его, – проговорил он, похоже, обращаясь к самому себе. – Теперь мы можем завалить его память почестями, пока они не раздавят ее.

Кассий услышал, вздохнул, и его вздох этот не улучшил настроения его сообщника.

– Сенат ждет новостей, друг мой, – пробормотал Гай Кассий. – Давай оставим старый мир в этом месте.

Брут посмотрел на него, и худощавый сенатор чуть ли не отпрянул от увиденного в его взгляде. Все вокруг застыло, и за их спинами не раздавалось ни звука. Несмотря на то что все эти люди только что совершили убийство, каждый из них лишь теперь ощутил страх перед городом, в котором они находились. Их понесло, как несет листья, сорванные порывом ветра, они просто пошли за сильными. Теперь реальность вернулась, и сквозь пляшущие на свету золотые пылинки проступал Рим. Брут вышел на освещенную яркими лучами солнца улицу, и все остальные двинулись следом.

На каждом свободном пятачке тысячи ремесленников и крестьян предлагали свой товар: они даже заняли половину каменной дороги. Волна тишины покатилась от театра Помпея, исчезая позади сенаторов, но оставаясь с ними, когда они повернули к Форуму. Лоточники, слуги и римские граждане замирали при виде нескольких десятков человек в белых тогах, следовавших за мужчиной в доспехах, правая рука которого то и дело тянулась к рукояти меча.

Рим и раньше видел процессии, тысячи процессий, но на лицах тех, кто поднимался сейчас на Капитолийский холм, не было радости. Шепотом и толчками в бок зеваки указывали на красные полосы на их руках, на все еще алые брызги крови на их тогах. Люди в страхе качали головами и пятились, словно эта процессия таила в себе опасность или болезнь.

Марк Брут поднимался по склону, шагая на восток. Его охватило странное предчувствие: впервые он что-то испытывал после того, как вонзил железо в грудь своего лучшего друга и ощутил дрожь, свидетельствующую о том, что острие пронзило сердце. Ему пришлось собрать волю в кулак, чтобы не ускорить шаг – размеренность придавала идущим больше достоинства и защищала их. Они не убегали от того, что свершили. Они могли выжить, лишь не выказывая ни чувства вины, ни страха. Он собирался взойти на Форум освободителем.

На вершине Капитолийского холма Брут застыл как вкопанный. Он видел перед собой открытое пространство Форума, окруженное храмами. Здание Сената сверкало белизной, а стражники у дверей с такого расстояния казались крошечными фигурками. Солнце палило нещадно, и Марк Брут чувствовал, как под богато украшенным панцирем течет пот. Сенаторы за его спиной медленно поднимались на холм, не понимая, почему он остановился. Процессия раздалась в стороны, но это утро словно лишило их власти, и ни один из них, включая Кассия и Светония, не решался двинуться дальше, опережая своего предводителя.

– Мы – Освободители! – внезапно воскликнул Брут. – Здесь много таких, кто приветствует наше деяние. И еще сотни облегченно выдохнут, узнав, что тиран мертв и Рим спасен. Сенат проголосует за амнистию, и все закончится. Решение об этом принято. А пока держитесь с достоинством, помните о чести. В том, что мы сделали, нет ничего постыдного.

Люди вокруг него начали расправлять плечи, многие вытащили руки, сжатые в кулаки и спрятанные в складках тоги.

Брут вновь посмотрел на Кассия, и на этот раз его взгляд смягчился.

– Я сыграл свою роль, сенатор. Остальное должен сделать ты. Веди с собой маленьких людей и шагай с достоинством, иначе за нами начнется охота.

Гай Кассий кивнул и сухо улыбнулся:

– Голоса у меня есть, генерал. Все обговорено. Мы войдем свободными и выйдем с почестями.

Брут всмотрелся в сенатора, от которого зависело их будущее. Сухощавый и крепкий, Кассий ни в чем и никогда не давал слабины.

– Тогда веди нас, сенатор. Я пойду следом.

Губы Кассия затвердели, словно он заподозрил угрозу, но, вскинув голову, сенатор большими шагами направился в сердце Рима.

Подходя к зданию Сената, Марк Брут и Гай Кассий видели, что высокие бронзовые ворота распахнуты. Они слышали громкие голоса, гул жаркого спора. Чей-то голос перекрыл остальные. Шум сменился тишиной.

По телу Брута пробежала дрожь, когда он ступил на первую ступеньку. Несколько часов оставалось до середины дня, которому предстояло стать одним из самых важных в его жизни. Кровь Цезаря краснела на их руках. Неверное слово, торопливое движение, и вышло бы иначе: их кровь пролилась бы еще до заката. Он вновь взглянул на Кассия. Уверенность сенатора ободряла его. Тот, казалось, не сомневался ни в чем. К этому дню они прошли долгий и трудный путь.

Два легионера вытянулись в струнку, когда Брут и Кассий поднимались по ступеням. Но солдаты не знали, что им делать, и заколебались, когда сенатор поднял обагренную руку, чтобы они увидели кровь, прежде чем он указал на своего спутника.

– Генерал Брут – мой гость, – произнося эти слова, пожилой сенатор уже думал о том, что ждет их за порогом.

– Он должен оставить гладий здесь, – ответил солдат.

Марк Брут взглянул на него так, что страж сам потянулся к рукояти меча, но тут Кассий рассмеялся.

– Отдай его, Брут. Не серди человека.

Хмурясь, его друг отцепил ножны, вместо того, чтобы обнажать меч и пугать солдата. Он отдал оружие и последовал за Кассием, внезапно разозлившись, хотя и не мог точно сказать, в чем причина этой злости. Юлия Цезаря никогда не останавливали у этой двери. А тут в момент триумфа ему напомнили о его месте. В стенах Сената Брут был одним из офицеров Рима, пожилым человеком без гражданского статуса. Что ж, это предстояло исправить. Теперь, когда Цезарь мертв, появилась возможность вернуть все, что он не получил в этой жизни.

Больше четырехсот человек собрались в это утро в Сенате, и их тела так нагрели воздух, что внутри, несмотря на распахнутые двери, было заметно теплее, чем снаружи. Брут знал большинство из них, долгие годы простояв рядом с Юлием, но одно новое лицо привлекло его внимание. Бибул. Многими годами раньше этот человек служил вместе с Цезарем консулом, но что-то произошло между ними, и Бибул больше никогда не появлялся в Сенате. Его внезапное возвращение многое говорило о смене власти…и о том, что многие уже знали. Брут видел, что за годы, проведенные в изгнании, бывший соратник Юлия ужасно постарел. Он стал еще толще, под глазами у него появились черные, раздутые мешки, на щеках – сеть мелких лопнувших сосудов. Раздражение на щеках и подбородке говорило о том, что он побрился впервые за несколько месяцев. Глаза Бибула ярко сверкали, и Марк Брут засомневался – не выпил ли тот, празднуя смерть своего врага?

Брут видел, что большинство этих людей не удивятся новостям Кассия. Выражение лиц многих сенаторов, их переглядывание и кивки друг другу однозначно указывали, что им известно о смерти Цезаря. Генерал презирал их всех, ненавидел за изнеженность и самодовольство. Он побывал в Египте, Испании, Галлии, он сражался за Республику, убивал за нее, пока они сидели здесь и говорили дни напролет, не зная ничего и не понимая людей, которые проливали за них кровь.

Гай Кассий направился к ростре. Когда-то она была изготовлена из носовой части боевого карфагенского корабля и символизировала мощь Рима, но потом сгорела во время пожара, как и практически все остальное в этом здании. Теперь ее заменила копия меньших размеров. Брут перевел взгляд на мужчину, который стоял за рострой, и замер. Ему внезапно стало ясно, что с того момента, как он вошел в зал заседаний, его пристально разглядывали.

Последний год консульства Марка Антония еще не закончился. До утренних событий он был лишь марионеткой Цезаря, но теперь все изменилось. С возвращением Республики бразды правления переходили в руки консула. В этом человеке чувствовался лидер, и Брут не мог не признать, что для этого Антоний, высокий, мускулистый мужчина с чертами лица и прямым носом коренного римлянина, обладал всем необходимым. Никто из Освободителей, готовя убийство, не знал, как он отреагирует на случившееся. Один из заговорщиков, Гай Требоний, получил задание отвлечь консула. Марк Брут увидел молодого сенатора сидящим неподалеку. Выглядел он столь довольным собой, что у генерала свело живот.

Марк Антоний смотрел на него поверх голов сидящих сенаторов, И Брут чувствовал: тот в курсе всего случившегося и потрясен. Консулу сообщили, или он услышал новость, когда об убийстве начали шептаться все вокруг. Цезарь убит. Тиран мертв. Они все знали, внезапно осознал Брут. И однако никто еще не объявил об этом во весь голос.

Кассий Лонгин встал у ростры. Марк Антоний возвышался над ним на целую голову. Кассий вскинул правую руку, коснулся дерева, как талисмана, и заговорил в наступившей тишине:

– В этот день, в мартовские иды, Рим освобожден от угнетателя. Пусть весть об этом разнесется по всему свету. Цезарь мертв, и Республика восстановлена. Пусть возрадуются духи наших отцов. Пусть возрадуется город. Цезарь мертв, и Рим свободен!

Эти слова вызвали громкие крики. Сенаторы с побагровевшими от напряжения лицами радостно орали и так топали ногами, что дрожали стены. Марк Антоний стоял, склонив голову, на шее у него вздулись жилы.

Внезапно Брут подумал о египетской правительнице, Клеопатре, находящейся теперь в красивом римском доме, где ее поселил Цезарь. Наверняка царица еще не знала о том, что случилось с отцом ее сына. Он представил себе, какую панику вызовет у нее эта весть. Не сомневался генерал и в том, что она тут же соберет драгоценности и покинет Рим с максимальной скоростью, которую только смогут развить хорошие лошади. Мысль эта впервые за все утро вызвала у него улыбку. В ближайшие месяцы предстояло возродить заново столь многое. Цезарь лежал на городе, как огромная глыба, придавливая все и вся. Теперь они распрямятся, станут сильнее и лучше, чем были прежде. Брут это чувствовал. Его время наконец-то пришло.

Сенат практически забыл о своей прежней роли. Марк Брут видел, как эти людишки вспоминали о находящейся в их руках власти. Еще вчера они были слугами, а этим утром, разразившись победными криками, вновь стали людьми. Исключительно благодаря ему. Брут склонил голову, занятый своими мыслями, но, услышав голос Антония, поднял взгляд. Предчувствие беды вернулось.

– Сенаторы, успокойтесь! – возвысил голос Марк Антоний. – Теперь, когда мы знаем о случившемся, нам уже сегодня надо сделать очень многое.

Брут нахмурился. Этот человек всегда поддерживал Цезаря. Для него все закончено. Ему бы сейчас с достоинством покинуть зал заседаний Сената и спасать свою жизнь.

– На Марсовом поле легионы ждут, что Цезарь поведет их на Парфию, – продолжил Антоний, не замечая раздражения Брута. – Их необходимо успокоить до того, как они узнают новости. Они верны Цезарю. Их надо гладить по шерстке, иначе не избежать мятежа. Только авторитет Сената стоит между всеми нами и анархией в этом городе. Сенаторы, успокойтесь! – Последние слова прозвучали приказом, громко и резко, и шум в зале заседаний, наконец, стих.

Стоя у двери, Брут покачал головой. Марк Антоний, конечно, не дурак, но сейчас он зарвался. Возможно, думал, что может стать частью новой эры, хотя долгие годы выслуживался перед Цезарем. Конечно, он показывал себя политиком, и Брут понимал, что многие сенаторы еще не пришли в себя, не знают, как вести себя в новом мире. Консул даже мог спастись, но для этого ему следовало продвигаться вперед с максимальной осторожностью. Прошлые обиды никуда не делись, и на Антония многие затаили зло. Тем не менее в это утро он оставался консулом.

– Необходимо провести голосование до того, как кто-то из нас выйдет из этих стен, – продолжил Марк Антоний, и его сильный голос заполнил весь зал заседаний. – Объявив амнистию убийцам Цезаря, мы подавим мятеж еще до того, как он начнется. Граждане и легионы увидят, что мы восстановили справедливость и закон, которые попрал один человек. Я объявляю голосование.

Брут застыл, и ему вновь стало не по себе. Кассий стоял у ростры, приоткрыв рот. Это ему следовало объявить голосование по амнистии. Об этом они уговаривались, и Освободители знали, что их оправдают. Брут едва не взвыл от злости, когда с этим важным шагом их опередил любимчик Цезаря. Слова рвались из груди. Цезарь оставлял Рим на Антония, когда уходил в поход на врага, Антоний был его ручным консулом, маской, позволяющей скрывать тиранию. Какое право имел этот человек говорить так, будто именно он вернул им Республику? Генерал уже шагнул вперед, но голос Марка Антония остановил его.

– Я прошу только об одном: в смерти не лишайте Цезаря достоинства. Он был гордостью Рима. Легионы и народ ждут, что его заслуги оценят по достоинству. Неужели люди, которые низвергли его, откажут ему в этом? Не должно быть ни тени позора, никаких тайных похорон. Давайте отнесемся к божественному Юлию с уважением. Теперь, когда он ушел из этого мира. Теперь, когда он покинул Рим.

В раздражении Гай Кассий поднялся на возвышение, но хотя теперь он и стоял рядом с Марком Антонием, консул выглядел куда выше и мощнее его. Прежде чем Кассий заговорил, Антоний наклонился к нему и прошептал:

– Ты победил, Кассий. Сейчас не время для сведения мелочных счетов. Легионы ждут похорон на Форуме.

Кассий какое-то время обдумывал его слова. Наконец, он кивнул. Брут стоял на прежнем месте, и его правая рука сжала воздух там, где недавно была рукоять гладия.

– Я благодарю консула Марка Антония за четкое и ясное изложение своей позиции, – начал Кассий. – И я с ним согласен. Порядок прежде всего, он важнее закона, важнее мира. Давайте проголосуем, а потом выйдем к людям и успокоим их. Мы почтим Цезаря в его смерти.

Сенаторы смотрели на Гая Кассия, а Марк Брут энергично кивнул: ему понравилось, как его сообщник взял инициативу на себя. О начале голосования или дебатов должны были объявлять специально предназначенные для этого люди, но, когда они поднялись со своих мест и направились к ростре, Кассий заговорил вновь, игнорируя их присутствие. В это утро он не хотел никаких задержек, не хотел, чтобы выступал кто-то еще до того, как они покончат с самым важным. Брут начал расслабляться.

– Те, кто за полную амнистию Освободителям Рима, встаньте, чтобы вас пересчитали, – призвал Кассий.

Генерал увидел, как толстяк Бибул с блестящим от пота лицом вскочил на ноги с энергией молодого человека. Остальные последовали его примеру мгновением позже. Те, кто уже стоял, как Марк Антоний, подняли правую руку. После короткой паузы Кассий с облегченным видом кивнул. Его тоже постепенно покидало напряжение.

– Кто против? – задал он следующий вопрос.

Сенаторы сели, все разом, как один человек, и никто не поднялся вновь. Брута это даже обидело. Половина этих людей прекрасно знала, что жизнью и богатством они обязаны Юлию Цезарю. Их семьи дружили между собой, они поднимались вместе с ним. Он выбирал их сам, одного за другим – людей, которым доверял, которых хотел видеть рядом с собой. Но они не решились постоять за него, даже в смерти. Брут, конечно же, разочаровался в них, хотя прекрасно все понимал. Они хотели выжить и полностью отдавали себе отчет, куда дует ветер. Тем не менее Цезарь заслуживал лучшего в свой последний день в этом мире.

Брут вновь покачал головой и почувствовал, как потрескивает на руках запекшаяся кровь. Недалеко от здания сената на Форуме был фонтан, и ему захотелось вымыть руки. Пока Кассий поздравлял Сенат с принятым решением, Брут выскользнул в солнечный свет, взял свой меч у солдат, медленно спустился по ступеням и направился к фонтану.

Там уже собралась толпа, мужчины и женщины в ярких одеждах. Брут чувствовал на себе их взгляды, но не поднимал глаз. Он знал, что новость успела распространиться по городу. Его сообщники и не пытались ее скрыть.

Он потер руки, опустив их в ледяную воду, которая поступала по акведуку с далеких гор по сужающимся свинцовым трубам, чтобы выплеснуться, чистой и сладкой, здесь, на Форуме. Кто-то ахнул, увидев красное пятно в воде у рук генерала, но тот ни на кого не обращал внимания.

– Это правда? – внезапно спросила какая-то женщина.

Брут поднял голову, потом потер мокрыми руками щеки, чувствуя жесткую щетину. На женщине была стола из дорогой материи, обнажающая загорелое плечо, волосы ее были элегантно забраны вверх серебряными заколками. Красотка, глаза подведены сурьмой, как у куртизанки. Генерал задался вопросом, как много других римлян по всему городу задают этот же вопрос.

– Что, правда? – переспросил он.

– Что божественный Цезарь мертв и его убили? Ты знаешь? – Темные глаза горожанки блестели от слез, когда она смотрела на человека, смывающего кровь с рук.

Брут вспомнил удар, который он нанес совсем недавно – и в то же время в другой жизни.

– Я ничего не знаю, – ответил он, отворачиваясь.

Его взгляд скользил по Капитолийскому холму, словно он пытался увидеть отсюда просторное здание театра Помпея. Лежало ли тело Цезаря все еще там, на мраморных скамьях? Они не отдали никаких приказов насчет убитого. На мгновение Брут почувствовал, как у него защипало глаза от мысли, что Юлий сейчас находится там, совсем один и всеми забытый. Они долго, очень долго были друзьями.

Часть первая

Глава 1

Гай Октавиан Фурин поморщился, чувствуя, как скалы жгут ноги сквозь тонкие сандалии. Пусть Рим и заявлял, что с ним в Грецию наконец-то пришла цивилизация, до горных деревень она точно не добралась. Вдали от побережья люди относились к незнакомцам с недоверием, а то и просто враждебно. Даже обычная просьба разрешить воспользоваться колодцем встречалась хмурым взглядом и захлопнутой перед носом дверью. А солнце продолжало жарить, сжигая шеи. Октавиан вспомнил, как улыбался, когда местный претор говорил ему, что в Греции есть места, где у молодого римлянина шансов выжить не больше, чем у сборщика налогов. Конечно, претор преувеличивал, но ненамного.

Пришлось остановиться, чтобы вытереть с лица пот. Местность была дикой, каньоны напоминали пропасти. Октавиан глубоко вдохнул, внезапно осознав, что теперь он будет вынужден идти пешком. Местные мальчишки получили бы огромное удовольствие, наблюдая, как три римлянина со стертыми ногами ищут украденных лошадей.

Взбиравшийся по склону молодой человек держался настороже, ища следы группы оборванцев, которую преследовал вместе со своими товарищами. Поначалу вверх уходила только одна тропа, но потом они вышли на развилку, а через какое-то время – еще на одну. Октавиан не знал, известно ли бандитам, что их ловят, или они просто разделились, специально решив возвращаться домой разными дорогами, растворившись в горах, как это делали их предки не одну тысячу лет. У него закололо в боку, и он поднялся на цыпочки, чтобы заглянуть как можно дальше. Ему так и чудился лучник, затаившийся в какой-нибудь расщелине. Стрелы полетят до того, как его обнаружат.

– Скажите мне, если что-нибудь увидите, – обратился Гай Октавиан к своим спутникам.

Гай Цильний Меценат фыркнул и махнул рукой, обводя голые скалы.

– Я не следопыт. Насколько мне известно, они могли пройти здесь со стадом коз час тому назад. Почему бы нам не вернуться к основному отряду и не продолжить поиски оттуда? Не так я собирался проводить время в отпуске. Рассчитывал, что будет больше вина и меньше… карабканья по горам, – пробурчал он, когда они добрались до большого скального уступа.

Тропа исчезла, и при подъеме сандалии скользили по камню. Солнце по-прежнему яростно припекало, небо слепило яркой синевой. Все трое сильно потели, а единственная фляга с водой давно опустела.

– По крайней мере, местные жители знают эти горы, – продолжал Меценат. – Они знают, где искать.

Октавиан не стал тратить силы на ответ. Склон становился все круче, и, в конце концов, ему пришлось пустить в ход руки, чтобы не свалиться. Теперь они карабкались по скалам в полном смысле этого слова. Юноша учащенно дышал. Добравшись до гребня, он посмотрел вниз, чтобы определить лучший маршрут для спуска. Лабиринт серых скал уходил вдаль. Если тут кто-то и жил, так это ящерицы, которые убегали из-под ног чуть ли не при каждом шаге.

– Ты хочешь, чтобы я стоял и наблюдал, не ударяя пальцем о палец, чтобы помочь им? – внезапно спросил Октавиан. – Изнасилование и убийство, Меценат. Ты видел ее тело. Разве мы поступили бы честно, позволив нескольким фермерам преследовать бандитов, а сами стояли бы в стороне, подтверждая все то, что говорят о ленивых римлянах? Пошли!

Он мотнул головой, указывая, каким путем они доберутся до дна каньона, и начал спускаться. Теперь скалы, по крайней мере, иногда прикрывали их от солнца, хотя потом оно снова находило их.

– Что мне до мнения греческих крестьян? – бормотал Цильний Меценат, но тихо, себе под нос, чтобы не услышал Октавиан. Он происходил из такого древнего рода, что даже отказывался называть себя потомком близнецов, вскормленных волчицей и основавших Рим. Волчица, говорил он, принадлежала его предкам. Когда они с Гаем Октавианом впервые встретились, Меценат исходил из того, что его новый знакомый знает Цезаря, поэтому обычный знатный римлянин не произведет на него впечатления. Но со временем он осознал, что Октавиан воспринимает его, Мецената, именно так, как тот сам себя и характеризовал. И как выяснилось, не очень-то это было просто – соответствовать столь высоко поднятой планке. Цильний чувствовал, что Октавиан не вполне понимает, в чем смысл благородного происхождения. Важно не кто ты сам, а кем были твои предки. И молодому патрицию никак не удавалось пошатнуть в друге эту простую веру. Октавиан Фурин познал бедность, потому что его отец рано умер. А раз уж он думал, что высокорожденный римлянин всегда храбр и честен, Меценат не хотел его разочаровывать.

При этой мысли Цильний вздохнул. Их простые туники и обмотки не очень-то подходили для лазания по горам под полуденным солнцем. Обмотки потемнели от пота. И Меценат чувствовал, что в кровь расчесал себе кожу под туникой. Запах собственного пота долетал до его ноздрей и на подъеме, и при спуске, и знатный римлянин недовольно морщился. Ножны меча застряли в щели между камней, и Меценат выругался, высвобождая их. Лицо побагровело, когда он услышал за спиной смех еще одного своего спутника.

– Я рад, что сумел повеселить тебя, Агриппа, – бросил он их общему другу, до сих пор молчавшему. – Теперь набор удовольствий, отпущенных на этот день, полон.

Марк Виспансий Агриппа сухо улыбнулся, ничего не ответил, поравнявшись с ним, и проследовал дальше громадными шагами, соответствующими его росту и силе. Служивший во флоте центурион был на голову выше своих спутников, а постоянная физическая нагрузка на борту римских галер накачала силой его руки и ноги. Что подъем, что спуск давались ему без видимых усилий, и его дыхание осталось ровным и спокойным, когда они добрались до дна каньона. Октавиан отстал на несколько шагов, а потом они вдвоем дожидались Мецената, который отстал еще сильнее.

– Вы понимаете, что на обратном пути нам придется вновь лезть на этот гребень? – спросил он, спрыгивая с камня рядом с ними.

Гай Октавиан застонал:

– Не хочу спорить с тобой, Меценат. Будет проще, если ты сосредоточишься на том, что мы делаем сейчас, не заглядывая в будущее.

– В этих чертовых скалах тысяча троп, – не унимался Цильний. – Я склонен думать, что бандиты уже далеко, пьют что-то холодное, тогда как мы умираем от жажды.

Усмехаясь, Агриппа указал на пыльную землю, и патриций, посмотрев вниз, увидел следы множества людей.

– Ох! – Он рывком вытащил меч, будто ожидал немедленной атаки. – Хотя, может, это просто местные пастухи?

– Возможно, – ответил Октавиан, – но по этой тропе пошли только мы, так что надо проверить. – Он тоже достал гладий, где-то на ширину ладони более короткий, чем у Мецената, но хорошо смазанный, и потому выскользнувший из ножен практически бесшумно. Гай Цильний почувствовал жар, идущий от клинка.

Агриппа последовал их примеру, и втроем мужчины медленно двинулись в каньон, оглядываясь на каждом шагу. Естественным образом Октавиан оказался чуть впереди, гигант Агриппа шел по правую руку от него, а Меценат – по левую. С тех пор, как они подружились, Октавиан всегда возглавлял их, как будто иной альтернативы не было. Эту врожденную уверенность в себе Цильний признавал и ценил. Любой семье благородного происхождения приходилось с чего-то начинать, пусть и с эпохи Цезаря. От этой мысли он улыбнулся, но улыбка застыла на его губах испуганной гримасой, когда они обошли высокую скалу и увидели стоявших в ее тени людей. Октавиан не сбавил скорость – он шел, опустив меч. Еще три шага, и они тоже вошли в тень. Каменные стены нависли над их головами. Тут Октавиан остановился, холодно глядя на мужчин, оказавшихся на его пути.

Тропа тянулась и дальше, и Меценат увидел на ней терпеливо ждущих, нагруженных мулов. Мужчины, которые стояли перед ними, не выглядели удивленными или испуганными: они с любопытством смотрели на трех молодых римлян. Самый здоровенный из них поднял меч – старинный, из другого века, длинный, железный и больше похожий на мясницкий нож. Черная борода этого мужчины достигала середины груди, а под лохмотьями бугрились мышцы. Он ухмыльнулся. Между оставшимися зубами у него во рту зияли дыры.

– Вы сильно обогнали ваших друзей, – сказал он на греческом.

Меценат знал этот язык, а Октавиан и Агриппа не понимали ни слова. Но оба даже не повернули головы, чтобы посмотреть на понимающего местную речь друга: слишком много мечей смотрели в их сторону. Да к тому же патриций и сам чувствовал, чего от него ждут.

– Я должен переводить? – спросил он, вытаскивая подзабытые греческие слова из памяти. – Я знаю Высокий слог, но ты говоришь с таким сильным крестьянским акцентом, что я едва понимаю тебя. Хрипишь, как умирающий мул. Говори медленно и ясно, как говорил бы, извиняясь перед своим господином.

Удивленный мужчина глянул на него, и его лицо стало еще мрачнее от злости. Он понимал, что убийство римлян превратит его в преступника, за которым начнется охота, но горы прятали тела убитых раньше и могли спрятать снова. Он чуть вскинул голову, оценивая свои шансы.

– Нам нужен тот, кто изнасиловал и задушил женщину, – продолжил Меценат. – Передайте его нам и живите дальше свои короткие и бесцельные жизни.

Главарь бандитов зарычал и шагнул к ним.

– Что ты ему сказал? – спросил Гай Октавиан, не сводя глаз с разгневанного грека.

– Я похвалил его бороду, – ответил его друг. – Никогда такой не видел.

– Меценат! – рявкнул Октавиан. – Это же они. Просто выясни, знает ли он того, того мы ищем.

– Эй, борода! Ты знаешь того, кто нам нужен? – Меценат снова переключился на греческий язык.

– Я – тот, кто вам нужен, римлянин, – ответил главарь. – И если вы пришли сюда одни, то допустили ошибку.

Бородатый бандит посмотрел на скалы над их головами и на синее небо в поисках тени, которая могла указать, что римляне пришли не одни и это ловушка. Удовлетворенно буркнув что-то себе под нос, он глянул на своих сообщников. Один из них, смуглый и тощий, с широким носом, выхватил кинжал. Его намерения сомнений не вызывали.

Октавиан тут же шагнул вперед и, не произнеся ни слова, без предупреждения, яростно махнул мечом, перерезав горло ближайшему бандиту. Тот выронил кинжал, обеими руками схватился за шею и, задыхаясь, рухнул на колени.

Главарь на мгновение застыл, а потом взревел от ярости вместе с остальными разбойниками и взмахнул мечом, чтобы разрубить Октавиану голову, но Агриппа подскочил к нему, одной рукой перехватил его руку с оружием, а другой вонзил главарю кинжал между ребрами. Предводитель бандитов сжался, как порванный бурдюк с вином, и повалился на спину с жутким грохотом.

Банду потряс этот взрыв насилия и смерти. Октавиан Фурин не остановился – он бросился еще на одного пялящегося на него мужчину и убил его секущим ударом меча. При этом он оперся на ногу, вложил в удар всю силу и практически отрубил ему голову. Гладий с такой работой справлялся отлично, а Октавиан знал, как им пользоваться.

Остальные бросились бы в бегство, если бы их мулы не перегораживали тропу. Вынужденные принять бой, они сражались отчаянно, пытаясь отразить смертоносные удары римлян. Но Октавиана и его друзей готовили к бою с детства. Они были профессиональными солдатами, тогда как бандиты привыкли иметь дело с перепуганными крестьянами, редко пытавшимися защитить себя. Так что все старания разбойников шли прахом. Их удары легко отбивались, а ответные достигали цели. Маленький каньон наполнился криками и стонами бандитов, которые, один за другим, валились на землю. Римлян не защищала броня, но они стояли рядом, прикрывая друг друга, пока их мечи поднимались и падали. Теплая кровь струилась по клинкам.

Все закончилось в считаные секунды. На ногах остались только трое тяжело дышащих друзей. У Октавиана и Агриппы шла кровь из резаных ран на руках, но они не замечали этого, еще не отойдя от боя.

– Головы возьмем с собой, – решил Гай Октавиан. – Муж той женщины захочет на них взглянуть.

– Все? – переспросил Меценат. – Одной же достаточно, разве нет?

Октавиан посмотрел на своего друга, потом протянул руку и сжал его плечо.

– Ты все сделал хорошо. Спасибо тебе. Мы сделаем мешок из их одежды. Я хочу, чтобы вся та деревня знала: римляне убили этих людей. Они это запомнят… и я подозреваю, откроют кувшины самого лучшего вина и заодно зарежут пару коз или свиней. Ты, возможно, даже найдешь на все согласную девушку. Просто отрежь головы.

Меценат скорчил гримасу. В детстве слуги выполняли любую его прихоть, однако Октавиан каким-то образом заставлял его работать и потеть, как домашнего раба. Если бы его наставники увидели такое, они застыли бы с раскрытыми от изумления ртами.

– Здесь у дочерей усы такие же густые, как у отцов, – ответил он. – Может, в полной темноте я кого-нибудь и найду, но не раньше.

Морщась, он принялся за эту грязную работу: отрезание голов. Агриппа присоединился к нему, опуская меч с такой силой, что одним ударом перерубал шейные позвонки.

Октавиан встал на колени рядом с телом главаря и на мгновение встретился взглядом с его остекленевшими глазами. Он кивнул, прокручивая в голове перипетии боя, и только тут заметил рану у себя на руке, которая все еще кровоточила. В свои двадцать он не впервые получал ранение. Еще один шрам, который добавится к остальным. Он принялся рубить шею разбойника, удерживая голову на месте за сальную бороду.

Лошадей они нашли там, где и оставили, опаленных солнцем и шатающихся, с распухшими от жажды языками. До деревни римляне добрались уже на закате, с двумя красными мешками, из которых капало на землю. Местные мужчины вернулись раньше, злые и с пустыми руками, но их настроение изменилось, как только Октавиан развязал мешки и головы вывались в дорожную пыль. Муж убитой женщины обнял и расцеловал его со слезами на глазах. Затем, оторвавшись от римлянина, он швырнул головы в стену, после чего вновь заключил его в объятья. Перевода не требовалось. Еще через несколько минут римские воины оставили этого мужчину и его детей скорбеть об ушедшей жене и матери.

Другие крестьяне принесли еду и выпивку из холодных подвалов и поставили под открытым небом грубо сколоченные столы, чтобы устроить пир для молодых героев. Как и предполагал Гай Октавиан, им предложили и только что поджаренное мясо, и крепкий напиток со вкусом аниса. Они пили, не думая о завтрашнем утре, чашу за чашей, не уступая местным, пока деревня не начала качаться и расплываться у них перед глазами. Лишь несколько крестьян говорили на латыни, но значения это не имело.

Сквозь пьяный туман Октавиан вдруг осознал, что Меценат в который раз задает ему вопрос. Он вслушался, рассмеялся, а потом выругался на собственную неловкость, потому что расплескал содержимое чаши.

– Ты не поверишь, – ответил он своему знатному другу. – Рим называют Вечным городом не без причины. Римляне будут здесь тысячу лет и даже дольше. Или ты думаешь, что какой-то другой народ возвысится и станет нашими хозяевами? – он пристально наблюдал, как наполняют его чашу.

– Афины, Спарта, Фивы… – Меценат загибал пальцы. – Знаменитые названия, Октавиан. Несомненно, жители этих городов думали так же. Когда Александр растрачивал жизнь в битвах в далеких краях, думаешь, он верил, что настанет день, когда римляне буду править всеми этими землями? Он бы громко засмеялся, как это сделал ты. – Говоря все это, Цильний улыбался, довольный тем, что от негодования его друг аж закашлялся.

– Растрачивал свою жизнь? – переспросил Октавиан, когда приступ кашля прошел. – Ты серьезно предполагаешь, что Александр Великий мог прожить эти годы с большей пользой? Никогда в это не поверю. Я буду стойким и благородным римлянином, таким… – он замолчал, потому что выпитое вино путало его мысли. – Слишком стойким и благородным, чтобы слушать тебя.

– У Александра были жадные пальцы купца, – не унимался Меценат. – Он всегда был занят, занят, и что это ему принесло? Он столько лет только и делал, что сражался, но, если бы он знал, что умрет молодым в чужой земле, не думаешь ли ты, что он предпочел бы провести их, нежась на солнце? Будь он здесь, ты бы мог его спросить. Я думаю, он бы предпочел хорошее вино и красивых женщин бесконечным сражениям. Но ты не ответил на мой вопрос, Октавиан. Греция правила миром, так чем Рим отличается от нее? Через тысячу лет будет править кто-то еще, после нас! – он взмахом руки отказался от блюда с нарезанным мясом и улыбнулся предлагавшим его двум пожилым женщинам, зная, что они не понимают его слов.

Гай Октавиан покачал головой. С преувеличенной осторожностью он поставил свою чашу и принялся загибать пальцы, как это только что делал его собеседник:

– Первое: потому что нас не победить в битве. Второе…потому что нам завидуют люди, которыми правят жалкие цари. Они хотят стать такими же, как мы, а не свергнуть тех, кому завидуют. Третье… третьего придумать не могу. Остановлюсь на двух.

– Двух доводов недостаточно! – воскликнул Меценат. – Ты мог бы убедить меня тремя, но не двумя! Греки когда-то были величайшими бойцами мира. – Он взмахнул пальцами, словно рассеивая щепоть пыли. – Вот что осталось от их величия, все ушло. Вот что осталось и от спартанцев, несколько сотен которых напугали всю армию Дария. Другие народы всему научатся от нас, скопируют наши методы и тактику. Признаю, не могу представить себя наших солдат, терпящих поражение от грязных племен, какие бы уловки они ни использовали, но все-таки такое может произойти. Второй довод… они хотят того, что есть у нас? Да, и мы тоже хотели культуру греков. Но мы не пришли спокойно, как воспитанные люди, не попросили ее. Нет, Октавиан! Мы ее взяли, и скопировали их богов, и построили наши храмы, и прикинулись, будто все это – наша собственная идея. Со временем кто-то придет и проделает то же самое с нами, и мы сами не поймем, как это вышло. Вот твои два довода, в пыли под моими сандалиями. – Он поднял ступню и указал пальцем на землю. – Ты их видишь? Видишь свои доводы?

С другой скамьи, на которой, вытянувшись, лежал Агриппа, донеслось какое-то бурчание.

– Горилла просыпается! – весело воскликнул Меценат. – Нашему просоленному другу есть что добавить? Какие новости от флота?

Виспансий Агриппа в сравнении с крестьянами казался великаном. Скамья стонала и гнулась под весом его тела. Поворачиваясь, он чуть не свалился с нее, но успел опереться о землю мускулистой рукой. Со вздохом моряк сел, бросил мрачный взгляд на Мецената и наклонился вперед, уперев локти в колени.

– Я не смог заснуть под ваше квохтанье.

– Твой храп называет тебя лжецом, не я, – ответил Меценат, приняв протянутую ему полную чашу.

Агриппа потер лицо руками и почесал завитки черной бороды, отросшей за последние несколько недель.

– Я скажу только одно, – продолжил он, подавив зевок, – прежде чем найду более удобное и спокойное место для сна. После нас не будет никакой новой империи, потому что у нас достаточно богатств, чтобы противостоять любому племени. Мы сотни тысяч платим за людей и миллионы – за мечи и копья по всем нашим землям. Кто рискнет бросить нам вызов, зная, что на него обрушится вся мощь Цезаря?

– Для тебя все всегда сводится к деньгам, так, Агриппа? – глаза Мецената весело блестели. Ему нравилось подкалывать здоровяка, и они оба это знали. – Ты по-прежнему мыслишь, как сын торговца. Меня это, разумеется, не удивляет. Это у тебя в крови, и с этим ты ничего не можешь поделать, но, пусть в Риме и много купцов, нашу судьбу, наше будущее определяют люди благородного происхождения.

Виспансий фыркнул. Становилось все прохладнее, и он потер свои голые руки.

– Тебя послушать, человек благородного происхождения будет проводить свои дни на солнце, с вином и прекрасными женщинами, – проворчал он.

– Так ты меня слушал! Не понимаю, как ты это делал, все время храпя. Это редкий талант!

Агриппа улыбнулся, и белые зубы сверкнули в его черной бороде.

– Благодари богов, Меценат, за мою кровь, – сказал он. – Такие люди, как мой отец, строили Рим и укрепляли его силу. А те, что вроде тебя, ездили на породистых лошадях и произносили звонкие речи, совсем как Аристотель и Сократ, выступавшие на агоре.

– Я иногда забываю, что ты получил образование, Агриппа. Когда я смотрю на тебя, почему-то вижу неграмотного крестьянина, – огрызнулся Цильний.

– А когда я смотрю на тебя, то думаю, что ты уж как-то слишком любишь мужскую компанию.

Октавиан застонал от этой перебранки. У него кружилась голова, и он потерял счет времени.

– Уймитесь вы, оба! – велел он. – Думаю, мы съели и выпили все зимние запасы этих крестьян. Извинитесь друг перед другом и присоединяйтесь ко мне за очередным кувшином.

Меценат вскинул брови:

– Ты еще не заснул? Помни, ты проспоришь мне аурей[2], если заснешь или расстанешься с ужином раньше меня. Я чувствую себя очень свежим.

Октавиан молча смотрел на него, дожидаясь, пока знатный друг сдастся, и тот, в конце концов, вздохнул:

– Очень хорошо, друг мой. Я извиняюсь за предположение, что череп Агриппы лучше всего использовать в качестве тарана.

– Ты этого не говорил, – покачал головой Октавиан.

– Я так подумал, – ответил Меценат.

– А ты, Агриппа? Проявишь такое же благородство?

– Я изо всех сил стремлюсь подняться на его уровень и, как ты просишь, извиняюсь за слова о том, что он не заработает так много, как ему кажется, даже если станет торговать собой с почасовой оплатой.

Меценат начал смеяться, но внезапно побледнел и отвернулся, чтобы облегчить желудок. Одна из старух что-то пробормотала, но слов он не разобрал.

– Это ты должен мне аурей, Меценат, – в голосе Октавиана слышалась удовлетворенность. Его друг в ответ только стонал.

Глава 2

Следующим утром, когда встало солнце, Цильний Меценат, молчаливый и мучающийся похмельем, заставил себя вылезти из кровати, чтобы присоединиться к Агриппе во дворе. Домик на период отпуска они арендовали маленький, зато с рабом, который им прислуживал. Закрыв один глаз, Меценат прищурил второй от ярких лучей, глядя на Агриппу, который уже начал разминку.

– А где Октавиан? – спросил он. – Еще спит?

– Здесь, – Гай Октавиан вышел из дома. Его волосы блестели от холодной воды, выглядел он бледным и больным, но вскинул руку, приветствуя друзей. – Я не помню, как мы вернулись сюда. Боги, у меня разбита голова, я в этом уверен. Я упал?

– Если только носом в кувшин. Ничего больше, – весело ответил Агриппа. Из них троих только он, похоже, мог переваривать большие порции алкоголя, и теперь наслаждался, наблюдая за страданиями своих товарищей.

– Что ты планируешь на последние дни нашего отпуска, Октавиан? – спросил Меценат. – Я уверен, тебе очень хочется потратить их на обучение грамоте местных детей или на помощь крестьянам в их нелегком труде на полях. Однако я слышал, что этим вечером состоится кулачный бой. Адрес мне только должны принести, но, думаю, посмотреть стоит.

Октавиан покачал головой.

– Последний такой бой завершился дракой, и это неудивительно, так почти всегда и бывает. Та же история с петушиными боями. И нечего улыбаться, ты знаешь, что я прав. Этим людям хочется убивать.

Цильний Меценат отвернулся вместо того, чтобы заспорить.

– До конца отпуска у нас осталось два дня, – напомнил Виспансий. – Может, нам провести эти дни, бегая и упражняясь? Я не хочу вернуться на свой корабль дряхлым стариком.

– Видишь ли, все дело в недостатке воображения, Агриппа, – указал ему Меценат. – Прежде всего, ты уже старик…

– В мои двадцать два я всего лишь на три года старше тебя, но продолжай, – перебил его Агриппа.

– …и у тебя на костях слишком много мяса, как у вола. Те из нас, кто не тратил годы на поднимание тяжестей, так быстро проворство не теряют. Мы – скаковые лошади, знаешь ли, если метафора тебе понятна.

– Хочешь проверить свою скорость против моей силы? – спросил Агриппа, недобро улыбаясь.

Меценат скосил глаза на тяжелый учебный меч, которым его сильный друг рубил воздух.

– В прошлый раз ты отделал меня чуть ли до потери сознания, а это уже не игра, – возразил он. – В реальном поединке я бы тебе спуска не дал, мой друг, но с этими чудо-мечами, залитыми свинцом? Это дубинки для крестьян, а ты с таким энтузиазмом им размахиваешь. Нет уж, я как-нибудь без этого переживу. – Он приоткрыл второй глаз и теперь щурился обоими. – Однако я, конечно, думал об этом, после твоего последнего инструктажа.

– Другими словами, ты выучил полученный урок. – Агриппа улыбнулся. – Приятно это слышать.

Напряжение в маленьком дворике нарастало. Меценат не любил, когда его в чем-то превосходили, а в последний раз Виспансий Агриппа гонял его по двору, как мальчишку, и Октавиан знал, как сильно это задело их товарища. С учетом габаритов и силы Агриппы исход боя на деревянных мечах сомнения не вызывал. Октавиан уже открыл рот, чтобы отвлечь их, но Меценат заметил метательные копья, которые рядком стояли у стены – длинные римские копья с железным наконечником и деревянным древком, – и просиял.

– Другое оружие, возможно, позволит мне научить кое-чему и тебя, – заявил патриций.

Агриппа фыркнул:

– То есть я должен предоставить тебе возможность достать меня с расстояния в полтора локтя? – Его глаза блестели, но Октавиан не мог определить, от злости или от веселья.

– Если ты боишься, я тебя пойму, – подзуживал его Меценат. – Нет? Отлично. – Он подошел к стене, взял копье и покачал его в руке.

Агриппа поднял деревянный меч, наискось прикрыв им грудь. Одетый только в тунику, обмотки и сандалии, он не испытывал восторга от того, что наконечник копья уже находился в опасной близости.

– Перестань, Меценат. – Октавиану тоже все это не нравилось. – Мы найдем на сегодня что-нибудь получше.

– Я уже нашел кое-что очень хорошее, – ответил его знатный друг. Он быстро сократил расстояние между собой и Агриппой и замахнулся копьем, заставив здоровяка поморщиться. Агриппа покачал головой:

– Ты уверен? Это оружие солдат, а не патрициев.

– Думаю, сойдет и оно, – ответил Меценат, и с этими словами направил копье в широкую грудь моряка, а потом, отведя оружие назад, нацелил его Агриппе в пах. – Да, очень даже сойдет. Защищайся, горилла!

Агриппа внимательно следил за противником, готовый ответить ударом на удар. Они частенько устраивали подобные учебные бои и прекрасно знали друг друга. Гай Октавиан нашел скамью и сел, зная по опыту, что разнимать их, пока они сами не закончат, смысла нет. Пусть они и были друзьями, но оба привыкли побеждать, и не могли устоять перед возможностью устроить поединок. Октавиану оставалось только наблюдать.

Поначалу Агриппа просто отступал от нацеленного на него и норовящего ткнуть его копья. Он нахмурился, когда наконечник оказался рядом с его глазами, но ускользнул, блокировав удар учебным гладием. Меценат наслаждался тем, что загнал здоровяка в оборону, и начал даже немного куражиться. Его ноги с большой скоростью перемещались по утоптанной земле.

Все закончилось так быстро, что Октавиан едва не пропустил главное. Меценат поспешно и решительно бросился вперед, чтобы достать здоровяка, вонзить наконечник в его тело. Агриппа блокировал выпад мечом, а потом, развернувшись от бедра, ударил левой рукой по древку. Оно переломилось, и пока Цильний таращился на обломок, оставшийся у него в руке, противник приложил деревянный меч ему к шее и рассмеялся.

– Победа! – воскликнул он.

Меценат молча оттолкнул меч и наклонился. Он поднял отломившуюся часть копья и увидел, что древко перепилено практически полностью, а распил замазан воском. Глаза у патриция округлились, и он направился к остальным копьям, стоявшим у стены. Молодой человек брал в руки копье за копьем, обнаруживал распил, ломал древко о колено и ругался. Агриппа принялся хохотать, глядя на разъяренного друга.

– Это сделал ты? – спросил тот. – И сколько у тебя ушло времени, чтобы подпилить каждое копье? Кем же надо быть, чтобы пойти на такие ухищрения? Да как ты вообще узнал, что я могу выбрать копье? Ты безумец, Агриппа.

– Я стратег, вот кто я, – ответил силач, вытирая катившиеся из глаз слезы. – Какое же у тебя было лицо! Так жаль, что ты его не видел.

– Это бесчестное поведение, – пробормотал Меценат, и его противник, разумеется, снова расхохотался.

– По мне так лучше быть крестьянином и победить, чем патрицием и проиграть. Так-то, друг мой.

Октавиан поднялся, чтобы взглянуть на сломанные копья. Он собрал силу воли в кулак, чтобы не улыбнуться, зная, что для Мецената день уже безнадежно испорчен. Доставлять ему лишних душевных мук не хотелось.

– Я слышал, что этим утром на рынок должны привезти свежие апельсины, которые в дороге охлаждали льдом, – сообщил он своим товарищам. – Холодный сок определенно пойдет на пользу моей голове. Можете вы обменяться рукопожатием и побыть друзьями до конца этого дня? Пожалуйста, доставьте мне такое удовольствие!

– Я готов, – Агриппа протянул здоровенную, размером с лопату, правую ручищу. Меценат позволил своей ладони исчезнуть в ней.

– Пока двое мужчин с насмешливым энтузиазмом скрепляли восстановление дружбы, во двор вбежал домашний раб Фидолий. Слуга работал усердно, старался не попадаться на глаза гостям, и Октавиан не очень хорошо его знал – он отмечал только вежливость и спокойствие раба.

– Господин, у ворот гонец. Он говорит, что у него для вас письма из Рима.

Октавиан Фурин застонал:

– Чувствую, меня зовут обратно. Цезарь гадает, куда подевался его любимый родственник, это точно.

Меценат и Агриппа смотрели на него с бесстрастными лицами. Октавиан махнул рукой.

– Пусть он еще немного подождет. В конце концов, прошел год после моего последнего отпуска. Устрой гонца, как дорогого гостя, Фидолий. Я иду на рынок за свежими апельсинами.

– Да, господин, – поклонился раб.

Трое молодых римлян вернулись домой перед самым закатом. Они шумели, смеялись и обнимали трех молодых гречанок, с которыми познакомились на рынке. Именно Меценат подошел к ним в лавке ювелира и порекомендовал украшения, которые более всего им подходили.

Октавиан завидовал этому таланту своего друга: сам он развить его не мог, несмотря на все практические занятия, которые устраивал ему опытный в таких делах Цильний. Хотя вроде бы никакого таинства в этом и не было. Молодой патриций восторженно расхваливал женщин, летал между ними, убеждая примерить различные украшения. Ювелир терпеливо наблюдал, надеясь, что ему удастся хоть что-то продать. Насколько мог сказать Октавиан, молодые гречанки с самого начала знали, чего хочет от них Меценат, но расточаемые комплименты и уверенность, с которой он держался, расположили их к нему и его спутникам.

Гай Октавиан крепко сжимал осиную талию женщины, которую привел домой, отчаянно пытаясь вспомнить ее имя. У него были веские основания подозревать, что ее имя совсем не Лайта, как ему хотелось ее назвать, и ждал, что подруги обратятся к ней по имени, чтобы самому не попасть впросак.

Когда они добрались до ворот, Меценат внезапно прижал свою спутницу к выкрашенному белым камню и начал целовать, оглаживая ее. На шее женщины сверкал золотой медальон, его подарок. Другие женщины могли похвалиться такими же. На покупку ушли практически все деньги, которые римляне отложили на последние дни отпуска.

Агриппе повезло меньше остальных. Все три женщины не могли быть писаными красавицами, но висевшую на его руке отличало еще и крепкое телосложение и темные усики над верхней губой. Друзья уже давно не приводили женщин в дом, и на безрыбье силач не мог позволить себе воротить нос. Пока они ждали у закрытых ворот, он поелозил бородой по голому плечу женщины, и она звонко засмеялась.

Через считаные секунды домашний раб Фидолий, раскрасневшийся и взволнованный, подбежал к воротам и распахнул их.

– Господин, слава богам! – воскликнул он. – Вы должны принять гонца.

На лице Октавиана читалось раздражение. Прекрасная гречанка прижималась к нему, и меньше всего ему хотелось сейчас думать о Риме и армии.

– Пожалуйста, господин, – взмолился Фидолий. Его буквально трясло, и Октавиан Фурин встревожился.

– Что-то с моей матерью? – спросил он.

Раб покачал головой:

– Пожалуйста, он ждет вас.

Молодой человек на шаг отступил от своей спутницы.

– Отведи меня к нему, – приказал он.

Фидолий облегченно вздохнул. Октавиан быстрым шагом последовал за ним в дом – он разве что не бежал.

Его друзья переглянулись: у обоих появилось предчувствие, что насладиться вечером, как они это намечали, не удастся.

– Что-то мне это не нравится, – пробурчал Агриппа. – Дамы, в нашем доме ванная, которой нет равных. Подозреваю, что моему другу Меценату и мне придется провести несколько часов с нашим другом Октавианом, но, если вы готовы подождать… – По выражению их лиц он все понял. – Нет? – Моряк вздохнул. – Очень хорошо. Я велю Фидолию сопроводить вас в город.

Меценат покачал головой.

– Что бы это ни было, этим можно заняться чуть позже, я в этом уверен. – Он многозначительно посмотрел на Виспансия, пытаясь убедить его в своей правоте. Женщина, с которой он только что целовался, похоже, полностью с ним соглашалась. Агриппу внезапно охватила злость.

– Поступай, как знаешь, – буркнул он. – А я выясню, что происходит.

Широким шагом он ушел в дом, оставив ворота открытыми. Меценат вскинул брови.

– Почему бы вам втроем не посвятить молодого римлянина в таинства Греции?

Женщина Агриппы ахнула, молча развернулась на каблуках и зашагала прочь. Пройдя двадцать шагов, она повернулась и позвала подруг. Те переглянулись, и на мгновение патриций подумал, что удача на его стороне. Но молчаливый обмен мнениями сложился не в его пользу.

– Извини, Меценат, может, в другой раз, – покачала головой одна из гречанок.

Он с тоской наблюдал, как они уходят – молодые, стройные и с тремя золотыми медальонами. Выругавшись, молодой римлянин направился в дом, злой и раздраженный.

Октавиан чуть ли не вбежал в зал. Его волнение нарастало с того самого момента, как он заметил потрясение на лице домашнего раба. Остановился он, лишь когда гонец поднялся, чтобы отсалютовать и молча передать ему письмо.

Молодой воин сломал восковую печать матери, быстро прочитал послание и глубоко вдохнул. Потом он перечитал его еще раз, чувствуя, как встают дыбом волоски на его загривке и голых ногах. Покачав головой, римлянин шагнул к скамье и сел, снова и снова перечитывая написанные строки.

– Господин, – обратился к нему Фидолий. Гонец тем временем наклонился ближе, словно хотел прочитать письмо.

– Вон отсюда, оба. Позовите моих друзей и убирайтесь, – приказал Гай Октавиан.

– Мне велено дождаться ответа, – буркнул гонец.

Октавиан вскочил, схватил его за грудки и отшвырнул к двери.

– Вон отсюда!

Агриппа и Меценат услышали крик. Они выхватили мечи и побежали к своему другу, по пути столкнувшись с побагровевшим гонцом.

