/ / Language: Русский / Genre:adv_history, prose_history / Series: Война роз

Троица

Конн Иггульден

1454 год. Английский трон занимает Генрих VI – душевнобольной король, не способный самостоятельно донести ложку до рта, не то что управлять державой. Реальную власть жадно рвут друг у друга из рук его жена, королева Маргарита, и Ричард Йорк, лорд-протектор, «Защитник и Радетель королевства». На стороне обоих – многочисленные лорды, графы, бароны и герцоги, только и ждущие повода во славу короля поквитаться за старые обиды или прибрать к рукам чужие владения. Мелкие стычки неминуемо ведут ко все большей и большей крови. Над страной, пылающей пожаром междоусобной войны, взвились знамена Алой и Белой роз…

Конн Иггульден

Война роз. Троица

Виктории Хоббс,

что бьется с ветряными мельницами – и побивает их.

От автора

Чувствую себя премного обязанным персоналу «Майкл Джозеф» и «Пенгуин» за издание таких красивых книг, а затем за уговоры людей «отведать что-нибудь средневековое».

Если вы остановили выбор на этой книге, то я благодарен и вам.

И наконец, должен так или иначе сказать спасибо моему сыну Кэмерону за то, что в последний момент подсказал мне название.

Действующие лица

Мастер Оллуорти – королевский врач Генриха VI

Альфонс – немой слуга виконта Мишеля Гаско

Маргарита Анжуйская, Королева Маргарет – дочь Рене Анжуйского, жена Генриха VI

Джеймс Туше, барон Одли – старый солдат и командир Поборников королевы

Саул Бертлеман (Бертль) – наставник Дерихью Брюера

Дерихью (Дерри) Брюер – главный соглядатай Генриха VI

Хамфри Стаффорд, герцог Бекингемский – сторонник Генриха VI

Картер – конюший в свите Ричарда Невилла, графа Солсбери

Карл VII – король Франции, дядя Генриха VI

Джон Клиффорд, барон Клиффорд – сын Томаса де Клиффорда

Томас де Клиффорд, барон Клиффорд – сторонник Генриха VI

Уильям Крайтон, лорд Крайтон – шотландский дворянин, устроивший женитьбу Якова II и Марии Гелдернской

Ральф Кромвелл, барон Кромвелл – управляющий имением Генриха VI

Мод Кромвелл (урожденная Стэнхоуп) – племянница и наследница барона Кромвелла

Сэр Роберт Далтон – мечник и спарринг-партнер Эдуарда, графа Марча

Эндрю Дуглас – шотландский лэрд и союзник Генриха VI

Томас Перси, барон Эгремонт – сын Генри Перси, графа Нортумберлендского

Генри Холданд, герцог Эксетер – зять Ричарда, герцога Йоркского

Джон Фосби – королевский врач Генриха VI

Уильям Невилл, лорд Фоконберг – брат графа Солсбери

Сэр Джон Фортескью – главный судья Королевской скамьи

Фаулер – солдат в битве при Сент-Олбансе

Виконт Мишель Гаско – французский посланник при английском дворе

Сэр Говард Гэйврик – рыцарь в услужении у графа Уорика

Молчун Годуин – странствующий монах-францисканец

Эдмунд Грэй, барон Грэй Руфин – сторонник Генриха VI

Мария Гелдернская – жена Якова II Шотландского

Уильям Хэтклиф – королевский врач Генриха VI

Генрих VI – король Англии, сын Генриха V

Хоббс – сержант-караульщик Виндзорского замка

Сквайр Джеймс – разведчик армии Генриха VI в битве при Сент-Олбансе

Джеймсон – кузнец и спарринг-партнер Эдуарда, графа Марча

Эдуард Плантагенет, граф Марч – сын Ричарда, герцога Йоркского

Джон Невилл – сын графа Солсбери, брат Уорика

Джон де Моубрэй, герцог Норфолкский – сторонник Генриха VI

Генри Перси, граф Нортумберлендский – глава семейства Перси и защитник границы с Шотландией

Элеонор Невилл, графиня Нортумберлендская – жена Генри Перси, сестра графа Солсбери

