/ / Language: Русский / Genre:prose_history / Series: Чингисхан

Повелители стрел

Конн Иггульден

Веками монгольские племена воевали друг с другом. Но в год Огня и Тигра явился вождь, объединивший враждующие кланы. Он направил народ степей на битву с внешним врагом — могучей империей с прекрасными городами, полноводными реками и цветущими садами. Он повел своих воинов к славе через великую пустыню Гоби. Его звали Чингисхан. И это роман о том, как был покорен Китай и как пала империя Цин.

Конн Иггульден

«Повелители стрел»

Моей дочери Софи

Очень признателен Джону Фликеру, не позволившему «Чингису» сойти с верного пути и помогшему значительно улучшить описание битвы на перевале

Вот идет народ от севера, и народ великий. Держат в руках лук и копье; они жестоки и немилосерды: голос их шумен, как море; несутся на конях, выстроились как один человек, чтобы сразиться.

Библия, Книга Иеремии, 50:41, 42

ПРОЛОГ

Хан найманов был стар. Холодный ветер с вершины пробирал его до костей, вызывая дрожь. Далеко внизу собранная ханом армия сражалась с войском человека, который называл себя Чингисом. У подножия горы больше дюжины племен плечом к плечу с найманами отражали вражеские атаки, набегавшие одна за другой, как волны. Крики и стоны разносились в чистом горном воздухе, достигали ушей хана. Видеть битву он не мог, потому что почти ослеп от старости.

— Расскажи, что сейчас происходит, — велел он шаману.

Кокэчу не достиг и тридцати лет, глаза его были зорки, однако сейчас их застилала скорбь.

— Джаджираты опустили луки и мечи, мой повелитель. Храбрость покинула их, как ты и предполагал.

— Не слишком ли много чести оказывают они ему своим страхом? — проворчал хан, плотнее запахивая на сухощавом теле халат. — Расскажи о моих найманах: сражаются ли они?

Кокэчу ответил не сразу — долго смотрел вниз, на смешение людей и лошадей. Чингис застал их врасплох, внезапно появившись из бескрайних степей на рассвете, хотя лучшие лазутчики утверждали, что он подойдет еще не скоро. С жестокостью победителей воины Чингиса атаковали найманов и их союзников; впрочем, у тех еще оставался шанс отразить нападение. Кокэчу мысленно обругал джаджиратов: когда они спустились с гор, их было так много, что все считали победу над врагом делом решенным, а союз племен, невозможный еще несколько лет назад, казался великим и могучим. Он продержался до первого боя, а затем страх расколол его, и джаджираты дрогнули.

Шаман видел, как некоторые из радушно принятых ханом иноплеменников обратили оружие против своих братьев, и не смог сдержать проклятий. Свора псов, рвущихся туда, где сильнее пахнет падалью!

— Еще сражаются, мой повелитель, — произнес наконец шаман. — Они устояли против атаки, их стрелы жалят людей Чингиса, раня и убивая.

Хан найманов стиснул костлявые руки с такой силой, что побелели суставы.

— Хорошо, Кокэчу, но я должен спуститься и ободрить людей.

Шаман обратил лихорадочный взор на человека, которому служил всю сознательную жизнь.

— Повелитель, не ходите, иначе погибнете. Мне было видение. Ваши слуги удержат эту гору, даже если против них выступят духи мертвых.

Он отогнал угрызения совести. Хан доверял ему, но, когда враг смял первые ряды найманов, Кокэчу почуял в летящих стрелах собственную смерть. Теперь ему хотелось только одного — бежать.

Хан вздохнул.

— Ты хорошо служил мне, Кокэчу, и я тебе благодарен. А теперь расскажи еще раз, что ты видишь.

Кокэчу набрал в легкие воздуха.

— В битву вступили братья Чингиса. Люди одного из них атакуют наше войско сбоку, рвутся в середину.

Он замолк, кусая губы. Вражеская стрела, гудя, как рассерженная оса, мелькнула в воздухе и по самое оперение воткнулась в землю неподалеку от того места, где сидели хан и Кокэчу.

— Нужно перебираться выше, мой повелитель, — сказал шаман, вставая. Он не мог отвести взгляд от кровавой бойни далеко внизу.

Старый хан тоже поднялся, поддерживаемый двумя воинами. Те с непроницаемым выражением лиц наблюдали за гибелью друзей и братьев, но по кивку шамана отвернулись и повели старика вверх по склону.

— Мы отразили удар, Кокэчу? — спросил хан дрогнувшим голосом.

Шаман посмотрел назад и отшатнулся. В воздухе висели стрелы; казалось, они медленно скользят, словно смазанные жиром. Вражеская атака разделила надвое войско найманов. Их доспехи из вываренной кожи уступали скопированным у чжурчжэней доспехам воинов Чингиса, одетых в панцири из железных, в палец шириной, пластин, прикрепленных к основе из грубого полотна и шелка. Может, такая защита и не спасала от серьезных ударов, зато наконечники стрел иногда застревали в шелке. Кокэчу увидел, как упало на землю бунчужное знамя меркитов, а сами они, изможденные, бросили оружие и встали на колени, моля о пощаде. Только ойраты и найманы бились отчаянно, хотя понимали, что долго не продержатся. Великий союз племен, объединившихся, чтобы противостоять общему врагу, заканчивал свое существование, и вместе с ним уходила надежда на свободу. Кокэчу подумал о собственном будущем и нахмурился.

— Наши воины храбро сражаются, повелитель. Они не отступят перед врагом, когда вы глядите на них.

Около сотни людей Чингиса пробились к подножию горы и свирепо смотрели вверх. Дул холодный, пронизывающий ветер, и Кокэчу вдруг почувствовал злость и отчаяние. Не для того он прошел такой трудный путь, чтобы бесславно сгинуть на сухом склоне под холодными лучами солнца. Все секреты, доставшиеся от отца, — которого Кокэчу превзошел! — пропадут, когда удар меча или стрелы прервет его жизнь. На какой-то миг Кокэчу возненавидел дряхлого хана, пытавшегося противостоять новой силе в степях. Старик проиграл, а значит, оказался глупцом, и неважно, что когда-то он был сильным и непобедимым. Шаман обругал злой рок, следовавший за ним по пятам.

Хан найманов с трудом поднимался. Он устало махнул воинам, которые вели его под руки.

— Мне нужно передохнуть, — сказал он, тряся головой.

— Повелитель, враг слишком близко, — возразил Кокэчу.

Не обращая на него внимания, телохранители усадили старика на траву.

— Значит, мы побеждены? — спросил хан. — Только по трупам найманов чингисовские псы смогли бы подойти к горе.

Кокэчу не смотрел в глаза телохранителям. Они тоже знали правду, хотя никто не хотел поведать ее старику и отнять у того последнюю надежду. Внизу повсюду лежали мертвые, словно черточки и закорючки кровавых письмен. Ойраты сражались умело и отважно, однако в конце концов дрогнули и они. Армия Чингиса стремительно наступала, используя любую оплошность противника. Кокэчу видел, как враги десятками и сотнями скачут через поле боя, а их командиры действуют на удивление слаженно и быстро. Только мужество найманских воинов помогало сдерживать натиск. К сожалению, одного мужества было недостаточно. Когда позицию у подножия холма вновь заняли найманы, у Кокэчу мелькнула — и тут же испарилась — надежда: горстку измученных людей смела очередная атака.

— Твои телохранители по-прежнему готовы умереть за тебя, повелитель, — пробормотал Кокэчу. Ему было нечего добавить. Войско, еще вчера такое сильное, пало, поверженное врагом. Отовсюду доносились крики и стоны умирающих. Хан кивнул и закрыл глаза.

— Я думал, что сегодня мы победим, — произнес он еле слышным голосом. — Если все кончено, вели моим сыновьям сложить оружие. Я не хочу, чтобы они погибли ни за что.

Сыновей хана уже убили, и армия Чингиса пронеслась над их телами. Услышав приказ, оба телохранителя посмотрели на Кокэчу, не выказывая ни скорби, ни ярости. Старший вытащил меч и проверил лезвие. На лице и шее воина отчетливо выступили вены, словно тонкие нити под кожей.

— Я передам им твою волю, повелитель, если позволишь.

Хан поднял голову.

— Пусть они останутся в живых, Мурах. Посмотрим, куда приведет нас этот Чингис.

На глазах Мураха выступили слезы, он сердито смахнул их, повернувшись к другому телохранителю и не глядя на Кокэчу, словно того и не было.

— Защищай хана, сын мой, — тихо сказал он.

Молодой воин кивнул, а Мурах, положив руку ему на плечо, чуть наклонил голову, чтобы их лбы соприкоснулись. Не обращая внимания на шамана, который привел их на гору, Мурах стал спускаться по склону.

Хан вздохнул. Печаль туманила его мысли.

— Скажи, пусть завоевателя пропустят сюда. — Бусинка пота скатилась по его лицу и задрожала на кончике носа. — Может, он пощадит моих сыновей после того, как убьет меня.

Кокэчу увидел, что далеко внизу Мурах присоединился к нескольким последним воинам, которые все еще держались, и с его появлением они словно стали выше. Измученные и израненные, найманы подняли головы, стараясь не выдать страха. Было слышно, как они громко прощаются друг с другом перед лицом неприятеля.

Еще среди воинов шаман заметил самого Чингиса в забрызганных кровью доспехах. Кокэчу почувствовал на себе его взгляд. Шаман вздрогнул и взялся за рукоять ножа. Пощадит ли Чингис шамана, перерезавшего горло своему хану? Старик сидел, опустив голову, и его шея казалась болезненно тонкой. Убить хана и спастись? Смерть страшила Кокэчу, он отчаянно хотел жить.

Чингис долго смотрел вверх, не двигаясь, и Кокэчу опустил руку. Он не знал этого хладнокровного воителя, который пришел ниоткуда на утренней заре. Кокэчу сидел рядом с ханом, наблюдая, как гибнут последние найманы. Чтобы повернуть врагов на свою сторону, он бормотал старинное защитное заклинание. Монотонный распев, казалось, немного успокоил старого хана.

Мурах, лучший среди найманских воинов, еще не вступал в битву. С гортанным воплем он отважно бросился вперед, сминая врагов. Оставшиеся в живых найманы подхватили его крик, забыв об усталости. Их стрелы сбивали с ног людей Чингиса, те быстро поднимались и, оскалив зубы, снова вступали в бой. Мурах убил одного, и тут же десятки других насели на него со всех сторон, и доспехи воина обагрились кровью.

Кокэчу продолжал читать заклинание и только приподнял веки, когда Чингис протрубил в рог, и его люди отошли от горстки тяжело дышащих найманов.

Мурах все еще был жив, но шатался. Кокэчу увидел призывный жест Чингиса, обращенный к нему, однако слов не расслышал. Мурах покачал головой, сплюнул кровавую слюну и снова поднял меч. Лишь несколько его соплеменников с трудом держались на ногах, истекая кровью. Они тоже подняли клинки.

— Вы отважно сражались, — прокричал Чингис. — Покоритесь, и я с почестями приму вас у своего костра.

Мурах усмехнулся разбитым ртом.

— Я плюю на почести Волка.

Чингис замер в седле, выпрямился, затем пожал плечами и подал знак. Его люди ринулись вперед, размахивая оружием, и лавина тел поглотила Мураха и его соплеменников.

Высоко на горе Кокэчу поднялся на ноги. Заклинания застряли у него в горле, когда Чингис слез с коня и пошел вверх по склону. Битва закончилась. На земле лежали сотни мертвых, а тысячи живых сдались на милость победителя. Их дальнейшая судьба шамана не интересовала.

— Он идет сюда, — тихо сказал Кокэчу, глядя вниз.

Его внутренности сжались, мускулы ног подергивались, словно у лошади, которую донимают мухи. Человек, который объединил под своими знаменами степные племена, шел прямо к нему с бесстрастным выражением лица. Кокэчу заметил, что доспехи Чингиса сильно пострадали в бою — металлические пластинки кое-где почти оторвались. Сражение было тяжелым, однако Чингис поднимался без намека на одышку, словно совсем не устал.

— Мои сыновья живы? — прошептал хан, нарушив молчание.

Он потянулся к шаману, схватил его за рукав.

— Нет, — ответил Кокэчу с неожиданной горечью.

Рука старого хана безвольно повисла, он поник под тяжестью скорби. В следующее мгновение хан собрался с силами и вновь обратил незрячие глаза к Кокэчу.

— Пусть подойдет этот Чингис, — произнес он. — Теперь мне незачем его бояться.

Кокэчу не ответил, не в силах отвести взгляд от воина, поднимающегося по склону. Шаман почувствовал на затылке прохладный ветерок; его прикосновение было как никогда сладостным. Кокэчу доводилось видеть людей, повстречавших смерть; некоторых он убил сам, забрал их души во время колдовских обрядов. Сейчас смерть уверенным шагом приближалась к нему, и Кокэчу едва поборол желание убежать. Впрочем, не отвага удержала его на месте. Оружием шамана всегда были слова и заклинания, и найманы боялись Кокэчу даже больше, чем его отца. Бегство означало смерть, неотвратимую, как наступление зимы. Сын Мураха что-то прошептал и вытащил из ножен меч, но страх Кокэчу не пошел на убыль. В ровной поступи завоевателя было что-то, внушающее благоговейный ужас. Многочисленные армии не смогли остановить этого человека. Старый хан поднял голову, чувствуя его приближение, — так незрячие глаза находят солнце.

Чингис остановился и посмотрел на найманов. Он был высокий, его смазанная жиром кожа светилась здоровьем. В желтых, как у волка, глазах Кокэчу не заметил ни тени жалости. Шаман замер, а Чингис вытащил меч, покрытый пятнами засохшей крови. Сын Мураха шагнул вперед, загородил своего хана. Чингис взглянул на него с легким недовольством.

— Ступай вниз, мальчишка, если хочешь жить, — произнес он. — Сегодня я видел достаточно смертей.

Юный воин молча покачал головой, и Чингис вздохнул. Резким ударом он выбил меч телохранителя, а другой рукой вонзил ему в горло кинжал. Уже умирая, сын Мураха упал на Чингиса, раскинув руки. Тот, проворчав что-то, оттолкнул тело, и оно мешком рухнуло на землю.

Чингис неторопливо вытер оружие и сунул его в ножны. Вдруг стало заметно, что он очень утомлен.

— Если бы ты стал моим союзником, я бы достойно принял найманов, — обратился Чингис к хану.

Старик поднял невидящий взгляд.

— Ты слышал мой ответ, — произнес он неожиданно окрепшим голосом. — А теперь отправь меня к сыновьям.

Чингис кивнул. Взмах мечом — и ханская голова запрыгала по склону. От удара тело дернулось и завалилось набок. Кокэчу услышал, как кровь брызнула на камни, и почувствовал, что отчаянно хочет жить. Он побледнел под взглядом Чингиса и сбивчиво забормотал:

— Нельзя проливать кровь шамана, повелитель. У меня много силы, и я знаю, как ее обрести. Ударь меня — и увидишь, что моя кожа превратилась в железо. Позволь мне служить тебе, повелитель. Разреши возвестить о твоей победе.

— Что ж ты не помог хану найманов, а притащил его сюда на смерть? — спросил Чингис.

— А разве я не увел его подальше от сражения? Я видел во сне, повелитель, как ты идешь. И сделал все, чтобы облегчить твой путь. Разве не в тебе будущее племен? Духи говорят моим голосом. Я стою в воде, а ты — на небе и на земле. Позволь мне служить тебе. Чингис задумался, меч в его руке словно застыл. Перед ним стоял человек, одетый в темно-коричневый халат, дээл, поверх потрепанной рубахи и штанов. Дээл украшала вышивка, но багряные завитки стали почти черными от грязи и жира. Гутулы[1] на ногах шамана были подвязаны веревками; видно, прежний владелец выкинул их за ненадобностью. И все же в горящих на темном лице глазах светилось что-то необычное. Чингис вспомнил, как отцовского шамана убил Илак из племени Волков. Возможно, с того злосчастного дня судьба Илака была предрешена. Кокэчу со страхом смотрел на Чингиса, ожидая смертельного удара.

— Мне больше не нужны выдумщики-болтуны. Их у меня уже трое, и каждый утверждает, что общается с духами, — сказал Чингис.

В его взгляде блеснуло любопытство, и Кокэчу не стал медлить.

— Они щенки по сравнению со мной, повелитель. Смотри!

Не дожидаясь ответа, он достал из-за пазухи узкий клинок с грубой роговой рукоятью. Чингис поднял меч. Кокэчу остановил его свободной рукой и закрыл глаза.

Усилием воли шаман заставил себя игнорировать прохладное дуновение ветерка и обуздал гнетущий страх. Он начал читать заклинания, которые вбил в него отец, и впал в транс даже скорее, чем ожидал. Духи спустились к нему, под их ласками сердце Кокэчу забилось медленнее. В тот же миг шаман почувствовал, что покинул свое тело и наблюдает за ним со стороны.

Глаза Чингиса широко распахнулись от удивления, когда шаман воткнул нож себе в руку. Тонкое лезвие пронзило предплечье, но Кокэчу словно не ощущал боли. Чингис завороженно смотрел, как черное острие ножа прорвало кожу и показалось с другой стороны. Кокэчу медленно, почти лениво, моргнул и вытащил нож.

Он проследил за взглядом Чингиса. Тот пристально рассматривал надрез на руке шамана. Кокэчу глубоко вдохнул и ощутил, как транс, подобно льду, сковал все тело.

— Видишь ли ты кровь, повелитель? — прошептал он, зная ответ.

Чингис нахмурился. Не вложив меч в ножны, он шагнул вперед и потрогал овальную рану корявым пальцем.

— Нет. Полезное умение, — одобрительно проворчал он. — Ему можно научиться?

Кокэчу улыбнулся. Страха больше не было.

— Духи спускаются только к избранным, повелитель.

Чингис кивнул и отшатнулся. Даже на холодном ветру от Кокэчу разило как от старого козла, вдобавок воин никак не мог понять, почему эта странная рана не кровоточит. Хмыкнув, он вытер лезвие меча и сунул его в ножны.

— Я дарю тебе год жизни, шаман. Вполне достаточно, чтобы показать, чего ты стоишь.

Кокэчу упал на колени, уткнувшись лицом в землю.

— Ты великий хан! — По покрытым пылью щекам побежали слезы. Он почувствовал, как уходят, перешептываясь, духи, и опустил рукав халата пониже — чтобы скрыть быстро расплывающееся пятно крови.

— Да, — ответил Чингис и посмотрел на войско, ждущее его возвращения. — Мир еще узнает мое имя.

Чуть помолчав, хан заговорил снова — так тихо, что Кокэчу пришлось напрячь слух.

— Сейчас не время смерти, шаман. Мы один народ, и между нами больше не будет сражений. Я призову всех. Нам покорятся города, мы проскачем по новым землям, которые станут нашими. Женщины будут рыдать, и я буду радоваться их стенаниям.

Он посмотрел на распростертого на земле Кокэчу и нахмурился.

— Ты будешь жить, шаман. Я сказал. Поднимись с колен и следуй за мной.

У подножия холма Чингис кивнул своим братьям, Хачиуну и Хасару. За годы, прошедшие с того времени, как началось объединение племен, они обрели немалую власть, но были все еще молоды, и Хачиун радостно улыбнулся подошедшему брату.

— Кто это? — спросил Хасар, рассматривая Кокэчу в потрепанном халате.

— Шаман найманов, — ответил Чингис.

К ним подъехал еще один всадник и спешился, не отводя глаз от Кокэчу. Арслан был когда-то в найманском племени кузнецом, и Кокэчу его сразу узнал. Шаман вспомнил, что этот человек — убийца, которого приговорили к изгнанию. Неудивительно, что он стал одним из доверенных Чингиса.

— Я тебя помню, — сказал Арслан. — Значит, твой отец умер?

— Много лет назад, предатель, — процедил Кокэчу, задетый презрительным тоном.

Он вдруг впервые осознал, что потерял влияние, которого добился с таким трудом. Мало кто из найманов осмеливался посмотреть ему в глаза без боязни быть обвиненным в измене. Кокэчу, не дрогнув, выдержал взгляд Арслана. Ничего, они его еще узнают!

Чингис наблюдал за стычкой не без удовольствия.

— Эй, шаман! Не обижай самого первого воина, который пришел под мои знамена! Больше нет найманов, нет племенных связей. Я собрал всех в один народ.

— Мне было видение об этом, — немедленно отозвался Кокэчу. — Ты благословен духами.

Лицо Чингиса посуровело.

— Не слишком действенное благословение! Войско, которое ты видишь перед собой, я собрал силой и умением. Даже если духи наших предков и сопровождали нас, я их не заметил.

Кокэчу моргнул. Хан найманов был доверчив и легко поддавался внушению. Повлиять на молодого хана будет не так-то просто. И все же как хорошо дышится, подумал шаман. Он жив, а всего лишь час назад казалось, что смерть неминуема.

Чингис обернулся к братьям, забыв о Кокэчу.

— Новые воины принесут клятву сегодня вечером, на закате, — сказал он Хасару. — Размести их среди других, пусть почувствуют себя не побежденными, а частью единого целого. И продумай все как следует, не хватало еще получить нож в спину.

Хасар кивнул и поскакал сквозь толпу воинов к бывшим врагам, которые все еще стояли на коленях.

Кокэчу заметил, как Чингис и его младший брат Хачиун обменялись улыбками. То, что эти двое — большие друзья, не ускользнуло от внимания шамана, и он старательно запоминал все увиденное и услышанное, ведь даже самая незначительная мелочь могла пригодиться в будущем.

— Мы победили союз племен, Хачиун! Разве я не говорил, что так и будет? — произнес Чингис, хлопая брата по спине. — Твоя тяжелая конница подоспела как раз вовремя.

— Как ты меня научил, — отозвался Хачиун похвалой на похвалу.

— Теперь, с новыми людьми, наше войско покорит всю степь, — заметил Чингис, улыбаясь. — Пришло время отправляться в путь.

На мгновение он задумался.

— Хачиун, отправь гонцов в степь. Пусть разыщут все кочевья, даже самых захудалых родов, и велят племенам собраться следующей весной у реки Онон, возле черной горы. Там на равнине хватит места для тысяч людей. Оттуда мы и начнем поход.

— Что должны говорить гонцы? — спросил Хачиун.

— Пусть передадут всем, что Чингис зовет их на курултай, — ответил старший брат. — Никто не сможет устоять против нас. Те, кто не присоединится ко мне, проведут остаток жизни, высматривая на горизонте моих воинов. Пусть посланцы так и скажут.

Чингис удовлетворенно оглянулся. За семь лет ему удалось собрать десятитысячное войско. С людьми из побежденных племен оно станет почти в два раза больше. Чингис знал, что в степях не осталось никого, кто мог бы противостоять ему. Он посмотрел на восток, представляя раздувшиеся от богатств города империи Цзинь.

— Тысячи лет они держали нас порознь, Хачиун. Нападали на нас, пока мы не уподобились бродячим псам. Теперь это в прошлом. Я объединил племена, и пусть трепещут наши враги. Я их проучу.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

На закате летнего дня у подножия черной горы раскинулся монгольский улус. Огромный, он все равно казался маленьким по сравнению с равниной. Насколько хватало глаз, стояли юрты, а между ними горели костры. Вечно голодные лошади, козы, овцы и яки щипали неподалеку траву, оставляя за собой голую землю. Утром скот уводили к реке, на хорошие пастбища, а к ночи пригоняли обратно к юртам. Хотя Чингис обещал мир, подозрения и недовольство росли с каждым днем. Никогда еще столько народу не собиралось вместе, и многие чувствовали, что находятся среди врагов. Обиды, вымышленные и подлинные, витали в воздухе. Вечерами, несмотря на запрет, между молодыми воинами часто завязывались потасовки. Каждое утро находили пару-тройку трупов тех, кто пытался свести старые счеты. Племена тихо роптали, ожидая, когда же наконец станет известно, зачем их собрали в этом месте, так далеко от родных кочевий.

Среди многочисленных шатров и повозок, в самом центре, стояла юрта Чингиса — юрта, какой в степях еще не видывали. Она была намного выше и шире остальных, с более прочным каркасом. Разбирать тяжелый шатер было нелегко, и потому его перевозили на повозке, запряженной восемью быками. С наступлением ночи сотни воинов подходили к юрте — просто поглазеть.

В юрте заправленные бараньим жиром светильники чадили, бросали на людей теплые отсветы. На войлочных стенах висели шелковые боевые знамена, однако Чингис, не любивший кичиться богатством, сидел на грубой деревянной скамье. Его братья лежали на груде лошадиных попон и седел, пили чай и лениво переговаривались.

Перед Чингисханом сидел взволнованный молодой воин, все еще разгоряченный после долгой дороги. Казалось, люди в окружении хана не обращают на него внимания, но гонец понимал, что они настороже и в любую минуту готовы схватиться за оружие. Гонец принес известие о решении своего народа. Он искренне надеялся: старейшины знают, что делают.

— Если ты допил чай, я тебя выслушаю, — сказал Чингис.

Гонец поставил пиалу на пол, сглотнул, закрыл глаза и начал:

— Вот слова Барчука, правителя уйгуров.

Едва он заговорил, смех и веселая болтовня смолкли. Юноша понимал, что все сейчас слушают только его, и волновался еще сильнее.

— С большой радостью я услышал о твоей славе, мой повелитель. Уйгуры долго ждали дня, когда наши народы узнают друг друга и поднимутся вместе. И вот взошло солнце. Река освободилась ото льда. Ты хан ханов, великий гурхан, ты поведешь нас за собой. Мои знания и сила принадлежат тебе.

Посланец замолчал и отер со лба пот. Открыв глаза, он заметил вопросительный взгляд Чингиса и похолодел от страха.

— Прекрасные слова, — заметил Чингисхан, — но где сами уйгуры? У них был целый год, чтобы добраться сюда. Если я должен привести их…

Он недоговорил. В воздухе повисла угроза.

Гонец торопливо ответил:

— Повелитель, только на постройку повозок у нас ушли месяцы. Вот уже много поколений мой народ не кочевал. Пришлось разобрать пять больших храмов, пронумеровать каждый камень, — чтобы можно было возвести их заново. А все наши свитки с письменами вывозили на двенадцати тяжелогруженых повозках.

— Вы владеете грамотой? — спросил Чингис и, заинтересованный, подался вперед.

Гонец с гордостью кивнул.

— Уже много лет, повелитель. Мы, когда торговали с западными народами, пользовались любой возможностью, чтобы приобрести их рукописи. Наш хан — весьма ученый человек и даже копировал работы мудрецов из Цзинь и Си Ся.

— Значит, я должен привечать учителей и грамотеев? — насмешливо осведомился Чингис. — Как вы будете сражаться — свитками?

Посланец покраснел, а все остальные рассмеялись.

— У нас еще четыре тысячи воинов, повелитель. Они пойдут за Барчуком куда угодно.

— Они пойдут за мной, или их бездыханные тела усеют степь, — перебил хан.

Какое-то мгновение гонец в замешательстве смотрел на него, затем молча опустил взгляд на гладко выструганный деревянный пол.

Чингис подавил гнев.

— Так ты не сказал, когда эти уйгурские ученые будут здесь, — произнес он.

— Я опередил их всего на несколько дней, повелитель. Три луны назад, когда меня послали к тебе, они уже были готовы отправиться в путь. Повелитель, запасись терпением еще ненадолго.

— Ради четырех тысяч воинов я подожду, — промолвил Чингис, размышляя о чем-то. — Тебе знакомо цзиньское письмо?

— Я неграмотный, повелитель. Наш хан умеет читать и писать на их языке.

— А в ваших рукописях сказано, как захватить город, построенный из камня?

— Мне не доводилось слышать ни о чем подобном. Цзинь-цы пишут о философии — копируют слова Будды, Кунфуция и Лао-цзы. У них нет работ о военном деле, а если и есть, чужеземцам их не показывают.

— Значит, от ваших свитков с письменами никакой пользы, — сердито бросил Чингисхан. — Иди и поешь чего-нибудь, только будь осторожен, не то твое хвастовство доведет до драки. А я посмотрю, что представляют собой уйгуры, когда они наконец появятся.

Гонец низко поклонился и вышел. Едва покинув дымную юрту, он облегченно вздохнул и еще раз подумал о том, понимает ли их хан, что пообещал. Уйгуры больше себе не хозяева.

Юноша оглянулся и увидел, что вокруг, насколько хватает глаз, мерцают огоньки костров. По одному слову человека, с которым он только что разговаривал, тысячи тысяч двинутся в любом направлении. Возможно, у хана уйгуров просто не было выбора.

Оэлун смочила в ведре тряпку и отерла сыну лоб. Тэмуге с детства был слабее братьев и вдобавок поддавался хвори быстрее, чем Хасар, Хачиун или сам Тэмучжин. Женщина сдержанно улыбнулась при мысли о том, что должна теперь звать старшего сына Чингисом. Его честолюбивые замыслы придали новый смысл этому красивому слову, означавшему «океан», хотя в свои двадцать шесть лет Тэмучжин никогда не видел моря. Впрочем, она, его мать, тоже.

Тэмуге заворочался во сне, когда Оэлун потрогала его живот.

— Он затих. Я ненадолго выйду, — сказала Бортэ.

Оэлун бросила сердитый взгляд на жену сына. Бортэ родила Тэмучжину четверых крепких сыновей, и раньше Оэлун думала, что сноха станет ей сестрой или хотя бы подругой. Когда-то молодая женщина была жизнерадостной и веселой. Несчастье ее надломило, оставило глубокий след в душе. Оэлун знала, как Тэмучжин относится к старшему сыну. Он никогда не играл с Джучи и, казалось, вообще его не замечал. Бортэ изо всех сил старалась развеять сомнения мужа, но они вошли в их жизнь, как железный клин в дерево. Хуже всего было то, что остальные три сына унаследовали отцовские желтоватые глаза, меж тем как темно-карие глаза Джучи в полумраке казались совсем черными. Тэмучжин души не чаял в младших детях, а старший сын не отходил от матери, не понимая, почему отец смотрит на него так холодно.

Оэлун увидела, что молодая женщина не отводит взгляда от двери юрты и, конечно, думает о своих сыновьях.

— У тебя достаточно слуг — пусть они и укладывают детей спать, — недовольно заметила Оэлун. — Мне нужно, чтобы ты была здесь, если Тэмуге проснется.

Пока она говорила, ее пальцы ощупывали темную опухоль на животе сына, набухшую под кожей, чуть выше черных паховых волос. Она уже видела нечто подобное раньше: такая шишка появляется, когда человек поднимает слишком тяжелый груз. Боль, конечно, ужасная, но большинство людей со временем выздоравливают. Только вот Тэмуге вряд ли окажется среди этих счастливчиков, ему никогда не везло. Он уже давно повзрослел, однако совсем не походил на воина. Когда он спал, у него было лицо поэта, и Оэлун это нравилось. Отец Тэмуге наверняка больше порадовался бы за старших сыновей, а вот мать всегда выделяла младшего, относилась к нему с особой нежностью. В нем не было жестокости, хотя испытаний ему выпало не меньше, чем братьям. Оэлун тихонько вздохнула, чувствуя, что Бортэ наблюдает за ней в полумраке юрты.

— Может, Тэмуге еще выздоровеет, — сказала невестка.

Оэлун поморщилась. От жарких солнечных лучей тело ее сына почти сразу же покрывалось волдырями. Он редко держал в руках оружие тяжелее обычного ножа. Она не возражала, когда сын начал учить предания разных племен, впитывая их с такой скоростью, что старики дивились его памяти. Не всем же дано ловко управляться с лошадьми и оружием, успокаивала себя Оэлун. Она знала, что Тэмуге неприятны издевки и насмешки над его занятием, хотя мало кто из соплеменников осмелился бы повторить их в присутствии Чингисхана. Впрочем, Тэмуге никогда не жаловался брату на обиды, и в этом тоже была своего рода храбрость. Чего-чего, а силы духа сыновьям не занимать, подумала Оэлун.

Вдруг низенькая дверь в юрту открылась, и обе женщины обернулись на шорох. Оэлун нахмурилась, увидев шамана, вошедшего с почтительным кивком. Горящий взгляд Кокэчу скользнул по распростертому телу больного, и Оэлун с трудом подавила отвращение, сама не понимая, чем шаман вызвал ее ненависть. Было в нем что-то отталкивающее — Оэлун даже ничего не ответила гонцам, которых он присылал раньше. Женщина выпрямилась, пытаясь справиться с негодованием и усталостью.

— Я тебя не звала, — произнесла она холодно.

Кокэчу, казалось, не заметил недовольного тона.

— Я послал раба, чтобы молить о встрече с тобой, мать ханов. Наверное, он еще не приходил. Все стойбище говорит о болезни твоего сына.

Оэлун почувствовала цепкий взгляд шамана, ждущего приглашения остаться, и вновь склонилась над сыном. Вечно этот Кокэчу высматривает да вынюхивает! Оэлун заметила, как шаман пробивается в круг приближенных Чингиса, и невзлюбила его еще сильнее. Может, от воинов и пахнет овечьим пометом, бараньим жиром и потом, но это запах здоровых людей. А от Кокэчу несет падалью; правда, непонятно, что воняет — тело или одежда.

Женщина молчала, и шаман понял: если сейчас не уйти, она может позвать стражу. Тем не менее у него хватило дерзости заговорить. Чутье подсказывало Кокэчу, что его не выгонят.

— Позволь мне осмотреть больного — я умею лечить.

Оэлун едва сдерживала неприязнь. Шаман олхунутов уже читал над Тэмуге заклинания, впрочем, безрезультатно.

— Добро пожаловать к моему очагу, Кокэчу, — наконец произнесла она.

Женщина заметила, что шаман стал вести себя чуть свободнее. Она никак не могла избавиться от ощущения близости к чему-то невыразимо гадкому.

— Мой сын спит. Он испытывает сильную боль, когда бодрствует, и я хочу, чтобы он отдохнул.

Кокэчу пересек юрту и присел на корточки рядом с женщинами. Обе инстинктивно отпрянули.

— Думаю, помощь лекаря ему нужна сейчас больше, чем сон, — сказал Кокэчу и нагнулся к больному, чтобы понюхать его дыхание.

Затем пощупал голый живот Тэмуге. Оэлун сочувственно поморщилась, однако мешать шаману не стала. Тэмуге застонал во сне, и она задержала дыхание.

Спустя некоторое время Кокэчу покачал головой.

— Тебе нужно приготовиться, великая мать. Он умрет.

Оэлун с неожиданной силой схватила шамана за костлявое запястье.

— Тэмуге надорвался, шаман. Я видела такое много раз, даже у лошадей и коз. И всегда все обходилось.

Кокэчу расцепил трясущиеся пальцы женщины другой рукой. Его радовал страх в глазах Оэлун. Страх поможет завладеть ею, и душой и телом. Если бы перед Кокэчу была молодая мать из племени найманов, он, возможно, потребовал бы от нее физической близости за исцеление сына. Однако сейчас, в новом стойбище, нужно произвести впечатление на великого хана. Он ответил с каменным лицом:

— Видишь, какая темная опухоль? Ее нельзя удалить. Возможно, если бы нарост был на коже, я бы сумел его выжечь. А эта опухоль, словно клыками, вцепится твоему сыну в живот и легкие и будет пожирать его, пока не сведет в могилу.

— Ты ошибаешься! — оборвала Оэлун.

Кокэчу опустил глаза, чтобы она не заметила победного блеска.

— Хотел бы, великая мать. Мне встречались такие опухоли раньше, и они весьма прожорливы. Она не даст покоя твоему сыну, пока не погибнет вместе с ним.

Чтобы усилить впечатление от своих слов, он наклонился к больному и крепко сжал опухоль. Тэмуге вздрогнул и проснулся, тяжело дыша.

— Кто ты? — обратился он к Кокэчу, хватая ртом воздух.

Юноша попытался встать, чуть не заплакал от боли и снова рухнул на узкое ложе. Он натянул повыше одеяло, чтобы прикрыть наготу, и под пристальным взглядом шамана его щеки зарделись горячим румянцем.

— Это шаман, Тэмуге. Он тебя вылечит, — сказала Оэлун.

Тэмуге бросило в пот, и Оэлун вновь прижала влажную тряпку к коже сына, когда он лег удобнее. Немного погодя его дыхание замедлилось, и юноша погрузился в беспокойный сон. У Оэлун чуть полегчало на душе; впрочем, страх, который шаман принес к ее очагу, остался.

— Если мой сын безнадежен, шаман, почему ты еще здесь? — спросила она. — Есть и другие люди, которым нужно твое лечение.

В ее голосе прозвучала горечь, еще больше обрадовавшая Кокэчу.

— За свою жизнь я дважды лечил подобный недуг. С помощью темной магии, опасной как для лекаря, так и для больного. Я говорю это, чтобы ты не отчаивалась, хотя радоваться заранее было бы глупо. Представь, что твой сын умрет. Тогда, если я излечу его, ты познаешь радость.

Холодок пробежал по телу Оэлун, когда она взглянула в глаза шаману. От него пахнет кровью, хотя самой крови не видно, поняла женщина. Оэлун стиснула кулаки от одной мысли, что шаман прикоснется к ее любимому сыну, но, напуганная разговорами о смерти, она была не в силах ему помешать.

— Что я должна сделать?

Шаман выпрямился, размышляя.

— Потребуется вся моя сила, чтобы призвать духов к твоему сыну. Пусть приведут две козы: одну — чтобы опухоль перешла на нее, а другую — чтобы очистить больного кровью. Все нужные травы у меня с собой. Надеюсь, я справлюсь.

— А если нет? — вдруг спросила Бортэ.

Кокэчу глубоко вздохнул и произнес дрогнувшим голосом:

— Я выживу, если у меня не хватит сил, когда я только начну читать заклинания. Если же духи заберут меня, когда буду заканчивать, вы увидите, как из моего тела вырывают душу. Оно поживет еще немного, но лишь пустой оболочкой из плоти. Это очень серьезное колдовство, великая мать.

Оэлун пристально посмотрела на шамана, ее вновь одолевали подозрения. Казалось, Кокэчу говорит искренне, хотя бегающие глаза выдавали, что он внимательно следит за тем, как воспринимают его слова.

— Бортэ, приведи двух коз. Посмотрим, на что он способен.

Снаружи уже стемнело. Пока Бортэ ходила за животными, Кокэчу вытер грудь и живот больного влажной тряпицей. Когда он сунул пальцы в рот Тэмуге, юноша снова проснулся, в его взгляде застыл страх.

— Лежи спокойно, я помогу тебе, если у меня хватит силы, — обратился к нему шаман.

Он смотрел только на Тэмуге, не обращая внимания на блеющих коз, которых затащили в юрту.

И Кокэчу начал ритуал. Медленно вытащил из халата четыре медные чаши и поставил их на землю. Наполнил каждую серым порошком и поджег его. Ввысь поползли змейки бело-серого дыма, и вскоре в юрте стало трудно дышать. Кокэчу сделал несколько вдохов, наполнил легкие дымом. Оэлун закашлялась, прикрыв рот рукой, и покраснела. От резкого запаха у нее закружилась голова, однако Оэлун не уходила — нет, она не оставит сына наедине с человеком, не вызывающим доверия.

Громким шепотом Кокэчу начал нараспев читать заклинания на древнем, почти позабытом языке. Услышав его, Оэлун резко выпрямилась — вспомнила, что в юности слышала похожую речь от целителей и шаманов своего племени. Темные образы прошлого охватили Бортэ, в памяти воскресла давняя ночь, когда муж, повторяя непонятные слова, безжалостно убил обидчика и заставил ее съесть кусочек его обгорелого сердца. Язык крови и жестокости, словно созданный для бескрайних зимних степей. В нем не было слов любви и милосердия. Пока Бортэ слушала, дым проник в кровь, и кожа женщины покрылась мурашками. Ужасающие образы, вызванные монотонным бормотанием, пронеслись в мозгу Бортэ, и она закашлялась.

— Тише, женщина! — шикнул шаман, злобно сверкнув глазами. — Молчи, когда приходят духи!

Монотонное бормотание возобновилось с новой силой, шаман повторял одни и те же слова все громче и быстрее, они завораживали, вводили в транс. Первая коза отчаянно заблеяла, когда Кокэчу поднял ее над Тэмуге, глядя в испуганные глаза юноши. Острым ножом он полоснул по горлу животного и держал его над сыном Оэлун, пока лилась горячая дымящаяся кровь. Тэмуге вскрикнул от неожиданности. Оэлун приложила ладонь к губам сына, и он успокоился.

Кокэчу отпустил козу, и она упала, дергая ногами. Шаман забормотал еще быстрее, закрыл глаза и погрузил пальцы в живот Тэмуге. Как ни удивительно, юноша молчал, и шаману пришлось сдавить опухоль, чтобы вызвать у больного крик. Кровь скрыла резкое движение Кокэчу, когда он вправил грыжу, незаметно вернув вылезший кусок кишки за мышцы брюшной стенки. Давным-давно отец показал ему этот обряд на настоящей опухоли, и Кокэчу будто снова увидел, как старик читает заклинания, заглушая испуганные возгласы мужчин и женщин, и иногда громко вскрикивает, брызгая слюной в распахнутые рты. Отец доводил людей до полного изнеможения, они переставали понимать, где находятся, и, оказавшись на грани безумия, верили. Кокэчу не раз замечал, что отвратительные наросты уменьшались и исчезали, после того как страдание и вера переходили определенную грань. Когда человек отдает себя во власть шамана целиком и полностью, духи могут и вознаградить его за веру.

Конечно, не слишком-то честно использовать свое мастерство, чтобы одурачить несчастного юношу, который надорвал живот. Впрочем, награда того стоит. Тэмуге — брат хана, покровительство такого человека трудно переоценить. Кокэчу вновь вспомнил, как отец предостерегал его: духи, дескать, не прощают лжецов и мошенников. Старик никогда не понимал власть, не знал, насколько она опьяняет. Духи вьются вокруг веры, как мухи над падалью. Нет ничего плохого в том, что вера расползется по стойбищу хана. Его сила и могущество только возрастут.

Кокэчу продолжал читать заклинания. Тяжело дыша и закатив глаза, он вдавил руку в живот Тэмуге. С победным криком шаман резко повернул кисть и вытянул спрятанный заранее кусок телячьей печени. Окровавленная плоть шевелилась, словно живая, в его ловких пальцах. Бортэ и Оэлун с отвращением отпрянули.

Кокэчу, бормоча нараспев непонятные слова, подтащил поближе вторую козу. Коза упиралась и ободрала желтыми зубами костяшки пальцев шамана, но тот все же засунул руку ей в рот и пропихнул кусок тухлой печенки в горло. Козе ничего не оставалось, как судорожно сглотнуть. Увидев движение гортани, шаман сильно сдавил шею козы, чтобы не дать ей отрыгнуть омерзительное угощение, а потом разжал хватку.

— Не подпускайте ее к другим козам, — сказал он, задыхаясь, — иначе зараза перейдет на них и, возможно, снова вернется к твоему сыну.

Он смотрел на женщин, и с его носа капал пот.

— Будет лучше, если это животное сожгут. Мясо есть нельзя — в нем опухоль. Не забудьте! У меня не хватит силы провести обряд еще раз.

Он словно без чувств опустился на землю, по-прежнему тяжело дыша, совсем как пес под жаркими лучами солнца.

— Боль исчезла! — раздался удивленный голос Тэмуге. — Немного саднит, но мне гораздо легче!

Оэлун склонилась над сыном, и тот охнул, когда она потрогала место, где была грыжа.

— Кожа не повреждена, — прошептал Тэмуге со страхом.

Кокэчу решил, что сейчас самое время открыть глаза и сесть. Он поднялся с затуманенным, блуждающим по задымленной юрте взглядом. Пошарил по карманам дээла и длинными костлявыми пальцами извлек пучок скрученного конского волоса с присохшей кровью.

— Это оберег, — сказал он. — Я привяжу его к ране, чтобы туда ничего не проникло.

Никто не произнес ни слова, пока он отрывал полоску ткани от грязного халата и усаживал Тэмуге. Тихо бормоча заклинания, Кокэчу несколько раз обернул ее вокруг тела больного и закрепил узлом, надежно спрятав конский волос. Закончив, он выпрямился, довольный, что теперь грыжа не вылезет и не испортит всю работу.

— Не снимай амулет, пока луна не сделает полный круг, — устало произнес шаман. — Если он упадет, опухоль отыщет путь назад… Теперь мне нужен сон. Я буду спать ночь и почти весь завтрашний день. Сожгите козу, пока опухоль не распространилась на других животных и людей. Коза проживет еще несколько часов, не дольше.

Шаман не обманывал — яда, положенного в печень, хватило бы, чтобы убить взрослого человека. Подозрительно здоровое животное не испортит его победу, уж об этом-то Кокэчу позаботился заранее.

— Спасибо за все, что ты сделал, — обратилась к нему Оэлун. — Не могу понять: как тебе это удалось?

Кокэчу устало улыбнулся.

— Мне потребовалось двадцать лет учебы, чтобы овладеть мастерством, великая мать. И не думай, что поймешь его за один вечер. Твой сын теперь выздоровеет, как будто хвори и не бывало.

Шаман на миг замолчал. Кокэчу не знал эту женщину. Впрочем, он был уверен — Оэлун все расскажет Чингису. На всякий случай шаман добавил:

— Я прошу только об одном — никому не рассказывай о том, что сегодня увидела. В некоторых племенах до сих пор убивают практикующих древнюю магию. Считают ее слишком опасной. — Кокэчу пожал плечами: — Наверное, так оно и есть.

Теперь Кокэчу знал — слухи распространятся по стойбищу еще прежде, чем он встанет завтра утром. Всегда есть люди, которым нужен заговор от болезни или заклятие против врага. Они принесут мясо и молоко к его юрте, а вместе с властью придут уважение и страх. Кокэчу мечтал о людском страхе, ведь тогда он сможет получить все, что только пожелает. Неважно, что в этот раз он не спас человеческую жизнь. В следующий раз к нему обратятся за помощью, уже веря в его могущество. Кокэчу бросил в реку камень, и круги разойдутся очень далеко.

Чингис и его темники совещались в большой юрте, когда луна поднялась над кочевьем. День выдался тяжелый, но никто не смел спать, пока бодрствует великий хан. На следующий день многие будут ходить с опухшими глазами и зевать. Сам Чингис выглядел свежим и бодрым, совсем как утром, когда приветствовал небольшое, человек в двести, тюркское племя. Люди перекочевали с далекого северо-запада — они почти не понимали слов хана. И все же они пришли.

— До конца лета осталось две луны, а людей с каждым днем все больше, — произнес Чингис, с гордостью оглядывая тех, кто поддерживал его с самого начала. Арслан в свои пятьдесят лет постарел от долгих лет войны. Вместе с сыном Джелме он пришел к Чингису, когда у того не было ничего, кроме троих братьев и острого ума. В тяжелые времена они оба сохранили преданность своему господину, а теперь под его покровительством разбогатели и взяли по несколько жен. Чингис кивнул кузнецу, выбившемуся в военачальники, довольный, что годы не согнули его спину.

Тэмуге обычно не ходил на советы, даже когда хорошо себя чувствовал. Из всех братьев он один ничего не смыслил в тактике. Чингис любил его, однако никогда не поставил бы во главе воинов. Хан покачал головой, вдруг осознав, что его мысли бродят неизвестно где. Он очень устал. Нельзя, чтобы это заметили.

— Некоторые племена даже не слышали об империи Цзинь, — произнес Хачиун. — Никогда не видел такой странной одежды, как у тех, что пришли утром. Они не монголы, в отличие от нас.

— Хотя бы и так, — ответил Чингис, — я встречу их с радостью. Пусть проявят себя в бою, прежде чем мы возьмемся судить о них. Они не татары. У них здесь нет кровников. По крайней мере, мне не придется распутывать распри, начавшиеся еще в десятом колене. Эти люди нам пригодятся.

Он отхлебнул терпкий арак из грубой глиняной чаши и причмокнул.

— Будьте начеку, братья. Племена пришли сюда, потому что знают: в противном случае мы их уничтожим. Нам пока не доверяют. Многим известно только мое имя — и больше ничего.

— Мои люди подслушивают у всех костров, — сообщил Хачиун. — На сборищах, подобных нынешнему, всегда найдутся желающие получить выгоду. В эту самую минуту нас обсуждают и, возможно, осуждают. Однако до меня дойдет даже шепот — я пойму, когда надо действовать.

Чингис кивнул. Он гордился братом. Хачиун, широкоплечий и коренастый, вырос превосходным лучником. Никто не понимал Чингиса лучше его, даже Хасар.

— И все же, когда я иду по стойбищу, у меня по спине бегают мурашки. Чем дольше мы ждем, тем сильнее беспокойство в пришлых племенах, но мы не вправе тронуться с места, пока не подойдут остальные. Одни только уйгуры могут оказаться полезными. Те, кто уже здесь, наверняка захотят испытать нас, так что будьте готовы, и пусть ни одна обида не останется безнаказанной. Я полагаюсь на вас, даже если вы бросите к моим ногам дюжину отрубленных голов.

Темники переглянулись без единой улыбки. На каждого воина, которого они привели на курултай, приходилось по два чужеземца. Единственным преимуществом было то, что никто из вновь прибывших ханов не знал истинного соотношения сил. Любой приезжий видел в тени черной горы один огромный улус и не задумывался, что на самом деле он состоит из сотни маленьких и в каждом люди с подозрением поглядывают на соседей.

Наконец Чингис зевнул.

— Братья, идите спать, — устало произнес он. — Уже близится рассвет, а нам нужно перегонять скот на новое пастбище.

— Пойду взгляну, как там Тэмуге, — сказал Хасар.

Чингис вздохнул.

— Будем надеяться, что Отец-небо пошлет ему исцеление. Я не могу потерять единственного здравомыслящего брата.

Хачиун презрительно фыркнул и распахнул дверь. Когда все вышли, Чингис поднялся, растирая занемевшую шею. Шатер его семьи неподалеку, но сыновья наверняка уже спят. Вот и сегодняшней ночью близкие не узнают, когда он вернулся под войлочный полог своей юрты.

ГЛАВА 2

Чингис окинул младшего брата настороженным взглядом. Тэмуге целое утро рассказывал всем желающим о том, как Кокэчу его исцелил. В огромном тесном лагере слухи распространялись быстро. К полудню новость пойдет гулять по степи.

— Откуда ты знаешь, что это не грыжа? — спросил Чингис, глядя на брата.

Казалось, Тэмуге стал выше ростом, его лицо сияло от восторга и чего-то еще. Всякий раз, упоминая имя Кокэчу, брат благоговейно понижал голос, что страшно раздражало Чингиса.

— Я сам видел, как шаман вытащил эту тварь из моих внутренностей! Она извивалась и шевелилась в его руке, и меня чуть не вырвало! Как только она исчезла, боль прошла.

Тэмуге потрогал живот и поморщился.

— Видать, не совсем, — заметил Чингис.

Тэмуге пожал плечами. Выше и ниже повязки кожа приобрела желто-лиловый цвет. Впрочем, кровоподтек уже начал бледнеть.

— Опухоль пожирала меня живьем. А сейчас там всего лишь синяк.

— И, по твоим словам, разреза не было? — недоумевал старший брат.

Не скрывая восхищения, Тэмуге покачал головой. Ночью, перед рассветом, он тщательно ощупал больное место. Под тугой повязкой ощущалось узкое углубление — там, где разошлись мышцы, — и все еще саднило. Тэмуге полагал, что именно отсюда Кокэчу вырвал опухоль.

— Он очень сильный шаман, брат. Куда могущественнее, чем все обманщики, которые выдают себя за лекарей. Я верю тому, что видел. Ты же знаешь, глаза не лгут.

— Хорошо, — кивнул Чингис. — Я награжу его скотом и тканями. Может, дам ему новые гутулы и нож. Нельзя, чтобы человек, спасший моего брата, ходил оборванцем.

— Кокэчу не хочет разглашать свое деяние. Если же ты его наградишь, все узнают, что он сделал.

— Все и так знают, — возразил Чингис. — На рассвете я услышал о твоем исцелении от Хачиуна, а потом ту же новость мне сообщили еще трое. В нашем улусе нет секретов, и тебе следовало бы это усвоить.

— Значит, ему придется простить меня, хочет он того или нет, — задумчиво кивнул Тэмуге и замолк под пристальным взглядом брата, опасаясь говорить дальше. — Если ты позволишь, я буду у него учиться. Думаю, Кокэчу возьмет меня в ученики, я еще никогда не испытывал такого желания…

Чингис нахмурился, и Тэмуге замолчал.

— Я надеялся, что ты займешь место среди воинов, Тэмуге. Разве ты не хочешь быть рядом со мной?

Тэмуге вспыхнул и уставился в пол.