Фидолий зажег масляные лампы, и Октавиан медленно вышагивал от одного пятна света к другому и обратно. Меценат сидел спокойно, но лицо заметно побледнело. Агриппа барабанил пальцами по колену, только этим и выдавая волнение.

– Я должен вернуться, – Октавиан немного осип от долгих разговоров, но его так и распирала энергия, поэтому он и не мог усидеть на месте. Шагая по комнате, он сжимал и разжимал правую руку, словно представляя себе, как расправляется с врагами. – Мне нужна информация. Так ты всегда говоришь, Агриппа? Знания – это все. Мне надо возвращаться в Рим. У меня там друзья.

– Теперь нет, – вставил Меценат. Октавиан остановился и развернулся к нему. Знатный молодой человек отвернулся, смущаясь от искреннего горя, которое читалось на лице его друга. – Твой защитник мертв, Октавиан. Тебе не приходило в голову, что тебе тоже будет грозить опасность, если ты появишься в Риме? Он относился к тебе, как к своему наследнику, а эти «Освободители» не захотят, чтобы кто-то еще заявлял претензии на его собственность.

– Его наследник – Птолемей Цезарь! – рявкнул Октавиан Фурин. – Египетская царица позаботится о безопасности мальчика. Я… – он прервал фразу, чтобы выругаться. – Я должен вернуться! Нельзя это так оставлять. Должен быть суд. Должно быть наказание. Они убийцы, средь бела дня растерзавшие правителя Рима и заявляющие, что они спасли Республику. Я должен вступиться за него. Я должен вступиться за Цезаря до того, как они сокроют правду ложью и лестью. Я знаю, чего от них ждать, Меценат. Они устроят пышные похороны, будут втирать пепел в кожу и скорбеть о смерти великого человека, но через месяц, а то и меньше, вновь начнут плести заговоры, искать новые способы возвыситься, и никогда не поймут, какие они корыстные и ничтожные в сравнении с ним.

Он вновь закружил по комнате. Его охватила ярость, такая сильная, что он едва мог говорить и дышать. Меценат махнул рукой, поощряя Агриппу, который как раз откашливался, чтобы что-то сказать. И моряк заговорил – очень спокойно, прекрасно отдавая себе отчет, что их друг находится на грани нервного срыва. Так оно и было – молодой человек действительно еле держался на ногах, но не мог остановиться, чтобы присесть и отдохнуть.

– Твоя мать написала, что их амнистировали, Октавиан, – сказал моряк. – Закон принят. С мщением ничего не получится, если только ты не хочешь восстановить против себя весь Сенат. И сколько ты после этого проживешь?

– Сколько захочу, Агриппа. Позволь мне сказать тебе кое-что о Юлии Цезаре. Я видел, как он захватил в плен фараона в его собственном дворце в Александрии. Я был рядом с ним, когда он бросал вызов армиям и государствам, и никто не решался пойти против него. У Сената столько власти, сколько мы захотим им дать, ты это понимаешь? Если ничего им не давать, у них ничего и не будет. То, что они называют властью, – не более чем тень. Юлий это понимал. Они принимают громкие законы, и обыкновенные люди склоняют перед ними головы, и все кричат, что это реальная власть… но это не так!

Он покачал головой, его самого качнуло, и он привалился плечом к стене. Его друзья озабоченно переглянулись. Гай Октавиан застыл, прижавшись лбом к холодной штукатурке.

– Ты заболел, Октавиан? Тебе надо поспать, – решительно заявил Агриппа.

Он поднялся, не зная, что и делать. Ему доводилось сталкиваться с безумцами, и он знал, что Октавиан теперь на грани, раздираемый ревущими эмоциями. Его другу требовался отдых, и силач подумывал о том, чтобы дать ему немного опиума. Занималась заря, и они все едва держались на ногах. Октавиан Фурин никак не мог отойти от переполнявшей его ярости, которая сводила судорогой мышцы. Даже когда он стоял, его руки и ноги продолжали дергаться.

– Октавиан? – вновь позвал Агриппа. Ответа не последовало, и он посмотрел на Мецената, беспомощно вскинув руки.

Меценат с опаской подошел к дрожащему молодому человеку. Подергивающимися мышцами тот напоминал ему необъезженного жеребца, и он невольно стал издавать успокаивающие звуки, когда положил руку на плечо своего нервного друга. Дотронувшись до него, Цильний почувствовал, что кожа друга под туникой горит огнем. От прикосновения измученный римлянин обмяк и начал сползать по стене на пол. Меценат подхватил его, но вес оказался так велик, что ему едва удалось удержать друга и уложить его вдоль стены. К ужасу патриция, темное пятно появилось на промежности Октавиана, и резкий запах мочи разнесся по комнате.

– Что с ним? – Агриппа опустился рядом на корточки.

– По крайней мере, он дышит, – ответил Меценат. – Не знаю. Глаза двигаются, но я не думаю, что он бодрствует. Ты видел такое раньше?

– С ним – нет. Но знал центуриона, который страдал падучей. Помню, как он обдулся.

– Что с ним сталось? – спросил Цильний, не оборачиваясь.

Агриппа поморщился:

– Покончил с собой. Потерял уважение своих солдат. Тебе известно, какими они могут быть.

– Известно, – кивнул Меценат. – Возможно, такого больше не повторится. Никто не должен об этом знать. Мы его помоем, а когда он проснется, все будет забыто. Разум так странно устроен. Октавиан поверит всему, что мы ему скажем.

– Если только он уже не знает о своей болезни.

Оба подпрыгнули при звуке шагов. Возвращался раб Фидолий.

Меценат заговорил первым:

– Он не должен этого видеть. Я отвлеку Фидолия, займу его каким-нибудь делом. А ты займись Октавианом.

Виспансий Агриппа нахмурился при мысли о том, что придется снимать с друга пропитанную мочой одежду. Однако Цильний уже шел к двери, так что протест остался невысказанным. Со вздохом Агриппа поднял Октавиана на руки.

– Пошли. Пора помыться и надеть чистую одежду.

Ванная комната в доме была маленькой, и вода в нее подавалась холодная, если Фидолий не грел ее специально, но Агриппа полагал, что сойдет и такая. Неся обмякшее тело, он качал головой. Мысли в ней бродили нерадостные. Цезарь мертв, и только боги знали, какая судьба ждала его друга.

Глава 3

Сидя в тени, Марк Антоний прижал большие пальцы к глазам, борясь с усталостью. Когда ему еще не было тридцати, он мог бодрствовать всю ночь, а потом целый день заниматься обычными делами. В Галлии он совершал марш-бросок ночью, а утром сражался вместе с десятью тысячами других легионеров. Он знал, что в итоге время берет свое, но искренне полагал, что выносливость – такая же неотъемлемая его часть, как ум и рост, а теперь чувствовал, что она вытекает из него, словно вода из треснувшего кувшина.

Форум заполняли горожане и солдаты, пришедшие, чтобы в последний раз отдать почести Юлию Цезарю. Богатым и бедным приходилось стоять рядом, и то и дело раздавались крики раздражения и ярости, потому что все больше и больше людей поднималось на Форум. Какая-то женщина принялась громко звать потерявшегося ребенка, и Марк тяжело вздохнул. Ему хотелось, чтобы Цезарь стоял рядом и наблюдал, просто наблюдал, как бурлит Рим, объединившись у тела бога.

Для всех, кто хотел взглянуть на него, никак не могло хватить места. Солнце молотком било по обнаженным головам людей, стремившихся поближе разглядеть покойника. Жара только нарастала с самой зари, когда тело Цезаря выставили на Форуме, и сорок центурионов Десятого легиона встали вокруг него. Тело лежало на золоченом ложе, которое в этот день стало центром мира.

Усилием воли Марк Антоний поднял голову. Он не спал две ночи и обильно потел. Жажда уже начинала становиться мучительной, но он не решался пить, чтобы малая нужна не заставила его покинуть Форум. Он намеревался только глотнуть вина перед выступлением, и раб стоял у его плеча с чашей и куском материи. Марк Антоний подготовился к выступлению и знал, что провала не будет. Он не смотрел на лицо своего друга. И так уже насмотрелся за то время, пока тело обмывали, а раны считали и перерисовывали чернилами и углем ученые врачи, чтобы потом доложить Сенату. Теперь на ложе лежал всего лишь труп, а не тот человек, который согнул Сенат в бараний рог, перед которым преклоняли колени цари и фараоны. Покачнувшись от внезапного головокружения, Марк Антоний крепко сжал правой рукой свитки. Пергамент затрещал и смялся. Марк понимал, что ему следовало поспать хотя бы несколько часов. Он не имел права потерять сознание и свалиться без чувств, не мог выказать горе или ярость. Это могло его погубить.

Он не видел Освободителей, но знал, что все они здесь. Двадцать три человека вонзали кинжалы в его друга, многие уже после его смерти, словно присоединяясь к ритуалу. Взгляд Марка Антония становился ледяным, а спина выпрямлялась, когда он думал о них. Он долгие часы жалел о том, что его там не было, что он не знал о готовящемся убийстве, но понимал, что все это пустое. Он не мог изменить прошлое, не мог вернуть ни единого ушедшего мгновения. И пусть он хотел орать на них, хотел призвать солдат, чтобы их растерзали в клочья, ему приходилось улыбаться и относиться к ним как к великим людям Рима. Во рту от этих мыслей появлялся привкус желчи. Они наблюдали за ним, ждали окончания похорон, ждали, пока горожане успокоятся, чтобы потом насладиться новыми должностями и властью, которые принесли им их кинжалы. От этой мысли Антоний заскрипел зубами. Он носил маску с того самого момента, как первые слухи достигли его ушей. Цезаря убили, а эти тявкающие псы заседали в Сенате. Ему пришлось сжать волю в кулак, чтобы скрыть омерзение. И все-таки он поступил правильно, предложив амнистию. У него едва повернулся язык, чтобы произнести эти слова, но, возможно, благодаря этому Сенат согласился на торжественные похороны. У Освободителей эта идея вызвала разве что ухмылку. Они не сомневались в своей победе и новом раскладе сил.

– Тряпку и чашу! – рявкнул Марк Антоний.

Раб подошел, вытер пот с лица своего господина, а Антоний взял чашу и глотнул вина, чтобы смочить горло. Пришла пора обратиться к Риму. Он выпрямился во весь рост, позволив рабу поправить складки своей тоги. Одно плечо оставалось голым, и он чувствовал, как под мышкой холодеет пот. Шагнув из тени под яркие лучи солнца, Марк прошел мимо центурионов, которые сурово смотрели на толпу. Четыре шага, и он в последний раз оказался на возвышении рядом с Юлием.

Толпа увидела консула, и шум разом стих. Они не хотели пропустить ни слова, и эта внезапная тишина едва не подкосила его решимость. Марк Антоний оглядел красивые здания и храмы Форума. В каждом окне торчали головы, и он задался вопросом, где сейчас Брут и Кассий. Они не могли пропустить момента своего триумфа, он в этом не сомневался. И консул начал, возвысив голос до крика.

– Граждане Рима! Я один из вас, консул этого города. И однако я говорю не только от себя, когда речь о Цезаре. Я говорю языком каждого гражданина. Сегодня я говорю за наших соотечественников, наших людей. Сенат издал закон о воздании почестей Цезарю, и, когда я буду называть его имена, вы услышите не мой голос, а свой.

Он повернулся к ростре, чтобы взглянуть на тело своего друга. На Форум пала мертвая тишина. Раны Цезаря прикрывала тога и нижняя туника. Крови в теле уже не осталось, и Марк Антоний знал, что за дни, предшествующие похоронам, раны побледнели и затвердели. Из всего живого оставался только венок из зеленого лавра на голове Цезаря.

– Он был Гаем Юлием Цезарем, сыном Гая Юлия и Аврелии, из Юлиев, род которых восходит к Энею из Трои, сыну Венеры. Он был консулом, и он был императором Рима. Он был отцом страны, и прежний месяц, квинтилий, переименовали в его честь. Кроме всего прочего, ему поклонялись как богу. Все это говорит о том, как мы чтили Цезаря. Наш достопочтенный Сенат постановил, что тело его останется нетронутым, под страхом смерти. И даровал неприкосновенность всем, кто был с ним в момент его смерти. По законам Рима тело Цезаря священно. К нему нельзя прикасаться. Храм его плоти должен остаться нетронутым, так повелевает наш закон!

Он помолчал, прислушиваясь к ропоту недовольства, прошелестевшего над огромной толпой.

– Он не вырывал эти титулы силой из рук Сената, из наших рук. Он даже не просил их, но они даровались ему, лились на него потоком, в благодарность за его службу Риму. Сегодня мы чтим его снова в вашем присутствии. Все вы свидетели чести Рима.

Один из центурионов неловко переступил с ноги на ногу, и Марк Антоний посмотрел вниз, а затем снова поднял глаза, встретившись взглядом с сотнями тех, кто стоял в толпе. В них он увидел злость и стыд, после чего кивнул, глубоко вдохнул и продолжил:

– По нашим законам, по нашей римской чести, мы дали клятву защищать Цезаря всей нашей мощью. Мы дали клятву, что те, кто не сможет его защитить, будут навеки прокляты.

Толпа застонала громче, словно все поняла, и Марк Антоний возвысил голос.

– О, Юпитер и все боги, простите нас за нашу неудачу! Проявите милосердие к нам, не сдержавшим слова. Простите нам всем наши нарушенные клятвы.

Он посмотрел на тело своего друга. Потом его взгляд на мгновение метнулся к зданию Сената. На ступенях стояли люди в белом, стояли и наблюдали. Со ступеней открывался прекрасный вид и на тело, и на оратора, и Марк Антоний задался вопросом, наслаждаются ли они своим правом занимать столь выигрышные места. И в толпе многие обратили враждебные взгляды на стоявших перед зданием Сената.

– Цезарь любил Рим. И Рим любил своего лучшего сына, но мы его не спасли, – продолжал Антоний. – Никто не будет мстить за его смерть, за все законы и за пустые обещания, не сумевшие удержать кинжалы. Закон – всего лишь желание людей, записанное и обретшее силу, без которой он – ничто.

Он выдержал паузу, чтобы дать им подумать, и толпа откликнулась, зашевелилась, сердца забились сильнее, кровь побежала быстрее. Они все ждали его слов. Еще один центурион посмотрел на консула, и в его взгляде читалось молчаливое предупреждение. Он попытался заглянуть Марку Антонию в глаза, но тот его проигнорировал.

– От вашего имени Сенат объявил амнистию тем, кто называет себя Освободителями. От вашего имени закон должен выполняться. Тому порукой ваша честь. Это тоже священно, нерушимо, – провозгласил оратор.

Толпа зарычала, и Марк Антоний заколебался. Толпа могла сделать с ним, что хотела, как и с центурионами, стоявшими вокруг возвышения. Стоило ему перегнуть палку, слишком усилить чувство вины или разозлить, и толпа проглотила бы его. Он шел по лезвию ножа, прекрасно отдавая себе отчет, на что способны разъяренные римляне. Вновь он посмотрел на сенаторов и увидел, что число их заметно уменьшилось, потому что они тоже прочувствовали настроения толпы и просчитали, на ком она может выместить свою злость. Марк Антоний улыбнулся, собравшись с духом и зная, что хотел от него Юлий. Он знал это с того самого момента, когда увидел Кассия и других заговорщиков, входящих в Сенат с высоко поднятыми руками, чтобы показать всем, что на них кровь тирана. Он хотел, чтобы народ Рима понял, что сделали эти люди. Чтобы увидел, что произошло.

Марк наклонился к центурионам и понизил голос, чтобы его услышал только тот, кто стоял ближе всех.

– Поднимись сюда. Встань рядом со мной.

Центуриона словно создали для подобных церемоний: сверкающий панцирь, эталонный плюмаж – это был, конечно же, ветеран не одной войны. Ответил он с неохотой, потому что инстинкт самосохранения требовал не спускать глаз с толпы, подступившей очень уж близко.

– Консул… мой пост здесь… – начал он.

Антоний опустился на одно колено, и в его шепоте послышалась злость.

– Как ты и говоришь, я римский консул. Неужели Республика развалилась до такой степени, что даже римский офицер не исполняет приказ?

Центурион опустил голову, покраснев от стыда. Без единого слова он поднялся на возвышение, а другие центурионы чуть раздвинулись, чтобы закрыть образовавшуюся брешь.

Марк Антоний выпрямился во весь рост, так что его глаза оказались на уровне плюмажа центуриона. Посмотрел вниз.

– Под телом лежит восковая статуя, центурион. Достань ее. Подержи, чтобы все могли видеть.

У мужчины отпала челюсть. Он яростно замотал головой, потом все же ответил:

– Что? Какую ты затеял игру, консул? Пожалуйста, не надо. Закончи речь и позволь нам увести тебя.

– Как тебя зовут? – спросил Марк Антоний.

Центурион замялся. Прежде он сохранял анонимность, ничем не выделяясь среди таких же, как он. А тут вдруг его выдернули из общего ряда, и он понимал, что к добру это не приведет. Шумно сглотнув слюну, он поблагодарил своих личных богов, которые так его подставили.

– Центурион Оппий, консул, – ответил он неохотно.

– Понятно. Я буду говорить медленно и ясно, центурион Оппий. Повинуйся моим приказам, право отдавать которые принадлежит мне по закону. Выполняй принесенную тобой клятву верности Республике или сними шлем и передай трибуну своего легиона мое требование показать тебе, что такое римская дисциплина, раз уж ты, похоже, про нее забыл.

Губы центуриона превратились в тонкую полоску. Глаза его злобно засверкали, но он коротко кивнул. Такое требование означало публичную порку утяжеленной плетью, а может, даже публичную казнь в назидание другим. Он повернулся и посмотрел на тело Цезаря.

– Он не будет возражать, – продолжил Марк Антоний, и его голос вдруг смягчился. – Он был моим другом.

– Я не знаю, что ты задумал, консул, но, если они бросятся на нас, в следующий раз мы увидимся только в аду, – прорычал Оппий.

Антоний сжал кулак, возможно, чтобы ударить, но центурион низко наклонился и приподнял золотую ткань. Под телом Цезаря лежала статуя из белого воска в рост человека, одетая в пурпурную тогу с золотом по краю. Оппий в ужасе замялся, отшатнулся. Черты лица скульптуры скопировали с лица Цезаря. Голову ее украсили лавровым венком.

– Что… это такое? – пробормотал он.

Марк вскинул руку, и Оппий поднял статую, на удивление тяжелую. Он даже пошатнулся под ее весом, но все-таки поставил рядом с собой.

Толпа гудела, не понимая, о чем говорят на возвышении. Потом она ахнула, увидев статую с белыми, пустыми глазами, и разразилась криками.

– Консул! – обратился к Марку Антонию другой центурион, перекрывая шум. – Это надо прекратить. Спускайся, Оппий. Они этого не потерпят.

– Молчать! – проревел Антоний, теряя терпение из-за глупости окружающих.

Толпа в ужасе затихла, и все взгляды скрестились на пародии на человека, статуи, которую держал Оппий.

– Позвольте мне показать вам, граждане Рима. Позвольте мне показать вам, чего стоит ваше слово!

Марк Антоний шагнул к статуе и вытащил из-за пояса серый железный клинок. Сдернув с плеча манекена пурпурную тогу, он обнажил его грудь и шею. Толпа вновь ахнула, но никто не мог отвести глаз от происходящего. Многие дрожащими руками показывали знак рогов[3], отгоняющий злых духов.

– Тиллий Цимбер держал Цезаря, когда Светоний Прандий нанес первый удар… сюда! – воскликнул Марк Антоний. Он указал левой рукой на плечо статуи и вонзил клинок под ключицу, так, что передернуло даже солдат-ветеранов, стоявших в толпе. Сенаторы на лестнице замерли. У Светония раскрылся рот.

– Публий Сервилий Каска нанес резаную рану поверх первой. – И Антоний вновь полоснул по воску. Он уже вспотел, и его громкий голос прокатывался над толпой, эхом отражаясь от окружающих Форум зданий. – Его брат, Гай Каска, подступил к ним, когда Цезарь боролся! Он вонзил свой кинжал… сюда!

У здания Сената братья Каска в ужасе переглянулись, а потом молча повернулись и поспешили покинуть Форум.

Обливающийся потом Марк освободил от тоги руки статуи и указал на правую.

– Луций Пелла нанес удар в правую руку, разрезал ее от плеча чуть ли не до локтя. – Марк Антоний вспорол воск, и толпа застонала. – Но Цезарь продолжал бороться! Он был левшой и поднял окровавленную правую руку, чтобы оттолкнуть их. Децим Юний ударил его, перерубил мышцу, и рука упала. Цезарь звал на помощь тех, кто сидел на каменных скамьях театра Помпея. Он призвал к отмщению, но никто не пришел… и они продолжили начатое.

Толпа надвинулась, доведенная чуть ли не до безумия тем, что происходило у нее на глазах. Здравый смысл ушел, осталась только нарастающая ярость. Немногие из сенаторов остались стоять на лестнице перед зданием Сената, и Марк Антоний увидел, как поворачивается Кассий, чтобы уйти.

– Тут Гай Кассий Лонгин ударил отца Рима, протянув свои тощие руки в зазоры между руками других. – Марк Антоний нанес удар сквозь тогу, порвав ее. – Хлынула кровь, вымочив тогу Цезаря, но он продолжал бороться! Он был солдатом Рима, с сильной душой, а они продолжали и продолжали наносить удары! – свои слова он сопровождал ударами клинка, пронзая воск и разрывая тогу.

Сделав паузу, консул тяжело вздохнул и покачал головой.

– Тут он увидел, что у него есть шанс выжить!

Он понизил голос, и шум толпы стих. Люди надвинулись еще ближе в ожидании дальнейших слов консула. Марк Антоний смотрел поверх голов, но его глаза видели другой день, другое место. Он узнал все подробности убийства из десятка источников, и случившее стало для него таким реальным, будто он сам при этом присутствовал.

– Он увидел, как вошел Марк Брут. Человек, с которым он бок о бок сражался половину своей жизни. Этот человек однажды предал его и присоединился к врагам Рима. Юлий Цезарь простил этого человека, хотя все остальные хотели его четвертовать. Цезарь увидел своего лучшего друга и на мгновение, пусть его и продолжали колоть и рубить, подумал, что он спасен. Подумал, что помощь пришла.

На глаза навернулись слезы. Марк Антоний смахнул их, чувствуя, как навалилась усталость. Но сказать осталось совсем немного.

– И тут он увидел, что в руке Брута такой же кинжал, как и у остальных. Сердце у него упало, и он перестал бороться, – объявил консул.

Остолбеневший центурион Оппий едва не выпустил из рук восковую скульптуру. Он дернулся, когда Марк Антоний протянул руку и набросил тогу на голову статуи, закрывая ее лицо.

– Больше Цезарь на них не смотрел. Он сидел недвижно, пока приближался Брут, а они продолжали колоть и резать его плоть.

Марк поднес клинок к сердцу. Многие в толпе уже плакали, и мужчины, и женщины, выли от ужаса в ожидании последнего удара. Их стенания разносились по Форуму.

– Возможно, последний удар он и не почувствовал. Этого нам знать не дано! – выкрикнул Марк Антоний.

Силы ему хватало, и он вонзил клинок туда, где у человека находилась грудная клетка, вонзил его по самую рукоятку, проделав новую дыру в уже порванной во многих местах тоге. И оставил клинок в статуе, на всеобщее обозрение.

– Положи на пол, Оппий, – скомандовал он, тяжело дыша. – Они увидели все, что я хотел им показать.

Все взгляды скрестились на восковой фигуре в подранной тоге, которая лежала рядом на возвышении. Обычные жители Рима по театрам не ходили. Там бывали только патриции. А тут им показали выдающееся представление. Форум облетел вздох, в котором слышались боль и облегчение.

Марк Антоний собрал медленно ворочающиеся мысли. Он давил на толпу, подзуживал ее, но полагал, что рассчитал все верно. Они уйдут в мрачном настроении, разговаривая друг с другом. Они не забудут его друга, и будут презирать Освободителей до конца своих дней.

– Подумать только, – вновь заговорил он, уже мягче. – Цезарь спас жизни многих из тех людей, которые были здесь, в театре Помпея, в мартовские иды. Многие обязаны ему своим богатством и должностью. И однако они убили его. Он стал первым в Риме, первым в мире, но это его не спасло.

Он вскинул голову, когда из толпы раздался крик.

– Почему они до сих пор живы?!

Марк Антоний открыл рот, чтобы ответить, но вместо него это сделали десятки голосов, проклинающих убийц Цезаря. Консул поднял руки, призывая к спокойствию, но одинокий голос стал искрой в сухом лесу, и шум все нарастал – сотни и сотни рук указывали на здание Сената, весь Форум вопил от ярости.

– Друзья, римляне, соотечественники! – проорал Марк, но рев толпы проглотил даже его сильный голос. Те, кто стоял сзади, проталкивались вперед, и первые ряды уже давили на центурионов.

– Стоять! – прорычал один из них и, оттолкнув тех, кто пер на него, достал гладий. – Пора уходить. Ко мне, парни. Берем консула в круг и сохраняем спокойствие.

Но толпу не интересовало возвышение, на котором стоял консул. Она продвигалась к опустевшим ступеням здания Сената.

– Подождите! – прокричал Антоний, отталкивая центуриона, который пытался увести его с возвышения вниз. – Они еще слушаются меня. Дай договорить!

Камень, прилетевший ниоткуда, оставил вмятину на панцире центуриона, сбив его с ног. Толпа принялась выворачивать булыжники, которыми вымостили Форум. Центурион, которому досталось, лежал на спине, хватая ртом воздух, тогда как другие возились с кожаными ремнями, чтобы снять с него броню.

– Слишком поздно, консул! – рявкнул Оппий. – Я лишь надеюсь, что ты добивался именно этого. Уходим. Или ты будешь стоять и смотреть, как нас всех убьют?

Полетели новые камни. Марк Антоний видел движение в толпе, бурлящей, словно кипящая вода. Тысячи разъяренных мужчин собрались на Форуме, и многим более слабым предстояло погибнуть под ногами других еще до того, как из них вышла бы злость. Консул выругался.

– И я того же мнения, – кивнул Оппий. – Но что сделано, то сделано.

– Я не могу оставить его тело, – в отчаянии воскликнул Марк. Он пригнулся, уклоняясь от камня, и увидел, как быстро распространяется хаос. Толпу больше ничто не сдерживало, и Антоний внезапно ощутил страх: а вдруг затопчут и его?!

– Хорошо. Выводите меня отсюда, – согласился он.

Консул унюхал запах дыма, и по его телу пробежала дрожь. Одни боги знали, какие он высвободил силы: он помнил прежние бунты и весь ужас, который они несли с собой. Уходя в плотном окружении центурионов, Марк Антоний оглянулся на тело Юлия, брошенное и одинокое. На возвышение уже карабкались люди, вооруженные ножами и палками.

Горький запах влажного пепла висел в воздухе по всему Риму. Марк Антоний, одетый в чистую тогу, ждал во дворике у Дома девственниц за храмом Весты. Но ему казалось, что от одежды идет запах горящего дерева, облепивший его, как туман. Весь город пропах им, он проникал повсюду.

Внезапно потеряв терпение, Марк вскочил с мраморной скамьи и принялся кружить по дворику. Две весталки наблюдали за ним, столь уверенные в неприкосновенности, гарантированной их статусом, что даже присутствие римского консула не вызывало у них тревоги. Они посвятили жизнь богине, хотя и ходили слухи о том, что они творили на празднествах в честь Боны Деа[4], опаивая мужчин вином и возбуждающими снадобьями, прежде чем убить их. Марк Антоний мрачно глянул на весталок, но те лишь улыбались и вели негромкую беседу, игнорируя наделенного властью мужчину.

Верховная жрица Весты точно рассчитала, насколько хватит у консула терпения, потому что вышла к нему буквально за мгновение до того, как важный посетитель собрался уйти, или вызвать солдат, или сделать что-то еще, лишь бы не ждать, будто жалкий проситель. Он вновь присел, уставившись в никуда и мысленным взором просматривая ужасы предыдущих дня и ночи.

Женщину, которая подходила к нему, Антоний видел впервые. Он поднялся и чуть поклонился ей, пытаясь сдержать раздражение. Она была высокого роста и носила греческое платье, оставляющее открытыми ноги и одно плечо. Локоны густых темно-медных волос облегали ее шею. Взгляд Антония опустился чуть ниже, и ему показалось, что он видит на белой материи крошечную капельку крови. По телу консула пробежала дрожь: не хотелось и думать, в каком ужасном ритуале участвовала весталка, пока он ждал.

На Форуме еще лежали мертвые тела, и в нем кипела злость, но он нуждался в благоволении верховной жрицы и поэтому заставил себя улыбнуться, когда она заговорила.

– Консул, для нас твое появление – редкая радость. Меня зовут Квинтина Фабия, и я слышала, что твои люди прилагают все силы, чтобы навести на улицах порядок. Случившееся так ужасно…

Низкий голос и правильное произношение весталки укрепили его первое впечатление. Женщина принадлежала к роду Фабиев, благородной семьи, которая в любой год могла рассчитывать на верность десятка сенаторов. Вся жизнь Квинтины прошла среди власть имущих, и раздражение уже покидало Марка Антония.

– Надеюсь, здесь проблем не возникло? – спросил он.

– У нас есть охрана и другие способы защитить себя. Даже погромщики знают, что этот храм лучше обходить стороной. Какой мужчина посмеет нарваться на проклятие богини девственности и увидеть, как его достоинство становится бесполезным стручком?

Она улыбнулась, но консул по-прежнему ощущал запах мокрого пепла и не хотел вести разговоры ни о чем. Его раздражал и тот факт, что в храм ему пришлось прийти самому, хотя дел и так более чем хватало. Но его посыльных весталки просто разворачивали на входе.

– Я пришел за завещанием Цезаря, – сказал Марк. – Как я понимаю, оно хранится здесь. Если ты передашь его мне, я вернусь к своей работе. Солнце уже садится, а эта ночь может оказаться хуже предыдущей.

Квинтина покачала головой. Брови чуть сошлись над ее темно-карими глазами.

– Консул, я готова сделать все, что в моей власти, чтобы помочь тебе, но не это. Последние волеизъявления людей хранятся у меня. Я не могу отдавать их.

Марк Антоний пожал плечами, закипая гневом.

– Цезаря убили, женщина! – воскликнул он. – Его тело сожгли на Форуме вместе со зданием Сената, так что в его смерти можно не сомневаться. Когда ты отдашь мне его завещание, если не сегодня? Весь город ждет, чтобы его зачитали.

Его злость не произвела на жрицу никакого впечатления. Она улыбнулась, глядя поверх его плеча на двух женщин, сидевших на соседней скамье. У Марка Антония возникло желание схватить ее и тряхнуть, чтобы вывести из летаргического сна. Полфорума уничтожено. Сенату пришлось собраться в театре Помпея, потому что здание, где заседал высший государственный орган, сожжено, а к нему все равно относятся, как к слуге! Его большие кулаки сжимались и разжимались.

– Консул, ты знаешь, почему основан этот храм? – мягко спросила Квинтина.

Антоний покачал головой. Его брови недоуменно приподнялись. Неужели она не понимала, что ему нужно?

– Его воздвигли, чтобы хранить в нем Палладу, статую Афины, которая когда-то была сердцем Трои, – рассказала весталка. – Богиня выражала свое благоволение Риму, а мы уже многие сотни лет ее хранительницы, ты это понимаешь? Мы видели бунты и беспорядки. Мы видели, как угроза нависала над стенами Рима. Мы наблюдали, как армия Спартака проходила мимо, и на наших глазах Гораций всего лишь с двумя солдатами защищал мост против целой армии.

– Я не… какое отношение имеет все это к завещанию Цезаря?

– Речь о том, что в этих стенах время течет медленно, консул. Наши традиции восходят к основанию города, и я не собираюсь менять их из-за нескольких мертвых погромщиков и консула, который думает, что может отдавать здесь приказы!

Ее голос внезапно стал жестким, и Марк поднял руки, словно пытался успокоить разозлившуюся женщину.

– Очень хорошо, у вас традиции, – согласился он. – Тем не менее я должен получить завещание. Прикажи принести его мне.

– Нет, консул, – жрица подняла руку, предупреждая его протесты. – Оно будет зачитано вслух на Форуме в последний день месяца. Тогда ты его и услышишь.

– Но… – под ее взглядом Антоний замолчал, глубоко вдохнул. – Как скажешь, – процедил он сквозь зубы. – Я разочарован, что ты не ценишь возможности заручиться поддержкой консула.

– Они приходят и уходят, Марк Антоний, – ответила Квинтина. – А мы остаемся.

Глава 4

Октавиан Фурин проснулся поздним утром, чувствуя себя так, будто перепил плохого красного вина. Голова болела, желудок крутило, от слабости ему пришлось привалиться к стене и собираться с силами, когда Фидолий подвел его лошадь. Он хотел вызвать рвоту, чтобы в голове прояснилось, но на пустой желудок это было невозможно. Еще и в голове застучало сильнее. Он знал, что надо вернуть кровь в конечности и изгнать стыд, который жег его огнем. Когда домашний раб ушел за седлом, Октавиан принялся колотить по бедру кулаком, все сильнее и сильнее, пока перед глазами не начали вспыхивать звезды. Его слабая плоть! Он проявлял предельную осторожность после первого раза, говоря себе, что просто чем-то заразился в зловонном воздухе Египта. Тогда его люди нашли своего командира без сознания, но решили, что он напился до бесчувствия, и не увидели в этом ничего особенного, учитывая, что Цезарь с царицей Египта постоянно закатывали пиры, продвигаясь по Нилу.

Он чувствовал, как по ноге начинает расползаться синяк. От злости ему хотелось кричать. Его предало собственное тело! Юлий говорил ему, что тело – это всего лишь инструмент, который надобно тренировать и подчинять, как собаку или лошадь. И теперь его друзья находились рядом, когда он… отключился. Перед этим молодой воин пробормотал молитву богине Карне в надежде, что его мочевой пузырь не опорожнился во второй раз. Только не у них на виду.

– Пожалуйста, – шептал он покровительнице важнейших органов человеческого тела. – Что бы это ни было, освободи меня от него!

Октавиан проснулся чистым и накрытым одеялами, но воспоминания о прошлом вечере обрывались получением письма из Рима. Он не мог сжиться с новой реальностью. Его наставника и защитника убили в Риме, лишили жизни в казалось бы самом безопасном для него месте. Он просто не мог в это поверить.

Фидолий вложил поводья ему в руку, озабоченно глядя на молодого человека, которого трясло под лучами утреннего солнца.

– Вы хорошо себя чувствуете, господин? – спросил он. – Если вы больны, я приведу из города врача.

– Перебрал спиртного, Фидолий, – ответил Октавиан.

Раб кивнул, сочувственно улыбнулся:

– Долго это не продлится. Утренний воздух прочистит вам голову. И Атрей сегодня чувствует свою силу. Он домчит до горизонта, если вы ему позволите.

– Спасибо. Мои друзья проснулись? – Гай Октавиан пристально наблюдал за Фидолием, чтобы понять, знает ли тот о его беспамятстве, но лицо раба сохраняло самое невинное выражение.

– Я слышал, как кто-то ходит. Позвать их, чтобы они присоединились к вам?

Октавиан с трудом уселся на лошадь и затрусил через двор. Фидолий поспешил за ним, чтобы взять поводья, но воин отмахнулся.

– Не сейчас. Я увижусь с ними, когда вернусь.

Он вдавил каблуки в бока лошади, и Атрей рванул вперед, радуясь, что его выпустили из стойла, и предвкушая долгую скачку. Краем глаза Октавиан заметил движение в дверях и услышал, как Агриппа зовет его. Но оборачиваться и откликаться молодой человек не стал. Топот копыт вполне мог заглушить голос, а встретиться лицом к лицу с другом молодой человек не решался. Пока не решался.

Лошадь и всадник проскочили ворота. Виспансий Агриппа побежал следом, протирая глаза, но через несколько шагов остановился и зевнул.

Во двор вышел Меценат, одетый в сорочку, в которой спал.

– Ты позволил ему ускакать одному, – упрекнул он товарища.

Агриппа улыбнулся, видя, как растрепан римский патриций и как торчат во все стороны его смазанные маслом волосы.

– Пусть протрясется, – ответил он. – Если Октавиан болен, это пойдет ему на пользу. Одни только боги знают, что ему теперь делать.

Меценат заметил слугу, стоявшего, наклонив голову.

– Приготовь моего коня, Фидолий… – приказал он. – И ломовую лошадь, которая вынуждена страдать под весом моего друга, – кивнул он на Агриппу.

Раб поспешил к конюшне, встреченный радостным ржанием стоявших в тени лошадей. Римляне переглянулись.

– Такое ощущение, что я заснул час тому назад, – Цильний потер щеки руками. – Ты думал о том, что тебе теперь делать?

Агриппа откашлялся:

– В отличие от тебя, я на службе. Я не решаю за себя сам. Вернусь во флот.

– Если ты потрудишься воспользоваться тем удивительным умом, который ты так ловко прячешь, то осознаешь, что у флота, собранного в Брундизии, больше нет цели. Цезарь мертв, Агриппа! Без него никакой кампании не будет. Боги, легионы Рима собраны там, но кто их поведет? Если ты вернешься, то тебе придется долгие месяцы болтаться без дела, потому что Сенат про вас забудет. Поверь мне, я знаю этих людей. Теперь, когда их больше не накрывает тень Цезаря, они будут ссориться и спорить как дети, выхватывая друг у друга клочки власти и могущества. Пройдут годы, прежде чем легионы двинутся вновь, и ты это знаешь. Они хранили верность Цезарю, но не сенаторам, которые его убили.

– Октавиан сказал, что их амнистировали, – пробормотал Виспансий, переминаясь с ноги на ногу.

Меценат с горечью рассмеялся:

– А если бы они приняли закон, обязывающий нас всех жениться на своих сестрах, им бы подчинились? Честно говоря, меня с детства восхищала дисциплина в армии, но случаются времена, когда на доске происходит полная замена фигур, Агриппа! Сейчас тот самый момент. Если ты этого не видишь, тогда, возможно, тебе стоит сидеть среди тысяч матросов, писать донесения и наблюдать, как тухнет вода, пока ты ждешь разрешения набрать свежей.

– А что собираешься делать ты? – сердито спросил моряк. – У меня нет патрицианской семьи, которая меня защитит. Если я не вернусь, рядом с моим именем появится пометка «В бегах», и кто-то где-то подпишет приказ, открыв на меня охоту. Я иногда думаю, что ты всегда жил слишком хорошо, чтобы понимать других людей. У нас нет такой защиты, как у тебя!

Пока Агриппа говорил, лицо его раскраснелось. Меценат задумчиво кивал. Он чувствовал, что сейчас не следует еще сильнее злить друга, хотя его негодование всегда вызывало у молодого патриция желание улыбнуться.

– Ты прав, – голос стал мягче. – Я состою в достаточно близком родстве с великими людьми, чтобы не бояться их. Но прав и я. Если ты вернешься в Брундизий, то будешь выковыривать червей из еды до того, как засвидетельствуешь восстановление порядка. Уж в этом ты можешь мне поверить.

Агриппа собрался ответить, и патриций знал, что речь пойдет о приличиях и чести. Его товарищ поднимался по службе исключительно благодаря своим заслугам, и иногда это проявлялось особенно явственно. Меценат заговорил до того, как услышал слова о верности присяге и прочие благоглупости.

– Прежний порядок умер с Цезарем, Агриппа. Ты говоришь о моем положении – прекрасно! Позволь мне воспользоваться им, чтобы прикрыть тебя, по крайней мере, на несколько месяцев. Я напишу письма с просьбой разрешить тебе не являться на службу. Они уберегут тебя от публичной порки и сохранят твое звание, пока мы будем со всем этим разбираться! Подумай об этом, здоровяк! Ты нужен Октавиану. По крайней мере, у тебя есть твой флот, твое звание! А что есть у него теперь, когда Цезаря не стало? Очень может быть, что сейчас сюда скачут люди, чтобы довершить начатое в Риме… – он вдруг оборвал фразу на полуслове, и его глаза широко раскрылись. – Фидолий! Иди сюда, греческий горшок с дерьмом! Живо!

Раб уже вернулся с двумя лошадьми. Меценат выдернул поводья из его рук и запрыгнул в седло, поморщившись, когда холодная кожа стукнула его по самому чувствительному месту.

– Меч! Принеси оружие! Бегом! – прикрикнул тот на слугу.

Агриппа вскочил на своего жеребца, когда Фидолий помчался через двор к дому. Его конь действительно заметно отличался от остальных: он был высоким, мощным, и его черная шерсть сверкала на утреннем солнце. Под весом Виспансия Агриппы животное шумно выдохнуло и попятилось. Всадник рассеянно похлопал жеребца по шее, обдумывая сказанное другом.

– Клянусь Марсом, лучше бы эти убийцы и правда тут были, – пробурчал Меценат, разворачивая своего коня. – А то я через полмили буду весь в синяках.

Они услышали топот копыт, который с каждым мгновением становился все громче. Октавиан с бледным лицом влетел во двор. Он заметно удивился, увидев, что его друзья уже в седле, а Фидолий бежит через двор с мечами.

Взгляд Октавиана остановился на Меценате. Сорочка патриция задралась, из-под нее торчал голый зад.

– Что это ты делаешь? – спросил Октавиан.

Его друг собрался резко ответить, но понял, что выглядит для этого слишком нелепо.

– Разве ты не знаешь, что все молодые римляне отправляются на утреннюю прогулку именно в таком наряде? – съехидничал он. – Хотя, может, до провинций эта мода еще не докатилась…

Октавиан покачал головой. На лице не появилось и тени улыбки.

– Я вернулся, чтобы сказать, что вам надо собрать вещи. Мы отправляемся в Брундизий, – объявил он друзьям.

При этом слове Агриппа вскинул голову, но первым заговорил Меценат:

– Я только что объяснял этому проницательному матросу, почему нам надо ехать куда угодно, но только не в Брундизий. По крайней мере, до того времени, как в Риме не наведут какое-то подобие порядка. Там царит хаос, Октавиан. Поверь мне, каждая римская семья сейчас удваивает охрану, готовясь к гражданской войне.

– Ты прав, – ответил Гай Октавиан. – Но тем же заняты и легионы в Брундизии.

– Тогда объясни мне, почему тебя туда несет.

Он увидел, как взгляд его товарища ушел куда-то внутрь, глаза затуманились, а голова поникла. Заговорил Октавиан после долгой паузы.

– Потому что эти люди верны Цезарю… моей семье. Если остался кто-нибудь, кто хочет отомстить за его убийство, я найду их в лагере у моря. Вот почему я должен скакать туда.

– Ты понимаешь, что это могут быть те самые люди, которые, не задумываясь, убьют тебя? – мягко спросил Цильний Меценат.

Октавиан бросил на него короткий взгляд.

– Я должен с чего-то начинать. Не могу позволить им отмыть руки дочиста и продолжать жить, будто ничего и не случилось. Я знал его, Меценат. Он был… лучше этих тявкающих римских псов, лучше любого из них. Он бы захотел, чтобы я вошел в их дома и обошелся с ними точно так же, как они обошлись с ним.

Агриппа кивнул, почесывая бороду.

– Он прав. Мы должны скакать в Брундизий. Здесь мы слишком далеко, чтобы что-то знать.

Меценат переводил взгляд с одного из них на другого, и в его глазах больше не поблескивали смешинки.

– Три человека? Против легионов Рима? – спросил он изумленно.

– Нет, не против, а с ними, – ответил Октавиан. – Я знаю этих людей, Меценат. Я служил с сотнями, нет, с тысячами из них. Они вспомнят меня. Я, по крайней мере, знаю их лучше, чем все эти старики в Сенате.

– Ясно, – кивнул Цильний. – Это… приятно слышать.

Он посмотрел на Агриппу, ожидая, что тот подаст какой-то знак, подтверждающий его нежелание участвовать в этом безумии, но здоровяк не отрывал глаз от Октавиана. Молодой человек, который сейчас легко спрыгнул с лошади и широкими шагами пересекал двор, произвел на него впечатление еще при их первой встрече, двумя годами раньше. И не тем, что был кровным родственником Цезаря или видел великие города Востока. Нет, дело было в другом: молодой римлянин мог разглядеть в лихорадочном мельтешении купцов, патрициев и солдат то, что действительно имело значение. Виспансий помнил его выступление на каком-то пиру. Октавиан говорил так хорошо и плавно, что его слушали даже пьяные. Он говорил о гордости, которую они должны испытывать за те достижения, что несли миру, но Агриппа слышал в его словах и другой подтекст: ответственность, при этом ложившаяся на тех, кто представлял Рим в дальних краях, и цена, которую приходилось платить этим людям. Он с восторгом впитывал в себя идеи, которые никогда в жизни не пришли бы в голову его отцу, гнавшемуся исключительно за прибылью.

Как-то раз напившийся патриций начал смеяться над Октавианом. Одним движением руки Агриппа сбросил его с балкона. Он улыбнулся, вспомнив насмешливое изумление, отразившееся на лице Октавиана, когда толпа устремилась мимо них обоих к упавшему. Этого хватило, чтобы завязалась дружба, хотя на том пиру они увиделись впервые. Они пили и говорили до зари, и Агриппа возблагодарил своих богов за то, что послушался в тот вечер отца и пошел на пир. Следующим утром он не заключил новых сделок и не пошел искать богатых девиц, которые могли бы составить ему выгодную партию. Вместо этого он отправился в порт и завербовался на свою первую галеру. С того дня отец с ним не разговаривал.

Пятна пота проступили на тунике Гая Октавиана, а на удилах его коня Атрея появилась пена. Однако его приказы прозвучали ясно и четко, и вслед за Фидонием, Виспансий Агриппа и Меценат направились к дому, чтобы собрать вещи.

– Ты не упомянул про болезнь, которая поразила его вчера вечером, – прошептал Агриппа. Цильний повернулся к нему.

– Этого не было. А если было, он сам должен сказать нам об этом.

У дома патриций спешился и накинул поводья на столб, прежде чем войти в дом и переодеться. Агриппа наблюдал за ним, но только оставшись один, позволил себе улыбнуться. Он любил обоих друзей, и этим удивлял сам себя, потому что обычно очень трудно сходился с людьми. Но как можно было их не любить? Ведь даже Меценат, при всем его цинизме, собрался скакать на коне с голым задом, решив, что Октавиану угрожает опасность.

Агриппа глубоко вдохнул греческий воздух и медленно выдохнул. Он ценил римский порядок, стабильность и предсказуемость армейской жизни. В детстве и юности ему довелось побывать в десятках различных городов, наблюдая, как отец заключал тысячи сделок. Флот спас его от скуки и дал ему дом, где он стал частью чего-то большого и нужного. Разговор о хаосе безмерно его встревожил. Он надеялся, что Меценат ошибался, но в достаточной мере разбирался в ситуации, чтобы опасаться, что его высокородный друг правильно предсказал будущее. Божественный Юлий ушел, и тысячи мелких людишек теперь бросятся заполнять оставленную им брешь. Агриппа понимал, что может стать свидетелем ужасного, увидеть, как Республику рвут на части такие, как его отец, готовые на все ради сиюминутной выгоды. Он спрыгнул на землю и повел могучими плечами, чувствуя, как хрустит шея. В такие времена человек должен выбирать друзей с осторожностью, или его снесет потоком событий.

Услышав, как Меценат отдает в комнатах приказы, он улыбнулся, цепляя поводья за столб, и вошел в дом. По крайней мере, пока его несло к Брундизию.

Марк Брут оглядывал город, подсвеченный пожарами. Мерцающие желтый и красный цвета напоминали болезнь, разъедающую здоровую кожу и распространяющуюся слишком быстро, чтобы взять ее под контроль. Через окно в маленькую комнатку вливался теплый ветерок, но и он не радовал. Дом находился в парфюмерном районе к востоку от Форума, в миле от него. Три этажа высоко поднимались над землей, но Брут чувствовал запах уничтожения, которым Рим пропитался за три дня. Аромат душистых масел смешивался с запахом мокрого пепла, и Марку хотелось принять ванну, чтобы избавиться от этого запаха. Его тошнило от дыма и криков далеких стычек. Как только темнота окутывала город, погромщиков на улицах прибавлялось. Те, кто забаррикадировался в домах вместе с охраной, могли умереть от голода. Бедняки, как обычно, страдали большие других. Они гораздо чаще становились жертвами банд, в сравнении с теми, кто мог дать отпор.

Где-то поблизости проходил армейский отряд. Звук их шагов Брут отличал от любого другого. Легионы на Марсовом поле не взбунтовались, во всяком случае, пока. Сенат торопливо издал указы о введении войск в город. Два легиона прибыли, но им пришлось шаг за шагом очищать улицы от разъяренных толп. Марк Брут потер предплечье, в которое этим днем угодил брошенный кем-то кусок черепицы. Его охраняла целая центурия, но, когда они шли к его дому на Квиринальском холме, с крыш на них посыпался град камней и черепицы. Интересно, думал Марк, его специально поджидали или просто теперь ему уже нигде не найти безопасного места?

От этого воспоминания у него сжались кулаки. Даже центурию могли победить на узких улицах. В Сенат поступали донесения о том, что на солдат нападали со всех сторон, что их забрасывали камнями с крыш, а в одном месте их облили маслом, подожгли, и люди сгорели заживо.

Под градом камней и черепицы генерал отдал приказ свернуть на боковую улицу. Они ушли, чтобы тут же вернуться по параллельным улицам, выбить двери и отрезать нападавшим пути отхода. Он помнил насмешливые крики и лица тех, кто с крыш наблюдал за каждым их шагом. И когда его люди добрались до домов, на которых сидели бунтовщики, то никого не нашли. Только участки выломанной черепицы и оскорбительные надписи. Брут отказался от попыток добраться до своего дома и вернулся в безопасный район, где улицы патрулировали тысячи легионеров.

– Я думаю, что ситуация ухудшается, хотя с Марсова поля прибывают все новые люди, – голос старого Кассия вернул Марка в настоящее. Как и он, сенатор смотрел на город.

– Долго это продолжаться не может. – Марк Брут раздраженно махнул рукой.

Третий мужчина, находившийся в комнате, поднялся, чтобы наполнить чашу густым красным вином. Двое других повернулись на звук, и Луций Пелла приподнял седые брови в молчаливом вопросе. Кассий покачал головой. Брут кивнул, и Пелла наполнил вторую чашу.

– Они опьянены победой, а не вином. Если бы мы отстояли здание Сената, все бы уже закончилось, но… – Пелла недовольно покачал головой. – Каменное здание не должно рушиться от того, что внутри подожгли деревянные скамьи. Однако от жара одна стена треснула от основания до верха. Крыша рухнула вниз с такой силой, что практически потушила огонь.

– И что мне теперь делать, Луций? – спросил Гай Кассий. – Я привел легионы. Я получил разрешение Сената убивать тех, кто нарушает комендантский час. Но погром продолжается… нет, он набирает силу. Мы отдали целые районы этим скотам с деревянными дубинами и железными прутьями. Миллион граждан и рабов не остановить несколькими тысячами солдат.

– Марк Антоний сегодня ходил к своему дому в сопровождении нескольких человек, – подал голос Брут. – Вы это слышали. Он их герой, своей речью воспламенивший толпу. Его они не трогают, а, услышав мое имя, воют, как волчья стая. И твое тоже, Кассий, и твое, Пелла. – Он пересек комнату и выпил вино из чаши тремя большими глотками. – В родном городе мне приходится скрываться, как разыскиваемому преступнику, тогда как консул ведет себя, словно миротворец. Клянусь богами, мне хочется… – Марк замолчал – его горло перехватило от ярости.

– Все пройдет, Брут. Ты сам это сказал. Ярость, разумеется, должна выплеснуться, но они успокоятся, как только оголодают, – попытался упокоить его Луций.

– Оголодают? Их банды в первый же вечер разграбили зерновые склады. И охраны, чтобы остановить их, не было, так? Потому что все люди были на Форуме, боролись с пожарами. Ты знаешь, что братья Каска уже уехали?

– Знаю, – кивнул вместо Луция Кассий. – Они приходили ко мне, и я дал им охрану. У них поместье в нескольких сотнях миль к югу от Рима. Они переждут там.

Брут пристально смотрел на сенатора.

– Практически все люди, которые обагрили руки кровью вместе с нами, удрали, поджав хвост. Ты знаешь, что Децим Юний все еще пишет письма для зачтения на Форуме? Кто-то должен сказать ему, что его посыльных забивают до смерти. – Он помолчал, раздираемый злостью. – Ты, впрочем, еще здесь. Почему, Кассий? Почему ты не убежал в свои виноградники?

Сенатор невесело улыбнулся:

– По той же причине, что и ты, друг мой. И Пелла. Мы Освободители, ведь так? Если мы все будем искать безопасные места вне города, кто знает, что произойдет после нашего ухода? Должен ли я дать Марку Антонию власть, которой он жаждет? Рим будет у него в руках с того самого момента, как толпа перестанет убивать и жечь. Поэтому мне лучше оставаться здесь. Да и тебе тоже.