Уильям Олдхолл – канцлер и сторонник Ричарда, герцога Йоркского

Джаспер Тюдор, граф Пембрукский – сводный брат Генриха VI

Брат Питер – странствующий монах-францисканец

Рэнкин – слуга Ричарда Невилла, графа Солсбери

Эдмунд Тюдор, граф Ричмондский – сводный брат Генриха VI

Эдмунд Плантагенет, граф Ратленд – сын Ричарда, герцога Йоркского

Ричард Невилл, граф Солсбери – глава семейства Невиллов, внук Джона Гонта

Элис Монтакьют, графиня Солсбери – жена Ричарда Невилла, графа Солсбери

Томас де Скейлз, барон Скейлз – командир королевского гарнизона в лондонском Тауэре

Майкл Скрутон – врач-хирург Генриха VI

Эдмунд Бофорт, герцог Сомерсетский – сторонник Генриха VI

Генри Бофорт, герцог Сомерсетский – сын Эдмунда Бофорта, сторонник Генриха VI

Уильям де Ла Поль, герцог Саффолк – солдат и придворный, устроивший женитьбу Генриха VI и Маргариты Анжуйской

Уилфред Таннер – контрабандист и друг Дерри Брюера

Сэр Уильям Трешэм – спикер Палаты Общин

Эндрю Троллоп – капитан гарнизона Кале под начальством графа Уорика

Траннинг – главный мечник Генри Перси, графа Нортумберлендского

Оуэн Тюдор — второй муж Екатерины Валуа (вдовы Генриха V)

Ричард Невилл, граф Уорик – сын графа Солсбери, позднее прозванный «делателем королей»

Эдуард Вестминстер – принц Уэльский, сын Генриха VI после женитьбы Генриха VI на Маргарите Анжуйской

Ричард Плантагенет, герцог Йоркский – глава дома Йорков, правнук Эдуарда III

Сесилия Невилл, герцогиня Йоркская – жена Ричарда, герцога Йоркского, внучка Джона Гонта

Пролог

Соглядатаем виконт Мишель Гаско, безусловно, не был. Заслышав что-либо подобное в свой адрес, он лишь скривился бы в ироничной улыбке. Само собой разумеется, по возвращении на родину французский посланник при английском дворе обязан докладывать своему монарху все, что может представлять для Его Величества интерес. Правда и то, что виконт Гаско располагал внушительными связями в королевских дворцах Европы; был сведущ и в ее ратных делах. Зная, что́ может так или иначе интересовать Карла Французского, виконт Гаско учитывал это и кропотливо подмечал все происходящее вокруг себя, хотя интересного, признаться, происходило не так уж много. Шпионы-наушники и соглядатаи – это, как правило, грубые, низменные простолюдины, что кроются в нишах и подворотнях, а затем змеистым шепотом передают друг другу воровски добытые сведения. Виконт же Гаско, d’unautrecôté[1]«на другой руке», как говорят англичане, – был тонким и благородным французским дворянином, выше подобного плебейства настолько, насколько солнце выше земли.

Эти и другие подобные мысли оставались, пожалуй, единственным, чем ему оставалось тешиться в докучливые часы безделья. Королю Карлу надо будет обязательно поведать о том, как его, французского посланника, игнорировали на протяжении целых трех дней, когда он был вынужден в скучливой задумчивости бродить по помпезным анфиладам Вестминстерского дворца, время от времени пиная каблук одной своей туфли носком другой. Приставленные к виконту слуги были, похоже, даже толком не умыты, хотя прибыли достаточно быстро. От одного из них просто-таки разило конским потом и мочой, будто он все свободное время отирался на королевских конюшнях.