— Мы оба прекрасно знаем, что великого военачальника из меня не выйдет. Может, я и наберусь опыта, но люди будут всегда думать, что меня возвысили только благодаря моему происхождению, а не из-за особых талантов. Разреши мне учиться у Кокэчу. Думаю, он не будет против.

Чингис сидел неподвижно, размышляя. Соплеменники часто посмеивались над Тэмуге. Юноша слыл никудышным лучником, да и неуклюжие попытки совладать с мечом, которые он проделывал, всякий раз краснея от натуги, не прибавляли ему уважения. Сейчас младший брат дрожал, на его лице читался страх, что Чингис не согласится. Жизнь воина была не для Тэмуге, и Чингис провел немало вечеров, желая, чтобы брат нашел себе достойное занятие. И все же ему не хотелось отдавать его в обучение шаману. Люди, подобные Кокэчу, держались особняком. Вне всякого сомнения, их почитали (что уже хорошо), но они не были членами семьи. Им не радовались, их не приветствовали как старых друзей. Чингис качнул головой. Собственно, Тэмуге тоже всегда оставался в стороне, предпочитал быть наблюдателем. Может, он выбрал правильный путь.

— Хорошо. Только у меня условие: ты будешь упражняться с мечом и луком не меньше двух часов каждый день. Дай мне слово, и я одобрю твой выбор.

Тэмуге кивнул, застенчиво улыбаясь.

— Обязательно! Возможно, став шаманом, я принесу тебе больше пользы, чем когда был воином.

Чингис смерил его холодным взглядом.

— Ты по-прежнему воин, Тэмуге, хотя тебе и нелегко. Учись у этого человека, только не забывай, что ты — мой брат и сын нашего отца.

На глаза юноши навернулись слезы, и он опустил голову, чтобы старшему брату не стало за него стыдно.

— Я не забуду.

— Тогда скажи своему учителю, чтобы он пришел ко мне за наградой. Я обниму его перед военачальниками, пусть все видят, как он мне дорог. Благодаря моему покровительству никто не посмеет отнестись к вам с неуважением.

Тэмуге с низким поклоном вышел, а Чингис остался наедине со своими мрачными мыслями. Он всегда надеялся, что Тэмуге закалится в боях и станет настоящим воином, как братья. Хан еще не встречал шамана, который бы ему понравился, а заносчивости Кокэчу хватило бы на нескольких колдунов. Чингис вздохнул. Впрочем, может, все к лучшему. Исцеление было впечатляющее. Чингис также вспомнил, как Кокэчу проткнул себе руку ножом, не пролив ни капли крови. Говорят, в империи Цзинь есть могущественные чародеи. Хорошо, если и у него будут люди, способные с ними потягаться. Чингис вздохнул еще раз. Он никогда не предполагал, что среди таких чародеев окажется его родной брат.

Хасар медленно шел по лагерю, наслаждаясь шумом и суматохой. Все новые и новые юрты вырастали на каждом свободном клочке земли, и Чингис распорядился, чтобы вокруг вырыли глубокие ямы для отхожих мест. Когда в одном месте собирается так много мужчин, женщин и детей, проблемы возникают каждый день. Впрочем, Хасара не интересовали подобные мелочи. Хачиун, похоже, радовался трудностям: он отобрал пятьдесят крепких молодых людей, чтобы те копали ямы и помогали ставить юрты. Хасар заметил, как двое из них строят навес от дождя над связками свежевыструганных березовых стрел. Многие воины предпочитали мастерить стрелы сами, но Хачиун приказал наделать их побольше — для войска, и теперь возле каждой юрты женщины и дети возились с перьями, бечевой и клеем, связывая древки по пятьдесят штук. В кузнечных горнах ночи напролет полыхало пламя — ковали наконечники для стрел, а на рассвете новые луки уносили в горы — обстрелять.

В обширном улусе кипела жизнь, люди трудились без устали. Где-то вдалеке заплакал новорожденный ребенок. На многочисленных тропинках, пересекающих лагерь, траву уже вытоптали до самой земли. Когда племена откочуют, проплешины образуют огромный рисунок; Хасар попытался представить его себе.

Брат хана шагал, погрузившись в свои мысли, и не сразу заметил возню. Прямо перед ним семеро молодых людей безуспешно пытались повалить на землю упирающегося жеребца. Хасар остановился посмотреть, как коня будут холостить, и сочувственно моргнул, когда один юноша упал от удара копытом в живот. Могучего молодого жеребца едва удерживали веревками, он вырывался изо всех сил. Свалить его, стреножить, и, считай, все в порядке, — от ножа он никуда не денется. Только, похоже, эти люди толком не знают, что делать, подумал Хасар, удивленно покачал головой и пошел дальше.

Когда он проходил мимо брыкающегося жеребца, тот встал на дыбы, сбив одного из своих мучителей. Злобно храпя, животное отпрянуло назад и опустило копыто на ногу Хасара. Хасар взвыл от боли. В следующую секунду кто-то наотмашь хлестнул его ладонью по лицу — чтобы не мешал.

Взбешенный Хасар, не уступая в ярости плененному жеребцу, ответил обидчику сокрушительным ударом. Тот покачнулся; остальные, бросив веревки, злобно уставились на Хасара. Жеребец, воспользовавшись замешательством, вырвался и ускакал. На его встревоженное ржание отвечали лошади по всему улусу. Хасар остался лицом к лицу с обозленными людьми. Он не испытывал страха, зная, что сумеет за себя постоять.

— Вы ведь олеты? — спросил он, прерывая тяжелое молчание. — Я распоряжусь, чтобы жеребца поймали и привели к вам.

Юноши молча переглянулись. Они были похожи друг на друга, и Хасар понял, что перед ним сыновья хана олетов, который на днях прикочевал сюда с пятью сотнями воинов и их семьями. Хан славился вспыльчивым характером и гордыней. Похоже, сыновья унаследовали отцовский норов, подумал Хасар, когда его окружили рассерженные молодые люди.

Поначалу Хасар надеялся, что все решится мирным путем, но один из братьев — тот, которого он чуть не сбил с ног, — кипел от злости и искал ссоры, ободренный поддержкой остальных. На его щеке полыхал след от удара.

— По какому праву ты вмешиваешься в чужие дела? — выкрикнул кто-то.

Братья столпились вокруг Хасара, и он увидел, что весь лагерь замер, наблюдая за стычкой. У Хасара екнуло сердце, когда он понял: если отступить, позор падет на Чингиса, и тогда тому не удержать власти над улусом.

— Я всего лишь проходил мимо, — сквозь зубы процедил Хасар, весь подобравшись. — Бели бы ваш недотепа брат не ударил меня, конь бы уже давно был на земле. В следующий раз не забудьте вначале его стреножить.

Юноша, по виду старший из братьев, сплюнул на землю рядом с Хасаром. Хасар стиснул кулаки, и в тот же миг кто-то громко спросил:

— Что случилось?

Едва услышав резкий голос, молодые люди замерли. Хасар поднял взгляд на пожилого человека. Лицо его свидетельствовало о близком родстве с братьями. Похоже, это был сам хан олетов, и Хасару ничего не оставалось, как почтительно нагнуть голову. До оружия дело еще не дошло, и потому не стоило наносить оскорбление человеку, который мог бы успокоить своих сыновей.

— Ты брат человека, который зовет себя Чингисом, — произнес хан. — Что привело тебя в улус олетов? Зачем ты злишь моих сыновей и мешаешь им заниматься делом?

Хасар покраснел от гнева. Он не спешил с ответом, хотя знал, что Хачиуну наверняка доложили о стычке и его люди где-то рядом. Хан олетов наслаждался сценой — судя по всему, он за ней давно наблюдал. Хасар превозмог негодование и заговорил с ханом неторопливо и спокойно.

— Я ударил того, кто ударил меня. Пока нет повода проливать кровь.

Хан скривил рот в презрительной усмешке, зная, что сотня воинов поспешит к нему по первому зову, а сыновья готовы проучить гордеца, посмевшего встать на их пути.

— Такого ответа я и ждал. Гонор не скроешь, как ни старайся. Здесь земля олетов, а ты пришел незваным.

Хасар скрыл нарастающий гнев за невозмутимым выражением лица.

— Приказ моего брата был ясен, — произнес он. — Все племена могут разбивать свои шатры на этой земле во время курултая. Здесь не олетский улус.

Услышав его слова, ханские сыновья подняли глухой ропот, а их отец, казалось, застыл.

— Повторяю: эта земля наша, и пока я не вижу воина, равного себе, который мог бы поставить под сомнение мои слова. Впрочем, если ты решишь прикрыться именем своего хана…

Хасар медленно вдохнул. Если сослаться на старшего брата, схватки не будет. Хан олетов не такой глупец, чтобы бросить вызов Чингису в стойбище, где огромное войско только и ждет его приказа. Меж тем старик следил за каждым движением, словно змея, готовая к броску, и Хасара вдруг осенило: братья с жеребцом оказались на его пути не случайно. Всегда найдутся желающие испытать новых вождей. Хасар тряхнул головой, чтобы отогнать ненужные мысли. Это Хачиуну нравятся хитрости и уловки, а ему они не по вкусу, как, впрочем, и дерзость старого хана и его сыновей.

— Я не буду проливать кровь, — начал Хасар и, увидев в глазах старика победный блеск, добавил: — Но защита брата мне не нужна.

С этими словами он резким ударом в челюсть сбил с ног ближайшего ханского сына. Остальные взревели и набросились на Хасара. Под градом ударов он чуть отступил, взмахнул кулаком и сломал кому-то нос. Хасар с детства любил драки. Впрочем, сейчас шансы были неравны — после увесистой оплеухи и нескольких тычков в грудь он едва не упал. Он уходил от ударов и молотил обидчиков в ответ, радуясь, что на нем доспехи. Внезапно его обхватили за пояс и свалили на землю. Хасар сильно лягнул кого-то и, закрывая голову руками, услышал крик боли. Всемогущие духи, где же Хачиун? У Хасара из носа лилась кровь, разбитые губы вздулись, а голова гудела от пинка в ухо. Еще немного, и серьезных ран не избежать.

Один из братьев навалился на Хасара всей тяжестью, пытаясь отвести его руки от лица. Хасар взглянул на обидчика сквозь щель между ладонями и, улучив момент, ткнул большим пальцем ему в глаз, рассчитывая ослепить. Ханский сын с воем откатился, а Хасара стали бить еще сильнее.

Рядом раздался вопль. Хасар почувствовал, что его больше никто не держит, и попытался встать. Он увидел юношу, который прыгнул в самую гущу потасовки, сбил с ног одного из олетов и пнул в коленную чашечку другого. Незнакомец был очень молод, почти мальчик, однако уже умел вкладывать в удар всю силу. Хасар улыбнулся ему разбитыми губами. Подняться он не смог.

— Прекратите! — воскликнул кто-то сзади, и в душе Хасара вспыхнула надежда — и погасла, когда он понял, что с Тэмуге нет дюжины крепких воинов. Младший брат подбежал к дерущимся и оттащил одного из олетов в сторону.

— Приведи Хачиуна! — прорычал Хасар, и его сердце тревожно забилось.

Тэмуге не справиться с олетами в одиночку — его изобьют, и тогда кровопролития не избежать. Может, Чингис и не придаст значения тому, что один из его братьев ввязался в драку, но двое — это слишком. Похоже на угрозу всему роду. Такой вызов нельзя оставить безнаказанным. Старый хан, не осознавая опасности, рассмеялся, когда один из его сыновей ударил Тэмуге кулаком в лицо и тот упал на колени. Юный незнакомец потерял преимущество от неожиданного нападения и корчился теперь под градом тычков и пинков. Олеты с хохотом избивали его и Тэмуге, который как умел отражал удары и пытался встать.

Внезапно в шум вплелись новые звуки — резкие глухие шлепки, и олеты отступили. Хасар закрывал голову руками, пока не раздался гневный голос Хачиуна. Тот привел людей с дубинками.

— Поднимайся, если можешь, брат. Кого ты велишь казнить? — рявкнул Хачиун.

Хасар опустил руки, выплюнул на траву темно-красный сгусток и с трудом встал. Его распухшее, залитое кровью лицо выглядело так ужасно, что хан олетов перестал веселиться.

— Это личное дело, — торопливо произнес хан под свирепым взглядом Хасара. — Между нами и твоим братом.

Хачиун бросил взгляд на Хасара, тот пожал плечами, скривившись от боли.

Тэмуге, белый как молоко, тоже поднялся. В глазах юноши застыла ярость от стыда и унижения. Братья никогда не видели его таким рассерженным. Юноша с усилием выпрямился, и Хасар благодарно ему кивнул. Незнакомцу порядком досталось. Он упер руки в колени и, тяжело дыша, ухмыльнулся.

— Осторожнее, — чуть слышно прошептал Хачиун своим братьям.

Он привел около дюжины людей — всех, кого успел собрать, когда узнал о драке. Было ясно, что против воинов-олетов им долго не продержаться. Со всех сторон за ними следили холодные взгляды, и старый хан олетов вновь ощутил уверенность.

— Законы чести соблюдены. Между нами нет вражды.

Он обернулся к Хасару, чтобы посмотреть, как тот примет его слова. Кривая усмешка тронула губы Хасара — он услышал приближающийся топот. Судя по бряцанию оружия и доспехов, это Чингис со своими воинами спешил на помощь. Толпа тревожно замерла.

— Говоришь, нет вражды? — прошипел Хачиун. — Не тебе решать, олет.

Все взгляды обратились к Чингису, который шел в сопровождении Арслана и еще пятерых вооруженных воинов. Они держали мечи на изготовку, и ханские сыновья обеспокоенно переглянулись, внезапно поняв, что натворили. Чуть раньше они сговорились испытать одного из братьев Чингиса, и все было замечательно, пока не вмешался Тэмуге. Чем теперь закончится стычка, никто не знал.

С непроницаемым выражением лица Чингис оглядел место побоища. Он задержал взгляд на Тэмуге, заметил, как у младшего брата дрожат руки, и его желтые глаза вспыхнули гневом. Хан олетов торопливо сказал:

— Все уже улажено, повелитель. Просто небольшое разногласие из-за лошади.

Он судорожно сглотнул пересохшим ртом. Чингис не слушал.

— Хачиун?

Сдерживая гнев, Хачиун ответил спокойным голосом:

— Я не знаю, из-за чего все началось. Пусть говорит Хасар.

Хасар моргнул, услышав свое имя. Под пристальным взглядом Чингиса он тщательно подбирал слова, зная, что их разнесут по всему стойбищу. Разве сможет Хасар вести воинов в бой после того, как жаловался подобно мальчишке?

— Я всем доволен, брат, — произнес он сквозь стиснутые зубы. — Если нужно будет вернуться к разговору, сделаю это в другой день.

— Нет, — сердито оборвал Чингис, услышав в словах Хасара угрозу олетам. — Я запрещаю.

Хасар склонил голову:

— Как скажешь, повелитель.

Чингис перевел взгляд на Тэмуге, которого трясло от унижения и неприкрытой ярости, так удивившей Хасара и Хачиуна.

— Тебе тоже досталось, Тэмуге. Поверить не могу, что ты в этом участвовал.

— Пытался их разнять, — пояснил Хачиун. — Его сбили, он упал на колени…

— Хватит! — вмешался Тэмуге. — Со временем я отплачу за каждый удар.

Младший брат покраснел и, похоже, едва сдерживал слезы, совсем как ребенок. Чингис долго смотрел на него и неожиданно дал волю собственному гневу. Прорычав что-то, он встряхнул головой и сделал шаг к хану олетов. Один из ханских сыновей не успел отойти, и Чингис плечом сбил его с ног, даже не заметив столкновения. Хан умоляюще поднял руки. Чингис схватил его за халат и подтянул к себе. Когда он обнажил клинок, воины-олеты с металлическим лязгом выхватили мечи.

— Стоять! — рявкнул Чингис громовым голосом, который много раз разносился над полем битвы.

Не слушая приказа, олеты бросились к нему. Чингис поднял старика, как тарбагана, и дважды полоснул мечом по его ногам, перерезав бедренные мышцы.

— Моего брата поставили на колени, и теперь тебе, олет, никогда не подняться, — сказал он. Хан упал, крича от боли; из ран лилась кровь. Чингис смерил взглядом его воинов: — Если через десять ударов сердца я увижу в ваших руках мечи, никто из олетов не доживет до вечера.

Ханские нукеры остановились и подняли руки, сдерживая остальных. Чингис стоял перед ними без тени страха, а раненый хан завалился на бок и стонал у его ног. Сыновья старика замерли в ужасе. Собрав все силы, хан махнул рукой. Нукеры предпочли истолковать этот жест как команду подчиниться и вложили мечи в ножны, остальные воины последовали их примеру, не отводя глаз от Чингиса. Тот кивнул:

— Когда мы выступим в поход, вы, олеты, будете кешиктенами моего брата — его личной охраной. Если он захочет.

Хасар пробормотал что-то в знак согласия. Его распухшее лицо ничего не выражало.

— Значит, ссора закончена. Между вами нет кровной вражды, все решено по справедливости.

Чингис посмотрел на братьев, развернулся и пошел в большую юрту, к обычным дневным заботам. Хасар, Хачиун и Тэмуге поспешили за ним. Хасар хлопнул по плечу незнакомца, вовремя подоспевшего на помощь. Лучше взять парня с собой, пока его снова не побили.

— Этот человек помог мне, — сообщил он Чингису по дороге. — Он не знает страха.

Брат бросил взгляд на юношу, отметив, что тот весьма горд собой.

— Как тебя зовут? — угрюмо спросил Чингис, все еще сердясь.

— Субудай из племени урянхай, повелитель.

— Приходи ко мне, когда тебе понадобятся добрый конь и хорошие доспехи.

Субудай просиял от радости, и Хасар одобрительно ткнул его в плечо. Позади, вокруг хана олетов, хлопотали женщины. С такими ранами ему никогда не выпрямиться. Скорее всего, ходить он тоже не сможет.

Чингис шел с братьями среди племен, собравшихся в тени черной горы, и люди смотрели на него с благоговейным страхом и одобрением. Он дал понять, что не стерпит оскорбления, и одержал еще одну небольшую победу.

На исходе лета, когда паводковые воды с гор переполнили Онон и река грозила выйти из берегов, показались уйгуры. Степь еще зеленела, жаворонки взмывали в небо и вились над многочисленными повозками.

Уйгуры весьма убедительно показали свою силу, и Чингис ответил им, послав навстречу отряд из пяти тысяч всадников. Сам не поехал, зная, что его отсутствие воспримут как легкое недовольство задержкой. Вместо него встречать вновь прибывших отправился Хасар в сопровождении олетских воинов. Теперь ханские сыновья едва осмеливались смотреть ему в затылок.

Дождавшись, когда уйгуры подъедут поближе, Хасар поскакал к кибитке, за которой змеилась длинная вереница людей и животных. Его оценивающий взгляд перебегал с одного воина на другого. Все хорошо вооружены, на вид свирепы и готовы броситься в бой. Впрочем, внешность может быть обманчивой. Или они научатся тактике, которая принесла Чингису победу, или их понизят до посыльных — будут тогда разносить по улусу приказы Чингиса.

Уйгуров всегда считали хорошими барышниками и учеными, и Хасар с удовлетворением отметил, какие за ними следуют огромные стада. На каждого воина приходилось по три малорослых, но выносливых коня, и он знал, что весь следующий месяц в улусе будет полно забот — другим племенам наверняка захочется купить лошадей, продать или добавить свежей крови в породу.

Хасар поднял руку, и воины вокруг головной повозки выжидающе замерли, схватившись за мечи. «Должно быть, у них полно железной руды, раз все с мечами. Может, и оружием будут торговать». В войске было еще много людей, вооруженных только луками и ножами. Хасар перевел взгляд на невысокого седовласого человека в скромном халате, сидевшего на передке повозки. Тот поднял руку, и все остановились. Воины не отводили от него глаз, ожидая приказа. Это, должно быть, идикут уйгуров — Барчук. Хасар решил оказать ему честь, заговорив первым.

— Добро пожаловать, — торжественно произнес он. — Хотя вы прибыли самыми последними из великих племен, наш повелитель Чингис принял послание благожелательно и выделил пастбища для ваших табунов.

Человек задумчиво кивнул, глядя мимо Хасара на конников, ждущих, что он им скажет.

— Да, должно быть, мы последние. Судя по размерам войска, собравшегося на этой равнине, в мире не осталось больше воинов. На много дней пути вокруг нет ни одного человека. Вы первые, кого мы встретили. — Он удивленно покачал головой. — Уйгуры принесут клятву верности Чингису, как я и обещал. Покажи, где нам ставить юрты, а остальное мы сделаем сами.

Барчук держался куда дружелюбнее некоторых ханов. Хасар это оценил и улыбнулся:

— Я его брат, Хасар. Я вас провожу.

— Садись. Мне не терпится услышать новости.

Хан похлопал по деревянной скамье рядом с собой, Хасар спешился и, шлепнув коня по крупу, послал его к первому ряду воинов-олетов.

— Раз мы последние, похоже, не за горами время, когда Чингис нацелит стрелы на своих врагов, — сказал хан Хасару, когда тот забрался в повозку и сел рядом с ним.

Барчук цокнул языком, быки тронулись, и повозка покатилась вперед, раскачиваясь из стороны в сторону. Хасар с удовольствием наблюдал, как всадники-уйгуры окружили их, четко держа строй. По крайней мере, ездить верхом они умеют.

— Только сам Чингис может сказать точно, — ответил Хасар.

Синяки, полученные в стычке с олетами, уже побледнели. Барчук скользнул по ним взглядом, однако промолчал. После посрамления хана олетов и его сыновей улус на какое-то время успокоился. Впрочем, к концу лета снова начались волнения. Хасар подумал, что теперь, когда уйгуры наконец прибыли, Чингис со дня на день велит выступать в поход. От одной мысли об этом его охватило воодушевление. Все племена собрались, чтобы принести Чингису клятву верности. А потом начнется война, и они вместе с братьями сбросят цзиньское ярмо с шеи своего народа.

— Ты чему-то радуешься, Хасар, — заметил Барчук, направляя повозку в объезд спрятавшейся в траве кочки. Несмотря на возраст, Барчук был жилистый и крепкий, а его глаза смотрели на мир с веселым любопытством.

— Я думал, что раньше мы никогда не объединялись. Из-за кровной вражды или подкупа чжурчжэней мы всегда были готовы вцепиться в глотку друг другу. — Хасар махнул рукой в сторону лагеря. — Видишь? Такого раньше не было.

— Возможно, всех наших людей уничтожат, — пробормотал Барчук, пристально всматриваясь в Хасара.

Тот ухмыльнулся, вспомнив, что Хачиун и Чингис спорили об этом много раз.

— Да, но через сотню лет нас и так уже не будет в живых. От всех, кого ты сейчас видишь — мужчин, женщин и детей, — останутся только кости.

Барчук недоуменно нахмурился, и Хасар пожалел, что не обладает красноречием Хачиуна.

— Смысл жизни в завоеваниях, разве нет? В том, чтобы захватывать женщин и земли. Лучше быть частью того, что здесь происходит, чем влачить тихое и незаметное существование.

Барчук кивнул:

— Да ты, Хасар, философ.

— Ты единственный, кто так считает, — рассмеялся Хасар. — Нет, я всего лишь брат великого хана, и настало наше время.

ГЛАВА 3

Солнце уже садилось за войлочными стенами большой юрты, а Барчук говорил и говорил. Чингис был очарован его познаниями. Когда хан рассказывал о незнакомых вещах, он просил возвращаться к сказанному до тех пор, пока не понимал, о чем идет речь. Больше всего Чингиса интересовала империя Цзинь — при упоминании о ней он наклонялся вперед, словно хищная птица; глаза его горели. Уйгуры пришли из далеких юго-западных земель, граничащих с пустыней Гоби и Западным Ся. Чингис с восторгом выслушивал все подробности о торговых караванах цзиньцев, их одежде, обычаях, а главное — о доспехах и оружии. Может, у торговцев в охране и не лучшие воины, но даже обрывочные сведения, подобно ключевой воде, орошали пустынную почву воображения Чингиса.

— Перемирие принесло вам покой и достаток, — заметил Чингис, когда Барчук умолк, чтобы освежить горло глотком чая. — Возможно, тебе следовало бы объединиться против меня с правителем Си Ся. Ты думал об этом?

— Конечно, — ответил Барчук с подкупающей искренностью. — Впрочем, ты ошибаешься, если полагаешь, будто мы с ними в дружеских отношениях. Население Си Ся торгует с нами только потому, что в их стране существует спрос на шкуры снежных барсов, добытые высоко в горах, твердую древесину и даже на семена редких растений, которые используют для врачевания. Взамен нам продают железную руду, ковры, чай, а иногда переписанные по многу раз свитки.

Он замолчал и криво улыбнулся.

— Они приводят в уйгурские города своих детей и воинов, но даже рабы смотрят на нас с презрением. — От неприятных воспоминаний лицо хана вспыхнуло, и он вытер лоб, прежде чем продолжить. — Я выучил их язык и знаю, что не стоит обращаться к ним за поддержкой. Если бы ты их увидел, повелитель, то понял бы почему. Для них существуют только подданные Западного Ся. Даже цзиньцы не считают тангутов соплеменниками, несмотря на то что многие обычаи схожи. Хотя тангуты платят дань цзиньскому императору и находятся под его защитой, они предпочитают держаться от могучего соседа особняком. Их гордыня не знает границ, повелитель.

Барчук наклонился и похлопал Чингиса по колену, похоже, даже не заметив, как насторожилась охрана.

— Много лет мы довольствовались объедками, лучшее мясо было за крепостными стенами.

— А ты хочешь, чтобы их разрушили, — пробормотал Чингис.

— Конечно. Отдай только уйгурам тангутские библиотеки. Еще мы видели у тангутов редкие драгоценные камни, похожие на молоко и огонь, — их не продают, что бы мы ни предлагали взамен.

Пока Барчук говорил, Чингис не сводил с него глаз. Хан уйгуров прекрасно знал, что не имеет права требовать части военной добычи. Войскам не платили, и все, что они добыли в набеге, традиционно считалось их собственностью. Барчук просил слишком много. Впрочем, среди других племен вряд ли найдутся охотники до библиотек Западного Ся. При этой мысли Чингис усмехнулся.

— Рукописи твои, Барчук, обещаю. Остальное достанется победителям, если на то будет воля великого Отца-неба. Я не могу выделить тебе особую долю.

Барчук выпрямился и неохотно кивнул.

— Хорошо, повелитель, мы сами возьмем у тангутов, что нам причитается. Я видел, как их лошади топчут на дорогах людей. Видел, как уйгуры умирают от голода, а тангуты жиреют на обильных урожаях, ни с кем не делясь. Мои воины пришли сюда, чтобы потребовать с них плату за гордыню, и наши поля и города теперь пусты. Повелитель, уйгуры с тобой, со всеми своими юртами, лошадьми, солью и кровью.

Чингис подался вперед, и мужчины обменялись быстрым рукопожатием, за которым скрывалось нечто серьезное. Другие племена ждали своего часа, чтобы поклясться в верности Чингису публично. Приняв клятву от Барчука в узком кругу, он показал хану уйгуров, что поддерживает его, а подобную милость просто так не оказывают.

— Прежде чем мы выйдем к людям, Барчук, я хочу кое о чем тебя попросить, — произнес Чингис.

Барчук, который уже начал подниматься, замер с застывшим лицом, поняв, что разговор еще не закончен.

— Мой самый младший брат намерен учиться, — продолжил Чингис. — Встань, Тэмуге, покажись.

Барчук оглянулся и увидел худощавого юношу, который встал и качнул головой. Хан уйгуров ответил ему сдержанным кивком и снова посмотрел на Чингиса.

— Шаман Кокэчу станет его наставником, когда придет время. Я хотел бы, чтобы они сумели прочитать все, что сочтут нужным: и ваши рукописи, и те, которые мы, может, добудем у врага.

— Уйгуры исполнят твои пожелания, повелитель, — сказал Барчук.

Не слишком большая просьба. Странно, что Чингис смутился, подумал он. Тэмуге просиял, а Кокэчу церемонно наклонил голову, словно ему оказали большую честь.

— Значит, так тому и быть, — подытожил Чингис. В полумраке юрты его глаза сверкали, отражая огоньки светильников. — Если Си Ся и в самом деле такое богатое государство, как ты говоришь, его жители увидят нас первыми. Думаешь, цзиньцы их поддержат?

Барчук пожал плечами.

— Кто знает. Си Ся всегда держалось обособленно. Может, Цзинь соберет огромную армию, чтобы не стать твоей следующей целью, а может, не шевельнет и пальцем, пока гибнут соседи. Ход их мыслей трудно представить.

Чингис тоже пожал плечами.

— Если бы десять лет назад мне сказали, что на кераитов идет огромное войско, я бы рассмеялся и счел за лучшее убраться подальше. А сейчас я зову их братьями. Неважно, выступят цзиньцы против нас или нет. Чем раньше выступят, тем быстрее мы их разобьем. Честно говоря, лучше бы встретить их на равнине, а не карабкаться на городские стены.

— Города тоже могут пасть, — тихо произнес Барчук с нарастающим волнением.

— И они падут, когда придет время, — ответил Чингис. — Ты убедил меня, что Си Ся — подбрюшье Цзиньской империи. Я выпущу ей кишки и вырву сердце.

— Рад служить тебе, повелитель, — сказал Барчук.

Он низко поклонился и стоял согбенный до тех пор, пока Чингис жестом не велел ему выпрямиться.

— Племена собрались, — заметил Чингис, вставая. — Чтобы пересечь пустыню, нужно запастись водой и кормом для лошадей. Как только все принесут клятву, нас здесь уже ничего не удержит. — Он помолчал немного и продолжил: — Мы пришли сюда как разрозненные племена, Барчук. А отправимся в путь единым народом. Не забудьте написать об этом, если вы и вправду заносите в рукописи все события.

Глаза Барчука вспыхнули, и он с восторгом посмотрел на человека, стоявшего во главе огромного войска.

— Непременно, повелитель, я сам прослежу. Я обучу грамоте твоего брата и шамана, чтобы они прочитали тебе наши рукописи.

Чингис удивленно моргнул, представив себе, как брат повторяет слова, удерживаемые на жесткой телячьей коже.

— Будет интересно взглянуть, — признал он.

Затем обнял Барчука и вышел вместе с ним из юрты, показывая всем, как высоко его ценит. За ними следовали темники. Со всех сторон доносился приглушенный гул племен, ждущих своего вождя.

В летней непроглядной тьме улус сверкал желтыми огнями десяти тысяч костров. В самом центре, вокруг юрты Чингиса, расчистили огромную площадь, куда, оставив семьи, пришли и стояли теперь плечом к плечу в мерцающих отблесках воины из сотни племен. На всех были разные доспехи — от сработанных из грубой вываренной кожи до скопированных у цзиньцев аккуратных шлемов и пластинчатых железных панцирей. На некоторых доспехах виднелось родовое клеймо; на большинстве новых не было подобного знака — отныне под великим небом существовало только одно племя. Многие воины держали недавно выкованные мечи, только что из кузниц, которые работали и днем и ночью. Мокрые от пота люди рыли огромные ямы, грузили в повозки железную руду, везли к пылающим горнам и восхищенно смотрели, как кузнецы превращают ее в оружие. Не один воин обжег пальцы, схватив неостывший меч. Никто не жаловался — о таких клинках степняки раньше и не мечтали.

Суровый ветер, обычно продувающий равнину, почти улегся в тот вечер, когда все с нетерпением ждали Чингиса. Он вышел вместе с Барчуком. Хан уйгуров спустился с повозки-помоста и встал в первом ряду воинов, окруживших сооружение на колесах из железа и дерева. Чингис на мгновение замер и оглядел многолюдное сборище, дивясь его размерам. Братья Чингиса вместе с Арсланом, Джелме и Кокэчу тоже сошли вниз и, помедлив немного, присоединились к необъятному войску, на которое падали отблески костров.

Чингис остался один. На миг он закрыл глаза и поблагодарил великого Отца-небо за то, что оказался здесь с армией, готовой следовать за ним куда угодно. Обратился мысленно к духу отца, полагая, что тот видит его. Чингис знал, что Есугэй гордился бы своим сыном, который показал народу новую дорогу, и только духам известно, где она закончится. Открыв глаза, Чингис увидел, что Бортэ привела и поставила в первом ряду всех четверых сыновей, трое из которых были еще слишком малы и беспомощны. Чингис резко им кивнул, задержавшись взглядом на старшем, Джучи, и Чагатае, названном в честь шамана из рода Волков. Девятилетний Джучи потупился, трепеща перед отцом, Чагатай глаз не отвел, хотя было видно, что он тоже волнуется.

— Мы выходцы из сотни племен, — прокричал Чингис. Он хотел, чтобы слышали все, но даже его голос, привыкший отдавать приказы на поле битвы, не мог донестись до каждого человека. Ничего, значит, те, кто услышал, расскажут остальным. — Я привел на эту равнину людей из рода Волков, олхунутов и кераитов, меркитов и джаджиратов, ойратов и найманов. Сюда пришли олеты, сойоны, уйгуры и урянхайцы.

По каждому названному Чингисом племени, точно по островку степной травы, пробегал ропот. Чингис заметил, что даже сегодняшней ночью соплеменники держатся друг друга. Да, тем, кто привык ставить честь рода превыше всего, нелегко будет смешаться с остальными, подумал он. Впрочем, какая разница? Он сумеет обратить их взоры вперед. Чингис безошибочно перечислял племя за племенем, всех, кто пришел к нему сюда, в тень черной горы. Он знал: стоит пропустить хоть один род — это не оставят без внимания, запомнят надолго.

— А еще я позвал сюда тех, у кого нет племени, — продолжил он, — но осталась честь. Они вняли голосу крови и пришли к нам с верой. Теперь я говорю вам всем: под бескрайним небом нет больше племен. Есть единый народ — монголы, и он родился здесь сегодняшней ночью.

Кое-кто из слушавших повеселел, но многие стояли с каменными лицами. Чингис смотрел на них бесстрастно, как подобает воину. Они должны понять, что его слова не несут им бесчестья.

— Мы братья по крови, которых разделили так давно, что уже и не вспомнить причины. Я хочу, чтобы все племена стали одной семьей, связанной кровными узами. Братья, я призываю вас под свое знамя. Мы отправимся в поход сплоченным народом.

Он замолчал, ожидая ответа. Хотя разговоры о единой нации велись в улусе уже давно, переходя от племени к племени, слова Чингиса ошеломили людей. Большинство не выказали радости, и Чингис с трудом сдержал раздражение. Духи знают, что он чтит их, но до чего невыносимыми бывают порой его собственные люди!

— Груды добычи, которую мы завоюем, поднимутся выше гор. У вас будут кони, женщины и золото, масла и сладости. Вы заберете чужие земли, и люди устрашатся, услышав ваши имена. Каждый станет ханом над теми, кто ему покорится.

Из толпы наконец раздались радостные возгласы, и Чингис слегка улыбнулся, довольный, что нашел нужные слова. Пусть слабые правители беспокоятся из-за честолюбия подданных. А он говорит то, что думает.

— К югу от нас лежит великая пустыня, — продолжил Чингис.

В тот же миг над сборищем повисло настороженное, почти осязаемое молчание.

— Мы перейдем эту пустыню со скоростью, неведомой в цзиньских государствах, и нападем на них, как волки на ягнят. Они погибнут под нашими мечами и стрелами. Я отдам вам их богатства и женщин, и земля содрогнется, когда я водружу свое знамя. Каждая мать узнает, что ее сыновья нашли свою долю, и возрадуется, услышав в степи громовые раскаты.

Толпа вновь одобрительно зашумела. Чингис, довольный, поднял руки и призвал к тишине.

— Мы возьмем с собой достаточно воды, чтобы пересечь засушливые земли и неожиданно напасть на врагов. А после нас уже ничто не остановит, мы поскачем во все стороны и дойдем до самого моря. Я, Чингис, говорю это, и мое слово крепче железа.

Войско громко возликовало. Чингис щелкнул пальцами — то был знак Хасару, который ждал внизу. Хасар поднял тяжелый березовый шест с восемью разноцветными конскими хвостами. При виде его люди оживленно зашептались. Некоторые узнали черный цвет меркитов, другие — красный, знак найманов. Каждый хвост прежде был ханским знаменем одного из великих племен, собранных Чингисом на равнине. Чингис принял шест, и Хасар протянул ему конский хвост, выкрашенный в синий цвет племени уйгуров.

Барчук прищурился, увидев в руках Чингиса самый убедительный символ своей власти. Впрочем, при мысли о будущем его переполнило радостное предвкушение, ведь за ним стояло огромное войско. Он почувствовал взгляд Чингиса и склонил голову.

Чингис ловкими пальцами привязал последний хвост к восьми другим и поставил девятибунчужное знамя у ног. Ветер подхватил разноцветные пучки волос, и они, словно живые, забились в воздухе.

— Я соединил цвета, — обратился Чингис к воинам. — Когда они добела выгорят на солнце, между ними не останется разницы. То будет знамя нашего народа!

Темники-военачальники вскинули мечи, а за ними и все войско. Тысячи клинков пронзили небо, и Чингис ошеломленно покачал головой. Он поднял руку, призывая к тишине, однако воины еще долго не могли успокоиться.

— Братья, клятва, которую вы дадите, скрепит наш союз. Но нет ничего крепче уз крови, которые уже связали нас. Преклоните колени.

Передние ряды повиновались сразу, их примеру последовали остальные. Чингис внимательно следил, не замешкается ли кто-нибудь. Сомневающихся не было. Он покорил всех.

Кокэчу вновь поднялся на помост, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица. Даже самые честолюбивые мечты шамана не заходили так далеко. Тэмуге замолвил за него слово, и Кокэчу мысленно поздравил себя с тем, что сумел повлиять на юношу.

Пока племена опускались на колени, шаман наслаждался своим положением. Интересно, понял ли Чингис, что он, Кокэчу, единственный, кто не поклянется ему в верности? Хасар, Хачиун и Тэмуге стояли вместе со всеми остальными, простыми воинами и ханами.

— Мы народ под властью одного хана, — провозгласил Кокэчу над склоненными головами, его сердце бешено колотилось от восторга. Люди повторяли слова, они эхом разносились по долине и волнами возвращались к нему. — Юртами и лошадьми, солью и кровью мы принадлежим ему.

Кокэчу схватился за край повозки, услышав, как люди произносят за ним слова клятвы. Завтра все узнают о шамане великого хана. Гул голосов становился громче. Шаман посмотрел вверх. Должно быть, духи мечутся сейчас в небесах, радуясь и ликуя, и только самые могущественные, подобные ему, шаманы могут увидеть или почувствовать их. Пока многоголосая толпа нараспев повторяла его слова, торжествующий Кокэчу ощущал движение в воздухе. Наконец племена замолчали, и он с силой выдохнул.

— А теперь ты, шаман, — тихо произнес Чингис за его спиной.

Вздрогнув от неожиданности, Кокэчу упал на колени и повторил клятву. Когда он встал и присоединился к людям вокруг повозки, Чингис вытащил из ножен отцовский меч. Те, кто стоял рядом, увидели в глазах хана счастливый блеск.

— Свершилось! Мы великий народ и отправляемся в поход. Пусть этой ночью никто не скорбит о своем племени. Мы стали одной семьей, и все земли наши!

Чингис опустил руку, и толпа ответила дружным ревом. Легкий ветер разносил аромат жареной баранины, люди готовились праздновать всю ночь, пока животы не раздуются от обильной еды и питья. Еще до рассвета тысячи детей будут зачаты от хмельных воинов. Чингис подумал, не пойти ли в юрту к Бортэ, представил ее обвиняющие глаза и невольно вздрогнул. Она хорошая жена и исполнила свой долг, хотя в душе Чингиса по-прежнему занозой сидело сомнение в том, что Джучи — его сын.

Чингис встряхнул головой, отгоняя докучные мысли, и принял из рук Хачиуна бурдюк с араком. Сегодня он, хан всех племен, напьется допьяна. А утром воины начнут готовиться к переходу через выжженную пустыню Гоби — к пути, который он для них выбрал.

ГЛАВА 4

Ветер бесновался вокруг повозок, наполнял воздух мелким песком — люди без конца сплевывали и морщились, когда он попадал в пищу. Надоедливые мухи, привлеченные запахом пота, изводили людей. У каждого кожу испещряли красные следы от укусов. Уйгуры научили остальных днем защищать лицо тканью, оставляя лишь маленькую щелочку для глаз, через которую виднелась унылая местность в жарком мареве. До раскаленных шлемов и оплечий немногих одетых в доспехи воинов было невозможно дотронуться, но никто не жаловался.

Спустя неделю войско Чингиса перешло через гряду холмов грязно-ржавого цвета и оказалось на огромной равнине, покрытой зыбучими дюнами. В предгорьях люди охотились, теперь же стало жарче, и дичь почти исчезла. Только маленькие черные скорпионы сновали по обжигающему песку, разбегались от лошадиных копыт, прятались в норки. Время от времени повозки увязали, и в самую жару их приходилось вытаскивать. Изнурительное занятие. С каждым потерянным часом у монголов убывала питьевая вода.

Отправляясь в путь, они налили воды в тысячи бурдюков из козьих шкур, перевязали жилами и дали им задубеть на солнце. Пополнить запасы было негде, живительной влаги становилось все меньше, вдобавок часть мехов лопнула под весом остальных. Предполагалось, что воды хватит суток на двадцать, двенадцать из которых уже прошли. Хотя воины получали по несколько чашек теплой противной жидкости и через день пили кровь своих лошадей, они почти обессилели, стали сонными и вялыми, их спекшиеся губы кровоточили.

Чингис с братьями ехал во главе войска и пристально всматривался в слепящую даль, стараясь увидеть горы, о которых ему говорили. Уйгурам доводилось заходить далеко в пустыню, и он рассчитывал, что Барчук приведет их куда нужно. Окинув взглядом бескрайнее море желтых и черных барханов, простирающееся до самого горизонта, Чингис нахмурился. Он никогда не испытывал такой изнуряющей жары, кожа его потемнела от загара, лицо прорезали новые морщины от грязи и песка. Когда войско остановилось на первую ночевку, он почти радовался ночному холоду, однако до тех пор, пока он не стал пронизывающим. Не спасали ни меха, ни юрты. Уйгуры показали остальным, как нагревать в огне камни, а потом спать на них. Теперь у многих воинов сзади на дээлах виднелись коричневые подпалины — там, где булыжники прожгли одежду. Зато холод был побежден, и стало ясно: если удастся пережить постоянную жажду, то пустыня монголов не остановит. Во время перехода Чингис, иногда вытирая губы, перекатывал во рту камешек, чтобы выделялась слюна.

Он оглянулся и увидел Барчука, скачущего в его сторону. Уйгуры закрывали глаза своих лошадей тканью, и животные шли вслепую. Чингис попробовал проделать то же самое, но непривыкшие кони храпели и брыкались, отказываясь повиноваться, пока не снимут тряпку, а потом страдали от жары. У многих на веках запеклась беловато-желтая корка гноя, которую нужно было смазать целебной мазью, однако не раньше, чем войско выберется из пустыни. Какими бы выносливыми ни были лошади, с ними приходилось делить драгоценную воду, ведь без них новый народ наверняка бы погиб в песках.

Барчук, показав что-то на земле, несколько раз взмахнул рукой и спросил, перекрикивая ветер:

— Повелитель, видишь в песке синие крупинки?

Чингис кивнул — говорить было трудно, рот пересох.

— Они отмечают начало последнего отрезка пути до гор Иньшань. Здесь есть медь. Мы торговали медью с жителями Западного Ся.

— Далеко ли еще до гор? — спросил Чингис хрипло, не желая понапрасну обнадеживаться.

Барчук по-монгольски невозмутимо пожал плечами:

— Мы точно не знаем, но торговцы из Ся приезжают сюда вполне бодрыми, а на их лошадях почти не бывает пыли. Думаю, недалеко.

Чингис оглянулся на молчаливую массу всадников и повозок. Он привел в пустыню шестьдесят тысяч воинов и столько же их жен и детей. Хвост из повозок уходил далеко назад, очертания сливались, и самые последние казались темными пятнышками, колышущимися от дневного зноя. Вода почти закончилась, значит, вскоре придется забить скот и взять с собой столько мяса, сколько хватит сил унести, бросив остальное в песках. Барчук проследил за его взглядом и рассмеялся:

— Они много страдали, повелитель. Верь: совсем скоро мы постучимся в ворота Си Ся.

Чингис устало фыркнул. Благодаря хану уйгуров они оказались в этом унылом месте. О богатстве и плодородии государства Ся известно только со слов Барчука. Ни один из уйгурских воинов не переходил через горы, граничащие с пустыней на юге, и продумать план нападения заранее было невозможно. Чингис сердито размышлял об этом, когда очередной скорпион метнулся по песку от его лошади. Вся надежда была на брешь в обороне тангутов, но Чингис не мог отогнать мысль об огромном каменном городе, высоком, словно горы. Увидев такое чудо, его всадники, пожалуй, замрут в бессильном удивлении.

Песок под копытами коня постепенно стал синевато-зеленым, и вскоре широкие разноцветные полосы разбежались во всех направлениях. Во время привалов дети рисовали на песке и швыряли его в воздух. Чингис в отличие от них не радовался — запасы воды таяли, а от ночного холода не спасали даже разогретые камни.

Развлечений никаких не было, и вечерами люди почти сразу же забывались тяжелым сном. Дважды за двенадцать дней Чингиса звали разрешить спор между племенами: жара и жажда сделали воинов раздражительными и злыми. Оба раза Чингис велел казнить зачинщиков и дал понять, что никому не позволит нарушать покой лагеря. Он сказал, что сейчас они идут по вражеским землям. Если военачальники не справляются с беспорядками, ему придется вмешаться самому, и пощады не будет. Предупреждения хватило, чтобы удержать горячие головы от открытого неповиновения, но Чингис знал: управлять монголами всегда было нелегко, а от долгих часов молчания они стали еще упрямее и несговорчивее.

Четырнадцатый рассвет вновь принес жару, и Чингис только поморщился и сбросил одеяло, оставив развороченное каменное ложе слугам — пусть соберут булыжники для следующей ночевки. Кости ломило, все тело чесалось под коркой грязи. Сыновья затеяли возню. Когда маленький Джучи нечаянно налетел на Чингиса, тот шлепнул его с такой силой, что малыш разревелся и побежал к матери. Под раскаленным солнцем пустыни у всех сдавали нервы, и только обещание Барчука, что в конце пути их ждет зеленая долина и прозрачный поток, заставляло людей всматриваться в даль и представлять себе эту прекрасную картину.

На шестнадцатый день на горизонте показалась гряда невысоких темных холмов. Воины-уйгуры, посланные на разведку, вернулись легким галопом, их лошади поднимали клубы песка, вырываясь из его цепкой хватки. Земля вокруг стала почти зеленой от меди, кое-где торчали черные скалы, острые, словно клинки. Семьи снова увидели лишайники и чахлые кустики, которые цеплялись за жизнь в тени скал, а на рассвете охотники принесли волков и зайцев, пойманных в расставленные накануне капканы. Люди немного воспрянули духом, но все страдали от жажды и воспалившихся глаз, и потому обстановка в лагере была довольно мрачная. Невзирая на усталость, Чингис усилил дозоры и заставил мужчин упражняться с мечами и луками. Исхудавшие, почерневшие под палящими лучами, воины повиновались приказу с мрачной решимостью — никто не желал выглядеть слабым в глазах великого хана. Мало-помалу обоз стал двигаться быстрее, более тяжелые повозки оказались в самом хвосте.

Приблизившись к холмам, Чингис увидел, что они выше, чем казалось издали. Они были из черного камня, совсем как скалы, которые пробивались сквозь песок, острые и крутые. По таким не взберешься, придется искать или ущелье, или обходной путь. Повозки стали гораздо легче после того, как вода почти закончилась. Впрочем, Чингис знал: люди начнут умирать, если не найдут обещанную долину. Да, племена подчинились ему, назвали своим ханом. Но если он привел их в гиблое место, где всех ждет смерть от жары, они отомстят, пока еще есть силы. Чингис, выпрямившись и хватая воздух изъязвленным ртом, погнал лошадь вперед. За его спиной глухо роптали воины.

У подножия гор Хачиун и Хасар, щурясь, вглядывались в раскаленный воздух. Вместе с двумя разведчиками они обогнали остальное войско, чтобы отыскать путь. Наметанный глаз одного из воинов нашел между скал многообещающую расселину. И действительно, почти отвесные склоны расступились, впустив четырех всадников в узкое ущелье, где топот копыт отдавался гулким эхом. С обеих сторон скалы поднимались в небо, неприступные для людей, не говоря уже о повозках и лошадях. Самый неискушенный следопыт заметил бы на земле широкую тропу, и разведчики пустили лошадей в галоп, ожидая, что еще немного — и они смогут доложить хану, что нашли дорогу в Западное Ся.

Всадники повернули и, остановив лошадей, замерли в удивленном молчании. Выход из ущелья преграждала стена из огромных черных камней. Казалось невозможным сдвинуть с места хотя бы одну из этих глыб, да и сама стена выглядела странно и непривычно для кочевников. У них не было ремесленников, работающих с камнем. Четкие линии, гладкие поверхности свидетельствовали, что стена — дело человеческих рук. Монголы, раньше не встречавшие сооружений такого размера, могли сопоставить стену только с долинами и скалами, сотворенными природой. В самом низу находилось последнее доказательство ее рукотворности: ворота из темного железа, древние и прочные на вид.

— Вы только посмотрите, какая она высокая! — покачал головой Хачиун. — Как же нам попасть внутрь?

Разведчики лишь пожали плечами, а Хасар тихо присвистнул.

— В этом покинутом духами месте легко угодить в ловушку. Надо срочно предупредить Чингиса, пока он не привел сюда остальных.

— Ты же знаешь, брат, он захочет узнать, есть ли наверху воины.

Хасар окинул взглядом крутые склоны и внезапно почувствовал себя беззащитным. Как легко представить, что враг сбрасывает с вершины горы камни, от которых невозможно укрыться! Он подумал о двух воинах, сопровождающих его и Хачиуна. Пока Чингис не объявил все племена единым народом, они звались кераитами. Сейчас оба всадника спокойно ждали приказа, скрывая страх перед огромной стеной за внешней невозмутимостью.

— А если они построили стену, чтобы отгородиться от пустыни? — предположил Хасар. — Может, там никого и нет?

Не успел он договорить, как один из разведчиков махнул рукой, привлекая их внимание к крошечной фигурке, движущейся по краю стены. Это мог быть только стражник, и у Хасара екнуло сердце. Даже если есть другой путь через горы, Барчуку ничего о нем не известно, а вести войско в обход — значит обречь людей на медленную смерть. Хасар принял решение; скорее всего, оно будет стоить обоим кераитам жизни, но что с того?

— Скачите к подножию стены и сразу же назад, — приказал он.

Воины кивнули и обменялись бесстрастными взглядами. Разом ударили пятками и с криком «Чу!» пустили лошадей галопом. Поднимая клубы песка, всадники мчались к подножию стены, а Хасар и Хачиун следили за ними, прищурившись от солнца.

— Думаешь, доедут? — спросил Хачиун. Хасар лишь пожал плечами, пристально вглядываясь в даль.

Хачиуну показалось, что он заметил, как один из стражников резко взмахнул рукой. У кераитов хватило ума разделиться, и сейчас они скакали порознь, виляя то вправо, то влево, чтобы лучникам было труднее попасть. Довольно долго в ущелье раздавался только топот лошадиных копыт. Братья, затаив дыхание, ждали.

На стене вдруг показалась шеренга лучников, и Хачиун выругался.

— Ну, давайте же! — пробормотал он.

Дождь стрел посыпался на двух несущихся сломя голову всадников, один из которых уже достиг ворот. Ловко увертываясь, он стукнул кулаком по деревянным створкам, повернул назад. Стражников сменили другие, и почти сразу дюжина стрел впилась в лошадь и наездника. Смертельно раненный кераит закричал, конь сбился с шага, споткнулся, и еще больше выстрелов достигло цели. Человек и животное упали почти одновременно и остались лежать без движения.

Второму разведчику повезло больше, хотя он и не стал касаться стены. На какой-то миг показалось — еще немного, и он избежит опасности. Хасар с Хачиуном подбадривали его громкими криками. Вдруг он дернулся, его лошадь поднялась на дыбы, а потом упала на всадника. Животное взбрыкнуло, вскочило на ноги и, оставив на земле изломанное тело хозяина, похромало к Хасару и Хачиуну.