– Он это спланировал, как думаешь? – спросил Луций Пелла, наполняя чашу. – Он разъярил горожан этим проклятым манекеном. Он наверняка знал, что за этим последует.

– Годом раньше я бы в это не поверил, – ответил генерал. – Я точно знал, что на такое Марк Антоний не способен. Когда он предложил проголосовать за амнистию, я подумал… Я подумал, что он признает новую реальность. Даже теперь я не считаю, что он предвидел погромы, которые последуют за его речью над телом Цезаря. И все же он не такой дурак, чтобы не схватиться за представившуюся ему возможность. Он – наша общая опасность.

Пелла пожал плечами. От выпитого вина у него раскраснелись щеки.

– Так убей его, – посоветовал он Марку. – Один лишний труп значения не имеет. Улицы завалены ими, и скоро последует эпидемия, я в этом уверен. А когда начнется чума, в Риме не останется ничего живого.

Чаша в его трясущейся руке звякнула о кувшин, и только тут Брут увидел, что Луций охвачен животным ужасом.

– Но со мной этого не случится! – Пелла поднял чашу, салютуя своим собеседникам. Язык у него начал заплетаться. – Я убивал Цезаря не для того, чтобы умереть от рук пекарей и кожевников или выхаркивая легкие от болезни, которую подцеплю от трупов. Не это ты мне обещал, Кассий! Мы прячемся в темноте, словно воры и убийцы. Ты говорил, что нас будут превозносить!

– Успокойся, Пелла! – рявкнул Гай Кассий. – Помни о достоинстве. Негоже тебе оставлять разум на дне кувшина, тем более сегодня. Если хочешь уехать из города, я тебе это устрою. На заре, если будет на то твое желание!

– А моя жена? Мои дети? Мои рабы? Я не могу оставить их на растерзание толпы!

Голос сенатора стал ледяным, в него прорвалась злость.

– Да ты, похоже, напуган, Пелла. Разумеется, ты можешь уехать с ними. Это Рим, и мы оба сенаторы. Большая часть погромов приходится на западную часть города. Тебя послушать, так все гораздо хуже. Максимум через двенадцать дней порядок полностью восстановится. Я пошлю за…

– Сначала ты говорил о трех днях, – прервал его Луций, слишком пьяный, чтобы заметить не сулящую ничего хорошего недвижность Кассия.

– А сейчас иди домой, – велел ему Кассий Лонгин. – Приготовь семью и собери вещи к отъезду. Так ты убережешь свое достоинство от новых унижений.

Пелла смотрел на него, собираясь с мыслями.

– Идти домой? – повторил он. – Улицы небезопасны. Ты сам говорил, что не следует выходить из дома с наступлением темноты.

– Тем не менее ты принял решение. Иди домой с высоко поднятой головой, а если кто-нибудь остановит тебя, скажи, что ты сенатор. Я уверен, тебе дадут пройти.

Луций Пелла нервно покачал головой:

– Кассий, извини. Не следовало мне такого говорить. Это все вино. Я лучше останусь с тобой, по крайней мере, до рассвета. Я могу…

Он замолчал, потому что сенатор пересек комнату и распахнул дверь, которая вела на лестницу и на улицу. Крики и удары, раздающиеся снаружи, сразу же стали громче.

– Иди домой. – На ремне Гая Кассия висел кинжал, и его рука легла на рукоятку.

Пелла смотрел на него, разинув рот. Потом он перевел взгляд на Брута, но не нашел поддержки.

– Пожалуйста, Кассий…

– Вон… отсюда! – рявкнул Кассий Лонгин.

Плечи Луция поникли, и, уходя, он не посмотрел ни на одного из мужчин. Кассий едва удержался, чтобы не захлопнуть дверь, едва его пьяный сообщник переступил порог.

– Как думаешь, доберется он до дому? – спросил Брут, повернувшись к открытому окну.

– Все в руках богов, – раздраженно ответил сенатор. – Я не мог больше терпеть его трусости.

Марк Брут собирался ответить, но вдалеке начал разгораться новый мощный пожар. Он выругался, и его друг подошел к нему.

– Это Квиринальский холм, так? – спросил Кассий. Он знал, что на том холме у Брута немало недвижимости, и в его голосе прозвучала озабоченность.

– Думаю, да. Они никогда не тронут поместье Цезаря, ты это знаешь? – Марк потер шею, чувствуя навалившуюся усталость. – В темноте трудно определять расстояния. Утром узнаю, если наберу достаточно людей, которые не струсят пойти со мной туда, – он говорил, стиснув зубы, и думал о жителях Рима, растаскивающих принадлежащие ему вещи. – Нам нужны эти легионы из Брундизия, Кассий! Еще тридцать тысяч человек разнесут эту толпу. Нам необходимо раздавить их, показать свою силу, которая заткнет им рты.

– Если бы я мог привести их, они бы уже были здесь. Но офицеры Цезаря не отвечают на послания Сената. Когда все закончится, я прикажу казнить каждого десятого, сорву их орлов, переплавлю их в чаши для бедных, но сейчас я не могу заставить их стронуться с места.

Где-то на улице, неподалеку от дома, громко закричал мужчина. Сперва оба собеседника вздрогнули, услышав его вопль, но потом перестали обращать на него внимание.

– Я могу поехать к ним, – через какое-то время предложил генерал.

Кассий удивленно рассмеялся:

– В Брундизий? Тебя убьют, как только услышат твое имя. Ты думаешь, это я такой непопулярный, Брут? Твое имя в толпе скандируют громче всех, когда призывают отомстить за Цезаря.

Марк выдохнул. Его трясло от бессильной злости.

– Может, тогда пора уходить? – спросил он. – Пусть твой Сенат назначит меня наместником какой-нибудь дальней провинции. Я еще не видел тех благ, которые ты мне обещал, пока не видел… – Он замолчал, не желая ни о чем просить Кассия. Однако Брут не занимал никакого поста и не мог похвастаться личным богатством. Его средства подходили к концу, и он задавался вопросом, а может ли патриций Гай Кассий понять его трудности. – Цезарь смеялся бы над нами, если б увидел, что мы прячемся от этих людей.

Сенатор смотрел в ночь. Пожар на Квиринальском холме распространялся с невероятной скоростью. Уже горели сотни домов, разгоняя темноту и заливая ночь красным светом. К утру на улицах останутся тысячи почерневших тел, а дальше – Пелла был совершенно прав! – последует болезнь, которая будет подниматься от мертвой плоти и проникать в легкие здоровых людей. В горле у Кассия что-то булькнуло, и Брут повернулся к нему, пытаясь прочитать выражение его лица.

– Легионы есть и в Малой Азии, – наконец, заговорил Гай Кассий. – Я думал о том, чтобы поехать туда представителем Сената. Наши восточные земли требуют защиты от здешнего хаоса. Возможно, через год-другой Сирия позволит нам забыть об этих кровавых днях.

Брут задумался, но потом покачал головой. Он помнил жару и странности Египта, и не имел ни малейшего желания возвращаться в ту часть света.

– Только не Сирия, во всяком случае, не для меня. Я никогда не бывал в Афинах, хотя в молодости много времени провел в Греции.

Кассий махнул рукой:

– Значит, будешь проконсулом в Греции. Решено. Я подготовлю все необходимые бумаги и пропуска. Клянусь богами, я не хотел, чтобы все так обернулось. Не стал бы свергать одного тирана, чтобы его место тут же занял бы Марк Антоний. Это не человек, а змея.

– Пока мы здесь, бунт будет продолжаться, – отчеканил Марк Брут. – Они охотятся за мной, эти банды грязных рабов, вышибают двери, повсюду ищут меня.

– Это пройдет. Я помню последние бунты. Тогда здание Сената тоже сожгли, но постепенно безумие сошло на нет.

– Главари умерли, Кассий, поэтому прежние бунты и закончились. Вчера мне пришлось дважды менять дом, чтобы они не смогли отловить меня. – Брут зарычал, не в силах сдерживать ярость. – Было бы куда лучше, если бы Марка Антония убили в первый же день. А теперь он ходит, где ему вздумается, всего лишь с несколькими охранниками. За ним не охотятся, он верный друг Цезаря!

Снаружи что-то с грохотом рухнуло, и мужчины нервно обернулись на дверь, словно она внезапно распахнулась и в комнату полезла дикая римская толпа. Неподалеку закричала женщина, но крик ее резко оборвался, словно ей заткнули рот.

– Похоже, мы недооценили Марка Антония, во всяком случае, его способность к выживанию, – ответил Гай Кассий, прежде всего для того, чтобы разогнать повисшую тишину. – Я бы тоже только порадовался, если бы Марк Антоний стал еще одной трагической жертвой погромщиков, но сейчас он слишком осторожен… да еще его так любят. Есть у меня несколько человек, но в такой ситуации они, скорее, пойдут к нему и расскажут о заговоре, вместо того, чтобы исполнить поручение.

Брут фыркнул. На улице опять что-то упало, и раздались новые крики, хотя сообщникам показалось, что кричали уже дальше от дома, в котором они находились.

– Пиши бумаги, – устало вздохнул генерал. – Я могу провести год или два, управляя Афинами. Когда эта вонь выветрится из Рима, мы увидимся вновь.

– Можешь в этом не сомневаться, друг мой. Мы прошли слишком долгий путь, чтобы теперь увидеть, как наши труды идут прахом.

Глава 5

Брундизий гудел как растревоженный улей. Солдаты и горожане ни минуты не сидели на месте, в помине не было той расслабленности, что так присуща столице. В портовом городе все куда-то спешили, перевозя припасы для флота и легионов: деревянные бочки с водой, железные гвозди, канаты, парусину, засоленное мясо и тысячи других нужных товаров. Получив разрешение войти в гавань, уже чуть ли не в полдень, корабль наконец-то миновал массивные ворота, которые каждое утро открывали команды взмокших рабов.

Когда торговое судно приблизилось к пристани на расстояние двух-трех локтей, матросы бросили канаты докерам, которые и подтянули его вплотную, привязав к толстым железным стойкам, торчащим из камня. С корабля на пристань перекинули широкий деревянный мостик. Октавиан и Агриппа прошли по нему первыми, а Меценат остался, чтобы расплатиться с капитаном и проследить за выгрузкой лошадей. Подошли с десяток рабочих, подъехали две пустые телеги, на которые начали перегружать доставленные судном ящики и сундуки. Какие-то мужчины, купившие право выгрузки на этом участке пристани, теперь брали за это высокую плату. К тому времени, когда лошади покинули корабль, даже Меценат пожаловался на продажную натуру порта, обчистившего его чуть ли не до нитки.

– Места в конюшне не найти не только в городе, но и в тридцати милях от него, – сообщил он друзьям, когда присоединился к ним. – Докеры говорят, что здесь шесть легионов и офицеры заняли все таверны. Это упрощает поиск человека, с которым ты знаком, Октавиан, зато на поиски жилья понадобится время. Дай мне полдня.

Октавиан Фурин неуверенно кивнул. Он собирался получить аудиенцию у старшего офицера в Брундизии, но, увидев царящий здесь хаос, засомневался в реальности своих планов. С таким количеством солдат и офицеров население города увеличилось в четыре раза, и помощь Мецената требовалась ему, как никогда. Его друг уже нанял гонцов, чтобы те разносили его письма, и они умчались в лабиринт улиц. Не сомневался Октавиан и в том, что до заката у них появится пристанище.

– Какое у вас дело в Брундизии? – раздался голос у него за спиной. – В любом случае, вы не можете оставить вещи здесь – это, знаете ли, блокирует пристань. Скажите вашему капитану, чтобы отчаливал. Еще два корабля ждут разгрузки.

Октавиан повернулся и увидел лысого мужчину в форме оптия[5], невысокого и крепкого, с мечом у бедра, которого сопровождали два писаря в туниках.

– Мы ищем носильщиков, – ответил молодой человек. – Но сейчас мне нужно знать имя командующего в Брундизии, чтобы устроить с ним встречу.

Офицер сухо улыбнулся и провел рукой по своему блестящему черепу, стирая пот.

– Я могу назвать, как минимум, семь человек, подпадающих под твое описание, – сказал он. – Но увидеться с ними ты сможешь, если получится, через несколько недель, не раньше. При условии, что ты не сенатор. Или ты все-таки сенатор? Очень уж молодо ты для этого выглядишь! – И он улыбнулся собственной шутке.

Октавиан глубоко вдохнул, чувствуя закипающую злость. Когда он находился рядом с Цезарем, вопросов ему не задавали. Он взглянул на улыбающегося оптия и осознал, что не должен злить этого человека или угрожать ему. Тем более что он не мог назвать своего настоящего имени, не зная, объявлена ли на него охота.

– У меня… донесение к старшему офицеру в этом городе, – ответил он.

– И при этом ты не знаешь его имени! – кивнул оптий. – Уж извини, что у меня возникают сомнения… – он видел раздражение Гая Октавиана и пожал плечами, но по его лицу и манерам не чувствовалось, что он злится. – Значит, так, юноша! Просто убери вещи с моей пристани. Мне все равно куда, главное, чтобы я их не видел. Понятно? Я могу связать тебя с человеком, у которого неподалеку склад.

– Мне нужно повидаться с генералом, – гнул свое молодой приезжий. – Или с трибуном.

Оптий смотрел на него молча. Октавиан закатил глаза.

– Меценат? – позвал он своего практичного друга.

– Держи, – откликнулся тот. Сунув руку в кошель, он достал два сестерция. С ловкостью, свидетельствующей о долгой практике, оптий взял монеты и, не взглянув на них, потер друг о друга, после чего они исчезли.

– Я не могу устроить встречу с легатом, юноша, – обратился он к друзьям уже менее высокомерным тоном. – В последние дни, с тех пор как из Рима пришли новости, они ни с кем не встречаются.

Он замолчал, но лица молодых людей подсказали ему, что они уже в курсе.

– Но ты можешь попытать счастья в таверне на пятой улице, – оптий взглянул на солнце. – Трибун Либурний обедает там после полудня. Ты еще успеешь застать его там, но, предупреждаю, он не любит, когда прерывают его трапезу.

– Он толстый? – небрежно спросил Меценат. – Любит поесть?

Местный житель бросил на него быстрый взгляд и покачал головой.

– Нет, я хочу сказать, что он важный человек, который не любит дураков. – Он взял Октавиана за руку и отвел в сторону. – Я бы не стал брать с собой этого, – он кивнул в сторону Цильния Мецената. – Дружеский совет. Избытком терпения Либурний не отличается.

– Я понял. Огромное спасибо, – процедил Октавиан сквозь стиснутые зубы.

– Пустяки. А теперь убирайте свои вещи с моей пристани, а не то я прикажу сбросить их в море.

На пятой улице оказалось три таверны, и на проверку первых двух друзья потеряли еще час. Агриппа, Октавиан и Меценат ехали на лошадях, за ними следовали груженая телега, носильщики и дюжина беспризорников, рассчитывающих на монетку. Когда хозяин таверны увидел такую кавалькаду, направляющуюся в сторону его заведения, он перебросил полотенце через плечо и вышел на улицу, широко раскинув руки и покачивая большой головой.

– Комнат нет, извините. Попробуйте обратиться в «Чайку», это в трех улицах отсюда.

– Не нужна мне комната! – рявкнул Гай Октавиан, спрыгивая с лошади и бросая поводья Агриппе. – Я ищу трибуна Либурния. Он здесь?

Хозяин вскинул подбородок, недовольный тоном человека, который был в два раза моложе.

– Не могу сказать. Свободных мест все равно нет, – резко ответил он и повернулся, чтобы вернуться в таверну, но тут Октавиан вышел из себя. Протянув руку, он отшвырнул мужчину к стене и подступил к нему вплотную. Хозяин таверны побагровел, но тут же почувствовал холод кинжала у своей шеи и замер.

– Я здесь одно только утро, и уже устал от этого города, – прорычал Октавиан Фурин ему в ухо. – Трибун захочет увидеть меня. Он в твоей таверне или нет?

– Если я закричу, его охранники тебя убьют, – прохрипел тот.

За спиной Октавиана Агриппа спешился и положил руку на рукоятку гладия. Все эти хождения по городу раздражали его не меньше, чем его нетерпеливого друга, и вдобавок до его носа долетали с кухни дразнящие запахи стряпни.

Глаза владельца таверны медленно прошлись по здоровяку, и он сразу сбавил тон.

– Ладно, ладно, это ни к чему, – с трудом выговорил он, показывая глазами на клинок у своего горла. – Но я не могу беспокоить трибуна. Такими клиентами не бросаются.

Октавиан отошел на шаг, сунул кинжал в ножны и снял с пальца золотой перстень с гербом рода Юлиев, подарок Цезаря.

– Покажи ему это. Он меня примет, – сказал он хозяину таверны.

Тот взял перстень, потер шею там, где в нее упирался кинжал, посмотрел на стоявших перед ним рассерженных молодых людей и, решив больше ничего не говорить, исчез в сумраке обеденного зала.

Ждали приезжие долго, терзаемые жаждой и голодом. Сопровождавшие их носильщики уселись на телегу или на большие сундуки, сложили руки на груди и о чем-то переговаривались. Задержка их не смущала, поскольку они знали, что, в конце концов, им заплатят.

Жизнь вокруг кипела. Похоже, Брундизий никогда не знал покоя. Двое гонцов, отправленных утром, сумели отыскать своих нанимателей и получили от Мецената несколько монет в обмен на письмо с новостями от его друга, который сообщал о пустующем доме в восточной, богатой половине города.

– Пойду в таверну, – Октавиан потерял терпение. – Хотя бы для того, чтобы вернуть перстень. Клянусь богами, никогда не думал, что это так трудно – поговорить с кем-то из власть имущих.

Агриппа и Меценат быстро переглянулись. Они знали мир лучше своего друга. Отец Виспансия Агриппы брал с собой сына, когда шел в дома влиятельных людей, чтобы показать, как давать взятки и пробиваться к цели сквозь заслоны прислуги. А Цильний Меценат, наоборот, нанимал людей, которые отсеивали многих и многих желающих повидаться с ним.

– Я пойду с тобой. – Моряк покрутил головой. – Меценат может остаться и приглядеть за лошадьми.

По правде говоря, ни один из друзей молодого патриция не хотел, чтобы он оказался рядом с римским трибуном. Такой человек мог приказать их казнить, если бы счел, что его достоинство оскорблено даже в самой малой степени. Меценат пожал плечами, и они вошли в таверну, на несколько секунд остановившись, чтобы привыкнуть к царящему в ней полумраку.

Хозяин сидел за стойкой. Он не заговорил с ними, а лицо кривилось в усмешке. Октавиан уже направился к нему, но Агриппа коснулся его плеча и мотнул головой в сторону стола, который стоял в глубине зала, подальше от жары и пыли улицы.

За ним сидели двое мужчин в темно-синих, почти черных тогах. Они ели копченое мясо и вареные овощи, наклонившись над столом и о чем-то оживленно беседуя. Два охранника-легионера стояли между столом и общим залом, достаточно далеко от обедающих, чтобы не слышать их слов.

Октавиан приободрился при виде траурных одежд. Если эти люди показывали, что скорбят о Цезаре, возможно, он мог им довериться. Однако они не вернули его перстень. Поэтому приближался он к их столу с опаской.

На стуле одного из мужчин, подтянутого, загорелого и практически лысого, если не считать полоски седых волос около ушей, висел плащ трибуна. Панциря он не носил – только тунику, оставляющую руки голыми. Вырез на груди открывал седые волосы. Гай Октавиан увидел все это, прежде чем один из охранников вытянул руку, останавливая его. Двое мужчин за столом продолжали разговор, даже не посмотрев в сторону молодых людей.

– Мне надо поговорить с трибуном Либурнием, – заявил Октавиан.

– Нет, не надо, – ответил легионер тихим голосом, чтобы его слова не нарушили покой сидящих за столом. – Незачем тебе беспокоить больших людей. Обратись в казармы Четвертого Феррарского легиона. Там тебя кто-нибудь выслушает. А теперь проваливай.

Октавиан Фурин застыл. Злость, казалось, сочилась из каждой поры его кожи. Но на охранника это впечатления не произвело, хотя он и бросил взгляд на Агриппу, чьи габариты требовали быстрой оценки. Тем не менее легионер сухо улыбнулся и покачал головой.

– Где казармы? – наконец, спросил Октавиан. Он знал, что его имя может обеспечить нужную ему аудиенцию, но с тем же успехом его могли и арестовать.

– В трех милях к западу или около того, – ответил легионер. – Спроси по пути любого. Ты их найдешь.

Солдат не получал удовольствия от того, что разворачивал их. Не вызывало сомнений, что он всего лишь выполнял полученный приказ: никого не подпускать к трибуну. Наверняка многие хотели обратиться к тому с какой-либо просьбой. Октавиан с трудом контролировал злость. Его планы спотыкались на каждом шагу, но и смерть в грязной таверне не могла принести никакой пользы.

– Тогда я заберу свой перстень и пойду своим путем.

Легионер не ответил, и Гай Октавиан повторил свои слова. Разговор за столом тем временем прекратился: оба мужчины сосредоточенно жевали мясо, определенно ожидая его ухода. Молодой человек сжал кулаки. Оба охранника теперь смотрели на него. Тот, что говорил с ним, вновь медленно покачал головой, молча отговаривая его от неверного шага.

– Сейчас вернусь, – коротко бросил Октавиан. Он повернулся и направился к хозяину таверны, который нервно наблюдал за происходящим. Агриппа двинулся следом, с хрустом разминая пальцы.

– Ты передал перстень? – спросил Октавиан у хозяина, чье лицо оставалось бесстрастным. Он вытирал чаши и ставил их на полку, а потом бросил короткий взгляд на трибуна и его охранников и решил, что с ними он в полной безопасности.

– Какой перстень? – спросил владелец таверны.

Молодой человек резво вытянул левую руку, ухватив его за затылок. Тот на мгновение замер, и тут же правой рукой Октавиан врезал ему в нос. Мужчину отбросило на полку с глиняными чашами, которые посыпались на пол, разбиваясь вдребезги.

Один из охранников, ругаясь, бросился через обеденный зал, но Октавиан Фурин уже перепрыгнул через стойку. Хозяин наугад махнул рукой и угодил в лицо Октавиана, за что получил еще два крепких удара и сполз на пол. Октавиан обыскал карманы его фартука, нащупал перстень и вытащил его в тот самый момент, когда охранники подскочили к нему, выхватив мечи. Один из них уперся ладонью в грудь Агриппы, подняв меч и нацелив острие ему в шею. Виспансий мог только поднять руки и пятиться. Одно слово трибуна, и они оба умрут.

Другой охранник перегнулся через стойку, рукой обхватил шею Октавиана и потащил к себе. Со сдавленным криком молодой человек перевалился через стойку, и они оба рухнули на пол.

Гай Октавиан боролся, но рука противника все сильнее сжимала ему шею, перекрывая доступ воздуха, и его лицо начало лиловеть. Он крепко держал в руке перстень, но перед глазами все поплыло, и он не услышал сухого голоса подошедшего к ним трибуна.

– Отпусти его, Гракх, – приказал Либурний, вытирая рот льняной салфеткой.

Охранник отпустил, но перед этим крепко врезал своей жертве по почкам. На полу Октавиан стонал от боли, но поднял руку с зажатым двумя пальцами перстнем. Однако трибун на перстень даже не посмотрел.

– Двадцать плетей за драку в общественном месте, – распорядился он. – И еще двадцать за то, что испортил мне обед. Тебя не затруднит, Гракх? Воспользуйся уличным местом для порки.

– С превеликим удовольствием. – Гракх тяжело дышал после схватки. Когда он положил руку на плечо Октавиана, тот вскочил, до такой степени разъяренный, что едва мог соображать.

– У меня украли перстень, и ты называешь это римской справедливостью? – выкрикнул он. – По-твоему, мне следовало позволить этому толстяку украсть подарок самого Цезаря?

– Покажи мне перстень, – ответил трибун, лоб которого внезапно прорезала морщина.

– Нет, незачем, – отрезал Гай Октавиан. Агриппа вытаращился на него, но молодого воина трясло от ярости. – Ты не тот человек, с которым я хотел увидеться. Теперь мне это понятно. Пусть меня лучше высекут.

Трибун Либурний вздохнул.

– Ох уж мне эти молодые петушки!.. Гракх? Если не возражаешь.

Октавиан почувствовал, как его руку стиснули, а пальцы разжимают. Перстень взлетел в воздух, и трибун поймал его, поднес к глазам и всмотрелся в печатку. Его брови приподнялись, когда он разглядел ее в сумраке таверны.

– Месяц назад этот перстень открыл бы тебе все двери, молодой человек, – произнес он. – Но теперь он только вызывает вопросы. Кто ты такой и как к тебе попал этот перстень?

Октавиан упрямо стиснул зубы, но Агриппа решил, что с игрой в молчанку надо заканчивать.

– Его зовут Гай Октавиан Фурин, он родственник Цезаря, – объявил силач. – Это правда.

Трибун глубоко задумался, переваривая информацию.

– Я уверен, что слышал это имя, – кивнул он. – А ты кто?

– Марк Виспансий Агриппа. Центурион-капитан флота.

– Понятно. Что ж, перстень Цезаря обеспечивает вам место за моим столом, как минимум на час. Вы уже ели?

Агриппа покачал головой, изумленный столь разительной переменой.

– Я закажу для вас, когда хозяин таверны очнется. Гракх? Окати его ведром помоев… а потом проведи с ним минуту-другую, объясни, что воровство наказуемо. Если тебе не трудно. А мне завтра придется искать другую таверну.

– Будет исполнено! – гаркнул легионер. Он уже отдышался и удовлетворенно глянул на хозяина таверны, все еще лежащего на полу без чувств.

– Пойдемте. – Либурний указал на свой стол, за которым сидел его собеседник. – Приглашение вы получили. Надеюсь, не пожалеете, приняв его.

Трибун Либурний положил перстень на стол перед Октавианом и Агриппой, когда те пододвинули стулья. Своего собеседника он не представил, и Гай Октавиан подумал, что это какой-нибудь проситель или шпион.

Трибун обернулся на шум выплеснутой из ведра грязной воды, за которым из-за стойки последовал слабый вскрик.

– Я уверен, вино принесут через минуту-другую. – Он протянул руку, вновь взял перстень и покрутил его. – В эти дни такая маленькая штучка опасна. Интересно, ты это понимаешь?

– Начинаю понимать, – ответил Октавиан, прикоснувшись рукой к наливающемуся на правой щеке синяку.

– Ха! Я не про воров. Куда более серьезная опасность исходит от тех, кто даже сейчас пытается удержать контроль над Римом. Мы-то в Брундизии. Будь моя воля, мы бы остались здесь до восстановления порядка. Однако Греция еще дальше, так что, возможно, для тебя все это новости?

Октавиан моргнул.

– Как ты узнал, что я попал сюда из Греции? – заинтересовался он.

К его удивлению, Либурний рассмеялся, определенно довольный собой.

– Клянусь богами, ты действительно молод. Если честно, ты напоминаешь мне о моей молодости. Неужели ты думаешь, что можешь прибыть в этот порт, сорить серебряными монетами, спрашивать о встрече с начальниками, а мне об этом не доложат? Я готов поспорить, что твое описание есть сейчас у всех доносчиков этого города, хотя, возможно, твоего имени они не знают… пока не знают.

Октавиан Фурин быстро взглянул на по-прежнему молчаливого собеседника трибуна. Мужчина почувствовал его взгляд, улыбнулся, но голову не поднял.

– Твое присутствие для меня проблема, Октавиан. Я, разумеется, могу отправить тебя в цепях в Рим, чтобы какой-нибудь сенатор разобрался с тобой, когда сочтет нужным, но этим я заработаю лишь его благоволение и, может, несколько золотых монет, а ради такой мелочи не стоит и напрягаться, – заявил Либурний.

– Понятие «верность» для тебя не существует? – спросил его центурион. – Четвертый Феррарский сформировал лично Цезарь. Ты наверняка знал его.

Трибун Либурний задумчиво покусывал нижнюю губу.

– Я знал его, да. Но не могу сказать, что мы были друзьями. У таких, как Цезарь, думаю, друзей мало, все больше сторонники. – Трибун забарабанил пальцами по столу. Его глаза не отрывались от лица Октавиана.

Хозяин таверны принес вино. Выглядел он жалко: лицо опухло, один глаз заплыл, а в волосах запуталась какая-то зелень. Не глядя на Гая Октавиана, он осторожно поставил на стол кувшин и чаши и ушел, прихрамывая. Легионер Гракх занял прежнюю позицию, лицом к залу.

– И все-таки… – мягко продолжил Либурний. – Воля Юлия Цезаря не оглашена. У него есть сын от египетской царицы, но говорят, что и тебя он любил как сына. Кто знает, чем одарит тебя Цезарь в завещании. Возможно, мы сможем прийти к соглашению, выгодному для нас обоих.

Пальцы трибуна вновь забарабанили по столу, а его прежний собеседник разлил вино. Октавиан и Агриппа переглянулись, но оба понимали, что пока могут только помалкивать.

– Я думаю… да, я могу подготовить документы. Десятая часть всего, что ты унаследуешь, за мое время и средства, которые позволят тебе добраться до Рима, и мою поддержку в сохранении наследства. И, разумеется, за то, что ты остаешься живым и невыпоротым. Пожмем друг другу руки, чтобы скрепить сделку? Тебе понадобится перстень, чтобы приложить его к соглашению, так что можешь его забрать.

Октавиан вытаращился на своего высокопоставленного собеседника, но после короткого колебания протянул руку, взял перстень и надел его на палец.

– Он никогда не был твоим, чтобы ты возвращал его мне, – заявил он холодно. – Десятая часть! Надо быть безумцем, чтобы согласиться на такое, особенно до того, как я узнаю, сколь много стоит на кону. Ответ – нет. У меня достаточно денег, чтобы добраться до Рима самому. И достаточно друзей, чтобы выступить против убийц Цезаря.

– Ясно. – Либурния, похоже, забавляла злость молодого человека. Капли вина пролились на старый стол, и теперь трибун рисовал на них пальцем круги, пребывая в глубокой задумчивости. Он покачал головой, и Октавиан схватился за край стола, чтобы при необходимости перевернуть его и бежать.

– Я думаю, ты не понимаешь, каким опасным стал для тебя Рим, Октавиан. Как, по-твоему, отреагируют Освободители, когда ты въедешь в город? А если ворвешься в здание Сената, чего-то требуя, словно имеешь право быть услышанным? Я даю тебе полдня, прежде чем ты обнаружишь, что у тебя перерезано горло. Пожалуй, даже меньше. Люди, которым принадлежит власть, не хотят, чтобы какой-то родственник Цезаря вывел на улицу толпу. Они не хотят, чтобы кто-то предъявил права на богатства, которые в противном случае, так или иначе, попали бы к ним в руки. Между прочим, ты собираешься перевернуть стол? Думаешь, я слепой или дурак? Мои охранники изрубят тебя до того, как ты встанешь. – Он печально покачал головой, дивясь опрометчивости молодых. – Мое предложение – лучшее из тех, которые ты можешь получить сегодня. По крайней мере, со мной ты доживешь до оглашения завещания.

Октавиан убрал руки со стола. Теперь пришел его черед задуматься. Трибун представлял собой реальную угрозу, и он понимал, что ему не выйти из таверны без потерь. Молодой человек спросил себя, как бы поступил на его месте Юлий. Либурний пристально наблюдал за ним, и улыбка чуть приподняла уголки рта трибуна.

– Я не отдам ни мое наследство, ни какую-то его часть, – отчеканил Октавиан. Трибун уже поднял глаза на охранников, чтобы отдать приказ, но центурион быстро добавил: – Я присутствовал при переговорах Цезаря и Клеопатры с египетским двором. Я могу предложить тебе больше, чем золото, в обмен на твою поддержку. Ты можешь принести мне пользу, не буду этого отрицать. Поэтому я и пытался в первую очередь отыскать тебя.

– Продолжай, – ответил Либурний. Глаза его смотрели холодно, но улыбка осталась.

– Я видел, как Цезарь оказывал услуги, которые люди ценили больше, чем монеты. Я приложу этот перстень к соглашению, в котором тебе будет предложена одна услуга, какую ты пожелаешь, в любой момент моей жизни, – предложил Октавиан Фурин.

Либурний моргнул и расхохотался, ударил по столу ладонью. Затем, чуть успокоившись, он вытер слезы, побежавшие из глаз, продолжая смеяться.

– С тобой не соскучишься, юноша. Как же ты меня повеселил! – с трудом выговорил он. – Да еще в такой унылый день. У меня сын твоего возраста. Мне бы хотелось, чтобы у него были такие друзья, как ты. Правда. Но он читает мне греческих философов, можешь ты такое себе представить? На что меня хватает, так это не начать плеваться от услышанного.

Отсмеявшись, Либурний наклонился вперед, и от его веселья не осталось и следа.

– Но ты не Цезарь, – продолжил он. – И судя по тому, как обстоят дела в Риме, никто не поставит и серебряной монеты на то, что ты проживешь год. Твое предложение не стоит и ломаного гроша. Я, конечно, аплодирую твоей храбрости, но давай подведем черту под этой игрой.

Октавиан тоже наклонился вперед и заговорил тихо, но уверенно:

– Я не Цезарь, но он любил меня как сына, и во мне течет кровь его семьи. Прими мое предложение и однажды, когда удача повернется спиной к тебе или к твоему сыну, возможно, мое обещание окажется самым ценным из того, что у тебя тогда останется.

Трибун быстро сложил фигу, отгоняя даже мысль о злой судьбе. Он нацелил большой палец, всунутый между указательным и средним, на Октавиана, а потом разнял пальцы, и его рука вернулась на стол.

– С твоим обещанием и десятью тысячами золотом, я хотя бы получу десять тысяч золотом, – пробормотал он.

Октавиан пожал плечами:

– Я не могу обещать то, чего у меня нет.

– Поэтому я и попросил у тебя десятую часть, парень. Ты не можешь отказаться от такой договоренности.

Гай Октавиан понимал, что надо соглашаться, но упрямство удерживало его. Он сложил руки на груди.

– Я сказал все, что мог. Прими мою услугу, и придет день, когда она спасет тебе жизнь. Если ты помнишь Цезаря, подумай, чего бы он от тебя ждал. – Молодой человек посмотрел в потолок таверны. – Он умер от рук людей, которые сейчас живут припеваючи. Если он видит нас сейчас, что он скажет? Ты оказываешь мне уважение или относишься с презрением?

Он ждал ответа, а Либурний в мертвой тишине барабанил пальцами по столу. На мгновение взгляд трибуна устремился вверх, словно он вдруг подумал, что Юлий действительно наблюдает за ними.

– Я не могу решить – то ли ты не понимаешь… то ли тебя не волнует, сохранишь ли ты жизнь, – наконец, заговорил он. – Я встречал таких, как ты, в основном молодых офицеров, которые не задумывались о том, что они смертны. Некоторые поднялись высоко, но большинство давно погибли, пав жертвами собственной самоуверенности. Ты понимаешь, что я тебе говорю?

– Да. Поставь на меня, трибун. Я не из тех, кого легко свалить.

Либурний шумно выдохнул.

– Чтобы тебя свалили, тебе сначала надо подняться. – Он, наконец, принял решение. – Очень хорошо. Гракх? Добудь мне пергамент, тростинку и чернила. Я хочу скрепить эту жалкую сделку печатью в присутствии свидетелей.

Октавиан прекрасно понимал, что теперь лучше ничего не говорить. Изо всех сил он пытался изгнать из глаз торжествующий блеск.

– Когда мы с этим покончим, я обеспечу твой проезд в Рим. Завещание будет оглашено через восемь дней, то есть времени добраться туда тебе хватит – если ехать на хороших лошадях. Уверен, ты не станешь возражать, если Гракх поедет с тобой, чтобы обеспечивать твою безопасность. На дорогах хватает бандитов, а я хочу одним из первых узнать, что оставил Цезарь своему городу и своим людям.

Гай Октавиан кивнул. Он молча наблюдал, как Либурний опускает полую тростинку с заостренным концом в чернила и уверенно пишет. Хозяин таверны принес свечу, трибун растопил воск, большая капля упала на сухой пергамент, растеклась, и центурион вжал печатку в мягкую поверхность. Оба охранника поставили по кресту, около которых Либурний написал их имена. Сделка свершилась.

Трибун расслабленно откинулся на спинку стула.

– Еще вина, Гракх, – попросил он. – Знаешь, юноша, когда ты будешь в моем возрасте, если тебе повезет прожить так долго, и цвет, вкус и даже честолюбие потеряют для тебя ту яркость, которые ты пока находишь естественными… Тогда я надеюсь, что ты встретишь молодого петушка, такого, как ты сейчас… и увидишь то, что вижу я. Надеюсь, тогда ты меня вспомнишь, но до того дня тебе не понять.

Новый кувшин появился на столе. Либурний наполнил чаши до краев.

– Выпей со мной, юноша. Выпей за Рим и восхитительную глупость.

Не отводя взгляда, Октавиан поднял чашу и осушил быстрыми глотками.

Глава 6

Первые лучи солнца показались над Эсквилинским и Виминальским холмами, позолотив крыши вокруг Форума и освещая Палантинский холм. Круглый храм Весты сверкал вместе со всеми постройками, оживая после темной ночи. Ни древнего здания, ни гораздо большего по размерам Дома девственниц не коснулись пожары, бушевавшие в городе. Только священное пламя горело в очаге храма, а банды погромщиков держались подальше, опасаясь гнева богини, и показывали фигу или рога, чтобы отогнать ее проклятье.

Марк Антоний знал, что хорошо смотрится, пересекая Форум. Тем более в сопровождении шести ликторов с традиционными топорами и прутами для публичной порки. Сопровождали его и два центуриона в сверкающей броне и длинных темных плащах, обвивающих лодыжки. Консул Рима пришел, чтобы услышать завещание Цезаря, и пусть здание Сената превратилось в закопченные руины, Антоний по-прежнему представлял власть. Он чувствовал на себе взгляды собирающейся толпы, но точно знал, что опасность ему не грозила, во всяком случае, в этот день. Он понимал, что многие наверняка участвовали в погромах, может, лишь несколькими часами раньше, но солнце на заре еще не жарило, и в воздухе витало ощущение перемирия. Весь город хотел услышать последние слова Цезаря, обращенные к его народу.

Марк Антоний подошел к круглому храму и остановился напротив дверей, откуда виднелся мерцающий в очаге огонь. Его люди встали вокруг, чувствуя, что от толпы не исходит никакой угрозы. Консул огляделся в поисках оставшихся в городе Освободителей – и не увидел ни одного. Шпионы докладывали ему обо всем происходящем каждый день, и он знал, кто уже покинул город, чтобы спасти собственную шкуру.

Лицо его оставалось суровым, хотя отсутствие убийц Юлия являлось еще одним свидетельством того, что все преступления и погромы более всего сыграли ему на руку. Брут и Кассий не решались показываться на улицах и не могли даже надеяться вернуть власть над Римом. Он одержал блестящую победу. Несомненно, в толпе находились их соглядатаи, готовые доложить о каждом произнесенном им слове, но отсутствие самих организаторов убийства говорило о многом, и Марк Антоний знал, что это заметили и другие люди. Месяцем раньше он и мечтать не мог о таком дне. Цезарь был жив, и в мире все шло по заведенному порядку, без малейших отклонений. Освободители изменили мир своими кинжалами, но именно Антоний сумел воспользоваться этими изменениями. Он поднимался все выше и выше, тогда как они катились в царство Аида.

Более рослый, чем большинство собравшихся, Марк посмотрел поверх голов. Немалая часть Форума еще пустовала, но все-таки уже собралось тысячи три мужчин и женщин, а по улицам шли все новые и новые горожане и рабы. В большей части города порядок более-менее удалось восстановить: Антоний приложил к этому руку. Ворота вновь открылись, и возобновился подвоз продовольствия – правда, цены резко взлетели. У каждой пекарни и мясной лавки выстраивались очереди, хотя булочники и мясники работали ночами, выпекая хлеб и нарубая мясо. На всех еды не хватало. Консулу пришлось расставить патрули на многих перекрестках, чтобы пресекать разгоравшиеся драки. Теперь, когда основными врагами стали голод и болезнь, бунтарская энергия быстро шла на убыль. И никто не знал, сколь много трупов уплыло по Тибру в море.

Взгляд Антония сместился на группу из четырех мужчин, которые стояли справа от него, все вооруженные и очевидно пришедшие вместе, поскольку они переговаривались тихими голосами. Двое показались консулу знакомыми, со стройными фигурами, в отличие от здоровяка с широкими плечами, стоявшего рядом с ними, но имен их Марк Антоний вспомнить не мог. В толпе сотни людей считали Цезаря своим благодетелем, обязанные ему как состоянием, так и должностью, и ежемесячно получавшие небольшие деньги за его поддержку. Их общее число исчислялось тысячами. Бедные и богатые, они все хотели знать, вспомнил ли о них патрон в своем завещании.

Марк продолжал оглядываться, обращая особое внимание на тех, кто стоял с покрытой головой. Среди них он узнавал сенаторов, прибывших в сопровождении выделенных им легионеров или наемников, которых подрядили специально на этот день. Толпа росла вместе с яркостью солнечного света. От рассветной прохлады не осталось и следа, Антоний улавливал запахи пота и пряностей, расплывающиеся в теплеющем воздухе. Над городом висело чистое весеннее небо, и можно было не сомневаться, что их ждал очередной обжигающе жаркий день. Марк Антоний нетерпеливо переступил с ноги на ногу, ожидая появления верховной жрицы.

Толпа замерла, услышав пение, доносившееся из Дома девственниц, и многие поднялись на цыпочки, чтобы увидеть весталок. Марк Антоний подавил улыбку, глядя на этих людей, лучше других зная, как любят в этом городе пышные зрелища. Весталки надели на пальцы и запястья маленькие кимвалы и стучали ими при каждом шаге, так что эти нестройные звуки заглушали их голоса. Консул наблюдал, как весталки выстроились перед храмом, а песня, достигнув пика громкости, разом оборвалась полной тишиной. К сожалению, весталки вышли в длинных одеяниях, скрывавших все тело. Верховная жрица хоть что-то да показала, когда он приходил в храм, и Антоний мысленно улыбнулся тому пылкому юноше, который еще жил в глубине его души. Каждую из этих женщин выбирали в служительницы Весты за красоту, но они давали обет безбрачия на тридцать лет и лишь потом могли покинуть храм. Глядя на некоторые лица, Марк Антоний не мог отделаться от мысли, что эти женщины могли бы осчастливить своих мужчин.

Он ждал, пока возносились благодарности Минерве и Весте, вздыхая от того, что солнце припекало все сильнее. Прошла, наверное, вечность, прежде чем они принесли из храма деревянную платформу, обтянутую темно-красной материей. Квинтина Фабия поднялась на нее и встретилась взглядом с Марком Антонием, возможно, вспомнив, что он не так давно тоже обращался к Риму. Эффект той речи весталки могли видеть вокруг. В глазах верховной жрицы консул увидел холодное веселье, но его интересовал только резной, из кедрового дерева, ларец, который она вынесла из храма, закрытый и запечатанный. Две женщины с молотками сшибли с него державку и печать, после чего откинули крышку. Из ларца достали стопку восковых табличек, скрепленных полосками свинца и печатью Цезаря. По телу Антония пробежала дрожь, когда он подумал, что до этого дня последней к завещанию прикасалась рука его друга.

Женщины передали таблички верховной жрице, и она воспользовалась ножом, чтобы отлепить воск и показать всем, что печать не тронута. Очень осторожно Квинтина отогнула свинцовые полоски и передала их весталкам. У нее остались пять деревянных табличек, покрытых тонким слоем воска. Марк Антоний не видел слов, начертанных на них, но наклонился вперед, как и все остальные. Очень ему хотелось узнать, что написал Цезарь.

Не обращая внимания на нетерпение толпы, Фабия протянула четыре таблички весталкам, а первую прочитала про себя, кивнув в самом конце. Закончив, главная весталка оглядела толпу.

– Во имя Рима, выслушайте завещание Гая Юлия Цезаря, – начала она, а затем выдержала длинную паузу, и Марк Антоний внутренне застонал от всей этой театральности.

– Ну же, – пробормотал он.

Жрица посмотрела на консула, словно услышала его слова, и лишь после этого продолжила:

– Мой наследник – Гай Октавиан Фурин. Я признаю в нем кровь от моей крови и этими словами усыновляю его.

Толпа застонала, и Марк увидел, как разом напряглись и начали изумленно переглядываться четверо мужчин, на которых он чуть раньше обратил внимание. Человек, написавший завещание, всегда отдавал предпочтение простым словам без витиеватости и лишней риторики. Но при этом Цезарь выразил свою последнюю волю до возвращения из Египта, а возможно, даже еще до того, как покинул Рим и сразился с Помпеем в Греции. Тогда он не мог знать, что египетская царица забеременеет от него и родит наследника. Марк Антоний медленно выдохнул, обдумывая ситуацию. Конечно, куда как лучше иметь в главных наследниках иностранного щенка, который никогда не приедет в Рим и не станет оспаривать то, что по праву принадлежит ему. Консул встречался с Гаем Октавианом несколькими годами раньше, но тогда тот был мальчишкой, и Антоний не мог вспомнить его лица. Он поднял голову, когда верховная жрица продолжила:

– Все, что принадлежит мне, теперь его, за исключением тех денег и недвижимости, которые указаны ниже. Среди них первое – садовое поместье у реки Тибр. Этой мой первый подарок гражданам Рима, на веки вечные, чтобы они пользовались им, как общественной землей.

Под изумленный рокот толпы она положила первую табличку и взяла две другие. Ее брови изумленно поднялись, когда она читала текст про себя, прежде чем огласить его.

– Помимо места для прогулок под солнцем я даю каждому гражданину Рима триста сестерциев из моего наследства, чтобы потратить по своему усмотрению. Я жил ради них. И не могу сделать для них меньше в смерти, – прочитала Квинтина.

На этот раз толпа восторженно заревела. Триста серебряных монет – огромная сумма – могли многие месяцы кормить семью. Марк Антоний потер лоб и попытался прикинуть общую сумму. Согласно последней переписи, в Риме жил чуть ли не миллион человек, пусть граждане и составляли только половину из них. Сухо отметив, что погромы определенно уменьшили количество граждан, он все же вынужден был признать, что их осталось больше чем достаточно. И они будут требовать свою долю, толпясь у сокровищниц, которые контролировались Сенатом. Цезарь не мог этого знать, но таким простым маневром он нанес Освободителям смертельный удар. Такая щедрость приводила к тому, что на улицах их встречали бы исключительно криком «Убийцы!». Антоний закрыл глаза, отдавая должное своему другу. Даже после смерти Юлий знал, как сразить врага.

Квинтина Фабия продолжила зачитывать завещание, перечисляя суммы, оставленные клиентам[6] Цезаря. Многие требовали тишины, потому что хотели услышать, кому и сколько досталось, но соседи не обращали на них никакого внимания, продолжая обсуждать главную новость. «Те, кто захочет ознакомиться с завещанием более детально, потом смогут зайти в храм Весты», – подумал Марк Антоний и, вспомнив прием, оказанный ему верховной жрицей, пожелал им удачи.

Весталка дочитала последнюю из пяти табличек, в которой золото распределялось между близкими родственниками и друзьями Юлия. Неожиданно Марк Антоний услышал свое имя и взревел, требуя, чтобы все вокруг замолчали. Его мощный голос достиг успеха там, где провалились другие.

– …которому я даю пятьдесят тысяч ауреев. Я даю такую же сумму Марку Бруту. Они были и есть мои друзья.

Консул почувствовал скрестившиеся на нем взгляды. Он не мог скрыть изумление, услышав, что Бруту дарована такая же сумма. Антоний активно тратил золото, как того требовал образ жизни консула и его собственные клиенты, которых тоже хватало. И хотя должность приносила ему хорошие деньги, они едва покрывали его долги. Он покачал головой, ощущая благоговение тех, кто сейчас смотрел на него, но при этом горечь не уходила. Пятьдесят тысяч – не так много для человека, который поднял толпу на отмщение Цезарю. И, конечно, Брут не заслуживал и одного аурея.

– Остальная моя собственность принадлежит Гаю Октавиану, моему приемному сыну в роду Юлиев. Я оставляю Рим в ваших руках, – дочитав завещание, Квинтина Фабия замолчала и протянула последнюю табличку весталкам. Марка Антония удивили слезы, блестевшие в ее глазах. Она же произнесла не что-то возвышенное, она всего лишь огласила посмертные желания Цезаря. Если на то пошло, это было завещание человека, который не верил в свою смерть. При этой мысли и у него защипало глаза. Юлий оставил завещание в храме до того, как покинул Рим, а случилось это в тот год, когда он назначил Марка Антония городским претором, доверяя ему как себе. Перед консулом словно открылось окно в прошлое, в другой Рим.

Когда верховная жрица сошла с платформы, Марк отвернулся, а охранники окружили его, двигаясь одновременно с ним и легко разрезая толпу. Они не понимали, почему он так зол. Позади раздался чей-то громкий и ясный голос. Едва до Антония донеслось первое произнесенное слово, он остановился и обернулся, чтобы услышать все остальное. Его люди встали спиной к нему, чтобы отразить любую внешнюю угрозу.

Гай Октавиан очень хорошо помнил Марка Антония. Консул особо и не изменился за прошедшие годы, тогда как Октавиан из мальчишки превратился в молодого человека. Когда Антоний с рассветом прибыл к храму Весты, первым его присутствие заметил Меценат. Широкоплечий Агриппа встал между ними, надеясь, что толпа скоро спрячет Октавиана. В городе они находились уже третий день, проскакав триста миль от Брундизия. Им пришлось часто менять лошадей, и с каждым разом они становились только хуже. Меценат договорился о присмотре за их лошадьми, которых они оставили в том месте, где сменили их в первый раз, но в тот момент никто из друзей не мог знать, вернутся ли они в Брундизий.

Легионер Гракх оказался не самым приятным спутником. Понимая, что его лишь терпят, он практически не разговаривал с тройкой молодых людей, но держался рядом, когда они скакали верхом, или что-то планировали, или падали без сил на жесткие кровати в первой попавшейся гостинице, которую могли найти после захода солнца. Деньги на проезд он получил от трибуна, и частенько спать ему приходилось в конюшне, экономя монеты, тогда как Меценат всегда заказывал лучшие комнаты.

Октавиан не знал, стоило ли им так быстро скакать, чтобы прибыть в Рим за два дня до оглашения завещания. Мир и порядок, знакомые ему, изменились разительным образом. Друг Цильния Мецената, который предложил им свой дом, рассказал, что худшее уже позади и все начинает успокаиваться, но целые районы города выгорели дотла, и теперь мрачные горожане бродили по пепелищам в надежде найти что-то ценное. Десятки тысяч голодали, в поисках еды по улицам бродили целые банды. Не раз и не два Гай Октавиан и его друзья вытаскивали мечи только с тем, чтобы проехать по каким-то улочкам, ставшим смертельно опасными даже при свете дня. Город выглядел так, будто по нему прокатилась война, и Октавиан едва мог сопоставить реальность с воспоминаниями. В каком-то смысле это соотносилось со скорбью по Юлию: окружающий пейзаж словно указывал, что с Цезарем ушел целый мир.

– Вот она, наконец, – пробормотал себе под нос Агриппа.

Октавиан Фурин вырвался из своих мыслей, когда верховная жрица вышла из храма Весты. Он оглядел толпу в поисках знакомых лиц. Окажись здесь Брут, Октавиан не знал, что бы он сделал, но человека, смерти которого центурион желал больше всего, он не обнаружил. Проведенного в Риме времени хватило, чтобы выяснить подробности покушения, и Гая Октавиана сжигала ярость при мысли об этих Освободителях, которые рассчитывали на прибыль, убивая хорошего человека. В тишине собственных мыслей, в тени храма Весты, он клялся отомстить. Нынешнее состояние города стало жатвой посеянных ими семян, результатом их жадности и зависти. Он не знал, что сила могла рождаться из ненависти, не знал, пока вновь не увидел Рим.

Когда верховная жрица достала из ларца завещание Цезаря – таблички, сцепленные свинцовыми полосками, – Октавиан продолжал оглядывать толпу. Некоторые лица он узнал: это вроде бы были сенаторы, но плащи с капюшоном и мантии, которые те надели, чтобы уберечься от ночного холода, мешали их разглядеть. Да и стоял он далековато от них.

Агриппа ткнул его локтем, возвращая внимание к верховной жрице. Она уже читала про себя первую табличку, и на лбу у нее появилась морщинка. А когда весталка подняла голову, она словно бы посмотрела прямо на Октавиана. Тот ждал, с гулко бьющимся в груди сердцем, с пересохшими губами. Ему даже пришлось провести по ним языком, из опасения, что иначе они треснут.

– Во имя Рима, выслушайте завещание Гая Юлия Цезаря, – начала женщина.

Октавиан сжал кулаки, едва выдерживая напряжение. Он почувствовал, что Гракх смотрит на него, но каменное лицо легионера полностью скрывало его мысли.

– Мой наследник Гай Октавиан Фурин. Я признаю в нем кровь от моей крови, и этими словами усыновляю его.