Надо признать, что телесные нужды Гаско удовлетворялись более-менее сносно, порой в отличие от нужд посольских. Каждое утро начиналось с того, что слуги из собственной свиты облачали его в самые изысканные наряды и плащи, выбирая их среди изобилия набитых одеждой здоровенных сундуков, привезенных им из Франции. Пока виконт еще ни разу не был вынужден повторять сочетания цветов. Иногда ему случалось краем уха слышать в свой адрес нелестные словеса вроде «французский павлин», но на подобные шуточки английской челяди он и ухом не вел. Яркие цвета поднимали ему настроение и хоть как-то разнообразили вынужденный досуг. О подаваемой на стол еде виконту не хотелось и думать. В целом понятно, что англичане для этого наняли повара-француза; ясно и то, что сей мужлан питал к своим соотечественникам явную нелюбовь. Иначе чем можно объяснить ту преснятину, что изо дня в день подавалась к столу (при мысли об этом виконт непроизвольно передернул плечами).

Медленно, словно похоронная процессия, тянулись часы. Все свои официальные бумаги виконт уже давно прочел и перечел во всех деталях. В зыбком свете свечей он наконец приступил к изучению серовато-коричневой книги, испещренной его пометками и замечаниями. «Государь» Никколо Макиавелли – этот трактат с некоторых пор входил у виконта в число любимых. Церковь это сочинение, конечно же, порицала. В ее перечне запрещенных книг – пресловутом «Индексе» – значились чуть ли не все сколь-либо заметные и интересные книги. Виконт Гаско давно вменил себе за правило выбирать чтение исключительно из «Индекса», черпая в тех запретных плодах человеческой мысли силу духа и окрыляющее вдохновение, – таковы были идеи и мысли, изложенные в проклятых святошами томах. Изначальная обложка «Государя» была, разумеется, содрана и сожжена, а пепел осмотрительно разворошен, чтобы ни одна взыскующая рука не могла указать на то, чем эти угли некогда были. Нынешняя грубая, в пятнах вина и воска обертка из кожи – увы, печальная необходимость в век, когда человек, полыхая злобным восторгом, изобличает и доносит хозяевам на ближнего своего.

Это запретное занятие оказалось в конечном счете прервано вторжением – столь же неожиданным, сколь и долгожданным. За минувшие дни Гаско уже привык к раскатистым ударам колокола, отмеряющего здесь каждый час и полчаса – медно плывущий звук, вырывающий из сна и не менее пагубно действующий на пищеварение, чем вид задохликов-голубей, жалко лежащих на подаваемом к столу блюде. Притерпевшись к этому бою, виконт уже успел утратить чувство времени (знал лишь, что час весьма поздний), а потому слегка оторопел, когда в комнату без стука вдруг влетел «конюх» (так Гаско прозвал того пахнущего конюшней слугу) и с порога торопливо сообщил:

– Виконт Гаскор, вас вызывают!

Бог судья тем, кто коверкает твое гордое имя. Гаско не выдал раздражения: что взять с этого простофили. А Всевышний, как известно, взывает о милости к таким бедолагам, уча высшее сословие состраданию – так, во всяком случае, неустанно твердила мать виконта. Крамольную книгу он, вставая, предусмотрительно положил на стол. Буквально в шаге за этим малым стоял его эконом Альфонс. Гаско лишь выгнул бровь: знак достаточный, чтобы слуга в его отсутствие уберег книгу от посторонних глаз и рук. Альфонс отрывистым кивком поклонился – пантомима, повергшая «лошадника» в смятение.

Виконт Гаско надел перевязь с мечом, подставляя плечи под желтый плащ, которым его окутал Альфонс. Когда посол поглядел на кресло снова, книги там уже не было: исчезла. Воистину этот слуга образец рассудительности, и не только из-за отсутствия языка. Гаско кивнул в знак признательности и решительно пошагал вслед за «конюхом», направляясь через комнаты в прохладный внешний коридор.

Снаружи его дожидалась группа из пяти человек. Четверо, судя по королевским табардам поверх кольчуг, солдаты. А пятый в плаще, дублете и облегающих шоссах – все добротное, по шитью и выделке ничуть не хуже, чем у самого посланника.

– Виконт Мишель Гаско? – осведомился он.

Виконт, отметив безупречность произношения, с улыбкой ответствовал:

– Честь имею. К вашим услугам, э-э-э?..

– Ричард Невилл. Граф Солсбери и лорд-канцлер. Прошу извинить, что тревожу в столь поздний час, но нас, милорд, ожидают в королевских покоях.