Хасар спешился, поднял болтающиеся поводья и молча привязал к своему седлу. Лошадь сломала ногу и уже не годилась для езды, но Хасар не собирался бросать ее здесь, когда люди в лагере голодают.

— Мы получили ответ, брат, хотя и не такой, которого я ждал, — произнес Хасар. — Как же нам пройти?

Хачиун покачал головой.

— Что-нибудь придумаем, — ответил он, оборачиваясь на темную шеренгу лучников, следивших за ними. Некоторые поднимали руки, салютуя или насмехаясь — кто знает? — Мы пройдем, даже если нам придется разобрать всю стену камень за камнем.

Заметив, что Хасар и Хачиун возвращаются одни, монголы остановились. Братья миновали небольшие отряды дозорных, которые по-прежнему наблюдали за горами, и приблизились к первым рядам конных воинов. За несколько лет Чингис и его темники многому научились, собирая разрозненные племена в единое войско, и сейчас, едва завидев братьев, посыльные галопом помчались, чтобы предупредить великого хана.

Соплеменники со всех сторон окликали Хасара и Хачиуна, те не отвечали. Мрачные и молчаливые, они ехали рысью к юрте брата, возвышающейся на повозке белым куполом. Первым с коня соскочил Хасар, бросив взгляд на человека, который подхватил поводья его лошади.

— А, Субудай! — приветливо произнес Хасар, улыбнувшись через силу. Юный воин выглядел взволнованным, и Хасар вспомнил, что обещал ему доспехи и хорошую лошадь. Да уж, выбрал время, подумал ханский брат и слегка поморщился. — Нам нужно многое обсудить с великим ханом. Приходи за своим конем в другой раз.

Лицо Субудая разочарованно вытянулось. Он собрался было уходить, но Хасар, фыркнув, схватил его за плечо. Вспомнив, как отважно Субудай ввязался в драку с олетами, он решил, что надо отплатить парню за услугу.

— Может, найдется минута и для тебя, когда мы закончим. Пойдем со мной, если умеешь молчать.

Субудай тут же снова улыбнулся, хотя было видно, что он сильно волнуется при мысли о встрече с великим ханом. Во рту у него пересохло. Юноша поднялся по ступеням повозки и вслед за ханскими братьями вошел под сень шатра.

Чингис уже ждал их. Молодой гонец, тяжело дыша, стоял рядом с ним.

— Где разведчики? — спросил хан, отметив мрачное выражение лиц обоих братьев.

— Мертвы, брат. Путь преграждает стена из черного камня высотой в сотню юрт, а может, и еще выше.

— Мы заметили человек пятьдесят лучников, — добавил Хачиун. — Как мы поняли, они не слишком искусны; впрочем, там трудно промахнуться. Стена находится в конце узкого прохода, ущелья меж крутых скал. Я не знаю, как их обойти.

Чингис нахмурился и встал. Потом прищелкнул языком и вышел из юрты на слепящее солнце. Хасар и Хачиун последовали за ним, не замечая Субудая, который не отставал от них ни на шаг.

Чингис стоял на сине-зеленом песке и смотрел вверх. В руках он держал палку, которой что-то чертил на песке.

— Покажите! — приказал хан.

Хачиун забрал у него палку и стал рисовать аккуратные линии. Хасар зачарованно смотрел, как его брат воссоздает на рисунке ущелье, которое видел несколько часов назад. В дальнем конце ущелья Хачиун изобразил стену со сводчатыми воротами, и Чингис недовольно потер подбородок.

— Можно разобрать повозки, сделать деревянные щиты, и под их прикрытием люди подойдут ближе, — неуверенно произнес хан.

Хачиун покачал головой.

— От стрел щиты, может, и прикроют, но у самых ворот тангуты наверняка забросают нас сверху камнями и разобьют дерево в щепы.

Чингис поднял голову. За многочисленными шеренгами его людей простиралась голая, без единого деревца, пустыня. Строить было не из чего.

— Тогда придется их выманить, — сказал Чингис. — Притворимся, что отступаем, будем оставлять за собой разные ценности. Я пошлю туда людей в лучших доспехах, которые не так-то легко пробить стрелами, и воины сделают вид, что бегут, громко крича от страха. — Хан улыбнулся, представив себе это зрелище. — Может, тогда они научатся смирению…

Хачиун провел носком гутула по краю рисунка.

— Хорошая мысль, но мы не поймем, когда ворота откроются, — ущелье слишком извилистое. Едва мы скроемся из виду, будет невозможно узнать, вышло вражеское войско или нет. Послать бы двоих воинов на скалы по обеим сторонам, чтобы они нас предупредили, да вот только подъем там очень трудный, а наверху негде спрятаться. Их сразу же увидят.

— Дозволь мне сказать, повелитель, — вмешался Субудай.

— Я же приказал тебе молчать! — рассердился Хасар. — Разве ты не видишь, что мы говорим о важных вещах?

Взгляды всех троих братьев обратились к юному воину. Тот густо покраснел.

— Простите. Я придумал, как узнать, что тангутское войско вышло из ворот.

— Кто ты такой? — спросил Чингис.

Субудай поклонился и ответил дрожащим голосом:

— Субудай из племени урянхай, повелитель. — Он на миг запнулся, а затем продолжил: — Из монгольского народа. Я…

Чингис остановил юношу жестом.

— Помню. Расскажи, что ты придумал.

Субудай взволнованно сглотнул и начал говорить. Его замысел был настолько прост, что братья удивились: как это им самим не пришло в голову? Чингис пристально посмотрел на юношу, тот смущенно отвел глаза.

Пока Чингис с братьями размышляли, Субудай молчал, изнывая от ожидания. Казалось, прошла целая вечность, когда великий хан наконец кивнул.

— Может, и получится, — произнес он нехотя.

Субудай, довольный собой, будто стал выше.

— Хачиун, займись, — велел Чингис. Его рассмешила ребячья гордость Субудая, и он ухмыльнулся. — А потом я сам поеду взглянуть на место, о котором ты говоришь.

Настроение Чингиса резко поменялось, когда он подумал о том, что придется разломать часть повозок, на которых монголы кочевали через пустыню. Дерева не хватало, и каждую из них, много раз чиненную, передавали по наследству из поколения в поколение. Однако другого выхода не было.

— Возьми первые десять повозок, которые попадутся тебе на глаза, и вели сделать из дерева передвижное укрытие.

Чингис увидел, что Хачиун перевел взгляд на ханскую юрту, и фыркнул.

— Начни со следующей повозки, а мою не трогай!

Хачиун ускакал исполнять приказ брата, а Чингис обратился к Субудаю:

— Я обещал коня и доспехи. Чего тебе еще?

Юноша смутился и побледнел. У него и в мыслях не было выпросить у хана еще один подарок, он только хотел помочь.

— Ничего, повелитель. Для меня счастье идти в поход со своим народом.

Чингис взглянул на него и задумчиво почесал щеку.

— Он отважен и умен, Хасар. Дай ему десять человек, когда будем брать стену.

Хан снова перевел желтые глаза на ошеломленного Субудая.

— Посмотрю, как ты поведешь в бой опытных воинов.

Подождав немного, Чингис добавил, желая остудить пыл загордившегося юноши:

— Если не справишься, тебе не дожить до заката.

Субудай отвесил низкий поклон: даже ханское предостережение не омрачило его радости. Чингис усмехнулся про себя.

— Хасар, вели привести моего коня. Пора мне самому взглянуть на эту стену и лучников, которые посмели встать на моем пути.

ГЛАВА 5

Защитники Западного Ся даже не представляли размеров войска, которое перешло пустыню, чтобы напасть на их страну. Чингис с дюжиной нукеров подъехал к стене на расстояние выстрела. Основные силы остались сзади, в извилистом ущелье. Хан решил, что не пошлет своих воинов на скалы, дабы не вызвать подозрений у людей в крепости. Дозорные на вершинах свидетельствовали бы, что у монголов имеется представление о стратегии, а весь план был рассчитан на то, что тангуты примут их за неискушенных в военном деле пастухов. Закусив нижнюю губу, Чингис смотрел на укрепленную стену. Лучники, как муравьи, сновали по ее краю. Время от времени кто-нибудь стрелял в воздух, проверяя, чем ответят враги. Чингис проводил глазами последнюю стрелу, которая воткнулась в землю в нескольких шагах от него. Его люди стреляли куда дальше, и хан презрительно сплюнул в сторону вражеских лучников.

В ущелье, куда не проникал ветер, стоял душный неподвижный воздух, в котором ощущался жар пустыни. Солнце поднялось высоко над головами, и тени почти исчезли. Чингис прикоснулся к отцовскому мечу — на счастье, развернул коня и поскакал туда, где его ждала сотня воинов.

Они молчали, выполняя приказ хана. Юные лица светились воодушевлением. Им, как всем монголам, гораздо больше нравилась возможность перехитрить врага, чем победить его превосходящими силами.

— Деревянный щит сколочен на скорую руку, — произнес Хасар, — но он поможет воинам добраться до стены. Я дал им еще кузнечные молоты — пусть испробуют ворота на прочность. Кто знает, вдруг прорвутся?

— Если им это удастся, пошли на помощь еще сто всадников, — велел Чингис. Он повернулся к Хачиуну, чтобы отдать последние приказы. — Держи остальных сзади. В ущелье слишком тесно — если наши люди двинутся всем скопом, их легко перебьют. Я не хочу, чтобы они вышли из повиновения от страха.

— Во главе второго отряда я поставлю Арслана, — сообщил Хачиун.

Выбор был правильный, и Чингис согласно кивнул. Кузнец станет следовать приказам даже под градом стрел.

Казалось, вдали маячат смутные очертания стены, хотя на самом деле она скрывалась за поворотом ущелья. Чингис не знал, что находится за темными камнями и сколько человек защищают проход. Какая разница? Не пройдет и двух дней, как в последних бурдюках закончится вода, люди начнут умирать от жажды, и все из-за его честолюбивых замыслов. Крепость должна пасть.

Многие воины держали в руках красивые копья и мечи, чтобы побросать их потом на землю — привлечь внимание защитников крепости и выманить их за ворота. На всех до единого были лучшие доспехи, копии цзиньских. Раскаленные от жаркого солнца железные пластины обжигали кожу, а шелковые рубахи-основы промокли насквозь от пота. Воины жадно глотали из бурдюков остатки воды. Людям, рискующим жизнью, Чингис разрешил напиться вдоволь.

— Мы сделали все, что могли, брат, — сказал Хасар, прерывая мысли хана.

Они оба смотрели, как Кокэчу ходит среди воинов, окропляя их драгоценной водой, и что-то бормочет. Многие склоняли головы, чтобы получить его благословение. Чингис нахмурился. Он представил на месте шамана Тэмуге и решил, что подобным занятием славы не сыщешь.

— Я поеду с первым отрядом, — пробормотал Чингис.

Хачиун покачал головой.

— Брат, нельзя, чтобы кто-нибудь увидел, как ты спасаешься бегством. Возможно, план не сработает и придется отводить назад все войско. Половина людей не знают, что мы задумали. Никто не должен усомниться в твоей храбрости. Будет достаточно, если воины поймут, что ты наблюдаешь за битвой. Я выбрал самых хладнокровных и отважных. Что бы ни случилось, они исполнят приказ.

— Они должны его исполнить, — ответил Чингис.

Оба его брата отошли в стороны, уступая дорогу ударному отряду под широким деревянным щитом. Люди гордо несли его над головой в напряженном молчании.

— Я хочу, чтобы мы покорили эту крепость, — обратился к ним Чингис. — Не силой, так хитростью. Некоторым суждено погибнуть. Помните: Отец-небо любит души храбрых воинов и примет их с радостью. Вы откроете путь в прекрасную загробную страну. Ударьте в барабаны и затрубите в рога. Пусть наши враги услышат и затрепещут. Пусть этот звук проникнет в самое сердце Си Ся и Цзинь.

Воины глубоко дышали, готовясь к предстоящему броску. Пронзительно закричала птица, кружившаяся над холмами в восходящих потоках теплого воздуха. Кокэчу радостно воскликнул, что это доброе предзнаменование, и многие воины посмотрели вверх, на синюю чашу неба. Дюжина барабанщиков начала выбивать ритм, зовя на бой, знакомый звук воодушевил воинов, заставил их сердца биться быстрее. Чингис махнул рукой, давая сигнал. Войско взревело, рога затрубили. Первый отряд двинулся к повороту в главное ущелье, затем с громким боевым кличем побежал быстрее. Защитники крепости что-то кричали в ответ, и эхо разносило их голоса.

— А теперь посмотрим, — произнес Чингис, то сжимая, то разжимая пальцы на рукояти меча.

Крики бегущих к стене воинов гулко отзывались в скалах. Люди, полуослепшие от пота, изнемогали под тяжестью деревянного сооружения. Было ясно, что щит сделали не зря — в считаные минуты он ощетинился черными стрелами с подрагивающим разноцветным оперением. Чингис отметил дисциплинированность вражеских лучников, которые спускали тетиву только после отрывистой команды. Несколько выстрелов достигли цели — передвижное укрытие оставило за собой три неподвижных тела, ничком лежащих на песке, однако к воротам приблизилось.

В ущелье раздался мерный глухой стук — молотобойцы ударили по воротам. Лучники засуетились, стали перегибаться через край и целиться в мельчайшие щели в щите. Монголы со стонами падали, откатывались из-под укрытия, их тела дергались всякий раз, когда в них попадали новые и новые стрелы.

На стену подняли тяжелые булыжники. Чингис тихо выругался. Хан обсуждал подобный поворот событий со своими темниками и все же невольно поморщился, увидев, как командир в украшенном перьями шлеме взмахнул рукой и что-то прокричал. Казалось, первый камень летит вниз целую вечность. Он рухнул с громким треском, заставив воинов под щитом упасть на колени. Пока люди пытались встать, молоты застучали сильнее, их удары походили на дробь оставленных позади барабанов.

Еще два камня — и деревянное сооружение развалилось. Монголы побросали молоты на песок и испуганно закричали, а лучники все стреляли, находя новые жертвы. Чингис, стиснув кулаки, наблюдал за тем, как разгоняют его людей. Ворота не поддались, и монголам не оставалось ничего, кроме как грозить врагам, в ярости потрясая оружием. Воины падали один за другим. Вскоре оставшиеся в отчаянии бросились наутек по ущелью.

Они бежали, а дождь свистящих стрел косил всех подряд. Меньше дюжины воинов добрались до безопасного места, куда не долетали стрелы, и теперь тяжело дышали, упершись ладонями в колени. Тропа была усеяна разными вещами, которые монголы бросили, убегая от врага. Из распростертых тел торчали стрелы.

Чингис медленно шагнул на середину тропы, не сводя глаз с торжествующих защитников крепости. Он слышал их ликующие возгласы и с трудом заставил себя повернуться к стене спиной, чтобы пойти назад. Крики тут же усилились и не смолкали, пока Чингис не скрылся из виду.

С самого верха стены Лю Кен смотрел, как уходит монгольский хан, и даже бесстрастное выражение лица не могло скрыть радости тангутского военачальника. Воины вокруг него счастливо улыбались и хлопали друг друга по спине, словно одержали великую победу. Лю Кен почувствовал, что в душе его закипает гнев на их глупость.

— Пусть лучников на стене сменят свежие воины! — скомандовал он, и улыбки исчезли. — Мы потеряли тысячу стрел, так что не забудьте вновь наполнить колчаны. Напоите людей водой.

Положив ладони на древние камни, Лю посмотрел вниз. Он был доволен лучниками, которые убили почти всех врагов, оказавшихся на расстоянии выстрела. Надо бы отметить их командира. Поначалу Лю встревожили удары молота, но ворота выдержали. А если бы не выдержали, кочевники вбежали бы прямо в закуток, окруженный высокими стенами, с лучниками на каждой. Прекрасная крепость, и хорошо, что ему удалось стать свидетелем испытания ее надежности, пока он состоит на службе, решил Лю.

Он еще раз оглядел разбросанные по песку куски дерева и нахмурился. Все доступные тан гуту сведения о кочевых племенах предполагали, что даже если они и решатся напасть на крепость, то поведут себя как дикие животные. Деревянный щит говорил об умении кочевников мыслить стратегически, что весьма не нравилось Лю Кену.

«Надо упомянуть об этом в докладе правителю провинции. Пусть сам решает, что делать», — так думал Лю, озирая тела врагов. До сегодняшнего дня защитникам крепости не приходилось использовать камни. Многие из них обросли мхом от многолетнего лежания на стене. Нужно пополнить запасы камней из хранилища; впрочем, для таких обыденных забот есть чиновники. Пора им заняться по-настоящему важным делом, а не только распределением пищи и воды, решил Лю.

Сзади послышался стук сандалий, Лю Кен обернулся и едва сдержал разочарование, увидев, что на стену поднимается начальник крепости. Шен Ти не был военным, и Лю приготовился отвечать на его глупые вопросы. Толстяк шумно пыхтел, взбираясь по крутой лестнице, и Лю Кену пришлось отвести взгляд, чтобы не видеть слабость старшего по должности. Он молча ждал, пока Шен Ти, тяжело дыша, не подойдет к нему и не посмотрит вниз.

— Мы прогнали паршивых псов, — сказал Шен Ти, еле отдышавшись.

Лю склонил голову в безмолвном согласии. Когда враги напали на крепость, начальника нигде не было видно. Наверняка прятался с наложницами в своих покоях на другой стороне крепости. С мрачным юмором Лю вспомнил слова великого полководца Сунь-цзы об оборонительной войне. Шен Ти явно предпочел «укрыться в глубинах преисподней», но только потому, что Лю Кен был на месте и сумел отбить атаку. И все же начальство надо уважать.

— Повелитель, я пока не буду трогать тела — хочу убедиться, что никто не притворяется мертвым. А на рассвете пошлю людей собрать оружие и стрелы.

Шен Ти бросил взгляд в ущелье. На земле валялись какие-то короба, рядом — красивое копье в человеческий рост длиной. Отправь туда простых воинов — вмиг приберут к рукам все ценное. Начальник крепости прищурился и увидел, как что-то блеснуло золотым и зеленым.

— Лю, будешь за главного. Пошли вниз людей — посмотреть, целы ли ворота. Пусть принесут мне все, что найдут ценного.

Лю едва не передернуло от неприкрытой алчности начальника крепости. У уйгуров сроду не водилось дорогих вещей. Может, у этих оборванцев и найдется несколько кусочков блестящего металла, но не более того. Однако Лю не принадлежал к знати и потому низко поклонился.

— Слушаю, мой повелитель, — сказал он.

Шен Ти, на пухлых губах которого играла легкая улыбка, по-прежнему глядел вниз. Лю щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание лучников, пьющих по очереди из ведра.

— Я намерен обобрать мертвецов, — сообщил он и сделал глубокий вдох, понимая, что выдал недовольство постыдным приказом. — Вернитесь на свои места и будьте готовы к новому нападению.

Люди тотчас послушались, бросив ведро, которое с грохотом откатилось, пока они торопливо поднимались на край стены. Лю тяжело вздохнул и сосредоточился на полученном задании. Уйгуры, несомненно, за все заплатят, когда император узнает о нападении. Си Ся — мирное государство, и при дворе об этом будут говорить долгие месяцы. Наверняка на много лет прекратят торговлю и пошлют войска ко всем уйгурским селениям, чтобы наказать обидчиков. Такая война не нравилась Лю, и он решил, что попросит о переводе обратно в Иньчуань. Там всегда нужны опытные стражники.

Отрывисто приказав дюжине копьеносцев следовать за ним, Лю спустился по прохладным ступеням к внешним воротам. Изнутри было видно, что во время нападения ворота почти не пострадали, и в тени высокой стены Лю подумал о печальной судьбе глупцов, что попытались их сломать. Вот уж не хотелось бы оказаться среди них! Не забыв проверить, заперты ли внутренние ворота, Лю поднял руку, чтобы отодвинуть засов на внешних. Конечно, Сунь-цзы — величайший из стратегов империи Цзинь, однако он даже не подозревает о трудностях военной службы под началом такого алчного командира, как Шен Ти.

Лю еще раз вздохнул и настежь распахнул створку, впустив в проем луч яркого цвета. Люди позади него зашевелились, готовые исполнить приказ, и он кивнул их командиру.

— Я хочу, чтобы два человека охраняли вход. Остальные пусть соберут пригодные стрелы и все ценное. Если вдруг что-либо пойдет не так, бросайте добычу и бегите к воротам. Не разговаривайте и не отходите от стены дальше чем на пятьдесят шагов, даже если увидите на песке изумруды величиной с утиное яйцо. Слушайте мои приказы.

Воины отсалютовали, а командир, хлопнув по плечу двоих, велел им остаться на страже. Лю кивнул, щурясь, пока глаза привыкали к солнцу. Разве можно ждать четкого выполнения приказа от воинов, несущих службу в отдаленной крепости? Почти каждый из них, будучи в регулярной армии, либо совершил проступок, либо перешел дорогу какому-нибудь влиятельному человеку. Наверняка Шен Ти тоже оступился в прошлом, когда еще был в политике, хотя, конечно, толстяк никогда не станет изливать душу простому воину, пусть даже и высокого ранга.

Лю медленно выдохнул, проверяя в уме, все ли сделал правильно. Вроде ничего не забыл. Однако Лю не покидало странное предчувствие, которое ему очень не нравилось. Лю перешагнул тело, отметив, что на воине доспехи, весьма напоминающие его собственные. Он нахмурился — никто раньше не слышал, чтобы уйгуры копировали цзиньские доспехи. Пусть грубо сделанные, они вполне годились для сражений. Неприятное предчувствие усилилось.

Лю всей тяжестью наступил на вытянутую руку, готовясь в любой миг отскочить. Кость хрустнула, однако человек не пошевелился. Лю удовлетворенно кивнул и пошел дальше. Возле ворот тела лежали гуще. У двоих воинов горла были пробиты стрелами. Рядом с ними валялись тяжелые молоты, Лю поднял один молот и прислонил к стене — чтобы захватить на обратном пути. Молот был тоже подозрительно искусно сделан.

Лю прищурился, наблюдая за своими людьми. Те разбрелись по ущелью, поднимали с песка оружие. У Лю слегка отлегло от сердца, когда он увидел, как двое выдергивают стрелы из тела вражеского воина, похожего на дикобраза из-за торчащих древков. Он вышел из тени стены и поморщился от яркого солнца. В тридцати шагах лежали два короба. Лю знал: Шен Ти следит, не найдется ли там чего-нибудь ценного. С какой стати кочевникам брать с собой в сражение золото и серебро, Лю не понимал, но все-таки направился по раскаленному песку к коробам, держа руку на эфесе меча. Может, там змеи или скорпионы? Он слышал, что иногда ящики с ядовитыми тварями используют для осады городов — закидывают за крепостные стены. С другой стороны, у кочевников нет ни катапульт, ни лестниц.

Лю вытащил меч, кончиком клинка поддел один из коробов и опрокинул его. Оттуда выпорхнула стайка птиц и взмыла ввысь. Лю испуганно отпрянул.

Какое-то время Лю стоял и смотрел на птиц, недоумевая, для чего их оставили жариться на солнцепеке. Тангут поднял голову, следя за их полетом, и от внезапной догадки его глаза наполнились страхом. Да это же сигнал!

Тотчас раздался глухой топот, казалось, земля задрожала под ногами.

— К воротам! Скорее! — закричал Лю, размахивая мечом. Воины замерли, ошеломленные, у некоторых в руках были охапки стрел и мечей.

— Бегите назад! — еще раз крикнул Лю. Бросив взгляд в ущелье, он заметил первые темные ряды несущихся галопом всадников и побежал к воротам. Если эти глупцы замешкаются, пусть винят сами себя.

Едва сделав несколько шагов, Лю в ужасе остановился. Кое-где у ворот тела, утыканные стрелами, поднимались на ноги. Среди них был и воин, который не подал признаков жизни, когда Лю сломал ему руку. Гул за спиной становился все громче, Лю подавил приступ паники и снова побежал вперед. Он увидел, что ворота начали закрываться, однако один из вражеских воинов успел сунуть в щель руку. Рука тут же была изрублена на куски, кочевник взвыл от боли. Его соплеменники, оказавшиеся рядом, силой распахнули ворота и бросились на защитников крепости.

Завопив в бессильной ярости, Лю не увидел стрелу, ударившую его в шею. Почувствовав резкую боль, он рухнул на песок, в глазах померк свет. Лю был уверен, что внутренние ворота закрыты, ведь он сам видел, как их запирали. Значит, еще не все потеряно. Последние мысли Лю угасали, словно захлебываясь в крови, топот копыт становился тише. Наконец все исчезло.

Субудай поднялся с песка. За стрелой, сбившей его с ног в самом начале атаки, последовали две другие — они застряли в доспехах. Ребра юноши ныли, каждый шаг отдавался болью, по бедру текла кровь. В ущелье, подобно грому, грохотала скачущая во весь опор конница. Звенели луки. Субудай посмотрел вверх и увидел летящие тучей стрелы. Сзади заржала лошадь. Заметив, что ворота открыты и тела убитых мешают их закрыть, Субудай, пошатываясь, побрел туда.

Он стал искать глазами десятерых воинов, которых ему дал Чингис. Четверо из них сражались у ворот, остальные неподвижно лежали на песке — они действительно были мертвы. Субудай проглотил комок, перешагнул через одного воина, тоже урянхайца.

Стук копыт за спиной стал громче — еще немного, и волна всадников сшибет юношу. Похоже, ранение слегка оглушило Субудая: ему казалось, что все происходит очень медленно и он слышит собственное тяжелое дыхание. Субудай закрыл рот, злясь на себя за проявление слабости. Впереди уцелевшие воины пробивались к воротам, мечами прокладывая дорогу. Толстые каменные стены заглушали щелканье тетивы. Люди пытались войти в ворота — и падали, сраженные стрелами. Мысли Субудая прояснились, а чувства стали острее. Рядом с ним стрелы вонзались в песок, Субудай их словно не замечал. Он громко крикнул, приказывая воинам остановиться. Голос хрипел и срывался, но, к радости Субудая, люди послушались.

— Сделайте щиты из обломков дерева. Возьмите молоты, — велел Субудай, сам показывая пример.

Всадники вокруг него выпрыгивали из седел, бряцая доспехами. Хасар рванулся вперед, Субудай схватил его за руку.

— Там внутри лучники. Но мы можем укрыться за кусками дерева.

Вокруг них падали стрелы, исчезали в песке, виднелись только черные перья. Хасар бросил короткий взгляд на руку Субудая, напоминая юному воину, кто здесь главный. Когда Субудай разжал пальцы, Хасар стал отдавать приказы. Люди поднимали обломки деревянного сооружения и, держа их над головой, вбегали в ворота.

Снова застучали молоты, лучники со стены стреляли в закуток между внешними и внутренними воротами. Некоторые стрелы попадали в цель, даже грубые щиты не спасали. Хасар, стоя на раскаленном песке, велел своим воинам осыпать тангутов дождем стрел, мешая им прицеливаться до тех пор, пока монголы не войдут в крепость. Хасар сердито кусал губы, понимая, что войско открыто со всех сторон, но двигаться дальше невозможно — внутренние ворота еще держатся. Тяжелые удары молотов заглушали крики и стоны умирающих воинов.

— Беги туда, проверь, может, они там прохлаждаются, пока мы ждем! — крикнул Хасар Субудаю.

Юноша кивнул и поспешил к своим людям. Проскочив полосу тени, он очутился в пятне яркого солнечного света, увидел вражеских лучников, которые, не отводя холодных глаз от тесного пространства между воротами, пускали туда одну стрелу за другой.

Субудай едва успел укрыться за куском дощатого щита. Стрела вскользь задела его руку, и он громко выругался. Только один человек из его десятка был еще жив.

В крошечном закутке между воротами могло поместиться не больше дюжины воинов. Несколько человек отчаянно колотили молотами в створки ворот, остальные держали над головами импровизированные деревянные щиты, тесно прижимаясь друг к другу. Песок под ногами густо ощетинился стрелами, стал гуще, чем собачья шерсть. Еще больше стрел летело со стен. Субудай слышал отрывистые приказы на чужом языке. Если сверху сбросят камни, атака захлебнется еще до того, как сломают внутренние ворота, подумал он, с трудом подавляя страх. Субудаю казалось, что он в ловушке. У воина рядом не было шлема — потерял в бою. Вдруг он громко охнул и упал ничком, из его горла торчала стрела, выпущенная почти отвесно. Субудай подхватил его обломок щита и поднял, вздрагивая каждый раз, когда стрела ударяла в доски. Молоты били ужасающе медленно. Вдруг Субудай услышал, как один из воинов испустил радостный крик, и монотонный гул ударов сменился другим звуком: воины начали крушить треснувшие доски ногами.

Ворота распахнулись так резко, что несколько человек рухнули наземь. Самые первые погибли почти сразу, встреченные залпом арбалетных стрел. Следом в крепость ворвались люди Хасара, яростно крича в предвкушении битвы. Они наступали, теснились в воротах, спотыкаясь о тела убитых.

Субудай не мог поверить, что еще жив. Вытащил подаренный Чингисом меч и побежал вперед с толпой воинов, радуясь, что выбрался на свободу из смертоносного пространства между воротами. Арбалетчики не успели перезарядить оружие, и Субудай убил первого врага прямым ударом в горло, пока тот стоял, растерянный от ужаса. Многие из монголов, ворвавшихся в крепость, были ранены и истекали кровью, но они выжили и теперь с ликованием бросились на тангутов. Те, кто бежал впереди, поднимались по деревянным лестницам и довольно ухмылялись при виде вражеских лучников, по-прежнему целившихся в проем между стенами. Монгольские луки били без промаха, защитники крепости падали, словно под ударами молота.

Войско Чингиса начало просачиваться через ворота, заполнять крепость. Первая волна атакующих шла беспорядочно, не подчиняясь ничьим приказам. Субудай знал: пока старшие военачальники вроде Хасара или Арслана не возьмут командование на себя, он волен убивать сколько сможет. Из горла юноши вырвался неистовый крик восторга.

Без Лю Кена, который мог бы организовать оборону, тангуты отступили и в панике разбежались перед вражеским войском. Оставив коня в ущелье, Чингис вошел во внешние ворота и пролез, нагнувшись, в разбитые внутренние. Он видел, как его воины сокрушают защитников крепости, и его лицо светилось гордостью и торжеством. Впервые за время своего существования племена смогли нанести ответный удар тем, кто так долго держал их под пятой. Для Чингиса не имело значения, что воины Западного Ся не считали себя цзиньцами. Для его народа они принадлежали к одной древней, ненавистной монголам расе. Хан увидел, что некоторые из вражеских воинов побросали оружие, покачал головой и окликнул случившегося поблизости Арслана.

— Арслан, пленных не брать! — велел Чингис. Темник послушно кивнул.

После ханского приказа тангутов стали уничтожать методично и размеренно. Их отыскивали в подвалах крепости и волокли на расправу. К концу дня трупы вражеских воинов свалили в огромные кучи на обагренных кровью камнях внутреннего двора. Колодец стал местом всеобщего притяжения, каждый измученный монгол находил время утолить жажду, ведрами лил воду в пересохшее горло, пока наконец все не напились вдоволь и не вымокли. Они победили пустыню!

На закате Чингис сам подошел к колодцу, переступая через скрюченные тела. При его приближении воины замолчали, а один наполнил кожаное ведро водой и подал хану. Когда Чингис наконец утолил жажду и улыбнулся, монголы громко закричали, заулюлюкали, и эхо отражало их голоса от стен, разносило далеко вокруг. Воины бродили по лабиринту комнат и залов, галерей и коридоров, столь непривычных их взгляду. Как стая диких псов, они добрались до дальнего конца крепости, оставляя черные камни на своем пути залитыми кровью.

Начальника крепости нашли в покоях, увешанных шелковыми занавесями и бесценными гобеленами. Потребовалось трое крепких воинов, чтобы выбить окованную железом дубовую дверь в комнату, где прятался Шен Ти с дюжиной дрожащих от страха женщин. При появлении Хасара Шен Ти попытался заколоть себя кинжалом. Толстяк был так напуган, что клинок дрогнул во вспотевшей ладони, лишь слегка поцарапав кожу. Хасар вложил меч в ножны, взял пухлую руку Шен Ти, державшую кинжал, и направил оружие к горлу тангута. Шен Ти, утратив самообладание, стал сопротивляться. Ханский брат оказался сильнее и точно нанес удар, отступив на шаг прежде, чем брызнула кровь, и тангут забился в предсмертной агонии.

— Это был последний! — произнес Хасар.

Он бросил взгляд на женщин и прищелкнул языком. Странные создания, кожа выбелена так, что цветом напоминает кобылье молоко, но до чего же хороши! Аромат жасмина смешивался с запахом крови, и Хасар хищно улыбнулся. Его брат Хачиун взял в жены девушку из племени олхунутов, в его юрте уже подрастали двое ребятишек. Первая жена Хасара умерла, и он сейчас был одинок. Интересно, разрешит ли ему Чингис жениться на двух или трех иноземках? Мысль Хасару понравилась. Он подошел к дальнему окну, чтобы посмотреть на земли Си Ся.

Крепость стояла высоко в горах. Хасару открылись два скалистых хребта, простирающихся в туманную даль, а между ними — широкая долина. Далеко внизу зеленели поля, виднелись многочисленные деревни и усадьбы. Хасар удовлетворенно вздохнул.

— Все равно что сорвать спелый плод, — сказал он и повернулся к Арслану, который только что шагнул в покои. — Пошли кого-нибудь за моими братьями. Хочу, чтобы они тоже это увидели.

ГЛАВА 6

Правитель сидел в самой верхней комнате дворца и смотрел на плоскую равнину Западного Ся. Вид полей в утренней дымке был невыразимо прекрасен. Если бы государь не знал о вражеском войске, вторгшемся в пределы страны, все вокруг выглядело бы совершенно мирным, как в самый обычный день. Каналы сверкали на солнце золотыми нитями, неся посевам драгоценную воду. Вдалеке виднелись крошечные фигурки крестьян — знай себе трудятся и не думают о кочевниках, что пришли в их страну из северной пустыни.

Ань Цюань поправил одежду из зеленого шелка, расшитого золотом. Внешне правитель казался спокойным, однако чем дольше он вглядывался в рассвет, тем усерднее его пальцы теребили нить, дергали до тех пор, пока она не зацепилась за ноготь и не порвалась. Ань Цюань нахмурился и опустил взгляд, оценивая ущерб. Ткань для халата выделали в Цзинь, и сегодня Ань Цюань облачился в него на счастье — надеялся получить подкрепление. Едва услышав о вражеском вторжении, он послал в Цзинь двух самых быстрых гонцов с письмом. Прошло уже много времени, а ответа все не было.

Ань Цюань печально вздохнул, и его пальцы вновь вцепились в шелковую ткань. Будь старый цзиньский император жив, сюда бы уже шли пятьдесят тысяч воинов — защитить маленькое государство Си Ся. Непостоянные боги забрали союзника именно в тот миг, когда ему, Ань Цюаню, так нужна помощь. Он почти не знал принца Вэя: оставалось только гадать, унаследовал ли заносчивый сын великодушие отца.

Ань Цюань анализировал различия между двумя странами, снедаемый мыслью, а все ли он сделал для того, чтобы заручиться поддержкой Цзинь. Его дальний предок был цзиньским принцем и получил во владение провинцию. Он бы не постыдился просить помощи. За долгие века распрей государство Си Ся оказалось забытым, а более могущественные князья сражались друг против друга до тех пор, пока империя Цзинь не распалась надвое. Ань Цюань был уже шестьдесят четвертым правителем с тех кровавых времен. После смерти отца он почти три десятилетия держал свой народ подальше от тени Цзинь, заводил новых союзников и избегал стычек, которые могли бы стать поводом насильно вернуть его маленькую страну к землям предков. Когда-нибудь один из его сыновей унаследует этот непрочный мир. Ань Цюань исправно платил дань, посылал купцов торговать, а воинов — пополнять ряды императорской армии. Взамен его считали уважаемым союзником.

Ань Цюань действительно велел создать для своего народа новую письменность, не похожую на цзиньские иероглифы. Старый цзиньский правитель прислал ему для перевода на тангутский язык редкие рукописи Лао-цзы и Будды Шакьямуни. Что это, как не знак благосклонности или даже одобрения? Долину Си Ся отделяли от цзиньских земель горы и Хуанхэ, Желтая река. Благодаря новому языку страна Ань Цюаня сделает еще шаг из-под влияния Цзинь. Правитель Си Ся вел тонкую и опасную игру, понимая, однако, что у него достаточно сил и дальновидности, чтобы направить свой народ по правильному пути. Он думал о новых торговых связях с западом и о богатстве, которое они несут в страну. Теперь же все оказалось под угрозой из-за диких племен, пришедших из пустыни.

Интересно, осознает ли принц Вэй, что монголы сумели обойти его драгоценную стену на северо-востоке и вторглись в пределы Западного Ся? Волк нашел вход на пастбище, и это не сулит Цзинь ничего хорошего.

— Ты должен мне помочь! — пробормотал Ань Цюань.

Ему претило обращаться к цзиньцам за помощью после того, как многие поколения его народа пытались освободиться от их влияния. Ань Цюань еще не знал, окажется ли ему по силам цена, которую потребует за поддержку принц Вэй. Страна будет спасена только для того, чтобы вновь стать провинцией империи Цзинь.

Представив себе цзиньское войско на землях Си Ся, Ань Цюань сердито забарабанил пальцами. Конечно, ему нужны воины. А вдруг они не уйдут, когда сражение закончится? А если вообще не придут?

Двести тысяч человек нашли укрытие за стенами Иньчуаня. Еще многие тысячи собрались у закрытых ворот. Самые отчаянные пытались ночью вскарабкаться на стену и проникнуть в город, страже приходилось отгонять их мечами и градом стрел. Каждое утро лучи восходящего солнца освещали все новые и новые тела убитых, и воинам приходилось выходить из города, чтобы под мрачными взглядами толпы хоронить мертвецов, пока те не стали источником заразы. Жестоко и неприятно, но Иньчуаню не прокормить лишних людей, и потому ворота оставались закрытыми. Ань Цюань дергал и тянул золотые нити до тех пор, пока под ногтями не показались капельки крови.

Те, кому посчастливилось укрыться в городе, спали на улицах, все места в гостиницах и постоялых дворах давным-давно были заняты. Еда дорожала с каждым днем, и черный рынок процветал, хотя стража вешала каждого, кого уличили в сокрытии запасов. Целых три месяца Иньчуань с ужасом ждал нападения диких племен, но пока до города доходили только вести о потерях — войска Чингиса двигались к столице, уничтожая все на своем пути. Вражеских всадников-разведчиков уже видели на дальних подступах к городу, хотя основные силы еще не подошли.

Ударили в гонг, и Ань Цюань вздрогнул от неожиданности. Не мог поверить, что уже светает, настал час дракона. Погруженный в раздумья, повелитель тангутов потерял счет времени, но обычное утреннее умиротворение не приходило. Он встряхнул головой, отгоняя злых духов, отнимающих у сильных мужчин волю. Кто знает, может, рассвет принесет добрые вести. Ань Цюань приготовился к тому, что его сейчас увидят подданные: сел прямо на троне, покрытом золотым лаком, и спрятал рукав с разодранной вышивкой под другим рукавом. Он решил, что после беседы с министрами велит принести новое одеяние и примет прохладную ванну — успокоить бурлящую в жилах кровь.

Вновь раздался удар гонга, и двери в покои беззвучно отворились. Вошли несколько самых доверенных советников, все обутые в войлочные туфли — чтобы не поцарапать полированный пол. Ань Цюань разглядывал их с бесстрастным выражением лица, прекрасно понимая, что они обретают уверенность в его спокойствии. Прояви он малейшее волнение, и министров охватит паника, которая выплеснется в кварталы и трущобы города.

Два раба встали по обе стороны от правителя, легко овевая его опахалами. Ань Цюань не обращал на них внимания. Он заметил, что первый министр едва сдерживает беспокойство. Ань Цюань с трудом дождался, пока советники коснутся лбами пола и произнесут клятву верности. Слова древней клятвы успокаивали. Отец и дед Ань Цюаня слышали их много тысяч раз в этом самом зале.

Наконец, когда все были готовы приступить к делам нового дня, большие двери закрыли. «Глупо полагать, что нас никто не слышит», — внезапно подумал Ань Цюань. О любом мало-мальски важном решении, принятом в тронном зале, к вечеру уже сплетничали на рынке. Он пристально всмотрелся в лица министров, пытаясь понять, чувствуют ли они, что в его груди застыл страх. Похоже, они ни о чем не догадывались, и на душе у Ань Цюаня чуточку полегчало.

— О императорское величество, сын Неба, наш отец и властитель, — начал первый министр. — Я принес письмо от императора Вэя, правителя Цзинь.

Первый министр не стал приближаться к трону, а передал послание рабу. Юноша опустился на колени, протянул свиток бесценной бумаги Ань Цюаню, и тот сразу же узнал личный знак принца Вэя. Скрывая шевельнувшуюся в сердце надежду, он взял послание и сломал восковую печать.

Письмо было коротким. Пробежав его глазами, Ань Цюань нахмурился. Он чувствовал, что советники ждут новостей, однако не мог сдержать волнение и прочитать письмо вслух.

«Моему государству выгодно, когда его враги нападают друг на друга. О чем же беспокоиться? Обескровьте захватчиков, и Цзинь почтит вашу память».

В тронном зале воцарилась тишина — министры переваривали услышанное. Один или два из них побледнели, взволнованные. Помощи не будет. Более того, новый император назвал тангутов врагами и больше не может считаться союзником, как когда-то его отец. Возможно, эти несколько слов означают, что Западному Ся пришел конец.

— Готово ли наше войско? — нарушил молчание Ань Цюань.

Прежде чем ответить, первый министр низко поклонился, пряча страх. У него не хватало духу сказать правителю, как плохо подготовлены воины. За поколения мирного существования они больше преуспели в шашнях с городскими шлюхами, нежели в боевых искусствах.

— Казармы полны, повелитель. Ваша гвардия поведет воинов, и они отбросят дикарей обратно в пустыню.

Ань Цюань сидел неподвижно, зная, что никто не посмеет прервать его мысли.

— А кто будет охранять город, если гвардия выйдет на равнины? — наконец произнес он. — Крестьяне? Нет. Я долгие годы кормил и поил войска, пора бы им и отработать полученные милости.

Правитель словно не заметил недовольного выражения лица первого министра. Он был кузеном Ань Цюаня и держал городских писцов в строгости. К несчастью, когда требовались серьезные решения, первому министру не хватало ума.

— Пришлите ко мне командующего войском, нужно разработать стратегию наступления, — сказал Ань Цюань. — Похоже, время переговоров и писем закончилось. Я обдумаю послание императора Вэя и свой ответ позже, когда мы покончим с ближайшей угрозой.

Один за другим министры вышли из тронного зала, скованные жесты свидетельствовали об их страхе. Три сотни лет страна жила в мире — никто не помнил ужасов войны.

— Самое подходящее для нас место! — сказал Хачиун, глядя на равнину Си Ся.

За его спиной поднимались горы, взгляд же воина был прикован к зелено-золотым полям, на которых зрел обильный урожай. Три месяца войско с неимоверной скоростью продвигалось вперед от деревни к деревне, почти не встречая сопротивления. Три больших города пали, прежде чем слух о нападении прошел по всей стране и жители стали спасаться бегством. Вначале монголы брали пленных. Когда их число достигло сорока тысяч, Чингису надоели плач и стенания. Его войско не могло прокормить так много лишних ртов, но и оставлять за собой врагов он не собирался, хотя несчастные крестьяне вряд ли смогли бы нанести ему удар. Хан отдал приказ. Резня продолжалась целый день. Мертвых бросили разлагаться на солнце, а Чингис подошел к горам трупов только один раз — убедиться, что его повеление выполнено. После он о них не думал.

В живых оставляли только женщин, желанную добычу. Не далее как сегодня утром Хачиун нашел двух редкостных красавиц. Сейчас девушки ждали в его юрте, и он вдруг понял, что думает о них, а не о предстоящем набеге. Хачиун тряхнул головой, чтобы отогнать похотливые мысли.

— Крестьяне, похоже, народ не воинственный, а каналы удобны, чтобы поить лошадей, — продолжил Хачиун и посмотрел на старшего брата.

Чингис, подперев руками подбородок, сидел на куче седел рядом со своей юртой. Вокруг весело бурлила жизнь племени. Поодаль мальчишки втыкали в землю березовые прутья. Заметив среди них двоих своих старших сыновей, Чингис с интересом поднял голову. Сорванцы шумно толкались, громко спорили, как лучше расположить ветки. Детям в улусе было опасно водить дружбу с Джучи и Чагатаем — те часто подстрекали приятелей на шалости и проказы, заканчивающиеся обычно тем, что всех мальчишек порознь шлепали матери.

Чингис вздохнул и задумчиво облизнул нижнюю губу.

— Хачиун, мы похожи на медведя, который запустил лапу в мед. Тангуты вот-вот встряхнутся. Барчук говорил мне, что их торговцы хвалились огромным войском. Нам оно еще не встречалось.

Хачиун, нимало не беспокоясь, пожал плечами.

— Ну и что? Еще остался большой город. Тангуты, наверное, прячутся за его стенами. Мы можем уморить их голодом или разрушить стены вокруг их убежища.

Чингис нахмурился.

— Это будет не так-то просто. Опрометчивых решений можно ждать от Хасара. А с тобой я советуюсь потому, что рассчитываю на твои разум и осторожность. Ясно ведь, что в определенный момент воины станут чересчур самонадеянными. Мы не вступали в сражение с тех пор, как вошли в эту страну, и я не хочу, чтобы мои воины растолстели и обленились. Пусть упражняются в боевом искусстве до седьмого пота. И ты вместе с ними.

Хачиун вспыхнул — упрек достиг цели.

— Как прикажешь, брат, — сказал он, кивнув.

Он заметил, что Чингис отвлекся от разговора и наблюдает за сыновьями, которые взобрались на своих косматых лошадок. В игре, придуманной олхунутами, требовалась ловкость. Джучи и Чагатай готовились проскакать галопом вдоль ряда воткнутых в землю прутьев.

Джучи первым пустил коня вскачь и помчался к веткам, натянув тетиву. Чингис и Хачиун увидели, как он на всем скаку выпустил стрелу и попал в самый тоненький прутик, расщепив его надвое. Выстрел был хорош, и почти сразу Джучи наклонился влево, поймал на лету обломок и победно поднял вверх, возвращаясь к приятелям. Те встретили его одобрительными криками, только Чагатай презрительно фыркнул и сам поскакал вперед.

— Твой сын вырастет хорошим воином, — пробормотал Хачиун.

Чингис слегка поморщился. Хачиун не смотрел в сторону брата, зная, какое у него сейчас выражение лица.

— Пока тангуты могут укрыться за стенами раз в пять выше человеческого роста, они будут смеяться над нами, видя, как мы рыскаем вокруг по степи, — упрямо произнес Чингис. — Их правителю наплевать на потерю нескольких десятков деревень. Мы лишь слегка ужалили его, меж тем как Иньчуань стоит целый и невредимый.

Хачиун ответил не сразу — наблюдал за Чагатаем. Стрела ханского сына перебила березовый прут, но мальчик не успел схватить обломок, прежде чем тот упал на землю. Джучи что-то сказал брату, и лицо Чагатая потемнело от гнева. Мальчики, конечно, знали, что отец смотрит на них.

За спиной Хачиуна Чингис поднялся в знак того, что принял решение.

— Пусть воины готовятся к походу. Я хочу посмотреть на каменный город, так поразивший наших разведчиков. Не может быть, чтобы в него нельзя было попасть.

Чингис не стал делиться с братом снедавшей его тревогой. Раньше ему не случалось видеть город, который, по словам лазутчиков, опоясывают высокие стены. Хан надеялся, что у ворот Иньчуаня придумает, как проникнуть в город, не тратя времени на тщетные попытки разрушить неприступную твердыню.

Хачиун отправился передать войску приказ хана и вдруг увидел, как Чагатай что-то сказал старшему брату. Джучи соскочил с коня, бросился на обидчика. Мальчишки покатились по земле клубком мелькающих рук и ног. Хачиун ухмыльнулся, проходя мимо, — вспомнил свое детство.

Земля, которую его народ нашел за горами, оказалась богатой и плодородной. Возможно, чтобы сохранить ее, придется сражаться. Хачиун не мог представить силу, способную сокрушить войско, которое они с братьями привели за много дней пути от родных мест. Когда-то, еще мальчишкой, он столкнул с вершины горы огромный камень и смотрел, как тот набирает скорость. Поначалу он катился медленно, а спустя немного времени глыбу уже нельзя было остановить.

Цветом войны в государстве Си Ся считался алый. Королевские воины носили доспехи, покрытые ярко-красным лаком; в покоях, где Ань Цюань встретился со своим военачальником, полированные стены были того же оттенка. Гулкое пустое пространство нарушал один-единственный стол. Ань Цюань с командующим армией Гиамом разложили на нем карты, прижали их свинцовыми пластинками. В этих алых стенах когда-то планировалось отделение от Цзинь, именно здесь, в дышащем историей зале, решалась судьба страны. Лак на доспехах военачальника прекрасно сочетался с цветом комнаты, делая Гиама почти незаметным на фоне стен. Ань Цюань был одет в кафтан из золотистой ткани и черные шелковые штаны.

Седовласый генерал держался с достоинством. В этом старинном зале он ощущал дух истории Си Ся так же отчетливо, как собственную ответственность, которая тяжким грузом лежала на его плечах.

Он поставил еще один знак из слоновой кости на линии, прочерченной темно-синими чернилами.

— Лагерь монголов здесь, ваше величество, неподалеку от места, где кочевники вторглись в страну. Их воины совершают набеги на города и деревни во всех направлениях в пределах сотни ли.

— Верхом за день больше не проедешь. Должно быть, они останавливаются где-нибудь на ночлег, — заметил Ань Цюань. — Мы бы могли напасть на их стоянку.

Военачальник чуть качнул головой, не желая открыто возражать правителю.

— Монголы не отдыхают, повелитель, и не останавливаются, чтобы поесть. Дозорные сообщили, что они пускаются в путь на рассвете и возвращаются в лагерь на закате. Когда захватывают пленников, движутся медленнее, гонят их перед собой. Пеших воинов у монголов нет, а припасы они берут из лагеря.

Ань Цюань слегка нахмурился. Он знал: этого вполне достаточно, чтобы командующего войсками от волнения бросило в пот.

— Зачем нам их лагерь, Гиам? Войско должно сразиться с всадниками, которые причинили так много вреда, и уничтожить их. Мне доложили об убитых крестьянах, сваленных в кучу величиной с гору. Кто будет собирать урожай? Даже если враги уйдут прочь сегодня же, в городе начнется голод.

Лицо генерала приняло невозмутимое выражение — Гиам опасался вызвать гнев правителя.

— Войску нужно время на подготовку. Ваша гвардия поведет воинов, я велю усеять поля острыми шипами, и тогда мы отразим любую атаку. Если войско будет послушно, мы сокрушим монголов!

— Я бы предпочел, чтобы рядом с моим войском сражалась цзиньская армия, — пробормотал Ань Цюань.

Командующий откашлялся, он знал: вопрос весьма болезненный.

— Без гвардии не обойтись, повелитель. Наши воины не намного лучше крестьян с оружием. Сами они не справятся.

Ань Цюань обратил взгляд светлых глаз к военачальнику.

— У моего отца было сорок тысяч обученных воинов для охраны стен Иньчуаня. Ребенком я видел, как в день его рождения алые колонны маршируют по городу. Казалось, им нет конца. — Он болезненно поморщился. — А я послушался глупцов и решил, что возможные угрозы не так уж и велики, что незачем содержать столько гвардейцев. Сейчас у меня всего двадцать тысяч, а ты просишь отправить их с войском? Кто будет защищать город? Или ты думаешь, что от крестьян и торговцев много пользы? Начнутся пожары и драки за еду. Постарайся победить без моей гвардии, Гиам. Другого пути нет.

Военачальник был сыном дяди Ань Цюаня — должность он получил без особого труда. Тем не менее ему хватило мужества встретить недовольство правителя.

— Дайте мне десять тысяч гвардейцев, и они станут примером для остальных воинов. Стержнем, который не переломит враг.

— Слишком много просишь, — повысил голос Ань Цюань.

Генерал Гиам сглотнул.

— Мне не победить без кавалерии, повелитель. С пятью тысячами гвардейцев и тремя тысячами тяжеловооруженных конников еще есть смысл рискнуть. Если я их не получу, можете казнить меня прямо сейчас.

Ань Цюань поднял голову и увидел, что генерал смело смотрит на него, не отводя глаз. Правитель усмехнулся, заметив капельку пота, стекавшую по его щеке.