Молодой человек почувствовал, как по его телу пробежала дрожь, и покачнулся. Он мог и упасть, но Агриппа поддержал его. Слышал он теперь только гулкие и частные удары сердца, а когда у него зачесалось лицо, Гай Октавиан чуть не содрал в этом месте кожу, оставив красное пятно. Оставшаяся часть завещания прошла мимо него, он только видел, как верховная жрица Весты отдавала весталкам прочитанные таблички. В какой-то момент в толпе радостно закричала женщина, но Октавиан даже не понял почему. От эмоций онемело все его тело: рука Цезаря протянулась сквозь время и коснулась его.

Лицо Гракха стало мрачнее тучи, когда он прикинул, сколько денег получил бы его патрон, если бы договорился с Октавианом на десятую часть наследства Цезаря. Ходили легенды о том, сколько золота Юлий привез из своих походов. В какой-то момент оно лилось таким потоком, что деньги подешевели на треть. Теперь Октавиана объявили наследником всех этих сокровищ, и Гракх тут же решил, что пора проявлять больше дружелюбия в общении с неожиданно разбогатевшим молодым человеком. Он не сомневался, что в будущем уже никогда не окажется рядом с таким богачом. Вскинув руку, он собрался шлепнуть Октавиана по плечу, но Меценат схватил его за запястье и улыбнулся ему.

– Нельзя устраивать представление, во всяком случае, здесь, – прошептал он. – В этой толпе нас никто не знает. И пусть так и будет, пока мы все это не обдумаем.

Гракх кисло улыбнулся и кивнул, вырвав руку из пальцев молодого человека, которые сжимали ее с удивительной силой. Он ни разу не видел, как Цильний Меценат упражнялся с мечом во время их путешествия из Брундизия в Рим, и сейчас не заметил ни кинжала в другой руке патриция, ни того, что Агриппа оказался позади него, готовый уложить на землю ударом кулака при первых признаках желания напасть на Октавиана.

Перечень тех, кому Цезарь что-то завещал, казался бесконечным. Гая Октавиана перекосило, когда он услышал имя Брута и завещанную ему громадную сумму. В завещании не упоминались Клеопатра и сын, которого она родила Юлию. Все друзья Мецената знали, что она покинула Рим сразу после убийства и, скорее всего, направилась в Египет.

– Остальная моя собственность принадлежит Гаю Октавиану, моему приемному сыну в роду Юлиев. Я оставляю Рим в ваших руках.

Октавиан чувствовал, как щиплет глаза. Ему не составило труда представить себе Юлия, сидящего в какой-то тихой комнате и пишущего на воске, глядя в будущее. Наверное, в тысячный раз после того, как он получил страшную весть, молодой человек подумал: «Как бы все было хорошо, будь Цезарь жив!» Но он тут же изгнал из головы эту мысль. Пути назад не было, ему предстояло жить уже в новом Риме.

Верховная жрица отдала последнюю табличку и проследила, чтобы ее аккуратно уложили в ларец. Одна из весталок протянула ей руку, и она сошла с платформы, сделав все, что положено. Октавиан Фурин огляделся. В толпе уже начали обсуждать услышанное. Марк Антоний и его люди повернулись и зашагали прочь.

– Пора и нам, – шепнул Меценат на ухо Октавиану. – Этим вечером нам лучше воспользоваться домом Бруцелла. Погромы обошли его стороной, и он обещает вкусно нас накормить. Надо многое обсудить.

Октавиан почувствовал руку друга на своем плече, мягко уводящего его от храма Весты. Он не поддался, ему вдруг надоело оставаться неузнанным в родном городе.

– Жрица! – крикнул он, неожиданно для друзей.

Цильний замер.

– Что ты делаешь? – прошипел он. – У половины сенаторов тут шпионы. Сейчас надо уходить, а потом мы сможем решить, что делать дальше.

Наследник Цезаря покачал головой.

– Жрица! – позвал он вновь.

Квинтина Фабия застыла, уже собравшись взять красную мантию, которую протягивала ей одна из весталок. Оглянувшись, она нашла Октавиана глазами по обращенным на него взглядам зевак.

– Я Гай Октавиан, названный наследником в только что зачитанном тобой завещании! – выкрикнул молодой человек.

Меценат застонал, держа кинжал наготове, на случай, что кто-то из толпы бросится на них. Они еще не знали своих врагов.

– Чего ты хочешь от меня? – спросила главная весталка. По слухам, в молодости она была актрисой. Никто не знал, правда это или нет, но артистического чутья верховной жрице хватало. Не обращая внимания на поданную ей мантию, она вновь поднялась на низкую платформу.

– Я хочу, чтобы ты, как хранительница архивов, записала изменение моего имени, – продолжал центурион.

Верховная жрица склонила голову, словно задумавшись. Молодой человек, который обращался к ней из толпы, только что стал обладателем невероятного состояния – вернее, он мог им стать, если бы прожил достаточно долго, чтобы оно попало ему в руки. Она искоса глянула на Марка Антония, пристально наблюдавшего за происходящим. Сначала весталка собиралась сказать Октавиану, чтобы он подождал, пока у нее найдется время, но под злобным взглядом консула у нее дрогнул уголок рта.

– Какое имя подойдет наследнику Рима? – спросила она.

– Только одно, – ответил Октавиан. – Гай Юлий Цезарь. Только так я смогу должным образом почтить человека, который это имя носил.

Тут Квинтина Фабия широко улыбнулась. Ей нравилась бравада этого молодого римлянина. Его друзья замерли от изумления, а ей хотелось аплодировать.

– Тебе понадобятся два свидетеля с хорошей репутацией, чтобы под присягой удостоверить твою личность, – ответила она после короткого колебания. – Приходи в полдень в Дом девственниц. – Весталка вновь выдержала паузу, наблюдая из-под ресниц за Марком Антонием. Консул стоял, словно оглушенный вол. – Добро пожаловать домой, Октавиан!

Он молча кивнул. Стоявший справа от него Антоний двинулся дальше. Октавиан повернулся, чтобы последовать за ним.

– Консул! – крикнул он.

Меценат схватил его за руку.

– Не делай ничего опрометчивого, Октавиан, – предостерег он. – Пусть уходит.

Гай Октавиан стряхнул удерживающую его руку и продолжил путь.

– Он был другом Цезаря. Он меня услышит, – ответил он своему осторожному другу.

– Агриппа! – позвал Цильний.

– Я здесь!

Здоровяк уже шел за Октавианом, проталкиваясь сквозь толпу. Выругавшись, легионер Гракх последовал за ними.

Наблюдая, как верховная жрица разговаривает с молодым человеком, Марк Антоний качал головой, чувствуя, как его пробивает пот. Такое уже не лезло ни в какие ворота. Сенат вызвал его на заседание в полдень, и сначала он хотел принять ванну, чтобы прийти к ним свежим и чистым. Антоний повернулся, и ликторы с центурионами проделали то же самое, когда он услышал, как в толпе кто-то крикнул: «Консул!» Проигнорировав крик, он продолжил путь. Но не пройдя и двадцати шагов, Марк почувствовал, как напряглись сопровождающие его люди. В нем начала закипать злость.

А четверка преследователей настигала его, проталкиваясь сквозь толпу.

– Консул! – вновь позвал Октавиан.

Марк Антоний вжал голову в плечи, ликторы сдвинулись ближе, а центурионы чуть отстали, чтобы оказаться между двумя группами. Вскинув руку, консул остановил их всех. Не мог он бежать с Форума, будто что-то скрывал.

– Чего ты хочешь? – рявкнул он, оборачиваясь.

Перед ним стоял молодой человек – сероглазый, с русыми волосами, перевязанными на затылке. Он полагал, что Октавиану чуть больше двадцати, хотя выглядел тот моложе: у него было гладкое лицо без признаков бороды. Почему-то одного только вида этого юноши хватило, чтобы еще больше разозлить Марка Антония. Не хотелось ему иметь никаких дел с дальним родственником Цезаря, пристающим к нему с какими-то просьбами.

Грубый тон заставил Гая Октавиана остановиться, и улыбка сползла с его губ. Под взглядом консула наследник Цезаря выпрямился в полный рост, и лицо его закаменело.

– Октавиан… – предупреждающе прошептал Агриппа. Ликторы, сопровождающие консула, не просто олицетворяли власть. По приказу Марка Антония они могли взяться за топоры и прутья и изгнать с Форума, а то и убить любого виновного в оскорблении консула.

– Я хотел поприветствовать давнего друга, – ответил Гай Октавиан. – Вероятно, я ошибся.

Эти слова, похоже, потрясли Марка Антония. Он на мгновение закрыл глаза, пытаясь сохранить достоинство.

– Я совершил ошибку, Октавиан, – сказал он. – Не поздравил тебя с усыновлением.

– Спасибо тебе, – кивнул Октавиан. – Рад видеть, что ты процветаешь в эти печальные времена. Поэтому я и подошел к тебе. Формально завещание должен утвердить Сенат. Мне нужен Lex Curiata[7]. Ты предложишь принять его сегодня?

Антоний сухо улыбнулся, качая головой:

– Ты, наверное, заметил, что город только начинает приходить в себя от погромов. У нас достаточно дел, чтобы загрузить Сенат до конца месяца. Может, тогда я попрошу выделить время для твоей просьбы.

Октавиан застыл, чувствуя, что ликторы пристально наблюдают за ним.

– Это всего лишь формальность. Я подумал, что, помня о Цезаре, ты сможешь ускорить принятие этого закона.

– Хорошо. Я сделаю все, что в моих силах, – беспечно ответил Марк и повернулся, чтобы уйти.

Октавиан Фурин уже открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но и Агриппа, и Меценат положили руки ему на плечи, предупреждая, что делать этого не надо.

– Больше ни слова, – прошептал Виспансий. – Боги, ты нас всех убьешь, если не научишься контролировать свой рот. Просьбу ты высказал, а теперь дай ему уйти.

Цильний Меценат пристально наблюдал за консулом, покидающим Форум. Потом он искоса глянул на Гракха, который неловко переминался с ноги на ногу, не очень-то понимая свою роль в этой маленькой группе.

– Я думаю, твое участие в этом деле подошло к концу, Гракх, – обратился к нему патриций. – Пожалуй, тебе самое время сесть на коня и вернуться к своему патрону, чтобы доложить о случившемся, так?

Охранник трибуна хмуро глянул на него.

– Это решать не тебе. Либурний велел мне обеспечивать безопасность твоего друга. Я могу отправить ему донесение с гонцом.

Меценат убрал руку с плеча Октавиана и шагнул к легионеру.

– Как мне это выразить, чтобы ты понял? Мне надо поговорить с моим другом до того, как он накликает свою смерть. И я не хочу видеть твои уши, когда буду говорить с ним. Ты знаешь, что мы придем в Дом девственниц в полдень… слышал, что сказала верховная жрица. Так почему бы тебе не пойти туда и не подождать нас там?

Гракх бесстрастно смотрел на него. Он прослужил достаточно долго, чтобы его задевали слова. Охранник молча повернулся и пошел прочь – его сандалии застучали по брусчатке Форума. Цильний чуть расслабился, поднял руки и отвел обоих друзей подальше от собравшихся. После оглашения завещания и ухода консула толпа быстро редела, так что найти место, где их не могли подслушать, труда не составило.

– Клянусь богами, Октавиан! Если бы консул просчитал ситуацию, он бы получил твое наследство в обмен на один-единственный приказ. Его ликторы порубили бы тебя в капусту, а заодно Агриппу и меня! – начал возмущаться Меценат, когда друзья оказались наедине.

– Я думал, он поможет, – стоял на своем Октавиан. – Столь многое изменилось… Мне трудно все учесть.

– Так сунь голову в фонтан или сделай еще что-нибудь подобное, – резко бросил молодой патриций. – Нынче соображать надо быстро.

Агриппа и Октавиан удивленно посмотрели на своего товарища. Тот медленно покачал головой:

– Ты хотя бы понимаешь важность этого завещания для тебя и для тех, кто сейчас во власти?

Наследник Юлия пожал плечами.

– Я знаю, деньги большие, но пока я их не получил…

– Я говорю не о золоте, Октавиан! Хотя сейчас ты самый богатый человек в богатейшем городе мира. Я говорю о клиентах! Теперь ты понимаешь?

– Честно говоря, нет, – признал Октавиан Фурин.

Агриппа тоже пребывал в недоумении, и Меценат глубоко вдохнул. Он вырос в мире, где все прекрасно знали, о чем идет речь, но теперь видел, что оба его друга далеко не в полной мере оценили дар Цезаря.

– О, Юпитер, убереги меня от неучей! Патрицианские семьи укрепляют свое влияние клиентами, которые находятся у них на содержании. Это ты должен знать.

– Разумеется, – кивнул молодой человек. – Но…

– У Цезаря были тысячи клиентов. Он этим славился. И теперь они твои, Октавиан. Усыновив тебя, он передал тебе не только родовое имя. Теперь ты можешь призвать на службу половину Рима, половину римских легионов, если захочешь. Вполне возможно, что и трибун Либурний теперь твой верный слуга, вместе с Гракхом.

Гай Октавиан нахмурился:

– Я не могу унаследовать их, как драгоценный камень или дом.

– Усыновление говорит, что можешь, – стоял на своем Меценат. – Да, найдется несколько недовольных, которые уйдут, но бесчестных ублюдков хватало всегда. Отныне ты сын божественного Юлия, Октавиан. Ты это осознаешь? Клятвы верности, которые они приносили ему, теперь перешли к тебе.

– Но я даже не знаю, кто они! – воскликнул центурион. – Какая мне польза от разговоров об этих тысячах? У меня есть только одежда, которая на мне, и лошадь где-то на дороге в Брундизий. Пока Сенат не примет Lex Curiata, я нищий.

Меценат ответил не сразу. Некоторое время он смотрел на закопченные развалины здания Сената – худший из многих шрамов, которые они увидели в городе за два предыдущих дня.

– Списки твоих клиентов где-то найдутся, и они не знают, что у тебя ничего нет. С этого момента ты должен вести такую игру, ради спасения своей жизни… и уничтожения врагов. Взять его имя – блестящий ход. Ты хочешь увидеть этих Освободителей поверженными? Тогда веди себя как наследник бога и самый богатый человек в Риме. Держи себя так, будто, щелкнув пальцами, ты можешь обрушить на любого гнев Марса. – Молодой человек на мгновение задумался. – Ты допустил ошибку, попросив помощи у консула. Возможно, у тебя уже достаточно верных сторонников в Сенате, чтобы обеспечить нужный исход голосования и без него.

Гай Октавиан пристально смотрел на него.

– Я могу держаться, как угодно, но это не принесет мне золота, в котором я нуждаюсь, и не приведет клиентов.

– Через пару часов у тебя встреча в Доме девственниц, – ответил Меценат. – Октавиан, с этого дня римляне будут почитать твое благоволение за счастье. Тебе не придется их искать. Они сами придут к тебе.

Глава 7

Октавиан шел к Дому девственниц бодрым и освежившимся. За несколько монет они с Агриппой и Меценатом сходили в баню и поели у уличного лотка. Да, теперь он носил тогу с чужого плеча, одолженную одним из друзей Мецената, но чувствовал себя гораздо увереннее. В парной, велев рабам-банщикам держаться подальше, трое друзей составили планы на будущее. И под солнцем, достигшим зенита, приемный сын Цезаря решительно вошел в храм, миновав и Гракха, и даже стражников, словно имел полное право их игнорировать. И действительно, они не посмели его остановить, так что через несколько шагов трое молодых людей сменили уличную жару на прохладу залов, предназначенных для поклонения богине. Возможно, мужчины постарше и не таращились бы столь откровенно, но весталки славились не только своей невинностью, но и красотой, а это сочетание только разжигало аппетит таких, как Цильний Меценат.

Квинтина Фабия появилась из каменной арки, чтобы приветствовать их. Она сменила утреннее официальное одеяние на столу из хлопковой ткани, которая не скрывала, а выставляла напоказ ее фигуру.

Легким шагом жрица подошла к Октавиану, взяла его за руки и поцеловала в щеку.

– Я скорблю за тебя и с тобой, – начала она. – Я надеялась, что прах Цезаря удастся собрать для могилы, но погромы были ужасными. Какое-то время никто не решался выйти на улицу. Я очень сожалею.

Октавиан моргнул. Он не ожидал сочувствия, и оно грозило достать до той части его души, где не утихала боль.

– Спасибо, – поблагодарил он весталку. – Думаю, в городе ты – первый человек, от которого я услышал такие слова.

– Ты должен простить тех, кто во власти, по крайней мере, за это. С наведением порядка дел у них по горло. Скажу честно, ты просто представить себе не можешь, как все было плохо.

– А эти Освободители? – спросил Гай Октавиан. – Где они прячутся?

– Некоторых, как Луция Пеллу, убила толпа. Остальные достаточно быстро поняли, куда дует ветер, и разбежались по своим поместьям и провинциям. Здесь ты их не найдешь, во всяком случае, в этом году, но в Сенате остались их сторонники. Со временем, я в этом не сомневаюсь, они тайком вернутся в Рим, пряча свои лица. – Верховная жрица пожала плечами, крепко сжимая руки юноши. – Я рада. Они пытались смыть позор содеянного, но граждане им не позволили. Хоть какая-то польза от этого хаоса.

– Мы можем перейти к делу, Квинтина? – спросил Цильний Меценат.

Женщина оглядела его с головы до ног.

– Вижу, ты снова здесь, Меценат. Сколько прошло лет?

– Не так и много, думаю, – отозвался молодой человек. – Ты прекрасно выглядишь.

– Не могу пожаловаться. Мне передать наилучшие пожелания твоей матери или ты сделаешь это сам?

– Вы знакомы? – спросил Октавиан.

– А как же, – безо всякого смущения ответил Цильний. – Квинтина Фабия – моя тетушка. Не самая любимая тетушка или что-то такое, знаешь ли. Просто тетя.

– И он далеко не самый любимый мой племянник, слишком уж ленивый, – не осталась в долгу Квинтина, но улыбка не сходила с ее лица. – А кто этот красивый и молчаливый мужчина? – кивнула она на Виспансия Агриппу.

– Агриппа? – переспросил Меценат. – Запах рыбы мог бы тебе подсказать, Квин. Он моряк, грубый и простой, но верный, как хороший пес.

Силач проигнорировал своего ехидного друга, потому что теперь Фабия сжимала его руки, и он почувствовал, как краснеет под ее пристальным взглядом.

– Меценат думает, что у него остроумные шутки, Агриппа. Я устала извиняться за него, – вздохнула жрица.

– В этом нет нужды, – ответил моряк. – Он просто нервничает. Утро выдалось… очень напряженным.

– Хорошо, что у него такие друзья. Его мать часто приходила в отчаяние, узнавая, с кем он водил компанию. Вы будете свидетелями в документе об изменении имени?

Меценат кивнул, мрачно глянув на Агриппу.

– Ладно, – согласилась весталка. – Тогда за дело.

Друзья последовали за ней по лабиринту комнат и коридоров. Размерами Дом девственниц во много раз превосходил круглый храм, двери которого открывались на Форум. Молодые женщины пробегали мимо в простых платьях, многие с рулонами пергамента или с перевязанными свитками.

Квинтина заметила интерес гостей к своим подчиненным и улыбнулась:

– Вы предполагали, что они целыми днями молятся? Мои девушки – часть бьющегося сердца Рима. Можете мне поверить, они знают о законах города больше, чем ораторы в судах или Сенате. А когда время служения богине заканчивается, они без труда находят хороших мужей и уже знают, как управлять домашним хозяйством.

– Я никогда в этом не сомневался, – произнося эти слова, Меценат споткнулся, заглядевшись на длинноногую молодую женщину, которая проходила мимо. Фабия заметила его интерес.

– Разумеется, при условии, что они остаются дочерьми богини, – добавила она. – Если их чистота, скажем так, оказывается утеряна, их хоронят заживо… а виновного в этом мужчину сажают на кол перед толпой.

– Жестокое наказание, – задумчиво прокомментировал ее племянник.

– Но необходимое. Мужчины иной раз превращаются в волков, племянничек.

– Ужасно, просто ужасно.

Она добрались до двери из полированного дуба. Верховная жрица открыла ее и предложила войти. На большом столе лежали стопки восковых табличек и ровно нарезанные куски пергамента, рядом с чернильницами, тростинками для письма и прочими принадлежностями. Квинтина села за стол и оглядела стоявших перед ней молодых людей.

– Это простое дело. Я подготовила документ, чтобы ты подписал его в присутствии своих свидетелей, – сказала она Гаю Октавиану. – Я добавлю свое имя, и с этого самого момента ты станешь Гаем Юлием Цезарем. – Когда она произносила это имя, по ее телу пробежала легкая дрожь. – Не думала, что услышу его вновь так скоро. Это честное имя. Я надеюсь, ты не уронишь его достоинства.

– Не уроню, – ответил Октавиан. Он прочитал запись на листе пергамента, а потом все трое расписались тростинкой, которую дала им Квинтина.

Верховная жрица растопила комок воска в пламени масляной лампы. Колец она не носила, поэтому воспользовалась торцом железного стержня, чтобы поставить печать Весты. Октавиан проделал то же самое перстнем Юлия Цезаря, и она посмотрела на отпечаток с нежной грустью.

– Его любили, знаешь ли. Если ты окажешься хотя бы наполовину таким же, как он, тень Цезаря будет гордиться тобой.

Она взяла со стола миниатюрный колокольчик, позвонила и замерла в ожидании, когда дверь откроется. Вошла утонченно-красивая женщина и взяла документ из ее рук. Когда эта красавица проходила мимо Мецената, она удивленно вскрикнула и сердито посмотрела на него. Однако его лицо оставалось невинным.

– С этим покончено, – сказала Фабия. – Я надеюсь, ты понимаешь, что я не могла позволить аргентариям[8] войти в этот дом. Даже ваше присутствие в этих комнатах достаточно необычно. Так что они ждут в саду с дальней стороны. Из него калитка выводит на Палантинский холм.

– Аргентарии? – переспросил Октавиан.

На лице Квинтины отразилось недоумение.

– Ростовщики. Они все утро приставали ко мне, просили о встрече. А чего ты ожидал?

– Но мне не нужна ссуда… – начал наследник Цезаря.

Меценат фыркнул:

– С этого утра ни у кого нет такого кредита, как у тебя. Поэтому, если ты не собираешься жить на мои деньги, она тебе нужна.

Квинтина покачала головой:

– Похоже, вы ничего не понимаете. Они пришли не для того, чтобы предлагать деньги. Цезарь оставил депозиты в трех крупнейших объединениях аргентариев. Я думаю, они пришли сюда, чтобы узнать, что ты хочешь делать с золотом.

Марк Антоний оглядел сидящих перед ним сенаторов. Им пришлось проводить заседания в театре Помпея до восстановления здания Сената, и они обнаружили, что своими размерами театр странным образом принижает их власть. В Сенате эти люди полностью заполняли зал, а здесь их окружала тысяча пустых кресел, и они сами себе казались маленькими. Будучи консулом, Антоний обращался к ним со сцены, и его это вполне устраивало. Голос консула гремел, как и планировали архитекторы, голос любого сенатора, если они поднимались, чтобы что-то сказать, – тонко дребезжал.

Одну часть зала сенаторы сознательно избегали. Камень там оттерли дочиста, и сказать, где именно убили Цезаря, не представлялось возможным, но сидеть в той стороне все равно никто не хотел.

До начала сессии Марк Антоний терпеливо ждал вместе с сенаторами, пока писцы монотонно зачитывали список назначений, прошений и законов, которые предлагалось рассмотреть в этот день. Он с кем-то о чем-то говорил, когда уловил знакомые имена и прервал разговор, чтобы послушать. Кассий устроил себе высокий пост в Сирии, Брут – в Афинах. Децим Юний уже отправился на север, многие другие – в Иерусалим, Галлию и Испанию, с тем, чтобы подождать, пока в Риме все успокоится, а уж потом возвращаться в Вечный город. Марк Антоний желал одного: чтобы уехали они все. Светоний пока оставался, практически облысевший, с несколькими волосинками, зачесанными на череп. Теперь он представлял Освободителей в единственном числе. Всегда появлялся в компании Бибула, главного среди его сторонников и дружков. Они сидели плотной группой с Гирцием и Пансой – сенаторами, которым предстояло сменить Антония в конце консульского года. Консул чувствовал их неприязнь, когда они смотрели на него, но взгляды эти нисколько его не волновали.

Первым вопросом повестки дня стало обсуждение завещания Цезаря, прежде всего той его части, которую предстояло выполнять Сенату. Те несколько человек, кто еще не ознакомился с деталями, испытали настоящий шок, узнав, о каких суммах идет речь. Более ста миллионов сестерциев предлагалось отдать гражданам Рима, а такое мероприятие требовало немалых усилий. Во-первых, следовало составить список всех граждан Рима, а во-вторых, подобрать сотни надежных людей, которые будут раздавать деньги. Марк Антоний ничем не проявлял внутреннего волнения, выслушивая занудные речи таких, как Бибул, требующих, чтобы Сенат отложил выплаты. Разумеется, они не хотели, чтобы на каждой улице только и говорили, что о щедрости Цезаря: будто не понимали, что эта птичка уже упорхнула.

– Сенаторы, – наконец взял слово Марк, позволив своему голосу загреметь над их головами и заставить замолчать Светония, тоже начавшего что-то говорить. – Граждане Рима прекрасно знают о том, что им дали. В этом нам не остается ничего другого, как исполнять волю Цезаря. Мы едва оправились от погромов. Вы хотите их возобновления? Деньги Цезаря есть во всех главных храмах, и шесть десятых монетного запаса Сената помечены его именем. Так не дадим повода назвать нас ворами, особенно теперь, когда наша популярность так низка! Его желание должно быть выполнено, и быстро.

Светоний поднялся вновь, и его постоянно красное лицо перекосило от злобы.

– Эти деньги лучше потратить на восстановление города, – заявил он. – Почему мы должны раздавать им серебро, если за последний месяц они нанесли городу в десять раз больший ущерб? Я предлагаю отложить выплаты до полного восстановления Рима и начать его со здания Сената. Неужели им сойдет с рук урон, нанесенный нашему городу? Пусть увидят, что их деньги идут на что-то стоящее. Пусть знают, что мы не боимся гладить их против шерсти и не собираемся вечно жить в страхе перед толпой.

Сотни голосов согласно загудели, и Марк Антоний почувствовал, как его горло сжалось от раздражения. Он задался вопросом: а не стоял ли за этой речью Кассий? Распределение денег Цезаря позволило бы достаточно быстро поднять престиж Сената, и тем не менее очень уж многие сенаторы сразу поддержали Светония – их тонкие голоса уже наполнили огромный зал.

К неудовольствию консула, предложение об отсрочке платежей приняли огромным большинством, и сенаторы вновь расселись по скамьям, довольные тем, что показали всем свою власть. Антоний временно ушел со сцены, пока один из сотрудников Сената зачитывал письма от командиров легионов, расквартированных в Галлии. Консул кипел от негодования, прекрасно понимая, что эта его неудача как ничто другое указывает на отношение сенаторов. От людей, которые правили Римом, не укрылось его странное поведение во время погромов. И теперь ему ясно давали это понять: он видел открытую враждебность на лицах тех, кто поддерживал Освободителей, да и не только их. Марк Антоний потер подбородок, скрывая раздражение. С одной стороны, Сенат играл мускулами. С другой – появился юный дурак, назвавший себя Цезарем, наследник половины золота Рима. Конечно же, это раздражало.

И пока заседание Сената продолжалось, Марк принял решение. Дискуссия между тем сместилась на легионы в Брундизии: предлагалось поставить на голосование вопрос об их осуждении. Сотни глаз скрестились на консуле. Теперь ему следовало высказаться по этому вопросу. Антоний вернулся на сцену, уже зная, что ему от них нужно.

– Сенаторы, мы слышали голоса, требующие наказать легионы, расквартированные в Брундизии, – начал он. Если он правильно просчитал настрой сенаторов, выходило, что они примут в штыки любое его предложение и заменят своим, прямо противоположным. – При нормальных условиях я бы с вами согласился, но сейчас условия далеки от нормальных. Командиры легионов – люди Цезаря. Практически без исключений. Его имя – по-прежнему талисман для граждан. Вы сказали, что нам не следует их бояться, и я это принимаю, но нужно ли нам продолжать топтать их гордость, пока они не озлобятся еще сильнее и не взбунтуются? Сможет Сенат выдержать еще один удар по собственному достоинству? Я думаю, нет. Как и многие другие, легионы в Брундизии не знали, что делать, пока в Риме царило безвластие. Однако это в прошлом. Теперь порядок восстановлен, и, если мы будем мстить по мелочам, уважения нам это не прибавит. Некоторые из вас уже говорили о казни каждого десятого, но вы подумали, как отреагирует на это Рим? Один человек из десяти, забитый до смерти своими товарищами, и за что? Только за то, что они не сдвинулись с места, когда в Риме царил хаос? Едва ли это достаточно веская причина.

Сердце консула радостно забилось, когда он увидел, как поднялся Бибул, чтобы ответить ему. Встал и Светоний. Марк Антоний глубоко вдохнул, понимая, что на карту поставлено его будущее. Первым он дал слово Бибулу, а сам сел, пока тот говорил.

– Прискорбно слышать, что полномочия Сената обсуждаются подобным образом, – отчеканил Бибул, и его сторонники одобрительно загудели. – Имея на то полное право, мы обсуждаем легионы, которые отказались выполнить приказ в момент государственного кризиса… и консул просит нас простить их, не назначив никакого наказания? Это невероятно. Вместо этого я предлагаю, чтобы один из консулов взял на себя исполнение воли Сената и лично проследил за тем, чтобы виновные понесли наказание. Я предлагаю отправить консула Марка Антония в Брундизий, чтобы под его надзором в шести легионах был казнен каждый десятый. Публичная казнь нескольких тысяч солдат сделает для поднятия нашего авторитета гораздо больше, чем любые пламенные речи. И оставит такую зарубку в памяти легионов, что в будущем у нас еще долго не будет никаких мятежей. «Вспомните Брундизий», – будут говорить они, и любой мятеж умрет, еще не родившись.

Под торжествующие крики Бибул вскинул руки, призывая к тишине.

– При последних погромах мало кто из нас оказался таким же удачливым, как консул, – продолжил он. – В отличие от него, мы потеряли собственность и рабов из-за пожаров и грабежей. Возможно, если бы он пострадал так же, как мы, он бы лучше понимал, что поставлено на карту.

Гром аплодисментов заполнил зал. Лицо Марка Антония оставалось бесстрастным. Действительно, его собственность осталась нетронутой, тогда как дома многих сенаторов подверглись полному разгрому. Он был другом Юлия Цезаря. Все помнили о знаменательной речи у тела Цезаря, в которой он по сути призвал толпу отомстить за убийство правителя. В сенаторах горожане видели тех, кто убил Юлия, и поквитались с ними.

Когда Бибул сел, Антоний поднялся, рассудив, что нужный момент настал, и незачем давать слово еще и Светонию, которого он давно терпеть не мог.

– Я слуга Рима, о чем прекрасно известно сенатору Бибулу, – заговорил он. – Если таково решение Сената, я отвезу ваш приказ в Брундизий. Я это сделаю. Но пусть и мои возражения будут записаны. Такое действие может рассматриваться исключительно как месть в тот самый момент, когда нам надо объединяться. Я ставлю вопрос на голосование.

Голосование много времени не заняло, и театр вновь наполнился торжествующим ревом. Бибул сидел, довольный собой. Друзья хлопали его по спине. Они показали, что думали о фаворите Цезаря.

Марк Антоний продолжал играть свою роль. Он подождал, пока будут произнесены еще какие-то речи и пройдет обсуждение остальных дел. Наконец, сенаторы закончили заседание. Консул молча посмотрел, как уходит торжествующий Бибул, окруженный сторонниками, и покачал головой. Юлий никогда не рассказывал о произошедшем между ними разладе, но Марк навел справки по своим каналам и узнал, что Цезарь забрал группу детей-рабов из дома бывшего консула, после чего распределил их по бездетным семьям. Бибул заменил их взрослыми и с того дня не покупал ни одного ребенка. Сложить два и два не составляло труда, и теперь Марк Антоний гадал, не вернулся ли Бибул к прежним забавам, раз уж Цезаря больше нет. Он решил, что за ним необходимо установить слежку. Один раз его карьера рухнула. Почему бы не повторить?

Выйдя из театра Помпея, Марк Антоний посмотрел на Марсово поле, виднеющееся вдали, огромный плац в черте города. Сейчас его скрывали от глаз палатки верных ему легионов, и сомнения охватили его. Устанавливая контроль над армией в Брундизии, он бросал вызов Сенату. Легионы, которые он видел перед собой, могли получить приказ выступить против него. Когда вокруг собрались ликторы, Антоний вскинул подбородок. Он прошел длинный путь, поднялся очень высоко, и негоже ему вновь плюхаться в море людей, заявляющих, что они правят Римом. Нет, он последует примеру Цезаря. Такие люди, как Бибул и Светоний, не смогут остановить его. Впервые за многие годы консул подумал, что чуть лучше понимает Цезаря. Он чувствовал, что готов принять вызовы, которые бросает ему будущее. Чтобы править Римом, ему требовались легионы Брундизия. Когда они станут под его команду, Сенат ничего не сможет с ним поделать. Ради этого стоило и рискнуть.

Глава 8

Вечер уже ложился на Рим серыми тенями, когда Октавиан добрался до нужной ему улицы на Авентинском холме, где проживал консул. Он зевнул, подавляя усталость. С самой зари, когда Квинтина зачитала завещание Цезаря, он не останавливался ни на минуту. Ему пришлось посетить три разных дома в Риме, полных рабов и прислуги, которые теперь принадлежали ему. Голова шла кругом. Гай Октавиан прибыл в Рим без гроша за душой, но завещание великого родственника разительным образом переменило его судьбу. При жизни предсказать решения Юлия Цезаря не представлялось возможным – он игнорировал законы и правила, если видел кратчайший путь к достижению поставленной цели. Октавиан учился у него. Прояви он нерешительность, враги могли собраться с силами и отнять у него едва обретенную власть и богатство.

Его удивило, что собственность консула осталась в целости и сохранности. На соседних улицах он проходил мимо пожарищ и видел такое, чего на семи холмах не случалось уже добрую сотню лет, а то и больше. Но строители уже работали, и их усилия оплачивались богатыми хозяевами превращенных в руины домов. Октавиан точно знал, что город в самом ближайшем будущем залижет раны. А дома Марка Антония и вовсе остались нетронутыми – такую награду он получил за речь, воспламенившую толпу.

– Мы с Меценатом думаем, что это ужасная идея, – попытался остановить его Агриппа, когда они поднимались на холм.

Гракх шел вместе с ними, да и вообще весь день пытался принести им какую-то пользу. Мотив для его внезапной верности сомнений не вызывал, и Цильний Меценат при каждом удобном случае упражнялся по этому поводу в остроумии, но лишний меч еще никому не мешал, и Октавиан не отсылал легионера прочь.

Наследник Цезаря не ответил, и они вчетвером подошли к массивной дубовой двери, встроенной в стену, которая тянулась вдоль вымощенной камнями улицы. Агриппа наклонился к маленькой железной решетке, заглянул в нее, и от увиденного во дворе его брови взлетели вверх. Так царила суета – больше десятка рабов бегали туда-сюда, загружали телеги, выводили из конюшни лошадей и запрягали их.

– Похоже, ты выбрал не самое удачное время. У консула дел по горло. Я бы не отвлекал его, Октавиан, – вновь взялся за свое Агриппа.

– А я считаю, его надо отвлечь. И тебе пора привыкать к моему новому имени. Я имею на это право, по родству и усыновлению, – упрямо стоял на своем приемный сын Цезаря.

Его рассудительный друг пожал плечами.

– Постараюсь запомнить, Юлий. О, боги, пока язык не поворачивается так тебя называть!

– Со временем станет легче. Повторение – мать учения.

Во дворе один из суетящихся рабов заметил человека, приникшего к решетке, и подошел к двери, размахивая руками.

– Чего бы ты ни хотел, консул занят, – заявил он. – Если ты пришел по официальному делу, обратись к своему сенатору.

– Скажи ему, что пришел Цезарь, – подал голос Октавиан. – Думаю, он выйдет ко мне.

Глаза слуги широко раскрылись.

– Да, господин. Я дам ему знать, – раб ушел, оглядываясь через каждые несколько шагов, пока не скрылся в доме.

– Ты здесь ничего не добьешься, знаешь ли, – Меценат покачал головой. – Даже твой новый пес это знает, ведь так, Гракх? – Легионер молча смотрел на Октавиана. – Разве что разозлишь влиятельного человека.

Марк Антоний вышел во двор, раздраженный и раскрасневшийся. Он отдавал на ходу приказы, и все новые люди выбегали во двор, сгибаясь под сундуками и тюками, перевязанными кожаными ремнями.

Консул дал знак человеку, охранявшему дверь изнутри. Послышался скрежет выдвигаемых засовов, дверь бесшумно повернулась на смазанных петлях, и хозяин появился в проеме. На лице его читалось недовольство. Он обратил внимание, что явившиеся к нему четверо мужчин вооружены, и его губы сжались в узкую полоску.

– Что вдруг показалось тебе таким важным, раз ты беспокоишь меня в моем доме? – спросил он Октавиана. – Ты думаешь, что имя Цезарь обладает такой силой?

– Оно привело тебя сюда, – ответил тот.

Марк Антоний продолжил разговор после короткой паузы. Письмо Сената разрешало ему отправиться в Брундизий в сопровождении нескольких слуг, но на самом деле он увозил с собой всех, включая жену и детей. Консул не знал, когда вернется, и мыслями пребывал в лабиринте политики Сената. Думать о мальчишке, который именовал себя Цезарем, он теперь хотел меньше всего.

– Наверное, ты не обратил внимания, что я занят, – сказал он раздраженно. – Приходи ко мне, когда я вернусь в Рим.

– Консул, люди говорят о тебе как о друге Цезаря. Я прочел запись твоей речи, и она… это была честная речь, независимо от того, что произошло потом. Однако Сенат не утвердил его завещание и не утвердит без твоей поддержки. Когда граждане Рима получат причитающиеся им деньги?

– Сожалею. Сенат уже проголосовал. Они выплатят деньги после восстановления города. Какое-то время меня в Риме не будет, по приказу Сената. Ничего больше я сделать не могу.

Октавиан пристально смотрел на Марка Антония, не в силах поверить услышанному.

– Я пришел к тебе с миром, потому что думал, что ты поддержишь меня, – вздохнул он.

– Что ты думал, меня не касается, – отрезал Марк и повернулся направо, к невидимому с улицы человеку. – Закрой дверь!

И она начала закрываться, но Октавиан уперся в нее рукой.

– Консул! Я добьюсь справедливости, с тобой или без тебя, – пообещал молодой человек. – Я увижу убийц Цезаря поверженными, как бы они себя ни называли и где бы они ни прятались! Неужели ты встанешь рядом с ними, поправ честь своего друга?

Он услышал, как фыркнул Марк Антоний, уходя в глубину двора. Давление на дверь усилилось: слуга навалился на нее всем телом. Она захлопнулась перед самым носом Октавиана, и тот в ярости забарабанил по ней кулаком.

– Консул! Выбери, с кем ты! Если с ними, я…

– Ради богов, хватай его! – вырвалось у Мецената.

Они с Агриппой схватили своего товарища за плечи и оттащили от консульской двери.

– Более глупой идеи у тебя еще не возникало, – мрачно бросил Меценат, когда они уводили Октавиана с холма. – Почему бы тебе не поделиться с Сенатом всеми своими планами?

Тот стряхнул его руку и, кипя от ярости, оглянулся на дверь, словно намеревался вышибить ее одним лишь злобным взглядом.

– С ним следовало поговорить. Если у него есть разум, он должен понимать, что я его естественный союзник. Если б он не был таким слепцом!

– А ты думал, он примет тебя с распростертыми объятьями? – спросил Цильний. – Он консул Рима!

– А я приемный сын Цезаря и его наследник. Это ключ ко всем замкам, что с Марком Антонием, что без него.

Меценат отвернулся, встревоженный настырностью своего друга.

– Уже поздно, – напомнил Агриппа. – Как насчет того, чтобы вернуться в тот дом на Эсквилинском холме?

Октавиан зевнул от одной только мысли о сне. Речь шла о доме, который он унаследовал этим утром, получив документы от аргентариев.

– Без закона, принятого Сенатом, я еще не являюсь официальным наследником Цезаря. – Тут ему в голову пришла новая мысль, и он остановился как вкопанный, а вместе с ним замерли и остальные. – Но тысячи людей слышали, как верховная жрица зачитывала завещание. Для аргентариев этого вполне хватило. Закон не принят, но что с того? Люди знают.

– У людей нет власти, – возразил Агриппа. – Они могут устраивать погромы, но все равно бессильны.

– Это правда, – кивнул Октавиан, – но жрицу слушали и солдаты. Легионы на Марсовом поле знают, что я Цезарь. И это сила, которой хватит на все!

К наступлению ночи консул и его кортеж отъехали от Рима лишь на три мили, направляясь на восток. Марк Антоний сделал короткую остановку у стен города: спешился, чтобы зажечь и поставить жаровню с благовониями перед статуей Януса. Бог начал и ворот представлялся подходящим патроном для всего, чего он намеревался добиться.

Более сотни мужчин и женщин отправились с ним в эту поездку. В центре кортежа находилась его жена, Фульвия, с двумя их сыновьями, Антиллом и Павлом[9], и дочерью Клодией от ее первого брака. Их окружали многочисленные секретари, охранники и рабы, как пешие, так и конные. Поводья лошади Антоний привязал к колеснице, в которой находилась Фульвия, укрытая от вульгарных взглядов. Он слышал, как за деревянными стенками ссорятся мальчишки, по-прежнему недовольные тем, что он не позволил им ехать верхом рядом с ним. Только жена знала обо всех его планах, но консул не сомневался, что она никому ничего не скажет. Он спрыгнул на дорогу и зашагал рядом с колесницей, разминая ноги перед долгой скачкой.

Легионы в Брундизии хранили верность Юлию, хранили до такой степени, что отказались выполнять приказы Сената, считая, все его члены замараны связью с Освободителями. Консулу это открылось как раз во время злобной речи Бибула. Антоний не планировал возглавить тех, кто любил Юлия Цезаря, но мог выступить и в этой роли. Легионы Брундизия, конечно, последовали бы за ним, если бы он попросил их именем Цезаря.

Когда он шагал рядом с каретой, перед его мысленным взором возникло лицо Октавиана, и Марк Антоний застонал от раздражения. Этот мальчишка отвлек его в тот момент, когда не мог он себе позволить отвлекаться. Шесть легионов ждали на берегу, несомненно, страшась гнева Сената. Они еще не подняли мятеж, по крайней мере формально. Если он найдет слова, которые они услышат, тогда они ему подчинятся. Именно такой маневр предпринял бы Юлий, и эта мысль согрела сердце консула.

С энергией молодого человека Марк Антоний поставил ногу на подножку и запрыгнул в карету, протиснувшись в узкую дверь. Фульвия и ее дочь играли с длинной ниткой, накидывая ее на пальцы. Они смеялись, но, когда глава семьи появился в карете, смех резко оборвался. Антоний кивнул сыновьям и приемной дочери и потрепал Антилла по волосам, шагнув мимо него.

Фульвия, перевалив за тридцать лет, раздалась в бедрах и талии, но ее кожа и черные волосы оставались такими же роскошными. Клодия отодвинулась, уступая Антонию место, и Фульвия протянула руки к мужу. Нога консула за что-то зацепилась, и он чуть не упал на жену, но удержался и плюхнулся рядом с ней на скамью. Павел вскрикнул, и Клодия шлепнула его по ноге, отчего мальчик злобно глянул на нее. Марк наклонился к Фульвии и зашептал ей на ухо:

– Думаю, я всю жизнь ждал такого шанса.

Он улыбнулся, а она, с обожанием глядя на мужа, поцеловала его в шею.

– Предзнаменования хороши. Мой прорицатель потрясен знаками, явившимися этим утром.

От этих слов настроение у Марка не улучшились, но он кивнул, довольный тем, что супруга счастлива. Если он что-то уяснил для себя за годы, проведенные рядом с Цезарем, так только одно: знаки и внутренности животных имели куда меньшее значение, чем быстрый ум и сила.

– Я поеду вперед. Увидимся в Брундизии, и надеюсь, за моей спиной будут стоять не только охранники.

Жена подмигнула ему, улыбнулась, а сыновья тут же пожелали знать, о чем речь. Марк Антоний с любовью потрепал их по волосам, на прощание поцеловал Клодию и Фульвию, открыл дверцу и спрыгнул на дорогу, оставив супругу отвечать на бесконечные вопросы детей.

Через несколько секунд он запрыгнул в седло и стал отвязывать поводья своего жеребца. Его личные охранники уже ждали его – им не терпелось тронуться в путь. На римских дорогах они не опасались рытвин и колдобин и до зари могли проскакать двадцать миль.

Слабый свет восходящего солнца с трудом проникал через пустотелое стекло окон под потолком. Меценат сидел, наслаждаясь ощущением полного расслабления, какое можно получить только в бане частного дома. Пар заполнял его легкие при каждом вдохе, и он едва различал своих спутников.

До их прибытия городской дом Цезаря пребывал в полусне: в нем давно никто не жил, и большую часть мебели закрывали пыльные полотнища коричневой ткани. Но за несколько часов прислуга разожгла все печи, и теперь пол стал достаточно теплым, чтобы ходить по нему босиком. С появлением нового хозяина рабы принесли с рынка свежие фрукты и начали готовить еду. Цильний лениво думал о том, что, возможно, он с друзьями сидит там, где раньше сидел Цезарь. Где и сейчас сидит Цезарь, поправил он себя с улыбкой, глядя сквозь туман на Октавиана. Мокрый от пота и пара, его друг глубоко ушел в свои мысли и застыл в крайнем напряжении. Мышцы на его руках и плечах вздулись, словно туго натянутые жгуты. Меценат вспомнил, как его друг потерял сознание, побледнев, как полотно. Он не хотел увидеть это вновь.

– Готовы для холодного бассейна и массажа? – спросил он своих товарищей. – Это поможет расслабиться.

По счастью, хотя бы здесь Гракх отсутствовал. Цильний Меценат велел ему вдохнуть в дом жизнь. Легионер по-прежнему прилагал все силы к тому, чтобы ему позволили остаться, и Октавиан пока не возражал. И пусть полного доверия охранник Либурния не заслужил, молодым людям доставляло определенное удовольствие иметь дело с человеком, который так жаждал золота.

– Агриппа? – позвал Меценат. – Ты как?

– Еще не хочу, – пророкотал тот, и его голос эхом отразился от стен.

– Окт… Цезарь? – поправился патриций.

Октавиан открыл глаза и устало улыбнулся:

– Спасибо. Мне надо привыкнуть к новому имени. Здесь мы одни, и я не хочу, чтобы нас подслушали. Останься.

Меценат чуть пожал плечами, выпустил теплый воздух из легких и вновь вдохнул полной грудью.

– Надеюсь, сегодняшний день будет не таким трудным, как вчерашний, скажу я вам. – Он покачал головой. – Только что спокойно отдыхал с друзьями, а теперь ни минуты покоя. Морское плаванье, бешеные скачки, угрозы маленьких людишек вроде трибуна. Я думаю, может, нам отдохнуть несколько дней? Это всем пойдет на пользу. Я, по крайней мере, высплюсь. Юлий жил в отличном доме. Отдаю ему должное.

– Нет у меня времени, чтобы тратить его попусту, – отрезал Октавиан. – Убийцы Цезаря зарылись в землю, и моя задача выкопать их и убить лопатой. Окажись ты на моем месте, ты поступил бы так же.

– Что ж, я на твоем месте, в смысле, в твоем доме, или, по крайней мере, в одной с тобой бане. И я совершенно в этом не уверен, – ответил Меценат, наслаждаясь теплом и почесывая спину, а потом прислонился к более прохладной стенке. Из них троих он сидел ближе всех к медному корыту, в котором кипела вода, добавляя пара, и особенно наслаждался расслаблением, которое несло с собой тепло.

– Мне нужна информация, Меценат, – отвлек его от приятных мыслей Октавиан. – Ты говоришь, у меня тысячи клиентов, готовых поддержать меня, но я не знаю, кто они. Я должен осмотреть все, что принадлежало Цезарю, связаться с его шпионами, выяснить, продолжат ли они работать и на меня. Как я понимаю, мне надо выплачивать деньги тысячам людей, поэтому мне нужна хотя бы сотня грамотных доверенных лиц, которые этим бы занялись.

Цильний усмехнулся:

– Я вижу, что рос ты не со слугами. Сам ты ничего этого не сделаешь, или у тебя не останется времени ни на что другое. В любом твоем доме есть управляющие. Поручи им эту работу. Солнце только взошло, но к полудню они сделают все, что тебе нужно, чтобы выслужиться перед новым хозяином. Дай им шанс потрудиться на тебя. Они это любят, поверь мне. У них появляется цель в жизни, а их благородные хозяева освобождаются от утомительных мелочей.

Агриппа провел рукой по влажному от пота лицу.

– Слушая тебя, всегда узнаешь много нового, Меценат, – сказал он. – Как, должно быть, любят тебя рабы, зная, в чем цель их жизни.

– Да, любят, – самодовольно ответил его знатный друг. – Для них я – поднимающееся солнце, первое имя, которое приходит им на ум, когда они просыпаются, и последнее, когда засыпают. Если Цезарь предоставит нам несколько дней для отдыха, я покажу тебе мое поместье на холмах около Мантуи. От тамошней красоты у тебя захватит дух.

– Жду с нетерпением, – Агриппа поднялся. – Но пока я уже наелся жарой. Иду в холодный бассейн и на массажный стол.

– Чуть обожди, друг мой, – остановил его Гай Октавиан, когда Меценат тоже начал подниматься. – Обожди и скажи мне, хорошо ли я все продумал. – Оба мужчины сели, и он продолжил: – Сенат наводнен Освободителями или, по крайней мере, их сторонниками. Многие удрали, но мы можем исходить из того, что Сенат будет их защищать, ради собственных интересов. Это мы уже знаем. Они никогда меня не поддержат, а Марк Антоний – мой естественный союзник, даже если он этого не понимает. Однако они отослали консула прочь, и сейчас в городе его нет, он вышел из игры. А те, кто остался, – мои враги, чуть ли не все до последнего человека.

– Веселиться тут нечему, – заметил Цильний. – Именно они принимают законы, если ты вдруг об этом забыл.

– Но они подкрепляют законы легионами, – указал Октавиан. – Легионами, которые собрал Цезарь для военной кампании. Легионами, которые или сформированы им, или принесли ему клятву верности. Как я понимаю, я могу потребовать у них выполнения этой клятвы, точно так же, как и от моих клиентов.

Меценат замер, и его мечтательное настроение как рукой сняло.

– Ты об этом говорил вчера вечером? – уточнил он. – Легионы провели последний месяц на улицах города, убивая погромщиков и устанавливая комендантский час. Они теперь служат Сенату, независимо от того, как намеревался использовать их Цезарь. Ты не можешь всерьез рассчитывать, что они поднимут мятеж вместе с тобой.

– Почему нет? – сердито ответил Октавиан Фурин. – Марка Антония в городе нет, и теперь ими командуют те самые беззубые предатели, которые объявили амнистию убийцам Цезаря. Никто за это не ответил – пока никто. Я видел их верность, Меценат. Я видел их в Галлии и в Египте. Они никогда его не забудут. И я его сын, Цезарь.

Меценат встал и открыл дверь. Огонь пылал в очаге, и два раба-мужчины тут же подошли, чтобы исполнить любое указание нового хозяина и его гостей. Но друг Октавиана отослал их взмахом руки, не желая, чтобы те подслушивали. Пар стал таким густым, что даже туманил разум, и Меценат несколько раз вдохнул более прохладного воздуха.

– Пойдем в бассейн, Цезарь, – позвал он. – Это прочистит тебе голову, прежде чем ты выберешь курс, который может привести только к распятию за предательство.

Гай Октавиан грозно зыркнул на него, но поднялся вместе с Агриппой, и втроем они пошли к глубокому, темному бассейну. Ледяная вода просто обжигала, но Меценат без колебаний спустился в бассейн, несмотря на то что по всему его телу тут же побежали мурашки. Агриппа присоединился к нему, зашипев сквозь стиснутые зубы. Последовал за ними и Октавиан, согнув колени, чтобы вода дошла до шеи. Когда он заговорил, его зубы так стучали, что друзья едва разобрали его слова.

– Ты думаешь, я должен жить на солнце, М-меценат? Как ты говорил, нужно было выбрать Александру Великому, когда перед ним лежала вся жизнь? Я н-не поверил в это тогда и не верю теперь. Я не успокоюсь, пока не умрут все Освободители. Ты это понимаешь? Я рискну и своей, и твоей жизнью тысячу раз, пока не доведу дело до конца. Жизнь – это риск! Я чувствую, как тень Цезаря наблюдает за мной, и кто еще отомстит за него? Не Марк Антоний. Это моя обязанность, и я не собираюсь тратить попусту даже один день.

От холода у него онемело тело, руки не желали слушаться, и он с трудом вылез из бассейна. Агриппа тут же последовал за ним, а Меценат задержался. Его загорелые руки и ноги резко контрастировали с белизной тела. Холод сковывал движения, но сердце билось быстро и гулко.