Гаско легко пристроился сбоку от знатной персоны, игнорируя железное бряцание ступающих сзади солдат. За годы своей придворной службы он видал вещи и постранней, чем полуночные собрания.

– Так мы к королю? – с нарочитой непринужденностью спросил он, вместе с тем оглядывая графа вблизи.

Солсбери был немолод, сухо-породист; прямая выправка худой высокой фигуры выказывала исправное здоровье. Безусловно, выдавать сейчас осведомленность французского двора о плачевном состоянии короля Генриха по меньшей мере опрометчиво.

– К сожалению, его высочество король Генрих сейчас недомогает. Разумеется, временно: озноб и небольшой жар. Надеюсь, вы меня за это не осудите, но я предлагаю вам встречу с герцогом Йоркским.

– О, милорд Солсбери, сложно и передать, как мне прискорбно слышать от вас такое, – с елейной жалостью промолвил виконт.

Видно было, как глаза у англичанина чуть сузились, а подбородок поджался. Виконт едва сдержал улыбку. Оба прекрасно знали, что при английском дворе есть семейства, крепчайшими узами связанные с Францией, – кто кровным родством, кто титулом. А потому видимость, будто бы французский король не в курсе насчет каждого чиха немощного Генриха, – не более чем условность в игре, которую им необходимо соблюдать. Вот уже несколько месяцев английский король находится, по сути, в бесчувствии, уйдя в него так глубоко, что обратно к жизни его и не вызволить. Не зря же лорды назначили из своего числа «лорда-протектора королевства». Герцог Йоркский Ричард обладал всей полнотой власти и королем не был разве что по названию. Так что уж если встречаться, то, безусловно, с ним, а не с ушедшей в сонное оцепенение монаршей особой. Французский посланник для того и оказался здесь, чтобы оценить силу английского двора и его готовность отстаивать свои интересы. Лишь на мгновение у француза мелькнул лукавой искрой уголь-глаз, гася истинное чувство.

Стоит послать весть, что англичане без своего короля Генриха ослаблены и потерянны, как по одному лишь слову Гаско сюда из Франции нагрянут сотни кораблей, которые разорят и пожгут все английские порты. Ведь жива, жива еще память о том, как англичане проделывали то же самое с Францией, – не настал ли черед, чтобы дьявол теперь поглумился и над островитянами?

Солсбери впереди всех зашагал по нескончаемому хитросплетению коридоров, после чего двумя лестничными пролетами поднялся на верхний этаж к королевским покоям. Даже в столь поздний час Вестминстерский дворец полыхал воспаленно-красным светом светильников, расставленных в нескольких шагах друг от друга. Тем не менее в воздухе чувствовались сырость и запашок застарелой плесени (вот что значит близость реки). На подходе к последней двери, возле которой бдела стража, у Гаско мелькнуло желание замедлить шаг и напоследок еще раз оправить плащ и воротник. Что, в общем-то, было ни к чему: Альфонс не выпустил бы своего господина прежде, чем его убранство будет смотреться безукоризненно.

Кивком головы отпустив солдат, граф Солсбери приостановился; двери изнутри отворили еще двое стражников. Округлым взмахом руки англичанин предложил посланнику войти первым.

– После вас, виконт, – сказал он, сопроводив свой жест колким взглядом.

Ишь как смотрит: по-ястребиному, чуть искоса, ничего не упускает. С таким надо быть настороже. Англичане воистину являют собой сосуд пороков: своекорыстны, запальчивы, алчны – но при всем этом за всю мировую историю никто и никогда не называл их глупыми. О, если б только это попустил Господь! Король Карл сжал бы в своей хватке все их города всего за одно-единственное поколение.

Двери бесшумно закрылись за спиной Солсбери, и виконт Гаско оказался в помещении неожиданно укромном и небольшом. Может, оно так и нужно, чтобы «Защитник и Радетель королевства» заседал именно здесь, подальше от коварных интриг и ловушек королевского двора; однако глубокая ватная тишина в комнате действовала на виконта гнетуще. За окнами чернела неподвижная ночь, и в тон ей оказался одет человек, поднявшийся с кресла навстречу (он даже не сразу стал виден из-за приглушенно горящих светильников).