— Хорошо. Я дам тебе, что ты просишь, и у меня останется еще достаточно людей для защиты города. Возьми тысячу арбалетчиков, две тысячи всадников и столько же человек, вооруженных тяжелыми пиками. Они поведут в бой остальных.

Гиам на мгновение закрыл глаза в безмолвной благодарности. Ань Цюань уже смотрел на карту и ничего не заметил.

— Возьми алые доспехи из хранилища. Может, если воины будут одеты как гвардейцы, это придаст им храбрости. Наверняка им уже наскучило вешать торговцев, наживающихся на чужом горе, и околачиваться в казармах. Не подведи меня, генерал.

— Слушаюсь, ваше величество.

Чингис скакал во главе своего войска, длинной шеренгой растянувшегося поперек равнины Си Ся. По приближении к каналам ровный строй всадников смялся — воины наперегонки прыгали через полоски воды и громко высмеивали всякого, кому не удавалось достичь берега и приходилось, мокрому до нитки, догонять остальных.

Город Иньчуань уже несколько часов виднелся на горизонте, когда Чингис велел остановиться. Раздался рев рогов, и все войско встало. Воинам на флангах передали приказ быть настороже. Вокруг простиралась враждебная страна — нельзя, чтобы их застали врасплох.

Вдали вырисовывался город. Даже на расстоянии он казался огромным, подавлял размерами. Чингис прищурился, вглядываясь в раскаленное послеполуденное марево. Город построили из темно-серого камня. Хан различал высокие колонны, наверное, крепостные башни. Чингис не знал их предназначения — и постарался скрыть тревогу.

Он огляделся, желая убедиться, что на этой равнине враг не подойдет к лагерю незамеченным. Как бы старательно вражеские воины ни прятались среди зарослей на полях, дозорные заметят их задолго до того, как они подползут поближе. Вполне безопасное место для стоянки, подумал хан и спешился, отдавая приказы.

За его спиной племена занимались привычным делом. Семьи ставили юрты, и прямо на глазах вырастал их собственный монгольский город, появлялся на свет из повозок, окруженный блеющими и мычащими стадами. Совсем скоро подъехала кибитка Чингиса, и в воздухе разнесся аромат жареной баранины.

Вдоль ряда юрт шел Арслан вместе с сыном Джелме. Под их взглядами воины расправляли плечи, прекращали пустую болтовню. Чингис одобрительно наблюдал за ними. Когда Арслан и Джелме подошли поближе, он улыбнулся.

— Я никогда еще не видел такой плоской земли, — произнес Арслан. — Здесь негде укрыться и некуда отступать, если вдруг противник окажется сильнее. Мы как на ладони, открыты со всех сторон.

При словах отца Джелме поднял взгляд, однако ничего не сказал. Арслан был раза в два старше остальных военачальников и командовал разумно и осмотрительно. Он никогда не подстрекал племена к вражде, все уважали его умение и боялись горячего нрава.

— Мы не отступим, Арслан, — весело ответил Чингис, хлопнув его по плечу. — Выманим тангутов из города, а если они не захотят выйти, я велю построить земляную насыпь высотой с крепостную стену и въеду в Иньчуань. Будет на что посмотреть, правда?

Арслан сдержанно улыбнулся. Он вместе с несколькими другими воинами подъезжал к городу так близко, что лучники пытались достать их стрелами. Тщетно.

— Эта крепость похожа на гору, повелитель. Ты сам увидишь, когда подойдем поближе. На каждом углу высокая башня, а в стенах бойницы, из которых выглядывают лучники. Попасть в них будет не так-то просто, сами же мы станем легкой мишенью.

Веселое расположение духа покинуло Чингиса.

— Я решу после того, как сам взгляну на город. Если они нам не покорятся, уморим их голодом.

Джелме согласно кивнул. Он вместе с отцом приближался к Иньчуаню, чувствовал за собой его тень. Привыкшего к бескрайним степям воина тревожила и пугала мысль об огромном людском муравейнике. И как они там живут?

— Каналы ведут в город, повелитель, — заметил Джелме. — Через туннели с железными решетками. Мне сказали, что их используют для слива нечистот. Может, это и есть слабое место крепости.

Лицо Чингиса просветлело. Он устал после целого дня в седле. Вначале нужно поесть и отдохнуть, а завтра будет достаточно времени, чтобы спланировать нападение на город.

— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал хан.

ГЛАВА 7

По приказу Чингиса молодые воины каждый день кружили у городских стен, испытывая собственную храбрость. Они не роптали, самые отважные даже заезжали в тень крепости, мчались галопом под градом вражеских стрел. Эхо разносило над полями громкое улюлюканье и крики монголов, но за три дня только одному тангутскому лучнику удалось сделать точный выстрел. Да и то всадник удержался в седле, сел прямо, выдернул стрелу, застрявшую в доспехах, и с презрением бросил ее на землю.

Чингис вместе с темниками и нукерами тоже подъезжал к городу, однако никаких соображений относительно взятия у него так и не появилось. Даже устья труб, через которые каналы втекали в город, были защищены железными брусьями толщиной в человеческую руку, вделанными в камень. Чингис подумал, что его воины могли бы пробить лазейку в город; впрочем, даже мысль о том, что придется ползти темными туннелями, претила сыну степей.

Вечером его братья и военачальники собрались в главной юрте — поесть и обсудить создавшееся положение. Чингис был не в духе, но Арслан знал его с самых первых дней восхождения к власти и не боялся говорить без обиняков.

— Деревянные щиты вроде тех, что мы использовали, когда брали крепость, могли бы защитить людей, пока они разбивают решетки, — заметил военачальник, пережевывая мясо. — Вот только мне не нравятся эти странные луки на стенах. Никогда не думал, что они бывают такие большие. Если они настоящие, то, должно быть, стреляют стрелами длиной с человека. Какой урон нанесут они нашему войску?

— Мы не можем стоять здесь до бесконечности, пока тангуты шлют послания своим союзникам, — пробормотал Хачиун. — И двигаться дальше тоже не можем — их войско ударит нам в спину. Необходимо попасть в город, иначе придется возвратиться в пустыню, оставить все, что завоевали.

Чингис с недовольным выражением лица взглянул на младшего брата.

— Не придется, — сказал он, вкладывая в свои слова больше уверенности, чем чувствовал на самом деле. — Их посевы в наших руках. Сколько сможет продержаться город, пока люди не начнут поедать друг друга? Время на нашей стороне.

— Пока мы не причинили тангутам особого ущерба, — ответил Хачиун. — По каналам к ним поступает вода, и, насколько нам известно, в городе полно зерна и солонины. — Он увидел, что Чингис нахмурился, представив себе неутешительную картину, и продолжил: — Мы можем ждать здесь годами. Никто не знает, сколько армий спешит им на помощь. К тому времени, как в городе начнется голод, подоспеют цзиньцы, и мы окажемся между двумя противниками.

— Тогда посоветуй, что делать! — рассердился Чингис. — Уйгурские мудрецы сказали мне, что в Цзинь все города такие, даже еще больше, если это возможно. Я же уверен: все, что построили люди, они сами способны и разрушить. Вот и скажи мне как.

— Давайте отравим воду в каналах, — предложил Хасар, подцепив ножом еще один кусок мяса.

Все замолчали, и Хасар обвел собравшихся удивленным взглядом.

— Почему нет? Это не наша страна.

— В тебе говорит злоба, — упрекнул Хачиун брата, выразив общее мнение. — А что мы сами будем пить?

Хасар пожал плечами.

— Найдем чистый источник где-нибудь подальше.

Чингис слушал, размышляя.

— Нужно выманить их оттуда, — сказал он. — Я не стану сыпать яд в чистую воду, зато мы можем разрушить каналы — пусть город страдает от жажды. Тангуты увидят, как уничтожают труд многих поколений, и, возможно, выйдут сразиться с нами на равнине.

— Я прослежу, чтобы каналы разрушили, — ответил Джелме.

Чингис кивнул и обратился к Хасару:

— А ты пошлешь сотню людей взломать решетки там, где каналы втекают в Иньчуань.

— Чтобы смастерить деревянные щиты, придется разобрать еще несколько повозок. Семьям это очень не понравится, — заметил Хасар.

Чингис фыркнул.

— Сделаем новые, когда войдем в этот проклятый город. Семьи нам только спасибо скажут.

Внезапно до людей в юрте донесся топот копыт. Он приближался. Чингис замер с куском жирной баранины в руках. Снаружи раздались шаги, дверь распахнулась. Чингис поднял глаза.

— Повелитель, тангуты вышли из города.

— В темноте? — недоверчиво спросил Чингис.

— Ночь безлунная, повелитель, но я был недалеко и слышал, как они разговаривают. Чирикают, словно птицы, а шуму от них больше, чем от детей.

Чингис бросил мясо на большое блюдо посредине юрты.

— Братья, возвращайтесь к своим людям. Пусть приготовятся, — приказал он и перевел взгляд на Арслана и Джелме, отца и сына, сидевших бок о бок.

— Арслан, останешься здесь с пятью тысячами воинов — защищать улус. Остальные поедут со мной.

Он улыбнулся, предвкушая сражение; воины улыбнулись в ответ.

— Мы не будем ждать годами, Хачиун. Ни дня дольше. Пошли к городу самых быстрых дозорных. К рассвету мне нужно знать, что делают тангуты. А потом я отдам приказ.

В стране, расположенной к югу от монгольских степей, осень стояла жаркая, на неубранных полях колосья сгибались под тяжестью зерен и уже начинали гнить. Пока передовые отряды монголов выкрикивали оскорбления вышедшим из-под защиты городских стен воинам в красных доспехах, лазутчики, узнав все, что было нужно, вернулись к Чингису. Они по трое заходили в главную юрту — доложить об увиденном.

Чингис прохаживался туда-сюда и внимательно выслушивал каждого.

— Не нравится мне эта история с корзинами, — сказал он Хачиуну. — Интересно, что тангуты могли сеять?

Ему только что рассказали о сотнях людей, которых выпустили городские ворота; опередив войско, люди рассыпались цепью. Одни несли на плечах корзины, другие, шедшие след в след, время от времени доставали что-то из корзин и разбрасывали по полю.

Позвали хана уйгуров Барчука, чтобы он открыл тайну. Барчук подробно расспросил лазутчиков, требуя мельчайших подробностей.

— Думаю, это для того, чтобы задержать наших лошадей, повелитель, — наконец произнес он. — Может, в корзинах острые камни или железные шипы. Тангуты засеяли этими семенами широкую полосу земли перед своим войском, и воины ее не переступают. Наверное, готовят нам ловушку — решили, будто смогут остановить наше войско.

Чингис похлопал его по плечу.

— Как бы там ни было, я не позволю им выбрать место сражения, — заявил он. — Барчук, скоро ты получишь свои рукописи.

Хан обвел взглядом оживленные лица самых проверенных людей. Никто из них не знал врага, с которым предстояло встретиться. Вряд ли сражение с мощной армией, защищающей столицу, можно будет сравнить с резней у крепости на границе Си Ся. Сердце Чингиса забилось сильнее от одной мысли, что скоро он выступит против своих извечных врагов. Его люди так долго готовились к этому, разве они могут потерпеть поражение? Кокэчу сказал, что сами звезды поведали ему о новой судьбе монголов. По его велению Чингис пожертвовал Отцу-небу белую козу, взывая к нему на древнем шаманском языке. Тэнгри исполнит их просьбу. Много лет цзиньцы со своими городами из золота не давали монголам подняться, но теперь его народ набрался сил, теперь вражеские города падут.

Монгольские темники и тысячники стояли неподвижно, пока Кокэчу макал палец в маленькую плошку и разрисовывал их лица. Взглянув друг на друга, они увидели свирепые маски с жуткими, безжалостными глазами.

Чингиса шаман оставил напоследок, подошел к нему, провел красную линию через лоб, вокруг глаз и вниз, по обеим сторонам рта.

— Железо не причинит тебе вреда, повелитель. Камень не коснется тебя. Ты Волк, и Отец-небо охраняет тебя.

Чингис не мигая смотрел перед собой и чувствовал, как горят на коже кровавые полосы. Кивнул, вышел из юрты и сел на коня. По бокам выстроились ряды воинов. Вдали темнел город, а перед ним расплывалось алое пятно — то были вражеские воины, жаждущие увидеть, как рушатся честолюбивые устремления Чингиса. Он взглянул налево, затем направо — и поднял руку.

Ударили барабаны, которые несли сто невооруженных юношей. Подростки в драке с ровесниками отстояли право идти в бой вместе со взрослыми воинами, на многих еще были заметны следы потасовки. Чингис прикоснулся к рукояти отцовского меча — на счастье, почувствовал прилив сил. Опустил руку, и все войско, как один человек, устремилось вперед, по плодородной долине Си Ся, к городу Иньчуань.

— Повелитель, они идут! — взволнованно сообщил Ань Цюаню первый министр.

Из дворца, возвышающегося над городом, открывался превосходный вид на равнину, а правитель не возражал против присутствия советников в своих покоях.

В красных лакированных доспехах солдаты были похожи на кровавое пятно перед городом. Ань Цюаню показалось, что он видит, как седобородый генерал Гиам верхом на коне скачет вдоль шеренг. Подразделения строились в боевом порядке, пики сверкали в лучах утреннего солнца. Ань Цюань отметил, что отряды его гвардейцев встали на флангах. Там были лучшие конники Си Ся, и правитель не жалел, что послал их с армией. Обидно, что ему самому приходится отсиживаться в городе, когда неприятель опустошает страну, с горечью подумал он. Впрочем, на душе Ань Цюаня полегчало при виде готового к бою войска. Гиам — умный и надежный человек. Правда, генеральскую должность он получил, не участвуя ни в одном сражении. Ань Цюань выслушал его план и не нашел изъянов. Правитель сделал глоток белого вина, предвкушая победу и желая видеть врагов поверженными. Весть о триумфе тангутов дойдет до императора Вэя, и он познает горечь. Если бы цзиньцы поддержали Си Ся, он, Ань Цюань, навсегда остался бы в долгу перед императором. Вэю хватит ума понять, что он потерял преимущество в торговле и власть, думал Ань Цюань, и эта мысль пьянила его. Он лично проследит за тем, чтобы в Цзинь узнали обо всех подробностях битвы.

Генерал Гиам смотрел, как, поднимая клубы пыли, приближается неприятель. Земля высохла — крестьяне не отваживались поливать поля. Немногих смельчаков вырезали монгольские дозорные, ради забавы или натаскивая молодых воинов. Сегодня с этим будет покончено, подумал Гиам.

Его приказы передавали войску, вывешивая их на длинных шестах — для всеобщего обозрения, и они трепетали на ветру. Пока Гиам осматривал ряды воинов, черные кресты смешались с красными флажками, этот сигнал означал, что армия должна удерживать местность. Перед войсками поля были засеяны железными шипами, разбросанными в траве. Гиам с нетерпением ждал, когда кочевники двинутся вперед. Угодят в ловушку, и тогда он даст сигнал атаковать сомкнутым строем, пока неприятель не пришел в себя.

Императорская конница занимала фланги. При виде великолепных лошадей, которые возбужденно храпели и били копытами, Гиам одобрительно кивнул. Вооруженные пиками гвардейцы стояли в центре, все в доспехах роскошного алого цвета, блестящих, словно чешуя диковинных рыб. Свирепые, решительные лица воодушевляли остальных воинов, удерживали их на месте, когда облако пыли стало ближе и земля под ногами задрожала. Увидев, что один из флагов упал, Гиам послал к нему человека — наказать знаменосца. Было заметно, что люди встревожены. Ничего, воспрянут духом, когда увидят смятые ряды неприятеля. Командующему вдруг захотелось опорожнить мочевой пузырь, и он тихо выругался, понимая, что не может слезть с коня, когда враги скачут навстречу. В войске многие мочились на пыльную землю, готовясь к сражению.

Топот копыт становился все громче, и генералу пришлось выкрикивать команды. Гвардейские командиры передали по шеренге приказ: не двигаться с места и ждать.

— Еще чуть-чуть, — пробормотал Гиам.

Он уже различал отдельных всадников в движущейся лавине врагов, их было много, и у командующего сжалось сердце. Генерал чувствовал на себе взгляды горожан, знал, что правитель и все, кто нашел место на стенах, смотрят на него и его воинов. Судьба Иньчуаня в их руках, и они не подведут.

Помощник Гиама стоял рядом, ждал приказов.

— Это будет великая победа, генерал, — сказал он.

Услышав, что голос помощника чуть дрогнул, Гиам неохотно повернулся к неприятелю спиной и заметил:

— Под взором государя никто не должен пасть духом. Воины знают, что он наблюдает за ними?

— Я сообщил. Они…

Помощник осекся, широко распахнул глаза, и генерал перевел взгляд на шеренгу вражеских всадников, стремительно несущихся по равнине. Внезапно из самой середины строя вперед выехали сто воинов и на всем скаку выстроились клином. Ничего не понимая, Гиам смотрел, как они приближаются к разбросанным в траве шипам. Можно было лишь предполагать, как новый боевой порядок монголов повлияет на его планы. Струйка пота скатилась по щеке командующего, и он вытащил меч, стараясь унять дрожь в руках.

— Ну, давайте же! — прошептал Гиам.

Всадники скакали, низко пригнувшись, с искаженными от жестокого ветра лицами. Гиам увидел, как монголы ворвались на полосу земли, усеянную колючими железками, и на какую-то долю секунды ему показалось, что они легко преодолеют препятствие. Вдруг первая лошадь споткнулась, заржала и тяжело упала наземь. Рядом стали падать другие — острые шипы вонзались в мягкую, чувствительную часть копыт, и животные валились как подкошенные, сбрасывая наездников. Небольшой отряд дрогнул, и Гиама охватила жестокая радость. Неприятельская конница замедлила ход, воины изо всех сил натягивали поводья, пытаясь остановить лошадей. Почти все, кто на полном скаку угодил в западню, лежали на траве, искалеченные или мертвые. В красных рядах тангутов послышались одобрительные возгласы.

Знаменосцы подняли флаги — они теперь гордо реяли на высоких шестах. Гиам сжал в предвкушении левый кулак. Пусть монголы попробуют преодолеть препятствие пешим ходом — увидят, что он приготовил!

За лошадьми и воинами, кричащими от боли, беспорядочно заметались всадники из основных сил врага — гибель соплеменников ошеломила их и испугала. Не обученные тактике кочевники способны только на стремительное нападение, а сейчас их атака сорвалась. Неожиданно сотни воинов повернули и поскакали назад, сквозь собственное войско. Их примеру последовали другие. Гиам смотрел, как командиры выкрикивают разрозненные приказы, бьют мечами плашмя спасающихся бегством людей. Жители Иньчуаня громко ликовали за его спиной.

Генерал резко обернулся. Воины первой шеренги шагнули вперед, словно псы, нетерпеливо рвущиеся с поводка. Гиаму стало ясно, что в них пробудилась жажда крови, которую необходимо сдержать.

— Стоять! — прогремел он. — Командиры, остановите людей! Приказываю всем стоять на месте!

Остановить их было невозможно. Еще один шаг вперед — и не сдерживаемые ничем алые шеренги с победным воплем бросились на врага, сверкая новыми доспехами. Воздух наполнился клубами пыли. Только императорская гвардия послушно стояла на месте, зато коннице на флангах пришлось ринуться вперед вместе с остальными воинами, иначе те бы оказались без прикрытия. В отчаянии генерал снова и снова выкрикивал приказы. Командиры сновали туда-сюда, безуспешно пытаясь удержать армию. Почти два месяца воины смотрели, как враг кружит в тени городских стен. Наконец-то настал час расплаты! С громкими угрозами тангуты добежали до разбросанных шипов. Для людей железки не представляли особой опасности, и воины легко преодолели препятствие. Они убивали еще живых врагов и раз за разом вонзали клинки в мертвых, оставляя за собой растерзанные, окровавленные тела.

Гиам на коне метался перед войском, тщась преградить ему путь. В ярости он приказал трубить сигнал к отступлению, но люди ничего не видели и не слышали. Они осознавали только одно: государь смотрит на них, а враг бежит. Ничто не заставило бы их отступить.

Внезапно командующий увидел резкую перемену в рядах противника. Беспорядочное бегство прекратилось, монголы повернули назад и выстроились в безупречном порядке, повинуясь приказам командиров. Алое войско Си Ся шагов на пятьсот отдалилось от ловушек и ям, которые тангуты выкопали под покровом ночи, и продолжало бежать вперед, чтобы обагрить мечи кровью врагов и прогнать их прочь. Неожиданно для себя оно оказалось в чистом поле лицом к лицу с прекрасно обученной конницей. Чингис отдал один-единственный приказ, и всадники пустили коней рысью. Из кожаных чехлов, притороченных к седлам, монголы выхватили луки, а из колчанов, висевших за спиной или на боку, — длинные стрелы. Воины правили лошадьми при помощи коленей, стрелы держали наконечниками вниз. Еще одна громкая команда — и монголы перешли на легкий галоп, а потом пустились в карьер, подняв луки для первого залпа.

По захваченному врасплох алому войску прокатилась паника. Люди сбились в кучу. Те, кто бежал сзади, еще ликовали в неведении, когда монголы повернули назад. Гиам сорвал голос, отдавая команды разойтись и увеличить расстояние между рядами, однако послушалась приказа только императорская гвардия. При виде лавины всадников тангуты, ошеломленные и испуганные, жались друг к другу еще плотнее.

Залп из двадцати тысяч свистящих стрел поверг армию в трепет — воины в алых доспехах пали на колени. Противопоставить им было нечего. Арбалетчики стреляли наугад, сбитые с толку суетливой толкотней товарищей. За шестьдесят ударов сердца монголы успевали зарядить лук и спустить тетиву десять раз. Их меткость поражала. Алые доспехи защитили некоторых тангутов — выжившие пытались подняться, но под градом стрел падали и оставались лежать на земле. Монголы стремительно приближались. Гиам пришпорил коня и поскакал прямо через шеренги окровавленных воинов к императорским пикинерам, надеясь их удержать. Каким-то чудом его даже не ранило.

Гвардейцы на вид ничем не отличались от обыкновенных воинов в красных доспехах, которые в страхе бежали от монгольских всадников. Гвардейцы не отступали, и Гиам отдал приказ поднять пики. Речь его прокатилась по рядам. Кочевники слишком поздно заметили, что эти воины не бросились наутек, как остальные. Острия поднятых под углом пик могли расщепить человека надвое — дюжина монголов, пытавшихся прорваться сквозь строй, погибли на месте. У генерала мелькнула надежда: вдруг его люди еще смогут переломить ход сражения?

Конная гвардия поскакала вперед — защитить фланги от быстрых и маневренных врагов. Монголы уничтожили почти всю армию Си Ся, у Гиама осталось всего две тысячи гвардейцев и несколько сотен уцелевших воинов. Казалось, монголам нравится убивать тангутских конников. Едва гвардейцы пытались начать атаку, небольшие группки кочевников галопом неслись вперед, поражая противника меткими выстрелами из луков. Самые храбрые достали мечи и, словно шершни, кружили вокруг гвардейцев, то налетая на них, то чуть отступая. Всадники-тангуты не сдавались, повинуясь приказам, но их учили сражаться с пешими войсками в открытом поле, и они не умели отбивать непрерывные атаки со всех сторон.

Какое-то время пикинеры держались, пропарывая животы вражеским лошадям. Но когда конницу сокрушили и разметали, те, кто сражался на земле, оказались без прикрытия. Воины с тяжелыми пиками не успевали повернуться к врагу лицом. Гиам без толку выкрикивал приказы. Монголы окружили его людей, непрерывно стреляли из луков. Стрелы по-прежнему щадили генерала. Воины гибли либо сраженные десятками стрел, либо рассеченные надвое на полном скаку. Пики были сломаны и растоптаны в щепы. Немногие уцелевшие воины побежали к городским стенам, под защиту лучников. Монголы настигали их, сбивали с ног, топтали лошадьми.

Ворота были закрыты. Гиам оглянулся на город и почувствовал обжигающий стыд. Наверное, государь с ужасом смотрит на битву. Армия наголову разбита, уничтожена. Только несколько израненных воинов добрались до стен. Гиам с трудом удержался в седле — он как никогда остро ощущал взгляд правителя. С горечью в сердце он поднял меч, легким галопом поскакал навстречу монголам, и те заметили генерала.

Гиам приближался, и стрела за стрелой ломались о его красные доспехи. Из вражеских рядов выехал молодой монгол с мечом наголо и поскакал навстречу. Гиам с криком бросился на него. Воин увернулся и нанес тангуту глубокую рану под правой рукой. Гиам покачнулся в седле, его конь перешел на шаг. Генерал слышал, как вражеский воин повернул назад, но правая рука старого военачальника висела на сухожилиях, он не мог поднять меч. Кровь струилась по ногам Гиама, он посмотрел на небо и не почувствовал удара, который лишил его головы, прекратив позор.

Торжествующий Чингис ехал верхом меж груд мертвецов. Их алые доспехи походили на блестящие панцири жуков. В правой руке Чингис держал длинный шест с насаженной головой тангутского генерала; белую бороду трепал ветер. Кровь стекала на руку хана, застывала, склеивая пальцы. Кое-кому из вражеских воинов удалось спастись, перебежав полосу с разбросанными шипами, куда не могли въехать его всадники. Чингис все равно послал за ними погоню, велев осторожно перевести лошадей через опасное место. Это оказалось делом небыстрым, и примерно тысяча тангутов добралась до города, под защиту лучников. Увидев измученных людей в тени городских стен Иньчуаня, Чингис рассмеялся. Ворота не открыли, и несчастным оставалось только в ужасе глядеть на монголов, которые с веселым смехом и выкриками гарцевали среди убитых.

Чингис подъехал к полосе травы, спешился и прислонил окровавленный шест к вздымавшемуся боку лошади. Он поднял с земли железку и стал с любопытством рассматривать. Нехитрая штуковина была сделана из четырех гвоздей, соединенных таким образом, что, как ее ни брось, острые концы всегда будут вверху. «Вот если бы мне пришлось обороняться, я бы велел разбросать такие шипы вокруг войска расширяющимися кругами», — подумал Чингис. Впрочем, он был невысокого мнения о вражеской армии. Его воины, выросшие в суровых степях, подчинялись приказам куда лучше, чем обитатели мирной долины Си Ся.

Чингис шел и видел на земле куски поломанных, разбитых доспехов. Он с любопытством рассмотрел один обломок, заметив, что алый лак потрескался и облупился. Некоторые тангуты доблестно сражались, и все равно монгольские стрелы их победили. Хорошее предзнаменование, подтверждающее, что хан поступил правильно, приведя сюда свой народ. Люди это понимают и смотрят на него с благоговейным восхищением. Чингис перевел их через пустыню и нашел врага, которого легко одолеть. Нынче удачный день.

Вдруг хан заметил, что человек десять в дээлах, расшитых синими уйгурскими узорами, бродят среди мертвых. Один нес мешок, другие наклонялись к телам и резко взмахивали ножами.

— Что вы делаете? — спросил Чингис. Уйгуры гордо выпрямились, услышав, кто их окликнул.

— Барчук сказал, ты захочешь узнать, сколько было убито врагов, — ответил один из уйгуров. — Мы отрезаем уши, чтобы позже их посчитать.

Чингис прищурился. Оглядевшись, он увидел, что у многих мертвецов на месте уха зияет рана. Мешок был почти полон.

— Поблагодарите Барчука от моего имени, — начал было Чингис — и замолчал. Пока уйгуры обменивались испуганными взглядами, он прошелся между трупами, распугивая жужжащих мух, которые тучами поднимались в воздух. — А вот этот вообще без ушей, — произнес хан.

Уйгуры поспешили к нему. Увидев безухого воина, человек с мешком начал громко бранить товарищей:

— Жалкое отребье! Как же теперь посчитать, если вы отрезали оба уха?

Бросив взгляд на их лица, Чингис расхохотался. Так, смеясь, он и шел к своему коню.

Все еще ухмыляясь, хан швырнул соединенные гвозди в траву и взял шест с головой генерала. Со страшным трофеем в руках неторопливо пошел к стенам города, прикидывая, куда могут долететь стрелы тангутских лучников.

На виду у всех жителей Иньчуаня, столпившихся на стенах, Чингис с силой воткнул пику в землю, отступил на шаг и посмотрел вверх. Как он и ожидал, в него полетели стрелы, но расстояние было слишком велико, и Чингис стоял, ничего не боясь. Он поднял отцовский меч, грозя тангутам. За его спиной шумно ликовало монгольское войско.

Лицо хана снова помрачнело. Он напоил кровью новую нацию. Показал людям, что они могут противостоять цзиньским воинам. Но так и не проник в город, который словно насмехался над ним своей неприступностью. Чингис сел на коня и медленно поехал к братьям.

— Рушьте каналы! — велел хан.

ГЛАВА 8

Потребовалось целых шесть дней и усилия всех крепких мужчин племени, способных держать молот и дробить камни, чтобы разрушить каналы вокруг Иньчуаня. Поначалу Чингис наблюдал за их уничтожением с жестокой радостью, надеясь, что горные реки затопят город. Чуть позже он с тревогой увидел, что вода поднимается слишком быстро — воины стоят в ней по щиколотку, а ведь последний канал до сих пор не разрушен. Из-за жары снега на вершинах гор растаяли, потоки устремились на равнину, а Чингис не продумал, куда девать воду, которая больше не течет в город и не орошает поля.

К полудню третьего дня земля даже на отлогих местах превратилась в жидкую грязь, поля затопило, а вода все прибывала. Чингис заметил, как удивленно переглядываются военачальники, поняв ошибку. Сперва все радовались удачной охоте — мелкая живность, шлепая по лужам, спасалась от потопа, и ее было видно издалека. Монголы подстрелили несколько сотен зайцев и принесли их в улус скользкими связками мокрого меха, однако вскоре юрты оказались в опасности. Чингису пришлось передвинуть лагерь к северу на несколько полетов стрелы, пока вода не залила всю равнину.

К вечеру они нашли место над разрушенными каналами, где земля была еще твердая. На горизонте темным пятном виднелся Иньчуань, а перед ним, насколько хватало глаз, раскинулось возникшее из ниоткуда новое озеро. Мелкое, едва по колено, в лучах заходящего солнца оно отливало золотом.

Чингис сидел на пороге своей юрты и смотрел на водную гладь. Старательно сохраняя невозмутимое выражение лица, к нему приблизился Хасар. Никто не осмеливался упрекнуть хана, хотя в тот вечер многие с трудом сдерживали смех. Кочевники ценили хорошую шутку — их забавляла мысль, что из-за устроенного наводнения им самим пришлось уносить ноги.

Хасар проследил за сердитым взглядом брата.

— Что ж, мы получили хороший урок, — негромко заметил Хасар. — Может, выставить дозорных, чтобы ни один вражеский пловец не подобрался?

Чингис недовольно взглянул на брата. У кромки воды резвились перемазанные дети, швыряли друг в друга комья черной вонючей грязи. Как обычно, заводилами были Джучи и Чагатай, весьма довольные новой особенностью равнины Си Ся.

— Вода уйдет в землю, — хмуро ответил Чингис.

Хасар пожал плечами.

— Если отведем ее в сторону. А после всадники будут какое-то время увязать в грязи. Похоже, с разрушением каналов мы поторопились.

Чингис заметил хитроватую ухмылку брата, сам рассмеялся и встал.

— Мы все еще учимся, Хасар. Многое для нас в новинку. В следующий раз каналы рушить не будем. Доволен?

— Конечно! — весело произнес Хасар. — А то мне уже начало казаться, что мой брат не совершает ошибок. Сегодня я от души повеселился.

— Рад за тебя, — сказал Чингис.

Оба замолчали, наблюдая за дракой, что затеяли мальчишки. Чагатай бросился на Джучи, и они кубарем покатились по глинистому мелководью.

— Никто не нападет на улус со стороны пустыни, и ни одно войско не перейдет через озеро. Вечером устроим пир — отпразднуем победу, — решил Чингис.

Хасар улыбнулся и кивнул.

— Прекрасная мысль, брат!

Ань Цюань сжимал подлокотники позолоченного кресла, взирая на затопленную равнину. В городе хватало складов с солониной и зерном, пополнить же запасы было неоткуда — урожай гнил на корню. Правитель долго думал о сложившейся ситуации, но выхода так и не нашел. Жители еще не знают, что многим из них придется умереть от голода. Когда наступит зима, голодная толпа растерзает оставшихся гвардейцев. Иньчуань будет разрушен изнутри.

Перед ним, сколько хватало глаз, простиралась водная гладь. Она доходила до самых гор. За городом, на юге, уцелели поля и селения, до которых не добрались ни кочевники, ни прибывающая вода, но и они не смогли бы прокормить всех жителей Си Ся. Ань Цюань подумал о стражниках из нетронутых врагом городов. Призвав всех до единого, можно собрать еще одно войско, но в этом случае в провинциях начнут хозяйничать шайки разбойников, едва голод станет ощутим. Правитель гневался. Решение не приходило.

Ань Цюань тяжело вздохнул, и первый министр поднял на него взгляд.

— Отец не раз говорил мне, что крестьяне должны быть сыты, — громко произнес Ань Цюань. — Тогда я не понимал всей важности его совета. Думал, ничего страшного, если каждую зиму умирает от голода несколько человек. Разве это не свидетельствует о недовольстве богов?

Первый министр согласно кивнул.

— Люди не стали бы работать, ваше величество, не будь перед ними примера страданий. Увидев, к чему ведет праздность, они до седьмого пота трудятся на полях, чтобы прокормить себя и свои семьи. Такой порядок установили боги, и мы не должны противиться их воле.

— Но теперь придется голодать всем крестьянам! — вскричал Ань Цюань — ему надоел тягучий голос первого министра. — Вместо того чтобы получить урок и работать дальше, половина жителей будет требовать еды и драться на улицах за горстку риса.

— Может, так оно и случится, ваше величество, — равнодушно произнес министр. — Многие умрут, зато государство уцелеет. Новый урожай подарит крестьянам изобилие. Те, кто переживет зиму, станут тучными и восславят ваше имя.

Ань Цюань не нашелся, что возразить. Правитель смотрел из башни дворца вниз, на улицы, на бурлящую толпу. До нищих уже дошли слухи, что несобранный урожай затопило — он гниет на полях. Голода еще не было, но люди думали о грядущей зиме. В городе начались беспорядки. По приказу Ань Цюаня стражники действовали безжалостно, сотнями уничтожая бедняг, выказавших хоть малейшее недовольство. Люди научились бояться правителя, а правитель в глубине души страшился их гораздо сильнее.

— Урожай еще можно спасти? — наконец спросил Ань Цюань.

Не исключено, что у него разыгралось воображение. Как бы там ни было, государь явственно ощущал тяжелый запах гниющих трав и злаков, принесенный ветром.

Первый министр помешкал с ответом, уставился в доклад о городских происшествиях, словно ища в нем вдохновение.

— Если враги уберутся прочь сегодня, ваше величество, мы сумеем спасти часть урожая твердых зерновых. Если на затопленных полях посеять рис, мы еще успеем его собрать. Нужно будет восстановить каналы или направить поток воды вокруг равнины. Примерно десятую часть урожая можно будет спасти или вырастить заново.

— Никуда они не уберутся! — Ань Цюань изо всех сил ударил кулаком по подлокотнику. — Они победили нас. Вшивые, вонючие дикари проникли в самое сердце Си Ся, и я должен сидеть здесь, дыша смрадом гниющей пшеницы!

Первый министр молча склонил голову. Он боялся возразить — не хотел присоединиться к двум советникам, которых казнили не далее как сегодня утром, когда правитель вновь вспылил.

Ань Цюань встал и сцепил за спиной руки.

— У меня не осталось выбора. Даже если собрать по стране всех стражников, войско будет меньше того, что разбили кочевники. Сколько пройдет времени, прежде чем города станут пристанищем разбойников, которых некому будет усмирять? Я потеряю юг так же, как потерял север, и Иньчуань падет.

Он тихо выругался. Министр побледнел.

— Я не буду ждать, пока крестьяне поднимут бунт, а тошнотворный залах гнили пропитает все вокруг. Отправь гонцов к вождю кочевников. Скажи, что я приму его и мы обсудим нужды моего народа.

— Ваше величество, они же немногим лучше своры бродячих псов! — проговорил советник, задыхаясь от волнения. — Разве можно вести с ними переговоры?

Ань Цюань смерил министра гневным взглядом.

— Посылай людей. Я не смог одолеть войско этих бродячих псов. А они не могут взять мой город. Может, удастся откупиться, и они уйдут.

Министр вспыхнул от стыда за то, что ему поручили, однако низко поклонился, коснувшись лбом холодных половиц.

К вечеру монголы были пьяны и веселились вовсю. Сказители слагали песни о великой битве и мудром Чингисе, выманившем врагов за кольцо из железных колючек. Дети смеялись до колик, слушая шутливые стихи. Повсюду до самой темноты устраивали состязания в борьбе и стрельбе из лука, а потом победители ходили в травяных венках, пока не напивались до полного беспамятства.

Чингис со своими военачальниками возглавил празднество. Чингис благословил дюжину новых браков, щедро наделяя отличившихся воинов оружием и лошадьми из своих табунов. В юртах было полно невольниц, захваченных в тангутских селениях, хотя далеко не все жены принимали чужеземок спокойно. Не одна потасовка между женщинами закончилась кровопролитием, и всякий раз жилистые монголки одерживали верх. Водка из кобыльего молока, арак, распаляла людскую злость, и Хачиуну пришлось побывать на местах трех убийств. Он приказал привязать к столбу виновных — двоих мужчин и одну женщину — и жестоко выпороть. Хачиун не жалел убитых, но ему не хотелось, чтобы праздник перерос в разгул похоти и насилия. Благодаря его железной руке люди сохранили веселый настрой и с гордостью взирали на своих вождей, хотя были и такие, кто скучал по родным степям.

По соседству с большим шатром, где Чингис принимал военачальников, стояла юрта его семьи, которая ничем не отличалась от других юрт племени — ни размером, ни богатыми украшениями. Пока хан криками подбадривал борцов, а по всему огромному улусу зажигали костры, его жена Бортэ, напевая, смотрела, как едят их сыновья. С наступлением сумерек Джучи и Чагатай спрятались — не хотели идти спать и пропустить веселый и шумный праздник. Бортэ послала на поиски троих воинов, и вскоре брыкающихся и отбивающихся мальчишек доставили к матери. Теперь они сидели, бросая друг на друга злобные взгляды, а Бортэ убаюкивала Угэдэя и маленького Толуя. День выдался утомительный — вскоре оба малыша крепко спали, завернувшись в одеяла.

Бортэ повернулась к Джучи и нахмурила брови, увидев сердитое лицо сына.

— Ты ничего не ел, маленький воин.

Тот шмыгнул носом, и Бортэ придвинулась ближе.

— А не араком ли от тебя пахнет? — строго спросила она.

Джучи виновато потупился и сел, подтянув колени к подбородку, словно защищаясь.

— Может быть, — заметил Чагатай, довольный, что брату вот-вот влетит от матери. — Ему дали попробовать, а его потом стошнило на траву.

— Заткнись! — закричал Джучи, вскочив на ноги.

Бортэ схватила сына за руку. Она легко справилась с мальчуганом. Чагатай ухмылялся.

— Он злится потому, что утром сломал свой любимый лук! — выпалил Джучи. — Отпусти меня!

Бортэ звонко шлепнула Джучи по щеке и толкнула обратно на одеяла. Удар был несильный — мальчик поднял руку к лицу не от боли, а от изумления.

— Целый день вы только и делаете, что ссоритесь между собой, — упрекнула она сыновей. — Когда же наконец вы поймете, что вам нельзя грызться, подобно щенкам, на глазах у всего племени? Думаете, отцу это понравится? Если я ему расскажу, он…

— Только не говори ему! — испуганно перебил Джучи.

Бортэ тотчас смягчилась.

— Не скажу, если вы будете работать и вести себя как следует. Отец ничего не оставит вам в наследство только за то, что вы его дети. Разве Арслан его родственник? Или Джелме? Если сможете вести людей за собой, отец вас выберет, но не ждите, что он предпочтет сыновей более умелым воинам.

Оба мальчика уставились на мать, затаив дыхание, и она вдруг с удивлением поняла, что раньше никогда так с ними не разговаривала. Сыновья внимали каждому ее слову, и Бортэ решила продолжить, пока они не отвлеклись на пустяки.

— Ешьте и слушайте, — сказала она.

К ее удовольствию, дети пододвинули к себе миски и стали торопливо поглощать уже остывшее мясо. Они не отводили от матери взгляда, ожидая, когда она заговорит снова.

— Я думала, отец уже вам все объяснил, — пробормотала Бортэ. — Если бы он правил каким-нибудь захудалым племенем, то, возможно, старший сын получил бы его меч, коня и несколько нукеров. Отец сам когда-то ждал такого же наследства от вашего деда, Есугэя, хотя старшим был его брат, Бектер.

— А что случилось с Бектером? — спросил Джучи.

— Отец с Хачиуном его убили, — охотно сообщил Чагатай.

Бортэ поморщилась, увидев, что старший сын недоверчиво распахнул глаза.

— Правда?

Мать тяжело вздохнула.

— Расскажу в другой раз. Не знаю, от кого Чагатай это слышал, но лучше бы он поменьше собирал сплетни у костров в улусе.

Чагатай ухмыльнулся и энергично закивал головой за спиной матери, радуясь, что удалось смутить брата. Бортэ заметила и ухмылку, и кивки и бросила на сына суровый взгляд.

— Ваш отец не какой-нибудь мелкий нойон с далеких гор, — произнесла она. — Под его началом племен больше, чем пальцев на руках. Неужели вы думаете, что он передаст бразды правления слабаку? — Бортэ повернулась к Чагатаю: — Или глупцу? — Качая головой, она продолжала: — Конечно нет. У него есть младшие братья, у которых тоже есть сыновья. Может, следующим ханом станет кто-нибудь из них, если отцу не понравится, какими вы вырастете.

Джучи опустил голову, задумавшись над словами матери.

— Я лучше всех управляюсь с луком, — тихо проговорил он. — А мой конь медленно бегает потому, что слишком мал. Когда у меня будет лошадь как у взрослого, я стану ездить быстрее.

Чагатай презрительно фыркнул.

— Я говорю не о воинских умениях, — сказала Бортэ, начиная сердиться. — Я вижу, что из вас обоих выйдут хорошие воины. — Пока мальчишки не загордились от редкой похвалы, она добавила: — Отец посмотрит, можете ли вы командовать людьми и быстро принимать решения. Видели, как он возвысил Субудая — сотником его сделал? Хотя юноша и не знатного рода, отец ценит его ум и сноровку. Конечно, Субудая еще не раз испытают в бою. Из него получится хороший командир, а ведь он еще почти мальчик. Он поведет в бой тысячу, а может, и десять тысяч воинов. А вы сумеете?

— А почему бы и нет? — тут же ответил Чагатай.

Бортэ повернулась к нему:

— Когда ты играешь с друзьями, на кого все смотрят? Слушают ли они тебя или же ты делаешь, что захотят другие? Хорошенько подумай, ведь многие заискивают перед тобой из-за твоего отца. Подумай о тех, кого уважаешь. Они с тобой считаются?

Чагатай закусил губу, размышляя, а потом пожал плечами.

— Некоторые. Они еще маленькие.

— А с чего бы им слушать тебя, коли ты целыми днями дерешься с родным братом? — настойчиво продолжала Бортэ.

Эта мысль оказалась для Чагатая слишком сложной. Надувшись, он задрал подбородок и пренебрежительно бросил:

— Джучи они точно не будут слушаться, хотя он думает по-другому. Никогда не будут.

— Неужели? — мягко спросила мать. — И почему же они не пойдут за твоим старшим братом?

Чагатай отвернулся, но Бортэ с силой схватила сына за руку. Мальчик не заплакал, хотя на его глазах выступили злые слезы.

— С каких это пор, Чагатай, у тебя секреты от родной матери? — осведомилась Бортэ резким голосом. — Почему другие мальчики не будут слушаться Джучи?

— Потому что он татарский ублюдок! — закричал Чагатай.

В этот раз оплеуха, которую Бортэ отвесила сыну, была куда тяжелее. От удара голова Чагатая дернулась, он опрокинулся навзничь и, ошеломленный, зарыдал в голос. Из носа мальчика тонкой струйкой потекла кровь.

За спиной Бортэ раздался тихий голос Джучи.

— Он им все время говорит об этом, — угрюмо произнес мальчик.

В его словах было столько горечи и отчаяния, что Бортэ захотелось заплакать от жалости. Громкий рев Чагатая разбудил младших сыновей, и они тоже начали всхлипывать, не понимая, что происходит.

Бортэ крепко обняла Джучи.

— Злые речи не вернутся в глупый рот твоего брата, — прошептала она сыну в волосы и слегка отстранилась — заглянуть ему в глаза. Бортэ надеялась, что Джучи ее поймет. — Некоторые слова тяжким грузом лежат на плечах человека, пока он не научится пропускать их мимо ушей. Тебе придется быть лучше других, чтобы заслужить одобрение отца. Теперь ты это знаешь.

— Выходит, это правда? — чуть слышно выдавил Джучи, глядя в сторону.

Он застыл, сжался и, не дожидаясь ответа матери, начал тихо плакать.

— Мы с твоим отцом зачали тебя в зимней степи, за много дней пути от татар. Это правда, что какое-то время мы были в разлуке и… и твой отец убил человека, который забрал меня к себе, но ты — его сын и мой тоже. Наш первенец, — сказала Бортэ, тщательно подбирая слова.

— У меня глаза другого цвета, — прошептал Джучи.

Бортэ фыркнула.

— Как у Бектера. Он был сыном Есугэя, но его глаза были такими же темными, как твои. И никто не смел усомниться в его происхождении. Не бери в голову, Джучи. Ты внук Есугэя и сын Чингиса. Когда-нибудь ты сам станешь ханом.

Пока Чагатай громко шмыгал носом и вытирал кровь ладонью, Джучи состроил гримасу и откинул голову назад, глядя на мать. Собрав все свое мужество, он глубоко вздохнул и заговорил дрожащим голосом, чувствуя себя униженным перед братьями.

— Он убил своего брата, — сказал мальчик. — И я видел, как он на меня смотрит. Он меня хоть немного любит?

Бортэ крепко прижала мальчугана к груди, ее сердце разрывалось от боли.

— Конечно, сынок. Ты всего добьешься, и отец сделает тебя своим наследником. Он будет гордиться тобой.

ГЛАВА 9

Пяти тысячам воинов потребовалось гораздо больше времени на отвод воды с равнины, чем на разрушение каналов. Воины действовали по приказу Чингиса, испугавшегося, что быстро прибывающая вода зальет лагерь. Когда они закончили, на западе и востоке образовались два новых озера, но, по крайней мере, дорога к Иньчуаню чуть подсохла на солнце. Землю покрывали черные, скользкие растения, а людей одолевали полчища мошкары. Из-за липкой грязи, в которой вязли лошади, нелегко было нести дозорную службу, что только ухудшало общее настроение в улусе. Племена то и дело ссорились, каждый день вспыхивали потасовки, и Хачиуну стоило немалого труда поддерживать порядок.

Известие о том, что через заболоченную равнину пробираются восемь всадников, взбудоражило людей — все уже устали от бездействия. Не для того они преодолели пустыню, чтобы застрять здесь! Даже ребятишкам надоело плескаться в лужах, вдобавок от застоявшейся воды многие заболели.

Чингис смотрел, как тангутские всадники еле тащатся по раскисшей земле. Он велел пяти тысячам воинов выйти навстречу незваным гостям и встать на самом краю топи, чтобы тангутам было негде передохнуть. У вражеских лошадей бока ходили ходуном — не успевало животное вытащить из грязи одну ногу, как тут же увязала другая. Всадники изо всех сил старались сохранить достоинство и не упасть.

Один из тангутов, к огромному удовольствию Чингиса, все же не усидел верхом, когда его конь провалился в яму. Под улюлюканье кочевников тангут, перепачканный с ног до головы, схватил поводья и вновь взобрался в седло. Чингис заметил довольное выражение на лице Барчука. Он должен был переводить. Кокэчу и Тэмуге стояли рядом — тоже хотели услышать посланников правителя Си Ся. Китайский язык они оба изучали с почти неприличным, по мнению Чингиса, усердием и с восторгом ждали случая проверить свежеприобретенные знания.

Всадники остановились, когда Чингис предупреждающе поднял руку. Они подъехали достаточно близко, чтобы их слова услышали, подумал хан. Тангуты, похоже, были безоружны, но хан никому не доверял. Если бы он оказался на месте правителя Си Ся, то наверняка решил бы подослать к врагу наемных убийц. Войско в молчании застыло за его спиной, держа двояковогнутые луки на изготовку.

— Вы что, заблудились? — окликнул тангутов Чингис.

Взгляды тангутов обратились к товарищу в роскошных доспехах и шлеме из металлических пластин. Чингис удовлетворенно кивнул — он знал, что щеголь будет говорить за всех. Хан не ошибся.

— Я привез послание от государя Си Ся, — сообщил воин.

К разочарованию Тэмуге и Кокэчу, тангут прекрасно говорил на их языке.

Чингис вопросительно посмотрел на Барчука, и тот прошептал, едва шевеля губами:

— Я его видел раньше, когда мы еще торговали с тангутами. Он из средних командиров, но весьма заносчив.

— Похоже на то, судя по его доспехам, — вполголоса ответил Чингис, прежде чем громко обратиться к вражеским всадникам.

— Спешьтесь, если хотите говорить со мной, — крикнул он.

Обменявшись безнадежными взглядами, всадники подчинились. Чингис со скрытым удовлетворением смотрел, как они спускаются в жирную грязь. Его настроение резко улучшилось при виде ошеломленных лиц тангутов, когда те понял и, что увязли в топкой жиже.

— Чего хочет ваш правитель? — спросил Чингис, не отводя глаз от воина в роскошных доспехах.

Тот, побагровев от злости, ответил не сразу — зловонная грязь испортила его красивые сапоги, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы совладать с эмоциями.

— Великий хан, он предлагает тебе встретиться с ним у стен Иньчуаня для переговоров и ручается честью за твою жизнь, пока вы будете беседовать.

— Чего он хочет? — повторил Чингис, словно не слыша ответа.

Воин покраснел еще сильнее.

— Если бы я знал, что у него на уме, вам было бы незачем встречаться, — резко произнес он.

Его спутники тревожно посмотрели на ряды монгольских воинов с луками наготове. Тангуты уже знали об их поразительной меткости и сейчас взглядами молили своего предводителя быть поосторожнее в выражениях, чтобы не спровоцировать нападение.

Чингис улыбнулся.

— Как зовут тебя, сердитый человек?

— Хо Са. Я иньчуаньский воевода. Ты можешь звать меня по-вашему, ханом.

— Я не буду звать тебя ханом, Хо Са, — ответил Чингис. — Зато приглашаю тебя в улус. Отошли этих баранов домой, и я приму тебя в своей юрте, разделю с тобой чай и соль.

Хо Са повернулся к спутникам и кивнул на видневшийся вдалеке город. Один из тангутов разразился тирадой непонятных слов, и Кокэчу с Тэмуге вытянули шеи, прислушиваясь. Хо Са молча пожал плечами, семеро тангутов взобрались на коней и повернули к городу.

— Прекрасные лошади, — заметил Барчук за плечом Чингиса.

Чингис посмотрел на идикута уйгуров, тот кивнул, уловив взгляд Арслана, который стоял со своими воинами. Чингис резким, словно бросок змеи, движением двух пальцев показал на удаляющихся тангутов.

В ту же секунду сотня стрел просвистела в воздухе и аккуратно выбила из седел семерых всадников. Конь одного из них тоже упал, сраженный, и Арслан громко выбранил незадачливого стрелка за промах. Затем забрал у того лук, одним взмахом ножа перерезал тетиву и вернул обратно. Униженный воин взял лук, опустив от стыда голову.

Неподвижные тела ничком лежали на заболоченной равнине. По глубокой грязи лошади не могли сорваться с места и ускакать прочь. Понукать их было некому, и животные безучастно стояли, глядя на монголов. Две лошади обнюхали мертвых хозяев и тревожно заржали, почуяв запах крови.

Чингис повернулся к Хо Са, тот смотрел на хана, гневно поджав губы.

— Хорошие лошади, — сказал Чингис.

Воин не сменил выражения лица, и хан пожал плечами.

— Слова не тяжелы. Ты и один сможешь донести мой ответ.

Он велел отвести Хо Са в главную юрту и напоить соленым чаем. Сам Чингис остался поглядеть на лошадей, которых поймали и привели в улус.

— Я выберу первым, — сказал он Барчуку.