– Хорошо. – Знатный молодой человек протянул руку согревающимся на краю бассейна товарищам. – Вытащите меня. – Агриппа схватился за нее и помог ему вылезти из воды. – Я не бросаю друзей только потому, что они решили разъярить Сенат и легионы Рима.

Глава 9

Группа мужчин, оседлавших коней у городского дома Цезаря на Эсквилинском холме, оказалась куда многочисленнее четырех усталых путников, которые вошли в дом прошлым вечером. Октавиан последовал совету Мецената и назначил нескольких старших по положению рабов своими уполномоченными. И они определенно старались не подвести своего нового хозяина. Прежде всего, из других имений Юлия Цезаря привели лошадей, подготовленных для марш-бросков и сражений в бою. Десяток людей разъехались по поместьям Цезаря, включая и сад на берегу Тибра, еще не переданный городу, чтобы собрать и привезти все имеющиеся там записи и списки.

Меценат настоял, чтобы Гракх тоже сходил в баню, прежде чем сопровождать их. Волосы легионера еще не высохли, а лицо оставалось красным после парной, но, помывшись, все они чувствовали себя гораздо лучше. Казалось, все недоразумения и злоключения остались в прошлом, сошли с них, как сходит черная грязь под бронзовым стригилем[10] и маслом.

Спускаясь с холма, необычная группа привлекла внимание уличных мальчишек. Октавиан решил, что они надеются получить несколько монеток. Но мальчишки не протягивали руки и не приближались. Молодой человек подумал даже, не подослал ли их кто-то, чтобы следить за его перемещениями. Едва ли в Риме удалось бы найти более дешевых шпионов. Однако на каждой улице, которую он пересекал со своими людьми, толпа росла, и состояла уже не только из беспризорников. Мужчины и женщины указывали на него своим друзьям, шепча имя Октавиан, а чаще – Цезарь. Они тоже шли за ним, и вскоре за конным отрядом, направляющимся на Марсово поле, следовали уже десятки людей, а потом их число дошло до доброй сотни.

Наследник Цезаря сидел на жеребце, выпрямившись, одетый в броню, которую в доме ему подогнали по росту и фигуре. Цильний Меценат, тоже в броне, добавил к ней плащ, хотя насколько знал Гай Октавиан, он не имел никакого воинского звания. Сам молодой человек подумал о тоге, однако он, в отличие от Мецената, командовал римскими солдатами, а офицерский плащ давал сигнал тем, кто знал о подобных нюансах.

Когда они выехали на рыночную площадь, вся торговля прекратилась вместе с разговорами, и Октавиан вновь услышал, как над площадью прошелестело имя Цезаря. К тому времени, когда всадники добрались до подножия Капитолийского холма, их сопровождали уже многие сотни мужчин и женщин, и все старались разглядеть одного-единственного человека. Его новое имя выкрикивалось со всех сторон, привлекая все больше людей. А сам он смотрел прямо перед собой.

– Не оборачивайся, – Меценат приблизился к нему, – но я думаю, нас преследуют.

Октавиан Фурин фыркнул – напряжение вызвало нервный смех. Он начал подниматься на Капитолийский холм и не останавливался, пока конный отряд не добрался до вершины. С другой стороны под ними высился театр Помпея, размерами в три раза больше старого здания Сената. Толпа начала спускаться с холма. Флагов над крышей театра не было. Сенат в этот день не проводил заседания, хотя Октавиан не сомневался, что они слышали о его продвижении по городу. Он мрачно улыбнулся. «Пусть знают, – подумал он. – Пусть задумаются».

На перекрестках Агриппа обращал его внимание на охраняющих их легионеров. Те в изумлении смотрели на идущую из города разношерстную толпу. Октавиан видел, что солдаты о чем-то оживленно говорили между собой, но не оглядывался, чтобы посмотреть, присоединяются ли они к толпе. Им все равно в самом скором времени предстояло узнать, что он задумал.

За театром Помпея находилось огромное, ровное, как стол, Марсово поле, которое никогда не пустовало. Римляне упражнялись здесь в боевых искусствах, сюда они приходили голосовать, а при подготовке к войне сюда созывались легионы, готовые выдвинуться в поход. Те, кто собрался на поле по приказу Юлия Цезаря, чтобы отправиться на войну с Парфией, провели здесь гораздо больше времени, чем ожидали, и следы столь долгого пребывания виднелись повсюду, от выгребных ям и траншей до тысяч палаток из промасленной кожи и даже маленьких зданий, выросших на равнине. Октавиан вел свою колонну к центру поля.

Седьмой Победоносный и Восьмой Геминский легионы расположились двумя одинаковыми лагерями в полном соответствии с инструкциями, разработанными достаточно давно дядей Цезаря, консулом Марием. За последние полстолетия ничего не изменилось, и, подъезжая к внешней стене, Октавиан ощутил волну ностальгии. Из уважения к древней римской равнине легионеры не стали насыпать высокую земляную стену, как требовала инструкция. Вместо этого каждый лагерь огораживал забор из массивных плетеных корзин, каждая в рост человека, наполненных камнями и землей – скорее символическая, чем настоящая преграда.

У самых ворот Гай Октавиан оглянулся и изумленно моргнул, увидев, как много людей пришло с ним из города. Как минимум тысяча человек шагала следом, с веселыми, улыбающимися лицами, словно участвуя в праздничной процессии. Он покачал головой, просто не веря своим глазам, а с другой стороны, понимая, что к чему: сработала магия имени, которое он взял. И, разумеется, толпа напоминала, что римляне поддерживали Цезаря, а не Сенат, который его убил.

Горячее послеполуденное солнце уже жгло спину, когда Октавиан остановился. Два легионера, охранявшие въезд в лагерь, смотрели прямо перед собой, не поднимая глаз на всадника, который остановился перед ними. Молодой человек терпеливо ждал, похлопывая жеребца по шее. Он видел, как солдаты торопливо вбегали в лагерь, чтобы сообщить о его приближении, и мог позволить себе подождать, пока офицеры приедут к нему, чтобы засвидетельствовать свое почтение и признать права, которые давало ему усыновление Цезарем и наследство.

Словно прочитав его мысли, Меценат наклонился к нему.

– Теперь никаких колебаний, мой друг. Покажи им чуточку патрицианского высокомерия.

Октавиан коротко кивнул.

Четверо всадников уже спешили к воротам. Сначала виднелись только головы, пока они не выехали на центральную улицу лагеря. С разделявшего их расстояния в несколько сотен шагов Гай Октавиан видел, что двое из них одеты в плащи и броню, инкрустированную серебром, а двое – в белые тоги с широкой пурпурной полосой по краю.

Виспансий Агриппа с довольным видом глянул на Октавиана. Не так и давно, в Брундизии, они с огромным трудом добились встречи с одним военным трибуном. А теперь два легата и два военных трибуна спешили к человеку, который даже не просил их об этом.

– Похоже, имя Цезаря по-прежнему в цене, – пробормотал Агриппа.

Октавиан не ответил, и его лицо стало жестким.

Римские офицеры натянули поводья, сначала оглядев толпу горожан, а потом скрестив взоры на предводителях всей этой процессии. Римляне притихли, и напряжение заметно нарастало. Момент возник тонкий, потому что первым полагалось здороваться человеку низшего ранга, но никто не знал, какой ранг носил теперь Октавиан. После неловкой паузы старший легат откашлялся.

– Как мне обращаться к тебе? – спросил он.

Наследник Цезаря смерил его взглядом. Это был мужчина лет под пятьдесят, с седыми висками, много повидавший, с глубокими морщинами на лице и задубевшей кожей. Он прошел с десяток военных кампаний, но глаза его светились живым интересом, такие молодые.

– Называй меня Гаем Юлием Цезарем, – ответил Октавиан, словно удивленный вопросом. – Сыном человека, который сформировал твой легион и требовал от тебя абсолютной верности. Ты Марк Флавий Силва, легат Седьмого Победоносного. Мой отец всегда хорошо отзывался о тебе.

Рука мужчины лежала на луке его седла.

– Такие слова для меня честь, Цезарь, – произнес он. – Мой спутник…

– …Тит Паулиний, легат Восьмого Геминского, – прервал его Октавиан. – Мы уже встречались, в Галлии.

– Это он, – пробормотал второй легат. Теперь предстояло представиться трибунам, но Флавий Силва кивнул и заговорил первым:

– В честь Цезаря мы приглашаем тебя в лагерь. Могу я узнать, что привело сюда такую толпу из Рима? Последний час я получаю тревожные донесения. Погромы еще не забыты, во всяком случае, в моем легионе.

Он недовольным взглядом окинул толпу за спиной важного гостя, но люди смотрели на него, не испытывая ни малейшего страха, зачарованные. Октавиан пожевал нижнюю губу. Он почувствовал, что легатам будет гораздо проще говорить и действовать без свидетелей. Да он и сам не собирался приводить сюда столько людей.

Молодой человек развернул лошадь и обратился к толпе.

– Теперь расходитесь по домам, – приказал он. – Вы узнаете, когда я вернусь в Рим. Это узнают все.

Легат Силва хмыкнул и обменялся нервным взглядом с коллегами. Гай Октавиан продолжал смотреть на толпу, ожидая. В задних рядах некоторые еще застыли на месте, чтобы получше разглядеть нового Цезаря, но остальные уже поворачивались. Они так и не поняли, зачем пришли, но не могли устоять перед магией имени и при этом не чувствовали себя обманутыми. Октавиан все смотрел на них, изумленно качая головой.

– Они просто хотели посмотреть на меня, – едва слышно прошептал он.

Агриппа хлопнул его по плечу.

– Разумеется, хотели. Они любили Цезаря. Помни об этом, когда будешь иметь дело с Сенатом, – предупредил он друга. Голос напоминал рокот далекого грома.

Повернувшись, Октавиан увидел, что командиры легионов пристально наблюдают за ним.

– Что ж, – он вспомнил совет Цильния Мецената о римском высокомерии. – Ведите меня. Нас ждут великие дела.

Два легата и их трибуны развернули коней. Октавиан, Меценат и Агриппа ехали с ними вровень, благо ширина центральной дороги позволяла это. Гракх следовал за ними, молясь богу своего дома, чтобы его не убили в этот день. Ему просто не верилось, что четверо мужчин такого ранга прискакали к воротам, чтобы встретить Октавиана. Он решил, что в первую же свободную минуту пошлет еще одно донесение трибуну Либурнию в Брундизий.

Командирский шатер Седьмого Победоносного легиона размерами не уступал одноэтажному дому. Стойки и решетка над их головами удержали бы его на месте и при сильном ветре. Опытные конюхи увели лошадей, чтобы напоить и накормить. Октавиан вошел в шатер и увидел длинный стол со стопкой лежащих с одного края пергаментных карт. Легат Силва перехватил его взгляд.

– Маршруты и планы для Парфии, месяцы работы, – объяснил он. – Теперь, конечно, они уже ни к чему. Я не принес соболезнования, Цезарь. Не смогу объяснить, какое горе испытал легион от твоей утраты. Погромы помогли нам чуть отвлечься от убийства, но чувство скорби все еще здесь, все еще острое.

Как один, они отодвинули стулья и сели. Октавиан в благодарность склонил голову.

– Ты поднял вопрос, который и привел меня сюда, – сказал он тихо.

Легионер выбрал именно этот момент, чтобы принести поднос с вином и водой. Октавиан подождал, пока им наполнят чаши. Поднял свою.

– Тогда за Цезаря! – объявил он. Военные присоединились к тосту, а когда они замолчали, Октавиан добавил: – И за месть его убийцам.

Флавий Силва поперхнулся вином и чуть не задохнулся. Его лицо осталось красным и после того, как горло прочистилось.

– Ты не разбрасываешься словами. – Легат в последний раз кашлянул в кулак. – В этом цель твоего прихода сюда? Цезарь, я…

– Ты не выполнил свой долг, принесенную тобой клятву, – резко прервал его Октавиан и ударил кулаком по столу. – Вы оба! Отца Рима убили ясным днем, когда вы пили вино на Марсовом поле, и что? Что последовало? Его верные солдаты вошли в Рим и потребовали суда и казни его убийц? Вы пришли к зданию Сената? Ничего подобного. Сенат объявил амнистию убийцам, и вы покорно с этим согласились, ограничились поддержанием порядка в городе, жители которого, требуя справедливости, вышли на улицы! Это отвратительно – безоружные люди сделали то, чего не сделали вы… а потом вы обратили против них свои мечи, служа людям, ответственным за убийство. Ты спросил, почему я пришел сюда, легат Силва? Чтобы потребовать у тебя ответа!

Легионер с подносом выбежал из шатра. Легаты и трибуны отшатнулись от стола, когда Гай Октавиан поднялся на ноги и обрушил на них свою гневную речь. Его слова хлестали их, словно плетью, и военные сидели с поникшими головами.

– Как вы смеете сидеть сложа руки, когда собаки, которые убили вашего командира, вашего друга, по-преж-нему восседают в Сенате и поздравляют друг друга со своим успехом? Цезарь доверял вам, легаты. Он знал, что вы будете стоять с ним плечом к плечу, даже если весь мир будет против него. Где теперь эта честь? Где это доверие?

– Сенат… – начал Паулиний.

Октавиан развернулся к нему и наклонился над столом. Его трясло от ярости.

– Сенат не командовал легионами, пока вы покорно не отдали их ему. Вы были правой рукой Цезаря, а не слугами этих стариков. Вы забыли, кто вы! – крикнул он.

Легат Флавий Силва медленно поднялся. Его лицо посерело.

– Наверное, я не могу говорить за Тита, – ответил он. – Но сам я, когда пришла эта весть, не знал, что делать. Мир изменился в один день, и сенаторы быстро прислали новые приказы. Возможно, не следовало мне их принимать. – Он глубоко вдохнул. – Теперь это не имеет значения. С твоего разрешения я займусь своими делами.

Октавиан Фурин замер, пораженный точностью слов, выбранных Флавием Силвой. Он не мог отказаться от всего, что уже сказал, и лихорадочно думал, как остановить легата, который ждал разрешения уйти. Он обвинил Силву в непростительном нарушении кодекса чести и точно знал, что теперь этот человек покончит с собой, потому что выбора он, Октавиан, ему не оставил.

Стало ясно, что ему вновь придется воспользоваться патрицианским высокомерием. Только оно и могло сейчас помочь. Молодой человек сдвинул брови и сжал в кулаки лежащие на столе руки.

– Сядь, легат, – потребовал он. – От возложенных на тебя обязанностей так просто не уйти. Ты должен жить, чтобы стереть все пятна с чести Седьмого Победоносного.

Снаружи донесся шум марширующих солдат. Оба легата мгновенно узнали его, как капитан корабля в самое первое мгновение замечает изменение курса. Лед ушел из глаз Флавия Силвы. На него подействовали как слова Октавиана, так и звук марширующих легионеров. Он сел, то и дело поглядывая на приоткрытый полог, где в солнечном свете, вливающемся в полутемный шатер, танцевали пылинки.

– Я в твоем распоряжении, Цезарь, – сказал легат. От этих слов его бледные щеки чуть зарумянились, и Гай Октавиан позволил себе немного расслабиться.

– Да, знаю, – кивнул он. – И ты мне нужен, Флавий Силва. Мне нужны такие люди, как ты… и ты, Тит. Люди, которые помнят Цезаря Императора, и все, чего он добился. Сенат не укроет от нас убийц. Мы вырвем их с корнем, одного за другим.

Шум за стенами шатра нарастал, и Октавиан нахмурился: ему мешали, да еще в тот момент, когда он переходил к главному. Он указал на полог, не поворачивая головы.

– Меценат, посмотри, что там такое, хорошо?

Его друг поднялся, и наследник Юлия не заметил благоговения, которое читалось в его взгляде. Меценат медленно кивнул и направился к выходу из шатра. Вернулся он через несколько мгновений.

– Цезарь, ты должен это видеть.

Октавиан поднял голову при официальном упоминании его имени и вскинул брови. Но Меценат не собирался ничего объяснять, особенно после того, чему только что стал свидетелем. Он, пожалуй, лучше всех понимал, по какой острой кромке шел его друг, как ему приходилось выверять каждые шаг и слово. Октавиан бросил короткий взгляд на Флавия, но тот сидел с каменным лицом, все еще думая об отмене как будто бы только что вынесенного ему приговора.

– Очень хорошо. – Октавиан направился к выходу из шатра. Он скорее почувствовал, чем увидел, что легаты и трибуны двинулись за ним.

Отбросив полог, наследник Цезаря замер. Шатер окружали легионеры в латах, со щитами и мечами, а знаменосцы Седьмого Победоносного заняли позиции по обе стороны командного шатра. Подняв голову, Октавиан посмотрел на штандарт и легионного орла, который вновь напомнил ему о наследии его семьи. Марий провозгласил орла символом римской мощи, от Египта до Галлии, заменив им множество знамен, и теперь этот символ сверкал на солнце.

Октавиан приказал себе сохранять спокойствие. Он пережил встречу с легатами, но в реальности никакая сила за ним не стояла. Молодой человек оглядел уходящие вдаль ряды легионеров, и сердце его упало. Но он вскинул голову, упрямый и несдающийся, и уперся в них взглядом. Новый Цезарь не собирался показывать им свой страх, что бы ни случилось. В этом он видел свой долг перед убитым Цезарем.

Легионеры увидели, что из палатки вышел молодой человек в броне, волосы которого блестели золотом в солнечным лучах, увидели, как он взглянул на штандарт Седьмого Победоносного, и начали приветствовать его радостными криками и ударами кулаков по щитам. Гром этих ударов покатился по Марсову полю и дальше, в город. Даже те, кто стоял в задних рядах и не видел Цезаря, знали, что он пришел, чтобы проверить их легион.

Гай Октавиан изо всех сил пытался скрыть свое изумление. Он заметил, что легат Флавий Силва вышел из шатра, вместе с Титом Паулинием. Меценат, Агриппа и Гракх сдвинулись в сторону, чтобы видеть все, что видел он. Звук ударов кулаков по щитам все нарастал, пока не превратился в волну, которая физически сотрясала воздух и отдавалась в ушах Октавиана.

– Мы не забыли Цезаря! – прокричал Флавий Силва. – Дай нам шанс доказать тебе, что у нас по-прежнему есть честь! Мы больше не подведем тебя, клянусь!

Октавиан искоса глянул на Тита Паулиния, и его вновь ждал сюрприз: глаза второго легата блестели от слез. Паулиний кивнул, отсалютовав Октавиану Фурину.

– Восьмой Геминский ждет твоего приказа, Цезарь! – крикнул он, перекрывая гром ударов.

Наследник Юлия вскинул руки, призывая к тишине. Прошло немало времени, прежде чем успокоились задние ряды, и он воспользовался паузой, чтобы найти нужные слова.

– Вчера я верил, что римская честь умерла, потерянная в убийстве хорошего человека, – провозгласил он. – Но я вижу, что ошибался, что она живет здесь, в вас. Теперь успокойтесь. Позвольте сказать вам, что вас ждет впереди. Я Гай Юлий Цезарь, я divi filius – сын бога Рима. Я человек, который покажет Сенату, что они не выше закона, что закон опирается на таких, как вы, что вы плоть от плоти города. И вы встанете на пути всех врагов государства, как в чужих землях, так и здесь. Забудем, что было вчера! Пусть этот день станет вашей новой клятвой верности!

Удары кулаков возобновились, потому что легионеры услышали его и поняли. Копья поднимались над головами, когда слова нового Цезаря передавались тем, кто стоял слишком далеко, чтобы слышать.

– Подготовьте их к маршу, легаты. Сегодня мы займем Форум. Когда мы встанем в сердце города его хранителями, мы сотрем пятно того, что делалось раньше, – распорядился Октавиан.

Он оглянулся на стены Рима. Театр Помпея лежал как на ладони, и молодой человек склонил голову в память о Цезаре, надеясь, что тот видит его в этот момент. Там теперь заседал Сенат, и новый Юлий Цезарь скрипнул зубами при мысли об этих самодовольных патрициях, которые ждали его. Он выбрал свой путь. И покажет преступникам свою решимость и силу.

Оба легата отдали приказ, и войска пришли в движение: все новые приказы разлетались вниз по офицерской пирамиде, и каждый делал то, что знал назубок. Легионеры готовились к маршу, смеясь и радостно переговариваясь.

Легат Паулиний откашлялся, и Октавиан повернулся к нему.

– Да?

– Цезарь, мы хотим спросить, что ты собираешься делать с военной казной? Людям не платили месяц, и мы не получали указаний от Сената на использование этих денег.

Гай Октавиан застыл, а легат переминался с ноги на ногу, дожидаясь ответа. Юлий Цезарь готовился к походу не один год, и его преемник не хотел даже представлять себе, сколько серебра и золота собрано для военной кампании.

– Покажи мне, – наконец вырвалось у него.

Легаты повели их с Агриппой и Меценатом к хорошо охраняемому шатру в центре лагеря. Солдаты не покинули посты, чтобы поприветствовать его, но Октавиан видел, как они рады его приходу. Он улыбнулся им, входя в шатер.

В центре стояли большие деревянные сундуки, окованные железом, все запертые. Флавий Силва достал ключ, такой же, как уже держал в руке Паулиний. Вдвоем они открыли замки одного сундука и подняли крышку. Октавиан кивнул, словно ожидал увидеть именно то количество золота и серебра, которое открылось его глазам. В теории эти деньги принадлежали Сенату, но их не попросили вернуть, из чего следовало, что сенаторы просто не знали о существовании военной казны.

– Сколько здесь? – спросил Октавиан.

Флавию не потребовалось заглядывать в бухгалтерские книги. Он отвечал за безопасность такого богатства в охваченном погромами Риме, и хорошо знал, что охраняет.

– Сорок миллионов, – сказал он.

– Это… хорошо. – Октавиан коротко переглянулся с Агриппой, который таращился на сундук, набитый серебром и золотом. – Очень хорошо. Раздайте людям все, что им задолжали… и еще жалованье за шесть месяцев. Вы знаете, что обещал Цезарь гражданам Рима?

– Конечно. Полгорода по-прежнему говорит об этом.

– Я потребую эти деньги у Сената, когда мы придем на Форум. Если они откажут, я заплачу из этих сундуков и моих личных средств.

Силва улыбался, опуская крышку и запирая сундук на ключ. Он очень нервничал из-за того, что у него хранились такие деньги. Когда ответственность перешла к другому, у легата словно гора упала с плеч.

– С твоего разрешения я посмотрю, как идут дела в лагере, – сказал он Октавиану.

– Но не займешься своими делами, легат, – предупредил его тот.

Легат покраснел.

– Нет, Цезарь. Своими делами не займусь. Во всяком случае, сегодня.

Часть вторая

Глава 10

Марк Антоний прибыл в Брундизий после заката солнца, и его встретил свет тысяч ламп и сторожевых костров на фоне черного горизонта. Он знал, сколько здесь ждет людей. Прошлой зимой Цезарь обсуждал с ним свои планы, когда они готовили военную кампанию против Парфии. Конница восточной империи много лет досаждала Риму, и Цезарь не забыл давнего врага. Следовало отдать должок, но наступление захлебнулось, не начавшись, рухнуло под ударами кинжалов убийц, как и многое другое.

Но эти знания не подготовили Антония к реальности: шесть полных легионов стояли лагерем вокруг Брундизия, а в темном море светилось множество огней на военных кораблях. Когда консул и его охрана подъехали к одному из римских лагерей, их остановили бдительные легионеры. Перстень консула открыл ему дорогу, но их останавливали снова и снова, когда они пересекали территорию других легионов. Надежда на путешествие инкогнито растаяла, как дым, и к тому времени, когда взошло солнце, весь город знал о прибытии консула, готового обрушить на легионы гнев Сената. Они ждали слишком долго, не зная, что последует за хаосом в Риме, и теперь привычная городская суета практически сошла на нет в ожидании беды.

Марк Антоний без труда нашел где поселиться: он просто подъехал к одной из гостиниц и приказал всем постояльцам покинуть ее. Среди них были и старшие офицеры легионов, но никто и пикнуть не посмел: все быстренько собрали вещи и разъехались по лагерям своих легионов.

На завтрак консул съел овсянку с кусочками дыни, подслащенную медом, и несколько долек апельсина. Он мчался трое суток с короткими перерывами на отдых, здорово вымотался, а потому заказал подогретого вина с травами, чтобы взбодриться. Хозяин таверны нервничал, поднося ему кубок, и, отходя от стола, не переставал кланяться. Антоний своей властью до конца дня мог отправить на смерть несколько тысяч человек, и жители Брундизия только об этом и шептались, когда он закончил завтрак и откинулся на спинку стула.

Потом консул вышел из гостиницы и направился к берегу. Тропа привела его к обрыву над глубокой водой. Он наслаждался чистым воздухом вдали от запаха множества людей, собравшихся на пятачке суши. В голове прояснялось, когда он смотрел на уходящее вдаль море.

Вид флота и поднимающегося солнца, символа римской мощи, поднял ему настроение. Марку очень хотелось повести куда-то солдат, потому что своих целей он мог добиться, только опираясь на эти легионы. Сейчас он был законным представителем Сената, располагающим всей полнотой власти. Поразмыслив, Антоний отметил для себя, что должен рассказать о своих ощущениях Фульвии, когда та приедет.

Возвращаясь к гостинице, он заметил двух своих людей, которые спешили к нему. Подбежав, они отсалютовали.

– Где легаты? – спросил Марк Антоний.

– Собрались на главной площади и ждут тебя.

– Очень хорошо. – Консул ускорил шаг. – Показывайте дорогу, последний раз я сюда приезжал очень давно.

Шум и голоса, доносящиеся с главной площади, он услышал задолго до того, как вышел на нее. Она напоминала римский Форум в миниатюре, и на ней собралось слишком много солдат, чтобы чувствовать себя спокойно. Консул вспомнил свою последнюю речь перед толпой.

Раздался громкий крик, когда его заметили, и центурионы с виноградными лозами принялись руганью и пинками разгонять людей, прокладывая ему дорогу. Антоний ожидал найти солдат дрожащими от ужаса в ожидании наказания, но вместо этого видел повсюду только злость, когда шел между их рядами к возвышению. Любой командир знал, что иногда он должен стать глухим, шагая в окружении своих солдат, но на этот раз он слышал не веселые насмешки. Легионы гудели, с трудом сдерживаемые офицерами, а из толпы доносились проклятия.

Обычно, когда консул поднимался на трибуну, чтобы обратиться к легиону, его приветствовали радостными криками и аплодисментами. Марк Антоний оставил охрану у возвышения, а когда поднялся по ступеням, шум стих и воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь жидкими хлопками шести легатов. Эти жалкие звуки тут же заглушил грубый смех. Солдаты вспотели, пока дожидались его, стоя на возвышении. Антоний славился сильным голосом и был довольно высок, а прежде чем заговорить, он выпрямился в полный рост. Его слова эхом отлетали от окружавших площадь домов.

– Я консул Рима и представляю здесь Сенат. Мне принадлежит власть Рима, и я могу судить других за преступления перед государством.

Смех стих. Марк растянул паузу, думая о том, как продолжить. Он собирался проявить милосердие и этим перетянуть военных на свою сторону, но видел, что они настроены против него.

– А что ты скажешь о своих преступлениях? – внезапно донеслось из толпы. – Что ты скажешь о Цезаре?

Антоний схватился за ограждение большими руками и наклонился вперед. Он осознал, что легионеры видят в нем лишь представителя Сената. И ему повезло, что они еще не взбежали на возвышение, чтобы разорвать его на куски.

– Ты говоришь о Цезаре? – рявкнул он. – Я тот, кто произнес погребальную речь над его телом, кто стоял рядом, когда его пожирал огонь. Я был его другом. Когда Рим позвал меня, я не колебался ни минуты. Я следую дорогой закона. Никто из вас этого сказать не может.

Он собирался продолжить, но все больше и больше выкриков неслось из толпы, и все вопросы слились в злобный рев. Этот рев не утихал, и Марк Антоний увидел, что люди начали расходиться. Словно и не ожидали ничего от него услышать. В раздражении он повернулся к начальникам легионов.

– Выводите нарушителей. Они послужат примером для остальных.

Легат, который стоял ближе всех, побледнел.

– Консул, мы их привели по твоему приказу, но легионы знают, что ты предложил сенатскую амнистию, – ответил он неуверенно. – Если я отдам такую команду, они могут нас разорвать.

Марк Антоний глубоко вдохнул и шагнул к легату, нависнув над ним.

– Мне надоело слышать о страхе перед толпой. Где тут толпа? Это римские легионеры, которые помнят о дисциплине. – Теперь он говорил для тех, кто слушал, а не для отказывающегося подчиняться ему военачальника. – Этой дисциплиной надо гордиться. Говорю тебе, это все, что у тебя осталось.

Легат отдал команду, и из ближайшего здания вывели связанных людей. Центурионы провели их сквозь толпу и поставили лицом к остальным. В любом легионе встречались нарушители, которые засыпали на посту, насиловали местных женщин или крали у соседей по палатке. Оптии и центурионы пинками поставили отобранную сотню на колени.

Марк Антоний чувствовал ярость, захлестывающую остальных. Недовольный гул нарастал, и легат вновь обратился к нему, понизив голос:

– Консул, если они сейчас взбунтуются, мы все покойники. Позволь мне отпустить их.

– Отойди от меня! – возмущенно рявкнул Марк. – Кто бы ты ни был, уйди со своего поста и возвращайся в Рим. Трусы мне не нужны.

Он шагнул к ограждению, и его голос перекрыл гул.

– Рим не стоял на месте, пока вы сидели здесь и скорбели о смерти великого человека! – взревел он. – Горе украло вашу честь? Заставило забыть о долге и традициях? Помните, что вы граждане Рима, нет, солдаты Рима. Люди железной воли, которые знают цену жизни и смерти. Люди, которые не останавливаются ни при каких обстоятельствах.

Он посмотрел на несчастных легионеров, которые теперь стояли на коленях. Они догадались о своей судьбе, когда их привели сюда и оставили в темноте в ожидании наказания, вынесенного консулом. И сейчас многие из них пытались разорвать веревки, но любые попытки подняться пресекались пинками бдительных центурионов.

– Вы подняли мятеж, отказавшись подчиниться приказу, – продолжил Антоний. – Мятеж должно смыть кровью. Вы это знали, с того самого момента, как поступил приказ из Рима. И вот тот камень, который начал падение в тот день. Центурионы! Выполняйте свой долг.

С мрачными лицами центурионы достали боевые топоры и занесли их тупой стороной над головами осужденных. Резкими ударами они стали разбивать им головы, одному за другим.

Брызги крови и ошметки мозга летели с поднимающихся топоров, попадая на лица тех, кто стоял в первых рядах. Легионеры глухо зарычали, офицеры криками пытались восстановить порядок. Они стояли, тяжело дыша, со злобными лицами, испытывая отвращение, но и зачарованные смертью.

Когда последнее тело упало, выплеснув на землю кровь и мозги, Марк Антоний, тяжело дыша, обвел легионеров взглядом. Их головы медленно поднимались, но во взглядах более не читалась жажда уничтожения. Их удалось удержать. Большинство понимало, что худшее позади.

– И камень упал. Это все, – вновь заговорил консул. – А теперь я скажу вам кое-что о Цезаре. – Если бы он даже пообещал им золото, то не смог бы добиться столь полной тишины: никто не издавал ни звука. – Это правда, что за содеянное в мартовские иды не отомстили. Я сам предложил амнистию, зная, что в этом случае убийцы Цезаря не будут больше видеть во мне опасность для себя. Я хотел обратиться к народу Рима, я не мог допустить, чтобы меня изгнали или убили, как друга Цезаря. Змеиное гнездо – вот во что превратилась политика в Риме.

Теперь люди уже не расходились: наоборот, они надвинулись на Антония, чтобы услышать новости, которые он привез. Брундизий далеко от Рима, напомнил себе Марк Антоний, так что до них докатывались только базарные сплетни и слухи. Несомненно, у Сената есть шпионы, которые доложат о его речи, но к тому времени он будет уже далеко отсюда. Он сделал выбор, покинув Рим с женой и детьми, и не собирался отступаться от задуманного.

– Некоторые из тех, кто несет ответственность за убийство, уже покинули страну. Таких, как Кассий и Брут, нам не достать, во всяком случае, пока. И однако один из убийц Цезаря, который был среди тех, кто набросился на него в театре Помпея, еще в Италии, на севере. Децим Юний верит, что уехал достаточно далеко от Рима, чтобы не опасаться мести.

Консул помолчал, наблюдая, как меняется выражение обращенных к нему лиц. Собравшиеся начинали ему верить.

– Я вижу перед собой шесть легионов, – продолжал он. – Децим Юний – наместник области у подножия Альп, у которого лишь несколько тысяч солдат, нужных для поддержания порядка. Может ли он чувствовать себя в безопасности от нас? Нет, не может. – Антоний оскалился, и его голос стал еще громче. – Вы требовали отомстить за Цезаря. Я здесь, чтобы повести вас на его врагов.

Легионеры отреагировали радостными криками, хотя лишь минуты назад были готовы его разорвать. Марк Антоний отошел от края возвышения, довольный собой. Сенат рассчитывал, что он потеряет лицо, отдав приказ казнить каждого десятого. Вместо этого он завоевал доверие легионов ценой жизни сотни преступников. Он улыбнулся, представив себе, как вытянутся лица Бибула и Светония, когда они получат эти новости.

Он повернулся к легатам и нахмурился, увидев среди них человека, которого отстранил от должности. Тот стоял бледный как мел.

– Каким ты командовал легионом? – спросил Марк Антоний.

– Четвертым Феррарским. – На мгновение глаза легата вспыхнули надеждой.

– И кто твой заместитель?

Мужчина сжался от страха, окончательно понимая, что его карьера рухнула.

– Трибун Либурний, консул.

– Скажи ему, чтобы он пришел ко мне. Я должен понять, может ли он командовать легионом.

Легат, закусив губу, предпринял последнюю попытку:

– Я назначен Сенатом.

– Как я и говорил, сегодня Сенат – это я, с правом снимать с должности и назначать. А теперь уходи. Если я увижу тебя вновь, то прикажу казнить.

Мужчине не оставалось ничего другого, как отсалютовать правой рукой и покинуть возвышение. Антоний повернулся к остальным легатам.

– Вы все идете со мной. Нам надо спланировать кампанию. – И тут новая мысль пришла в голову, когда он уже собрался спуститься по ступенькам. – А где военная казна?

– В Риме, консул. Она была у нас, но Цезарь приказал отослать ее на Марсово поле, Седьмому Победоносному.

Марк Антоний на мгновение закрыл глаза. Богатства Цезаря находились на расстоянии вытянутой руки, а он их упустил. Боги дали ему легионы, но одновременно лишили возможности заплатить им.

– Неважно. Пойдемте со мной.

Агриппа потер лоб, стирая усталость и пот. Он нашел место, где смог прилечь – на груду мешков из-под овса под временным деревянным навесом. «Мне нужно только несколько минут, – сказал он себе, – чтобы силы вернулись». Октавиан напоминал зимнюю бурю, обрушившуюся на Марсово поле. До его прихода легионы, казалось, плыли по течению, брошенные на произвол судьбы. Для стороннего наблюдателя ничего вроде бы и не изменилось. Часовые требовали пароль, люди выстраивались в очереди за едой, кузницы работали без остановки, чтобы поддерживать боеготовность легионов. Агриппа зевнул так сильно, что едва не вывернул челюсть.

Однажды он видел матроса, которого в шторм ударило по голове упавшей мачтой. Дождь смыл кровь, и человек продолжал работать, закрепляя паруса и завязывая веревки под вой ветра. Несколько часов спустя, когда шторм поутих, матрос шел с носовой части корабля и вдруг громко вскрикнул, упав без сознания. После этого он так и не очнулся, и день спустя его тело пришлось сбросить за борт. Точно так же и легионы оглушила смерть Цезаря. Они продолжали выполнять свои обязанности, но с остекленевшими глазами и молча, как тот матрос. Прибытие Октавиана все изменило, думал Виспансий Агриппа. У них вновь появилась цель. Моряк видел это в веселых приветствиях незнакомцев, которые узнавали в нем друга нового Цезаря, видел в энергии, которая пришла к легионерам на смену апатии и отчаянию.

Он улыбнулся при виде Мецената, который трусцой бежал по лагерю, ведя за собой двух лошадей на длинных поводках. Римский патриций раскраснелся и вспотел. Они обменялись веселыми взглядами, молчаливо сокрушаясь о взаимных страданиях.

– Ноги не держат тяжелые кости? – оглянувшись, спросил Меценат.

Агриппа рассмеялся, но не сдвинулся с места. Никогда раньше он так не ценил выбор, сделанный в пользу флота, как в тот момент. Центуриону-капитану, который командовал кораблем, редко приходилось ходить, и уж тем более, он не перетаскивал горы припасов и снаряжения. Теперь же ему не поступало новых приказов с флота: в этом Меценат оказался прав. Но его затянул водоворот действий Гая Октавиана, хотя он одобрял далеко не все. Они едва успевали осмыслить достигнутое, как Октавиан уже двигался дальше, заряженный какой-то маниакальной энергией, которой Агриппа мог только завидовать.

Даже морскому офицеру, каким был Агриппа, приходилось признать, что подготовка легиона к маршу производила впечатление. Каждый легионер и командир досконально знали свой маневр, и очевидный хаос в считаные мгновения превращался в идеальный порядок мечей и щитов. Однако на этот раз речь шла не о внезапном вступлении в бой. Октавиан отдал приказ полностью свернуть лагерь, и по мере того, как уходило утро, солдаты завершили свои дела и теперь стояли, глядя на город. Посмотрел туда и Агриппа – благо он не жаловался на остроту зрения, отточенную внимательным наблюдением за горизонтом во время плаваний. Как и Мецената, его поражало честолюбие их друга. Этот марш в центр города, прямо в пасть Сената, казался безумием. Моряк покачал головой и сухо улыбнулся сам себе. Теперь он следовал не за Октавианом. Он следовал за Юлием Цезарем. И если бы Цезарь повел своих людей в царство Аида, они пошли бы без малейших колебаний.

Агриппа поднялся, когда с десяток рабочих подошли, чтобы перенести мешки на телеги. Лагерь практически опустел. Выгребные ямы засыпали землей и заровняли, деревянные постройки разобрали по бревнышку и упаковали. Моряк направился к воротам, где его терпеливо ждал легионный слуга со шлемом и лошадью.

Меценат и Октавиан пришли раньше, как и Гракх, который следовал за ними тенью, наблюдая за всем сверкающими глазами. Броня легатов Силвы и Паулиния сверкала на солнце. Они словно помолодели с того момента, как Агриппа увидел их впервые. Он вскочил на коня, не замечая протестов уставших мышц.

Солнце достигло зенита, и по всему городу – в храмах, на рынках, в мастерских – зазвонили полуденные колокола, отмечая конец смены. Агриппа посмотрел на десять тысяч легионеров и четыре тысячи солдат вспомогательных войск. Великие воины великой страны. Не так уж часто Виспансию Агриппе приходило в голову, что момент, который он сейчас переживает, – один из важнейших в его жизни. Как правило, свои решения он оценивал через месяцы, а то и годы. Но сейчас он знал, что наступил исторический час, и медленно вдохнул, наслаждаясь тем, что видел перед собой. Имя Цезаря само по себе значило не так и много. Но Гай Октавиан нашел слова, которые позвали всех этих солдат. Агриппа надел шлем и завязал ремешки под подбородком.

Октавиан посмотрел налево, направо, а потом на своих друзей. Его глаза сверкали юмором и надеждой.

– Вы едете со мной? – спросил он.

– Почему бы нет, Цезарь? – Меценат в изумлении покачал головой. – Как можно такое пропустить?

Октавиан улыбнулся.

– Подавай сигнал к маршу, легат Силва, – приказал он. – Напомним сенаторам, что они не единственная сила в Риме.

Трубы взревели по всему Марсову полю, и два легиона маршем двинулись в город.

Глава 11

Рим встретил легионы, идущие с Марсова поля, открытыми воротами. В тени стен собирались горожане – новости распространялись по городу быстрее, чем маршировали военные. Имя Цезаря летело впереди, и люди сбегались толпами, чтобы посмотреть на наследника Рима и всего мира.

Поначалу Октавиан и легаты ехали с напряженными спинами, изо всех сил сжав руками поводья, но люди, запрудившие боковые улицы, приветствовали их все громче. Марий в свое время потребовал от Сената устроить ему триумфальный въезд в город, а Юлий Цезарь насладился четырьмя такими триумфами, празднуя свои победы и разбрасывая монеты.

Те, кто видел, что творилось в Риме несколько дней назад, заметили, что горожан на улицах стало меньше, чем до погромов. Немалая часть Рима лежала в руинах или выгорела, но они все равно гордились своим городом и вопили от восторга. Их крики пьянили, как хорошее вино, и настроение у Октавиана стремительно поднималось – не хватало только раба, который шептал бы ему на ухо: «Помни, что ты смертный».

Все прежние триумфы заканчивались на Форуме, и толпа, похоже, это понимала, потому что бежала впереди легионов, и народу все прибавлялось. Граждане и рабы принялись скандировать имя Цезаря, и Октавиан чувствовал, как краснеет его лицо: всеобщая любовь сокрушала его. Сидя на лошади, он, как и его друзья, находился на уровне нижних окон, выходивших на улицу, и видел мужчин и женщин, которые высовывались из них как можно дальше, чуть ли не дотягиваясь до него руками.

На трех перекрестках какие-то люди принимались выкрикивать проклятья, но с ними каждый раз разбирались стоявшие рядом. Один так и остался лежать после того, как его огрел по голове пожилой торговец. Легионы продвигались к Форуму, и Октавиан знал, что никогда не забудет этого похода. Сенат мог отыграться на его семье, но люди не стеснялись выказывать свою любовь.

Они поднялись на Капитолийский холм тем же путем, что и убийцы. Октавиан скрипнул зубами, подумав, как те, кто называл себя Освободителями, гордо демонстрировали народу окровавленные руки. Он почувствовал, как в нем опять закипает ярость. Убийства в Республике случались, но никто никогда ими не гордился. За это молодой человек ненавидел Освободителей не меньше, чем за их зависть и жадность.

Он не сомневался, что в дома сенаторов отправлены посыльные с сообщениями о чрезвычайной ситуации. Октавиан горько улыбнулся при этой мысли. Без мощи легионов Сенат – несколько сотен стареющих мужчин. Он ясно это показал, отбросив занавес, скрывавший их слабость, и теперь надеялся, что голосовавшие за амнистию слышат рев толпы, приветствующей Цезаря. Он надеялся, что звук этот вселит в них ужас.

Даже просторный Форум не мог вместить два легиона. Первые несколько тысяч прошли дальше, позволив остальным войти в сердце Рима. Легаты Силва и Паулиний отправили гонцов в хвост колонны с приказом занимать боковые улицы, а не продвигаться на Форум. В каждом храме могло поместиться по несколько сотен легионеров, в каждый патрицианский особняк – примерно столько же. Остальным предстояло встать лагерем прямо на улицах, блокируя все подходы к Форуму. Костры для приготовления пищи пришлось бы разжигать в выложенных камнем ливневых канавах. Впервые центр города принадлежал легионам.

Потребовалось время, чтобы организовать и разместить людей. Легаты и их офицеры трудились в поте лица, но справились с поставленной задачей. Легионеры заполнили Форум и блокировали все подходы к нему, но горожане могли свободно проходить на Форум и обратно. Только в Дом девственниц не ступила нога посторонних, как и приказал Октавиан. Помимо долга перед Квинтиной, он понимал – как, пожалуй, и все, что пребывание легионеров среди молодых женщин могло привести к бесчестию и трагедии. Он начал осознавать, какие проблемы возникали у Цезаря при передвижениях большого количества солдат, но структура легиона создавалась с тем, чтобы реагировать на команду одного человека, и ему не приходилось думать обо всем сразу. Он доверял офицерам, которые знали свое дело и делали все, что могли.

Вечерние сумерки еще только сгущались, когда на Форуме зазвучали трубы. Легионеры не могли поставить палатки на камнях, даже если бы хватило места. Им предстояло жить под открытым небом в дождь и под солнцем, замерзать и потеть. Но эти солдаты приветствовали нового Юлия Цезаря на Марсовом поле и не собирались жаловаться из-за того, что Цезарь привел их в Рим.

Место, где находилось старое здание Сената, уже расчистили, подготовив к строительству. Торчал только фундамент из камня и кирпича, опаленных жаром, темно-желтым в сравнении с серой брусчаткой. Именно здесь легаты приказали построить некое подобие дома, и теперь легионеры заколачивали последние гвозди, соединяющие стойки и стропила, и натягивали на них широкие кожаные полотнища, которые вполне заменяли крышу. Еще до наступления темноты временное строение полностью подготовили к проживанию, поставив внутри стулья, скамьи, столы и низкие койки, так что оно превратилось в полевой командный пункт. И словно в доказательство того, что они спешили не зря, на самом заходе солнца небо начали затягивать тяжелые облака. Мелкий дождь испортил праздничное настроение легионов, когда они готовили пищу, заставив солдат думать, где найти укрытие.

Октавиан стоял, глядя на уходящий в темноту Форум, привалившись плечом к дубовой стойке, которую, судя по дырам и затесам, не раз и не два использовали в строительстве. Легионеры приносили все новые лампы, наполняли их маслом и подрезали фитили, чтобы легатам хватало света. Наследник Цезаря поставил на кон все и выиграл эту партию: он стал главной силой Рима как минимум на эту ночь. Оставалось только удержать завоеванные позиции.

Молодой человек зевнул, прикрыв рот рукой.

– Тебе надо поесть, Цезарь, – услышал он голос Гракха. Легионер принес деревянную тарелку с нарезанными ломтиками мяса и ветчины. Октавиан устало улыбнулся.

– Я поем, скоро, – кивнул он и тут же перевел разговор на другую тему, коснувшись проблемы, которую в последние дни игнорировал. – Я удивлен, что ты все еще здесь, Гракх. Разве тебе не пора вернуться к трибуну Либурнию?

Легионер молча смотрел на него.

– Ты вообще на моей стороне? – спросил Октавиан. – Откуда мне это знать? Не так уж и давно ты намеревался отхлестать меня плетью на улице, потому что я потревожил твоего трибуна.

Гракх отвернулся. Его лицо темным силуэтом выделялось на фоне мягкого света масляных ламп.

– Ты тогда не был Цезарем, – смущенно ответил он.

– Отправь его в Брундизий, – подал голос Меценат. Он, Агриппа и легаты уже сидели за столом и ели холодное мясо, запивая его теплым вином.

– Ты не мой клиент, Гракх, твоя семья тоже. Списки я уже просмотрел. Ты ничего мне не должен, так почему ты здесь? – новый Цезарь вздохнул. – Ради золота?

Легионер на мгновение задумался.

– В основном, да.

Его честность так удивила Гая Октавиана, что он рассмеялся.

– Ты никогда не был бедным, Цезарь, иначе не смеялся бы. – Губы легионера сжались в тонкую полоску.

– Тут ты ошибаешься, Гракх, и я смеялся не над тобой. Мне знакомы и бедность, и голод. Мой отец умер, когда я был совсем маленьким, и, если бы не Цезарь, наверное, сейчас я стоял бы там, где стоишь ты. – Октавиан стал серьезным и всмотрелся в лицо человека, который едва не задушил его в таверне. – Гракх, мне нужны верные люди, которые будут рисковать вместе со мной и не думать о награде. Я не в игры играю, я хочу уничтожить этих Освободителей, и готов потратить на это все деньги, полученные от Цезаря. Отдам лучшие годы своей молодости, чтобы расправиться с ними. Если твоя цель – золото, тебя могут перекупить мои враги.

Гракх смущенно и зло смотрел себе под ноги. На самом деле в Риме его держало не золото. С этими тремя молодыми людьми он провел самые удивительные дни своей жизни.

– Я не из тех, кто умеет красиво говорить, – ответил он. – Ты не можешь мне доверять, я это знаю. Но я жил в страхе перед сенаторами… Нет, я путаюсь. Ты прижал их. Так что дело не только в монетах… – легионер махнул рукой, чуть не выронив тарелку. – Я хочу остаться. Я заслужу твое доверие, обещаю.

За столом все затихли, даже не пытаясь сделать вид, будто не слушают. Октавиан оттолкнулся от стойки и выпрямился, уже собравшись пригласить Гракха присоединиться к ним за столом. При движении он почувствовал тяжесть кошеля, который висел у него на поясе. Поддавшись импульсу, молодой человек развязал кожаные шнурки, которыми кошель крепился на ремне, и протянул к легионеру руку, в которой держал этот кошель.

– Поставь тарелку и сложи ладони лодочкой, Гракх, – сказал он.

Легионер прошел к столу, поставил тарелку и вернулся.

– Протяни руки, сложи ладони лодочкой, – повторил Октавиан и высыпал в ладони воина содержимое кошеля – поток тяжелых золотых монет. При виде целого состояния глаза легионера округлились. – Двадцать… два, двадцать три аурея, Гракх, – сосчитал наследник Цезаря. – Каждый по стоимости равен сотне серебряных сестерциев. Сколько всего? Жалованье легионера за пять или шесть лет? Думаю, не меньше.

– Я не понимаю, Цезарь, – пробормотал Гракх. Он долго не мог оторвать взгляд от золотых монет, а когда все-таки поднял глаза, Октавиан продолжал наблюдать за ним.

– Ты можешь их взять и сейчас же уйти, если ты того хочешь, – предложил ему молодой человек. – Тебя никто не осудит и не остановит. Ты закончил свою работу и для меня, и для трибуна Либурния. Деньги твои.

– Но… – Гракх в замешательстве качнул головой.

– Или ты можешь вернуть деньги мне и остаться. – Октавиан сжал плечо легионера, проходя мимо него к столу. – Выбор за тобой, Гракх, но я должен знать, каким он будет. Или ты со мной до самой смерти, или нет.

Новый Юлий Цезарь сел, намеренно не глядя на солдата, который так и стоял, словно громом пораженный, с руками, полными золота. Он попросил кувшин вина, и Агриппа передал его. Меценат сухо улыбался, пока они ели. Никто из сидевших за столом старался не смотреть на освещенного лампами легионера.

– И что, по-вашему, делают этим вечером сенаторы? – спросил Октавиан, продолжая есть.

Флавий Силва тут же ответил, не прожевав кусок жареной свинины:

– Сначала они будут злиться. За последний месяц мне приходилось много общаться с сенаторами, и я знаю, что им это не понравится. Я даже посоветую не обращать внимания на то, что они будут говорить день или два, пока не осознают сложившуюся ситуацию с двумя легионами в городе.

– Как бы они ни угрожали, у них нет возможности привести свои угрозы в действие, – ответил Октавиан, глотнул вина и поморщился.

Флавий увидел его реакцию и рассмеялся:

– Не очень хорошее вино, согласен. Завтра найду фалернского.

– Никогда его не пробовал, – признался юноша.

Меценат хмыкнул.

– То, что ты сейчас пьешь, – лошадиная моча в сравнении с фалернским, поверь мне! – радостно воскликнул он. – У меня в поместье есть несколько амфор молодого вина, заложенных три года тому назад. Их уже можно пить в этом году или, может, в следующем. Попробуешь, когда приедешь.

– Давайте поговорим о качестве вина в другое время, – предложил Агриппа и обратился к Октавиану: – Сенат спросит, чего ты хочешь? И чего ты хочешь от них?

– Прежде всего, Lex Curiata, – ответил его друг. – Мне нужно, чтобы они приняли этот закон, и тогда никто не сможет оспорить мое право на наследство. В обычное время это всего лишь формальность, но они должны проголосовать и внести запись в реестр. Они должны уважить волю Цезаря, или я заплачу обещанные им деньги из своих средств и опозорю их. После этого я потребую отмену амнистии. – Он усмехнулся. – Такой пустячок.

– Они не согласятся признать Освободителей преступниками, – пробормотал Меценат, глядя в чашу с вином. Затем, почувствовав, что все взгляды скрестились на нем, он поднял голову и добавил: – Такие, как Кассий, все еще пользуются поддержкой.

– Ты знаешь этих людей, – кивнул Октавиан Фурин. – Что бы ты сделал?

– Я бы привел центурионов и плетьми выгнал сенаторов из Рима, – ответил Меценат. – Ты поймал их в короткий промежуток времени, когда они бессильны, но есть и другие легионы, Цезарь. Ты не сможешь остановить сенаторов от рассылки писем, а когда их сторонники получат эти письма, они двинутся сюда. Сколько человек снабжают тебя информацией? У сенаторов есть свои клиенты, и я уверен, что уже сейчас кто-то скачет во весь опор в Брундизий. Если Марк Антоний не станет терять времени, его легионы подойдут сюда через несколько дней. – Он встретился с другом взглядом. – Что ж, ты спросил. Или ты пойдешь до конца и используешь ситуацию по полной, или вскоре тебе придется защищать этот город от римских солдат.

– Я не стану разгонять Сенат. – Октавиан нахмурился. – Даже Юлий Цезарь держал его здесь, при всем своем влиянии и власти. Люди не будут приветствовать нас так радостно, если мы у них на глазах начнем разрушать Республику. Если я превращусь в диктатора, они сплотятся против меня.