Герцог Йоркский простер руку, зазывая Гаско дальше в глубь комнаты. У француза от невольно нахлынувшего суеверного страха по шее пополз холодок. Впрочем, внешне Гаско не подал виду: делая шаг вперед, он лишь мельком оглянулся назад – там стоял в гордом одиночестве граф Солсбери, не сводящий с него пытливых глаз.

– Виконт Гаско, – произнес хозяин помещения, – я Ричард Йорк. Рад вас у себя приветствовать и вместе с тем с глубокой печалью извещаю, что должен вскоре отослать вас на родину.

– Милорд? – в смятении переспросил француз.

Посланник сел туда, куда указал ему Йорк, и за то время, что лорд-протектор усаживался по другую сторону стола, пытался собрать мятущиеся мысли. Квадратный подбородок и скулы англичанина были чисто выбриты; массивные челюсти смотрелись неким контрастом к его стройной, облаченной в черное фигуре. Вообще, в его облике имелось нечто лисье и волчье. На глазах у виконта он одной рукой откинул со лба пышную прядь, накренив при этом голову, но не отводя от своего визави умного и твердого взгляда.

– Боюсь, милорд Йорк, я не совсем понял, – сбивчиво залопотал посланник. – Прошу простить, я еще не вполне освоился с тем, как мне следует правильно обращаться к лорду-протектору королевства…

Гаско исподтишка оглядывал помещение, надеясь заметить что-нибудь вроде вина или располагающей к беседе легкой закуски, но не видел ничего, кроме разделяющей их голой золотисто-темной глади дубового стола.

Йорк смотрел не моргая, с сумрачно сдвинутыми бровями.

– Во Франции, виконт, я состоял в свите короля. Уверен, что вам об этом известно. В сражениях я лишился титулов и земель, которыми завладел ваш король. Все это вам тоже, должно быть, рассказывали. Об этом я говорю лишь для того, чтобы напомнить: я, в свою очередь, тоже знаю Францию. Знаю вашего короля Карла – и вас, Гаско, я тоже знаю.

– Милорд, я могу лишь предполагать…

Йорк продолжал, словно не слыша этих слов:

– Король Англии погружен в сон, виконт Гаско. Очнется ли он когда-нибудь вообще или так и умрет в постели? Об этом здесь судачат на всех углах, на всех рынках. Не сомневаюсь: говорят об этом и в Париже. Уж не это ли тот самый шанс, которого столь долго и с такой надеждой выжидает ваш сюзерен? Но господь с вами: вы, кому не хватает сил отнять у нас Кале, – вам ли помышлять об Англии?

Гаско, вскидывая брови, открыл рот для возражений, но Йорк упреждающе поднял руку:

– Так приглашаю же вас, виконт. Призываю: бросьте ваши кости, сделайте ход. Используйте шанс, покуда король Генрих вязнет в омуте дремоты. Я вновь пройдусь по землям, что некогда были моими. Снова проведу армию по французским полям, используя встречную возможность. Прошу вас, взвесьте мое приглашение. Пролив – всего лишь нить. Король – лишь человек. Солдат, во всяком случае солдат английский, он ведь просто человек, не так ли? Он может проиграть. Может пасть замертво. Так идите же на нас, пока наш король спит, виконт Гаско. Лезьте на наши стены, пробуйте войти в порты. Я это приветствую столь же душевно, сколь душевно к вам отнесется наш народ. Правда, радость наша, пожалуй, будет грубовата. Мы ведь неотесанны, утонченностью не отличаемся. Но мы чувствуем за собой долг, а потому будем щедры к неприятелю. На каждый обрушенный на нас удар мы ответим тремя и за ценой не постоим. Вы меня понимаете, виконт Гаско – сын Жюльена и Клементины? Брат Андре, Арно и Франсуа? Муж Элоди? Отец двоих сыновей и дочери. Мне их перечислить по именам, Гаско? Описать ваше родовое гнездо, где по бокам от ворот растут сливовые деревья?