Уйгурский идикут кивнул, на миг возведя глаза к небу. Чингис, конечно, возьмет лучших; впрочем, кони так хороши, что любой из них — достойное приобретение.

Хотя лето давно закончилось, над долиной Си Ся светило яркое солнце, и к тому времени, когда Чингис поскакал к Иньчуаню, грязь под жаркими лучами запеклась тонкой корочкой. Правитель потребовал, чтобы Чингис взял с собой всего лишь троих спутников, однако в начале пути его сопровождали пять тысяч всадников. Подъехав поближе, Чингис увидел у города огромный шатер. Любопытство переполняло хана. Что нужно от него правителю тангутов?

Чингис с некоторой неохотой оставил своих воинов дожидаться поодаль, хотя знал, что Хасар по первому знаку бросится на помощь. «Может, неожиданно напасть на правителя во время переговоров?» — подумал Чингис, однако, поразмыслив, отказался от этой затеи. Ань Цюань далеко не глупец — навес персикового цвета возвели у самых городских стен. Огромные луки со стрелами в человеческий рост длиной, оснащенными железными наконечниками, в считаные мгновения уничтожат шатер и всех, кто в нем находится. Конечно, тангутский правитель уязвимее за стенами Иньчуаня, но равновесие сил весьма неустойчиво.

Чингис, выпрямившись в седле, скакал первым, Арслан, Хачиун и Барчук ехали чуть позади. Все были хорошо вооружены, а в доспехах спрятали кинжалы — на случай, если Ань Цюань потребует снять мечи.

Пристально рассмотрев персиковый шатер, Чингис немного просветлел лицом. Ему понравился цвет. «Интересно, где они берут шелк такой превосходной выделки и длины?» — подумал хан, затем взглянул на нетронутый город и сердито стиснул зубы. Если бы войско хана сумело проникнуть за эти стены, он бы сейчас не ехал на встречу с тангутским правителем. Мысль о том, что все цзиньские города, как ему сказали, укреплены не хуже, а он так и не нашел брешь в их обороне, угнетала Чингиса.

Четыре всадника молча въехали под прохладную сень персикового шатра и спешились. Шелковый полог укрыл их от лучников на стенах, и Чингис, немного успокоившись, остановился перед королевскими стражниками.

Вне всякого сомнения, их подобрали специально, с расчетом произвести впечатление. Кто-то тщательно обдумал предстоящую встречу. Вход в шатер сделали достаточно просторным, чтобы сразу было видно — внутри нет наемных убийц. Могучие стражи не обращали внимания на человека, стоявшего перед ними. Неподвижные, словно изваяния, они смотрели вдаль, на шеренгу конных воинов.

Хотя внутри шатра стояло несколько кресел, там был всего лишь один человек, и Чингис слегка наклонил голову.

— Где твой господин, Хо Са? Или утро для него слишком раннее?

— Он уже идет, великий хан. Государю не подобает появляться первым.

Чингис поднял бровь, решая, не счесть ли слова тангута оскорблением.

— Видимо, мне придется уйти. Ведь это не я приглашал его к себе.

Хо Са вспыхнул, и Чингис улыбнулся. Ему нравился Хо Са, несмотря на гонор и вспыльчивый нрав. Прежде чем хан успел что-либо сказать, с городских стен раздались трубные звуки рогов, и монголы схватили мечи. Хо Са успокаивающе поднял руку.

— Государь поручился за вашу безопасность. Звук рогов — это сигнал, что повелитель покинул город.

— Выйди и посмотри, как он идет сюда, — велел Чингис Арслану. — Скажи, сколько с ним всадников.

Он попытался успокоиться, расслабить напряженные мышцы. Чингис и раньше встречался с ханами, а некоторых убил в их же юртах. В сегодняшней встрече нет ничего особенного, сказал сам себе Чингис, однако чувство некоторого благоговения его не покидало. Хан улыбнулся собственной глупости, понимая, что волнуется из-за новизны происходящего. Здесь, вдалеке от родных степей, все было непривычно. Впрочем, он не желал себе иной доли.

Арслан скоро вернулся назад.

— Его несут рабы в паланкине вроде того, что был у Вэня Чао.

— Сколько рабов? — нахмурившись, спросил Чингис. Тангутов будет больше, подумал он, не скрывая недовольства.

Хо Са опередил Арслана с ответом.

— Повелитель, это евнухи. Восемь силачей, но не воинов. Всего лишь тягловая скотина. Им запрещено носить оружие.

Чингис задумался. Если уйти до появления Ань Цюаня, жители города решат, что он испугался. Возможно, его собственные воины подумают так же. Чингис не стал уходить. На поясе Хо Са носил длинный меч, два стражника-тангута тоже были хорошо вооружены. Чингис взвесил возможную опасность и остался в шатре. Иногда человек слишком тревожится из-за событий, которые, возможно, и не произойдут. Чингис рассмеялся и сел в кресло — ждать правителя. Хо Са, удивленно моргая, смотрел на него.

Носильщики-рабы приближались. Бесценную ношу они держали на уровне пояса. Под заинтересованными взглядами Чингиса и его троих спутников рабы поставили паланкин на землю. Шестеро евнухов встали неподвижно, а двое застелили грязь дорожкой из черного шелка. К огромному удивлению Чингиса, они достали из-за поясов деревянные дудки, заиграли нежную мелодию, и шторы паланкина медленно раздвинулись. Чарующая музыка успокаивала, и Чингис, словно завороженный, смотрел, как выходит Ань Цюань.

Повелитель Си Ся был невысок и худощав, в доспехах, тщательно подогнанных по фигуре. Отполированные до блеска пластины сияли на солнце. Заметив на бедре Ань Цюаня меч с украшенной драгоценными камнями рукоятью, Чингис вдруг задался вопросом, выдергивал ли когда-нибудь правитель его в гневе. С появлением Ань Цюаня музыка заиграла громче, и хан понял, что представление ему нравится.

Ань Цюань кивнул двум стражникам, те вышли из шатра и встали по обе стороны от правителя. Только после этого он сделал несколько шагов под шелковый полог. Чингис и его спутники поднялись, чтобы поприветствовать государя тангутов.

— Великий хан, — произнес Ань Цюань, наклонив голову.

Он говорил со странным акцентом, будто просто запомнил слова, не понимая их значения.

— Ваше величество, — ответил Чингис, использовав тангутское выражение, которому его научил Барчук.

К удовольствию монгола, в глазах повелителя Си Ся блеснул интерес. На миг Чингис пожалел, что отец не дожил до сегодняшнего дня и не видит, как его сын встречается с чужеземным правителем.

Два стражника встали напротив Хачиуна и Арслана, каждый явно наметил себе противника на случай, если мир во время переговоров будет нарушен. Оба монгольских военачальника невозмутимо наблюдали за ними. На этой встрече они были лишь зрителями, однако никто не смог бы захватить их врасплох. Если правитель заманил их в ловушку и хочет убить, ему самому не выйти живым.

Арслан нахмурился от внезапной мысли. Никто из них раньше не видел тангутского правителя. Если он ненастоящий, иньчуаньские воины в считаные минуты могут смести шатер с лица земли, потеряв всего лишь несколько верных и самоотверженных людей. Арслан перевел взгляд на Хо Са — хотел проверить, не волнуется ли он. Тангутский воин не выказывал ни малейших признаков тревоги.

Ань Цюань заговорил на языке своего народа. Его голос звучал твердо, как у человека, привыкшего повелевать. Не мигая он смотрел в глаза Чингису. Монгольский хан не отводил взгляда. Когда правитель закончил, Хо Са откашлялся и перевел, тщательно сохраняя бесстрастное выражение лица.

— Зачем уйгуры опустошают земли Си Ся? Разве мы не обращались с вами по справедливости?

Барчук хотел что-то сказать, но повелитель тангутов не спускал глаз с Чингиса.

— Я хан всех племен, — ответил Чингис. — Уйгуры тоже среди них. Мы ходим в набеги потому, что у нас достаточно сил, чтобы править. Для чего же еще?

Правитель выслушал перевод Хо Са, слегка нахмурившись, однако отвечал спокойно, без намека на гнев.

— Неужели вы просидите под стенами моего города до скончания века? Вряд ли, великий хан. Разве вы не заключаете соглашений во время войны?

Чингис с возросшим интересом подался вперед.

— Я не собираюсь заключать соглашений с Цзинь. С незапамятных времен ваш народ враждует с моим, и я не успокоюсь, пока не обращу ваши города в прах. Твои земли теперь мои, и я буду делать с ними, что захочу.

Хо Са передал правителю слова Чингиса. К всеобщему изумлению, Ань Цюань внезапно оживился, услышав ответ. Он выпрямился, его голос стал резким. Чингис настороженно посмотрел на Хо Са, однако вместо тангута заговорил Барчук.

— Правитель тангутов говорит, что его люди не имеют никакого отношения к Цзинь, — сказал Барчук. — Если твои враги — цзиньцы, почему ты теряешь время в долине Си Ся? Великие цзиньские города лежат на севере и востоке.

Тангутский правитель что-то добавил, и Барчук кивнул.

— Думаю, они больше не союзники, как когда-то. Правитель Си Ся будет доволен, если ты пойдешь войной на города Цзинь.

Чингис недоверчиво поджал губы.

— С какой стати я должен оставлять за своей спиной врага? — бросил он.

Едва Ань Цюань понял, о чем идет речь, сразу же поспешил с ответом. Хо Са побледнел, услышав его слова, и опередил Барчука:

— Оставь союзника, великий хан. Если твой настоящий враг — Цзинь, мы будем платить дань твоим племенам до тех пор, пока останемся друзьями. — Хо Са нервно сглотнул. — Мой государь предлагает шелка, соколов и драгоценные камни, продовольствие и доспехи для войска. — Он глубоко вдохнул и продолжил: — Верблюдов, лошадей, ткани, чай и тысячу серебряных и бронзовых монет ежегодно. Он делает союзнику предложение, которое никогда бы не стал обсуждать с врагом.

Ань Цюань что-то нетерпеливо сказал, Хо Са, замерев, выслушал его и осмелился задать вопрос. Правитель резко взмахнул рукой, и Хо Са склонил голову. Было заметно, что он взволнован.

— А еще мой повелитель отдает тебе в жены свою дочь Чахэ.

Чингис прикрыл глаза, размышляя. Может, девушка так уродлива, что ей не нашлось мужа среди жителей Си Ся? Щедрые дары порадуют племена, удержат мелких ханов от недобрых замыслов и плетения интриг. Сама идея дани была для племен не нова, хотя раньше им никогда не представлялась возможность требовать ее у по-настоящему богатого противника. Конечно, Чингис предпочел бы сокрушить каменный город, однако никто из его советников не придумал, как это сделать. Хан пожал плечами. Если они найдут решение, всегда можно будет вернуться. А пока пусть тангуты думают, что купили мир. Доить козу можно много раз, а вот зарезать — только один. Главное теперь — выгадать побольше.

— Передай своему господину, что его щедрость принята благосклонно, — криво усмехнулся Чингис. — Если же он добавит две тысячи лучших воинов, верхом и в полном боевом снаряжении, я покину долину еще прежде, чем сменится луна. Мои люди разрушат крепость в ущелье за пустыней. Между союзниками не должно быть стен.

Хо Са начал переводить. Чингис вспомнил, что Барчук интересуется библиотеками Си Ся. Хан перебил Хо Са и добавил:

— Среди моих людей есть и ученые. Они были бы рады почитать рукописи Си Ся. — И прежде чем Хо Са успел открыть рот, Чингис пояснил: — Только не сочинения философов. Что-нибудь о полезных вещах, которые могут пригодиться воину.

Ань Цюань сохранял непроницаемое выражение лица, пока Хо Са переводил услышанное, стараясь не пропустить ни единого слова. Похоже, встреча подходила к концу, а правитель тангутов не пытался торговаться. Видимо, дошел до отчаяния, подумал Чингис. Он хотел было подняться, но решил рискнуть.

— Если я пойду войной на цзиньские города, мне будут нужны стенобитные орудия. Спроси у своего повелителя, может, он даст мне их вместе со всем остальным.

Хо Са заговорил быстро и взволнованно, чувствуя, как рассердился Ань Цюань, когда понял, о чем его просят.

— Мой повелитель говорит, что был бы глупцом, если бы исполнил эту просьбу, — сказал Хо Са, не смея поднять взор на Чингиса.

— Несомненно, — ответил Чингис с улыбкой. — Земля подсохла, можете грузить ваши дары на новые повозки с хорошо смазанными осями — им придется проделать долгий путь. Передай своему господину, что я доволен его предложением. Цзинь увидит, как я доволен.

Хо Са перевел. Ань Цюань ничем не выдал удовлетворения. Все поднялись одновременно, но Чингис и его спутники ушли первыми, оставив в шатре тангутского правителя вместе с Хо Са и стражниками, которые не отрываясь следили за тем, как монголы сели на коней и ускакали прочь.

Хо Са понимал, что сейчас лучше помолчать. И все же один вопрос сорвался у него с языка:

— Ваше величество, мы навлекли войну на Цзинь?

Ань Цюань обратил холодный взор на воина.

— Их столица лежит за много дней пути отсюда, и ее охраняют горы и неприступные крепости. Иньчуань по сравнению с ней — захудалый уездный город. Монголам никогда не покорить Яньцзин. — Его губы тронула легкая усмешка, хотя лицо по-прежнему хранило непроницаемое выражение. — Кроме того: «Моему государству выгодно, когда его враги нападают друг на друга. О чем же беспокоиться?»

Хо Са не присутствовал на совете, когда читали письмо от императора Вэя, и не узнал слова.

Среди племен царило почти праздничное настроение. Правда, им не удалось взять каменный город, который виднелся вдалеке, но, если воины и сетовали по этому поводу, их семьи были в восторге от шелка и прочих даров, которыми тангуты откупились от Чингиса. Прошел месяц со дня его встречи с правителем Си Ся, и из Иньчуаня приехали тяжелогруженые повозки. Молодые верблюды фыркали и плевались среди многочисленных овец и коз. Барчук, а вместе с ним Тэмуге и Кокэчу не выходили из юрты — разбирали диковинные письмена Си Ся. Ань Цюань снабдил тангутские рукописи пояснениями на китайском языке. Правда, дело продвигалось медленно.

Наступила зима. В долине она была мягкой и бесснежной. Хасар и Хачиун начали муштровать воинов, присланных Ань Цюанем. Поначалу те возмущались — у них отобрали великолепных коней, выдали взамен неказистых низкорослых лошадок. Действительно, к чему людям, которые ездят верхом хуже монгольских ребятишек, хорошие лошади? Прошли недели, воздух стал холоднее, и тангуты научились управляться со строптивыми, зато выносливыми животными. Войско было готово к походу, однако Чингис, волнуясь, ждал от Ань Цюаня остаток дани и его дочь. Он не знал, как Бортэ воспримет известие о его предстоящей женитьбе, и надеялся, что тангутская принцесса, по крайней мере, окажется привлекательной.

Чахэ прибыла в первый день новой луны — ее принесли в паланкине, почти таком же, как у отца, когда тот встречался с монголами. Девушку сопровождал эскорт из сотни гвардейцев, и Чингис с удивлением заметил, что их лошади, вопреки ожиданиям, были далеко не лучшие. По-видимому, Ань Цюань не желал потерять их даже ради дочери.

Паланкин поставили в нескольких шагах от Чингиса, который ждал в полном воинском снаряжении. На боку у хана висел отцовский меч, и Чингис прикоснулся к нему — на счастье. Он едва сдерживал нетерпение. Тангутским воинам было явно не по нраву, что принцессу отдают чужеземцу, и Чингис удовлетворенно улыбнулся, упиваясь их бессильным гневом.

Когда дочь правителя Си Ся ступила на землю, шепот одобрения пробежал по рядам воинов, собравшихся, чтобы увидеть заключительный миг своего триумфа. Чахэ была в одежде из белоснежного, расшитого золотом шелка, которая сияла на солнце. Волосы девушки уложили в высокую прическу с серебряными шпильками. Чингис замер, глядя на нежную, без единого изъяна, кожу. Рядом с женщинами его народа Чахэ — что голубка среди ворон. Впрочем, эту мысль Чингис оставил при себе. Принцесса шагнула к нему. В ее темных глазах плескалось отчаяние. Не глядя на Чингиса, она изящно опустилась на колени, скрестив перед собой руки.

Чингис чувствовал, как растет недовольство среди воинов Ань Цюаня. Ему было все равно. Стоит тангутам пошевелиться — и его лучники убьют их, даже не дав вынуть мечи из ножен.

— Буду рад видеть тебя в моей юрте, Чахэ, — тихо произнес хан.

Хо Са перевел еле слышным голосом, почти шепотом. Чингис коснулся плеча девушки, и она встала на ноги, тщательно сохраняя бесстрастное выражение лица. Она ничем не напоминала крепких и жилистых монголок, и хан почувствовал, что возбуждается от легкого аромата ее духов.

— Ты стоишь гораздо дороже всех остальных даров твоего отца, — произнес он, желая оказать девушке честь перед своими воинами, хотя та не поняла ни слова. Хо Са начал переводить, Чингис жестом остановил его.

Он осторожно приподнял подбородок девушки темной от загара рукой, поражаясь контрасту. В глазах принцессы стоял страх, а когда она почувствовала прикосновение загрубевшей ладони, в ее взгляде мелькнуло отвращение.

— Я заключил выгодную сделку, Чахэ. Ты родишь мне хороших детей.

Конечно, они никогда не станут его наследниками, но какая разница? Красота девушки опьяняла Чингиса. Вдруг он подумал, что не сможет привести Чахэ в юрту к Бортэ и сыновьям. Такая хрупкая девушка там просто не выживет. Ничего, он прикажет поставить отдельную юрту для Чахэ и ее будущих детей.

Чингис очнулся от своих мыслей и понял, что уже довольно долго стоит перед Чахэ, не говоря ни слова, а его люди наблюдают за ними с возрастающим интересом. Некоторые уже ухмылялись, подталкивали друг друга локтями и перешептывались. Чингис перевел взгляд на тангутского военачальника, замершего рядом с Хо Са. Оба побледнели от гнева, но, когда Чингис жестом велел им возвращаться в город, Хо Са повернулся вместе со всеми. Военачальник произнес что-то резким голосом, и Хо Са ошеломленно открыл рот.

— Ты мне нужен, Хо Са, — сообщил Чингис, наслаждаясь его удивлением. — Твой повелитель отдал мне тебя на год.

Хо Са стиснул зубы — он все понял. С горечью смотрел он вслед эскорту, который возвращался в город, оставляя дрожащую принцессу на растерзание волкам.

Чингис повернулся лицом на запад, вдохнул принесенный ветром аромат и представил цзиньские города где-то далеко за горизонтом. Их окружали высокие стены, и хан не собирался рисковать жизнью своих людей, не узнав, как туда проникнуть.

— Зачем я тебе? — неожиданно вырвалось у Хо Са в наступившей тишине.

— Ну, может, мы сделаем из тебя настоящего воина, — весело ответил Чингис.

Эта мысль позабавила хана, он хлопнул себя по ляжке. Хо Са смотрел на него с каменным выражением лица, и Чингис пожал плечами.

— Увидишь.

В лагере было шумно — монголы разбирали юрты, готовились отправиться в путь. К полуночи нетронутой осталась только ханская юрта на огромной повозке-помосте. Изнутри шатер освещали яркие масляные светильники, и все, кто устроился на ночлег под открытым небом, завернувшись в меха и одеяла, видели его издалека.

Чингис стоял у низенького столика и, прищурившись, смотрел на карту, нарисованную на толстой бумаге. Хо Са наконец разглядел, что ее наспех скопировали с карты из собрания Ань Цюаня. Осмотрительный правитель Си Ся позаботился, чтобы карта с его печатью не попала в руки цзиньского императора Вэя. Даже все надписи были на китайском языке.

Чингис наклонил голову в одну сторону, затем в другую, пытаясь представить, как на самом деле выглядят места, обозначенные линиями и рисунками. Он впервые видел карту, хотя ни за что не признался бы в этом Хо Са.

Темным заскорузлым пальцем хан провел по синей линии на север.

— Вот большая река, о которой докладывали дозорные, — произнес он и обратил вопрошающий взгляд светлых глаз к Хо Са.

— Хуанхэ, — ответил тот. — Желтая река.

Он замолчал, не желая быть чересчур разговорчивым в компании монгольских военачальников, заполнивших юрту. Их собралось много: Арслан, Хасар, Хачиун, другие, которых он не знал. Хо Са с омерзением отпрянул от Кокэчу, когда Чингис представил его. Тощий шаман напомнил тангуту полусумасшедших нищих на улицах Иньчуаня, а еще от него так воняло, что у Хо Са перехватило дыхание.

Чингис повел пальцем по нарисованной реке дальше на северо-восток, к маленькому значку, и постучал по нему. Остальные молча наблюдали.

— Город находится здесь, на краю цзиньских земель, — пробормотал хан и снова посмотрел на Хо Са, ожидая подтверждения. Тот неохотно кивнул.

— Баотоу, — сказал Кокэчу, прочитав надпись под крошечным рисунком.

Хо Са не смотрел на шамана, его взгляд был прикован к хану. Тот удовлетворенно улыбнулся.

— Что это за значки на севере? — спросил он.

— Участок внешней стены, — ответил Хо Са.

Чингис озадаченно нахмурился.

— Я слышал о стене. Цзинь прячется от нас. Правда?

Подавив злость, Хо Са возразил:

— Нет. Стену построили не для защиты от вас, а для того, чтобы разделить китайские государства. Ты прошел через более слабое из двух, но не сможешь преодолеть стену вокруг Яньцзина. Это еще никому не удавалось.

Чингис ухмыльнулся его словам и вновь стал разглядывать карту. Хо Са сердито смотрел на хана, поражаясь его самонадеянности.

Когда-то, будучи мальчиком, Хо Са вместе с отцом доезжал до Желтой реки. Отец показал ему Великую стену, уже тогда кое-где разрушенную, с зияющими проломами. Десятки лет ее никто не чинил. Пока Чингис водил пальцем по карте, Хо Са с горечью размышлял о государстве Цзинь, пренебрегшем собственной безопасностью. Как такое могло случиться? Внешняя стена стала бесполезной и не защитит от врагов, которые уже совсем близко. Хо Са нервно сглотнул. Западное Ся оказалось слабым звеном, и племена кочевников хлынули на юг. Стыд сжигал Хо Са, когда он смотрел на Чингиса, пытаясь разгадать его замыслы.

— Вы пойдете на Баотоу? — неожиданно выпалил Хо Са.

Чингис покачал головой.

— Чтобы околачиваться под стенами, как здесь? Нет. Вернусь домой, к отрогам Хэнтэя. Буду скакать верхом по горам моего детства, охотиться с беркутом и женюсь на дочери вашего правителя.

Свирепое выражение его лица чуть смягчилось.

— Мои сыновья увидят места, где я родился, и наберутся там сил.

Хо Са недоуменно отвел взгляд от карты.

— Тогда к чему разговоры о Баотоу? Для чего я здесь?

— Я сказал, что собираюсь домой, Хо Са. Я, а не ты. Этот город слишком далеко от Си Ся, чтобы страшиться моего войска. Его ворота наверняка открыты, и никто не мешает торговцам приезжать и уезжать, когда вздумается.

Хо Са заметил, что Арслан и Хасар ухмыляются ему, и весь обратился в слух. Хан хлопнул его по плечу.

— В городе за высокими стенами наверняка найдутся каменщики, мастера своего дела. Те, кто знает все о крепостях. — Хо Са не ответил, и Чингис коротко рассмеялся: — Твой господин не дал мне таких людей, и тебе придется найти их, Хо Са. Поедешь в Баотоу вместе с моими братьями, Тэмуге и Хасаром. Три человека легко проникнут туда, куда не пройдет войско. Разыщешь хороших каменщиков, умеющих строить крепостные стены, и привезешь их ко мне.

Теперь улыбались все монголы, глядя на ошеломленного Хо Са.

— Иначе я убью тебя и попрошу у вашего правителя кого-нибудь другого, — тихо добавил Чингис. — У человека всегда есть окончательный выбор в жизни и смерти. Можно забрать у него все — только не это.

Хо Са не забыл, как его спутники погибли из-за лошадей, и понял, что от одного-единственного слова зависит, останется ли он в живых.

— Волею государя я должен тебе повиноваться, — наконец произнес тангут.

Чингис удовлетворенно хмыкнул и вновь повернулся к карте:

— Расскажи мне все, что когда-либо видел или слышал о Баотоу и его стенах.

К рассвету огромный улус затих, но в ханской юрте все еще мерцал золотом свет, а лежавшие на холодной траве слышали приглушенный шум голосов, похожий на далекий рокот боевых барабанов.

ГЛАВА 10

Три всадника подъехали к берегу темной реки и спешились, отпустив лошадей. Те сразу начали жадно пить. Полная луна над холмами бросала серые блики на водную гладь. Было довольно светло, и черные тени тянулись за людьми, когда те разглядывали лодки на якоре, которые раскачивались и скрипели в ночи.

Хасар вытащил из-под седла холщовый мешочек с сырым мясом, размягчившимся за долгий день скачки. Запустив пальцы в волокнистую массу, монгол оторвал кусок и положил в рот. Мясо успело протухнуть и воняло, но Хасар был голоден и упорно жевал, посматривая на спутников. Тэмуге покачивался от усталости — ему так хотелось спать, что глаза закрывались сами собой.

— Ночью лодочники держатся подальше от берега, — прошептал Хо Са. — Боятся разбойников и наверняка уже слышали о вашем войске. Нужно найти место для ночлега. Утром снова отправимся в путь.

— Я никак не могу понять, почему ты хочешь плыть до Баотоу по реке, — сказал Хасар.

Хо Са сдержал гнев. С тех пор как они покинули улус, он раз десять растолковывал спутникам свой план, но, похоже, преодолеть привязанность монгольского воина к своему коню невозможно.

— Нам велели не привлекать к себе внимания и проникнуть в город под видом торговцев или паломников. — Хо Са старался говорить спокойно. — Торговцы не въезжают в ворота верхом, подобно знатным господам, а у паломников, даже вместе взятых, не хватит денег и на одну лошадь.

— Верхом мы бы доехали быстрее, — упрямо продолжил Хасар. — Если карта точна, срезали бы путь — ведь река делает изгиб — и уже через несколько дней были бы на месте.

— И любой крестьянин на полях или путник на дороге нас бы заметил, — резко перебил Хо Са. — Он чувствовал, что Хасару не нравится сердитый тон; с другой стороны, сколько можно терпеть его ворчание? — Не уверен, что твоему брату придется по вкусу предложение скакать у всех на виду еще несколько дней.

Хасар фыркнул. В спор вмешался Тэмуге:

— Он прав, брат. Эта большая река доставит нас к северу от Баотоу, и мы затеряемся среди прочих путников. Я не хочу пробиваться к городу сквозь отряды цзиньских воинов.

Хасар не торопился с ответом. Поначалу его радовала мысль, что они обманут цзиньцев, выманят их секреты, но ему, настоящему воину, было скучно в компании Тэмуге — брат держался в седле как старуха, у которой ни ноги, ни руки не гнутся. Хо Са, более подходящий спутник, вдали от Чингиса не скрывал злости на полученное задание. Вдобавок Тэмуге постоянно болтал с Хо Са на дурацком, похожем на птичий щебет, языке, а Хасар не мог к ним присоединиться. В ответ на просьбу научить его проклятиям и ругательствам Хо Са лишь смерил монгола яростным взглядом. Путешествие обернулось постоянной перепалкой, и Хасару хотелось поскорее его закончить. Мысль о том, что придется тащиться по реке на утлом суденышке, вконец испортила ему настроение.

— Можно переплыть реку на лошадях, — начал было он.

Хо Са не дал ему договорить.

— Нас снесет течением! — произнес он. — От одного берега до другого больше одного ли,[2] и здесь еще узкое место. Это тебе не ваши монгольские речушки — это Желтая река. Поблизости нет парома, а пока мы до него доберемся, о наших перемещениях доложат чиновникам. Цзиньцы далеко не глупы, Хасар. Наверняка на границе полно доносчиков, и вряд ли они не заметят троих всадников.

Хасар презрительно фыркнул и сунул в рот еще один кусок вонючего мяса.

— Не такая уж и широкая эта река, — возразил он. — Моя стрела легко перелетит на другой берег.

— Не перелетит, — тут же откликнулся Хо Са. Он стиснул кулаки, увидев, что Хасар потянулся за луком, и добавил: — В темноте мы не разглядим, куда она приземлится.

— Тогда я докажу тебе утром, — не сдавался Хасар.

— И чем это нам поможет? Думаешь, лодочники не обратят внимания на монгольского лучника, пускающего стрелы через реку? Зачем только твой брат послал тебя с нами?

Хасар опустил лук и повернулся к Хо Са, залитому лунными лучами. По правде говоря, он сам не понимал, но ни за что не признался бы в этом Хо Са или своему ученому братцу.

— Защищать Тэмуге, полагаю, — сказал Хасар. — Он здесь для того, чтобы выучить китайский язык и не позволить тебе предать нас, когда доберемся до города. А ты здесь, чтобы болтать, и сегодня уже не раз это доказал. Если на нас нападут цзиньские воины, от моего лука будет куда больше пользы, чем от твоих разговоров.

Хо Са снова вздохнул. Он не хотел пока затрагивать эту тему, но уже едва сдерживал гнев и вдобавок сильно устал.

— Тебе придется оставить лук здесь. Перед рассветом утопишь его в речном иле.

Хасар от негодования потерял дар речи. Прежде чем он успел возмутиться, Тэмуге успокаивающе положил ему на плечо руку.

— Хо Са знает этих людей, брат, и до сих пор у нас не было повода усомниться в его преданности. Нам нужно пересечь реку, а твой лук вызовет подозрения с самого начала. У нас есть серебро, купим по пути какой-нибудь товар и притворимся торговцами. А купцы не возят с собой монгольских луков.

— Сделаем вид, что мы его продаем, — ответил Хасар и в темноте положил руку на притороченное к седлу оружие, успокоился от одного прикосновения к нему. — Ладно, коня отпущу. А вот лук не оставлю даже ради дюжины тайных поездок по реке. И не просите: что бы вы ни сказали, мое решение не изменится.

Хо Са начал было спорить, но Тэмуге покачал головой. Он устал от них обоих.

— Хватит, Хо Са, — велел он. — Обмотаем лук тряпками — может, на него не обратят внимания.

Он снял руку с плеча Хасара и отошел в сторону — расседлать коня. Нужно успеть зарыть седло и сбрую в землю, пока не сморил сон, подумал Тэмуге. Интересно, зачем все-таки Чингис послал его сопровождать двоих воинов? В улусе были и другие, кто говорил по-китайски, взять хотя бы Барчука, правителя уйгуров. Может, Чингис счел Барчука слишком старым? Тэмуге со вздохом снял с коня узду. Зная своего брата, он подозревал, что Чингис все еще надеется сделать из него воина. Кокэчу показал ему другой путь, и Тэмуге жалел, что наставника нет рядом — тот помог бы ему погрузиться в самосозерцание перед сном.

Отводя лошадь подальше, во мрак прибрежной рощи, Тэмуге слышал, как спутники продолжают препираться свирепым шепотом. Смогут ли они доплыть до Баотоу и вернуться обратно, не поубивав друг друга? Тэмуге зарыл седло, лег и попытался заглушить сдавленные голоса, повторяя фразы, которые, по словам Кокэчу, должны принести умиротворение. Так и не дождавшись его, Тэмуге провалился в сон.

Утром Хо Са встал у реки, поднимая руку при виде каждой джонки, которая шла против ветра к верховьям. Несмотря на то что тангут держал кожаный кошель с монетами и бренчал его содержимым, девять лодок проплыли не останавливаясь. Вся троица облегченно вздохнула, когда последнее суденышко заскользило по водной глади к берегу. На борту было шестеро. Темные от загара лица нахмурились при виде путников, поджидавших в прибрежной грязи.

— Не заговаривайте с ними, — прошептал Хо Са.

Он и братья были одеты просто, неброско. Хасар нес на плече свернутый потник с луком в кожаном чехле и колчаном, полным стрел. Монгол никогда раньше не видел лодок и теперь с интересом рассматривал судно. Парус поднимался ввысь почти на длину джонки, примерно двадцать — двадцать пять шагов из конца в конец. Хасару казалось, лодка не сможет подойти достаточно близко, чтобы забраться в нее, не замочив ног.

— Парус похож на птичье крыло, я вижу его кости, — заметил он.

Хо Са резко повернулся.

— Я скажу им, что ты немой, если вдруг спросят. Ни с кем не разговаривай, ясно?

Хасар хмуро посмотрел на тангутского воина:

— Ты, наверное, хочешь, чтобы я целыми днями не открывал рта. Ничего, когда все закончится, мы с тобой пойдем куда-нибудь в тихое место и…

— Тише! — прошипел Тэмуге. — Они услышат!

Хасар замолчал, однако не прежде, чем дернул шеей в сторону Хо Са.

Джонка подплыла к берегу. Пропустив мимо ушей ругань Хасара, тангут не стал дожидаться остальных и побрел по мелководью. Когда он дошел до лодки, чьи-то сильные руки подхватили его и втащили на борт.

На капитане, невысоком и жилистом, с красной тряпкой на голове — чтобы пот не заливал глаза — почти не было одежды, только коричневая набедренная повязка, с которой свисали два ножа. Хо Са решил, что он и его спутники нарвались на речных разбойников. По слухам, они хозяйничают на реке, нападают на прибрежные селения. Впрочем, отступать было поздно.

— У вас есть чем заплатить? — требовательно спросил капитан, тыльной стороной ладони похлопав Хо Са по груди.

Пока Хасара и Тэмуге затаскивали в лодку, Хо Са сунул в протянутую руку три бронзовые монеты. Коротышка проверил каждую, заглянув в квадратное отверстие посредине, и только потом добавил их к связке монет под поясом.

— Меня зовут Чен И, — сказал он, не сводя глаз с Хасара, который встал во весь рост. Монгол был на голову выше самого крупного матроса и сейчас хмуро осматривался, словно ожидая нападения. Хо Са кашлянул, Чен И повернулся и посмотрел на него, склонив голову набок.

— Мы направляемся в Шицзуйшань, — сообщил он.

Хо Са покачал головой и полез в кошелек. Услышав металлический звон, Чен И беззастенчиво уставился на тангута.

— Дам еще три монеты, если довезешь нас до Баотоу, — предложил Хо Са, протягивая капитану деньги.

Чен И быстро схватил деньги и привычным жестом добавил их к связке.

— Накинь еще три — путь неблизкий, — сказал он.

Хо Са едва сдерживал гнев. Он и так заплатил больше, чем требовалось. Впрочем, вряд ли коротышка вернет деньги, если отказаться от его услуг и подождать другую лодку, подумал воин.

— Хватит с тебя, — твердо произнес он.

Чен И перевел взгляд на пояс Хо Са, под которым тот прятал деньги, и пожал плечами:

— Еще три монеты, или я вышвырну вас за борт.

Хо Са замер, чувствуя, как злится Хасар, не понимавший, о чем идет речь. Еще миг — и монгол не выдержит и начнет задавать ненужные вопросы.

— Хотел бы я знать, кем ты родишься в следующей жизни, — пробормотал он лодочнику.

К его изумлению, Чен И лишь равнодушно пожал плечами. Хо Са в замешательстве покачал головой. Возможно, он слишком привык командовать воинами, которые всегда подчинялись его приказам. Несмотря на отрепья и обшарпанное суденышко, от лодочника исходила удивительная уверенность. Хо Са бросил на капитана свирепый взгляд и протянул еще несколько монет.

— Нищие не ездят в Баотоу, — весело заметил Чен И. — А теперь не путайтесь под ногами у моих матросов.

Он ткнул пальцем в кучу мешков с зерном на корме маленького суденышка, у руля, и Хо Са не успел кивнуть, как Хасар на них устроился.

Чен И подозрительно посмотрел на Хасара и Тэмуге, но ничего не сказал, ведь на его поясе бренчали новые монеты. Повернулся к экипажу и велел установить парус поперек ветра — пройти первый участок пути по реке, которая должна нести джонку на север, к месту назначения. На тесном суденышке не было кают, хотя людей хватало. Наверное, спят прямо на палубе, подумал Хо Са. Не успел он немного успокоиться, как Хасар вдруг встал, шагнул к краю лодки и, облегченно вздохнув, стал мочиться за борт. Слыша невыносимо долгое журчание, Хо Са возвел глаза к небу.

Один матрос показал другому на Хасара, и они обменялись непристойной шуткой, хлопая друг друга по спине и громко гогоча. Хасар вспыхнул, но Хо Са, бросив предостерегающий взгляд, в тот же миг оказался между ним и людьми Чена И. Весело ухмыляясь, матросы наблюдали за ними, пока не услышали отрывистый приказ капитана и не поспешили на нос джонки, чтобы повернуть парус.

— Желтые собаки! — крикнул Хасар им вслед.

Экипаж лодки, подчиняясь приказам, передвигал парус над головой капитана, когда тот услышал слова монгола. У Хо Са екнуло сердце — Чен И направился прямо к ним.

— Что он сказал? — мрачно спросил он.

Хо Са торопливо ответил:

— Он мусульманин и не знает языка цивилизованных людей. Кто разберет, о чем лопочут эти иноверцы?

— Не очень-то он похож на мусульманина, — засомневался капитан. — Где его борода?

Хо Са заметил, что все матросы не сводят с них глаз и держатся за ножи.

— У каждого торговца свои секреты, — произнес он. — Какое мне дело до бороды человека, если у него есть деньги, которыми я могу воспользоваться? У серебра свой язык. Правда?

Чен И ухмыльнулся и протянул руку. Хо Са с невозмутимым лицом положил на ладонь монету.

— Правда, — согласно кивнул Чен И.

Интересно, сколько еще монет у него в кошельке, подумал он. Кем бы ни называли себя эти трое, они точно не торговцы. Лодочник ткнул в сторону Хасара грязным пальцем.

— Значит, он глупец, раз доверился тебе. Вдруг однажды ночью ты перережешь ему глотку, а потом выкинешь за борт?

Коротышка выразительно провел пальцем по собственному горлу, и Хо Са стало не по себе из-за Хасара, который с видимым интересом наблюдал за ними. Тэмуге тоже нахмурился; впрочем, было трудно понять, что он уловил из быстрого обмена репликами.

— Я никогда не предаю того, кому дал слово, — торопливо ответил Хо Са капитану, стараясь, однако, чтобы Тэмуге тоже услышал. — Умом, конечно, мой спутник не блещет, зато мастерски сражается. Лучше не оскорбляй его, иначе я не смогу его удержать.

Чен И привычным жестом склонил голову набок. Он не доверял людям, которых взял на борт, а туповатый верзила, похоже, сильно рассердился. В конце концов лодочник пожал плечами. Все люди спят по ночам. Если вдруг эти трое начнут ему досаждать, они будут не первыми пассажирами, которые отправятся на речное дно. Чен И еще раз показал путникам на мешки и отвернулся. У Хо Са полегчало на душе. Он тоже лег на мешках, изо всех сил делая вид, что ничего серьезного не произошло.

Хасар и не думал извиняться.

— Что ты сказал лодочнику? — осведомился он.

Хо Са набрал в грудь побольше воздуха.

— Сказал, что ты путешественник из дальних чужеземных стран. Я думал, капитан никогда не слышал о последователях ислама, да только ему, похоже, доводилось с ними встречаться. Лодочник считает, что я лгу, но не будет задавать лишних вопросов. По крайней мере, не станет допытываться, почему ты не говоришь по-китайски.

Хасар удовлетворенно вздохнул.

— Значит, я не немой. Вот и хорошо, а то я бы не выдержал.

Он вновь сел на мешки, оттолкнув Тэмуге, чтобы устроиться поудобнее. Джонка, покачиваясь на волнах, двигалась вперед. Хасар закрыл глаза. Хо Са решил, что он заснул.

— А почему он провел пальцем по горлу? — вдруг спросил Хасар, не открывая глаз.

— Хотел узнать, собираюсь ли я перерезать тебе горло и выкинуть за борт, — ответил Хо Са резко. — По правде говоря, я об этом уже думал.

Хасар рассмеялся.

— Этот коротышка мне по сердцу, — пробормотал он сонно. — Хорошо, что мы нашли лодку.

Чингис шел по большому улусу у подножия знакомых с детства гор. Ночью выпал снег, и хан дышал морозным воздухом, наслаждаясь каждым глубоким вдохом. Издали доносилось призывное ржание кобылиц, а из одной юрты — колыбельная, там женщина убаюкивала ребенка. В окружении многочисленных семейств хан чувствовал умиротворенность, на душе у него было легко. Чингис вдруг вспомнил дни, когда он с братьями ничего не знал об огромном мире, а отец был жив. Потом подумал обо всех землях, которые ему довелось увидеть, и покачал головой. Степь — огромное травяное море — оказалась шире, чем он себе представлял. Чингиса одолевало желание посмотреть на еще не виданные места, да хотя бы на цзиньские города. Что же, он молод, силен и стоит во главе неисчислимого народа, который может завоевать все, что захочет. Чингис улыбнулся, подходя к юрте, поставленной для второй жены, Чахэ. Его отец довольствовался только одной женой, их матерью. Правда, Есугэй правил маленьким племенем, и ему не платили дань красивыми женщинами.

Входя в юрту, Чингис пригнулся. Чахэ ждала, в тусклом свете единственной лампы ее глаза казались огромными и темными. Чингис молча смотрел, как она поднялась, чтобы поприветствовать его. Он не знал, где ей удалось раздобыть двух молоденьких служанок-тангуток. Скорее всего, девушек полонили его воины, а Чахэ купила их или выменяла. Рабыни выскользнули из юрты, обдав Чингиса легким ароматом духов, хан вздрогнул, когда его руку задело шелковое одеяние одной из девушек. Вскоре их мелодичные голоса стихли вдали, и хан остался наедине с Чахэ.

Она стояла перед ним, гордо подняв голову. Сначала девушке приходилось нелегко среди монголов, но еще задолго до того, как она выучила первые слова на незнакомом языке, Чингис заметил в ее лучистых глазах силу духа. Чахэ держалась с достоинством, подобающим дочери правителя. Каждый раз, глядя на нее, Чингис чувствовал возбуждение. Как ни странно, больше всего Чингиса прельщала в тангутке именно безукоризненная осанка.

Чахэ улыбнулась, видя, как муж пожирает ее глазами. Улучив момент, она опустилась перед ним на колени и склонила голову, затем подняла взгляд — убедиться, что хан оценил ее покорность. Чингис рассмеялся, схватил жену за руку и поднял, чтобы тут же уложить на постель.

Он взял Чахэ обеими руками за голову и поцеловал, его пальцы запутались в густых черных волосах. Женщина стонала под его поцелуями, и Чингис с восторгом почувствовал прикосновения ее рук на бедрах и боках. Ночь стояла теплая, и хан не спешил. Чахэ распахнула шелковый халат, обнажив белоснежное тело с плоским животом до шелкового пояса и штанов, которые носила подобно мужчине. Чингис поцеловал ее грудь, слегка куснул, и Чахэ застонала от удовольствия. Вскоре остальная одежда последовала за халатом.

Чингис овладел тангутской принцессой. Ее вздохи и крики разносились по спящему улусу.

ГЛАВА 11

Целую неделю шла лодка Чена И до Шицзуйшаня, расположенного на западном берегу реки. Стояли холодные и серые дни, а мутная вода становилась все темнее и темнее, пока не заплескалась волнами кремового цвета, вполне оправдывая название реки. Какое-то время лодку сопровождала стайка дельфинов, но, когда Хасар в порыве восторга ткнул одного из них веслом, животные исчезли так же быстро, как появились. У Хо Са сложилось определенное мнение о коротышке капитане: воин подозревал, что трюм забит контрабандным товаром, возможно предметами роскоши, которые должны были принести владельцу немалую выгоду. Правда, проверить свои подозрения Хо Са не удалось — команда не спускала глаз с подозрительных странников. Похоже, лодочник и его люди работали на богатого торговца, и им запрещалось рисковать грузом, беря на борт пассажиров. Хо Са убедился, что Чен И — опытный лоцман и знает реку куда лучше императорских сборщиков податей. Не раз и не два лодка заходила в приток, делала большой крюк и снова возвращалась в воды Хуанхэ. В последний раз Хо Са заметил смутную тень идущей за ними казенной барки. Воина вполне устраивала капитанская тактика, он не жаловался на потерю времени, хотя спал вполглаза, прятал в рукаве нож и просыпался от малейшего шума.

Оказалось, что Хасар во сне громко храпит. К недовольству Хо Са, команде, похоже, нравился монгол, и его уже успели научить словам и выражениям, малоприменимым за стенами портовых притонов. Хо Са с трудом сдержал злость, когда Хасар поборол на руках троих самых дюжих матросов, выиграл бурдюк крепкого рисового вина и выпил его сам, ни с кем не поделившись.

Из всех троих хуже всего приходилось Тэмуге. Путешествие не доставляло ему никакой радости. Хотя река была довольно спокойной, утром второго дня Тэмуге блевал, перегнувшись через борт лодки, под презрительные насмешки экипажа. По ночам его одолевали комары, и наутро он вставал со свежей россыпью красных укусов на лодыжках. Тэмуге с явным неодобрением следил за дружбой, установившейся между Хасаром и людьми Чена И, сам же с ними сблизиться не пытался, хотя язык знал гораздо лучше брата. Тэмуге мечтал, чтобы путешествие быстрее закончилось. К его досаде, Шицзуйшань был всего лишь остановкой в пути, местом, где можно пополнить запасы.

Задолго до того, как вдали показался город, реку запрудили маленькие лодчонки, которые сновали между берегами и разносили новости. Чен И никого не искал, но, едва он пришвартовал джонку, набросив канат на деревянный столб, суденышки стали подплывать одно за другим — их владельцы торопились обменяться с капитаном парой слов. Похоже, коротышку хорошо знают на реке, подумал Хо Са. Лодочники расспрашивали Чена И о его пассажирах, и тем пришлось выдержать немало любопытных взглядов. Было ясно, что описание троих странных путников достигнет Баотоу куда раньше, чем они сами. С тяжелым сердцем Хо Са начал подозревать, что их затея безнадежна. В довершение всего он увидел Хасара: тот стоял на носу, осыпая других лодочников площадной бранью. При других обстоятельствах, возможно, не обошлось бы без драки или поножовщины, но Чен И лишь громко хохотал, да и остальные тоже — что-то в выражении лица Хасара не давало обижаться. Лодочники выкрикивали в ответ еще худшие ругательства, и к вечеру Хасар обменял пару монет на свежие фрукты и рыбу. Хо Са угрюмо наблюдал за ним, не говоря ни слова, затем несколько раз ткнул мешок с зерном — чтобы сделать ямку для головы, — прилег и попытался заснуть.

Тэмуге проснулся от толчка в борт лодки. В ночном воздухе кишели насекомые, а юноша отяжелел от сна. Он окликнул Хо Са, тот не ответил. Тэмуге поднял голову и увидел, что Хо Са и его брат тоже проснулись и настороженно всматриваются в темноту.

— Что случилось? — прошептал Тэмуге.

До него доносились скрип и приглушенные шорохи, как будто кто-то двигался рядом, но луна еще не взошла, и юноша понял, что проспал совсем недолго.

Внезапно мрак слегка рассеялся — кто-то из команды поднял заслонку крошечного масляного фонаря на носу джонки. Тэмуге увидел руку, залитую золотым светом, и сразу же ночную тишину разорвали крики и торопливый топот. Хасар и Хо Са растворились во мгле, а Тэмуге, объятый страхом, встал на ноги. Какие-то люди залезали в джонку, переваливались через борт с обеих сторон. Юноша схватил нож и притаился за мешками.

Неподалеку раздался крик боли, и Тэмуге громко выругался, решив, что их обнаружили воины императора. Чен И громко отдавал приказы, отовсюду долетали возгласы и стоны людей, которые почти в полной темноте схватились врукопашную. Ожидая нападения, Тэмуге пригнулся еще ниже. Он увидел, как масляная лампа взмыла в воздух, оставив огненный след, яркой полосой запечатлевшийся перед глазами. Вместо того чтобы с шипением упасть в воду, лампа с глухим стуком ударилась о дерево. Пылающим цветком вытекло масло, и Тэмуге вскрикнул от ужаса.

Горящая лампа упала на палубу джонки, прицепившейся к их борту. Джонка ходила ходуном, пока с нее прыгали пираты. На них, как и на людях Чена И, почти не было одежды, только набедренные повязки. Вооруженные огромными, в локоть длиной, ножами, разбойники со злобными проклятиями ринулись в бой. Сухое дерево полыхнуло ярким пламенем и осветило людей, схлестнувшихся в смертельной схватке. На мокрых от пота телах зияли и кровоточили раны.

Тэмуге застыл, не в силах пошевелиться от страха, и вдруг услышал звук, который ни с чем бы не спутал: щелканье тетивы монгольского лука. Он резко повернулся и увидел Хасара. Тот стоял на носу лодки, пуская стрелу за стрелой. Все достигли цели, кроме одной — она упала в воду, когда Хасар отпрянул от брошенного ножа. Какой-то человек свалился лицом вниз рядом с Тэмуге, и юноша вздрогнул. Стрела угодила пирату в грудь, но от удара вошла так глубоко, что из спины показался наконечник.

Нападавших было гораздо больше, и они наверняка победили бы, если бы не пожар, занявшийся на их джонке. Несколько человек бросились к борту, перепрыгнули обратно на свое судно, схватили кожаные ведра. Стрелы Хасара настигли разбойников, прежде чем они успели залить огонь.

Чен И перерезал два толстых каната, которые удерживали суда рядом, и длинным шестом оттолкнул пиратскую джонку. Та, неуправляемая, поплыла по течению, на ней в отблесках пламени метались тени, отчаянно сражавшиеся с пожаром. Впрочем, было поздно. Вскоре донеслись всплески — люди в поисках спасения прыгали в воду.

Огонь издавал свой особый звук, прерывистый шипящий гул, затихавший вдали, — течение уносило горящую лодку вниз по реке. Разрывая темноту, поднялся высоченный — выше паруса — столб ярких искр. Тэмуге, тяжело дыша, встал во весь рост. Кто-то подошел сзади, и юноша испуганно отпрянул. Это был всего лишь Хо Са, от него пахло дымом и кровью.

— Тебя не ранили? — спросил тангут.

Тэмуге покачал головой, но потом понял, что спутник почти ничего не видит в темноте — слишком долго смотрел на языки пламени.

— Все в порядке, — пробормотал Тэмуге. — Кто это был?

— Речные крысы. Видно, охотились за грузом в трюме. Пираты.

Тангут замолчал, было слышно только, как в ответ на громкий приказ Чена И парус вновь встает поперек ветра. Раздался плеск воды, джонка незамеченной заскользила прочь от шицзуйшаньских доков, к глубоководью. Еще один лающий крик капитана — и все стихло.

Казалось, почти полная луна восходит целую вечность. Наконец она поднялась, залила реку серебряным светом. На воду упали длинные тени оставшихся в живых. Двое матросов Чена И погибли, их тела просто спустили за корму, безо всяких церемоний.

Чен И вместе с Хасаром подошел посмотреть на незатейливые похороны. Лодочник мрачно кивнул Тэмуге, собрался было вернуться на свое место у паруса и вдруг замер — видимо, принял решение. Он встал перед Хасаром, силуэт которого смутно обрисовывался в полумраке.

— Этот торговец никакой не мусульманин, — сказал он Хо Са. — Последователи ислама день-деньской молятся, а я ни разу не видел, чтобы он опустился на колени.

Хо Са настороженно ждал, что будет дальше.

Чен И пожал плечами.

— Как ты и сказал, он действительно хорошо сражается. Я буду слеп и днем и ночью, понимаешь?

— Да, — ответил Хо Са.

Чен И хлопнул Хо Са по плечу и с видимым удовольствием сымитировал гортанными звуками щелканье тетивы.

— Кто это был? — тихо спросил Хо Са.

Чен И помолчал, обдумывая ответ.

— Глупцы, а теперь вдобавок мертвые глупцы. Не твоя забота.

— Моя, если по дороге в Баотоу на нас нападут еще раз, — сказал Хо Са.

— Никому не дано знать свою судьбу, торговец-воин. Впрочем, вряд ли нас потревожат. У разбойников была возможность поживиться, они ею не воспользовались. Дважды нас врасплох не застанут.

Он повторил звук щелкающей тетивы и ухмыльнулся.

— Что такое у тебя в трюме? — неожиданно поинтересовался Тэмуге.