– Ты все равно должен рассмотреть этот вариант, – настаивал Цильний Меценат. – Установи командование над легионами, за всеми по очереди, когда они будут подходить сюда. У тебя есть имя и право это сделать. – Он наполнил чаши, и они залпом выпили кислое вино. Меценат заметил, как легаты тревожно переглянулись, и продолжил: – Сенат поймет, что им надо продержаться несколько дней, может, неделю, до подхода верных легионов. Если ты не казнишь часть из них, к концу месяца они сами покончат с тобой. Ты говорил, что хочешь разделаться с некоторыми из Освободителей, так? В рамках закона добраться до них невозможно, во всяком случае, пока эти законы устанавливает Сенат. Но, возможно, ты сможешь потребовать, чтобы их передали тебе. Устрой над ними суд на Форуме, покажи Сенату, что у тебя есть достоинство и ты уважаешь традиции.

– Думаю, в Риме остались только Гай Требоний и Светоний, – медленно ответил Октавиан. – И Требоний не нанес ни одного удара. Я могу захватить их силой. Но это не приведет ко мне остальных, особенно тех, кто получил высокие посты. Это не приведет ко мне Брута или Кассия. Мне нужна отмена амнистии, а потом их всех приведут сюда и будут судить.

Меценат покачал головой:

– Все равно ты должен перерезать некоторым горло или пригрозить, что это сделаешь, не блефуя.

Октавиан потер руками глаза.

– Я что-нибудь придумаю, когда высплюсь, – пообещал он, после чего поднялся, подавив зевок, который дружно подхватили остальные. Вдруг вспомнив о Гракхе, Октавиан повернулся к двери, у которой оставил легионера. Тот ушел. Лампа освещала мелкий дождь, поливающий Форум.

Театр Помпея лучше всего смотрелся ночью. Расположенные полукругом ряды каменных сидений освещались сотнями ламп, покачивающихся над головами сенаторов. Слуги забирались на лестницы, чтобы добраться до больших шаров с маслом, которые мерцали непосредственно над сценой, создавая трепещущие тени золотого и черного цвета.

В отсутствие Марка Антония четверо мужчин стояли на сцене лицом к остальным и вели дебаты. Двое из них, Бибул и Светоний, имели на это хоть какое-то право, поскольку Бибул в свое время был консулом. А сенаторам Авлу Гирцию и Гаю Вибию Пансе только предстояло занять консульские посты в следующем году, однако чрезвычайность ситуации потребовала, чтобы лидеры Сената забыли о своих разногласиях, и они стояли на сцене бок о бок. Все четверо обнаружили, что в этом месте голоса обретают новую силу и разносятся по всему залу, так что теперь они без труда могли оборвать дискуссию резким словом.

– Консул Марк Антоний – сейчас не тема для дискуссии, – уже второй раз заявил Гирций. – Конные гонцы уже в пути, и до его возвращения сделать мы ничего не можем. Нет смысла обсуждать, сумел ли он наказать легионы, расквартированные в Брундизии, за мятеж. Если ему не чужд здравый смысл, он без задержки выступит на Рим, указав, что наше освобождение станет веской причиной для отмены казни каждого десятого.

Несколько человек поднялись, и Авл Гирций выбрал хорошо знакомого ему сенатора, который мог предложить что-то полезное, а не бесцельно орать по поводу того, на что они не могли повлиять.

– Слово предоставляется сенатору Кальвию, – Гирций указал на получившего слово, и остальные сели, хотя многие продолжали говорить между собой.

– Спасибо, – сказал Кальвий и замолчал, мрачно глядя на двух своих коллег, которые разговаривали, сидя рядом с ним. Он смотрел на них, пока они не замолчали, и лишь после этого заговорил снова: – Я просто хотел напомнить Сенату, что Остия гораздо ближе, чем легионы в Брундизии. Есть ли там войска, которые мы можем привести сюда?

Толстяк Бибул откашлялся, желая ответить, и сенатор Гирций кивнул, показывая, что не возражает.

– В обычные времена в Остии стоял полный легион, – рассказал Бибул. – Два месяца тому назад этот легион, Восьмой Геминский, один из тех, что сейчас занимает Форум, перевели на Марсово поле для участия в кампании Цезаря против Парфии. Ему тоже предстояло отправиться в Брундизий, чтобы погрузиться на корабли. В Остии сейчас несколько сотен солдат и администрация порта. Среди них наверняка много отставников. Этого недостаточно, чтобы выбить мятежников из города, даже если остийские военные сохранят нам верность.

Злые голоса закричали в ответ, и полный сенатор вытер пот со лба. До убийства Цезаря он не просидел в Сенате ни одного дня и не привык к яростному накалу дебатов.

Кальвий все еще оставался на ногах, так что Бибул передал ему слово, а сам сел на скамью, которую для этой цели затащили на сцену.

– Вопрос верности – ключевое звено проблемы, которая стоит сегодня перед нами, – заговорил Кальвий. – Наши главные надежды связаны с легионами Брундизия. Однако консул отправился туда не для того, чтобы простить их, а чтобы наказать. Если он не выкорчует предательство, нам не удастся привести их в Рим. Вполне возможно, что этот приемный сын Цезаря отлично знает: помощи с востока не будет. Его тактика – чистая авантюра, за исключением одного варианта: ему точно известно, что из Брундизия легионы к нам не придут. – Поднявшийся шум заставил его говорить громче. – Пожалуйста, найдите недостатки в сказанном мною, если вы видите их яснее, чем я.

Три сенатора немедленно поднялись, чтобы ответить, но Кальвий их проигнорировал, предпочитая продолжить, несмотря на недовольные крики.

– Я думаю, это недальновидно, возлагать все наши надежды на консула Марка Антония, – заявил он. – Я предлагаю вызвать легионы, расквартированные в Галлии. У Децима Юния несколько тысяч солдат по эту сторону Альп.

Со сцены Светоний легко перекрыл голос выступающего.

– Им потребуются недели, чтобы добраться до Рима. Что бы тут ни случилось, сенатор, все закончится до их прибытия. Неужели ближе никого нет? Будь у нас месяцы, мы бы созвали легионы с половины света, но кто знает, что до этого произойдет?

– Спасибо тебе, – голос Гирция звучал холодно, и на Светония он глянул мельком. – Сенатор Кальвий затронул важный вопрос. Хотя на расстоянии однодневного марша от города военных нет, два легиона находятся на Сицилии и еще два – на Сардинии, откуда они могут прибыть на кораблях. Если Сенат согласится, я направлю гонцов в Остию с приказом прибыть в Рим. Через две или три недели мы будем располагать четырьмя полноценными легионами.

Рокот одобрения прошелестел по залу. Голосование прошло быстро, против никто не высказался. Сенатор Авл Гирций вызвал гонца, и дебаты продолжились, а он тем временем приложил печатку к приказам, которые следовало отвезти на запад. Покончив с этим, он какое-то время послушал выступления других сенаторов, а потом обратился ко всем сразу:

– Скоро рассвет, сенаторы. Я предлагаю разойтись по домам и выспаться. Мы встретимся снова… в полдень? Значит, в полдень. Несомненно, тогда мы что-то услышим от этого нового Цезаря.

Глава 12

Марк Антоний пребывал в отвратительном настроении. Легионы маршировали на север, а он набрасывался на любого, кому хватало глупости обратиться к нему. Аппиева дорога, конечно, тянула на чудо: шириной в шесть шагов и с отличным дренажом на протяжении сотен миль. Только по такой гладкой и ровной поверхности легионы могли проходить от двадцати до тридцати миль в день, и легионеры отсчитывали веху за вехой. Но проблема заключалась в другом: консул не собирался вести легионы в Рим. Появление запыленного и вымотавшегося гонца от Сената изменило все его планы.

Антоний всматривался в даль, словно мог увидеть Сенат, дожидающийся его триумфального возвращения. Он их чувствовал, это гнездо пауков, жаждущих оплести его липкой паутиной. Он тряхнул головой, отгоняя видение и все еще не веря в случившееся. Октавиан, должно быть, совершенно рехнулся, если пошел на такую авантюру. О чем думал этот мальчишка? Он же разозлил их до белого каления! Это он понял, читая приказ Сената. Бибул, Гирций и Панса приложили к нему печатки, демонстрируя свою власть над всеми легионами. Марку Антонию приказывалось вернуться со всей возможной скоростью и с одной целью: уничтожить этого выскочку, занявшего Форум.

Идущие впереди разразились радостными криками, и консул, вдавив каблуки в бока своего жеребца, поскакал вперед, чтобы понять, что им так понравилось. Все утро дорога полого поднималась, прорезанная сквозь меловые холмы, на что ушло много лет тяжелого труда. Марк понял, в чем теперь было дело, еще до того, как все увидел, уловив соленый привкус в прохладном ветре. Первые ряды колонны увидели Тирренское море, бескрайнюю темно-синюю равнину по левую руку. Это означало, что до Рима не больше ста миль, то есть уже следовало подумать об отдыхе, чтобы обозы могли догнать колонну.

Радостные возгласы катились вдоль колонны: каждая центурия, увидев море, считала необходимым отметить встречу с ним, полагая, что это принесет удачу. Гордились легионеры и набранной скоростью. Марк Антоний отъехал чуть в сторону, наблюдая, как проходит ряд за рядом, удовлетворенно кивая тем, кто встречался с ним взглядом. Он еще никому не сказал, что они идут домой.

Консул хмурился, оценивая вставшие перед ним проблемы. Два полных легиона нарушили клятву, взбунтовались ради мальчишки, который назвался Цезарем. Если это имя производило такой эффект, то поверить, что Сенат сможет сдержать нового Юлия, было сложно. Интуиция убеждала Антония продолжить движение на север и реализовывать первоначальный план: обрушиться на Децима Юния. Легионы Брундизия однажды уже отказались выполнить приказ. Они едва не растерзали Марка, думая, что он – один из тех, кто поддержал убийство Юлия. И что они сделают, если узнают, что ему приказано атаковать наследника Цезаря? Конечно же, ничего из этого не выйдет! Децим Юний находился далеко на севере, и он, Марк Антоний, располагал необходимыми силами, чтобы смять его. Однако он не решался оставить Октавиана в Риме с двумя присягнувшими ему легионами. Настоящий Цезарь достигал многого с меньшим количеством людей.

Консул посмотрел назад, на марширующих легионеров – его успокаивал вид неумолимо продвигающихся к цели тридцати тысяч солдат. Если они будут помнить о дисциплине, он сможет принудить Октавиана сдаться – Антоний знал это. «И пусть тогда Сенат тревожится о том, что делать с ним дальше», – подумал он. Пока такие, как Бибул, будут спорить о том, как решить судьбу Октавиана, никто не будет обращать внимания на Марка Антония. И он сможет увести легионы на север.

Стены Рима высотой уступали многим из зданий, находившихся за ними. Даже ночью темные силуэты высились над тремя мужчинами, которые стояли на каменной галерее над воротами. В этих шести– и семиэтажных домах жила самая беднота, не имеющая водопровода и знающая, что ей не удастся спастись при пожаре. Для Октавиана свет ламп в их окнах напоминал низко висящие звезды, слишком далекие, чтобы быть частью города.

Агриппа и Меценат привалились к внутренней стене галереи. Последний раз угроза над городом нависла при восстании Спартака, но укрепления поддерживались в идеальном порядке, включая дополнительные лестницы, обеспечивающие доступ на стены, и хранилища необходимых для обороны материалов. В обычные времена городской страже полагалось патрулировать крепостные стены, выгонять из-под них ватаги мальчишек да спугивать влюбленные парочки, а при необходимости заранее предупредить об опасности. Но об этом забыли, как только легионы оккупировали Форум и город замер в ожидании развязки. Так что трое друзей находились одни на дорожке, которая уходила в обе стороны, насколько хватало глаз. Но они все равно говорили шепотом, понимая, что шпионы сенаторов будут счастливы подслушать их планы.

– Мы можем не волноваться о Силве и Паулинии, – заявил Агриппа. – Они на другую сторону не переметнутся, несмотря ни на какие посулы или угрозы Сената. Им это будет стоить слишком дорого, и одни только боги знают, как накажет их Сенат. Казнь всего командования, как минимум. Так что их жизни накрепко связаны с нашими.

Октавиан кивал, глядя на него. Взошла почти полная луна, светили яркие звезды, так что город заливал бледный свет. На стене преемник Цезаря чувствовал себя уязвимым, но признавал, что более уединенного места не найти. Он сбросил с дорожки маленький камешек, наблюдая, как тот исчез в темноте под ними.

– Их верность меня не волнует, в отличие от другого, – сказал он обеспокоенно. – Что мы будем делать, когда консул вернется с шестью легионами?

Виспансий Агриппа отвернулся. Ему не хотелось говорить, что он только об этом и думал все дни, пока шли переговоры с Сенатом. И вроде бы наметился какой-то прогресс, но в этот день прибыл гонец с сообщением, что Марк Антоний возвращается в Рим. За какой-то час Сенат вернул себе пошатнувшуюся уверенность, а в городе новость о подходе легионов вызвала страх. Агриппа тоже скинул вниз камень. На стене они собрались не для того, чтобы обсудить, как закончить переговоры триумфом. Речь шла о предотвращении позора и разгрома.

Меценат откашлялся и привалился к стене, переводя взгляд с одного товарища на другого.

– Да, положение сложное, – не стал он спорить. – Поправьте меня, если я ошибаюсь. Если мы ничего не сделаем, то через несколько дней сюда подойдут легионы Сената. У нас недостаточно людей, чтобы защищать стены, во всяком случае, чтобы защищать их долго. Если мы используем оставшееся время, чтобы казнить Гая Требония, Светония, еще, быть может, Билилия и некоторых других, то лишь сильнее разозлим консула. Ты же не собираешься бросить легионы и убежать из Рима?.. – повернулся он к наследнику Юлия.

– Нет, – пробормотал Октавиан.

Меценат разочарованно выдохнул:

– Тогда, думаю, через несколько дней нас убьют, а наши головы выставят на этой стене для устрашения других. По крайней мере… да, по крайней мере, народу будет гарантировано зрелище.

– Должен же быть выход! – воскликнул Гай Октавиан. – Если бы мне удалось вырвать у этих паршивых сенаторов хотя бы одну уступку, я бы мог увести легионы, и это не выглядело бы полным поражением.

– Они знали, что победили, как только поняли, что ты не собираешься вытаскивать их из Сената и убивать, – продолжил Цильний Меценат. – Время еще есть, во всяком случае, пока. Ты получишь свою уступку – твой Lex Curiata, – а потом мы отведем легионы в безопасное место, где Марк Антоний не захочет нас атаковать. Оставаться на Форуме – вызов. Ему придется реагировать!

Октавиан покачал головой, не отвечая. Они обсуждали это много раз, но он не собирался переступать черту. В отчаянии он рассматривал казнь нескольких человек, заслуживавших такой участи, но это могло лишить его уважения, которым он пользовался в городе. Если бы новый Юлий встретился с освободителями в открытом бою, все было бы иначе, но в Риме в нем видели защитника Республики и верховенства закона. Даже Цезарь не разгонял Сенат и отказывался называться царем. Октавиан откашлялся и раздраженно выплюнул мокроту. Сенаторы могли отменить амнистию, он в этом не сомневался, но ему пока не удалось найти способ хорошенько прижать их.

– Ты еще не пытался их подкупить, – слова Агриппы заставили Октавиана и Мецената повернуться к нему, и он пожал плечами. – А что? Ты говорил, что выслушаешь любое предложение.

– Они думают, что одним выжиданием заставят нас сдаться, – в голосе Октавиана слышалась горечь. – Я не могу предложить им ничего такого, чего, по их мнению, они не получат после моей смерти.

Цильний оттолкнулся от стены, посмотрел на яркую луну и через какое-то время кивнул.

– Тогда для нас все кончено. Ты не можешь оставаться здесь, ставя под удар себя, нас и легионы. Единственный выход – увести людей из Рима и закрыть эту страницу. Это неудача, но урок пойдет на пользу, если тебя не убьют.

Гай Октавиан открыл рот, но отчаяние перехватило ему горло, и с губ молодого человека не слетело ни слова. Он не мог отделаться от ощущения, что Юлий Цезарь нашел бы выход. Отчасти тень этого человека заставила его оккупировать Форум, но потом все пошло не так, как он надеялся.

Агриппа увидел отчаяние на лице своего друга и пробасил:

– Ты знаешь, что Цезарь проиграл свою первую битву в гражданской войне. Его схватили недалеко от этих ворот и собирались пытать. Он потерял все – дядю, высокий пост, богатство, все. Поражение – это не конец. Ты просто продолжаешь свой путь. Пока ты жив, все можно начать сначала.

– У меня два легиона в центре Рима, и рядом нет никого, кто мог бы остановить меня в ближайшие несколько дней, – отчеканил Октавиан. – Какие-то шансы у меня должны быть. Должны!

– Только те, которые ты не рассматриваешь, – ответил Меценат. – По меньшей мере, позволь мне отправить центурию за Светонием. Я сделаю это ночью, пока этот самовлюбленный мерзавец спит. Какой смысл только говорить о судах и публичных казнях? У тебя нет для этого власти, во всяком случае, сейчас. Но арестовать Светония ты можешь.

Октавиан посмотрел на юг, туда, где уходила вдаль Аппиева дорога. Скоро, очень скоро на ней появятся легионы консула. Мысленным взором он их уже видел. Они перечеркивали все его надежды.

– Нет. – Новый Юлий Цезарь сжал кулаки. – Я тебе говорил. Это они тайком плели сети заговора, который и сумели довести до конца. Они убийцы. Если я не останусь защитником Республики, если я выкажу полное пренебрежение к закону, убив сенатора в его доме, тогда я не достоин любви и уважения римлян. – Он принял решение. – Прикажи легионам готовиться к маршу. У нас есть еще несколько дней. Может, за это время мне удастся что-то выжать из этих клоунов в театре.

Глава 13

Вдоль Аппиевой дороги выросли целые деревни, живущие только обслуживанием путников. По всей ее длине можно было купить что угодно: от изделий из стекла, украшений и женской одежды до горячей пищи и даже лошадей.

Легионы из Брундизия шагали без остановки, набрав максимально возможную скорость, как того и хотел Марк Антоний. По хорошей дороге они могли в случае нужды проходить и тридцать миль, хотя он и начал терять людей из-за травм и усталости. Те, кто стирал ноги в кровь, и те, у кого распухали колени или лодыжки, выходили из строя. Группами по десять-двенадцать человек их оставляли на ближайшем постоялом дворе под присмотром одного или двух легионеров. До Рима оставалось не так и далеко, так что они получали приказ быстро догнать колонну, если не хотели отведать плетей.

Марк Антоний приказал остановиться, лишь когда у него не осталось сомнений, что завтра они подойдут к Риму. Он и легаты ехали верхом, поэтому выглядели свежее пехотинцев, но тело у него все равно ломило от усталости.

На заходе солнца консул спешился во дворе гостиницы, которая выглядела так, будто стояла здесь с тех времен, когда укладывали первые камни дороги. Слуги, а может, дети хозяина, подбежали, чтобы взять его лошадь, и получили несколько монет. Он вошел в обеденный зал, пригнувшись, чтобы не удариться головой о низкую притолоку, и направился к столу, за которым собрались легаты.

Они не отрывали глаз от своего предводителя. И теперь, в непосредственной близости от Рима, он понимал, что должен сказать им, почему так спешил. Тогда легионам осталось бы только одно это утро, чтобы услышать и переварить новости. При удаче они могли занять Форум еще до того, как успели бы взбунтоваться против новых приказов.

– Где Либурний? – спросил Марк Антоний. – Я думал, он будет здесь первым.

Никто не ответил, хотя легаты переглядывались и смотрели на служанку, которая ставила перед ними кувшины с рыбным соусом.

– Ну? – консул отодвинул стул, чтобы сесть.

– Четвертый Феррарский не остановился, консул, – ответил легат Буччо. – Я… мы думали, по твоему приказу.

Рука Марка упала со спинки стула.

– Что значит, не остановился? – изумился он. – Я не отдавал такого приказа. Отправьте гонца, чтобы вернул его.

– Да, консул, – ответил Буччо.

Он ушел, чтобы отправить вдогонку какого-нибудь солдата, мечтавшего об отдыхе, а Антоний сел, предложив и остальным занять место за столом. Он налил себе в тарелку острого рыбного соуса и, удовлетворенно втянув запах ноздрями, макнул в него хлеб. Прожевав первый кусок, консул обратил внимание, что остальные мужчины держатся очень уж скованно, и с трудом подавил вздох.

Буччо вернулся, и его взгляд скользнул по остальным легатам. Марк Антоний поднял голову, когда легат сел и налил соуса в свою тарелку. По сравнению с некоторыми он казался стариком: глубокие морщины прорезали его шею и щеки. И когда его карие глаза встретились с взглядом Антония, в них читалась тревога.

– Я отправил гонца, консул, – сообщил он.

– Как я понимаю, Буччо, ты собирался обсудить… трудности, с которыми мы сталкиваемся, – заговорил один из легатов, не отрывая глаз от тарелки.

Буччо зыркнул на подавшего голос, но Марк Антоний уже смотрел на него, и он кивнул, понимая, что отступать некуда:

– Да, я хочу… кое-что сказать, консул. В легионе у меня есть доверенные люди, те, кто знает, что я не стану возлагать на них ответственность за сплетни, которые они слышат в казармах и передают мне.

Лицо Антония окаменело.

– Все твои солдаты дали клятву, легат, – ответил он жестко. – Шпионить за ними после этого – унижать и их честь, и твою. Ты должен немедленно это прекратить.

Буччо торопливо закивал:

– Очень хорошо, консул. Но то, что я выяснил, достаточно серьезно для того, чтобы поставить тебя в известность, независимо от источника.

Марк смотрел на него, медленно пережевывая хлеб.

– Продолжай, – велел он. – Я оценю, так ли это серьезно.

– Они слышали о новом Цезаре. И не только мои люди. Легат Либурний только вчера говорил мне то же самое. Ты можешь это подтвердить?

Консул замер, и кровь прилила к его лицу. Ему следовало догадаться о том, что легионеры в курсе событий. Они вместе маршировали изо дня в день, и малейший слух мгновенно разлетался по всем отрядам. Антоний выругался про себя. Ему следовало сжечь приказы Сената, но с этим он уже опоздал. Положив руки на стол, он попытался скрыть раздражение.

– Кем бы Октавиан ни называл себя сейчас, я с ним разберусь по возвращении в город, – пообещал он. – Если это все, что ты слышал…

– Если бы, консул. – Буччо глубоко вздохнул, готовясь к взрыву эмоций. – Они говорят, что не станут сражаться с Цезарем.

За столом воцарилась мертвая тишина. Все уткнулись в тарелки, словно их интересовала исключительно еда.

– Ты говоришь о мятеже, легат Буччо, – мрачно процедил Марк Антоний. – Получается, что твои люди не выучили урока, который им преподали?

– Я… извини, консул. Я полагал, что ты должен знать об этом.

– И в этом ты прав, хотя я не могу не сомневаться в твоей способности решить этот вопрос. Внутренние проблемы легиона должны оставаться внутренними, Буччо! Я бы не колебался и утром высек нескольких бунтарей. Командующий не должен знать обо всем, что происходит. Тебе это известно! Зачем доводить до меня эти сплетни?

– Консул, я… я бы справился с несколькими дураками, которые мутят воду, но, как я понимаю, уже половина людей говорит, что они не будут сражаться с Цезарем. Во всяком случае, в Риме.

Антоний откинулся на спинку стула. Подождал, пока на стол поставят поджаренную курицу, а голодные мужчины разорвут ее на куски.

– Вы все старшие офицеры, – начал он, едва слуги отошли от стола на достаточное расстояние, чтобы ничего не слышать. – И вот что я вам скажу. Рим дает вашим солдатам все: жалованье, статус, чувство братства. Но они также знают, и что такое дисциплина. Они – солдаты Рима.

Он нервно махнул рукой, пытаясь найти слова, которые прояснят ситуацию, потому что на лицах легатов читалось недоумение. Но, прежде чем он продолжил, другой легат по имени Сатурний прокашлялся, намереваясь что-то сказать. Марк Антоний потер шею. Этот легат пока проявил себя только одним: он очень явно стремился выслужиться перед консулом.

– Хочешь что-то добавить? – спросил его Марк.

– Да, консул, – Сатурний, хмурясь, наклонился над столом. – В основном эти бунтари происходят из плохих семей. Как мы можем ожидать, что сыновья проституток и торгашей поймут наши ценности? Они бросаются к любому, кто выступает от имени Республики. Несколько лет тому назад мне пришлось задушить одного агитатора, который переписывал слова какого-то греческого политика. Те немногие, кто умел читать, повторяли их неграмотным. Этот человек в одиночку едва не разложил мой легион.

Сатурний поднял глаза на Марка Антония, ожидая одобрения, но наткнулся на ледяной взгляд консула. Не придав этому значения, он вытер блестящие от жира губы рукой и продолжил:

– Обычные солдаты – что непослушные дети, и их надо точно так же наказывать. – Тут он все же почувствовал, что остальные не поддерживают его, и оглядел сидящих за столом. – Это они понимают, как и говорил консул.

Во время последовавшей паузы многие легаты поморщились. Сатурний переводил взгляд с одного на другого.

– Разве не так? – спросил он, покраснев.

– Такие слова не делают тебе чести, – ответил Антоний, – и не надо приписывать мне то, чего я не говорил. – Я не знаю, где ты служил, Сатурний, но я видел, как эти дети проституток и торгашей рисковали собственными жизнями, чтобы спасти меня, когда моя жизнь висела на волоске. Я говорил, что они солдаты Рима. И самый последний из них дорогого стоит.

Сатурний потер лицо обеими руками, словно хотел побыстрее проснуться. Когда он заговорил, в голосе слышались жалостные нотки.

– После казней в Брундизии, я думал, консул, что вы придерживаетесь того же мнения, что и я. Извините, если сказал невпопад.

Марк Антоний мрачно смотрел на него.

– В Брундизии они понимали, что наказание неизбежно. Думаешь, мне доставило удовольствие отдать приказ о казни сотни преступников? Я мог казнить каждого десятого в легионах… три тысячи человек, Сатурний. Но лишь продемонстрировал силу, показал, что их злость меня не пугает. Я спас гораздо больше, чем убил. И что более важно, одернул остальных. Вернул им честь и достоинство.

Он отвернулся от Сатурния. Разговор с ним был окончен, и консул вновь обратился к Буччо:

– Октавиан взял себе имя, которое отзывается в сердцах наших людей. Это неудивительно – Юлий Цезарь самолично сформировал многие из легионов, легаты которых сидят за этим столом. Естественно, они говорят, что не будут сражаться против его приемного сына! Я бы удивился обратному.

Он помолчал, понимая, что ему необходимо, чтобы эти солдаты встали на его сторону.

– Есть пределы нашей власти, выйдя за которые мы не заставим людей подчиняться нам, – заговорил он снова спустя некоторое время. – Легионы можно подталкивать до определенной черты, но потом их надо вести за собой. Я это видел, легаты, я видел, как Цезарь говорил с бунтующими легионами, рискуя собственной жизнью. – Он вновь посмотрел на Сатурния, и на его лице отражалось презрение. – Если относиться к ним, как к детям или диким собакам, они, в конце концов, набросятся на тебя. Дисциплина – основа всего, что мы делаем, но они не греки и не раскрашенные галлы. Они римляне, которые понимают, что такое Республика, пусть и не всегда могут выразить это словами. Ты должен найти для них эти слова, Буччо, и ты, Сатурний. Вы должны объяснить им, что Юлий Цезарь ушел, но Республику можно и нужно сохранить. Я не позволю этому молодому блондину прикидываться, будто все заслуги Цезаря теперь принадлежат ему, что бы ни говорилось в давнишнем завещании об усыновлении. Нового Цезаря нет. Скажите им это.

Буччо задумчиво слушал консула, положив руки на стол и скрывая напряжение. Он как никто понимал сложившуюся ситуацию. Некоторые старшие офицеры уже обращались к нему, а до консула, похоже, не доходило, как все серьезно. Но под взглядом Марка Антония легат только кивал и яростно набрасывался на еду.

Воцарилось молчание. Прежде чем кто-то сказал хоть слово, не относящееся к качеству пищи, которой их кормили, им принесли еще два блюда. Марк Антоний не возражал. Он думал о Сенате – о том, что заседающие в нем люди потребуют от него после его возвращения. Консул надеялся, что Октавиан сдастся и ему больше не придется проверять верность своих людей. Он не мог игнорировать предупреждения легатов, пусть и злился на Буччо, до такой степени распустившего свой легион. Если бы удалось быстро захватить «Цезаря», разговоры, о которых узнал Буччо, сразу бы прекратились.

Закончился ужин уже в поздний час. Антоний чувствовал, как навалилась усталость, и мечтал о комнате с разожженным очагом и о кровати, на которую должен был скоро улечься. Он поднялся из-за стола, и легаты последовали его примеру. И тут с вымощенного брусчаткой двора донесся стук копыт. Вернулся гонец, посланный Буччо: он вошел в обеденный зал и направился к столу консула.

– Докладывай, – приказал Марк Антоний. – Они остановились? Я начинаю думать, что поторопился с назначением Либурния.

– Они не остановились, – нервно ответил горец. – Я проехал в голову колонны и попытался обратиться к легату, но трое его офицеров обнажили мечи, как только я приблизился. Когда я уезжал, они крикнули, чтобы я передал тебе…

Он замолчал, осознав, как это будет выглядеть, если он повторит адресованные консулу оскорбления в присутствии легатов. Марк подумал о том же и поднял руку.

– Просто скажи, в чем дело.

– Они не вернутся, консул. Они собираются сражаться на стороне Цезаря.

Марк Антоний громко выругался, проклиная Либурния и всех его близких родственников. Его взгляд упал на Буччо, который уже осознал, что после легата-отступника гнев консула выльется на него.

– Возвращайтесь к легионам, – приказал консул всем легатам. – Если Либурний может маршировать ночью, мы тоже можем. Я его догоню, клянусь. Идите!

Он подавил зевок, злясь на себя и на своих людей. Если в легионах уже зрел бунт, ночь шушуканий о консуле не пошла бы на пользу. Приказав седлать лошадей, Марк Антоний решил, что Октавиана придется убить. Молодой человек выбрал имя, с которым стал слишком опасным, чтобы оставлять его в живых.

Внутреннее убранство театра Помпея производило сильное впечатление, как того и хотел давно умерший инициатор его строительства. И хотя Гнея Помпея убили в Египте несколько лет тому назад, его имя сохранялось в великолепии здания, которое величественно возвышалось над когда-то покрытым зеленой травкой Марсовым полем. Даже у Цезаря не хватило бы денег на чистый мрамор, поэтому стены только облицевали плитами из белого, словно светящегося изнутри камня. Территорию вокруг выложили плитами известняка, а вот колонны галереи целиком высекли из мрамора.

Сенаторы вышли навстречу Гаю Октавиану. В белых тогах с пурпурной полосой по краю, они стояли тесной группой, ожидая его. Ранее они отвергли все его требования, и их уверенность в себе только росла.

На этот раз преемник Цезаря решил надеть броню, противопоставляя себя гражданской власти. Он спустился с Капитолийского холма на коне в сопровождении трех центурий, одна из которых целиком состояла из центурионов. Эти люди олицетворяли его власть над городом, и в отличие от белых одежд сенаторов латы легионеров сияли на солнце.

Под цоканье копыт по камню Октавиан прошелся взглядом по сенаторам и увидел Бибула, рядом с которым, как и всегда, стоял Светоний. Оба они знали Цезаря, особенно Светоний. Прошедшие годы отразились на них не лучшим образом. Жестокость читалась в их обвисающих чертах лица. Октавиан не мог не сравнить себя с этими стариками и при этой мысли выпрямился в седле. Он подвел центурии к сенаторам. Отдавать приказы не потребовались: солдаты и так знали, что делать. Они ровными рядами развернулись перед сотнями мужчин в тогах и стояли так тихо, что слышались только крики птиц, летавших над их головами. Ни один из сенаторов не заговорил бы первым – Октавиан в этом не сомневался. Он не раз и не два обсуждал протокол с Меценатом и теперь уверенно улыбнулся им всем.

– Я созвал вас, чтобы сообщить, что заплачу по завещанию Цезаря сам, начиная с трехсот сестерциев каждому гражданину Рима. – Ему понравился сердитый ропот, последовавший за его словами. – Я полагаю, вы откажетесь от получения своей доли. Однако сенаторы – тоже граждане Рима, и, если будет на то ваше желание, я пришлю деньги в ваши дома.

Молодой человек надеялся, что противники оценят замаскированную угрозу, прежде чем перейдут к насущному требованию: он знал, где они жили. И многие из них действительно без труда представили себе, что это значило.

Бибул выступил вперед сквозь толпу и остановился перед Октавианом Фурином. Тога отлично скрывала его располневшее тело. Правой рукой он придерживал ее складки, а его мясистое лицо уже блестело от пота.

– Еще раз повторю, Октавиан, – заговорил толстяк. – Мы не будем торговаться или идти на сделки, пока легионы стоят лагерем на священном Форуме. Если ты не можешь сказать нам ничего нового, я предлагаю тебе вернуться в город и ждать, пока десница справедливости не обрушится на тебя.

Гай Октавиан с трудом сдержал злость. Такой человек, как Бибул, мог заговорить с ним о справедливости только для того, чтобы разъярить, и поэтому приемный сын Цезаря не выдал бушующих эмоций.

– Вы отвергли все мои просьбы, сенаторы, – возвысил он голос, – в уверенности, что я не пойду с мечом на представителей города, в котором родился. Мои просьбы справедливы, но вы продолжаете защищать убийц. Пора положить этому конец. Я вижу среди вас сенатора Светония. Сегодня я заберу его для суда на Форуме. Расступитесь и позвольте ему выйти ко мне. Я выказывал уважение к закону, хотя за моей спиной легионы. Вы можете не бояться, я воздам ему по справедливости. Но воздам обязательно, будьте в этом уверены.

Как он и приказал прошлым вечером, десять доверенных центурионов вышли из рядов, направившись к Светонию, прежде чем остальные сенаторы успели отреагировать. Но тут Бибул крикнул:

– Мы неприкосновенны! Ни у кого нет права касаться члена высочайшего Сената. Боги проклянут тех, кто посмеет пойти против их воли.

С этими словами сенаторы возмущенно загудели и выступили вперед, голыми руками останавливая вооруженных солдат, блокируя им путь к Светонию, который укрылся в толпе из четырехсот человек.

Один из центурионов оглянулся на Октавиана, не зная, что и делать, но остальные попытались прорваться к Светонию. Сенаторы не решались достать кинжалы, которые носили с собой, но стояли так плотно, что прорвать их ряды без насилия не представлялось возможным. Наследник Цезаря кипел, понимая, что одного его слова хватит, чтобы их всех зарубили на месте. Меценат предупреждал, что они откажутся выдать Светония, но его товарищ никак не ожидал, что сенаторы проявят такую храбрость, особенно при виде подступающих к ним закаленных в боях воинов.

– Центурионы, назад! – приказал он, злясь и на сенаторов, и на себя.

Легионеры отступили. Раскрасневшиеся сенаторы в измятых тогах по-прежнему стояли стеной. Гай Октавиан мог только со злобой смотреть на них, и его рука дергалась над рукоятью меча. Честь держала его железными оковами, но как же выводило из себя торжество, читающееся на лицах Бибула и Светония! Вновь воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием мужчин. Один из центурионов повернулся к своему предводителю и при этом заметил какое-то движение на Капитолийском холме. К ним галопом мчался гонец. Они долгие дни ждали дурную весть, и этим утром только она могла заставить гонца торопиться к Октавиану. Но сенаторы ждали, когда он заговорит, и услышали его голос, тихий и ледяной.

– Я ношу имя Цезаря и не пролью новую кровь на эти камни. Однако и моему терпению есть предел. Прямо говорю вам: больше на него не рассчитывайте.

Этого не хватило, чтобы стереть ухмылку с лица Бибула, но Октавиан знал, что времени у него в обрез. Дрожа от ярости, он развернул лошадь и поскакал навстречу гонцу. Его центурии построились и двинулись следом, оставив сенаторов у театра Помпея.

Преемник Цезаря натянул поводья, приблизившись к молодому экстраординарию[11], который тяжело дышал, проскакав через весь город. Солдат отсалютовал, а Октавиан оглядел Рим – он не мог сказать, когда теперь вновь увидит его.

– Показались легионы. На Аппиевой дороге, – объявил гонец.

Гай Октавиан кивнул и поблагодарил его:

– Возвращайся и скажи легату Силве, чтобы он выводил людей. Здесь мне делать больше нечего. Я буду ждать их на Марсовом поле.

Вскоре первые ряды колонны уже спускались с Капитолийского холма. Уходили они из города без тех радостных криков, которыми римляне приветствовали их прибытие. Солдаты шли в мрачном настроении, зная, что Марк Антоний ведет к городу в три раза больше людей.

Друзья подъехали к новому Цезарю первыми. Меценат кивнул, искоса глянув на сенаторов, которые толпились у театра Помпея, наблюдая за происходящим.

– Они отказались? – спросил он, уже зная ответ.

Октавиан кивнул:

– Мне следовало их убить.

Но Меценат пристально посмотрел на своего друга и покачал головой.

– Ты гораздо лучше, чем я. Все будут помнить, что ты этого не сделал, имея поддержку двух легионов. Сенаторам не удастся обвинить тебя в разрушении Республики. Это уже что-то.

Октавиан смотрел на легионеров, выходящих из Рима. Он согласился с легатами, что надо отступить на север, по Кассиевой дороге.

– Думаешь? – с горечью спросил он.

– Может, и нет, – с улыбкой ответил Цильний Меценат. Агриппа фыркнул, но оба обрадовались, увидев улыбку Октавиана. – Хотя, возможно. У тебя по-прежнему два легиона, и в Арреции мы будем достаточно далеко. У меня там небольшой дом. Места красивые.

– Ты рекомендуешь провести зиму в Арреции, потому что у тебя там дом? – изумленно спросил Агриппа.

– Нет… не совсем. Мой тамошний дом не так хорош, как мое поместье в Мантуе, знаешь ли. Но Арреций – тихий городок и в стороне от больших дорог.

Октавиан покачал головой. Неугомонная натура Мецената поднимала ему настроение. Он сделал ставку и проиграл, а его практичного друга это нисколько не тревожило. Наследник Цезаря неожиданно улыбнулся: может, все действительно не так и плохо!

– Поехали, – сказал он. – Сенаторы на нас смотрят. Покажем им, что мы не сломлены.

Он вдавил каблуки в бока лошади. Его недавние отчаяние и злость рассеялись на ветру.

Глава 14

Вымотавшийся Четвертый Феррарский легион остановился при виде стен Рима, и Либурний отправил гонцов со срочными сообщениями. До убийства Юлия Цезаря сама идея мятежа казалась немыслимой. Легат почесал уши лошади, размышляя о прошедших с тех пор месяцах. Он едва ли не громче всех заявил о том, что они не должны исполнять первоначальный приказ Сената. Едва ли найдутся слова, чтобы описать отчаяние, которое ощутили расквартированные в Брундизии легионы, узнав о гибели Цезаря. Многие сражались с ним бок о бок и в Греции, и в Египте, и в Галлии, они из года в год видели Отца Рима и слышали его выступления. Хватало и тех, с кем он разговаривал лично, и они с гордостью повторяли слова великого человека. Да, их связывали клятвы – такая же неотъемлемая часть каждого легиона, как оружие и традиции, – но верность Цезарю эти люди ставили превыше всего. Они считали себя людьми Цезаря и просто не могли повиноваться приказу сенаторов, которые его убили.

Либурний прикусил изнутри нижнюю губу, глядя на город и удивляясь радости, которую он испытывал от одного только возвращения домой. Рим он не видел долгие годы, но каким-то образом прибыл сюда во главе мятежного легиона, нисколько не сомневаясь, что разъяренный консул преследует его по пятам. Не такой он видел свою карьеру после того, как его произвели в легаты. При этой мысли Либурний сухо улыбнулся. Но как он ни пытался найти недостатки в принятом решении, ему это не удавалось. Его люди не знали ни о бумаге, подписанной Гаем Октавианом, которая лежала в седельной суме командира, ни вообще о встрече с новым Цезарем. Они знали только про его новое имя и усыновление, знали, что узы крови связывают Октавиана с тем самым человеком, который сформировал их легион, и этого им вполне хватало.

Когда Либурний сообщил солдатам о своем решении идти на север и присоединиться к взбунтовавшимся легионам Цезаря, им хватило осторожности не разразиться радостными криками, но одобрение этого решения не вызывало сомнений. Легат покачал головой, удивляясь самому себе. Будучи трибуном, он не обладал и сотой долей той популярности, которую приобрел, озвучив свое решение. И он ценил такое отношение, хотя не так давно его совершенно не волновало, что думают о нем подчиненные. Либурний знал, что он не чета великим полководцам Рима, таким, как Марий, Сулла или сам Цезарь. Его вполне устраивала занимаемая им должность, он выступал за то, чтобы дисциплина у его военных была превыше всего. Но убийство Цезаря потрясло его до глубины души, как и многих из них, заставило взглянуть на мир под иным углом.

Он облегченно вздохнул, увидел первого из гонцов, спешащего к нему. Марк Антоний не мог сильно отстать. Меньше всего Либурний хотел, чтобы его настигли у стен города, до того как он присоединился бы к легионам Октавиана. Его люди стерли ноги и устали, но они шли всю ночь, как могли быстро, не оставляя ни одного человека. Правильным было решение о мятеже или нет, они сожгли мосты и знали об этом.

Всадник-экстраординарий раскраснелся и вспотел. Лошадь поскользнулась на влажных камнях, когда он натянул поводья, чуть не выбив его из седла.

– Легионы Цезаря покинули город, легат, ушли на север, – сообщил он.

– Чтоб тебя! – Либурний не верил своим ушам. – Как давно? Какие силы в городе? – Он выстреливал все новые и новые вопросы в гонца, но тот лишь вскинул руки.

– Больше ничего не знаю. Я спросил жреца в одном из храмов. Как только услышал новость, помчался назад.

Легат чувствовал, как уходит хорошее настроение. Не войти ему в Рим в этот день. Консул и пять легионов спешили сюда, а он стоял на месте.

– Так по какой дороге они ушли? – рявкнул он.

Экстраординарий только покачал головой и тут же развернул лошадь.

– Я это узнаю.

Галопом он умчался к городу, а Либурний увидел тревогу и страх на лицах тех, кто услышал слова гонца. Новость быстро распространялась по колонне.

– С чего Цезарю дожидаться нас? – обратился он к своим подчиненным. – Он не знал, что мы хотим присоединиться к нему. Центурионы! Ведем Четвертый Феррарский вдоль стен города к Марсову полю. Будем догонять Цезаря.

И он облегченно вздохнул, увидел, что люди в первых рядах заулыбались, готовые идти дальше, несмотря на усталость.

Марк Антоний, окруженный плотным кольцом личной охраны, кипел от злости. Он ощущал запах собственного пота, щеки и подбородок его кололись щетиной. В это утро ему не хватало только очередной стычки с Буччо.

– Почему ты отменил мой приказ и остановил легион?! – резко спросил он. – Отдохнете, когда мы войдем в город.

Четыре других легиона упрямо продолжали отмерять последние мили Аппиевой дороги, а солдаты Буччо застыли на месте, понурив головы. Они маршировали всю ночь, прибавив еще двадцать два тысячешаговых столба к тридцати, пройденных днем. У самого легата глаза покраснели от недосыпания.

Он, как положено, отсалютовал Антонию:

– Я пытался предупредить тебя, консул. Не хотел уходить тайком глубокой ночью. – Буччо сделал паузу и глубоко вдохнул. – Мой легион дальше с тобой не пойдет.

Марк Антоний вытаращился на него, не в силах понять, что говорит ему легат таким спокойным голосом. Когда смысл этих слов дошел до него, лицо консула превратилось в каменную маску, а рука упала на рукоятку меча, который висел у его правого бедра.

– У меня четыре легиона, которые я могу вернуть, легат Буччо, – напомнил он. – Повинуйся моим приказам или я увижу тебя вздернутым на столбе.

– Сожалею, консул, но этому приказу я повиноваться не смогу. – И к полному изумлению Марка, легат улыбнулся, прежде чем продолжить. – Девятый Македонский не будет сражаться с Цезарем.

Марк Антоний осознал, что за разговором внимательно следят люди Буччо. Оглядывая их, он обратил внимание, что они напоминают стаю собак, которых сдерживает только поводок: отпусти их, и они разорвут противника на куски. Руки солдат уже взялись за копья и мечи, и они не отводили глаз от консула. Он не мог приказать своей охране арестовать Буччо. Едва сдерживаемая агрессивность легионеров однозначно указывала на то, что произойдет, предприми он такую попытку.

Антоний наклонился в седле и понизил голос, чтобы его слышал только взбунтовавшийся легат.

– Как бы все ни обернулось, Буччо, что бы ни случилось в городе, нет в Риме такой силы, которая не накажет мятеж и предательство. Ты навсегда лишился доверия. Девятый Македонский вычеркнут из сенатских списков и расформируют. Это сделаю или я, или сам Сенат. Твои люди станут бродягами, бездомными предателями, которые будут жить в постоянном страхе, что их поймают и накажут. Подумай об этом, прежде чем зайдешь слишком далеко по этой тропе, когда я уже не смогу спасти тебя от собственной глупости.

Слова ударами падали на Буччо, и его губы превратились в тонкую полоску.

– Мои люди мыслят так же, как и я, консул, – отозвался он. – Их можно подталкивать до определенной черты, но потом надо вести за собой, как ты мне и говорил.

Марк Антоний злобно сверкнул глазами, когда легат повторил его же слова.

– Надеюсь, мы еще встретимся, в лучшие времена, – проворчал он, разворачивая лошадь, и мотнул головой, предлагая охране следовать за ним. Он потерял два легиона, и прекрасно понимал, куда дует ветер. Скрипя зубами, консул поскакал за теми, кто еще оставался под его командой.

Несколько часов спустя, когда легион Буччо продолжил путь по Аппиевой дороге на север, Марк Антоний увел свои легионы на север, обходя город по широкой дуге. Предводитель Девятого Македонского легиона остановился там, где они свернули с Аппиевой дороги, оставляя после себя широкую полосу травы, вытоптанную двадцатью тысячами человек, которые уже исчезли вдали. Буччо кивнул и вызвал своего экстраординария.

– Поезжай вперед, к Цезарю. Дай ему знать, что Девятый Македонский с ним. Скажи ему, что консул Марк Антоний уже не идет в Рим. Увидишь легата Либурния – передай, что он должен угостить меня выпивкой.

Как только всадник ускакал по выложенной камнем дороге, подошел Патрокл, трибун Буччо – молодой патриций дет двадцати от роду, представитель одной из лучших семей Рима. Он проводил взглядом исчезающего вдали гонца.

– Я надеюсь, Цезарь оценит риск, на который мы идем ради него, – сказал он. На веке у Патрокла вскочил огромный прыщ с белой головкой, который так раздулся, что глаз практически закрылся. Трибун раздраженно почесывал веко, когда говорил.

– В Риме тебе надо сходить в баню, Патрокл, – посоветовал Буччо.

– Меня волнует не мой глаз, а все остальное. Моя мать упадет в обморок, узнав, что я участвую в мятеже.

– Ты участвуешь в мятеже за Цезаря, – мягко напомнил ему легат. – Ты веришь ему и его приемному сыну, а не Сенату, который его убил. Никакой это не мятеж.

Атмосфера в театре Помпея накалилась докрасна от панической злости: противоборствующие группы сенаторов во все горло орали друг на друга. Хрупкое перемирие, возникшее перед лицом общей опасности – Октавиана и его легионов, обосновавшихся на Форуме, – рухнуло, как только легионы ушли на север. В отсутствии должным образом назначенных консулов цивилизованные дебаты превратились в базарную склоку. Этим утром право Бибула вести собрание оспорили, и ему не осталось ничего другого, как сесть на скамью рядом со Светонием, в окружении своих сторонников.

Перед сенаторами теперь стояли Гирций и Панса. Каждый уходящий день приближал их консульский год, и вдвоем им каким-то образом удалось убедить остальных, что они уже могут вести себя как консулы. Именно Авл Гирций выбирал ораторов по собственному усмотрению. Он подождал, пока закончится очередной продолжительный и яростный спор, и только потом вновь заговорил сам:

– Сенаторы, к чему столько шума? У нас есть все необходимые факты для принятия решения, которые принесли нам люди, ради них рисковавшие жизнью. Этого достаточно! Рим уязвим, пока не прибудут легионы из Остии. Они уже высадились, а мы тратим день в бессмысленных спорах. Сенаторы, прошу тишины!

Под его яростным взглядом заседающие замолкали – один за другим, пока не наступила тишина. За последние три дня они проводили третье собрание, а новости приходили одна хуже другой. Все знали, какие настроения царят в городе. Без защиты легионов количество преступлений против горожан и собственности увеличилось десятикратно, и едва ли не каждый из присутствующих мог рассказать историю о грабеже, изнасиловании или убийстве. Раздражение и злость накапливались, но никто не мог предложить четкого пути выхода из кризиса, и хаос усиливался. У театра почти тысяча наемных охранников дожидалась выхода своих работодателей. Только с ними сенаторы могли благополучно добраться до своих домов, но при их виде тут же начинали собираться толпы, выкрикивая проклятия и угрозы. Никогда еще Рим не подходил так близко к полному коллапсу правопорядка, и в глазах сенаторов Гирций видел злость пополам со страхом. Впрочем, его это тревожило не сильно. Наоборот, он стремился сыграть на этом страхе, получив большую власть, не дожидаясь начала консульского года.

– Я получаю донесения от десятка надежных людей, наблюдающих перемещения легионов вокруг города, – громко заговорил Авл Гирций. – Я уверен, вы можете подтвердить все это через своих клиентов и информаторов. Ситуация тревожная, несомненно, но ее еще можно выправить, если действовать быстро. – Он переждал гневную тираду одного из самых пожилых сенаторов, сверля того взглядом, пока старик, замолчав, не опустился на скамью.

– Благодарю за понимание, – сказал ему Гирций, и его голос переполнял сарказм. – Итак, факты достаточно простые. Марк Антоний увел четыре легиона на север. Я отправил человека, который был моим клиентом двенадцать лет, чтобы тот выяснил, каковы его цели. И теперь нам известно, что консул намерен атаковать верного члена Сената, Децима Юния.

Сенаторы принялись что-то кричать, но голос Гирция перекрыл всех.

– Да, Марк Антоний насмехается над нашей властью! Нет смысла вновь к этому возвращаться. Речь должна идти о нашем ответе, а не о преступлениях консула. У Децима Юния лишь три тысячи легионеров, поддерживающих порядок на территории вверенной ему провинции. Он потерпит поражение, и у нас появится еще один маленький царек, с презрением взирающий на все, что ты делаем. Однако этого можно избежать. Я обсудил ситуацию с сенатором Пансой, и мы нашли решение, которое, возможно, устроит всех.

Впервые за все утро люди, сидевшие на скамьях, замолчали, и Авл Гирций скупо улыбнулся. Его отличала жесткость характера, закаленного долгими годами службы трибуном и легатом.

– Прошу выслушать меня, прежде чем поднимется крик… снова. Крича и скаля зубы, ничего путного не добьешься.

Последовал ропот недовольства: сенаторам не нравилось, когда их отчитывали, как мальчишек, но Гирций и ухом не повел.

– Четыре свежих легиона находятся в Остии, переброшенные из Сицилии и Сардинии, – продолжил он. – Они подойдут сюда через два дня. Помимо них, есть еще одна армия, силой не уступающая войскам консула. Только она и может предотвратить нападение на Децима Юния. – Сенатор помолчал, ожидая протестов, поскольку его коллеги могли понять, куда он клонит, но, к его удивлению, их не последовало. Члены Сената действительно опасались за свою жизнь, а потому предпочли слушать. – Октавиан, или Цезарь, как мы теперь должны его называть, располагает четырьмя полными легионами. Четвертый Феррарский и Девятый Македонский последовали за ним на север. Мы не знаем, какие у него планы. Если прибавить к ним четыре легиона, идущие из Остии, то других в Италии нет. И вопрос в следующем: как использовать их все, чтобы наказать нашего отбившегося от рук консула.

Он вновь замолчал, встретился взглядом со стоявшим рядом с ним старым Видием Пансой. Тот кивнул.

– Я напоминаю вам, что этот новый Цезарь воздержался от насилия по отношению к Сенату, когда мог прибегнуть к нему. И мне представляется, что мы не исчерпали все возможности для переговоров с ним, – заявил Гирций. – К примеру, мы можем пойти ему навстречу с некоторыми его требованиями. – Он увидел поднимающихся Светония и Бибула и поспешил продолжить, прежде чем они раскрыли рот. – Я не забыл про его незаконный захват Рима, сенаторы, но он обошелся без кровопролития и бесчестия. И, разумеется, я бы не стал обращаться к нему, если бы он не располагал армией, способной остановить Марка Антония! Выбор у нас один, сенаторы. Наделите меня вашей властью. Назначьте нас с Пансой консулами раньше положенного срока. Мы отведем четыре легиона к Цезарю и возьмем на себя командование объединенной армией, способной разбить войска Марка Антония. Консул поднял мятеж, и его надо лишить этого высокого ранга. Кто еще, как не консулы, имеют право выйти на бой с ним… разумеется, облеченные властью Сената.