Он тщательно подобрал слова, но, похоже, Чен И не понял странной речи, только удивленно взглянул на юношу. Тот хотел повторить вопрос, но коротышка отрезал:

— Те люди проявили любопытство — и теперь мертвы. Ты тоже любопытен?

Тэмуге понял и покраснел, что осталось незамеченным в темноте. Он покачал головой.

— Нет, — сказал юноша и отвел глаза.

— Тебе повезло, что друзья готовы сражаться за тебя, — заметил Чен И. — Во время боя ты пальцем не пошевелил.

Лодочник засмеялся, увидев, что Тэмуге нахмурил брови. Смысл сказанного был ему ясен — если не из слов, то из язвительного тона. Пока он подбирал достойный ответ, Чен И отвернулся и схватил его брата за руку.

— Эй, ты, шлюшья радость! Вина хочешь?

Хасар блеснул зубами, уловив знакомое слово, обозначающее огненный напиток. Чен И повел монгола на нос джонки — выпить за победу. Тэмуге остался с Хо Са. Ему было неловко.

— Мы здесь не для того, чтобы сражаться с речными разбойниками, — наконец произнес Тэмуге. — У меня из оружия один только нож; много ли с ним сделаешь?

— Постарайся уснуть, если сможешь, — угрюмо посоветовал Хо Са. — В ближайшие несколько дней мы вряд ли причалим.

В горах стоял прекрасный зимний день. Чингис вместе с женой и сыновьями отправился к знакомой с детства реке, подальше от огромного улуса. У Джучи и Чагатая уже были свои лошади, Бортэ ехала шагом за старшими детьми, Угэдэй и Толуй сидели на ее коне.

Улус остался позади, и у Чингиса просветлело на душе. Он хорошо знал эти места. Вдруг, к удивлению великого хана, впервые после возвращения из пустыни на него нахлынула волна чувств. Чингис всегда любил горы, однако не думал, что стоит пройти по земле, где миновало детство, как навернутся слезы. Он торопливо смахнул их.

Когда Чингис был мальчишкой, в подобном путешествии всегда таилась опасность. В холмах вокруг реки встречались бродяги и разбойники. Может, еще живы те, кто не пошел с ханом через пустыню на юг, но сейчас за его спиной целый народ, а в горах больше нет ни пастухов, ни их отар.

Чингис спешился и с одобрительной улыбкой посмотрел на Джучи и Чагатая, которые привязали лошадей к кустам, собрав прутья в пучок. У подножия крутой горы бежала стремительная, но неглубокая река. По ней плыли крупные куски льда, отколовшиеся от ледников на неприступных вершинах. Чингис глядел на крутые склоны, вспоминал, как однажды поднимался на Красную гору за орлятами. Думал об отце. Есугэй, приведя его сюда, не выказывал радости; впрочем, возможно, отец скрывал истинные чувства. Хан решил, что тоже не станет показывать сыновьям, как он рад вновь очутиться среди знакомых с детства долин и деревьев.

Бортэ опустила на землю младших сыновей и сама слезла с коня молча, без улыбки. Они почти не разговаривали с тех пор, как Чингис женился на дочери правителя Си Ся. Хан знал: Бортэ наверняка рассказали о том, что ее муж почти каждую ночь проводит в юрте тангутки. Бортэ никогда не заговаривала о второй жене, только морщинки у ее губ с каждым днем становились все глубже. Вот она стоит в тени деревьев, склонившихся над рекой, потягивается, разминает затекшее от долгой езды тело. Чингис невольно сравнивал ее с Чахэ. Бортэ высокая, сильная и выносливая, а тангутка — мягкая и податливая. Чингис вздохнул. Обе женщины могли пробудить в нем страсть, но, похоже, хотела этого только одна. Он провел много ночей с новой женой, пока Бортэ оставалась без внимания. Может, именно поэтому Чингис отправился сюда, подальше от воинов с их семьями и от улуса, где повсюду подстерегают любопытные взгляды, а слухи льются, подобно весенним дождям.

Его взгляд упал на Джучи и Чагатая. Мальчики подошли к самой кромке воды и смотрели на бурный поток. Каковы бы ни были его отношения с Бортэ, Чингис не оставит сыновей взрослеть без присмотра и не допустит, чтобы их воспитывала только мать. Достаточно вспомнить влияние Оэлун на Тэмуге — вон каким неженкой она его вырастила.

Чингис приблизился к старшим сыновьям, подавив невольную дрожь, которая пробежала по его телу при мысли, что придется войти в ледяную воду. Хан вспомнил, как прятался от врагов в такой же холодной реке, как немело тело, становясь непослушным и беспомощным, как из него вытекала жизнь. И все же Чингис выжил и стал еще сильнее.

— Подведи Угэдэя и Толуя поближе, — велел он Бортэ. — Они слишком малы, чтобы лезть в воду — пусть хотя бы послушают мою речь.

Джучи и Чагатай обменялись встревоженными взглядами — их опасения оправдывались. Никому не хотелось входить в ледяную реку. Джучи смотрел на Чингиса как обычно, холодно и вопрошающе. Этот взгляд раздражал Чингиса, и он отвернулся к Бортэ, которая вывела на берег Толуя и Угэдэя.

Чингис чувствовал, что жена не сводит с него глаз. Он дождался, пока Бортэ отойдет к лошадям и сядет рядом с ними. Она продолжала смотреть на Чингиса, он же не хотел, чтобы сыновья обернулись к ней за поддержкой. Каждый должен в одиночку проверить себя и показать свою силу — или слабость. Чингис заметил, что мальчики его побаиваются, и винил себя за то, что невнимателен к ним. Когда в последний раз мать его сыновей с одобрением смотрела, как он играет с ними? Сам Чингис вспоминает своего отца с любовью. А что будут помнить о нем его дети? Чингис отогнал неприятные мысли и подумал о словах Есугэя, сказанных на этом месте много лет назад.

— Сейчас вы услышите о самообладании, — обратился Чингис к мальчикам. — Лицо воина, владеющего собой, не выдаст врагам ни боли его, ни страха, ни отчаяния. Самообладание не имеет ничего общего с силой или с умением стрелять из лука. Это чувство собственного достоинства, благодаря которому вы с презрением взглянете в лицо смерти. Самообладание — не просто безразличная маска. Научитесь ему — и вы победите собственную плоть и страх.

Несколькими быстрыми движениями Чингис развязал пояс халата, сбросил штаны и гутулы и встал обнаженный на берегу реки. На его теле виднелись застарелые шрамы, а грудь была светлее рук и ног, темно-коричневых от загара. Без тени смущения хан постоял перед сыновьями, затем шагнул в ледяной поток, чувствуя, как от холодной воды сжимается мошонка.

Чингис погружался в стремительную реку. Его легкие словно закоченели, каждый вдох давался с трудом. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда хан бесстрастно посмотрел на своих сыновей, опустил голову в воду, затем перевернулся на спину, касаясь руками каменистого дна.

Четверо мальчишек зачарованно наблюдали за отцом. Похоже, он прекрасно себя чувствовал в ледяной воде — его лицо было совершенно спокойно. Только глаза горели свирепым огнем, и никто из сыновей не выдержал этого взгляда.

Джучи и Чагатай переглянулись, бросая вызов друг другу. Джучи пожал плечами, нимало не стесняясь, скинул одежду, вошел в реку и целиком погрузился в воду. Чингис видел, что сын, теперь уже мускулистый подросток, дрожит от холода. Джучи не сводил глаз с брата, словно сомневался в его смелости. Похоже, он не замечал отца, не думал о его словах.

Чагатай презрительно фыркнул и торопливо разделся. Угэдэю было всего шесть. Он тоже начал снимать одежду. Бортэ поднялась на ноги, чтобы подозвать мальчика.

— Пусть войдет в воду, — сказал Чингис.

«Я не дам третьему сыну утонуть, — подумал хан, — но и не стану его подбадривать словами». Бортэ встревоженно нахмурилась, когда Угэдэй ступил в воду, отстав от Чагатая всего на шаг. На берегу остался один несчастный испуганный Толуй, который неохотно начал стягивать халат. Чингис рассмеялся, довольный храбростью сына. Прежде чем вмешалась Бортэ, он произнес:

— Нет, Толуй, не сегодня. Может, в следующем году. Стой на берегу и слушай.

Не скрывая облегчения, малыш завязал кушак тугим узлом и улыбнулся отцу. Чингис подмигнул, и лицо Толуя расплылось в широкой ухмылке.

Джучи нашел у берега небольшой омут, где вода стояла неподвижно. Вместе с остальными братьями он смотрел на отца и вдруг ушел под воду с головой и смог восстановить дыхание только спустя несколько секунд. От холода у Джучи стучали зубы, он изо всех сил стискивал челюсти, старался унять дрожь, его темные глаза были широко распахнуты. В тысячный раз Чингис задался вопросом: его ли это сын? Не зная ответа, хан не мог любить Джучи как остальных детей. Иногда сомнения почти исчезали — Джучи рос высоким и крепким, но Чингис все равно искал в его лице черты татарского насильника, того, чье сердце он съел в отместку. Чингис не мог заставить себя полюбить это лицо с черными глазами, когда у него самого глаза были желтые, как у волка.

— В ледяной воде ребенок впадет в оцепенение за шестьсот или семьсот ударов сердца. Взрослый продержится не намного дольше. Тело начнет умирать постепенно, с ладоней и ступней. Вы почувствуете, как они немеют и отказываются повиноваться. Мысли станут медленными и тягучими. Если пробыть в воде еще чуть-чуть, вам не хватит сил или желания выйти на берег.

Чингис замолчал, глядя на сыновей. У Джучи посинели губы, но мальчик не издал ни единого звука. Чагатай боролся с холодом, его руки и ноги двигались под водой. Взгляд Чингиса остановился на Угэдзе, который старательно подражал старшим братьям. Ему было труднее всех, его зубы выбивали дробь. «Может, отправить его на берег?» — подумал Чингис. Нет, Есугэй, его отец, держал их в воде до тех пор, пока маленький Тэмуге не потерял сознание и чуть не утонул.

— Не показывайте своих чувств, — обратился Чингис к детям. — Я хочу увидеть самообладание, с которым вы будете глядеть в лицо глумящимся врагам. Помните, они тоже боятся. Если вам когда-нибудь казалось, что в мире воинов никто, кроме вас, не трусит, знайте — все остальные ощущают то же самое. Помня об этом, вы скроете свой страх и заставите недруга опустить взгляд.

Трое мальчишек изо всех сил пытались не выказать страха и боли, а на берегу маленький Толуй сосредоточенно копировал выражение их лиц.

— Дышите медленно, через нос, чтобы замедлить биение сердца. Плоть слаба, но вы не должны слушать, как она взывает о помощи. Я видел человека, который пронзил свое тело ножом, и не упало ни одной капли крови. Обретите подобную силу духа в дыхании, и пусть ничего не отражается на ваших лицах.

Джучи понял сразу, его прерывистое дыхание стало медленным и долгим, совсем как у отца. Чингис ничего не сказал, он смотрел на Чагатая, который старался превозмочь себя. В конце концов мальчику удалось совладать со своим телом, хотя и не прежде, чем Чингис решил, что сыновьям пора выбираться на берег, пока они не потеряли сознание.

— Ваше тело похоже на животное, за которым нужно присматривать, — сказал он сыновьям. — Оно требует пищи, воды, тепла, а также избавления от боли. Научитесь владеть собой, и вы заставите его замолчать.

Мальчики почти окоченели, и Чингис решил вытащить их из воды. Хан думал, ему самому придется вытаскивать замерзших сыновей на берег, и встал на ноги, чтобы взять на руки первого. Но Джучи поднялся вместе с ним, его тело порозовело от прилива крови. Взгляд мальчика неотрывно следил за отцом, который прикоснулся к руке Чагатая, не желая поднимать второго сына после того, как Джучи встал сам.

Чагатай вяло пошевелился, его глаза затуманились. Он посмотрел на Джучи и, увидев, что тот стоит, стиснул зубы и с трудом встал, скользя по глинистому дну. Чингис чувствовал, что сыновья не выносят друг друга, и невольно вспомнил Бектера, брата, которого убил много лет назад.

Угэдэй не мог вылезти сам, и сильные руки отца вынесли его на берег — обсохнуть на солнце. Вода струилась по телу Чингиса, когда он выходил из реки, жизнь возвращалась в закоченевшие члены приливом энергии. Джучи и Чагатай вышли вслед за ним, встали рядом, хватая воздух открытыми ртами и чувствуя, как оживают руки и ноги. Под испытующим взглядом отца мальчики вновь собрали все силы, чтобы сохранить самообладание. Их тела сотрясала дрожь, однако они стояли, выпрямившись, в лучах солнца, смотрели на отца и не решались заговорить — сильно стучали зубы.

— Разве холод убил вас? — спросил Чингис.

Есугэй когда-то задал такой же вопрос, и Хасар рассмешил отца, ответив: «Почти!» Его собственные дети промолчали, и Чингис вдруг понял, что между ним и сыновьями нет той дружбы, что связывала его с Есугэем. Хан дал себе слово, что будет проводить с мальчиками больше времени. Тангутская принцесса зажигает огонь в крови, однако нужно чаще пренебрегать зовом плоти, пока сыновья взрослеют.

— Тело не владеет человеком, — сказал Чингис не столько им, сколько себе самому. — Подобно глупому животному, оно не знает о поступках людей. Оно всего лишь повозка, которая несет вас по жизни. Управляйте им силой духа и медленным дыханием через нос, когда оно требует, чтобы вы, как собака, хватали ртом воздух. Если во время битвы в тело вонзится стрела и боль покажется невыносимой, сдержите ее — тогда, прежде чем упасть, вы сумеете отплатить врагам смертью.

Хан посмотрел на склон горы, словно возвращаясь в мыслях к тем невыразимо далеким и счастливым дням.

— А сейчас наберите в рот воды и бегите до вершины вон того холма, а потом назад. Когда вернетесь — выплюнете воду, чтобы доказать, что дышали правильно. Кто прибежит первым — получит еду. Остальные будут голодными.

Не совсем честное испытание — Джучи был старше, а в таком возрасте даже один год имеет значение. Впрочем, отец не подал виду, пока мальчики обменивались взглядами, соотнося свои силы. Бектер тоже был старше, но Чингис обогнал его, оставив задыхаться на склоне. Он надеялся, что и Чагатай сумеет победить.

Чагатай сорвался с места, не дожидаясь команды, плюхнулся в реку и опустил в нее лицо — набрать воды. Угэдэй почти не отставал. Чингис вспомнил теплую, загустевшую жидкость в собственном рту, когда он бежал с братьями. Казалось, хан до сих пор ощущает вкус той воды.

Джучи не пошевельнулся, и Чингис обратил к нему вопрошающий взгляд.

— А ты почему не побежал?

Джучи пожал плечами.

— Я и так знаю, что обгоню их.

Чингис уставился на него. Джучи проявил необъяснимое неповиновение. Никто из сыновей Есугэя не отказался от испытания. Тогда Чингис радовался, что может посрамить Бектера. Хан не понимал Джучи и оттого рассердился. Два других сына уже поднимались на холм, становились все меньше.

— Ты испугался, — пробормотал Чингис, хотя уже начал догадываться, в чем дело.

— Нет, — спокойно возразил Джучи, беря одежду. — Разве ты будешь любить меня больше, если я приду первым? — Его голос сорвался, но мальчик продолжил: — Вряд ли.

Чингис удивленно посмотрел на Джучи. Ни один из Есугэевых сыновей не осмелился бы отвечать отцу в таком тоне. Как бы отреагировал Есугэй? Чингис моргнул, вспомнив его тяжелую руку. Отец не позволил бы так с собой разговаривать. На миг Чингису захотелось вбить в мальчика уважение к старшим, но он заметил, что Джучи съежился, ожидая удара. Желание устроить взбучку сразу же пропало.

— Я бы тобой гордился, — сказал Чингис.

Джучи вздрогнул, правда, не от холода.

— Тогда я побегу.

Непонимающим взглядом Чингис следил, как мальчик, набрав в рот воды, быстро и уверенно пустился вдогонку за братьями по растрескавшейся земле.

Когда топот ног затих вдали, Чингис отвел маленького Толуя к лошадям, туда, где ждала Бортэ. Лицо ее застыло, она избегала смотреть Чингису в глаза.

— Я буду проводить с ними больше времени, — пообещал Чингис, все еще пытаясь осмыслить, что происходит с Джучи.

Бортэ подняла голову и, увидев замешательство мужа, немного смягчилась.

— Больше всего на свете он хочет, чтобы ты признал его своим, — сказала она.

— А разве я не признаю? — фыркнул Чингис.

Бортэ встала, чтобы заглянуть мужу в глаза.

— Ты хоть раз обнял его? Сказал, что ты им гордишься? Думаешь, Джучи не слышит перешептывания других мальчишек? Когда ты заставишь глупцов замолчать, когда покажешь, что он тебе дорог?

— Я не хотел, чтобы он рос слабым, — растерянно ответил Чингис.

Хан и не подозревал, что его неприязнь столь очевидна. Вдруг он представил, как нелегко приходится Джучи по его вине, но тут же встряхнул головой, отгоняя неприятные мысли. У самого Чингиса жизнь была тяжелой, а заставить себя полюбить мальчика он не мог. Не узнавал себя в темных глазах Джучи.

Его раздумья прервал горький смех Бортэ.

— Самое обидное, что он похож на тебя больше, чем остальные дети, а ты ничего не замечаешь. Даже не увидел, что у мальчика хватило сил противостоять отцу.

Она сплюнула на траву.

— Если бы так поступил Чагатай, ты бы смеялся и говорил, что сын пошел смелостью в деда.

— Хватит, — тихо произнес Чингис, злясь на упреки и обвиняющий голос.

День был безнадежно испорчен, превращен в насмешку над воспоминаниями о радости и ликовании, которые Чингис когда-то испытал на этом же месте со своим отцом и братьями.

Бортэ смерила мужа гневным взглядом.

— Если Джучи обгонит Чагатая, что ты сделаешь?

Чингис выругался, хорошее настроение как рукой сняло. Ему не приходило в голову, что Джучи все еще может победить Чагатая. Чингис чувствовал — если это случится, он не сможет обнять мальчика под испытующим взглядом Бортэ. Мысли Чингиса метались, не находя выхода, он не знал, как поведет себя.

Тэмуге, насупившись, слушал ворчание Хасара. Неожиданным вмешательством в схватку брат расположил к себе всю команду. После той ужасной ночи он, с согласия Чен И, почти все время проводил с цзиньцами, которые учили его своему языку, а вечерами делили с ним скудную трапезу из крепкого вина и рисовых колобков с креветками. Хо Са, похоже, стал больше доверять лодочнику, лишь Тэмуге держался обособленно. Его не удивляло, что Хасар вместе с другими почти уподобился животному. Умом верзила никогда не отличался: наверняка не поймет, что он всего-навсего лучник, которого послали охранять младшего брата. Чингис, по крайней мере, знает, насколько Тэмуге может быть ему полезен.

В ночь накануне похода Чингис позвал Тэмуге и велел ему запомнить как можно больше о стенах Баотоу, все подробности оборонительных сооружений, прекрасно понимая: если не удастся привести каменщиков, придется планировать нападение, основываясь только на этих сведениях. Чингис рассчитывал на память и сообразительность Тэмуге, качества, которых явно не хватало Хасару. Напрасно младший брат напоминал ему о спешности задания, увидев, что Хасар показывает серебро двум девицам с проплывавшей мимо лодки, приглашая их в джонку Чена И.

На утлом суденышке было негде укрыться, и Тэмуге предпочел смотреть на реку, лишь бы не видеть, как молодые женщины сбросили одежду, проплыли, словно выдры, от одной лодки к другой и вскарабкались на борт, сверкая телами и дрожа от холода. Чен И бросил якорь на глубине подальше от берега — чтобы женщины могли вернуться к себе, когда команда развлечется.

Тэмуге закрыл глаза, услышав выкрики одной из шлюх. Гибкая, с маленькой грудью, она была юна и привлекательна — и даже не взглянула в его сторону, взяв деньги у Хасара. Стоны прекратились, когда от резкого толчка монгола ладонь женщины разжалась и монета упала. Девица оттолкнула Хасара и, встав на четвереньки, кинулась ее искать под дружный смех команды. Краем глаза Тэмуге увидел, что Хасар тут же воспользовался представившейся возможностью. Женщина захихикала, и Тэмуге тихо выругался. Что бы сказал Чингис, если бы ему стало известно об этой задержке? Он ясно дал понять братьям, что нет ничего важнее их задания. Монголы никогда не победят императорские войска, если не сумеют проникнуть в цзиньские города, обнесенные высокими стенами. Тэмуге рассердился еще сильнее, ожидая, пока Хасар кончит во второй раз. День потерян, и, что хуже всего, ничего не скажешь, иначе брат высмеет его перед командой. Юноша сгорал от молчаливого негодования. В отличие от Хасара он не забыл, зачем они здесь.

Уже темнело, когда Бортэ увидела, как Джучи пересекает речушку, обогнав измученных и уставших братьев. Ноги мальчика кровоточили, он, тяжело дыша, остановился рядом с матерью. Сердце Бортэ разрывалось от боли за сына, пока тот тщетно искал отца взглядом. Мальчуган совсем сник, когда понял, что Чингиса нет поблизости. Он выплюнул воду и в вечерней тишине шумно хватал ртом воздух.

— Отца позвали в улус, — солгала Бортэ.

Джучи не поверил. Заметив в глазах сына обиду, Бортэ не стала выказывать злость на мужа и себя саму за то, что упрекала его.

— Наверное, он пошел к своей новой жене, чужеземке, — сказал неожиданно Джучи.

Бортэ молча закусила губу. Чувствовала, что не смогла удержать мужчину, за которого вышла замуж. Сейчас, когда старший сын стоял перед ней обиженный и растерянный, она почти ненавидела Чингиса за эгоистичную слепоту и твердо решила пойти в юрту к тангутке, если не найдет его в улусе. Может, муж охладел к ней, зато ему дороги сыновья, и Бортэ воспользуется этой привязанностью, чтобы его вернуть.

Спотыкаясь в темноте и еле волоча ноги, к ним подошли Чагатай и Угэдэй, выплюнули воду. Без отцовского одобрения победа над собой казалась пустяковой, никому не нужной, и мальчики были в замешательстве.

— Я расскажу ему, как вы бежали, — сказала Бортэ. В ее глазах блестели слезы.

Слабое утешение. Мальчики хмуро взобрались на лошадей, чтобы ехать домой. Говорить было не о чем.

ГЛАВА 12

Хо Са рассказал братьям, что Баотоу находится неподалеку от оживленного речного порта, через который ввозят все необходимое. В приграничном городе шла оживленная торговля между севером Цзинь и Си Ся, и к тому времени, как джонка приблизилась к порту, река изобиловала судами. Минуло три недели с тех пор, как путники оставили лошадей на берегу Хуанхэ, и Тэмуге устал от бесконечно долгих часов, влажных речных туманов и скудного рациона из риса и рыбы. Капитан и его команда безбоязненно пили речную воду, желудок Хасара, казалось, был сделан из железа, и только Тэмуге страдал от поноса целых три дня, ослабевший, в смердящей одежде. Раньше он никогда не видел и не пробовал рыбу и теперь относился подозрительно к серебристым чешуйчатым созданиям. Люди Чена И, похоже, их обожали и ловили на тонкую лесу. Рыбы бились и прыгали на палубе, пока кто-нибудь не наступал им на голову. Когда джонка пристала к берегу, Тэмуге выстирал одежду, но желудок никак не успокаивался — от юноши по-прежнему исходил дурной запах.

Желтая река петляла между холмами. Над ней кружило все больше и больше птиц, охочих до объедков. Тэмуге и Хасара поразило огромное количество людей и судов, которые перевозили товары вверх и вниз по реке. Чен И пробирался сквозь скопление лодок только с помощью паруса, хотя многие лодочники вооружились длинными шестами — отталкивать другие лодки. Повсюду стояли шум и суматоха, сотни орущих торговцев наперебой предлагали свой товар, от свежей рыбы до шелковой ткани, попорченной водой, но все еще пригодной для повседневной одежды. Воздух наполнял аромат незнакомых специй. Чен И лавировал меж судов, ища, где бы пристать на ночь.

Коротышку здесь знали еще лучше. Тэмуге, прищурившись, наблюдал за тем, как Чена И то и дело окликают приятели. Хотя Хасар, похоже, стал своим среди команды, сам Тэмуге не доверял капитану. Подобно Хо Са, он считал, что трюм набит контрабандным товаром, но, как знать, вдруг Чен И ради нескольких монет донесет на чужеземцев императорским стражникам? Трое путников не чувствовали себя на лодке в безопасности, и это их угнетало.

Лодка подошла к порту лишь вечером, и, судя по всему, не случайно. Чен И намеренно не спешил пройти очередной поворот и не удостоил Тэмуге ответом, когда тот попросил его поторопиться. Что бы ни было в трюме джонки, капитан собирался выгрузить товар ночью, когда сборщики налогов и стражники не столь бдительны, как днем.

Тэмуге тихо выругался. Какое ему дело до забот Чена И? Им с братом нужно поскорей сойти на берег и отправиться в город. Хо Са сказал, что до Баотоу всего несколько часов пути пешком по хорошей дороге, но Тэмуге пугали картины незнакомой жизни, странные звуки, и ему хотелось двигаться вперед без остановок. Люди Чена И, видимо, тоже волновались, пока искали место, чтобы причалить и дождаться своей очереди на разгрузку.

Порт выглядел не слишком впечатляюще — несколько дюжин деревянных домишек, которые, казалось, опирались друг на друга, чтобы не упасть. Маленький, убогий, безо всяких удобств, построенный исключительно для торговли. Тэмуге было бы все равно, если бы не несколько хорошо вооруженных воинов, которые внимательно следили за всем, что выгружают на берег. «Лишь бы не привлечь их внимание», — подумал монгол.

Чен И что-то тихо говорил своим людям, по-видимому, отдавал приказы — матросы послушно кивали. Тэмуге с трудом сдержал негодование из-за очередной задержки. Ничего, скоро он со своими спутниками будет далеко от реки, от этого странного, непонятного мира. «Может, на плавучем рынке есть рукописи с рисунками?» — с надеждой подумал юноша. Похоже, ничего подобного там не водилось, а серебряные слитки и резные фигурки, которыми торговали чумазые мальчишки, подплывавшие к каждому судну на тростниковых лодчонках, его не интересовали. Тэмуге мрачно взирал на сорванцов, пока те не убрались прочь. К тому времени, как Чен И вышел на корму, чтобы поговорить с пассажирами, настроение юноши окончательно испортилось.

— Нужно подождать, пока в доке освободится место, — сказал капитан. — Отправитесь в путь около полуночи или на несколько часов позже.

К недовольству Тэмуге, коротышка повернулся к Хасару и кивнул.

— Я бы взял тебя в команду, да больно уж ты прожорлив, — заметил он.

Хасар ничего не понял, но похлопал Чена И по плечу. Ему тоже не терпелось попасть в Баотоу, и капитан почувствовал настроение путников.

— Если хотите, когда разгрузимся, за умеренную плату я возьму вас в повозку, идущую в город, — предложил он.

Тэмуге поежился под испытующим взглядом коротышки. Он не знал, насколько труден путь до Баотоу, хотя подозревал, что настоящий торговец не отказался бы от предложения. Тэмуге не прельщала перспектива продолжить путешествие с Ченом И. Он через силу улыбнулся и ответил на китайском:

— Мы согласны, если не придется ждать слишком долго.

— Мои друзья помогут с разгрузкой, — пожав плечами, ответил Чен И. — Думаю, вы слишком нетерпеливы для торговцев, — произнес он с улыбкой, но его глаза внимательно следили за путниками.

Тэмуге радовался, что Хасар ничего не понимает — по лицу брата читать легче, чем по карте.

— Решим позже, — сказал он лодочнику и отвернулся, давая понять, что разговор закончен.

Чен И хотел было отойти, но Хасар показал на стражников.

— Спроси про тех людей, — обратился он к Хо Са. — Нам нужно пройти мимо них, и, думаю, ему тоже. Спроси, как он собирается разгружать товар прямо у них под носом.

Хо Са помедлил, не желая показывать Чену И, что они догадались о незаконном происхождении его товара. Кто знает, как коротышка поведет себя? Прежде чем тангут успел что-либо сказать, Хасар громко хмыкнул.

— Чен И, — позвал он и снова показал на вооруженных людей на берегу.

Лодочник быстро схватил руку Хасара — и опустил, пока не заметили стражники.

— У меня есть друзья в доках, — шепнул он. — Так что здесь трудностей не будет. Баотоу — мой город, я здесь родился и вырос.

Хо Са перевел его слова, Хасар кивнул и повернулся к Тэмуге:

— Думаю, нам это пригодится, брат. Он не предаст нас, пока разгружают лодку, — не захочет привлекать внимания к тому, на чем мы сидели последние несколько недель.

— Спасибо, что интересуешься, Хасар, — язвительно ответил Тэмуге. — Я уже все решил. Мы примем его предложение подвезти нас до города. А там найдем нужных людей и отправимся обратно.

Тэмуге знал, что Чен И не понимает его слов, и все же дурные предчувствия не покидали монгола. Он не представлял себе, где искать каменщиков — эту часть плана было невозможно продумать заранее. Никто не даст ответа, смогут ли они с братом найти нужных людей и какие опасности подстерегают их в Баотоу. Даже если им повезет, как везти с собой сопротивляющихся ремесленников, ведь их крики наверняка привлекут внимание стражи? Тэмуге подумал о серебре, которое дал Чингис.

— Чен И, ты будешь возвращаться по реке? — спросил Тэмуге. — Мы в городе не задержимся.

К его разочарованию, коротышка покачал головой:

— У меня много дел дома. Останусь в Баотоу на несколько месяцев.

Тэмуге вспомнил, сколько денег содрал с них Чен И, притворившись, будто не хочет плыть в Баотоу.

— Значит, ты с самого начала сюда направлялся? — негодующе спросил юноша.

— Бедняки не ездят в Баотоу, — рассмеявшись, ответил он и под гневным взглядом Тэмуге пошел к своим людям.

— Я не доверяю этому человеку, — проворчал Хо Са. — Он не боится стражников. Похоже, его знают все лодочники Баотоу, и он везет какой-то ценный груз, из-за которого на нас напали. Не нравится мне это.

— Будем начеку, — ответил Тэмуге, хотя его сердце сжалось от страха.

Все люди на реке и в доках — враги. Юноша надеялся, что ему и его спутникам удастся проскользнуть мимо них незамеченными. Чингис возложил на них большие надежды, но порой Тэмуге казалось, что выполнить его задание невозможно.

Луна взошла белым замерзшим обломком, скудно окропила реку призрачным светом. Тэмуге подумал, что, скорее всего, Чен И подготовил прибытие гораздо тщательнее, чем выглядело на первый взгляд. Темная ночь поначалу казалась помехой, особенно когда Чен И отвязал канат от сваи и отправил двоих матросов к рулевому веслу. Оно с тихим плеском двигалось туда-сюда, а сам капитан с помощью длинного шеста вел джонку к докам. Шест ударялся о дерево с глухим звуком, будил спящих, те ругались спросонья. Тэмуге заметил, что луна исчезла совсем, когда они подошли к доку, а Чен И даже не вспотел.

В доках было темно, хотя неподалеку слышался смех, а в деревянных домах на берегу еще кое-где светились окна. Похоже, Чену И вполне хватило этих желтоватых отблесков, чтобы найти нужное место. Он первым выскочил на бревенчатый пирс с веревкой — пришвартовать джонку. Чен И не давал приказа молчать, однако никто из команды не проронил ни слова, пока убирали парус. Даже удары откидываемых крышек трюма звучали приглушенно.

Зная, что сейчас ступит наконец на твердую землю, Тэмуге с облегчением вздохнул, но одновременно почувствовал, как участился пульс. На берегу виднелись силуэты людей, которые не то спали, не то отдыхали, привалившись к тюкам и коробам. Тэмуге прищурился, пытаясь разглядеть, кто это — нищие, шлюхи или осведомители. Наверняка стражникам, которых Тэмуге видел раньше, известно о ночных высадках на берег. Юноша боялся, что неожиданный окрик или нападение вооруженных людей сведут на нет все, чего удалось достичь ему и его спутникам. Они добрались до города, куда послал их Чингис, по крайней мере до ближайшего к нему порта. Может, именно потому, что цель была так близка, Тэмуге вдруг охватил страх — вдруг все усилия напрасны? Юноша протиснулся мимо людей Чена И, шагнул на бревна и чуть не упал. Хо Са схватил его за руку, поддержал, а Хасар исчез в темноте.

Больше всего на свете Тэмуге хотелось навсегда распрощаться и с джонкой, и с ее командой, но он опасался предательства капитана. Если лодочник понял, что человек с монгольским луком неспроста направляется в Баотоу, он легко сможет избавиться от собственных неприятностей в обмен на сведения о Хасаре и его спутниках. Как ни ценна помощь Хо Са, в чужой стране будет нелегко уйти от погони, особенно если цзиньцы пронюхают о цели их путешествия.

В темноте раздался громкий скрип, и Тэмуге потянулся к ножу. Правда, сразу же взял себя в руки, увидев, что к ним приближаются две повозки, запряженные мулами, чье дыхание облачками повисает в морозном воздухе. Возницы слезли и тихо переговорили с Ченом И, затем один из них рассмеялся и вместе с другим стал разгружать лодку. Тэмуге тщился разглядеть, что именно оттуда вытаскивают. Груз, судя по кряхтенью возчиков, был тяжелый. Тэмуге и Хо Са, движимые любопытством, подошли поближе. Вдруг из темноты возник Хасар с большим свертком на плечах.

— Это шелк, — прошептал он Тэмуге. — Я нащупал край.

Он подошел к ближайшей повозке, ворча, сбросил на нее свою ношу и вернулся к Тэмуге и Хо Са.

— Похоже, мы незаконно ввозим в город шелк, — сообщил Хасар.

Хо Са прикусил губу.

— В таких количествах? Должно быть, отправили из Кайфына или самого Яньцзина. Такому ценному грузу нужна охрана получше кучки матросов.

— И сколько же он стоит? — спросил Хасар.

Тэмуге скривился от его громкого голоса.

— Тысячу монет золотом, — ответил Хо Са. — Хватило бы на сотню джонок и большой дом в придачу. Этот Чен И — не какой-нибудь мелкий торговец или воришка. Если он решил везти такой дорогой товар по реке, то лишь для того, чтобы сбить с толку желающих поживиться. Впрочем, если бы не мы, он мог бы все потерять. — Хо Са немного помолчал, затем продолжил: — Трюм забит до отказа. Похоже, шелк из императорской казны. Тут дело даже не в налогах. Шелк вообще запрещено продавать. Вполне возможно, это только начало пути, и груз увезут куда-нибудь далеко-далеко.

— Нам-то что с того? — спросил Хасар. — Мы должны попасть в город, а коротышка предложил поехать с ним.

Хо Са глубоко вдохнул, пытаясь скрыть укол гнева.

— Если шелк ищут, с Ченом И мы будем в большей опасности, чем без него. Понимаешь? Может, мы еще пожалеем, что согласились поехать в Баотоу вместе с этим грузом. Если стражники начнут обшаривать повозки, нам несдобровать. Нас схватят и будут пытать, пока не признаемся.

От одной мысли, что их могут поймать, у Тэмуге скрутило живот. Он хотел было приказать, чтобы брат и Хо Са убирались от доков подальше, как вдруг сзади подошел Чен И. Он держал фонарь с опущенными створками, но легкий отблеск падал на непривычно мрачное лицо лодочника. Тело Чена И блестело от пота.

— Быстро залезайте в повозки! — скомандовал лодочник.

Тэмуге уже открыл рот, чтобы возразить, когда люди капитана выпрыгнули из джонки и подошли к нему, держа наготове ножи. От страха у Тэмуге не нашлось нужных слов. Было ясно: после того как пассажиры увидели содержимое трюма, уйти им не дадут. Тэмуге мысленно обругал Хасара, который помогал переносить тюки с тканью, наверняка возбудив подозрения цзиньцев.

Чен И, похоже, почувствовал его тревогу.

— Вы же не хотите добираться до города сами и в темноте? Я этого не допущу.

Поморщившись, Тэмуге влез в одну из повозок. Хо Са усадили в другую, а Хасару позволили сесть рядом с братом. Их разделили преднамеренно, понял Тэмуге, и его охватило чувство обреченности. Кто знает, доедут ли они до Баотоу или их бездыханные тела выбросят в придорожную канаву? Хорошо хоть оружие не отобрали, подумал юноша. Хасар держит лук, завернутый в тряпки, а у него самого есть нож, хотя вряд ли им отобьешься.

Повозки стояли до тех пор, пока из тени доков не донесся тихий свист. Чен И легко спрыгнул на землю и свистнул в ответ. Тэмуге встревоженно наблюдал за тем, как от стены отделилась человеческая фигура и направилась к ним. Это был один из стражников. Он заговорил почти беззвучно — Тэмуге пришлось напрячь слух, чтобы разобрать, о чем идет речь. Чен И протянул стражнику увесистый кожаный мешочек. В ответ послышалось довольное бормотание.

— Я знаю твою семью, Янь. И знаю, из какой ты деревни, понял? — произнес Чен И.

Воин насторожился, уловив скрытую в словах угрозу, но ничего не ответил.

— Ты уже слишком стар для стражника, — продолжил Чен И. — Сейчас у тебя достаточно денег, чтобы уйти на покой, купить клочок земли и жениться. Может, пора оставить службу в доках?

Человек в темноте кивнул, прижимая к груди мешочек с деньгами.

— Помни, Янь, если нас схватят, мои друзья отыщут тебя, куда бы ты ни спрятался.

Стражник снова поспешно кивнул. Он явно боялся, и Тэмуге вновь спросил себя, кто же такой Чен И. Если, конечно, это его настоящее имя. Простому лодочнику вряд ли доверят перевозку шелка, украденного из императорской казны.

Воин вернулся к строениям и исчез среди них, по-прежнему прижимая к груди обретенное богатство. Чен И забрался на повозку, возницы щелкнули языками, мулы тронулись с места. Тэмуге осторожно пощупал тюк под собой, ожидая, что прикоснется к скользящему шелку, но почувствовал только простую ткань с грубым швом посредине. Хотя драгоценный шелк спрятали под холстом, Тэмуге надеялся, что у Чена И есть свои люди в Баотоу, ведь достаточно одного тщательного обыска, и им с Хасаром никогда больше не увидеть родных гор. Ничего не поделаешь, остается только молиться духам, как учил Кокэчу, чтобы те помогли преодолеть тяготы грядущих дней.

Один из людей Чена И остался, чтобы спустить джонку на реку. Так как он не смог бы управлять ею в одиночку, лодку наверняка предполагалось затопить где-нибудь вдали от любопытных глаз. Чен И был явно из тех людей, которые не допускают промахов, и Тэмуге пожалел, что не знает точно, друг он или враг.

Хо Са верно оценил расстояние до Баотоу — город находился примерно в двадцати пяти ли от реки. По хорошей, вымощенной плоскими камнями дороге торговцы добирались довольно быстро. Солнце еще не взошло, когда в предрассветном мраке Тэмуге увидел, что темная тень городских стен стала ближе. Юноша не знал, удастся ли ему и его спутникам спокойно въехать в город или стражники бросятся обыскивать повозки, что означает верную смерть. Впрочем, ждать осталось недолго. От волнения Тэмуге бросило в пот, и он почесал под мышкой. Ему еще не доводилось бывать в большом городе, и это обстоятельство только усугубляло страх. Перед мысленным взором Тэмуге назойливо маячила картина: огромный муравейник проглатывает его, засасывает в огромную, колышущуюся толпу. Представив, как незнакомые люди обращаются к нему, юноша едва не задохнулся. Жаль, что родные далеко! Тэмуге пододвинулся ближе к брату и, почти касаясь его уха губами, прошептал:

— Если у ворот стражники найдут шелк или обратят на нас внимание, убежим и спрячемся в городе.

Хасар посмотрел на Чена И, сидевшего на передке.

— Будем надеяться, до этого не дойдет. Мы не сумеем отыскать друг друга в Баотоу, вдобавок наш приятель, судя по всему, не просто перевозчик краденого товара.

Заметив, что Чен И посмотрел назад, Тэмуге откинулся на тюки, обшитые грубой тканью. Уже почти рассвело, и проницательный взгляд коротышки неприятно поразил Тэмуге. С возросшей тревогой юноша уставился на городские стены.

Дорога уже не была столь пустынна, как раньше. Первые лучи солнца осветили вереницу повозок, выстроившихся у городских ворот. Еще больше телег стояло на обочине — судя по всему, люди там и ночевали. Чен И проследовал мимо них, не обращая внимания на зевающих возчиков, пропустивших очередь. По обе стороны от дороги простирались грязно-коричневые поля — рис давно собрали, чтобы накормить город. Над ними возвышался Баотоу, и Тэмуге невольно сглотнул, посмотрев вверх, на серые каменные стены.

Тяжелые городские ворота, сделанные из железа и дерева, выглядели весьма внушительно, поражали путешественников. По бокам от ворот стояли высокие башни, соединенные помостом. Тэмуге заметил на нем вооруженных арбалетами стражников, которые сверху наблюдали за всеми, кто приближался к воротам. У юноши екнуло сердце.

Стражники распахнули тяжелые створки, но дорогу преграждал подъемный деревянный брус. Ближайшие повозки не двигались, ждали, пока воины, готовые к новому дню, не займут свои места. Возчики Чена И натянули вожжи. Похоже, никто, кроме Тэмуге, не испытывал тревоги. Юноша с трудом вспомнил о самообладании, которому отец учил его в детстве. Нехорошо, если воины заметят, что его бросило в пот прохладным утром, подумал Тэмуге и вытер лоб рукавом.

Торговец, ехавший за ними, весело поприветствовал знакомого на обочине. Длинная вереница повозок медленно поползла к городу. Стражники останавливали каждую третью, обменивались короткими репликами с возчиками. Деревянный брус подняли и больше не опускали. Тэмуге начал повторять слова, помогающие унять тревогу, которым его научил Кокэчу. Знакомые фразы завораживали и успокаивали. Песня ветра. Земля под ногами. Души холмов. Освобождение от оков.

Солнце уже поднялось над горизонтом, когда первая повозка Чена И подъехала к воротам. Тэмуге наблюдал за тем, как осматривают груз, и считал. Повозку перед ними проверили — может, их не станут задерживать? Вдруг юноша с ужасом заметил пристальный взгляд одного из стражников. Воин, который казался бодрее остальных, подошел к возчику и мрачно спросил:

— Зачем приехали в Баотоу?

Возница сбивчиво пробормотал что-то в ответ. Сердце Тэмуге заколотилось сильнее, но в этот миг Чен И посмотрел в сторону города. Сразу за воротами раскинулась рыночная площадь, уже ожившая с первыми лучами солнца. Коротышка незаметно кивнул, и среди прилавков раздался грохот, заставивший стражника обернуться.

Площадь вдруг заполнилась детьми, которые, казалось, выскакивали отовсюду и бегали с криками, увертываясь от торговцев. Ошеломленный Тэмуге увидел, что кое-где поднимаются густые клубы дыма. Выругавшись, стражник рявкнул на своих сонных товарищей. Меж тем суматоха усиливалась, уже кричали: «Держи вора!», а в нескольких местах рухнули торговые палатки — кто-то сбил шесты, на которых держались навесы.

Стражник у ворот хлопнул ладонью по повозке, хотя никто не понял, разрешил ли он двигаться дальше или приказал стоять на месте, а затем вместе с остальными пятью воинами побежал к рынку — наводить порядок. Тэмуге украдкой бросил взгляд вверх, на помост. Арбалетчиков нигде не было видно. Надеясь, что им сейчас не до повозки, Тэмуге заставил себя смотреть вперед. Возница щелкнул языком, и путники въехали в город.

На маленькой площади бушевал огонь. Он охватывал одну палатку за другой, трещал, заглушая вопли торговцев. На пожар сбегались стражники, но юркие ребятишки уже исчезли в переулках, унося с собой украденные товары.

Обе повозки свернули на тихую улицу, Чен И словно не видел происходящего на рынке. Шум понемногу стихал, и Тэмуге вновь откинулся на тюки, вытирая пот со лба.

Это не могло быть простым совпадением. Чен И подал сигнал. Тэмуге вновь задумался о случайном знакомом, встреченном на реке. Наверняка коротышка не нуждался в нескольких жалких монетах, учитывая, что трюм его джонки был забит драгоценным грузом. Похоже, ему просто требовались люди, чтобы охранять товар.

Они ехали по лабиринту дорог, сворачивая то и дело в узенькие переулки. Тэмуге и Хасару казалось, что на них давят здания, построенные так тесно, что в тень между ними никогда не проникали лучи солнца. Раза три другим возчикам приходилось откатывать телеги в переулки и тупики, чтобы пропустить Чена И. Уже полностью рассвело, улицы заполнились народом. Тэмуге и Хасар никогда не видели столько людей в одном месте. Повсюду стояли десятки лавчонок, где торговали горячей едой из глиняных горшков. Раньше Тэмуге даже не представлял, что можно найти пищу, едва проголодаешься, и вовсе не обязательно самому охотиться или резать скот. Крестьяне и ремесленники подходили к лоткам, жадно ели руками, тряпками вытирали рты и снова возвращались в толпу. У многих были связки бронзовых монет, нанизанных на шнурок. Хотя Тэмуге знал о ценности серебра, он никогда не видел, как деньги меняют на товары. С открытым от удивления ртом юноша глазел на все новые и новые чудеса, которые открывались его взору. Он видел стариков-писцов, за плату составляющих послания; кудахчущих кур; людей, которые точили ножи на камнях, вращающихся между ног. Тэмуге смотрел на красильщиков с ладонями, испачканными синим или зеленым, нищих и торговцев амулетами от всевозможных недугов. На каждой улице кипела жизнь, громкая и яркая. К своему удивлению, Тэмуге вдруг понял, что ему здесь нравится.

— Как хорошо! — тихо произнес он.

Хасар возразил, бросив на Тэмуге сердитый взгляд:

— Воняет и слишком много людей.

Злясь на глупого брата, который словно не замечал царившего вокруг оживления, Тэмуге отвернулся. На время он забыл о своей тревоге, хотя ему мерещилось, что стражники бросились за ними в погоню по лабиринту Баотоу и вот-вот за спиной раздастся грубый окрик. К счастью, все обошлось. Тэмуге видел, что Чен И тоже успокоился. Повозки кружили по улочкам, с каждой минутой отдаляясь от городских стен и приближаясь к трепещущему сердцу города.

ГЛАВА 13

Обе повозки громыхали по вымощенным булыжником улицам, пока не подъехали к массивным воротам из литого железа. Ворота открылись и, пропустив повозки, тут же закрылись. Тэмуге оглянулся и закусил губу, увидев, что перед металлическими прутьями опустили деревянные створки, прячущие двор от посторонних взглядов.

После уличного шума и толкотни здесь было бы хорошо и спокойно, если бы не ощущение несвободы, подумал Тэмуге. Город ошеломил его, потряс до глубины души своей сложной и запутанной жизнью. Юноша восхищался Баотоу, одновременно мечтая оказаться в безлюдной степи, глотнуть воздуха и вновь погрузиться в городскую сутолоку. Он встряхнул головой — что бы ни случилось, нужна ясность мыслей.

Повозки дернулись и заскрипели, когда путники, подчиняясь приказу Чена И, спрыгнули на землю. Тэмуге встал рядом с Хасаром, чувствуя, как возвращается тревога. Коротышка капитан, казалось, не замечал пассажиров, пока выбежавшие люди разгружали бесценный груз. Разбившись на пары, они в считаные минуты перетаскали рулоны шелка в дом, и Тэмуге еще раз подивился паутине связей Чена И.

Одноэтажный дом с мощеным внутренним двориком явно принадлежал человеку состоятельному. Он не походил на лачуги, которые его окружали. Возможно, поблизости имелись другие богатые дома, так же хорошо спрятанные. Тэмуге залюбовался островерхой крышей с тысячами одинаковых глазурованных черепиц красного цвета и невольно сравнил жилище оборотистого цзиньца с войлочными юртами, в которых вырос сам. Больно кольнула зависть. Народ Тэмуге никогда не знал роскоши.

Дом по периметру окружала крытая галерея, поддерживаемая красными деревянными столбами высотой в два этажа. По углам стояли вооруженные люди, и Тэмуге понял, что просто так отсюда не выйдешь. Все будет зависеть от Чена И.

Возчики откатили пустые повозки, и Тэмуге, Хасар и Хо Са остались стоять посреди двора под любопытными взглядами. Хасар сунул руку под тряпки, в которые был замотан лук.

— Мы не сможем пробиться к выходу, — прошептал Тэмуге.

Хасар вздрогнул — брат озвучил его собственные мысли.

— Никто не собирается открывать нам ворота, — тихо ответил он.

Чен И зашел в дом и вскоре вернулся в черном халате с длинными рукавами и кожаных сандалиях. Тэмуге заметил на боку цзиньца изогнутый меч. Видно, коротышка был привычен к оружию.

— Добро пожаловать в мой дом, — произнес он, к удивлению Тэмуге. — Разделите со мной трапезу.

— У нас дела в городе, — сказал Хо Са, показывая на ворота.

Чен И нахмурился. Он больше не походил на отчаянного лодочника, роль которого он так успешно сыграл. Он стоял с серьезным лицом, заложив руки за спину.

— Я настаиваю. Нам нужно кое-что обсудить.

Не дожидаясь ответа, Чен И вошел в дом. Путники последовали за ним. Оказавшись в тени галереи, Тэмуге бросил долгий взгляд на ворота и едва сдержал дрожь при мысли о тяжелой черепичной крыше. Казалось, Хо Са нисколько не обеспокоен, а вот Тэмуге ясно представил, как ломаются массивные балки, рушится потолок, погребая всех под обломками. Он вновь забормотал заклинания Кокэчу, тщетно пытаясь успокоиться.

В хозяйские покои вела деревянная дверь, отделанная изысканной бронзовой чеканкой. Тэмуге увидел выбитые на металле силуэты летучих мышей, но не понял, что они означают. Он не успел спросить — хозяин и гости вошли в богато украшенную комнату. Тэмуге еще никогда не встречал подобного великолепия! Хасар принял равнодушный вид, а его брат не мог надивиться на роскошное убранство, незнакомое людям, рожденным в юртах. Всюду курились благовония. Однако кочевникам, привыкшим к горным ветрам, воздух показался несколько затхлым. Тэмуге по-прежнему поглядывал наверх, ни на миг не забывая об огромной тяжести, нависшей над головой. Хасару тоже было не по себе, он молча хрустел суставами пальцев.

Стулья и скамьи стояли за ширмами из черного дерева и шелка, пропускавшими свет из других комнат. На первый взгляд казалось, что вся мебель сделана из ценных пород дерева, тщательно подобранных по цвету. Полированные деревянные колонны поднимались к потолку. Натертый до блеска узорчатый пол из тысяч кусочков почти сиял. После зловонных грязных улиц комната была чистой и гостеприимной, а от позолоты казалась теплой и уютной. Заметив, что Чен И на пороге сменил сандалии на чистую обувь, Тэмуге покраснел и вернулся к двери. Едва он скинул гутулы, к нему подошел слуга и опустился на колени — помочь юноше переобуться в белые войлочные туфли.

На резном столике у дальней стены стояло несколько бронзовых чаш, над ними курился белый дым. Чен И подошел к маленькому алтарю, склонил голову и поблагодарил богов. Правда, Тэмуге не понял, за благополучное возвращение или за что-то еще.

— Ты живешь в красоте и роскоши, — обратился он к хозяину дома, тщательно выговаривая трудные звуки чужого языка.

Чен И привычно склонил голову набок. Единственный жест, оставшийся от пройдохи лодочника.

— Благодарю за любезные слова, — сказал он. — Хотя порой я с грустью вспоминаю молодость — я тогда перевозил товары по Желтой реке. У меня ничего не было, зато жизнь казалась проще.

— Откуда у тебя такое богатство? Чем ты сейчас занимаешься? — спросил Хо Са.

Чен И слегка наклонил голову, однако отвечать не стал.

— Вы, наверное, хотите помыться перед трапезой, — произнес он. — От всех нас воняет рекой.

Чен И направился в другой внутренний двор, прямо за первым, жестом велев путникам следовать за ним. Едва выйдя из-под тяжелой крыши на солнцепек, Тэмуге и Хасар расправили плечи. Откуда-то доносился плеск воды, Хасар осмотрелся и увидел бассейн с толстыми ленивыми рыбками, которые заметались, когда на них упала тень монгола.

Чен И не сразу заметил, что Хасар отстал. Он оглянулся, увидел, что тот раздевается, и весело расхохотался.