Бибул, уже собравшийся возразить, закрыл рот и сел, чтобы обдумать поступившее предложение. Ему не составило труда понять, что уход Гирция и Пансы из Сената существенно укрепит его позиции, поскольку достойных противников у него, можно сказать, и не останется. Тысячи солдат из легионов, высадившихся в Остии, вполне хватало, чтобы поддерживать в Риме относительный порядок. И толстяк начал склоняться к поддержке Авла Гирция.

Светоний почувствовал, что на месте плеча стоявшего рядом Бибула образовалась пустота, но не сел.

– Что ты предложишь Октавиану в обмен на его услуги? – спросил он, а затем повторил вопрос громче, когда сидящие вокруг сенаторы зашикали на него, призывая к тишине.

– Я не собираюсь отменять амнистию, – сухо ответил Гирций. – Насчет этого можешь не тревожиться. – Многие сенаторы рассмеялись, Светоний побагровел, а Гирций продолжил: – Этот молодой Цезарь просил Lex Curiata, и мы можем принять этот закон. Это его право, так что нам этот жест доброй воли ничего не стоит. Более того, мы также заручимся благорасположением многих римлян, которым не терпится вступить во владение дарованной им собственностью. Я каждый день выслушиваю их жалобы. Наконец, я предлагаю возвести его в ранг пропретора, чтобы встроить в иерархию власти и в дальнейшем использовать для наших целей. Ныне никакого официального ранга он не имеет, и я не думаю, что изменение имени принесет ему еще какую-то пользу.

Светоний сел, удовлетворенный ответом, и Гирций облегченно выдохнул. Вроде бы все шло к тому, что его предложение получит необходимую поддержку. Тревоги за кампанию против Марка Антония он не испытывал: очень уж значительным выглядело его превосходство. Он оглядел скамьи, с одной из которых за ним пристально следил Бибул. Гирций улыбнулся, увидев удовлетворенность, которая читалась на лице полного сенатора. Такие, как Бибул, думали, что они правят Римом, хотя никогда не командовали легионом и не замечали ничего, кроме собственной важности. Вернувшись с Пансой после победоносной кампании и обладая полномочиями консулов, Гирций намеревался разобраться с Бибулом, как в свое время разобрался Цезарь. От этой мысли он широко улыбнулся, кивнул толстяку-сенатору как равному.

На этот раз никто не поднялся, чтобы возразить или продолжить дебаты. Гирций ждал, но, поскольку все сидели, откашлялся.

– Если возражений нет, я перейду к голосованию. Кто за то, чтобы сдвинуть наш консульский год на более ранний срок и взять наши легионы, чтобы убедить Цезаря выйти на поле боя? – спросил он.

– А если он откажется? – спросил Светоний, не поднимаясь со скамьи.

– Тогда я его убью, хотя не думаю, что до этого дойдет. При всех его недостатках, этот новый Цезарь – прагматик. Он поймет, что союз с нами ему выгоден.

Проголосовали быстро: против были лишь несколько сенаторов. Это решение предстояло утвердить народу Рима, но, если бы консулы вернулись с победой, утверждение превратилось бы в простую формальность. Гирций повернулся к Пансе и вскинул брови.

– Похоже, нам предстоит долгая прогулка, консул.

Пожилой Вибий Панса улыбнулся своему новому титулу. Его согревала даже сама мысль о том, что удастся избавиться от этих вечных сенатских перебранок. Такая перспектива прибавляла сил. Панса провел рукой по коротким седым волосам, думая о том, нужно ли будет заново отполировать панцирь, когда его достанут из кладовой.

Глава 15

Военный городок Арреций находился менее чем в сотне миль к северу от Рима. Какими бы причинами ни руководствовался Меценат, рекомендуя его, он располагался и достаточно близко от столицы, чтобы быстро вернуться в нее, и достаточно далеко, чтобы Сенат не чувствовал непосредственной угрозы.

Цильнию Меценату там принадлежало действительно уютное поместье: целый комплекс низких зданий и садов, расположенных на склоне холма, на разных уровнях, где фруктовые деревья чередовались со статуями из белого мрамора. В конце лета оно могло служить идеальным местом для отдыха: густая листва надежно уберегала от палящих лучей солнца. Двери обеденного зала выводили в сад, и Меценат согласился разместить в поместье легатов всех четырех легионов. Двадцать тысяч легионеров спустились в город и удвоили его население, так что цены за жилье тоже взлетели вдвое, и тем, кто не смог позволить себе платить за крышу над головой, пришлось квартироваться на полях.

Легаты Силва и Паулиний приняли Либурния и Буччо как давних друзей. Они встречались и раньше в различных кампаниях, но теперь их успокаивало другое: каждый видел, что рискнул вызвать на себя гнев Сената не в одиночку.

Октавиан, сев за стол, произнес короткую молитву Церере, поблагодарив богиню за пищу, которая стояла перед ними. Меценат выставил фалернское вино, и Октавиану пришлось признать, что оно не идет ни в какое сравнение с той кислятиной, которой Силва угощал их в Риме.

– Так что ты собирался нам сказать? – спросил хозяин дома, разрывая руками жареного гуся. Он увидел, что Гай Октавиан нахмурился. – Когда вокруг города квартирует двадцать тысяч солдат, Цезарь, шила в мешке не утаишь. Гонец из Рима – никакой не секрет. Нас заклеймили предателями? Потребовали наши головы?

– Было бы так – я бы знал, как на это реагировать, – ответил Октавиан.

Он оглядел шестерых мужчин, которые ради него рискнули всем. Агриппа наблюдал за выражением его лица, словно пытался прочитать мысли своего друга. Либурний не отрывал глаз от еды, полностью отдавая себе отчет, что после их последней встречи многое изменилось, и теперь уже новый Цезарь обладал более высоким статусом. Тем не менее его это не смущало, и он привел Цезарю свой легион. Октавиан встретил вновь назначенного легата сухой фразой о повышении ценности бумаги, которую тот возил с собой. Он полагал, что и Гракх со временем присоединится к Либурнию, хотя молодого человека забавляла мысль о том, что мрачный легионер до сих пор ищет своего потерявшегося командира.

Из туники Октавиан Фурин достал свиток и развернул его, не обращая внимания на пятна жира, которые оставляли его пальцы на сухой поверхности.

– Это приказ, – начал он. – Приказ прибыть к консулам Гирцию и Пансе и признать их своими командирами. – Он вновь просмотрел страницу. – Они идут на север с четырьмя легионами, и я, по воле Сената, получил ранг пропретора.

Мужчины за столом вытаращились на него с нарастающим волнением. Эти несколько слов говорили о том, что в них больше не видели преступников и принимали назад с распростертыми объятьями. Либурний и Буччо переглянулись: похоже, им одновременно пришла в голову одна и та же мысль. Озвучил ее Буччо:

– Если они назначили консулов до истечения года, это означает, что Марк Антоний вне закона.

Либурний кивнул, кинжалом отрезал кусочек барашка, приготовленного на медленном огне, и принялся медленно жевать.

– И что ты сделаешь? – за всех спросил Агриппа. – Примешь власть Сената после всего, что произошло? Разве им можно доверять, Цезарь? Вполне возможно, это лишь уловка, чтобы усыпить нашу бдительность и атаковать.

Октавиан махнул рукой, едва не перевернув чашу с вином, но все-таки успев ее удержать.

– Сколько легионов они могли собрать за столь короткое время? Даже если это ловушка, они разобьют носы о наших людей, – заявил он. – Я склонен им верить, но это не решает проблемы, так? Почему они сделали мне такое предложение? Мои легионы могли понадобиться им только для того, чтобы напасть на Марка Антония. Но он должен сражаться со мной, а не против меня! Он идет на север, чтобы атаковать Децима Юния, одного из тех, кто в мартовские иды поднял руку на Цезаря. Должен ли я присоединиться к Сенату и помешать Марку Антонию сделать то, что мне хочется сделать самому? Клянусь богами, разве я могу присоединиться к своим врагам, чтобы сражаться против моего единственного союзника?

От его слов радостное волнение сползало с лиц сидевших за столом. На мгновение они увидели возможность избавиться от страха за свою судьбу и будущее, но злость Октавиана перечеркнула их надежды.

– Так ты не присоединишься к новым консулам, Цезарь? – спросил легат Силва.

– Нет, я к ним присоединюсь. Я даже пойду с ними на север, против Марка Антония. – Решение Октавиан уже принял, но замялся, прикидывая, сколь много он может сказать своим соратникам. – Почему мне не пойти на север? Марк Антоний прав. Децим Юний далеко от Рима, но в пределах досягаемости. В скором времени я все равно пошел бы этим путем. Пусть новые консулы думают, что им угодно. Пусть верят, во что хотят. Они ведут мне подкрепление.

Меценат потер лоб, чувствуя, что от напряжения вскоре начнется головная боль. Для профилактики он выпил полную чашу фалернского, чмокнул губами.

– Люди за этим столом пришли, чтобы следовать за Цезарем, – сказал он Октавиану. – Наследником божественного Юлия. Теперь ты скажешь им, что они должны также подчиняться приказам Сената? Того самого Сената, который проголосовал за амнистию его убийцам? Раньше они поднимали мятеж и по меньшему поводу.

Его слова вызвали яростный протест Буччо и Паулиния – оба закричали, что это оскорбление их чести. Тот посмотрел на них, и тоже почувствовал, как внутри закипает злость.

– Значит, мы пойдем против Марка Антония, чтобы спасти этого сучьего сына Децима Юния? – продолжил Меценат. – Вы все оглохли или все-таки слышали, что я только что сказал?

Октавиан сурово глянул на своего друга, поднялся и оперся о стол костяшками пальцев, чуть наклонившись вперед. Его глаза стали холодными как лед, и Меценату пришлось отвести взгляд. Тишина в комнате стала давящей.

– С того дня, как я вернулся из Греции, мой путь не был усыпан розами, – отчеканил наследник Цезаря. – Я страдал и от дураков, и от жадных людей. – Его взгляд упал на Либурния, который тут же отвернулся. – Мои справедливые требования отвергались этими жирными сенаторами. Мои планы переворачивались с ног на голову и рушились у меня на глазах… И, несмотря на все это, я здесь, с четырьмя легионами, присягнувшими мне на верность, и еще четырьмя, идущими сюда. Ты собираешься рассказать мне о моих планах, Меценат? Я выслушаю, ради дружбы, хотя мне это будет в тысячу раз труднее. Поэтому вот о чем я тебя прошу. Дружба дружбой, но хоть раз покажи себя моим офицером. Я приму ранг пропретора, и, если кто-то спросит тебя, как это я согласился признать верховенство Сената, скажи этому человеку, что Цезарь не делится своими планами с каждым, кто у него служит.

Цильний Меценат открыл рот, чтобы ответить, но Виспансий Агриппа толкнул свою деревянную тарелку через стол, и она стукнула его знатного товарища в грудь.

– Достаточно, Меценат. Ты слышал, что он сказал, – шикнул на него Агриппа.

Цильний кивнул, потирая виски: вино не избавило его от боли.

– У меня нет выбора, – продолжил Октавиан, обращаясь уже ко всем, – кроме как показать себя идеалом римского человеколюбия и дисциплины. Я соглашусь подчиняться Гирцию и Пансе, потому что это соответствует моим планам. Нам следует ожидать, что нас первыми пошлют в бой или найдут другой способ проверить нашу верность. Они же не дураки. Если мы хотим пережить грядущий год, нам надо быть умнее и быстрее, чем римские консулы.

Гирций и Панса ехали на ухоженных жеребцах в третьей линии своих новых легионов. Оба мужчины находились в прекрасной физической форме и не менее прекрасном расположении духа и легкой рысцой продвигались по широкой, вымощенной камнем Кассиевой дороге. Авл Гирций оглядел легионеров, вспоминая прошлые кампании и не находя никаких недостатков в людях, которыми ему выпало командовать в этой. Их надежность и уверенность в себе помогали быстро забыть хаос, среди которого им пришлось пребывать в Риме. В дороге не возникало ни споров, ни мятежей. Они с Вибием Пансой действовали заодно, радуясь, что ошибки Марка Антония позволили им получить самые высокие должности в Риме на шесть месяцев раньше срока. Оба теперь понимали, что этого человека следовало без лишнего шума убить в мартовские иды, но не имело смысла сожалеть, что этого не произошло. Понимали Гирций и Панса и другое: если бы не удавшееся покушение на Цезаря, быть им марионеточными консулами при Отце Рима, способными лишь плясать под его дудку. А тут они командовали легионами. Немногим выпадала такая удача.

– Ты действительно думаешь, что он будет выполнять наши приказы? – неожиданно спросил старый консул. Гирцию не пришлось спрашивать, о ком речь. Об этом человеке после отъезда из Рима они так или иначе говорили каждый день.

– Это идеальное решение, Панса, – ответил он. – Октавиан еще очень молод. Он замахнулся на слишком большое и обжег пальцы. И теперь хочет одного: сохранить достоинство. – Консул похлопал рукой по седельной сумке, в которой лежали приказы Сената. – Ранг пропретора дает ему признание, но, как ты обратил внимание, наместник он теперь чисто номинальный, без провинции, отданной в управление. Хороший подарок и почетный, и не стоящий нам ни гроша! – Гирций скромно улыбнулся, надеясь, что коллега вспомнит, кто внес такое предложение. – Он слишком молод, Панса, и слишком неопытен, чтобы править Римом. Нелепое фиаско на Форуме тому свидетельство. Думаю, из благодарности он бросится нам на шею, но, если этого и не произойдет, у нас есть и ранг, и люди, чтобы добиться исполнения воли Сената. Его солдаты – не фанатики, помни об этом, несмотря на их разговоры о новом Цезаре. Они не собирались умирать за него, когда стало известно, что Марк Антоний возвращается в Рим. Отнюдь! Они предпочли уйти в другом направлении. Легионеры – люди практичные, Панса… как и я.

Арреций медленно вырастал впереди. Расположенный на Кассиевой дороге город процветал благодаря легкости подвоза товаров и путешественникам из других регионов. Ни Гирций, ни Панса не знали эту территорию, но их всадники-экстраординарии давно умчались вперед, чтобы обследовать ее и вернуться с полученными сведениями. Еще до того, как солнце коснулось западных холмов, посланники подъехали в сопровождении незнакомцев, которые искали консулов и представились им со всеми положенными формальностями. Авл Гирций принял заверения в радушном приеме и безопасном передвижении, как будто и не ожидал ничего другого, но не устоял перед тем, чтобы бросить самодовольный взгляд на второго консула.

– На ночь останавливаться еще рано, – заметил он. – Я бы предпочел привести легионы в Арреций и убедиться, что приказы Сената исполняются должным образом… ты понимаешь.

Вибий Панса тут же кивнул, радуясь возвращению к цивилизации. Гирцию ночевки в полевых условиях шли только на пользу, но у Пансы в его шестьдесят по утрам ломило кости.

Легионы не останавливались, пока консулы общались с гонцами: они маршировали в полном соответствии с полученным приказом. Для них не имело значения, где ночевать, в палатках у дороги или в палатках в римском городе. При любом раскладе день для простых солдат заканчивался в палатке.

Передвижение такого количества людей требовало высокого уровня мастерства, и оба консула радовались, что их подчиненные достаточно вышколены, чтобы справляться с этой задачей. За тысячу шагов от защищенного стеной города их встретили десяток экстраординариев и три трибуна Октавиана, которые показали места для ночевки, где они не добавляли проблем легионам, уже расположившимся около Арреция. Конечно, лучшие площадки уже заняли, но Гирция и Пансу это не волновало. Они приняли приглашение Цезаря встретиться с ним в доме, расположенном вне городских стен. Консулов сопровождали ликторы и личная охрана, так что их кавалькада впечатляла. Им обещали радушный прием, и Авл Гирций не ожидал предательства, но все-таки взял с собой достаточно людей, чтобы при необходимости вырваться из ловушки. В любом случае, его новый статус требовал внушительной свиты, и ему нравились сурового вида ликторы, которые с готовностью наказали бы любого, кто позволил себе оскорбить его достоинство.

Поместье оказалось небольшим в сравнении с теми, что находились в окрестностях Рима, но Гирций отметил вкус и богатство того, кто потратился на его создание. К главному дому вели открытые ворота и широкий двор, где уже собрались слуги, чтобы забрать лошадей. Консул посмотрел на крыльцо с колоннами и увидел ждущего там Октавиана. Не без раздражения он отметил, что молодой человек красив, широкоплеч, а его длинные светлые волосы перевязаны кожаной ленточкой. Они впервые встретились вне Рима, и наблюдающие за римскими консулами серые глаза нового Юлия Цезаря светились уверенностью.

Гирций и Панса поднялись по ступеням вместе. Вечер выдался теплым, в воздухе пахло свежим сеном. Авл Гирций глубоко вдохнул, чувствуя, как уходит напряжение.

– Прекрасный дом, Цезарь. Он твой? – спросил Гирций.

– Он принадлежит моему другу, консул, – ответил Октавиан. – Сегодня ты с ним встретишься и сможешь сказать об этом, хотя он и так очень им гордится. Вы оба здесь дорогие гости. Клянусь, что в Арреции вам обеспечена надежная защита. В поместье подготовлены комнаты для ваших ликторов и охранников. Пройдемте со мной, стол уже накрыт.

Панса сразу шагнул вперед, услышав о еде. Гирций искоса глянул на него, но не стал возражать, взмахом руки отослав ликторов. Иногда следовало довериться хозяину дома, а постоянная подозрительность оскорбляла всех. Он напомнил себе, что Октавиан мог перебить весь Сенат, но не сделал этого.

Легаты собрались в обеденном зале, чтобы приветствовать римских консулов. Когда гости вошли, все поднялись из-за стола, включая Мецената и Агриппу. Они стояли, как солдаты в присутствии высших офицеров, и Гирций кивнул им, принимая приглашение Октавиана сесть за общий стол. Им с Пансой отвели самые почетные места, и он сел, не теряя времени. Поскольку никто не знал, когда прибудут консулы, на столе стояли холодные блюда, но по пути на север им пришлось довольствоваться едой куда худшего качества.

– Садитесь, садитесь, – Авл Гирций приглашающе махнул рукой. – Ваши манеры делают вам честь, но нам многое надо обсудить. – Он замолчал, увидев, что Панса уже накладывает себе на тарелку ломти копченой свинины, но тот и не подумал останавливаться.

Подошел раб с кувшином вина. Гирций обратил внимание на стеклянные чаши для питья и чуть приподнял брови, понимая, что встречают его как почетного гостя. Затем он пригубил вино, и его брови поднялись еще выше.

– Превосходное, – оценил он. – Я предпочитаю стол в доме обеду в чистом поле. Так… приятнее. Как я понимаю, официальное письмо Сената получено.

– Да, консул, – кивнул Октавиан. – И, могу тебе сказать, предложение официальной должности сняло никому не нужное напряжение.

Консул Панса кивнул, чмокнул губами и осушил чашу.

– Могу себе это представить, Цезарь, – согласился он. – Какими бы ни были наши разногласия в прошлом, я уверен, что известия о настоящем мятеже, поднятом Марком Антонием, шокировали тебя так же, как и сенаторов.

– Все так, как ты и говоришь, консул, – кивнул Октавиан. Панса тем временем уже взялся за ломтики дыни, посыпанные имбирем.

Гирций заговорил не сразу. Разумеется, он предпочел бы единоличное командование, но официально Вибий Панса был с ним в равном положении, что не позволяло его оттеснить. Но в любом случае, этот молодой мятежник не выказывал враждебности по отношению к гостям. Гирций сдержанно кивнул, решив, что не время сейчас тыкать Октавиана носом в его неудачи. Он откашлялся, в то время как Панса сосредоточился на птичках, зажаренных в оливковом масле.

– Очень хорошо, – объявил Гирций. – Вернемся же к стоящей перед нами задаче. Марк Антоний опережает нас, скорее всего, на неделю. Мы знаем его маршрут и конечную точку. Мы знаем его силы… как я понимаю, некоторые из вас шли с ним из Брундизия? – Буччо и Либурний неловко кивнули. – Тогда, возможно, ваше мнение стоит услышать. Я пришлю людей, чтобы они записали ваши мысли по этому поводу, хотя сомневаюсь, что мне удастся узнать что-то новое. Я знаю Марка Антония много лет. Он прекрасный оратор, но, если вы помните, в Галлии Цезарь не доверял ему командования большими силами. Ему больше подходит управление городом. Я не ожидаю, что четыре его легиона доставят нам какие-то трудности. – Гирций оглядел сидевших за столом, показывая, что они пользуются его полным доверием.

– Мы знаем, какими силами располагает Децим Юний? – спросил Флавий Силва.

Авл Гирций улыбнулся вопросу, понимая, что они пытаются разобраться в новой системе отношений, возникшей после его появления в Арреции.

– Регион у Альп защищать не от кого, и солдат здесь немного. В Галлии двенадцать легионов, но у Децима Юния несколько тысяч солдат, которым не задержать Марка Антония надолго, если не подойдем мы. И, я думаю, появление восьми легионов под командованием новых консулов станет для него неприятным сюрпризом.

Гирций наклонился вперед и постучал пальцем по столу, будто до этого собеседники слушали его недостаточно внимательно.

– Полученные мною приказы очень просты. Какое-то время вы находились вне закона. Это ваш шанс стереть пятно с репутации. С этого момента мы все действуем по закону, под командованием римского Сената, – объявил консул и сделал паузу, но, поскольку возражений не последовало, удовлетворенно кивнул и продолжил: – Мы выступим утром и двинемся на север с максимально возможной скоростью. Когда приблизимся к армии Марка Антония и войдем в непосредственное соприкосновение с противником, то или заставим его сдаться, или уничтожим его легионы нашими превосходящими силами. Я бы предпочел, чтобы его доставили в Рим для суда и казни, но не огорчусь, если он падет в бою. Это понятно?

Сидевшие за столом кивнули, и Гирций посмотрел на Октавиана.

– Я надеюсь, ясно и то, что Децим Юний наш союзник, – добавил он. – Его жизнь под защитой Сената, и трогать его нельзя. Таковы мои условия.

– Я понимаю, консул, – ответил преемник Цезаря. – Хотя ты не сказал, какова моя роль. Я принял ранг пропретора, но это гражданская должность. Мои легионы ожидают, что я буду ими командовать. – Его серые глаза угрожающе блеснули, и Гирций вскинул руки, показывая, что возражений у него нет.

– Я здесь для того, чтобы вернуть тебя в римское правовое поле, – подтвердил консул. – И я не собираюсь понижать статус Цезаря. Однако ты понимаешь, какими опасностями чревато отсутствие единого командования. Мы с Пансой будет отдавать приказы восьми легионам. Ты станешь префектом двух легионов, которые пойдут в авангарде. Поведешь их, исполняя наши приказы, строем, пока не встретишь врага. – Его голос стал жестче. – Сам приказов по части боя с Марком Антонием отдавать не будешь. Твои люди известны независимостью мышления, и я не могу их к этому поощрять.

Командовать авангардом всегда считалось почетной миссией, но Гай Октавиан не мог не подумать, что Гирций только порадовался бы, если б он остался на поле битвы. Но в любом случае, на большее Октавиан и не надеялся. Ни при каком раскладе консулы не оставили бы под его командованием половину своей армии.

– Очень хорошо, – кивнул молодой человек. – А что будет после победы в битве?

Гирций рассмеялся. Он еще не прикоснулся к еде, но вновь отпил вина, с шипящим звуком всасывая его поверх языка.

– Я ценю твою уверенность, Цезарь! Очень хорошо, после победы в битве мы займемся восстановлением порядка. Панса и я, разумеется, вернемся в Рим с легионами. Я не сомневаюсь, что Сенат отметит твои заслуги. Ты получишь Lex Curiata, а в следующем году, если ты человек благоразумный, примешь участие в выборах в Сенат. Я уверен, тебя ждет долгая и успешная карьера. Между нами говоря, я буду только рад притоку в Сенат молодой крови.

Октавиан сухо улыбнулся в ответ, заставив себя съесть пару кусков мяса. Консул стелил мягко, но новый Юлий Цезарь чувствовал его внутреннюю жесткость, даже жестокость, характерную для римской власти. Он напомнил себе, что Сенат отказывал ему во всем, когда думал, что он беспомощен. Четыре легиона принесли ему место за столом, но консулы не были его настоящими союзниками.

– Я это обдумаю… – начал он, но увидел, как Авл Гирций нахмурился, и решил, что слишком легко сдает свои позиции, тем самым вызывая подозрения. – Хотя ты, наверное, понимаешь, как мне будет трудно сидеть в одном зале с этими Освободителями.

– Понимаю, Цезарь. В конце концов, твое имя говорит об этом. Но мы же прагматики, так? Я не стал бы растрачивать молодые годы на борьбу с врагами, которые находятся за пределами досягаемости, – посоветовал ему консул.

Гирций чувствовал, что его слова не нашли отклика в холодных глазах молодого человека, сидевшего напротив. Встреча прошла лучше, чем он надеялся, и ему хотелось как-то сгладить этот достаточно скользкий момент.

– Если я чему-то и научился, Цезарь, так это узнал, что в политике нет ничего постоянного. Со временем враги становятся союзниками, и наоборот, – начал он объяснять своему юному собеседнику. – Те, кто сейчас сидит за этим столом, – тому доказательство. Однако правда и другое: люди могут возвышаться и падать. Кто знает, кем мы найдем себя через несколько лет? А если пройдет достаточно времени, то когда-нибудь влиятельные люди обнаружат, что их звезды уже затухают, а на подъеме совсем другие.

И он закрыл рот, вместо того чтобы давать обещания, которые, возможно, не смог бы выполнить. Ему хотелось оставить надежду этому молодому римлянину. Гирций достаточно долго пожил на этом свете, чтобы знать, что произнесенное вскользь, без всякой конкретики, упоминание о возможном повышении заставляет некоторых людей работать годы безо всякой награды. Но слова – ветер, пока они не написаны на бумаге и не скреплены печатью. Его порадовало, что лицо Октавиана смягчилось, и он поднял чашу фалернского, чтобы произнести тост. Его примеру последовали остальные.

– За победу! – провозгласил консул.

– За победу! – повторил новый Цезарь вместе с остальными. Он многому научился за последние месяцы, и его истинные мысли уже не отражались на лице. И все же это было странно – сидеть за одним столом и пить вино с мертвецами.

Глава 16

Марк Антоний дрожал под холодным ветром, который дул с нависших над ним вершин. Плащ, казавшийся таким теплым на юге, теперь продувало насквозь, как бы он в него ни заворачивался. Он видел свое дыхание, а землю покрывал иней. Даже лошади на каждое копыто надели кожаный чехол, чтобы защитить от холода ноги.

Его сыновья, Антилл и Павел, разумеется, находились с ним, к неудовольствию легионеров, которые бегали с инструментами и гвоздями, совершенно не замечая холода. Марк Антоний хотел отправить мальчиков к Фульвии и Клодии, пока они не поранились, но забыл об этом за тысячью мелких дел. Его родные довольно быстро ехали по прибрежной дороге на север и прибыли лишь через неделю после него, но Фульвия устала и злилась. День без сыновей ее вполне устроил.

Децим Юний тоже не терял даром времени, несмотря на шок, который испытал, увидев четыре легиона, марширующих по полям у его крепостей. Тремя днями раньше Антоний окружил и обезоружил две тысячи легионеров, заставив оставшихся солдат Юния бежать. Захваченные в плен находились под охраной в постоянном лагере в Турине, обесчещенные, но хотя бы греющиеся у костров.

Марк точно не знал, в какой из крепостей укрылся Децим, но большинство солдат отступило в самую большую из них, с массивными деревянными стенами, защищающую проход к горному перевалу. Еще две находились в стороне, никому не мешали, и штурмовать их не имело смысла: голод заставил бы защитников открыть ворота. За большой крепостью и перевалом лежала Галлия, богатая страна с тучными пастбищами. И как бы ни мучил Марка Антония холод, он хотел полностью освободить хотя бы один проход в Галлию.

Он не собирался пересекать горы, во всяком случае, в этом году. Децим Юний получил жирный кусок за участие в убийстве Цезаря. Помимо благодатного горного климата, земля здесь была очень плодородной: и мясо, и зерно отсюда поставлялись в римские города. Если бы Марк Антоний смог закрепить эту территорию за собой, он получил бы рычаг воздействия на Сенат, как бы они его ни ненавидели. А через несколько лет, когда подросли бы сыновья, он восстановил бы свои позиции в Риме. Бывший консул позволил этой мысли согреть себя, потому что ветер усилился и его лицо совсем онемело. Один из брундизийских легатов стоял рядом, ожидая приказа, и его нос и щеки тоже стали розовыми от холода.

– Пошли гонца с требованием сдать крепость, – сказал ему Антоний. – По крайней мере, мы узнаем, там ли Децим Юний. Если они не отреагируют, жди моего сигнала, а потом начинай разносить стены и все, что внутри.

Легат отсалютовал и поспешил к катапультным расчетам, довольный тем, что может согреться хотя бы движением. Марк Антоний развернул лошадь и строго оглядел ждущие легионы. Они приготовились к тому, чтобы ворваться в крепость, едва рухнут ворота, и он не находил повода придраться. В войне против этого врага солдаты хранили ему абсолютную верность. Он вспомнил, как однажды Цезарь предупредил его: никогда не отдавай легионам приказ, которому они не повинуются. Мудрый совет. Но Марку он совсем не нравился. Он знал, что придет время, когда ему придется посылать своих людей против врагов, сражаться с которыми им не захочется, и не мог допустить, чтобы они подвели его, как подвели Буччо и Либурний. Под ледяным ветром, дующим с гор, бывший консул облизал потрескавшиеся губы, думая о том, как добиться беспрекословного повиновения.

Из крепости на требования сдаться не ответили, но Антоний ничего другого и не ожидал. Бледное солнце поднялось за облаками. К тому времени у полководца онемели и руки, и ноги, а зубы выбивали дробь.

– Достаточно. – Он повернулся к корницену[12]. – Два коротких.

Звуки горна далеко разнеслись по холодному воздуху, и ответ не заставил себя ждать. Небольшие камни полетели из торсионных метательных машин, приводимых в движение канатами, сплетенными из лошадиного волоса, толщиной в три раза превосходящими человеческую ногу. Марк Антоний слышал крики расчетов, готовивших к выстрелам большие катапульты, но после первого камни начали бить по воротам с жутким грохотом, в котором эти крики просто растворились. Двадцать тысяч человек наблюдали, как огромные глыбы по низкой дуге летели к воротам. Не встречая сопротивления, расчеты установили катапульты в наиболее удачной позиции, и теперь все выстрелы попадали в цель. Камень за камнем ударяли в центральные ворота крепости. По радостным крикам Марк понял, что появилась первая щель. Он щурился сквозь пронизывающий ветер. Все, что находилось вдали, Антоний видел отлично, хотя буквы на донесениях, которые он пытался читать, расплывались.

И снова заработали торсионные метательные машины. Если в это утро кто и не мерз на равнине у подножия Альп, так это их расчеты. Массивные глыбы катапульт продолжали разносить ворота, их металлические перекладины изгибались дугой. Марк Антоний запахнул плащ у горла, придерживая другой рукой полы, чтобы прикрыть бедра и бок лошади. От прикосновения животное фыркнуло, и всадник потрепал его по шее.

Краем глаза он уловил движение, когда катапульты вновь выбросили в воздух тяжелые глыбы. Легионеры восторженно кричали, но радость их предводителя сменилась тревогой: по белой равнине к нему мчался всадник. Антоний расположил дозорных по двум окружностям, в десяти и двадцати милях от крепости, и теперь не удивился, что после такой скачки гонец тяжело дышал.

– Показались легионы, консул, – доложил гонец.

– Ты знаешь, как докладывать! – рявкнул Марк.

На лице юного всадника отразилось изумление, но он мгновенно взял себя в руки.

– Показались легионы, консул, марширующие на север. Большая сила, с вспомогательными отрядами и экстраординариями, – отрапортовал он по всем правилам.

Марк Антоний забарабанил пальцами по луке седла, просчитывая свои шансы.

– Очень хорошо, дисценс[13] Петроний. Возвращайся на свою позицию, – велел он.

Пока бывший консул наблюдал, как молодой человек мчится в обратном направлении, мысли у него в голове вихрились, совсем как ветер, секущий ему лицо. На него надвигался Октавиан, больше некому. И все планы, которые строил Марк Антоний, рухнули. Он не мог удержать север даже на одну зиму, во всяком случае, против армии, не уступающей по силе. И это при условии, что его люди будут сражаться, узнав, кто им противостоит.

Какое-то время он еще размышлял, а потом его рука поднялась и похлопала по груди, где в кармане лежало смятое письмо. Антоний прочитал его много раз, не веря и страшась. Теперь с его губ сорвалось проклятье: он осознал, что список возможных вариантов сократился до одного. Но, что бы ни случилось, ему требовался свободный проход в Галлию. Марк Антоний поднял голову. Его взгляд, устремленный на крепость, стал таким же холодным, как снежные вершины за ней.

Он вскинул руку и резко опустил, подавая сигнал, который ждали легионы. Они бросились вперед, к разбитым воротам, мимо катапультных расчетов, отдыхавших на своих машинах. Свою работу специалисты по метанию камней закончили.

Солдаты врывались в крепость, и до их предводителя донеслись первые крики и резкие удары металла о металл, эхом отражающиеся от горных склонов. Марк Антоний оглянулся, и ветер вновь заставил его прищуриться. Где-то там, вдалеке, молодой римлянин, взявший себе самое знаменитое имя, держал его судьбу в своих руках. Марк Антоний посмотрел на крепость, за которой широкий проход, сужаясь, уходил в белизну покрытых снегом гор.

– Марс, защити меня, – пробормотал бывший консул. Интуиция его кричала, что бегство приведет к гибели. Гней Помпей в свое время убежал чуть ли не на край света, но Цезарь все равно его настиг. Антоний знал, что должен быстро переправить на ту сторону Альп вспомогательные войска и обозы, чтобы уже никто не помешал отступлению легионов. По крайней мере, его жене и детям какое-то время ничего не грозило.

– Юлий, защити меня, – прошептал он ветру. – Если мы можешь сейчас меня видеть, давний друг, твоя помощь мне не помешает.

Октавиан весь кипел, продвигаясь верхом со скоростью легионов. В окружении такого количества людей он не мог спокойно поговорить с Агриппой или Меценатом, и ему оставалось только выполнять полученные приказы. Гирций направил его на левое крыло, в первую из двух линий четырех легионов. Легаты Силва и Либурний ехали вместе с ним, и он сам не пожелал бы лучшего выбора, тогда как Буччо и Паулиний находились во второй линии. Однако такой боевой строй не использовал их превосходство в численности. Консулы построили войска в некоем подобии римского молотка, что еще триста лет тому назад привело к сокрушительному поражению от Ганнибала. Гай Октавиан посмотрел направо, где консулы в великолепных плащах и броне ехали в третьей линии. Он видел их далекими точками красного и белого, окруженными ликторами. Столь узкий фронт говорил об отсутствии доверия к людям, которыми они командовали, и это не могло укрыться он ветеранов-легионеров, прошедших не одну кампанию. Передние ряды чувствовали дыхание соратников на загривке, со всеми вытекающими последствиями.

Октавиан сложил ладони трубкой, чтобы всмотреться в даль – старый трюк разведчиков. В образовавшемся круге он увидел и горы, и Марка Антония, и легионы, напоминающие муравьев у их подножья. Они тоже выстраивались в линии, но не такие глубокие, чтобы растянуть фронт. Молодой человек посмотрел на корницена, но права отдать тому приказ он не имел. Командовали Авл Гирций и Вибий Панса, о чем они заявили со всей определенностью. Ранг префекта, пожалованный Октавиану, был всего лишь формальностью, во всяком случае, в этой битве. Наследник Цезаря до боли стиснул зубы.

Легионы шли вперед, и, когда солнце достигло зенита, находились лишь в тысяче шагов от ожидающей их армии. Октавиан видел руины крепости, закрывающей горный проход. Тысячи рук развалили ее по бревнышкам и кирпичикам. Он сверялся с картами, которые привезли Гирций с Пансой, и знал, что проход ведет в Южную Галлию, где еще стояло теплое лето. Подъехав ближе, молодой человек увидел последние телеги, покидающие равнину. Он вновь посмотрел направо, где краснели плащи Гирция и Пансы. Возможно, они хотели, чтобы у Марка Антония оставалась возможность отвести войска, но не делились этим с подчиненными.

Впервые в жизни Октавиан ощутил, как это страшно – оказаться лицом к лицу со стоящими на равнине легионами. Антонию хватило времени, чтобы собрать луки-скорпионы – орудия размером с телегу. Их металлические стрелы могли разом пронзить полдесятка легионеров. Приемный сын Цезаря определился со своими планами, но дальнейшая их реализация зависела уже не от него. Одна такая стрела могла поставить крест на его надеждах.

Температура воздуха заметно упала от ветра, дующего со снежных вершин, и Гай Октавиан дрожал от холода, продвигаясь со своей линией. Вокруг легионеры готовили тяжелые копья, предназначавшиеся для нанесения первого удара. Мечи они пока доставать не собирались, но деревянные копья с железными наконечниками уже нацеливали на противника. Солдаты, сами того не осознавая, ускоряли шаг, и центурионам приходилось сдерживать их окриками. Они продолжали идти, а Октавиан по-прежнему не мог отдавать приказы. Он наклонился вперед – ему хотелось поскорее вступить в бой. Ожидание казалось невыносимым.

Меценат достал из ножен спартанский меч, чуть длиннее обычного гладия, чтобы рубиться, не слезая с лошади. Римский патриций носил панцирь, идеально гладкий и отполированный. Когда Агриппа поддел его, сказав, что панцирь отражает солнце, как зеркало, Меценат только улыбнулся. Тонкая резьба и орнаменты, которые так нравились старшим офицерам, помогали острию вражеского меча, зацепившись, пронзить броню. Себе Агриппа подобрал кожаный панцирь с металлическими пластинами, гремевшими при езде. Оба друга держались рядом с Октавианом и прекрасно понимали свою роль в грядущей битве. Они знали, что Гирций связал его по рукам и ногам, отказав ему в принятии решений. Так что от них требовалось, прежде всего, уберечь нового Цезаря от беды.

Октавиан поискал взглядом Марка Антония в противостоящих им боевых порядках, но не нашел. Ему полагалось быть в третьей линии на правом фланге, на такой же позиции, как у Гирция и Пансы. А это означало, что они могли встретиться в бою. Он еще не знал, что сделает, увидев Марка Антония перед собой. Планы и стратегии вертелись у него в голове, но слишком многое зависело от действий других, и, особенно, от самого Марка. Октавиан надеялся, что этот человек поверил ему.

Новый Юлий Цезарь сжал рукоятку своего спартанского меча и несколько раз взмахнул им, разминая плечо. Он почувствовал себя сильным и уверенным, когда привязал поводья к высокой луке седла и взял в другую руку длинный щит, который ранее крепился у его ноги. На последних четырех с половиной сотнях шагов ему предстояло управлять лошадью только коленями.

Расстояние между первыми боевыми линиями сократилось до трехсот шагов, но легионы Марка Антония стояли на месте. Теперь уже обе стороны могли видеть сигналы, которые поднимались рядом с римскими орлами. Октавиан гадал, как отреагируют легионеры Антония, осознав, что к ним приближается Четвертый Феррарский, солдат которого они отлично знали по Брундизию. Многие ли понимали, что в битве они противостоят Цезарю? Видя наступающие на них легионы, люди Марка были вынуждены сражаться. Однако наследник Цезаря, со своей стороны, мог бы остановиться и показаться им, а может, даже послать гонца и потребовать сдаться.

Октавиан посмотрел направо: нет ли какой реакции от консулов? Но те не отдавали никаких новых приказов. Молодой человек прикусил губу, чувствуя, как тяжелеет его мочевой пузырь. Марк Антоний не хотел, чтобы его люди удалялись от горного прохода. Он расположил их так, чтобы иметь возможность отступить. Будь у Октавиана право отдавать приказы, он бы, исходя из этого предположения, послал тысячу людей в обход, грозя перекрыть путь к отступлению, и заставил бы Марка отреагировать. Но консулы лишь наступали по прямой, сокращая зазор между передними линиями.

Когда он сузился до ста шагов, горны зазвучали с обеих сторон, и стрелы луков-скорпионов полетели так быстро, что человеческий глаз не успевал их разглядеть. Они пробивали ряды легионеров, и люди гибли, так и не узнав, что же их убило. Наступающим не оставалось ничего другого, как ускорить шаг, чтобы успеть вступить в рукопашный бой до того, как скорпионы успеют перезарядить. Октавиан пнул лошадь пятками, чтобы она перешла на рысь. Его примеру последовали Агриппа, Меценат и весь выстроившийся ромбом отряд, в задачу которого входила охрана старшего офицера, находящегося в центре ромба. Лошадь выделяла его среди остальных, точно так же, как другие кони выделяли легатов и трибунов всех восьми легионов, но ход боя Гай Октавиан, как и они, мог контролировать, только находясь выше уровня земли. Легионеры бежали легко, низко держа тяжелые копья и готовясь к стычке по линии фронта, растянувшейся более чем на милю.

Когда начался бой, Октавиану пришлось собрать волю в кулак, чтобы не отпрянуть назад. С обеих сторон тысячи людей громко выдохнули, отправив по копью в полет и тут же переложив второе копье из левой руки в правую. Мало кто из них мог рассчитать полет копья, но они полагались, скорее, на скорость и силу, чем на точность, чтобы внести сумятицу в ряды противника. Некоторые копья упали на расчеты луков-скорпионов, пригвождая их к земле, и эти люди, крича, умирали, словно нанизанные на булавки жуки.

Октавиан Фурин поднял щит, когда воздух перед ним наполнился черными копьями. Больше всего хотелось пригнуться и закрыться щитом, но такого он позволить себе не мог: знал, что потом солдаты будут смотреть на него с презрением. Оставалось только сидеть прямо и держать щит наготове, чтобы отражать копья, летевшие в него и в лошадь. Грудь животного частично закрывала бронзовая пластина, однако оно все равно оставалась уязвимым. Если бы рукопашная достигла линии Октавиана, удар могли нанести снизу, в живот и по ногам коня.

Во всех линиях легионеры поднимали щиты, прикрываясь от града дерева и железа. Шипение рассекаемого воздуха сменилось грохотом и криками боли с обеих сторон.

Октавиан отбил копье, падавшее чуть ли не вертикально. Оно вращалось с безумной скоростью, но он сумел его отбить, и оно упало на шагающего рядом легионера, который выругался и поднял голову. Преемник Цезаря не отреагировал, потому что в тот момент наклонился вперед, чтобы щитом отразить другое копье, летящее в шею его лошади. Оно упало на землю, но в воздух уже поднялась вторая волна копий.

Долгое время Октавиану казалось, что копья летят только в него. Он потел, отбиваясь от них щитом и мечом. Одно копье пролетело между его щитом и голым бедром, угодив в человека, который шел сзади. Тот упал на колени и повалился на землю, но новый Цезарь этого, конечно, не видел. Все это время легионы консулов шли вперед, и с обеих сторон воины выхватили мечи после того, как выпустили по третьему копью. Эти люди гордились своим оружием и выучкой, а когда армии встретились, первые ряды использовали щиты как тараны, одновременно нанося удары мечом.

С обеих сторон первые две линии составляли ветераны. Каждый из них закрывал щитом человека, шедшего слева, и вонзал меч во все, что попадалось на глаза. Октавиан увидел, как два легионера из его охраны упали под ударами мечей, пробивших броню. Охранявший его ромб разворачивало, расстояние между ним и противником сокращалось. Лошадь фыркала, вскидывала голову, лягалась.

Для всадников пешие воины представляли достаточно легкую добычу. Если они высоко поднимали щит, то открывались для атаки с земли. Когда они попытались добраться до Октавиана, он взмахнул мечом и почувствовал, как разрубает тонкий металл шлема вместе с головой. Но офицер на коне буквально приманивал к себе вражеских солдат, и они навалились на ромб охраны. Трое юных друзей стали желанной целью и для тех, кто еще не бросил копья.

Преемник Цезаря взревел, отгоняя страх перед летящими к нему копьями. Ему пришлось разделять внимание между теми, кто стремился перерубить ноги его лошади, и теми, кто все еще старался попасть в него самого. Воины на острие ромба падали, пытаясь защитить его, и в толчее другие не успевали прийти, чтобы заменить их. Какое-то время Октавиан сражался в первой линии, поддерживаемый с флангов Меценатом и Агриппой, убивая тех, кто оказывался в пределах досягаемости, ударами мечей и защищаясь щитом от копий.

Вдруг он услышал, как громко заржала и пошатнулась его лошадь, и почувствовал, как что-то горячее полилось по его лицу. Потом лошадь упала между жеребцами Мецената и Агриппы. Это увидели и воины Октавиана, и его противники, и бьющиеся рядом с ним солдаты в злобе закричали, рванувшись вперед. Наследник Цезаря вытер теплую кровь с глаз. Он слышал, как за спиной отчаянно заржала его лошадь, но звук этот оборвался, потому что кто-то убил ее, чтобы не попасть под беспорядочные удары копыт.

Меценат и Агриппа по-прежнему охраняли своего товарища с двух сторон, и теперь он шел пешком между их лошадьми. Удар ромба пробил брешь в защитной линии, и новые солдаты Марка Антония подбегали туда, чтобы закрепить успех. Какой-то легионер без шлема и с окровавленным ртом широко раскрыл глаза, увидев, кто перед ним. На мгновение Октавиан подумал, что тот поднял меч, чтобы сдаться, а не атаковать, но в следующее мгновение Агриппа ударом своего меча отсек ему ухо и нанес рубящий удар между головой и плечом. Солдат упал на колени, и преемник Цезаря пнул его в грудь, чтобы свалить на землю и пройти по нему. Сквозь красную пелену ужаса и ярости он повсюду видел сражающихся и кричащих людей.

Молодой человек вновь вытер кровь со лба, гадая, куда подевался его щит. Лошади друзей, идущие с обеих сторон от него, образовывали коридор, в который враги могли попасть только по одному. Руки Октавиана словно налились свинцом, и он наполовину оглох от звонких ударов мечей, доносящихся с обеих сторон. И, боги, он никак не мог увидеть Марка Антония! Люди сзади ревели и напирали, так что его толкали вперед. Всадники сыпали проклятьями. Он услышал, как закричал Меценат, то ли от боли, то ли от ярости – точно новый Цезарь сказать не мог. Свет вдруг стал слишком ярким. Октавиан почувствовал, что покрылся потом, и испугался, что сейчас лишится чувств: его сердце билось так сильно, что начала кружиться голова. Потом его нога зацепилась за чей-то труп, и молодого человека бросило на лошадь Агриппы. Он почувствовал жар, идущий от ее тела. Люди, напиравшие сзади, не остановились бы, если б он упал. Воины не любили идти по телам, потому что любой из лежащих мог нанести им удар с последним вздохом. Поэтому наступающие ряды предпочитали перестраховаться, всаживая мечи в тех, кто лежал на земле. Перспектива превратиться в кровавое месиво Октавиана никак не устраивала.

– Агриппа! Посади меня на свою лошадь, здоровяк! Я должен видеть, что происходит! – крикнул он.

Его друг услышал и протянул руку с закрепленным на предплечье щитом. Октавиан схватился за нее, забрался на лошадь и уселся позади Агриппы, скрывая облегчение. На земле его едва не охватила паника, но теперь бег сердца замедлился, свет перестал быть таким ярким и больше не слепил, так что он отлично видел все поле битвы.

Солнце заметно сдвинулось. По всему выходило, что первый этап боя, на лошади и на земле, продолжался дольше, чем думал Октавиан. Он тряхнул головой, окончательно разгоняя застилавший ее туман. Силы противника заметно поредели. Ему противостояли всего лишь четыре линии, тогда как основные силы Марка Антония атаковали правый фланг армии консулов. Наследник Цезаря понял, что на его фланге противник лишь держал глухую оборону: солдаты сдвинули щиты в единую непробиваемую стену.

– Замедлить продвижение! – приказал Октавиан. – Замедлить продвижение!

Гирций едва ли стал бы возражать. Приказ повторили центурионы и оптии, и напор задних рядов ослаб. Но первые две линии продолжали отражать и наносить удары, сыпля проклятьями. Они тоже сдвинули щиты.

Гай Октавиан, наконец, увидел Марка Антония, тоже на лошади. Тот кричал и руководил атакой на правый фланг. Преемник Цезаря понимал, что должен помочь консулам. В голове он уже сформулировал приказ двум или трем когортам развернуться и поспешить на помощь Гирцию и Пансе, но не отдал его. Прошло несколько мгновений, и наступление его фланга замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Сдвинутые щиты представляли собой серьезное препятствие, но Октавиан знал, что может обойти противника с фланга. Он располагал целым легионом, чтобы обойти и взять в кольцо солдат Марка Антония. Но держал рот на замке.

Меценат взглянул на него, лишь на мгновение отвлекшись от ударов мечей и внезапно брошенных копий. Антоний рисковал всем, атакуя правый фланг восьми легионов. При таком раскладе Октавиан мог без труда смять противостоящие ему силы и окружить бывшего консула. Несколько логичных и простых приказов, и с ним было бы покончено, но молодой человек только смотрел и ждал.

– Цезарь? – крикнул ему Меценат. – Мы можем обойти их с фланга!

Октавиан напрягся.

– Пошли гонца к консулу Гирцию за новыми приказами! – рявкнул он.

Меценат как-то странно посмотрел на него, но тут же отвернулся, подозвал гонца и наклонился к нему, чтобы отдать соответствующие инструкции. Гонец побежал на правый фланг.

Октавиан вновь оглядел поле битвы. Слева равнина пустовала, и легион, поджимаемый задними рядами, даже без его приказа начал обходить сражающихся с фланга. Наследник Цезаря кивнул. Приняв решение, он не мог позволить Марку Антонию одержать победу.

– Седьмой Победоносный! Седьмой Победоносный! – внезапно проорал он. Когорты с первой по четвертую – развернуться влево и ударить с фланга! Быстро! Ударить с фланга!

Легионеры, которые гадали, чем вызвано его молчание, радостно заорали. Две тысячи человек вышли из общего строя, удлинив линию наступления, и двинулись в обход сражающихся.

Эффект этого маневра сказался сразу же. Когорты Октавиана ударили во фланг тем, кто отражал атаку с фронта, и их сопротивление заметно ослабело. Стена щитов не выдержала напора, и наступление по фронту тоже ускорилось.

Октавиан чуть не убил гонца, который коснулся его ноги. Меч уже пошел вниз, но молодой человек успел сдержать удар и лишь выругал гонца за глупость.

– Какие приказы? – быстро спросил он.

– Консул Гирций убит, префект. Консул Панса тяжело ранен. Его вынесли с поля боя. Теперь ты командующий.

Из-за шума битвы Октавиан засомневался, что все расслышал правильно.

– Что?

Гонец повторил донесение, еще громче выкрикивая слова. Многие солдаты вокруг услышали его и подняли головы.

Октавиан огляделся. Он мог одержать сокрушительную победу. Не составляло труда взять в кольцо легионы Антония и уничтожить их. Несколько мгновений он обдумывал такой вариант. Но опальный консул показал себя честным человеком: он поверил новому Цезарю, да и тот не считал его врагом.

– Подай сигнал на разъединение! – прокричал Гай Октавиан ближайшим корниценам. Те поднесли корну к губам, и длинный монотонный сигнал поплыл над сражающимися. Новый Цезарь дождался, когда этот сигнал повторили корницены Марка Антония, и кивнул.

Между двумя армиями появился зазор, хотя мертвые люди продолжали падать. Постепенно этот зазор расширялся, превращаясь в красную полосу на зеленой траве. Сотни голосов выкрикивали приказы в легионах Марка Антония. Они пятились, тяжело дыша, еще не переборов отчаяние, не веря, что сегодня их не убьют.

– Слезай, Агриппа, – приказал Октавиан. – Меня должны видеть.

Его друг перекинул ногу через голову лошади, спрыгнул на землю, приземлился на согнутые ноги и тут же выпрямился в полный рост.

– Построиться в две линии! – во всю мощь легких крикнул Октавиан Фурин, и громкий голос молодого человека разнесся над его солдатами. Именно его голос. Без Гирция и Пансы он стал единственным командующим, и потрепанная армия Марка Антония выглядела такой маленькой в сравнении с его восемью легионами. Преемник Цезаря наблюдал, как его войска завершают разъединение. Вскоре расстояние между противниками составило добрых сто шагов. А к новому предводителю легионов Гирция и Пансы уже скакали четыре легата, раскрасневшиеся и злые.