— Ты убьешь моих рыбок! — воскликнул он. — Идите сюда, к бане.

Хасар сердито дернул плечами, вновь накинул халат и пошел за Тэмуге и Хо Са, не обращая внимания на ухмылку тангутского воина.

В дальнем конце второго двора гости увидели открытую дверь, из которой вырывались клубы пара. Чен И пригласил их войти.

— Делайте то же, что и я, — сказал хозяин. — Вам понравится.

Он торопливо разделся, обнажив жилистое, покрытое шрамами тело. Увидев два бассейна, от одного из которых поднимался пар, Тэмуге направился было к ним, но Чен И покачал головой. К нему подошли двое невольников, и он поднял руки. К огромному удивлению Тэмуге, рабы окатили хозяина водой из ведер, а затем, обернув ладони тряпками, натерли его тело чем-то пенистым, от чего оно стало скользким и белым. Еще несколько ведер воды, и только после этого Чен И шагнул в бассейн, крякнув от удовольствия.

Тэмуге сбросил халат и взволнованно сглотнул. Каким бы грязным он ни был, ему совсем не нравилось, что его будут касаться посторонние люди. Юноша зажмурился, когда его облили водой, и не открывал глаз, пока сильные руки мяли и терли его тело, поворачивая из стороны в сторону. Вода в последних ведрах была ледяной, и он ахнул от неожиданности.

Осторожно ступая, Тэмуге вошел в горячую воду, нащупал каменную лавку и сел, чувствуя, как расслабляются мышцы спины. Потрясающее ощущение, подумал Тэмуге. Вот так нужно жить! Рабы хотели вымыть Хасара, тот сердито отмахнулся от их рук. Слуги замерли, затем один попробовал продолжить — и в тот же миг получил кулаком в висок и покатился по плиточному полу.

Чен И расхохотался, что-то приказал рабам, и они послушно отошли. Упавший не без труда встал и с поклоном протянул тряпицу Хасару, который обтирался до тех пор, пока ткань не почернела от грязи. Тэмуге отвернулся, увидев, что брат поставил ногу на каменную скамью у стены и моет гениталии. Закончив, Хасар вылил на себя ведро воды, не переставая бросать злобные взгляды на человека, которого ударил.

Четверо мужчин молча сидели в горячей воде, затем Чен И встал и плюхнулся в соседний бассейн. Остальные последовали его примеру, уставшие и измученные тревогами и тяготами дальнего пути. Хасар выдохнул, с головой погрузился в холодную воду и вынырнул, шумно отплевываясь и чувствуя прилив энергии. Монголы не знали горячих ванн, окунуться же в холодную купель было ничуть не сложнее, чем прыгнуть в горную реку. Тэмуге с тоской посмотрел на исходящий паром бассейн с горячей водой, но не стал туда возвращаться.

Пока гости плескались, Чен И вышел из воды, и рабы полотенцами осушили его тело. Хасар и Тэмуге не мешкая вылезли вслед за ним. Хасар хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Невольники не рискнули подойти к нему еще раз, а просто вручили большой кусок грубой ткани. Хасар растирался, пока кожа не запылала. Он развязал шнурок, который удерживал волосы, и те рассыпались длинными черными прядями.

Тэмуге с отвращением взглянул на жалкое заношенное тряпье — свой халат, хотел было его поднять, но Чен И хлопнул в ладоши, и слуги принесли чистую одежду. Как приятно избавиться от лодочной вони, подумал Тэмуге, поглаживая мягкую ткань. Он мог только предполагать, что задумал Чен И.

Угощение было обильное и изысканное, хотя Хасар и Тэмуге тщетно искали баранину.

— Что это? — спросил Хасар, взяв пальцами кусочек светлого мяса.

— Змея с имбирем, — пояснил хозяин и показал на другое кушанье. — Думаю, вы пробовали собачатину.

Хасар кивнул.

— В голодные времена, — ответил он и сунул руку в суп за очередным куском.

Не выказывая ни малейших признаков отвращения, Чен И взял деревянные палочки и показал монголам, как захватывать ими пищу. Только Хо Са умел есть палочками, и Чен И слегка покраснел, заметив, что оба брата уронили мясо и рис на скатерть. Чен И вновь показал монголам, как правильно пользоваться приборами, но в этот раз поставил тарелки с едой перед гостями, чтобы те могли есть руками.

Хасар едва сдерживал гнев. Его заставили помыться, нырнуть в холодную воду и вырядиться в одежду, от которой зудит все тело. А сейчас он сидит в незнакомой комнате в окружении странных предметов и чувствует, что вот-вот взорвется. Отказавшись от попыток ухватить что-либо палочками, Хасар сердито воткнул их в чашку с рисом. Чен И недовольно хмыкнул и быстрым движением вытащил палочки.

— Так их втыкают, когда хотят нанести оскорбление, — сказал он Хасару. — Хотя вряд ли ты об этом знал.

Хасар увидел поднос с жареными сверчками и набил ими рот, радуясь, что нашел блюдо, с которым можно справиться без особого труда.

— Вот так-то лучше, — сообщил он, смачно пережевывая насекомых.

Тэмуге, который старательно повторял действия Чена И, ел жареные пампушки, окуная их в соленую воду. Когда сверчки закончились, Хасар взял из вазы с фруктами два апельсина. Надкусил один, выплюнул кожуру и, очистив плод руками, вгрызся в сочную мякоть. Как и его брат, Хасар с видимым нетерпением ждал, что скажет Чен И.

Покончив с едой, хозяин дома с интересом посмотрел на Хасара, расправляющегося с апельсином, затем положил палочки на стол и молча стал следить за тем, как слуги убирают остатки трапезы. Вскоре они ушли. Чен И остался наедине с гостями. Он откинулся на спинку скамьи и посмотрел на монголов. Из его взгляда исчезло напускное равнодушие, и коротышка вновь стал похож на ушлого лодочника, которого они знали.

— Зачем вы приехали в Баотоу? — спросил он Тэмуге.

— За товаром, — не задумываясь, ответил тот. — Мы торговцы.

Чен И покачал головой.

— Торговцы не носят с собой монгольский лук и не стреляют так метко, как твой брат. Вы из кочевников. Что вам нужно на земле императора?

Тэмуге тяжело сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. Похоже, Чен И давно обо всем догадался, но не выдал их. Тем не менее юноша никак не мог решить, стоит ли ему доверять. Слишком много в нем странного и непонятного.

— Да, мы из племен великого хана, — сказал он. — И хотим торговать с вашим народом.

— Я тоже торговец и готов выслушать ваше предложение.

Чен И говорил с невозмутимым видом. Впрочем, Тэмуге чувствовал, что коротышка сгорает от любопытства.

— Хо Са спросил, откуда у тебя это богатство, — медленно произнес он, подбирая слова. — Ты владеешь роскошным домом, слугами — и в то же время незаконно перевозишь товары, подкупаешь стражников и устраиваешь переполох у городских ворот. Кто ты такой и почему мы должны тебе доверять?

Чен И смерил гостей холодным взглядом.

— Я человек, которому не по себе от одной мысли, что вы бродите по городу и болтаете лишнее. Сколько времени потребуется императорским воинам, чтобы вас поймать? И как быстро вы расскажете им все, что видели?

Чен И подождал, пока Тэмуге переведет его слова брату.

— Скажи ему, что, если нас убьют или возьмут в плен, Баотоу сгорит дотла, — произнес Хасар, разламывая второй апельсин пополам и высасывая сок из одной половинки. — Чингис знает, где мы, и придет сюда в следующем году. Тогда коротышка увидит, как пылает его драгоценное жилище. Так ему и передай.

— Ты бы лучше помолчал, брат, если хочешь выбраться отсюда живым.

— Пусть говорит, — вмешался Чен И. — Почему это мой город сгорит, если вас убьют?

К ужасу Тэмуге, Чен И знал их язык. Говорил с сильным акцентом, но вполне понятно. У Тэмуге сжалось сердце, когда он представил, что лодочник мог подслушать на пути в Баотоу.

— Кто научил тебя нашему языку? — с напором спросил он, на миг позабыв о своих страхах.

Чен И тоненько рассмеялся, его пронзительный смех звучал совсем не успокаивающе.

— Неужели вы думаете, что никто из чужеземцев не бывал в Цзинь до вас? Уйгуры давно приезжают сюда за шелком, а некоторые остаются.

Чен И хлопнул в ладоши, и в комнату вошел еще один человек. Он был чисто вымыт, в простой цзиньской одежде, но с монгольским лицом и широкими плечами, которые выдавали хорошего лучника. Хасар встал, чтобы поздороваться, схватил его за руку и хлопнул по спине. Незнакомец радостно улыбнулся в ответ.

— Как приятно увидеть в этом городе хоть одно нормальное лицо! — воскликнул Хасар.

Похоже, незнакомец не мог больше сдерживаться.

— И мне тоже, — сказал он, бросив украдкой взгляд на Чена И. — Как там, в степях? Я уже много лет не был дома.

— Степь все такая же, — ответил Хасар.

Внезапно его озарила догадка, и он потянулся к бедру, туда, где обычно висел меч.

— Этот человек — твой раб?

Чен И без тени смущения взглянул на Хасара.

— Конечно. Квишан был торговцем, пока не сыграл со мной на деньги.

Квишан пожал плечами.

— Верно. Еще несколько лет, и я рассчитаюсь с долгом, вернусь в степи и найду себе жену.

— Первым делом найди меня — я тебе помогу, — пообещал Хасар.

Квишан поклонился, и Хасар принял этот жест как нечто само собой разумеющееся. Чен И нахмурил брови, его взгляд посуровел.

— Все-таки ответьте, почему мой город должен сгореть? — обратился он к гостям.

Тэмуге открыл было рот, но Чен И поднял руку.

— Нет, я тебе не доверяю. Твой брат говорил правду, когда думал, что я не понимаю. Пусть отвечает он.

Хасар взглянул на брата, наслаждаясь его смятением. Немного помедлил, подыскивая нужные слова. Кто знает, вдруг Чен И прикажет их убить? Монгол передвинул руку поближе к спрятанному в складках одежды ножу.

— Когда-то мы были племенем Волков, — начал Хасар. — Мой брат объединил все племена. Западное Ся стало первым государством, которое платит нам дань. Скоро таких государств будет больше.

Хо Са недовольно заерзал. Никто не обращал на него внимания. Хасар сидел, словно каменное изваяние, глядя Чену И в глаза.

— Возможно, я сегодня умру, но, если это случится, мой народ двинется войной на Цзинь и разрушит ваши города, не оставив камня на камне.

Чен И слушал с серьезным лицом. Он не слишком хорошо знал язык чужеземцев — лишь в пределах, необходимых для торговли, — и предпочел бы говорить на родном, но решил, что гости воспримут это как слабость.

— По реке новости разносятся быстро, — сказал он, делая вид, что не замечает настойчивого взгляда Хасара. — Я слышал о войне в Си Ся, но не знал, что победили кочевники. Повелитель тангутов погиб?

— Был жив, когда я уезжал, — произнес Хасар. — Выплатил дань и отдал Чингису в жены свою дочь. Красивая девушка!

— Я так и не услышал ответа на свой вопрос, только угрозы, — напомнил Чен И. — Зачем вы пожаловали сюда, в мой город?

Хасар заметил, что Чен И сделал ударение на слове «мой». Монгол был не силен в переговорах, ему не хватало коварства, чтобы сплести убедительную ложь, и потому не стал лукавить.

— Нам нужны каменщики, — признался Хасар. Не обращая внимания на встревоженный вздох Тэмуге, он продолжил: — Хотим узнать секреты ваших городов. Нас послал великий хан. Для него Баотоу всего лишь место на карте, ничем не отличающееся от других.

— Это мой дом, — в раздумье пробормотал Чен И.

— Ты можешь его спасти, — сказал Хасар, чувствуя, что сейчас самое время обратиться к цзиньцу с просьбой. — Никто не тронет Баотоу, если мы вернемся и расскажем о твоей помощи.

Монгол не торопил Чена И с решением, ждал, хотя его самого бросило в пот. Всего один возглас, и комната наполнится вооруженными людьми. Конечно, Чингис отомстит за братьев и уничтожит город, но откуда это знать Чену И? Вполне возможно, он считает их хвастунами и лжецами.

Квишан нарушил молчание. Побледнев, он спросил низким от волнения голосом:

— Неужели племена объединились? И уйгуры тоже с ними?

Хасар кивнул, не сводя глаз с Чена И.

— Синий уйгурский туг стал частью девятибунчужного знамени великого хана. Мы долго страдали под пятой Цзинь. Это время прошло. Мы готовы к войне, брат.

Чен И вгляделся в лицо Квишана, озарившееся надеждой.

— Я согласен на сделку, — неожиданно произнес он. — Вы получите от меня все, что нужно. Когда вернетесь к своему хану, передадите ему, что здесь есть человек, которому можно довериться.

— А что нам за польза от перевозчика краденого? — осведомился Хасар, и Тэмуге чуть не застонал вслух, когда брат продолжил: — Какое ты имеешь право решать судьбу города?

— Даже если вы лжете или вас постигнет неудача, я ничего не потеряю. А коли вы говорите правду, вам нужны будут союзники, верно? Я влиятельный человек.

— И ты предашь своего императора? — спросил Хасар, проверяя Чена И.

К удивлению монгола, коротышка сплюнул на узорчатый пол.

— Это мой город. Мне докладывают обо всем, что здесь происходит. И я не люблю вельмож, которые считают простых людей грязью под колесами повозок. Императорские воины убили мою семью и друзей. Я видел, как вешали моих близких за то, что они отказались меня выдать. Какое мне дело до императора и его приближенных?

Он поднялся на ноги, за ним встал и Хасар.

— Мое слово крепче железа, — сказал он Чену И. — Раз я пообещал отдать тебе город, ты будешь им править, когда мы придем сюда.

— Ты говоришь за хана? — удивился Чен И.

— Он мой брат. Я могу говорить за него, — ответил Хасар.

Чен И с Хасаром обменялись взглядами. Тэмуге и Хо Са молча следили за ними.

— Я еще на лодке понял, что ты воин. Шпион из тебя никудышный, — усмехнулся Чен И.

— А я знал, что ты вор, причем хороший, — не остался в долгу Хасар.

Оба весело расхохотались и крепко пожали друг другу руки.

— Здесь много людей, которые мне обязаны. Я найду все, что вам нужно, и позабочусь, чтобы вы благополучно добрались домой, — пообещал Чен И.

Он снова сел, приказал принести вина и стал разговаривать с Тэмуге. Юноша никак не мог понять, почему коротышка поверил Хасару. Впрочем, это не имело значения. Главное — у них появился союзник в Баотоу.

Наступил вечер. Хасар, Хо Са и Тэмуге согласились немного поспать перед долгой ночью и ушли в комнаты за вторым внутренним двориком. Чен И легко обходился несколькими часами сна — еще с тех давних пор, когда скрывался в закоулках Баотоу от стражников. Сейчас он сидел с Квишаном и двумя телохранителями. Они тихо беседовали и играли в маджонг фишками из слоновой кости. Квишан долго молчал, лишь гремел зажатыми в кулаке костяшками. Он знал Чена И почти десять лет и видел, что тот любой ценой стремится к власти. Коротышка уже уничтожил главарей трех других тонгов, крупных уличных банд, и нисколько не преувеличивал, когда сказал Хасару, что ему известно обо всем, что происходит в городе.

Квишан сбросил одну костяшку и увидел, как над ней замерла рука Чена И. Судя по всему, человек, которого Квишан мог бы назвать другом, думал о чем угодно, только не об игре. Может, поднять ставки, чтобы списать еще немного со своего долга? Пожалуй, не стоит, решил Квишан: слишком свежи были воспоминания о том, как когда-то Чен И ввел его в заблуждение отсутствующим видом, а потом обыграл вчистую.

Чен И взял еще одну фишку, игра пошла дальше, пока один из охранников не воскликнул: «Панг!» Квишан тихо выругался.

Телохранитель показал три одинаковых костяшки, и Чен И положил руку на доску.

— На сегодня хватит. Ты, Хань, стал играть лучше, только вам пора к воротам.

Оба охранника встали и поклонились. Они служили Чену И верой и правдой, ведь он вытащил их из омерзительных трущоб. Квишан остался, чувствуя, что Чен И хочет с ним поговорить.

— Ты думаешь о чужеземцах, — сказал Квишан, собирая со стола фишки.

Чен И кивнул, глядя сквозь дверь-ширму в темноту. Вечер стал прохладным, и коротышка невольно задумался о том, что принесет ночь.

— Я уже говорил тебе, Квишан, что они странные. Когда трое из моих людей заболели, мне пришлось взять в лодку попутчиков — охранять шелк. Как знать, может, этих троих мне послали духи предков.

Он вздохнул и устало потер глаза.

— Заметил, как Хасар следил за охранниками? Ни на миг не расслаблялся. Пока мы плыли, он все время был настороже. И ты ведешь себя точно так же. Наверное, вы все одинаковые.

— Жизнь — борьба, хозяин, — пожал плечами Квишан. — Разве последователи Будды в это не верят? На моей родине, в степях, слабые умирают первыми. Так было всегда.

— Никогда не видел, чтобы кто-то стрелял из лука как Хасар. Почти в полной темноте, на качающейся джонке он убил шестерых. Неужели у вас все такие хорошие лучники?

Квишан аккуратно складывал костяшки маджонга в кожаный сундучок.

— Не все. Я, например, не силен в стрельбе из лука, ведь уйгуры ценят ученость и торговлю больше прочих степняков. А племя Волков всегда славилось жестокостью. — На какое-то время он застыл, опустив руки, а потом продолжил: — Не могу поверить, что один хан объединил все племена. Он, должно быть, великий воин.

Квишан захлопнул крышку кожаного сундучка и выпрямился. Ему хотелось выпить, чтобы успокоить желудок, но Чен И запретил прикасаться к крепким напиткам, когда нужна была ясная голова.

— Обрадуешься ли ты моим людям, когда они придут под стены Баотоу? — тихо произнес Квишан.

Он чувствовал взгляд Чена И, хотя не смотрел в его сторону.

— Думаешь, я предал свой город? — спросил Чен И.

Квишан взглянул на него и увидел, что глаза человека, которому он научился доверять, горят ненавистью.

— Пока ничего не известно, Чен И. Может, императорские войска разобьют новоявленного хана, и всех его союзников постигнет та же участь. Ты об этом не думал?

Чен И фыркнул:

— Конечно, думал, Квишан. Да только я слишком долго жил под пятой врага. Все, что у меня есть, — дом, слуги, даже те, кто поддерживает меня, — существует только благодаря лени и продажности императорских министров. Мы для них словно крысы в кладовых, они нас не замечают. Порой власти посылают какого-нибудь чиновника, чтобы навести порядок, и он вешает несколько сотен человек. Иногда — людей, полезных для меня, или тех, кого я люблю.

Чен И говорил с каменным лицом. Впрочем, Квишан знал, что он думает о своем сыне, почти мальчике, которого стражники схватили два года назад во время облавы в доках. Чен И сам снял его тело с виселицы, где оно висело, раскачиваясь под порывами речного ветра.

— Пожар не ведает, кого сжигает, — заметил Квишан. — Ты призываешь огонь в свой дом, в свой город. Кто знает, чем это закончится?

Чен И замолчал, прекрасно понимая, что может легко избавиться от чужеземцев. В Желтой реке часто находили голые раздувшиеся трупы. Никто бы не догадался о его причастности к смерти трех путников. И все же что-то в манере Хасара пробудило в сердце Чена И жажду мести — чувство, которое он таил с того самого утра, когда обнимал неподвижное тело сына.

— Пусть сюда придут твои воины, на конях и с луками. Я сужу о них по тебе, а не по обещаниям чужеземцев. Сколько лет ты работаешь на меня?

— Уже девять, хозяин, — ответил Квишан.

— И ты честно держишь слово, отрабатываешь долг. А сколько раз тебе выпадал случай сбежать и вернуться домой?

— Три, — признался Квишан. — Думаю, я мог бы скрыться без твоего ведома трижды.

— Я все знал, — сказал Чен И. — И о том лодочнике, что предложил тебе бежать в первый раз. Он был из моих людей. Ты бы не успел далеко уйти — тебе бы перерезали глотку.

— Значит, ты меня проверял, — нахмурился Квишан.

— Конечно, я же не глупец. И никогда им не был. Пусть пламя охватит Баотоу. Когда пожар закончится, я останусь живым среди пепла. Огонь обожжет императорских воинов. Может, тогда я наконец успокоюсь и познаю радость.

Чен И встал и потянулся, в его спине что-то громко щелкнуло.

— Ты, Квишан, игрок, и потому тебе приходится столько лет работать на меня. А я не позволял азарту завладеть собой. Я стал хозяином этого города, но всякий раз вынужден склонять голову, когда мимо проезжают заносчивые фавориты императора. Они горделиво гарцуют по улицам, а я уступаю им дорогу и иду по зловонным сточным канавам. — Коротышка уставился в темноту, его глаза словно помертвели. — Теперь я встану на их пути, и будь что будет.

ГЛАВА 14

После полуночи начался ливень. Тяжелые струи с шумом падали на улицы Баотоу, стучали по черепичным крышам — казалось, вдалеке рокочет гром. Чен И, похоже, радовался дождю, когда раздавал мечи своим людям. Меньше любопытных глаз — даже нищие забились подальше в подворотни. Перемена погоды была добрым знаком.

Шагнув на темную улицу, Хасар и Хо Са внимательно осмотрелись, проверяя, нет ли поблизости соглядатаев. Луны не было видно, ее свет лишь изредка пробивался сквозь бегущие облака. Тэмуге предполагал, что потоки воды смоют городское зловоние, но ошибся. Наоборот, оно словно повисло во влажном воздухе, запах гнили и отбросов проникал в легкие, вызывая тошноту. Сточные канавы были переполнены, и Тэмуге увидел, как бурное течение уносит что-то омерзительное, черное и мокрое. Юноша вздрогнул, внезапно ощутив присутствие огромного количества людей. Если бы не Чен И, он бы и не знал, с чего начинать поиски в бесконечном лабиринте домов и лавок, громоздившихся друг на друга.

У ворот к вышедшим из дома людям присоединились еще двое. Обычно в Баотоу не запрещалось ходить по улицам ночью, но десять человек наверняка привлекли бы внимание стражников. Чен И отправил одного вперед — осматривать перекрестки, а двум другим велел держаться поодаль и наблюдать, нет ли слежки. Тэмуге не мог избавиться от предчувствия, что вот-вот начнется бой. Он потрогал мокрую рукоять меча, который ему дал Чен И, надеясь, что вытаскивать оружие не придется. Юноша вздрогнул, когда вся компания почти бегом пустилась в путь. Сзади с громким стуком захлопнулись ворота. Никто не оглянулся.

Из-за выступающих крыш на некоторых улицах образовалась полоска сухой дороги, по которой можно было пройти, не замочив ног. Чен И сбавил темп — не хватало, чтобы обитатели домов услышали топот. Город не спал и не был погружен во тьму. Кое-где горели огоньки — в кузницах и мастерских работа кипела и ночью. Несмотря на все предосторожности Чена И, Тэмуге мог поклясться, что на него кто-то смотрит.

Юноша потерял счет времени, ему казалось, что прошла уже половина ночи. Он и его спутники кружили по извилистым улицам, иногда по колено в грязи. Тэмуге почти сразу сбился с дыхания, и кто-то периодически хватал в темноте его за руку и тянул вперед, не давая отстать. Юноша тихо выругался, когда после одного такого рывка споткнулся, шагнул в сточную канаву и наступил на что-то мягкое и холодное. Мысленно взмолившись, чтобы это оказалось всего лишь гнилым фруктом, он не стал останавливаться.

Только один раз человек, идущий впереди, вернулся и повел их другой дорогой. Тэмуге надеялся, что стражники предпочли провести ночь в тепле под крышей, а не на мокрых, холодных улицах, подобно ему.

Чен И остановился, только когда его люди, задыхаясь, подошли к городской стене. Она поднималась над ними черной громадой. Тэмуге представил, что за ней лежит знакомый ему с детства мир, и внезапно понял, какое чувство защищенности стена дает горожанам. Похожая стена защищала тангутского правителя в Иньчуане. Все огромное войско Чингиса не смогло ее разрушить.

Крепостная стена Баотоу уходила вдаль, высилась над широкой улицей богатых домов, похожих на жилище Чена И. Только эти дома не прятались в трущобах, а стояли на виду, источая аромат цветущих садов. Даже узор улиц в этом квартале стал другим, здания напоминали острова, отделенные от города высокими заборами и воротами.

Тэмуге пытался восстановить дыхание и едва не поперхнулся, когда брат хлопнул его по плечу. Сам Хасар дышал ровно и глубоко, словно после приятной вечерней прогулки. К ним приблизились еще двое — те, кто шел сзади и проверял, нет ли слежки. Они покачали головой: дескать, порядок. Чен И не стал отдыхать, а велел всем затаиться, пока он будет разговаривать с нужным человеком. Взгляд коротышки упал на Тэмуге, который тяжело дышал, упершись руками в колени.

— Здесь есть стражники, — шепнул Чен И на ухо Тэмуге. — Они разбудят хозяина, и я поговорю с ним. Только ты молчи, монгол, никому не угрожай. Хозяин и так будет волноваться — шутка ли, ночью впустил незнакомцев. Я не хочу, чтобы его люди схватились за оружие.

Чен И отвернулся, разгладил одежду и подошел к воротам. Его сопровождали два человека, остальные спрятались в тени соседнего дома. Хасар схватил Тэмуге за рукав и, прежде чем брат успел возмутиться, затащил его туда же.

Чен И постучал в ворота, и на его лицо упал желтый луч света — открылось смотровое окошко.

— Передай хозяину, что к нему пришли по императорским делам, — сказал Чен И твердым голосом. — Если он спит, разбуди его.

Тэмуге не слышал ответа. Казалось, прошла целая вечность, пока окошко открыли еще раз и выглянул другой человек.

— Я тебя не знаю, — отчетливо произнес он.

Чен И стоял неподвижно.

— Люди Синего тонга знают тебя, Лян. Пришло время отдать долг.

Ворота сразу же распахнулись, однако Чен И не спешил перешагнуть через порог.

— Если внутри нас ждут арбалетчики, эта ночь станет для тебя последней. Со мной несколько человек, на улицах сейчас опасно. Не тревожься, и все будет хорошо.

Невидимый хозяин дома пробормотал что-то испуганным голосом. Чен И повернулся к своим спутникам и жестом пригласил их следовать за ним.

Было заметно, что человек, которого только что вытащили из постели, очень боится. Шириной плеч Лян не уступал Хасару, но дрожал от страха и не поднимал глаз.

Ворота охранял один стражник. Когда люди Чена И входили во двор, он отвел взгляд. Тэмуге вновь ощутил уверенность и, как только закрыли ворота, с интересом огляделся. Тяжелый путь в темноте под проливным дождем был позади, и сейчас монгол наслаждался подобострастным поведением главного каменщика Баотоу.

Лян с взъерошенными после сна волосами замер перед Ченом И.

— Я прикажу подать еду и питье, — пробормотал каменщик.

Чен И покачал головой.

— Не нужно, лучше отведи нас туда, где можно спокойно поговорить.

Чен И окинул взглядом внутренний дворик.

При нынешнем императоре Ляну жилось совсем неплохо. Он отвечал за починку крепостных стен, а также за возведение трех воинских казарм и ристалища неподалеку от императорского дворца. Дом каменщика отличался простотой и изяществом. Чен И заметил, что единственный стражник стоит слишком близко к висевшему на потолочной балке колоколу.

— Лян, ты ведь не хочешь, чтобы сюда сбежались стражники. Вели своему человеку отойти от колокола, иначе я решу, что ты сомневаешься в моих словах.

Каменщик кивнул воину, тот сдвинул брови, однако подошел ближе к дому. Ливень усилился, потоки хлестали по плитам внутреннего дворика. Холодная вода словно привела Ляна в чувство. Он пригласил непрошеных гостей в дом и стал зажигать лампы, пряча страх. Дрожащими руками Лян подносил горящую лучину к одному фитилю за другим, словно яркий свет мог рассеять его тревогу.

Чен И устроился на жесткой скамье и молча ждал, пока каменщик закончит суетиться. Хасар, Хо Са и Тэмуге стояли рядом, зачарованно следя за происходящим. Телохранители Чена И прикрывали его со спины. Тэмуге заметил, что Лян бросает в их сторону опасливые взгляды.

Дольше тянуть было нельзя. Лян сел напротив Чена И, крепко стиснув руки, чтобы никто не заметил, как они трясутся.

— Я заплатил тонгу все, что полагается, — сказал он. — Или этого мало?

— Вполне достаточно, — ответил Чен И.

Воспользовавшись моментом, он вытер мокрое от дождя лицо, пригладил волосы и стряхнул воду на деревянный пол. Лян не сводил с коротышки глаз.

— Я пришел не за деньгами, — произнес Чен И.

Прежде чем он успел сказать что-либо еще, Лян зачастил:

— Тогда это из-за рабочих? Я даю работу всем, кому могу. Да только двое из тех, кого ты прислал, ничего не желают делать. Другие на них жалуются. Я хотел выгнать их сегодня утром. Впрочем, если ты хочешь, пусть остаются…

Чен И с каменным спокойствием посмотрел на главного каменщика:

— Это сыновья моих друзей. Они останутся, но я здесь не из-за них.

Лян съежился.

— Тогда я ничего не понимаю, — признался он.

— У тебя есть человек, который мог бы следить за состоянием крепостных стен?

— Да, господин. Мой сын.

Чен И сидел неподвижно, пока хозяин дома не поднял на него взгляд.

— Я не господин, Лян, а твой друг, который хочет попросить об одной услуге.

— О чем угодно, — ответил Лян, готовый к худшему.

Чен И удовлетворенно кивнул.

— Позови сына и скажи ему, что он на год или на два займет твое место. Я слышал, он хороший мастер.

— И послушный сын, — согласился Лян. — Он не станет перечить отцу.

— Правильное решение, Лян. Объясни ему, что уедешь на это время, скажем, на поиски новой мраморной каменоломни. Придумай любую ложь, лишь бы твой сын ничего не заподозрил. Напомни сыну, что, пока тебя не будет, твой долг переходит на него, и предупреди о доле, которую он должен платить тонгу, если не хочет остаться без работы. Я не хочу говорить ему об этом сам.

— Хорошо, — согласился Лян.

Его бросило в пот, лоб покрылся испариной. Затем здоровяк собрался с силами и спросил:

— Я скажу жене и остальным детям то же, что и старшему сыну, но можно мне узнать правду?

Чен И пожал плечами и наклонил голову набок.

— А что это изменит, Лян?

— Да, конечно, господин. Простите…

— Неважно, Лян. Ты покинешь город вместе с моими друзьями. Им нужны твои знания. Возьми с собой инструменты, а когда закончишь работу, я прослежу, чтобы тебя достойно наградили.

Каменщик кивнул с несчастным видом, и Чен И встал.

— Попрощайся с близкими, Лян, и следуй за мной.

Каменщик удалился в темноту дома. Незваные гости уже немного освоились, Хасар подошел к шелковому занавесу и вытер им лицо и волосы. Где-то в глубине дома заплакал ребенок, наверное, Лян сообщил семье все, что ему велели.

— Даже не знаю, что бы мы делали без твоей помощи, — сказал Хо Са коротышке.

Главарь Синего тонга усмехнулся:

— Наверное, блуждали бы по городу, пока вас не схватили бы стражники. Может, я пришел бы посмотреть, как вражеских лазутчиков сажают на кол или вешают. Боги переменчивы. На этот раз вам повезло.

— Ты уже придумал, как вывести нас из города? — спросил Тэмуге.

Чен И не успел ответить — вернулся Лян. Его глаза покраснели, но он стоял, расправив плечи, и, судя по всему, уже не боялся. На каменщике была непромокаемая одежда из вощеной ткани, на плече висел кожаный мешок — Лян вцепился в него, словно искал утешения.

— Я взял инструменты и готов идти с тобой, Чен И, — произнес он.

Они вышли из дома, и вновь Чен И послал вперед человека, чтобы тот предупреждал о стражниках, обходивших улицы. Дождь стал слабее, сквозь рваные облака сияла яркая звезда, которую цзиньцы называли царственной. Чен И ничего не объяснил, и сейчас все торопливо шагали на запад вдоль дороги, параллельной крепостной стене, а Тэмуге старался не отстать от своих спутников.

Вдруг из темноты раздался окрик, и они замерли на месте.

— Спрячьте мечи! — прошипел Чен И.

Услышав шаги, Тэмуге судорожно сглотнул. Он и его спутники ждали, что незнакомец повернет назад, однако топот подбитой железом обуви стал громче. Чен И оглянулся, ища пути к отступлению.

— Не двигаться! — рявкнул незнакомый голос.

При появлении шестерых стражников в чешуйчатых доспехах Чен И скривился. С воинами был командир в шлеме, украшенном перьями. Тэмуге едва сдержал стон, увидев, что стражники вооружены арбалетами. Вряд ли люди Чена И смогут их одолеть, подумал он, чувствуя горечь во рту от накатившего страха. Юноша невольно попятился, и только железная хватка Хасара удержала его на месте.

— Где ваш начальник Лю Чжан? — мрачно спросил Чен И. — Он может за меня поручиться.

Чен И заметил, что один из стражников держит за шиворот его человека. Тот пытался высвободиться, но Чен И не удостоил его взглядом.

Командир нахмурился, уловив непочтительность в голосе коротышки, и шагнул вперед.

— Лю Чжан сегодня отдыхает. А что вы делаете на улице посреди ночи?

— Он сам все объяснит, — ответил Чен И, облизывая губы. — Лю Чжан сказал, что его имя поможет нам пройти без помех.

Офицер оглянулся на несчастного, которого схватили его люди, затем вновь посмотрел на Чена И.

— Мне никто ничего не говорил. Пойдешь со мной в казармы, там мы у Лю Чжана и спросим.

Чен И вздохнул.

— Нет, никуда мы не пойдем, — сказал он и внезапно ударил офицера ножом, зажатым в кулаке.

Клинок вошел в горло, и стражник упал, захлебнувшись криком. В тот же миг остальные воины подняли арбалеты и выстрелили. Раздался чей-то возглас, люди Чена И бросились на стражников.

Хасар вытащил меч и взревел во всю глотку. Ближайший к нему стражник отпрянул. Хасар шагнул к нему и мощным тычком в лицо сбил с ног. Бросился вперед, яростно нанося удары локтями, ногами, головой, раскидывая врагов. Те, не успев перезарядить арбалеты, подняли их в безуспешной попытке защититься. В считаные секунды Хасар мечом разнес оружие одного воина в щепы, затем вонзил клинок ему в шею. Быстрый, словно ветер, он пнул другого цзиньца, перебив ему колено. Тяжелые доспехи мешали императорским солдатам, и монгол метался среди них, словно предвидя каждое их движение. Кто-то схватил его сзади, удерживая руку с мечом, Хасар резко мотнул головой, ударил локтем и услышал, как нападавший охнул от боли и упал.

Тэмуге закричал, когда на него налетел один из стражников. Не помня себя от страха, юноша беспорядочно замахал мечом и упал. Вдалеке зазвонил колокол. Кто-то схватил Тэмуге сзади, пытаясь поднять. Юноша завопил — и умолк только после того, как Хо Са ударил его по лицу.

— Вставай, все закончилось, — буркнул Хо Са. Ему было стыдно за Тэмуге.

Юноша стиснул протянутую руку и поднялся, не в силах отвести взгляд от Хасара, стоявшего в окружении истерзанных тел.

— И ты называешь их воинами, Чен И? — осведомился Хасар. — Больше похожи на больных овец.

Ошеломленный Чен И молча смотрел на Хасара. Тот небрежно воткнул меч в грудь еще живого стражника, предварительно отыскав незащищенный кольчугой участок тела. Как стремительны движения этого монгола! Чен И подбирал в телохранители ловких и сильных людей, но по сравнению с Хасаром они выглядели неуклюжими крестьянами. Хотя коротышка ненавидел стражников, ему захотелось сказать словечко в их защиту.

— В городе шесть казарм, в которых по пять сотен таких больных овец, а может, еще больше, — ответил он.

Хасар поддел ногой неподвижное тело.

— Наши воины съедят их живьем, — бросил он презрительно, поморщившись, потрогал свою ключицу и посмотрел на руку.

Ладонь была в крови, которая смешивалась с дождем.

— Тебя ранили, — испугался Тэмуге.

— Обычно я сражаюсь в доспехах, брат. Впрочем, один удар я все-таки пропустил.

Хасар сердито пнул командирский шлем, и тот, гремя, покатился по улице.

Люди Чена И поддерживали двух своих товарищей, уже мертвых, их кровь растекалась разбавленными водой лужами. Чен И осмотрел тела, пощупал торчащие из них стрелы. Ничего не поделаешь, план придется менять.

— От судьбы не уйдешь, — произнес он. — Оставьте их лежать здесь. Стражникам нужны будут тела, чтобы показать завтра толпе.

Мертвецов положили на камни мостовой. В стычке перепало еще кое-кому из людей Чена И, и теперь раненые жадно хватали воздух, совсем как собаки в жару. Чен И повернулся к Тэмуге, его гнев обратился в насмешку.

— Какое-то время можешь не бояться, малодушный юноша. Только знай: императорские воины перевернут весь город. Если я не выведу вас сегодня, придется ждать до весны.

Щеки Тэмуге пылали от унижения. Его спутники смотрели на него, только Хасар отвел взгляд. Чен И вложил клинок в ножны, маленький отряд отправилась в путь. Человек, которого обычно посылали вперед, уцелел и вновь побежал первым — проверить дорогу.

Западные ворота оказались меньше тех, через которые путники вошли в город. Тэмуге перепугался, увидев свет и услышав крики. Кто-то из горожан поднял тревогу, стражники высыпали из казарм и теперь обыскивали город. С большим трудом Чену И удалось привести своих людей незамеченными к большому строению у ворот. Он громко постучал в дверь. Бряцание доспехов и голоса раздавались совсем рядом, когда дверь открылась и Чен И со своими спутниками ввалился в дом.

— Пошли людей к самым высоким окнам, — приказал Чен И человеку, впустившему их. — Пусть сообщают обо всем, что увидят.

Он тихо выругался, и Тэмуге не посмел заговорить с ним. Под ключицей Хасара зияла уродливая рана. Увидев ее, Тэмуге забыл о своем страхе и попросил принести иглу и нить из бараньих кишок. Пока он грубым швом сшивал кожу, Хасар молчал и лишь изредка фыркал. Края раны были чистыми, Тэмуге надеялся, что она не воспалится. Забота о брате помогла ему отвлечься от мысли о том, что их преследуют, и сердце Тэмуге уже не колотилось так, словно хотело выскочить.

Кто-то наверху перегнулся через перила и хрипло прошептал:

— Ворота закрыты. Там человек сто солдат, только они не стоят на месте. Три десятка стражников охраняют ворота.

— Сколько у них арбалетов? — спросил Чен И.

— Около двадцати, может, больше.

— Значит, мы в ловушке. Стража перевернет весь город.

Коротышка повернулся к Тэмуге:

— Боюсь, я больше ничем не могу помочь. Меня казнят, если поймают, и Синему тонгу придется искать нового главаря. Я вас оставляю.

Каменщик Лян не сражался вместе с остальными. У него не было оружия, и, когда завязался бой, он отошел в сторону. Как ни странно, сейчас в тишине раздался его голос:

— Я знаю, как выйти. Если вы не боитесь немного запачкать руки.

— На улице стражники! — громким шепотом сообщил человек сверху. — Они обыскивают дома!

— Говори быстрее, Лян. — Чен И поторопил каменщика. — Если нас поймают, тебе тоже не поздоровится.

Каменщик мрачно кивнул.

— Идемте, здесь недалеко.

В тусклом желтом свете чадящих светильников, наполненных бараньим жиром, Чингис рассматривал шестерых воинов, стоявших на коленях. У всех шестерых руки были связаны за спиной. Все шестеро сохраняли бесстрастное выражение лица, словно не боялись ханского гнева. Чингиса вытащили из постели Чахэ, и теперь он кипел от ярости, даже после того, как увидел, что его позвал Хачиун.

Шестеро провинившихся были родными братьями — от младшего, почти мальчишки, до старших, уже взрослых воинов, обремененных семьями.

— Каждый из вас поклялся мне в верности, — гневно произнес Чингис.

Заговорив, он разъярился еще сильнее, и на какой-то миг ему захотелось обезглавить всех шестерых.

— Один из вас убил юношу-урянхайца. Пусть признается — тогда я пощажу остальных. Иначе умрете все.

Чингис медленно, чтобы они услышали, вытащил отцовский меч. За кольцом из светильников собралась толпа, которая все прибывала, — люди хотели увидеть справедливый суд. Что же, он не разочарует свой народ, подумал Чингис. Он встал возле младшего из братьев и легко, словно пушинку, поднял меч.

— Я могу найти виновного, — раздался из темноты тихий голос Кокэчу.

Братья повернулись к шаману, который вошел в круг тусклого света. Взор Кокэчу был ужасен.

— Мне достаточно положить руку на голову каждого из них, и я узнаю правду.

Братьев била крупная дрожь. Чингис сунул меч в ножны.

— Говори свои заклинания, шаман. Мальчика разорвали на части. Найди виновного.

Кокэчу с легким поклоном встал перед братьями. Они не смели поднять на шамана глаза, хотя изо всех сил старались не выдать своих чувств. Чингис зачарованно смотрел, как Кокэчу коснулся головы первого брата и закрыл глаза. Он говорил что-то на шаманском языке, непонятные слова вырывались из его рта неразборчивым потоком звуков. Один из провинившихся отпрянул и чуть не упал.

Когда Кокэчу поднял руку, первый брат зашатался, ошеломленный и бледный. Толпа стала еще больше, из темноты доносились сотни голосов. Кокэчу подошел ко второму брату, глубоко вздохнул, закрыл глаза и произнес:

— Мальчик… Мальчик видел…

Шаман замер, весь улус следил за ним, затаив дыхание. Наконец Кокэчу вздрогнул, словно стряхивая тяжкий груз.

— Повелитель, один из этих людей — предатель. Я видел его лицо. Он убил мальчишку, опасаясь разоблачения.

Стремительным шагом Кокэчу подошел к четвертому в ряду, самому старшему из братьев. Резко протянул руку, и его пальцы зашевелились в черных волосах воина.

— Я не убивал его! — отчаянно сопротивляясь, закричал тот.

— Если ты лжешь, духи заберут твою жизнь, — прошипел Кокэчу в наступившем молчании. — Солги, и пусть великий хан увидит, что ждет предателей и убийц.

Лицо воина исказилось от ужаса, и он воскликнул:

— Клянусь, я не убивал!

Неожиданно воин забился в конвульсиях под тяжелой рукой шамана. Толпа испуганно вскрикнула. Люди со страхом смотрели, как несчастный закатил глаза, его челюсть безвольно отвисла. Корчась и извиваясь, он упал на бок, на заиндевевшей траве разлилась дымящаяся лужа мочи.

Кокэчу стоял и смотрел, пока человек не затих, обратив к небу белки невидящих глаз. В улусе воцарилась тишина. Только Чингис смог ее нарушить, но и ему пришлось сделать усилие, чтобы преодолеть чувство гнетущего ужаса и благоговейного трепета.

— Развяжите остальных, — приказал хан. — Смерть юноши отмщена.

Кокэчу поклонился ему, и Чингис велел испуганным людям разойтись по юртам — ждать рассвета.

ГЛАВА 15

Над Баотоу разносился тревожный колокольный звон. Кое-где разбуженные горожане зажигали лампы, прогоняя ночной мрак. Тэмуге и его спутники спешили за Ляном. Торопливо пересекали лужицы света, в которых дождь казался золотыми крупинками, и снова ныряли в темноту.

Им чудом удалось выбраться из дома незамеченными. Лян хорошо знал этот квартал — он уверенно повел их в узкие переулки за богатыми домами. Поначалу большинство стражников собрались у городских ворот, но потом императорские воины стали двигаться к центру города, сжимая кольцо в поисках убийц своих товарищей.

Тэмуге тяжело дышал, стараясь держаться наравне со всеми. Они шли вдоль стены, хотя время от времени Лян сворачивал, огибая открытые дворы и перекрестки. Хасар, посматривая по сторонам, размашисто шагал рядом. После стычки со стражниками на его губах играла улыбка. По мнению Тэмуге, так улыбаться мог только глупец, который даже не представляет, что их ждет в случае поимки. Его собственного воображения хватало на двоих, и Тэмуге невольно поежился, представив пытку раскаленным железом.

Лян остановился у крепостной стены. Вокруг было довольно тихо, муравьиная суета стражников осталась позади, но колокол все еще гудел, из ворот выглядывали испуганные горожане.

Каменщик, отдуваясь, повернулся к своим спутникам.

— Здесь стену чинят, можно залезть наверх по веревкам, на которых поднимают корзины с камнями. Другого выхода из Баотоу сегодня нет.

— Ну-ка, покажи, — велел Чен И.

Лян оглянулся. Едва ли не в каждом окне кто-нибудь да торчал. Судорожно сглотнув, Лян приблизился к древней стене. Остальные последовали его примеру.

У огромных корзин для подъема каменных глыб лежали свернутые кольцами веревки. Три каната свисали со стены, и Чен И с довольным возгласом ухватился за один из них.

— Отлично, Лян! А лестниц здесь нет?

— Их убирают на ночь, — ответил Лян. — Можно взломать замок, только это нас задержит.

— Обойдемся веревками. Покажи, что нужно делать.

Каменщик бросил на землю мешок с инструментами и начал подниматься, тяжело пыхтя. В темноте было трудно определить высоту стены, но Тэмуге она показалась огромной. Он стиснул кулаки, не желая попасть в дурацкое положение перед Хасаром еще раз. Юноша дал себе слово, что влезет на стену, чего бы это ни стоило. Даже мысль о том, что его поднимут наверх, словно мешок, была унизительна.

Хо Са и Хасар полезли на стену вместе. Прежде чем начать подъем, Хасар оглянулся на Тэмуге. Похоже, считал, что его слабый братишка сорвется и, подобно каре небесной, падет Чену И на голову. Тэмуге сердито посмотрел на Хасара, тот ухмыльнулся и, не обращая внимания на рану, с ловкостью крысы вскарабкался наверх.

— Ждите здесь, — приказал Чен И остальным. — Я полезу с ними и вернусь, когда они спустятся на другой стороне. Кто-то должен поднять веревки.

Он сунул Тэмуге канат и стал наблюдать, как юноша ползет, подтягиваясь на дрожащих руках. Затем недовольно покачал головой.

— Не свались, боязливый монгол, — произнес он, натягивая веревку.

Коротышка Чен И проворно залез на стену, обогнав Тэмуге. Руки юноши горели, пот заливал глаза, но он упрямо поднимался по грубым камням. На самом верху было темно, и Тэмуге чуть не упал от неожиданности, когда сильные руки подхватили его и втащили на гребень.

Тэмуге лежал, тяжело дыша и радуясь, что подъем закончен. Сердце юноши бешено колотилось. Его спутники смотрели на город. Люди Чена И перерезали веревки, удерживаемые тяжелыми корзинами, Хасар и Хо Са втянули их наверх и перекинули на другую сторону.

Стена была шагов десять в ширину. Веревку пришлось перекинуть поперек, и Лян тихо выругался, увидев, что она не достает до земли.

— Будем прыгать. Надеюсь, никто не сломает ногу, — сказал он.

Затащили последнюю веревку, на которой висели, глухо стукаясь о камни, мешок с инструментами, лук Хасара и три меча. Лян аккуратно опустил ценный груз на другую сторону и замер, ожидая приказа Чена И.

— Поторопитесь, — сказал Чен И. — Вам еще придется идти пешком, пока не купите мулов.

— На муле я не поеду, — вмешался Хасар. — Неужели в вашей стране негде украсть приличных лошадей?

— Слишком рискованно. Вам нужно на север, если хотите вернуться к своему народу через государство Си Ся. До него всего несколько сотен ли, но сейчас повсюду отряды императорской армии. Лучше идите на запад, вдоль горной гряды, и только по ночам.

— Посмотрим, — ответил Хасар. — До встречи, маленький вор. Я не забуду о твоей помощи.

Он перевалился через край стены, повис на руках и только потом схватил болтающуюся веревку. Хо Са последовал за ним, коротко кивнув на прощание. Тэмуге тоже предпочел бы обойтись без слов, но коротышка тронул его за плечо.

— Ваш хан получил то, что хотел. Надеюсь, он сдержит обещания, данные от его имени.

Тэмуге кивнул. Сейчас его меньше всего заботило, пощадит ли Чингис Баотоу или сожжет дотла.

— Конечно, — произнес он. — Мы люди чести.

Чен И смотрел, как Тэмуге спускается, такой же слабый и неуклюжий, как и прежде. Оставшись один, главарь Синего тонга вздохнул. Он не доверял трусливому, с бегающими глазками Тэмуге. Вот Хасар — совсем другое дело, в нем Чен И чувствовал родственную душу. Монгол безжалостен, подобно Чену И, зато знает, что такое долг и честь. Во всяком случае, Чен И на это надеялся. Он еще раз вздохнул, пожал плечами и повернулся к городу. Разве можно быть хоть в чем-то уверенным? Чен И никогда не испытывал удовольствия от азартных игр и не понимал игроков.

— Ну что же, кости брошены, — пробормотал он. — Кто знает, как они упадут?

К десятому дню одежда четверых путников пропылилась, ноги были сбиты в кровь. Хасар, не привыкший ходить пешком, хромал, настроение его становилось все хуже и хуже. Каменщик Лян, оказавшись вне досягаемости Чена И, задал несколько вопросов и погрузился в мрачное молчание. Шагал с мешком за спиной и не делал попыток присоединиться к разговору, когда остальные обсуждали дальнейший путь. Все четверо, включая Ляна, питались зайцами, подстреленными Хасаром. Дул пронизывающий ветер, и путникам приходилось придерживать полы халатов.

Хасар хотел пойти на север, по самой короткой дороге. Тэмуге тщетно попытался переубедить брата. Тогда вмешался Хо Са — он в красках описал цзиньские крепости и Великую стену, которая оберегает государство от захватчиков. Конечно, ее давно никто не чинил, но все равно возле нее достаточно стражников, чтобы справиться с четырьмя плохо вооруженными людьми. Безопаснее всего было отправиться на запад, вдоль берегов Желтой реки до горного хребта, подковой огибающего Си Ся и пустыню Гоби.

На исходе десятого дня Хасар предложил зайти в небольшую деревушку поискать лошадей. У него с братом осталось еще много серебра и золота — вполне достаточно, чтобы до смерти перепугать крестьян, никогда не видевших подобного богатства. Путники не смогли найти ни одного торговца, готового поменять серебро на бронзовые монеты, и ушли с пустыми руками. Той же ночью они вновь пустились в путь, не желая долго оставаться в одном месте.

Взошла луна. Четверка уставших людей брела звериной тропой через сосновый лес, время от времени сверяя дорогу по звездам. Впервые в жизни Тэмуге чувствовал, что от него несет потом и грязью, и мечтал вновь оказаться в цзиньской бане. Он с грустью вспоминал большой город, чистый и уютный дом Чена И. Юношу не заботило, что в Баотоу полно нищих, что люди кишат там, как черви в засиженном мухами мясе. «Он — сын и брат хана — никогда не будет якшаться с чернью», — думал Тэмуге, для которого знакомство с жизнью богачей стало откровением. Он засыпал Ляна вопросами. Каменщик дивился, что Тэмуге ничего не знает о городской жизни, и, похоже, не понимал: для юноши его рассказы словно живительная влага в пустыне. Лян говорил Тэмуге о ремесленниках и подмастерьях, учебных заведениях, где великие ученые обмениваются мыслями и спорят без кровопролития. Лян рассказал и о сточных трубах, которые начали прокладывать даже в самых бедных кварталах города, но из-за продажных чиновников работа затянулась на добрый десяток лет. Тэмуге жадно впитывал слова Ляна, представлял, как сам прогуливается с учеными по залитому солнцем двору и обсуждает важные темы. Неожиданно юноша споткнулся о корень и чуть не упал. Хасар весело расхохотался.

Чуть позже Хасар, который шел впереди, внезапно замер, и Хо Са уткнулся ему в спину. Тангут, опытный воин, остановился, ничего не спрашивая. Лян застыл в недоумении, а у Тэмуге перехватило горло от страха. Он поднял голову. Неужели их преследуют? Пару дней назад они увидели на дороге стражников и обошли их стороной. Может, императорским воинам приказали отыскать беглецов? В отчаянии Тэмуге решил, что Чен И выдал их в обмен на собственную жизнь. Сам Тэмуге так бы и поступил. Ужас овладел юношей, в каждой тени ему мерещился враг.