Октавиану понравилось, что ни у одного из командиров его легионов не возникло и мысли оспорить полученный приказ. Он повернулся к легатам, когда заговорил тот, что находился ближе остальных:

– Цезарь, враг разгромлен. Они у нас в руках!

Гай Октавиан холодно смотрел на него, видя, легат вне себя от ярости.

– Это легионы Рима, – заявил он. – Мой приказ – построиться в две линии. Не мешать их отходу. Повтори приказ.

Легат вытаращился на него, но потом опустил голову и повторил:

– Построиться в две линии. Не мешать их отходу, префект.

– Отлично. А теперь возвращайтесь к своим легионам и ждите дальнейших распоряжений.

Четыре легата не привыкли к столь строгому обращению, но Октавиан отдал четкий приказ. Им осталось лишь отсалютовать и вернуться к своим легионам.

Новый Цезарь повернулся лицом к Альпам, наблюдая, как легионы Марка Антония уходят к разрушенной крепости и через горный проход продвигаются в Галлию. Он увидел и самого Антония, проезжающего вдоль колонн. В какой-то момент бывший римский консул остановился и посмотрел туда, где на коне Агриппы сидел Октавиан. Несколько мгновений они не отрывали взгляда друг от друга, а потом Марк Антоний развернул жеребца и ускакал.

Марк Антоний больше не чувствовал холода. Прошедший час он мог смело отнести к самым худшим в его жизни, и ему по-прежнему с трудом верилось, что его армии позволили покинуть поле битвы. Легионы пребывали в состоянии шока, не понимая, свидетелями чего они стали. Они знали, что проиграли сражение. Как могло случиться, что превзошедшая их силой армия спокойно наблюдала за их отходом? Но теперь эти люди знали и другое: в бою они сошлись с Цезарем, и уже шли разговоры о том, что он проявил милосердие.

Проезжая вдоль колоны, Марк натянул поводья и посмотрел на восемь легионов, пришедших на север, которые вновь выстроились в боевой порядок. Он не видел убитых. С места первого боевого соприкосновения, когда в ход пошли копья, наступающие прошли с полмили, и теперь трупы закрывала линия легионов. Среди всадников Марк Антоний поискал Октавиана. Ему показалось, что он заметил нового Цезаря, но точно сказать бывший консул не мог. Под панцирем у него лежало письмо, и Антоний едва не достал его, чтобы прочитать еще раз, хотя до этого он перечитывал это послание уже сотню раз. Это было простое письмо, которое привез ему экстраординарий тремя днями раньше:

«Если мы встретимся в битве, консулы будут на правом фланге. Если они падут, сражение закончится, даю слово. Гонца придержи у себя».

Печать, стоявшую под этими словами, Марк Антоний знал очень хорошо. Он не хотел играть жизнями своих людей и намеревался проигнорировать письмо, пока не увидел, какая армия надвигалась на него. Во время атаки он был в ужасе, жертвуя верными солдатами, навалившись всей мощью на правый фланг противника и не думая ни об обороне, ни о путях отступления. Но это сработало. Его ветераны смяли легионеров, ликторов и охранников, прорвали две первые линии. Антоний потерял сотни человек в этой единственной атаке. Она вполне тянула на самоубийство, и бывшего консула не отпускала мысль, что Октавиан обхитрил его, чтобы уничтожить. Однако, как только новые консулы пали, битва волшебным образом прекратилась. Его люди построились в колонны и через разрушенную крепость втягивались в горный проход, уходя в Галлию. Марк внезапно улыбнулся сверкнувшей в голове мысли: он вновь единственный римский консул, и пройдет не так мало времени, прежде чем Сенат выберет новых. Доверившись Октавиану, он сыграл в орлянку с судьбой, но ему выпала удача.

Оторвав взгляд от марширующих легионов, он подозвал ближайшего экстраординария:

– Ты Петроний, так?

– Да, консул, – ответил молодой всадник.

– Скачи назад и найди… Цезаря. Скажи, что я у него в долгу.

Глава 17

Октавиан почувствовал, как голова вновь падает на грудь: усталость сокрушала его. Участие в сражении выматывало, как ничто другое. И не только его: зевали и легаты, собравшиеся в командирском шатре, разбитом на равнине. Снаружи завывал ветер, но железные жаровни создавали некое подобие тепла, а вино окончательно прогнало озноб. Легионеры укрыться от ветра не могли, потому что их новый предводитель приказал до наступления темноты построить защитный вал. Рос этот вал быстро – тысячи людей активно работали лопатами. Но при этом Октавиан Фурин намеревался на следующий день отойти с легионами на юг, подальше от горного холода, обратно к теплым ветеркам римского лета.

Настроение в шатре царило приподнятое, и новый Юлий Цезарь улыбнулся про себя, услышав, как Меценат рассмеялся после шутки одного из легатов. Он лежал на стопке одеял, а другие, свернутые в валик, заменяли ему подушку. Перед ним стояла тарелка с холодной едой, а слуги держались неподалеку, чтобы наполнить чашу, как только она опустеет. У Октавиана болели все кости и мышцы, но эта боль не имела ничего общего с угрозой разгрома, возникшей во время сражения.

Из-под полуприкрытых век Гай Октавиан наблюдал за легатами четырех легионов, которые Гирций и Панса привели на север. Они чувствовали себя не в своей тарелке, хотя он велел остальным полководцам встретить их как можно радушнее. Наследник Цезаря поздравил легатов с победой, но предстояло сделать еще многое, чтобы они поняли, что теперь являются частью его армии, а не одолжены ему Сенатом. Он потер глаза и решил подняться, вместо того, чтобы засыпать, расслабившись в тепле. Легионы этих четверых сражались вместе с Цезарем, независимо от того, осознали легаты важность этого момента или нет. После завершения сражения командовал ими он, новый Цезарь. Мощное воздействие имени все еще поражало его, но Октавиан боялся поддаться его магии. Рим, возможно, принадлежал Сенату и великим ораторам, но Юлий Цезарь сделал так, что у легионов был только один командир – он.

– Он поднимается! – воскликнул Меценат, протягивая другу полную чашу. – Я как раз говорил Паулинию, что лучники могут оказать нам немалую поддержку. Ты видел, как летели стрелы? У Марка Антония отряд сирийских лучников, и сегодня они показали себя с лучшей стороны.

Участия лучников в сражении Октавиан не заметил и покачал головой. Он осознал, что все пристально смотрят на него, ожидая, что он скажет.

– Я не могу особо гордиться победой в сражении с армией в два раза меньше нашей, но тем не менее победа всегда лучше поражения. За победу! – провозгласил молодой человек.

Он поднял чашу, и все присутствующие выпили. Затем Октавиан посмотрел на новых легатов и решил, что проведет этот вечер в их компании, чтобы выяснить для себя их сильные и слабые стороны. Он понял, кто у них старший: Юстиний – тот легат, который обратился к нему в конце битвы. Этот человек выглядел так, словно и не сражался в этот день. Он переоделся в тогу, которую достали из его багажа, с интересом наблюдал за происходящим и вежливо слушал, словно находился на устроенном Сенатом банкете, а не в полевом лагере.

Октавиан уже пересекал низкий шатер, чтобы поговорить с Юстинием, когда вошел один из охранников-легионеров и отсалютовал.

– Прибыл Децим Юний, – доложил он Цезарю. – Просит разрешения поговорить с консулами Гирцием и Пансой.

– Непросто выполнить эту просьбу, – пробормотал Меценат.

Гай Октавиан сурово глянул на него. Панса находился между жизнью и смертью в одной из палаток для раненых, бредил, и, похоже, ему уже ничем нельзя было помочь. Однако появление Децима Юния преемник Цезаря воспринял как добрый знак: судьба по-прежнему благоволила ему.

– Приведи его сюда, – приказал он. Усталость сняло как рукой при первом упоминании ненавистного имени, и он повернулся лицом к входу в шатер, точно зная, что должен сделать.

Мужчину, который вошел в шатер, Октавиан видел впервые. Круглое, мясистое, моложавое лицо, стройная фигура в тоге римского сенатора… Новый Цезарь суровым взглядом окинул командирский шатер и, сделав над собой усилие, отсалютовал, соблюдая требуемые формальности.

– Мне сказали, что консул Гирций убит. Кто теперь командует армией? Кому я могу подать жалобу? Кто позволил Марку Антонию ускользнуть в Галлию, когда он уже был в наших руках? – начал он забрасывать присутствующих вопросами.

Все взгляды сошлись на Октавиане, который ничего не ответил. Он наслаждался мгновениями полной тишины, когда Децим в замешательстве переводил взгляд с одного лица на другое, не понимая, почему все молчат.

– Как я понимаю, мой ранг пропретора и префекта дают мне право взять командование на себя, – наконец, оборвал Гай Октавиан затянувшуюся паузу. – В любом случае, я – Гай Юлий Цезарь, и эта армия моя.

Говорил он не только для Децима Юния, но и для новых легатов, но наибольшее впечатление эти слова, разумеется, произвели на римского сенатора.

– Я… пропретор Цезарь… – пролепетал он, пытаясь найти нужные слова, после чего глубоко вдохнул и продолжил чуть более уверенно, хотя глаза его заполнила тревога: – Две тысячи моих легионеров по-прежнему удерживаются в лагере Турин солдатами Марка Антония. Я прошу твоего разрешения освободить их и восстановить крепость. Мне повезло, что консул прошел мимо меня, но мои запасы минимальны. Чтобы сохранить свой пост, мне нужны строительные материалы, еда и… – он замолчал под ледяным взглядом префекта.

– Твой пост, Децим Юний? – переспросил Октавиан. – С этим все просто. Ты один из тех, кто убил Отца Рима. Я его приемный сын и вправе потребовать справедливости.

Юний побледнел еще сильнее, и его кожа ярко заблестела от пота.

– Я… мне дарована амнистия Сенатом Рима, пропретор, – его голос дрожал.

– Амнистию я отменяю, – ответил Октавиан.

– По какому праву? Сенат…

– Сената здесь нет, – прервал его наследник Цезаря. – Я командующий армией на поле боя, и ты увидишь, что моя власть абсолютная, по крайней мере, во всем, что касается тебя. Охранник! Арестуй этого человека и охраняй до суда. Если хочешь, Децим Юний, найди кого-нибудь, кто выступит в твою защиту. Советую поискать человека с незаурядными способностями и красноречием.

Охранник-легионер положил руку на плечо Децима, заставив того дернуться.

– Ты не можешь этого сделать! – прокричал он. – Сенат даровал мне амнистию за убийство тирана. Ты хочешь стать еще одним? Где тут главенство закона? Я неприкосновенен!

– Не для меня, – покачал головой Октавиан. – К завтрашнему утру я сформирую суд из моих старших офицеров. Теперь уведи его, – бросил он охраннику.

Плечи Децима Юния поникли, когда его уводили, а лицо перекосило от ужаса. Октавиан Фурин оглядел присутствующих, уделив особое внимание тем легатам, в чьей верности не был уверен.

– Вы считаете мое решение неправильным? – мягко спросил он.

Из новых легатов только Юстиний встретился с ним взглядом и покачал головой.

– Нет, Цезарь, – ответил он.

Суд начался, едва солнце поднялось над восточным горизонтом. Восемь легионов стояли вокруг одного лаврового дерева, маленький пятачок пустого пространства окружало людское море. За ночь под ясным небом температура воздуха заметно упала, и теперь ветер бросал частички инея, поднимая их с земли, на голую кожу застывших в строю легионеров.

Децим Юний решил защищать себя сам и говорил почти час, а легионы стояли и наблюдали за этим. Наконец, подсудимый замолчал, и Октавиан поднялся.

– Я выслушал твои слова, Децим Юний, – объявил он. – И я нахожу твои доводы пустыми. Когда ты убивал Цезаря, никакой амнистии не было и в помине. Объявление ее позже значения не имеет. Когда солнце уже встало, Сенат не может приказать ему вернуться за горизонт. Создав у тебя ощущение, что ты оправдан за свое преступление, сенаторы вышли за пределы своих полномочий. Как Цезарь, я отменяю амнистию здесь, на поле боя, и официально сделаю то же самое, когда вернусь в Рим. Тебе первому из Освободителей воздастся за ваше преступление. Всех остальных ты в самом скором времени встретишь на другой стороне реки Стикс.

Юний молча смотрел на него, и в его глазах читалось смирение с неизбежным. В исходе суда он не сомневался ни на миг, но вскинул голову, не желая выказать страх.

– Я объявляю тебя виновным в убийстве и святотатстве по отношению к божественному Юлию, – отчеканил новый Цезарь. – Наказание – смерть. Повесить его.

Он бесстрастно наблюдал, как два легионера взяли подсудимого за руки и повели к дереву. Они перекинули веревку через сук и завязали петлю на его шее, пока он стоял, тяжело дыша. Децим выругался и проклял палачей именами всех богов. Октавиан кивнул, и легионеры вдвоем потянули за веревку.

При первом же рывке голос приговоренного оборвался. Одна его рука поднялась, чтобы схватиться за веревку, попытаться ослабить сдавливающую шею петлю. Но легионеры продолжали тянуть. Децим Юний поднялся на цыпочки, а мгновением позже оторвался от земли. Уже обе его руки пытались ослабить петлю, потом он схватил веревку над головой и подтянулся на руках. Легионеры переглянулись и поняли друг друга без слов: один по-преж-нему продолжил тянуть за веревку, удерживая Юния над землей, а второй шагнул к брыкающейся фигуре и оторвал руки от веревки.

Децим Юний еще какое-то время дергался, обвисал и снова начинал дергаться. Задыхаясь, он потерял контроль над мочевым пузырем, который опорожнился. Умирал он долго, но палачи терпеливо ждали. Наконец, приговоренный окончательно застыл, раскачиваясь на ветру. Один из легионеров потянул его за ноги вниз, пока не сломалась шея. Только после этого они опустили тело на землю и сняли веревку. Другой легионер вытащил меч и отрубил трупу голову. Ему потребовалось нанести три удара, а потом он поднял голову, чтобы показать ее легионам. Они откликнулись радостными криками. Те, кто стоял в первых рядах, зачарованно смотрели на закатившиеся глаза убийцы Цезаря.

Октавиан шумно выдохнул, и по его телу пробежала дрожь. Он надеялся, что весть о случившемся достигнет ушей более могущественных людей, вроде Брута и Кассия, да и тех, кто еще оставался в Риме, как Светоний. Со временем они обязательно об этом услышат и задумаются, чем эта смерть чревата для них. Новый Юлий Цезарь только начал собирать долги.

– Легаты, ко мне, – приказал он.

Восемь человек подошли, молчаливые, спокойные и нисколько не шокированные случившимся. Гай Октавиан стоял перед ними в сверкающей броне, без единой морщинки на лице, переполненный юношеской энергией.

– Люди видели мою цель, мои намерения, – обратился он к ним. – Я хочу, чтобы они поддержали меня, прежде чем я двинусь дальше. Я вспоминаю, как Цезарь, готовясь к битве, иногда собирал солдатскую ассамблею, чтобы узнать настроение своих солдат. Я сделаю это здесь, чтобы узнать, поддерживают ли меня мои воины.

Его взгляд упал на легатов, которые пришли на север с Гирцием и Пансой, и они поняли все правильно. Октавиан продемонстрировал свою власть, и они знали, что лучше ее не оспаривать.

– Созовите всех офицеров, вплоть до тессерариев[14]. Я обращусь к ним и спрошу, что я, по их мнению, должен сделать, – продолжил преемник Цезаря.

Легаты отсалютовали и направились к своим лошадям. Солнце уже поднялось достаточно высоко, когда легионы отошли от командирского шатра, а две тысячи офицеров, наоборот, подошли к Октавиану, чтобы выслушать речь. В ожидании их он пил воду и думал о смерти Децима Юния. Молодой человек надеялся ощутить чувство удовлетворенности, но он никогда раньше не встречал повешенного и не питал злобы к нему лично. Тем не менее новый Цезарь произнес короткую молитву, пообещав Юнию, что та же участь будет ждать всех остальных Освободителей, одного за другим.

Когда офицеры собрались, Октавиан вышел из шатра, чтобы выступить перед ними.

– Теперь вы знаете, почему я здесь. – Его голос далеко разнесся по равнине. – Если вы не понимали этого раньше, теперь вы знаете, почему вчера я позволил Марку Антонию покинуть поле боя. Мои враги – те, кто убил моего отца Цезаря, божественного императора Рима. Раньше я действовал излишне торопливо и принимал неверные решения, которые уже не исправить. Я стою здесь с вами, потому что помню Цезаря, а он знал мудрость легионов, которыми командовал. – Молодой человек выдержал паузу, чтобы смысл комплимента дошел до офицеров. – С вами я – правая рука Рима. Я меч, который рубит головы предателям, таким, как Децим Юний. Без вас я – всего лишь человек, и наследие моего отца заканчивается со мной.

– О чем ты хочешь нас спросить? – прокричал чей-то голос.

Октавиан оглядел офицеров.

– Поговорите друг с другом, – призвал он. – Поговорите с вашими людьми. Нас восемь легионов, и этого достаточно для выполнения любой задачи. Цезарь говорил мне, что вы мудры, так покажите это. Дайте знать, что мне делать.

Он отошел к шатру, чтобы офицеры не чувствовали необходимости оставаться на месте, услышал, как среди них начались разговоры, и через какое-то время вошел в шатер и лег в полумраке на стопку одеял, слушая крики и смех людей, которые обсуждали, что делать дальше.

Прошло почти три часа, прежде чем в шатер вошел Юстиний – легат, который, казалось, мог видеть, что у Октавиана на сердце.

– Люди решили, – доложил вошедший.

Наследник Цезаря кивнул, вышел вместе с ним и встал на то самое место, с которого обращался к офицерам. Все они вновь собрались, чтобы ответить ему, и он видел, что многие улыбаются.

– Кто будет говорить за всех? – спросил Гай Октавиан.

Руки взметнулись вверх, и он указал на одну из них, выбранную наугад. Вперед выступил дюжий центурион.

– Цезарь, мы гордимся тем, что ты нас спросил, – начал он.

Офицеры восторженно взревели, и Октавиану пришлось поднять руки, призывая их к тишине.

– Некоторые из нас думают, что ты должен удерживать провинцию Децима Юния, – продолжил центурион. – Несколько человек приветствовали криками эти слова, но большинство промолчало. – Остальные – и таких намного больше – исходят из того, что в Риме свободна, как минимум, одна из консульских должностей. – Офицеры засмеялись, и Октавиан улыбнулся вместе с ними. – Ты слишком молод, это правда. В обычные времена никто не может стать консулом, не достигнув сорока двух лет. Но исключения делались в прошлом, в том числе и для божественного Цезаря. Мы думаем, что присутствие восьми легионов станет в глазах Сената весомым доводом в пользу того, что твой возраст – не причина для отказа тебе в избрании консулом.

Офицеры заревели, демонстрируя свою поддержку, и Октавиан Фурин рассмеялся. Стоявший рядом с ним Меценат наклонился к его уху.

– Я уверен, это чистое совпадение, но они предлагают именно то, что ты и хотел услышать, – улыбаясь, прошептал он. – У тебя получается все лучше.

Преемник Цезаря искоса глянул на своего друга. Его глаза сверкали. Когда все затихли, ожидая ответа, он набрал полную грудь воздуха и заговорил:

– Вы сказали, и я услышал. Но при этом, идя на юг, чтобы избираться в консулы, я не хочу возглавлять вторгшуюся в Италию армию. Я попрошу граждан Рима проголосовать, но я не введу легионы в Рим. Это не должно повториться. Если люди сочтут возможным избрать меня консулом, я сделаю все, чтобы справедливость по отношению к убийцам Отца Рима восторжествовала. Этого хочу я, и этого хотите вы. Ваше желание – вернуться в Рим?

Ответный рев не оставлял в этом никаких сомнений. Октавиана порадовало, что крики подхватили и легионы, стоявшие в отдалении. Они понимали, о чем речь. Они хотели вернуться домой, чтобы выбрать нового Цезаря консулом.

В палатках для раненых консул Панса услышал этот рев и втянул в себя тяжелый воздух. От слабости его язык тоже втянулся в горло и перекрыл дыхательные пути. Из желудка поднялась желчь, которая выплеснулась изо рта и сломанного носа, когда раненый хватался руками за лицо. Он стонал и махал руками, задыхаясь, но солдаты вышли из палаток, слушая, как их офицеры приветствуют Цезаря. К тому времени, когда они вернулись, Панса уже умер и лежал с выпученными глазами.

Сенаторы наблюдали за каждым изменением выражения лица молодого человека, который стоял перед ними. Он отвечал на все вопросы, и его ответы производили сильное впечатление. Происхождение этого юноши делало честь любому, и только его молодость удерживала членов Сената от полной его поддержки. Однако он не выглядел смущенным и говорил с честностью и выдержкой зрелого мужа.

Бибул не мог оторвать глаз от Секста Помпея. Словно греческий атлет стоял перед ним и его коллегами в ожидании их решения – широкоплечий, мускулистый, с узкими бедрами, говорящими об активном образе жизни. Толстый сенатор квадратным куском материи вытер лоб, потом остальное лицо, а потом промокнул влажные губы. Собравшиеся провели в театре три часа и очень устали, но человек, ради которого они собрались на экстренное заседание, выглядел свежим и бодрым. Спокойствие и невозмутимость Помпея сильнее всего склоняли большинство пожилых членов Сената к принятию положительного решения. Если говорить исключительно о возрасте, то Секст казался слишком молодым для столь серьезного назначения, но жизнь добавила ему зрелости и серьезности, и сенаторам это определенно нравилось.

Светоний оставался последним, у кого остались вопросы к молодому человеку. Когда он поднялся со скамьи, Помпей уперся в него взглядом. Тот заколебался и даже на какие-то мгновения забыл, о чем хотел спросить.

– Ты… рассказал нам о смерти своего отца в Египте, – начал, наконец, Светоний, не обращая внимания за покашливания и вздохи раздражения, которые слышались со всех сторон. Остальные сенаторы хотели перейти к голосованию и разойтись по домам. Светоний поджал губы и провел рукой по редким прилизанным волосам. – Ты также рассказал о смерти своего брата, убитого войсками Цезаря в Испании. Ты говоришь, что твоя сестра жива… Лавиния. И все-таки… твой жизненный опыт по большей части связан с сушей, однако ты просишь должность командующего флотом? Скажи нам, почему мы должны назначить на столь ответственную должность молодого человека твоего возраста?

Секст Помпей вскинул голову и огляделся, прежде чем ответить. Этот его жест не укрылся от многих присутствующих, и они засмеялись, вызвав у него ответную улыбку.

– Мой отец построил этот театр, сенатор, хотя до этого дня я его не видел, – ответил юноша. – Я рад, что он используется для более серьезных дел, чем театральные представления. Я также рад, что имя отца не забыто, несмотря на все усилия цезарианской фракции, которая отравляет политику этого города. Новый Цезарь – это новый кинжал, приставленный к вашему горлу, так? На рынках города только об этом и говорят, от этих разговоров гудит даже Форум.

Он помолчал, демонстрируя прирожденный дар оратора, позволяющего слушателям уяснить сказанное, прежде чем двинуться дальше.

– Во мне вы видите не просто сына моего отца, и я не боюсь говорить, что горжусь Гнеем Помпеем. Сколько помню себя, я сражался с армиями Юлия Цезаря в Испании. А до того видел, как рабы зарезали моего отца в Александрии, только для того, чтобы порадовать Цезаря. В моем противостоянии с Октавианом вы можете не тревожиться за мою верность. Я, возможно, единственный человек в Риме, ненависть которого к Цезарю и всему, что с ним связано, навеки останется неизменной.

Он вновь замолчал, зная, что теперь Светоний готов спросить его о флоте. Но едва сенатор открыл рот, Секст продолжил:

– Я сражался и на кораблях, сенатор. Как я и говорил, у меня три галеры, захваченные у флота Цезаря и потопившие много других. Пока он правил Римом, я мог быть только пиратом, и это при моем-то происхождении и имени, но вы можете все изменить. Новый Цезарь, который ни во что не ставит власть Сената и пытается подчинить Рим себе, всегда будет моим врагом. Если слухи верны… – Юноша сухо улыбнулся, показывая, что в курсе новостей, достигших Рима в последние дни, – …тогда у Цезаря слишком большая армия, чтобы кто-то пошел против него в римских землях, по крайней мере, в этом году. И войдя в Рим, он сунет руку за пазуху и достанет длинный нож, чтобы посчитаться за старые обиды.

Светоний кивнул, поскольку молодой человек озвучивал его собственные страхи. Помпей же на этом не закончил.

– Но он не должен получить флот, который сейчас базируется в Брундизии. Во всяком случае, пока не должен, – заявил Помпей. – Это последняя сила, которая остается в вашем распоряжении и которая целиком и полностью подчинена вам. Я прошу от вас поставить меня во главе флота. Я использую его, чтобы уничтожить нового Цезаря, действуя во имя Сената. Как минимум, я не допущу, чтобы флот встал под его начало. Мое имя говорит вам о том, что мне можно доверять, сенаторы. Не зря вы заседаете в доме моего отца.

– Я удовлетворен, – буркнул Светоний, усаживаясь.

Голосование прошло быстро. Несколько сенаторов отсутствовали, несколько высказались против, но остальные были «за», и Секста Помпея назначили командующим флотом с абсолютными, практически не контролируемыми правами. Даже те, кто помнил его отца, понимали, что это большой риск, но они знали также, что новый Цезарь идет на юг, к Риму, и на этот раз во главе восьми легионов. Сенаторы не могли отдать ему еще и флот, ибо тогда весь римский мир оказался бы в его власти.

Глава 18

Когда встало солнце, ворота Рима закрыли и заперли. Мужчины, имеющие право голоса, в темноте вышли из города на Марсово поле. Все свободные граждане присутствовали на голосовании, разделенные на центурии по сословиям и богатству, в то время как в городе в десятках тысяч домов готовились отметить их возвращение пиром.

В прошлом дни выборов отличала праздничная атмосфера, на улицах выступали артисты и музыканты, а продавцы еды зарабатывали за день больше, чем обычно за месяц. Однако на другом берегу Тибра стояли легионы, ожидающие результатов голосования. И вид этой армии не поднимал горожанам настроение.

Представители каждой голосующей центурии подходили, бросая деревянные жетоны в две огромные корзины. Октавиан стоял рядом в простой белой тоге. Он чувствовал благоговение толпы, которая мельтешила перед ним, и улыбался любому, кто подходил, перекидывался с ним несколькими словами и благодарил за поддержку. Таких людей хватало. Преемник Цезаря посмотрел на Бибула, который обильно потел, несмотря на то что один раб обмахивал его опахалом, а второй держал у него над головой солнцезащитный тент. Когда-то давно Бибул соперничал на выборах с Юлием Цезарем, и Гай Октавиан не сомневался, что сенатор прекрасно помнит тот день, а потому время от времени он поглядывал на Яникульский холм, где развевался флаг. Октавиан знал эту историю со всеми подробностями. Флаг опускали лишь после окончания выборов, но на холме стоял человек, обозревавший окрестности. Если он видел приближающуюся армию, то тут же опускал флаг, чтобы город успел подготовиться к обороне. И когда Бибул баллотировался в консулы в прошлый раз, его друг Светоний устроил все так, что флаг опустили бы, если бы результаты выборов складывались не в пользу Бибула. Однако Цезарь просчитал и такой вариант: его люди не позволили опустить флаг, пока продолжался подсчет голосов. При этой мысли новый Юлий Цезарь улыбнулся.

– Сорок два за Цезаря и Педия, сорок восемь за Бибула и Светония! – объявили счетчики.

Сенат раздал немало привилегий, чтобы заполучить голоса первых голосующих центурий, но Октавиан улыбался – его это не тревожило. Среди небогатых жителей Рима сенаторы популярностью не пользовались, в отличие от убитого Цезаря, который выдал им по триста сестерциев.

– Я надеялся на большее, – проворчал Квинт Педий.

Октавиан Фурин вновь спросил себя, правильно ли он выбрал второго консула. Педий был уже немолодым мужчиной с морщинистым лицом и узким подбородком, сходившимся чуть ли не на острие. Он был старше нового Цезаря на тридцать лет. Казалось, весь этот человек состоял из острых углов. Он постоянно нервничал и при этом жевал нижнюю губу. В свое время Квинт Педий был другом и клиентом Цезаря, но тем не менее голосовал за амнистию – впрочем, он, по крайней мере, никогда не поддерживал Освободителей открыто. Октавиан, внимательно наблюдавший за Педием, попытался увидеть его глазами избирателей и вздохнул. Ему пришлось прибегать к лести и взятке, чтобы уговорить этого человека баллотироваться на должность второго консула. Оба знали, что только так они могли избежать ухода этой должности к Светонию или Бибулу, но Педий все равно сомневался, правильное ли он принял решение. Наследник Цезаря отвернулся от сенатора и оглядел огромное Марсово поле, где собрались сотни тысяч свободных граждан. Он опять пожалел о том, что Меценат отказался занять этот пост. Друг ничего не хотел об этом слышать и только смеялся, когда Гай Октавиан пытался обратиться к нему с таким предложением.

– Пятьдесят – Цезарь и Педий, пятьдесят три – Бибул и Светоний! – объявили счетчики, вызвав недовольные крики тех, кто еще только собирался проголосовать. Они не могли вернуться в город до открытия ворот, и некоторые проявляли нетерпение, тогда как другие никуда не торопились, наслаждаясь лишним днем отдыха вдали от работы и семей.

Октавиан хлопнул Педия по спине, заставив того подпрыгнуть.

– Центурии патрициев проголосовали, – сообщил он. – Купеческие, думаю, поддержат нас, а не Бибула со Светонием.

Педий задвигал ртом, словно хотел вытащить хрящик, застрявший в зубах.

– Надеюсь, ты прав, Цезарь. Мне нет нужды говорить тебе, чем чреват проигрыш этих выборов.

Гай Октавиан посмотрел на запад, где ждали сорок тысяч легионеров. Он остановил их за Тибром и выждал день, прежде чем войти в Сенат и объявить о своем желании избираться в консулы. Он сделал все, что мог, чтобы город не чувствовал вооруженной угрозы, но тем не менее они стояли у стен Рима. И головы горожан постоянно поворачивались в ту сторону. Октавиан не думал, что Рим проголосует против человека, который приставил нож к его горлу, несмотря на все его усилия не выставлять лезвие напоказ.

Молодой человек улыбнулся, видя, как увеличивается куча поданных за них жетонов. Бибул нервничал все сильнее, понимая, что начинает проигрывать. И действительно, купеческие центурии воспользовались шансом показать, как они относятся к людям, убившим Цезаря. Количество жетонов, отданных за Октавиана и Педия, росло лавиной. Помогал и тот факт, что голоса подсчитывали открыто, и каждый гражданин, подходивший к ведру со своим жетоном, знал, в какую сторону качнулось настроение избирателей.

Октавиан видел их довольные лица, и многие избиратели, бросая деревянные жетоны, кивали ему. Сотня за сотней голосовали граждане Рима, показывая ему свою поддержку. И новый Цезарь чувствовал, как это вдохновляло его. Должность консула гарантировала власть и безопасность, но речь шла о кое-чем еще более важном. Народу Рима отказали в праве голоса, и это вылилось в кровавые погромы. Теперь народ мстил Сенату, и Октавиан наслаждался каждым мгновением этой мести.

Вскоре после полудня количество голосов, поданных за Цезаря и Педия, стало столь велико, что голосование оставшихся центурий бедняков уже не могло повлиять на окончательный результат. Счетчики посовещались и дали отмашку легионным корниценам. Звуки победы поплыли над Марсовым полем и дальше, за Тибр, где ожидали легионы. Те откликнулись радостным ревом.

Шум распространялся от тех, кто проголосовал, к десяткам тысяч, не получившим такого шанса. Они тоже хотели показать, что одобряют сделанный выбор. Эти крики восторга едва не вывели Октавиана из строя. Он поник плечами, его дыхание стало тяжелым, а тога облепила мокрое от пота тело. Он говорил себе, что никогда не сомневался в исходе, но только сейчас почувствовал жуткое напряжение, от которого буквально сводило мышцы. Флаг на Яникульском холме опустили под взглядами горожан и звуки горнов, с ворот сняли замки и распахнули их. Женщины, дети и рабы выбежали тысячами, чтобы присоединиться к своим мужьям, братьям, сыновьям и хозяевам, праздничное настроение только нарастало по мере того, как все больше людей узнавали новости.

Октавиан привел с собой только пару охранников, как требовал закон при официальных выборах. Они не могли остановить тысячи людей, которые устремились к нему, чтобы поговорить, прикоснуться к нему или шлепнуть его по спине. Их было так много, что только что избранному консулу пришлось сдвинуться с места, прежде чем горожане окружили бы его плотной толпой, а то и сшибли бы с ног в своем энтузиазме. Теперь они не подходили вплотную, но продолжали приветствовать и следовали за ним к тому месту, где держали в загоне белого быка, подготовленного для жертвоприношения. Агриппа и Меценат уже ждали там, сияя от гордости. Октавиан кивнул им, отдавая себе отчет, что только эти двое понимают, через какие испытания ему пришлось пройти, чтобы стоять сейчас в этом месте. Новым консулам предстояло принести жертву богам, и чуть ли не сотня жрецов, чиновников и писцов собралась, чтобы во всех подробностях зарегистрировать это событие. Солдаты освободили пространство вокруг загона, а прорицатели начали готовить мычащее животное к жертвоприношению.

Квинтина Фабия, одетая в ослепительно-белое, с лицом, так мастерски накрашенным, что оно могло сойти за маску юности, поклонилась приближающимся новым консулам, держа в руке железный серп с острой кромкой. Октавиан взял серп, проверил остроту кромки на волосках собственного предплечья и посмотрел на массивного быка.

– Я не сомневаюсь, что божественный Юлий видит тебя сейчас, – в голосе верховной жрицы слышалась искренняя теплота. – И он гордится своим сыном.

Октавиан кивнул, показывая свою признательность. Солдаты потянули за веревки, заставляя быка подойти к ограждению. В еду ему добавили опиума и других трав, так что двигался он медленно и с трудом. Знаки не сулили бы ничего хорошего, если бы консулам пришлось гоняться за раненым животным по всему Марсову полю. Новый Цезарь едва не улыбнулся, представив себе это зрелище. Он знал, что это всего лишь ритуал, что главное уже позади, но от него требовались серьезность и достоинство.

Началось пение: жрецы и прорицатели умоляли богов послать знак и благословить город на новый консульский год. Октавиан стоял недвижно, и Квинтине пришлось похлопать его по плечу, чтобы показать, что пора действовать.

Молодой человек подошел к привязанному быку достаточно близко, чтобы видеть его ресницы и ощутить чистый запах кожи. Положив руку ему на голову, он увидел, что животное продолжает неспешно жевать, не отдавая себе отчета в том, что должно произойти. Бык напомнил новому Цезарю Педия, и ему вновь пришлось подавить смех.

Резким движением он сунул руку под шею быка и полоснул серпом. Кровь проливным дождем хлынула в бронзовые тазы, которые стояли на земле. Животное продолжало жевать, поначалу не чувствуя боли. Тазы наполнялись и заменялись новыми, а полные относили к прорицателям, которые всматривались в красную жидкость, чтобы распознать по ней будущее.

Бык начал стонать и дергаться, но его жизненная сила по-прежнему лилась рекой. Он медленно опустился на колени, и его темно-карие глаза затуманились. Животное застонало громче, а веревки натянулись, когда оно попыталось встать. Октавиан наблюдал, ожидая, когда бык умрет, и думая о Дециме Юнии. Он этих мыслей его оторвал громкий крик одного из гаруспиков[15], указывающего на небо трясущейся рукой. Молодой человек поднял голову, как и все остальные, и успел заметить черных птиц, летевших высоко-высоко над городом. Он улыбнулся, радуясь так неожиданно появившимся стервятникам. История говорила, что их было двенадцать, когда Ромул основал город. Вместе с тысячами горожан он считал темных птиц, пытаясь не ошибиться, сосчитав какую-нибудь дважды.

– Я видела двенадцать! – громко и отчетливо произнесла Квинтина Фабия.

Октавиан моргнул. Птицы улетали в опускающееся солнце, и точно сказать, сколько их, он не мог. Но число принялись повторять со всех сторон, и новый консул рассмеялся.

– Это хороший знак, – признал он. Удача Цезаря сопровождала его во всем, пусть он сам и насчитал только девять птиц. Но они улетали в солнце, а это уже говорило о многом. Число двенадцать жители Рима однозначно воспримут как знак возрождения.

Когда из быка вытащили печень, ее край оказался загнутым, и Квинтина просияла. Она подняла окровавленный орган, пачкая белое одеяние красной жизнью, которая бежала у нее по рукам. Прорицатели радостно кричали, а писцы записывали все на восковых табличках, которые в тот же вечер отправили в городской архив. Знаки были один лучше другого, и Октавиан мог только качать головой от удовольствия и про себя с благодарностью помолился своему наставнику, чье имя теперь носил сам.

Толпа в большинстве своем последовала за новыми консулами, чтобы присутствовать при жертвоприношении. Пока истолковывали знаки и во всеуслышание объявляли результаты, Бибул и небольшая кучка его сторонников оставались у корзин для голосования. Полный сенатор провел рукой по полированным деревянным жетонам, поднял горсть и бросил обратно в корзину, а потом мрачно посмотрел на Светония и Гая Требония.

– Лошади для вас готовы, и корабль тоже, – сказал он. – Вы найдете его в доках Остии. Поезжайте с моим благословением.

В его голосе слышались злость и неудовлетворенность. Октавиана избрали на самый высокий пост в государстве, и цезарианцы поднимались вместе с ним. На голоса многих сенаторов Бибул теперь мог не рассчитывать. Он поблагодарил своих личных богов за то, что Октавиану не достался хотя бы флот. Только этим он мог подсластить выпавшую ему горькую пилюлю.

Светоний оглядел город и остановил взгляд на Яникульском холме. Он помнил другие выборы и другого Цезаря, но тогда он был моложе и с легкостью выдерживал удары капризной судьбы. Покачав головой, старик провел рукой по поредевшим волосам, которые поднимал ветер, открывая обширную лысину.

– Я отправляюсь к Кассию, – объявил он. – Это займет всего лишь день, Бибул. У Секста Помпея флот на западе. Кассий и Брут держат восток. Без зерна, которое доставляют по морю, Рим умрет с голоду, и мы будем давить на него с двух сторон, пока он не задохнется. Голосование, это сегодняшнее безобразие – всего лишь маленькая неудача, ничего больше. Я еще увижу этот город, клянусь.

Он повернулся к Гаю Требонию, тому самому, кто отвлекал Марка Антония во время убийства Цезаря. Этот более молодой мужчина невероятно гордился, что его имя называли среди Освободителей, хотя он и не обнажал кинжала. Теперь же последствия этого решения преследовали его, и он не находил себе места от страха.

– Это неправильно. – Голос Требония дрожал. Он никогда не покидал Рима, и сама мысль о пребывании в других городах вызывала у него тревогу. – Он повесил Децима Юния без настоящего суда! Почему он остается неприкосновенным, а мы должны бежать? Мы избавили народ от тирана, врага государства. Почему они этого не видят?

– Потому что они ослеплены золотом, именами и глупыми грезами, – резко ответил Светоний. – Поверь мне. Я видел даже больше, чем смогу тебе рассказать. Хорошие люди трудятся в тишине, и что происходит с их достоинством, с их честью? Они оттеснены в тень теми, кто кричит, прыгает и размахивает руками перед немытой толпой.

Он протянул руку, чтобы положить ее на плечо Требония, но тот отпрянул с пылающим лицом. Пальцы Светония схватили пустой воздух, и рука упала.

– Я жил с Цезарями. Я даже убил одного, – продолжил Светоний. – Кассий и другие этого так не оставят. Платить долг придется кровью, и я хочу видеть, как она прольется.

Впервые за много лет новые консулы прибыли в город не по заведенному порядку. От здания Сената оставался лишь расчищенный фундамент, поэтому Октавиан и Педий вошли в широко раскрытые двери театра Помпея. Толпа следовала за ними до линии солдат, которые охраняли достоинство Сената.

Гай Октавиан остановился у огромных колонн из белого мрамора, посмотрел на капли бычьей крови у себя на руках, а мимо него тем временем проходили сенаторы. Многие поздравляли их обоих, и он кивал им, понимая, что должен сплести тонкую сеть отношений и альянсов, чтобы проводить нужные ему решения, даже самые простые. Однако добрые знаки придали молодому человеку такое воодушевление, что сенаторы – он чувствовал это – не могли противиться ему.

Квинт Педий держался рядом с ним, и его рот пребывал в непрерывном движении, словно он пытался сжевать сам себя изнутри. Этот человек был единственным, кто не радовался знакам, да и своему избранию тоже, хотя благодаря этому его имя навечно оставалось в истории города. Октавиан подавил улыбку, глядя, как нервничает Педий. Он выбрал его в напарники отнюдь не из-за приверженности неким идеалам или выдающегося ума. Напротив, выбор пал на этого сенатора потому, что тот был слаб. Молодой человек учился на ошибках, а особенно на катастрофе, в которую вылился его приход на Форум с легионерами. Теперь он знал, как это важно – найти правильный подход к решению той или иной проблемы. Народу и Сенату не нравился грубый захват власти в любой форме. Даже будучи консулом, ему предстояло действовать осторожно. И Педий становился его щитом.

– Консул, – обратился к нему Октавиан Фурин. Квинт Педий вздрогнул, и осторожная улыбка изогнула его жующие губы. – Я буду счастлив самолично предложить проголосовать за Lex Curiata. И ты окажешь мне честь, если предложишь проголосовать за отмену амнистии.

Педий тут же кивнул. Октавиан согласился оплатить ему строительство нового дома в приморском городе Геркуланум[16], где отдыхали только самые богатые жители Рима. Напарник нового Цезаря оценил его деликатность и ненавязчивость, но прекрасно понял, что его покупают, а все остальное – не более чем антураж. Однако он знал божественного Юлия и долгие годы безмерно им восхищался. Педия до сих пор мучил стыд за то, что он не проголосовал против амнистии. Октавиан этого не знал, но домик у моря не значил ничего в сравнении с желанием второго консула заглушить чувство вины.

– С превеликим удовольствием, Цезарь, – ответил Квинт Педий.

Гай Октавиан улыбнулся. Рим принадлежал ему. Во время многонедельной подготовки к выборам еще один человек нисколько не сомневался, что он станет консулом на волне народной поддержки. Марк Антоний написал ему, что просит о встрече на нейтральной территории, чтобы обсудить и спланировать кампанию против Освободителей. Начаться ей предстояло сегодня.

Часть третья

Глава 19

Река Лавиний петляла по северу Италии. Около Мутины в ее русле поднималось с десяток островков, отрезанных водой от остального мира – от скального выступа с единственным деревом до густых лесов, окруженных водой.

Гай Октавиан смотрел через водную гладь на ожидающего Марка Антония. Ни один из них не доверял другому полностью, а потому один из островов представлялся идеальным местом для встречи. На другом берегу ждали два легиона, построенные в боевом порядке, но они ничем не смогли бы помочь Марку Антонию, если бы Октавиан замыслил предательство. Точно так же ничем не помогли бы ему Седьмой Победоносный и Девятый Македонский легионы, если бы Марк Антоний собрался его убить.

Даже преодоление последнего этапа пути потребовало немалых усилий. Обе стороны обменялись письмами с обещаниями и заверениями гарантировать безопасность друг друга, но кто знал – а вдруг эти обещания не стоили того воска, на котором их написали? Октавиан посмотрел на Агриппу и Мецената. Они побывали на острове и обыскали его в поисках затаившихся солдат или каких-то ловушек. «Осторожности никогда не бывает много», – подумал наследник Цезаря и глубоко вдохнул, с сомнением глядя на покачивающуюся лодку.

– Я думаю, если мы что-то упустили и если что-то пойдет не так, то я хочу умереть, твердо зная, что и Марк Антоний переживет меня ненадолго. Таков мой приказ. Если меня убьют, он не должен покинуть остров живым, – сказал новый римский консул своим друзьям.

Антоний выбирал остров так, чтобы до него не долетели копья легионеров.

– Выкатите луки-скорпионы, и пусть расчеты нацелят их на остров, – добавил Октавиан.

Предыдущим днем легионы успели собрать массивные орудия, и он ощутил определенное облегчение, наблюдая, как волы подтаскивают их к берегу, а потом расчеты нацеливают стрелы на остров. Октавиан Фурин увидел, что на противоположном берегу происходит то же самое, и задался вопросом, каково это будет – стоять на маленьком островке и слышать звон тетивы луков-скорпионов, стреляющих в тебя железными стрелами?

– Готовы? – спросил он друзей.

Агриппа ответил «да», спрыгнув в лодку. Меценат пожал плечами, все еще глядя на ожидающие их фигуры.

– Ты сделал все, что мог, – сказал молодой патриций. – Если это заговор, он живым с острова не уйдет. Обещаю тебе.

– Если только он сейчас на острове, – пробурчал Виспансий Агриппа, усаживаясь на корме. – Высокий человек в броне может быть обычным офицером, задача которого – выманить нас на остров, под удар катапульт и скорпионов.

– Ты у нас оптимист, Агриппа, – фыркнул Меценат.

В лодке молодой патриций прошел на нос. Садиться он не стал, предпочтя остаться на ногах. Четверо гребцов уже заняли свои места. Все они были ветеранами, мастерски владеющими мечами, которые лежали у их ног. Чтобы сменить весла на оружие, им потребовалась бы секунда. Все смотрели на Октавиана, и он кивнул.

– Поехали. Давайте узнаем, чего он хочет. – Новый Цезарь встал у борта, не отрывая глаз от Марка Антония. – Отчаливайте, или гребите, или как это у вас называется!

Агриппа скривился, но гребцы оттолкнулись от берега и погнали лодку к острову. Четыре весла синхронно опускались в воду, разгоняя лодку. Октавиан обнаружил, что ему нравится лететь над водой, и Виспансий Агриппа, заметив, как изменилось выражение лица его друга, улыбнулся.

– Есть какая-то магия в маленьких лодках, – заметил он. – Но галеры еще лучше.

Улыбка Гая Октавиана соскользнула с лица при упоминании о флоте, который покинул Брундизий. Его соконсул Педий провел закон, сместивший Секста Помпея с должности командующего флота, но корабли этим вернуть не удалось.

– Когда мы здесь закончим, мне понадобится флот, – заявил преемник Цезаря.

– Это и есть весь твой флот, – с горечью ответил Меценат, кивая на их лодку.

Октавиан фыркнул:

– Я уже думал об этом. Рано или поздно, мне придется раздавить Секста Помпея. Без контроля над морем мы не сможем переправить легионы, не сможем схватиться с Кассием и Брутом.

Агриппа кивал, потирая подбородок.

– Флот обойдется в огромные деньги, – ответил он. – У Секста сколько, двести галер? Постройка половины этого числа обойдется в десятки миллионов сестерциев… и потребуется время, чтобы подготовить легионеров для войны на море.

– Какой смысл договариваться с Марком Антонием, если я не могу покинуть Рим из-за страха перед пиратами? – спросил Октавиан. – Деньги я найду… и людей. У тебя полная свобода действий, Агриппа. Построй мне флот.

Когда лодка подошла к острову, три пассажира выбрались на берег. Гребцы начали надевать легионерскую броню, которая до этого лежала на дне лодки. Консул нетерпеливо ждал, и его пальцы поглаживали рукоятку гладия.

Марк Антоний спустился на пятачок песка, к которому они пристали, с улыбкой наблюдая за происходящим. Выглядел он здоровым и сильным, ростом чуть уступал Агриппе, а фигура его оставалась стройной, несмотря на годы.

– Добро пожаловать, консул, – приветствовал он Октавиана. – Ты прошел долгий путь с того времени, как эту должность занимал я. Как я тебе и писал, моя честь гарантирует тебе безопасность. У нас перемирие. Я хочу представить тебе моего компаньона. Пройдешь со мной?

Человек, которого Гай Октавиан видел в последний раз уезжающим в Галлию, похоже, совершенно не боялся вооруженных солдат. Он держался расслабленно, как любой римский патриций, наслаждающийся теплым днем на берегу реки. Октавиан улыбнулся, считая возможным подыграть ему.

– Я пойду с тобой, – согласился он. – Нам надо многое обсудить.

– Похоже, на этот раз он готов тебя выслушать, – пробормотал Меценат.

Они направились к шатру, поставленному на траве. С этой части острова Гай Октавиан мог лучше рассмотреть легионы, которые Марк Антоний привел из Галлии. Он обратил внимание, что до противоположного берега расстояние от острова меньше, чем до того, с которого приплыл он сам, и решил, что это не случайность. Десяток луков-скорпионов и две центурии лучников наблюдали за ним, готовые открыть огонь при первых признаках предательства. Как ни странно, Октавиану понравилось, что и его воспринимают как угрозу. Ему не хотелось оставаться единственным, у кого нутро завязывалось узлом от тревоги.

Антоний светился радушием, как и положено хозяину. Он заметил, что Октавиан смотрит на его легионы, и заговорил:

– Сейчас трудные времена, Цезарь, ведь так? Лепид придерживался того же мнения, когда я прибыл в Галлию. Я благодарен ему, что он не усмотрел ничего зазорного в том, чтобы передать командование римскому консулу.

– Экс-консулу, – механически поправил его Октавиан, но, увидев, что Марк начинает хмуриться, быстро добавил: – Но по-прежнему человеку, которого Юлий Цезарь называл другом, и, я надеюсь, моему союзнику в эти непростые времена.

– Как скажешь. Я нахожу, что чем больше у меня легионов, тем легче мне найти союзников, – оглушительно рассмеялся бывший консул. – Лепид! Позволь представить тебе нового Гая Юлия Цезаря и нынешнего римского консула.

Мужчина, отсалютовавший Октавиану, выглядел растерянным. Чувствовалось, что ему явно не по себе. Наследник Цезаря видел его впервые, но знал, что сам божественный Юлий считал этого человека идеальным наместником для Галлии и назначил его на этот пост после триумфального возвращения с Востока. С первого взгляда Марк Эмилий Лепид не производил особого впечатления. Из-за легкой сутулости он больше походил на ученого, а не на офицера самого высокого ранга, хотя сломанный в нескольких местах нос и измочаленное ухо говорили о том, что в каком-то бою ему изрядно досталось. От уха остался один лишь розовый хрящ, без намека на раковину. Волосы Лепида оставались густыми, но полностью поседели. В компании с ним и Марком Антонием Октавиан ощущал свою молодость, скорее как силу, чем как слабость.

– Познакомиться с тобой для меня честь, – низкий и твердый голос галльского наместника указывал, что за его стареющей внешностью скрываются решительность и трезвый рассудок.

Октавиан пожал протянутую руку.

– И для меня эта встреча с тобой – большая честь. Как у римского консула, у меня, как я понимаю, самая высокая должность. Присядем? – предложил он, указывая на длинный стол, и первым двинулся к нему, вместо того, чтобы уступить инициативу Марку Антонию. Меценат и Агриппа последовали за другом и встали за его спиной, как только он сел во главе стола.

На лице Антония отразилось раздражение, но он решил, что не стоит выражать по этому поводу недовольства, чтобы не портить достаточно удачное начало встречи. Бывший консул сел напротив Октавиана, а Эмилий Лепид занял место рядом. Четверо его людей встали чуть позади, как будто бы не представляя собой очевидной угрозы, хотя цель их присутствия не вызывала сомнений. Октавиан глянул на своих гребцов, которые заняли позицию напротив этой четверки. Напряжение вдруг начало нарастать, и Марк Антоний поспешил разрядить обстановку, положив руки на стол.

– Позволишь начать? – спросил он и продолжил, прежде чем приемный сын Цезаря успел открыть рот: – Мое предложение простое. В Галлии у меня и Лепида пятнадцать легионов. У тебя восемь, Цезарь, во всяком случае, сейчас, в начале твоего консульского года. Тебе нужна сила, чтобы раздавить Освободителей, а мне – должность и власть в Риме. Я не хочу быть изгнанником в Галлии. Мы вполне можем прийти к взаимовыгодному соглашению, так?

Октавиан возблагодарил богов за римскую прямоту. По крайней мере, и он, и Марк Антоний одинаково не жаловали все эти сенатские игры.

– А какова в этом роль префекта Лепида? – бесстрастно спросил он.

– Мы с Лепидом говорим как один человек, – ответил Марк Антоний, опередив наместника Галлии. – Триумвираты для Рима – не новость. Я предлагаю разделить власть между нами тремя, с тем, чтобы уничтожить Освободителей на востоке. Не думаю, что ты сможешь сделать это без моих легионов, Цезарь.

Октавиан чувствовал, как в голове бешено скачут противоречивые мысли. Ему нравилось это предложение, при условии, что он мог доверять Марку Антонию и Лепиду. Юлий Цезарь сам создал первый триумвират с Помпеем и Крассом. И едва ли кому-то было нужно напоминать, сколь печально закончилась эта история для двух последних. Молодой человек встретился взглядом с Марком и обратил внимание на напряженность в его глазах. Бывший консул занимал сильную позицию, но его что-то тревожило, и Октавиан попытался найти нужные слова, чтобы добраться до причины этой тревоги.

– Нашу договоренность должен признать Сенат, чтобы она стала зак