— Что случилось? — прошептал он брату.

Хасар прислушался, поворачивая голову то туда, то сюда.

— Кто-то разговаривал. Ветер переменился, но я отчетливо слышал голоса.

— Надо бы повернуть на юг и пройти несколько ли, чтобы оторваться, — предложил Хо Са. — Или давайте отсидимся в чаще.

— Воины не разбивают лагерь в лесу — враг может подкрасться незаметно. Мы двинемся вперед, только очень медленно. Держите оружие наготове.

Лян вытащил из мешка молот на длинной ручке и нес его на плече. Тэмуге бросил на Хасара сердитый взгляд.

— К чему нам встреча с теми, кто бродит в этих лесах? — спросил юноша. — Хо Са прав, нужно их обойти.

— А если у них есть лошади? Скоро выпадет снег, а мне надоело ноги бить, — ответил Хасар.

Не говоря больше ни слова, он крадучись двинулся вперед. Остальным пришлось следовать за ним. Тэмуге тихо выругался. Людям, подобным Хасару, не разрешили бы ходить по улицам его воображаемого города. Разве только охранять крепостные стены, в то время как более достойные получали бы заслуженные почести.

Они шли по узенькой тропке и вскоре увидели меж деревьев отблески огня, а затем в ночной тиши услышали смех. Хасар радостно улыбнулся — неподалеку заржала лошадь.

Четверо путников осторожно двинулись к костру на прогалине. Оттуда доносились крики и смех, которые заглушали шорох шагов. Подойдя поближе, Хасар лег на живот и заглянул на крошечную полянку, всю в переплетении узловатых корней.

Там был мул, привязанный за кожаный повод к дереву. К большой своей радости, чуть поодаль Хасар увидел трех стреноженных коней. Небольшого роста, поджарые, кони стояли, опустив головы. Взгляд Хасара стал жестче, когда он заметил на крупах животных белые полосы шрамов. Монгол достал лук и стрелы.

У костра обнаружились четверо: трое мучили одного, тщедушного человечка в темно-красной одежде. В отблесках пламени его бритая голова блестела от пота. У его мучителей не было оружия, кроме ножей на поясах и короткого лука, прислоненного к стволу дерева. Негодяи по очереди били свою жертву. Лицо человечка распухло и покрылось синяками. Однако один из разбойников не смеялся — из его разбитого носа ручьем текла кровь. Он ударил человека в красном палкой, тот закачался. Удар вышел звонкий, и Хасар хищно ухмыльнулся, пробуя тетиву на ощупь. Он осторожно отполз назад, к Хо Са, еле слышно прошептал:

— Нам нужны их лошади. Они не похожи на стражников. Двоих я сниму стрелами, третий — твой. Там есть еще один, помоложе, у него голова как яйцо. Он еще отбивается. Впрочем, с тремя бедолаге не совладать.

— Наверное, это монах, — сказал Хо Са. — Они умеют драться, хотя в основном молятся и просят подаяние. Не надо его недооценивать.

Хасар удивленно поднял брови.

— Я вырос, упражняясь с разными видами оружия с утра до вечера. И не встретил ни одного из ваших воинов, равного мне по силе.

Хо Са нахмурился и покачал головой.

— Если это монах, он постарается никого не убивать. Я видел, как его товарищи показывают свое мастерство правителю Си Ся.

— Странные вы люди, — заметил Хасар. — Воины у вас хотят сражаться, да не умеют, монахи умеют, да не хотят. Вели Ляну держать молот наготове. Я выстрелю, а он пусть ударит разбойника по черепу.

Хасар вернулся к полянке и осторожно встал на колени. К большому его удивлению, человек с окровавленным носом лежал на земле, корчась от боли. Оставшиеся двое смотрели на монаха в угрюмом молчании. Монах стоял прямо и что-то тихо говорил своим мучителям. Один из них злобно ухмыльнулся, бросил палку и достал из-за пояса нож.

Хасар натянул тетиву, лук скрипнул, и монах посмотрел сквозь пламя костра на монгола, готовый отскочить в сторону. Остальные ничего не заметили. Разбойник с ножом бросился на монаха, целясь ему в грудь.

Хасар выдохнул, выпуская стрелу, которая вонзилась под мышку нападавшему, сбив его с ног. Другой повернулся на крик Хо Са и Ляна, которые выскочили из-за деревьев. Не дожидаясь подмоги, монах шагнул к разбойнику и ударил его по голове. Тот упал в костер. Не обращая внимания на подбежавших Хо Са и Ляна, монах вытащил разбойника из огня и стал хлопать по тлеющим волосам и одежде. Тело злодея обмякло, но монах, казалось, не замечал его веса.

Закончив, он повернулся к путникам и слегка нагнул голову. Человек с разбитым носом застонал от страха и боли. Хасар вытащил еще одну стрелу и направился к нему. Тэмуге шел за братом по пятам.

Догадавшись о намерениях Хасара, монах метнулся вперед, закрывая корчащегося разбойника собой. Из-за обритой головы он казался почти мальчишкой.

— Отойди, — велел Хасар.

Монах не двинулся с места, только сложил на груди руки, не сводя глаз со стрелы.

— Хо Са, скажи ему, пусть посторонится, — произнес Хасар, стискивая зубы, — он удерживал лук в натянутом состоянии. — Скажи, что мы заберем его мула, а он сам пусть идет куда хочет, только сначала я убью вот этого.

Хо Са заговорил, и лицо монаха просветлело, когда он услышал знакомую речь. Он что-то сказал в ответ, и между ним и Хо Са завязался оживленный разговор. Увидев, что они не собираются умолкать, Хасар выругался на цзиньском языке и ослабил тетиву.

— Монах говорит, что не нуждался в нашей помощи и что мы не вправе забирать жизнь человека, раз она нам не принадлежит, — сообщил наконец Хо Са. — Еще он сказал, что не может дать нам мула, так как сам одолжил его.

— Он, что, не видит мой лук? — мрачно спросил Хасар, мотнув головой в сторону монаха.

— Даже если бы ты велел нацелить на него десяток луков, он бы не испугался. Это святой человек, страх ему неведом.

— Святой мальчишка с мулом для Тэмуге, — ответил Хасар. — Или, может, ты поедешь на одном коне с моим братом?

— Я не против, — быстро согласился Хо Са.

Он снова заговорил с монахом, трижды поклонившись ему во время беседы. Когда они закончили, юноша кивнул и посмотрел на Хасара.

— Монах говорит, что ты можешь взять лошадей, — сказал Хо Са. — А он останется здесь, будет ухаживать за ранеными.

Хасар покачал головой, не в силах понять монаха.

— Он поблагодарил меня за то, что я его спас?

Хо Са немного смутился.

— Его не нужно было спасать.

Хасар нахмурил брови. Монах, напротив, смотрел совершенно спокойно.

— Этот человек понравился бы Чингису, — внезапно произнес монгол. — Спроси, не хочет ли он поехать с нами.

Хо Са снова заговорил, но юноша, не отводя взгляда от Хасара, покачал головой.

— Монах говорит, что Будда может направить его по странному пути, только его место среди бедных.

— Бедных везде хватает, — отрезал Хасар. — Спроси, откуда он знает, что это не его Будда послал нас ему навстречу.

Хо Са кивнул и что-то сказал. Лицо монаха осветилось неподдельным интересом.

— Он спрашивает, знакомо ли твоему народу имя Будды, — сказал Хо Са.

— Передай монаху, — ухмыльнулся монгол, — что мы верим в Отца-небо над нами и Мать-землю под нами. А все остальное — борьба и боль до самой смерти.

Заметив, что Хо Са поморщился от такой нехитрой философии, Хасар усмехнулся.

— И это все, во что ты веришь? — поинтересовался тангут.

Хасар бросил взгляд на брата.

— Те, кто поглупее, верят в духов, но большинство из нас верят в хорошего коня и крепкую правую руку. И нам дела нет до этого Будды.

Когда Хо Са закончил переводить слова Хасара, юный монах кивнул и зашагал к привязанному мулу. Хасар и Тэмуге удивленно смотрели, как юноша сел в седло, а животное под ним захрапело и стало брыкаться.

— Ну и мерзкая скотина! — воскликнул Хасар. — Так юноша идет с нами?

Хо Са удивился, когда монах согласно кивнул.

— Вот и ладно, — сказал Хасар. — Только передай ему, что я не позволю оставлять в живых моих врагов. Пусть мне не мешает. А полезет еще раз — отрежу его лысую голову.

Услышав его слова, монах рассмеялся и хлопнул себя по бедру. Хасар снова нахмурился.

— Я Хасар из племени Волков, — произнес монгол, показывая на себя. — А как тебя зовут?

— Яо Шу! — ответил юноша, дважды стукнув себя кулаком в грудь.

Похоже, знакомство развеселило монаха — он залился смехом. Хасар удивленно смотрел на юношу.

— Садись на коня, Хо Са, — скомандовал он наконец. — Гнедая кобыла моя. По крайней мере, больше не придется идти пешком.

Путники быстро взобрались на коней. Хо Са и Тэмуге досталась одна лошадь, они уселись на нее, сняв седло. Разбойники молчали, понимая, что их жизнь висит на волоске. Они долго смотрели вслед незнакомцам и начали ругаться только после того, как убедились, что поблизости никого нет.

Ущелье, отделяющее государство Си Ся от южного края пустыни, пустовало, когда туда добрались пятеро путников. В горах, далеко к северу, зима уже вступила в свои права, на несколько долгих месяцев сковала землю. В самом ущелье ревел пронизывающий холодный ветер, словно радуясь, что ничто ему не мешает. На пути ветра больше не было крепости, и он дул без остановки, вздымая клубы песка и пыли.

Добравшись до прохода в горах, Хасар и Тэмуге спешились при мысли о том, сколько крови пролили их воины, штурмуя здешнюю крепость. Чингис велел ее разрушить. Несколько глыб все еще лежали на песке, остальные по приказу хана оттащили подальше. Только квадратные отверстия в скалах, где крепились леса и подпорки, напоминали о несуществующих ныне стенах. Больше ничего не преграждало племенам дорогу на юг, и Хасар ощутил гордость за свой народ.

Они с братом шли по ущелью, глядя на поднимающиеся с обеих сторон скалы. Каменщик и монах не понимали их чувств, ведь они не бывали в этих местах, где за крепостью из черного камня Западное Ся наслаждалось безраздельной властью.

Хо Са повернул коня на юг, к опустевшим полям. Вдалеке виднелись темные пятна — там сожгли сгнивший урожай, и на земле остался пепел.

«Крестьянам придется голодать, и жителям Иньчуаня, наверное, тоже», — подумал Хо Са и сокрушенно покачал головой.

Четыре долгих месяца он не был дома. Хо Са мечтал хотя бы еще раз увидеть жену и сыновей. Интересно, на что живут уцелевшие от расправы воины после того, как великий хан разбил тангутское войско? Кочевники сокрушили существующий с давних пор мир. Хо Са содрогнулся, вспомнив о жестокости монголов. Горечь от потери друзей и соратников до сих пор разъедала его сердце. Впрочем, самое большое унижение Хо Са испытал, видя, как отдают дикарям королевскую дочь. Тангут содрогнулся при мысли, что юная красавица должна жить в вонючей юрте среди овец и коз.

Хо Са посмотрел на долину и вдруг понял, что ему будет недоставать компании Хасара. Да, монгол неотесан и жесток, но Хо Са с гордостью вспомнил об их совместном путешествии. Никто из тангутов не смог бы похвастаться, что тайно проник в цзиньский город и вернулся живым, прихватив главного каменщика! Нет, конечно, Хасар не подарок. Хо Са однажды чуть не погиб из-за него в деревне, где монгол выпил слишком много вина. Тангут потер шрам на боку, оставленный кинжалом стражника. Воин навещал в деревне семью и наткнулся на Хасара. Протрезвев, монгол напрочь забыл о драке. Порой он страшно злил Хо Са, зато от его бесшабашной жизнерадостности становилось легче на душе. Хо Са с тревогой подумал, что не сможет заново привыкнуть к жесткой дисциплине, царящей в тангутском войске. Государь обещал монголам ежегодную дань, и Хо Са решил, что попросит о назначении в отряд стражников, которые должны будут доставить ее через пустыню. Ему хотелось взглянуть на землю, породившую племена.

Хасар, улыбаясь, подошел к своим спутникам. Воин был счастлив — они вернулись домой, выполнили задание Чингиса. Пыль покрывала их одежду, а на лицах запеклась грязь. По дороге Яо Шу учился у Хо Са говорить на языке кочевников. У Ляна получалось хуже, однако и он запомнил несколько нужных слов. Монах, каменщик и воин посмотрели на Хасара и неуверенно кивнули в ответ, не понимая причину его радости.

Хасар подошел к Хо Са. К своему удивлению, тангут почувствовал, как в груди что-то сжалось при мысли, что придется оставить эту странную компанию. Он хотел что-то сказать, Хасар его опередил.

— Смотри, Хо Са, и запоминай. Ты не скоро попадешь домой.

— Что? — возмутился воин. Миролюбивое настроение как рукой сняло.

Хасар пожал плечами.

— Твой правитель отдал тебя на год. Сменилось четыре луны, еще две — и мы будем дома. Ты нам нужен, чтобы переводить для каменщика и учить монаха говорить на приличном человеческом языке. Неужели ты полагал, что я оставлю тебя здесь? Да ты и вправду так думал! — Хасар, похоже, пришел в восторг, заметив обиженное выражение, промелькнувшее на лице Хо Са. — Мы вернемся в степь, Хо Са. Проверим на парочке холмов, чему научит нас этот каменщик, а когда будем готовы, отправимся воевать. Может, к тому времени ты станешь так полезен для нас, что я попрошу тебя у твоего господина еще на год или два. Думаю, он тогда пошлет меньше дани — вычтет твою цену.

— Ты говоришь так, чтобы меня позлить! — сердито сказал Хо Са.

— Может, лишь самую малость, — рассмеялся Хасар. — На самом деле ты хороший воин и знаешь страну Цзинь. Ты нам пригодишься, когда мы пойдем на нее войной.

Хо Са бросил на Хасара гневный взгляд. Монгол шутливо шлепнул тангута по ноге, отвернулся, но продолжил говорить:

— Мы перекроем воду в каналах. А когда земля иссохнет, заберем добычу и женщин. Что еще нужно воинам? Может, я даже найду вдовушку, Хо Са, чтобы грела тебя по ночам. Раскрой глаза — на самом деле я оказываю тебе услугу!

Хасар снова взобрался на лошадь и подъехал к Тэмуге, которого Лян подсаживал в седло. Наклонился поближе к брату.

— Степи зовут нас, брат, слышишь?

— Слышу, — ответил Тэмуге.

Он не меньше брата хотел вернуться домой, но лишь по одной причине: Тэмуге теперь знал, к чему нужно стремиться, если победят монголы. Брат мечтал о войне и набегах, а Тэмуге мерещились богатые города с их роскошью и властью.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1211 год нашей эры

Год Синь-Вэй[3] (Небесный ствол — Металл. Земная ветвь — Овца)

Династия Цзинь — император Вэй

ГЛАВА 16

Чингис в полном боевом облачении смотрел, как его люди штурмуют Линьхэ. Кочевники взяли город в кольцо, под копытами их лошадей рисовые поля на много ли вокруг превратились в коричневую грязь. Хвосты девятибунчужного знамени поникли без ветра, заходящее солнце освещало огромное войско, которое великий хан привел под стены города.

Нукеры Чингиса ждали приказов, их лошади нетерпеливо рыли землю копытами. Рядом с великим ханом стоял слуга, держа в поводу каурую кобылу, но Чингис не спешил садиться в седло.

Неподалеку от крепостных стен возвышался шатер из кроваво-красной ткани. Войско Чингиса неумолимо двигалось вперед, сокрушая сопротивление цзиньцев, пока в округе не остался только один непокоренный город — Линьхэ. Цзиньская армия в панике покинула казармы и придорожные форты, бросила города и селения. Она бежала, разнося по стране страх перед завоевателями. Даже Великая стена не стала препятствием для монголов, у которых теперь были каталульты и лестницы. Чингис испытал удовлетворение, наблюдая за тем, как новые боевые орудия разбивают стену в щебень. Монголы безжалостно расправлялись с защитниками стены, сжигали деревянные здания почтовых станций, и чжурчжэни не могли сдержать их натиск. Цзиньцы бежали, чтобы быть уничтоженными.

Чингис не сомневался, что рано или поздно получит отпор: когда у какого-нибудь цзиньского генерала хватит умения и храбрости возглавить войска и вступить в сражение. Может, когда монголы подойдут к Яньцзин. Но не сегодня.

Город Шамба пал за семь дней. Всего три дня понадобилось, чтобы сжечь Уюнь. Чингис улыбнулся, видя, как выпущенные из катапульт камни рушат стены Линьхэ. Каменщик, доставленный братьями, показал монголам новый способ ведения войны. Теперь никакие стены для них не преграда. За два года племена научились строить катапульты, узнали о секретах и слабых местах крепостных сооружений Цзинь. Сыновья Чингиса росли высокими и сильными, старший стал почти мужчиной. Этого было достаточно. Чингис вернулся на землю своих врагов, хорошо подготовившись к встрече.

Он стоял далеко от катапульт, но до него доносились глухие удары камней о стены. Цзиньские воины не решались выйти из крепости и встретить врага лицом к лицу, хотя Чингис был бы этому рад. Пусть не ждут пощады, ведь красный шатер уже поставлен.

Мокрые от пота люди закидывали Линьхэ камнями из катапульт, постепенно разрушая крепость. Чингис вспомнил, что Лян показал ему наброски еще более страшного орудия. Хан представил себе огромную метательную машину, которая, по словам Ляна, будет бросать булыжники на сотни шагов и с сокрушительной силой. Цзиньский каменщик нашел призвание в постройке боевых орудий для правителя, который высоко оценил его талант. Чингис обнаружил, что прекрасно понимает чертежи Ляна, как будто занимался этим всю жизнь. Хан до сих пор не умел читать и писать, зато сразу уловил принцип действия конструкции из веревок, рычагов и блоков. Он решил дать Ляну возможность соорудить новое устройство для осады Яньцзина.

Как бы то ни было, императорский город не Линьхэ, его так просто не возьмешь. Чингис недовольно хмыкнул, вспомнив о крепостных рвах и мощных стенах. Лян говорил, что в основании их толщина достигает семи человеческих ростов. Стены Шамбы обрушились в подземелья, вырытые под ними, но крепостные башни Яньцзина построены на камнях, под них не подкопаешься. Чтобы попасть в императорский город, нужно что-то посерьезнее катапульт, решил Чингис. Ничего, в его распоряжении есть и другие орудия, а воины становятся опытнее с каждой победой.

Вначале Чингис думал, что они возмутятся, если их поставить к катапультам. Кочевники никогда не были пехотинцами, но Лян рассказал им о механизмах, и очень многие поняли принцип их работы. Чингис не скрывал радости по поводу того, что в улусе появились люди, способные разрушать стены, и воины с гордостью встречали его взгляд.

Увидев, что большой кусок стены рухнул, Чингис обнажил в ухмылке зубы. Катапультами командовал Субудай, тысяча его людей стояла прямо под стенами Линьхэ. Остальное войско, разбившись на отряды, ждало у всех четырех ворот в город, готовое при первой возможности броситься в атаку. Субудай ходил между орудиями, направлял удары. Невольно Чингис ощутил гордость за своих людей, которые научились новым способам ведения войны. Если бы только отец был жив, если бы только видел это!

Вдали Субудай послал к стенам людей, вооруженных длинными пиками с крючками. Под прикрытием деревянных щитов они расшатывали поврежденные камни, вытаскивали их из кладки. Цзиньские лучники не могли сделать ни единого выстрела, не рискуя собственной жизнью. Даже если кому-то и удавалось выпустить стрелу, та всего лишь пронзала дерево.

На краю стены показались цзиньцы и вылили на нападавших содержимое огромного железного котла. Несколько человек упали, сраженные стрелами, их место тут же заняли другие. Чингис нахмурился — черная жидкость окатила примерно десяток его воинов. Они нырнули под деревянный щит, но сверху уже летели горящие факелы. Вспыхнуло пламя, его рев заглушал крики несчастных, которые горели заживо и задыхались от дыма.

Вокруг раздались ругательства — живые факелы метались между остальными группами воинов, нарушая ход атаки. В поднявшейся суматохе цзиньские лучники стреляли в каждого, кто показывался из-под дощатого укрытия.

Субудай отдал команду, и воины под деревянными щитами медленно отступили, хотя и не все — некоторые корчились на земле, объятые огнем. Чингис одобрительно кивнул, когда вновь засвистели катапульты. Хан слышал о горючем земляном масле, но никогда не видел, чтобы его использовали для защиты крепостей. Оно загоралось куда быстрее бараньего жира, которым монголы заполняли светильники, и хан решил, что обязательно наберет себе такого масла. Может, даже из запасов Линьхэ, если там что-нибудь останется до конца осады. Каждый день Чингису приходилось запоминать тысячи новых вещей, голова уже гудела от планов.

Обугленные дымящиеся тела лежали под стенами города. До Чингиса донеслись ликующие возгласы цзиньцев. Он с нетерпением ждал, когда же наконец воины Субудая пробьют брешь в стене. Скоро начнет темнеть, и с заходом солнца Субудаю придется увести людей.

Под пение катапульт Чингис стал прикидывать, сколько человек погибло во время атаки. Впрочем, какая разница? Субудай командовал самыми неопытными воинами, которых нужно было закалить в бою. За два проведенных в горах года восемь тысяч мальчишек стали взрослыми и присоединились к войску. Большинство из них поступило под начало Субудая. Они назвались Волчатами, в честь Чингиса. Субудай просил, чтобы им разрешили войти в город первыми, но Чингис предпочел, чтобы они занялись стенами. Пусть вместе со своим молодым командиром понюхают крови.

Чингис слушал крики раненых, задумчиво постукивая пальцами по лакированным пластинкам доспехов. Еще два куска стены рухнули, открыв воинам Субудая группку цзиньских лучников. Крепость Линьхэ сейчас была похожа на выщербленную челюсть, и Чингис понял, что скоро все закончится. К стене подтащили лестницы, люди у катапульт могли наконец передохнуть. Они стояли усталые и довольные.

Возбуждение нарастало, Субудай со своими Волчатами полез на стену, фигуры темными пятнами выделялись на серых камнях. Лучшие монгольские лучники, которые могли пробить птичье яйцо на расстоянии ста шагов, прикрывали атаку. Едва показавшись наверху, цзиньские воины падали, густо утыканные стрелами.

Чингис удовлетворенно кивнул и взял поводья своей лошади, готовясь вскочить в седло. Животное захрапело, чувствуя настроение хозяина. Хан огляделся по сторонам, посмотрел на спокойные лица нукеров, на колонны воинов, окружившие город. Он создал величайшую в мире армию, каждый военачальник командовал туменом из десяти тысяч человек и сам решал, что делать. Люди Арслана ждали с другой стороны Линьхэ, их не было видно, зато Чингис заметил бунчужное знамя Джелме, которое развевал поднявшийся ветер. Солнце заливало войска золотым и оранжевым цветом, на земле дрожали длинные тени. Чингис отыскал взглядом Хасара и Хачиуна. Один ждал у восточных ворот, другой — у западных. Кто-кто, а братья не упустят возможности первыми ворваться на улицы Линьхэ.

За плечом хана маячила огромная фигура Толуя, который когда-то был нукером Илака. От одного взгляда повелителя воин горделиво расправил плечи. Старые, испытанные друзья стояли рядом, кивали, встретившись с ханом глазами. В первом ряду было всего двадцать конников, опытных воинов, достигших тридцати лет, как сам Чингис. Хан улыбнулся: до чего жадно они смотрят на город, готовые в любой миг сорваться с места!

В Линьхэ уже занялся пожар, тут и там поднимались густые клубы дыма, похожие на грозовые облака в родных степях. Чингис смотрел и ждал, его руки подрагивали от напряжения.

— Я пришел благословить тебя, мой повелитель, — прервал мысли Чингиса знакомый голос.

Хан повернулся и махнул своему шаману, первому среди людей, которые прошли темными тропами. Кокэчу больше не носил лохмотьев, как в дни службы хану найманов. На нем был халат из темно-синего шелка, подпоясанный шитым золотом кушаком. С кожаных браслетов свисали цзиньские монеты, они звенели каждый раз, когда шаман поднимал руки. Чингис невозмутимо склонил голову, Кокэчу овечьей кровью начертил на его лице полосы. Шаман шептал молитву Матери-земле, знакомые слова успокаивали хана, дарили уверенность.

— Она примет кровь, которой ты ее оросишь, с той же радостью, что принимает дождь.

Чингис медленно выдохнул — ему было приятно ощущать страх своих людей. Закаленные в боях воины при приближении Кокэчу испуганно замолкали. Чингис видел, что с каждым днем шамана боятся все больше, и использовал страх для укрепления порядка в войске, поддерживая и поощряя Кокэчу.

— Хочешь, я прикажу убрать красный шатер, повелитель? — спросил шаман. — День на исходе, и черная ткань уже готова.

Чингис задумался. Не кто иной, как Кокэчу, предложил простой способ вселять ужас в жителей цзиньских городов.

В первый день осады под крепостными стенами разбивали белый шатер, показывая, что никакие воины не спасут обреченный город. Если до заката ворота оставались закрытыми, на рассвете полотнище меняли на красное, и Чингис давал обещание убить всех горожан-мужчин. Раскинутый на третий день черный шатер означал, что пощады не будет — каждого жителя ждет жестокая смерть.

Цзиньские города на востоке должны были усвоить этот урок, и Чингис задумывался, действительно ли они сдадутся быстрее, как предсказывал Кокэчу. Шаман знал, как держать людей в страхе. Хан понимал, что будет трудно убедить войско, привыкшее уничтожать все на своем пути, не трогать сдавшиеся без боя города, но предложение шамана ему понравилось. В этой войне скорость решает все, если же города покорятся сразу, он сможет двигаться еще быстрее. Чингис наклонился к шаману, показывая свое благоволение.

— День еще не закончился, шаман. Женщины останутся в живых. Слишком старые и некрасивые разнесут вести, и по стране пойдет гулять страх.

— Как пожелаешь, мой повелитель, — сказал Кокэчу, его глаза блестели.

Чингису нравился Кокэчу. Хану нужны были умные люди, чтобы добиться всего, о чем он когда-то мечтал.

— Повелитель! — позвал один из нукеров.

Чингис резко обернулся и увидел, что юные воины Субудая сумели распахнуть северные ворота. Цзиньцы отчаянно защищались, и несколько Волчат упали, сраженные неприятелем. Краешком глаза Чингис заметил, что тумен Хасара во весь опор поскакал к городу. Хачиун со своими людьми по-прежнему ждал у восточных ворот и с досадой смотрел, как братья входят в город.

— Вперед! — скомандовал Чингис, ударив лошадь пятками.

Рассекая воздух, он вспомнил, как когда-то скакал по родным степям. В правой руке Чингис держал длинное березовое копье — еще одно новшество. Пока только несколько самых сильных багатуров могли управляться с незнакомым оружием, хотя с каждым днем все больше воинов перенимали новый обычай. Окруженный верными соратниками, Чингис мчался к Линьхэ, подняв острие копья.

Он знал: будут еще города, но эти, самые первые, навсегда останутся в его памяти. С громкими воплями конники ворвались в ворота, расшвыривая цзиньских воинов, словно окровавленные листья.

В полной темноте Тэмуге подошел к юрте Кокэчу. Из-за двери доносился тихий плач. Юношу он не остановил. Ночь была безлунная, а Кокэчу сказал ему, что такое время лучше всего подходит для обучения. Вдали догорал разрушенный Линьхэ, улус затих после тяжелого дня.

Рядом с шаманской юртой стояла еще одна, низкая и тесная. Тэмуге пришлось заползать в нее на коленях. Внутри горел единственный тусклый светильник, от густого дыма у Тэмуге сразу же закружилась голова. Кокэчу сидел, скрестив ноги, на черном шелковом ковре. Все убранство юрты он получил от Чингиса, и Тэмуге ощутил зависть, смешанную со страхом.

Кокэчу позвал его, и он пришел. Не спрашивая разрешения, юноша сел напротив шамана. Глаза Кокэчу были закрыты, он почти не дышал. Тишина угнетала Тэмуге, он вздрогнул при мысли о том, что проникающий в легкие дым наполнен злыми духами. На двух медных блюдцах курились благовония. Интересно, в каком городе их отыскали? В монгольских юртах появилось множество странных вещей, предназначение которых мало кто знал.

Тэмуге закашлялся — слишком много дыма вдохнул. Голая грудь Кокэчу дрогнула, он поднял веки и стал смотреть как бы сквозь Тэмуге. Потом сфокусировал взгляд и улыбнулся. Под глазами шамана залегли глубокие тени.

— Ты давно не приходил ко мне. Луна сделала полный круг, — произнес шаман хриплым от дыма голосом.

Тэмуге отвернулся.

— Я сомневался. Кое-что из сказанного тобой… слишком тревожно.

— Дети боятся темноты, взрослые — власти, — отрывисто рассмеялся Кокэчу. — Она притягивает, но может поглотить. Играть в эту игру нелегко.

Он пристально смотрел на Тэмуге, пока тот не поднял взгляд, поморщившись, словно от боли. Немигающие глаза Кокэчу странно поблескивали, зрачки потемнели и расширились.

— А разве сегодня ты пришел не затем, чтобы вновь погрузить руки во тьму? — прошептал шаман.

Тэмуге глубоко вздохнул. Дым больше не раздражал легкие, голова стала пустой, и юноша ощутил уверенность.

— Мой брат хан сказал, что, пока я был в Баотоу, ты нашел предателя. По его словам, ты чудесным образом угадал его среди нескольких воинов.

— С того времени многое изменилось, — ответил Кокэчу, пожав плечами. — Я чуял его вину. Ты тоже можешь этому научиться.

Усилием воли Кокэчу собрался с мыслями. Он привык к дурманящему дыму и мог вдыхать его гораздо дольше, чем Тэмуге, но сейчас перед его взором уже начали появляться яркие вспышки.

Тэмуге чувствовал, как все тревоги уходят прочь, пока он сидит с этим необыкновенным человеком, от которого по-прежнему пахнет кровью. Заплетающимся языком юноша прошептал:

— Чингис рассказывал, что ты положил руки на голову предателя и говорил на древнем языке. Предатель закричал и умер без единой раны.

— И ты бы хотел научиться этому? Здесь нет никого, кроме нас, не стесняйся. Скажи, ты ведь этого хочешь?

Тэмуге слегка сгорбился, его руки коснулись шелкового ковра, он отчетливо ощущал, как скользит под пальцами гладкая ткань.

— Да, я хочу, чтобы ты меня научил.

Кокэчу улыбнулся, обнажив темные десны. На самом деле он не знал, правильно ли определил предателя и, вообще, был ли предатель среди братьев. В руке, которую Кокэчу положил на голову несчастному, он сжимал кусочек воска с двумя зубами и ядовитой железой смертельно опасной змеи. Шаман долго охотился за ней, рискуя собственной жизнью. Кокэчу довольно хмыкнул, вспомнив выражение благоговейного ужаса на лице хана, когда тот увидел, как жертва бьется в судорогах от одного прикосновения. Несчастный почернел и распух перед смертью — никто не заметил под его волосами двух маленьких ранок. Кокэчу выбрал его из-за цзиньской девушки, которую воин взял в жены. Она ходила за водой мимо юрты шамана и пробудила в нем вожделение. Когда Кокэчу попытался овладеть красавицей, та отвергла домогательства, словно была ему ровней, а не простой рабыней. Шаман рассмеялся — перед смертью ее муж все понял, Кокэчу увидел это по его глазам. Теперь Кокэчу боялись и уважали. Другие шаманы не осмеливались оспорить его превосходство после того, как он показал свою силу. Кокэчу не испытывал чувства вины. Он знал, что его предназначение — быть рядом с великим ханом, торжествовать над врагами. Если для этого понадобится убить тысячу человек, его рука не дрогнет.

Кокэчу заметил, что взгляд Тэмуге стал бессмысленным от густого дыма. Шаман стиснул зубы, отгоняя благодушное настроение. Сейчас нужен ясный ум, нужно покрепче привязать к себе ханского брата, да так, чтобы тот никогда не смог освободиться.

Кокэчу сунул палец в небольшой сосуд, достал немного темной блестящей пасты, в которой чернели крошечные зернышки. Другой рукой раскрыл Тэмуге рот и размазал массу по языку юноши. От горечи Тэмуге поперхнулся. Сплюнуть он не успел — все во рту занемело. Он услышал за спиной шепот и завертел головой, пытаясь определить источник звука.

— Погрузись в свои самые темные мысли, Тэмуге, — прошептал шаман. — Я поведу тебя. Нет, лучше я поделюсь с тобой своими кошмарами.

На рассвете Кокэчу выбрался из юрты, его халат покрывали пятна пота. Тэмуге остался лежать без памяти на шелковом ковре. Шаман знал, что юноша проспит почти весь день. Сам Кокэчу не пробовал темную пасту, боялся наговорить лишнего перед Тэмуге. Шаман не желал из-за неосторожных слов оказаться в чьей-либо власти, особенно сейчас, когда перед ним прекрасное будущее. Он несколько раз глубоко вдохнул, чувствуя, как мысли проясняются от холодного воздуха. Одежда и тело пропахли сладким дурманящим дымом, и Кокэчу хихикнул, подходя к своей юрте.

Он распахнул дверь. Жена убитого им воина сидела на коленях у очага, там, где он ее оставил. Белокожая, хрупкая, она была необыкновенно красива. Кокэчу вновь охватила похоть, и он удивился собственной ненасытности. Наверное, это все из-за дыма.

— Сколько раз ты не подчинялась мне? — грозно спросил Кокэчу.

— Я не делала этого, — ответила женщина, дрожа от страха.

Он протянул руку, чтобы тронуть ее лицо, пальцы не слушались. Разозлившись, Кокэчу ударил женщину, и она упала на пол.

Кокэчу тяжело дышал, глядя, как она с трудом вновь встает на колени. Когда он стал развязывать пояс халата, женщина подняла голову. Рот у нее был в крови, нижняя губа распухла. Это зрелище еще больше распалило Кокэчу.

— Зачем ты бьешь меня? Что еще тебе нужно? — спросила женщина. В ее глазах блестели слезы.

— Власти над тобой, — ответил он, улыбаясь. — Что еще нужно мужчине? Это в нашей крови. Каждый был бы тираном, если бы мог.

ГЛАВА 17

Императорский город Яньцзин затих перед рассветом, правда, скорее от обильной еды и чрезмерных возлияний на празднике Фонарей, чем от страха перед монгольским войском. С заходом солнца император Вэй вышел на специально сооруженный помост к волнующимся толпам народа, и тысяча танцоров ударили в гонги и затрубили в трубы. Казалось, от оглушительного грохота даже мертвые встанут из могил. В знак смирения император был бос. Миллионы людей скандировали: «Десять тысяч лет жизни императору! Десять тысяч лет!» — и многоголосый крик разносился по улицам. В праздник Фонарей ночь изгоняли из города — он сиял, как драгоценный камень, освещенный мириадами огоньков. Даже три больших пруда сверкали — на волнах качались крошечные суденышки с горящими свечками. Шлюз открыли, лодочки устремились по Великому каналу, длиною в три тысячи ли, до южного города Ханчжоу, словно огненная река. Образ понравился юному императору, безропотно ожидавшему, когда же наконец утихнет грохот и рассеется белый дым от фейерверков. Их было так много, что город пропах порохом, а воздух горчил. Император знал: в эту ночь будет зачато много детей, в удовольствии или от насильников. Совершится больше сотни убийств, а дюжина пьяных найдет смерть в темных глубинах озера. Каждый год одно и то же.

Императору пришлось вытерпеть звучавшие отовсюду приветственные крики и возгласы в свою честь. Даже нищие, рабы и шлюхи радостно выкрикивали этой ночью его имя и освещали свои убогие жилища бесценным маслом. Он вынес все, только его взгляд порой становился холодным и отстраненным. Император думал о том, как сокрушить вражеские войска, которые посмели напасть на его страну.

Крестьяне не ведали об угрозе, даже бродячим торговцам почти ничего не было известно. Император Вэй позаботился о том, чтобы болтунам закрыли рты и праздник прошел с обычным размахом, в безумии пьянства, шума и света. Глядя на гуляющих подданных, правитель вдруг подумал, что они напоминают личинок, копошащихся в трупе. Гонцы приносили страшные известия — города на окраинах империи объяты пламенем.

На рассвете крики и пение затихли, в городе воцарилась тишина, которую лишь изредка разрывал отдаленный треск хлопушек. Последние лодочки уносили огоньки свечей. Император Вэй стоял у окна в своих покоях, глядя на неподвижную темную гладь озера, окруженного роскошными домами. В этих домах, на виду у своего господина, наделившего их властью, жили самые влиятельные вельможи. Император мог бы перечислить всех потомков знатных родов, которые, как богато разукрашенные осы, сражались друг с другом за возможность управлять его империей.

Дым и праздничная суета растаяли, словно утренний туман над озерами. При взгляде на прекрасный древний город не верилось, что с запада надвигается угроза. «Войны не миновать. Как жаль, что отец умер», — думал император. Всю жизнь старик жестоко подавлял малейшие признаки неповиновения в самой стране и за ее пределами. Император Вэй многому научился у отца, но сейчас как никогда ощущал свою неопытность. Он уже потерял города, которые принадлежали Цзинь со времен великого раскола, триста лет назад разделившего империю на две части. Предки Вэя жили в золотую эпоху, ему же остаются только мечты возродить былую славу.

Он криво улыбнулся, представив, что бы сделал отец, узнав о монгольском вторжении. Наверняка бы метался в гневе по коридорам дворца, избивая попавших под горячую руку слуг, и созывал войско. Отец не проиграл ни одной битвы, и никто из военачальников не посмел бы его ослушаться.

Еле слышное покашливание вывело императора из задумчивости. Он обернулся и увидел первого министра. Тот застыл в низком поклоне.

— Ваше императорское величество, к вам генерал Чжи Чжун, как приказывали.

— Пусть войдет, и проследи, чтобы нам не мешали, — ответил правитель и сел, забыв о красоте рассвета.

Он обвел взглядом комнату, проверяя, все ли в порядке. Велел убрать со столика для письма груду карт и бумаг. Ничего не выдавало гнева императора, пока он ждал человека, который должен был избавить страну от кочевников. Вэй невольно вспомнил правителя Си Ся и письмо, написанное три года назад. Сейчас он испытывал стыд за свои враждебные слова и злорадство. Кто же знал, что монгольское войско не кучка горластых дикарей, что угроза более чем серьезна? Его народ никогда не испытывал страха перед теми, кого можно уничтожить, едва они начинают причинять беспокойство. Император Вэй до крови закусил губу, размышляя о будущем. Если монголов не удастся разбить сразу, придется подкупить татар, пусть нападут на своих извечных врагов. Цзиньское золото может выиграть столько же битв, сколько копья и луки. Отец часто это повторял, и Вэй вновь пожалел, что его нет рядом.

Генерал Чжи Чжун обладал огромной физической силой и сложением борца. Гладко выбритая и смазанная жиром голова блеснула, когда он поклонился императору. Вэй непроизвольно расправил плечи — сказывались долгие часы, которые юноша провел, упражняясь в военном искусстве. Едва взглянув на массивную голову и жестокое лицо воина, император сразу же почувствовал, как к нему возвращается уверенность, хотя в детстве он Чжи Чжуна побаивался.

Генерал выпрямился, и от его свирепого вида Вэй вновь почувствовал себя мальчишкой. Он с трудом сдержал дрожь в голосе. Император не имеет права показывать слабость.

— Они наступают, генерал. Мне уже доложили.

Чжи Чжун оценивающе посмотрел на безусого юнца, жалея, что стоит не перед его отцом. Старый император уже предпринял бы что-нибудь, но его нет в живых — придется иметь дело с желторотым мальчишкой. Генерал стиснул кулаки и расправил плечи.

— Ваше императорское величество, у кочевников около шестидесяти пяти тысяч воинов, не больше. У них превосходная конница, и все великолепно стреляют из лука. Более того, они знакомы с наукой ведения осады и у них есть мощные орудия. Их войско отличает дисциплина, которой раньше не наблюдалось.

— Я не желаю слышать о достоинствах монгольского войска! — сердито произнес император. — Скажи лучше, как их победить.

Генерал ничего не ответил на грубость. Его молчание само по себе было укором, и император жестом велел ему продолжать. На бледных щеках Вэя алели пятна.

— О Сын Неба, чтобы победить врага, нужно его знать. — Генерал не случайно назвал титул императора — хотел напомнить Вэю о его положении в тяжелую годину. Он подождал, пока у юноши перестанут дрожать от страха губы, и продолжил: — В прошлом мы бы попытались отыскать слабину в союзе племен. Думаю, сейчас эта тактика не сработает.

— Почему? — спросил Вэй.

Неужели Чжи Чжун не скажет ему, как победить кочевников? Мальчишкой ему пришлось выслушать от старого генерала немало лекций, и, похоже, от них никуда не денешься даже теперь, когда у ног Вэя вся империя.

— Раньше монголам не удавалось проникнуть за Великую стену, ваше императорское величество. Они могли только вопить у ее подножия, — начал генерал и пожал плечами. — Сейчас стена — уже не то препятствие, каким была раньше, а монголов нельзя отбросить назад, как когда-то. Они стали сильными и дерзкими. — Чжи Чжун сделал паузу, однако император ничего не сказал. Взгляд генерала немного смягчился. Судя по всему, юнец начинает понимать, когда лучше держать рот на замке. — Мы пытали монгольских лазутчиков, ваше императорское величество. Поймали человек двенадцать за последние несколько дней. Несколько наших воинов погибли, пытаясь захватить их живьем. Впрочем, дело того стоило. Врага нужно знать. — Генерал нахмурился, что-то вспомнив. — Племена объединились. Не знаю, распадется ли их союз со временем, но, по крайней мере, в этом году он крепок. У них есть люди, которые умеют строить метательные машины и стенобитные орудия. И, что хуже всего, монголов поддерживает Си Ся.

Генерал снова замолчал, его лицо выражало презрение к бывшим союзникам.

— Когда мы покончим с монголами, повелитель, я с радостью поведу армию в долину Си Ся.

— Так что удалось узнать у лазутчиков? — нетерпеливо напомнил император Вэй.

— Они говорят о Чингисе как о любимце богов, — сообщил Чжи Чжун. — Среди племен нет недовольных, но я продолжу поиски. Раньше племена кочевников всегда можно было разъединить, пообещав власть и богатство.

— Расскажи, как ты собираешься сокрушить монголов, генерал, — сердито перебил император. — Иначе я найду того, кто сможет это сделать.

Чжи Чжун сжал губы в узкую линию.

— Теперь, когда внешняя стена разрушена, мы не сможем защищать селения вдоль Желтой реки, — сказал он. — На равнинах у монголов больше преимуществ. Императорское величество должен смириться с потерей этих городов. — Император Вэй недовольно покачал головой, но генерал настойчиво продолжил: — Нельзя, чтобы они сами выбирали места для сражения. Линьхэ падет, как пали Шамба и Уюнь, Баотоу, Хух-Хото, Цзинин — все они на пути монголов. Мы не спасем эти города. Зато сможем за них отомстить.

Охваченный яростью, Вэй вскочил на ноги.

— Мы лишимся торговых путей, и враги узнают о нашей слабости! Я позвал тебя, чтобы услышать, как спасти унаследованные от отца земли, а не чтобы вместе с тобой смотреть, как они горят!

— Мы не удержим монголов, ваше императорское величество, — твердо произнес генерал. — Когда все закончится, я тоже буду скорбеть о погибших. Совершу паломничество к каждому из городов, осыплю себя пеплом и принесу дары духам. Но эти города будут разрушены. Я уже приказал войскам оставить их. Здесь наши воины принесут больше пользы императорскому величеству.

Юный император не находил слов, пальцы его теребили край одежды. Он сделал над собой усилие и наконец собрался с мыслями.

— Будь острожен, когда говоришь со мной, генерал. Мне нужна победа, и если ты еще раз скажешь, что мне придется бросить отцовские земли, я велю отрубить тебе голову.

Генерал выдержал гневный взгляд императора. В нем не было ни следа от прежней слабости. На миг Чжи Чжуну показалось, что перед ним отец Вэя, и это порадовало старого генерала. Кто знает, может, война закалит изнеженного юнца?

— Я соберу двести тысяч воинов, ваше императорское величество. Все запасы пищи придется отдать войскам, горожане будут голодать, зато стража сумеет навести в Яньцзине порядок. Я сам выберу место сражения, такое, где монголам не удастся нас победить. О Сын Неба, клянусь, мы их уничтожим. Многих командиров я подготовил сам — они не подведут.

Император сделал знак, и слуга подал ему чашу с холодной водой. Вэю даже не пришло в голову предложить генералу освежиться, хотя возраст военачальника почти в три раза превышал его собственный, а утро было душное. Только члены императорской семьи могли пить воду из Нефритового источника.

— Именно это я и хотел услышать, — заметил император, отпивая из чаши. — И где же произойдет сражение?

— Когда города падут, монголы двинутся на Яньцзин. Они знают, что это столица, где пребывает император. Я остановлю кочевников у горного хребта на западе, возле перевала Юхунь, они называют его Барсучья Пасть. Перевал достаточно узкий, чтобы задержать всадников. Мы сможем их всех перебить. Клянусь, монголы не дойдут до города.

— Им не удастся взять Яньцзин, даже если ты их не остановишь, — уверенно произнес Вэй.

Генерал посмотрел на юного императора. Интересно, он хоть раз уезжал из города? Чжи Чжун осторожно откашлялся.

— Об этом не может быть и речи. Я разобью монголов, а когда зима закончится, мы двинемся на их страну и сотрем с лица земли всех, кто там остался. Больше им не подняться.

От слов генерала настроение Вэя заметно улучшилось. Когда он попадет в царство мертвых и предстанет перед отцом, ему не придется испытать стыд. Не придется отвечать за поражение. На миг он представил себе города, которые займут монголы, пламя и кровь. Вэй глотнул воды, чтобы отогнать страшное видение. Он все отстроит заново. Когда последних кочевников разрубят на куски или распнут на деревьях, он возродит эти города, и народ будет знать, что император по-прежнему могуществен и любим небесами.

— Отец называл тебя молотом своих врагов, — смягчившимся голосом сказал император, затем положил руку на закованное в доспехи плечо Чжи Чжуна. — Помни о сожженных городах, когда получишь возможность покарать монголов. Отомсти им за все.

— Все будет, как пожелает его императорское величество, — с глубоким поклоном ответил Чжи Чжун.

Хо Са в задумчивости шел по улусу. Миновало три года с тех пор, как правитель Си Ся отправил его к монгольскому хану, и порой Хо Са забывал, что когда-то был командиром в тангутском войске. Отчасти потому, что монголы приняли его безоговорочно. Хасар подружился с тангутом, и они провели немало вечеров в юрте ханского брата, распивая арак и развлекаясь с двумя цзиньскими рабынями Хасара. Хо Са улыбнулся. Хасар — щедрый человек, не задумываясь одолжит другу наложницу.

Тангут остановился, чтобы проверить свежевыструганные стрелы, которые связали в пучки и аккуратно сложили под навесом из шкур и шестов. Как он и думал, стрелы были превосходные. Хотя монголы пренебрегали почти всеми правилами, которые он когда-то соблюдал, свои луки они берегли и лелеяли, как родных детей.

Хо Са давно понял, что ему нравятся племена, хотя до сих пор скучал по чаю, который пили на его родине. Тот напиток ничем не напоминал солоноватую бурду, столь любимую монголами, особенно в холода. Ох уж эти холода! Первая зима была самой тяжелой. Хо Са следовал всем советам кочевников, но едва пережил зимние месяцы. Тангут покачал головой, вспомнив свои страдания. Интересно, что он будет делать, если в один прекрасный день государь велит ему возвращаться домой? Послушается приказа? Чингис доверил ему сотню воинов в тумене Хасара, и другие сотники радушно приняли его в свою компанию. Хо Са был уверен, что каждый из его новых товарищей смог бы стать командиром в тангутском войске. Чингис не продвигал по службе дураков, и Хо Са гордился, что служит ему. Он стал частью самой большой армии в мире под началом величайшего полководца. И доверие значило для Хо Са очень много.

Юрта второй жены хана отличалась от других юрт огромного улуса. Стены были обтянуты китайским шелком. Войдя, Хо Са почувствовал тонкий запах жасмина. Непонятно, как за столько лет вдали от родной страны Чахэ сохранила запас духов. Дочь правителя явно не теряла времени зря. Хо Са знал, что супруги других воинов, тангутки и китаянки, часто собирались поболтать в ее юрте. Когда муж одной из них запретил жене ходить на встречи, Чахэ не побоялась рассказать об этом Чингису. Хан вроде бы ничего не сделал, однако с тех пор китаянка могла без помех посещать тангутскую принцессу. Потребовалось всего одно слово, произнесенное в подходящий момент.

Хо Са поприветствовал Чахэ поклоном и улыбнулся, ощутив на плечах проворные руки двух юных невольниц. Девушки помогли ему снять верхнюю одежду. Даже это было новшеством. Монголы одевались как попало, лишь бы не замерзнуть, и не думали о хороших манерах.

— Добро пожаловать к моему очагу, земляк, — произнесла Чахэ, поклонившись в ответ. — Я рада, что ты пришел.

Она говорила по-китайски, но с тангутским акцентом. Хо Са вздохнул, когда услышал знакомую интонацию, понимая, что Чахэ хочется его порадовать.

— Ты дочь моего государя и жена великого хана, — сказал он. — А я твой слуга.

— Хорошо, Хо Са. Но ведь мы еще и друзья. Правда?

Хо Са снова поклонился, в этот раз ниже. Выпрямившись, он принял из рук невольницы чашу темно-зеленого чая и оценивающе вдохнул его аромат.

— Конечно, моя госпожа. О Небо, что это? Я не нюхал…

Хо Са замолчал, втягивая в легкие дивный запах. Вдруг он ощутил такую сильную тоску по дому, что покачнулся.

— Отец каждый год посылает чай вместе с данью. У монголов он часто выдыхается, а этот привезли недавно.

Воин осторожно сел, обхватив чашу ладонями.

— Я не достоин твоей заботы, госпожа.

Он ничего не спрашивал, хотя и не знал, зачем его сюда позвали. Хо Са понимал, что ему нельзя видеться с Чахэ слишком часто. Каким бы естественным ни казалось желание земляков искать общества друг друга, мужчина не должен приходить к ханской жене без веской причины. За два года они встречались раз шесть, не больше.

Прежде чем Чахэ успела ответить, в юрту вошел еще один человек. Яо Шу сложил перед собой ладони и поклонился хозяйке. Хо Са удивленно смотрел, как монах, которому тоже налили чашу настоящего чая, с наслаждением вдыхает его аромат. Только после того как Яо Шу закончил приветствие, Хо Са нахмурился. Встречаться с ханской женой наедине — опасно. Еще хуже, если их троих обвинят в заговоре. Его тревога усилилась, когда обе невольницы поклонились и вышли из юрты, оставив хозяйку наедине с гостями. Хо Са хотел было встать, забыв о чае, да Чахэ не позволила.

Она положила ему на плечо руку, и он не мог подняться, не сбросив ее ладони. Хо Са неловко сел, и женщина встретилась с ним взглядом. Широко распахнутые глаза казались совсем темными на бледном лице Чахэ. Она была красива, от нее не пахло прогорклым бараньим жиром. От прикосновения холодных пальцев Хо Са невольно вздрогнул.

— Я пригласила тебя, Хо Са. Ты мой гость. Если ты сейчас уйдешь, это будет считаться оскорблением, верно? Ответь мне, ведь я еще не слишком хорошо знакома с монгольскими обычаями.

Ее слова были одновременно и упреком, и ложью. Чахэ прекрасно знала все тонкости монгольского этикета. Она дочь правителя, выросла при дворе. Ей наверняка не чужды интриги и коварство, напомнил себе Хо Са. Он сел поудобнее и заставил себя сделать глоток чая.

— Нас никто не слышит, — весело заметила Чахэ, усилив опасения воина. — Ты боишься заговора, Хо Са, там, где ничего нет. Я вторая жена хана, мать его сына и единственной дочери. Ты человек, которому он доверяет, а Яо Шу учит старших сыновей моего мужа и других мальчишек китайскому языку и боевым искусствам. Ни один человек не посмеет сказать о нас что-либо плохое. А если кто и рискнет, я