– Прошу вас, монсеньор, достаточно, – тихо взмолился посланник. – Ваши намеки вполне ясны.

– Ой ли? – усомнился герцог Йоркский. – Может, мне все же лучше отослать приказ – голубиной почтой, пока вы скачете верхом; пока вы гребете на лодке, под быстрым парусом, – так, чтобы вы действительно поняли мой намек столь же хорошо и полно, сколь понимаю его я? И что я действительно намереваюсь это сделать к вашему возвращению на родину? Гаско, я ведь и вправду могу это осуществить.

– Прошу вас, сир, не делайте этого, – заискивающим тоном произнес француз.

– Стало быть, просите? – прямо и твердо, без улыбки поглядел на него Йорк. Мягкие полутени светильников не скрывали жесткости его лица. – Это я решу, когда вы уедете. Вас ждет корабль, а также люди, которые доставят вас к побережью. Какие бы новости вы ни сообщили своему монарху, желаю вам всех благ, коих вы заслуживаете. Доброй ночи, виконт Гаско. И попутного ветра.

На непослушных, словно шарнирных ногах посланник поднялся и поплелся к дверям. Граф Солсбери, глядя в пол, отворил одну створку, и француз резко, с присвистом втянул зубами воздух, увидев снаружи солдат. В полумраке они смотрелись зловеще, и виконт чуть не вскрикнул, когда они, дружно лязгнув сталью, неожиданно сделали «на караул» и повели его прочь.

Солсбери неслышно прикрыл дверь.

– Не думаю, что они явятся, по крайней мере в этом году, – вслух рассудил он.

Йорк задумчиво хмыкнул.

– Вот уж, право, не знаю. Если они все же откликнутся на мое приглашение, корабли и люди у нас есть. Но все они ждут, нетерпеливо поскуливая, как гончие псы, очнется наш Генрих или нет. – Солсбери молчал. Видя его колебания, Йорк с усталой улыбкой промолвил: – Ладно, час не столь уж поздний. Сходи еще за испанцем. Я и ему прочту пару сонетов.

Часть первая

1454 год. Исход лета

У людей, ущемленных законом, нет иных надежд, кроме как на силу. Если закон становится для них врагом, они становятся врагами закону.

Эдмунд Бёрк[2]

1

Белесый предутренний свет был еще холоден и сероват, а замок уже ожил. Из конюшен выводили и обтирали сеном лошадей; лаяли и грызлись меж собой собаки, взвизгивая и отскакивая под пинками тех, кому они попадали под ноги. Сотни людей, в основном молодых, стаскивали поклажу и оружие, озабоченно снуя по главному двору с охапками и кулями разной величины. Из главной башни своей крепости за всей этой шумной суетой наблюдал в окошко Генри Перси, граф Нортумберлендский. Под августовской жарой камни замка источали тепло, но старик все равно кутался в плащ с меховой опушкой, обернув им плечи и прижимая полы к груди. Был он по-прежнему высок и статен, но возраст уже брал свое и гнул его к земле. Шестой десяток знаменовался ломотой и хрустом в суставах, что делало движения болезненными, а нрав все более запальчивым.

Через свинцовую оплетку окна граф смотрел с хмурым прищуром. Подворье постепенно пробуждалось, оживал и город за стенами замка. С солнцем мир словно воскресал к жизни, и Перси готов был действовать после всего этого нескончаемого выжидания. Сейчас он смотрел, как внизу собираются закованные в броню рыцари; как оруженосцы протягивают им щиты, выкрашенные черным или обернутые мешковиной с обвязкой из бечевы. Цветов Перси – голубых с желтым – на виду не было, отчего подчиненное воинство ждало его приказаний с хмурым видом. На какое-то время им предстоит стать безликой серой толпой, отребьем без рода и племени, дома и семьи. Людьми без чести, хотя воинов, как известно, отличает и связывает меж собой именно честь.

Старик втянул воздух, резко потерев нос ладонью. Затеянной хитростью никого вокруг пальца не обвести, но когда кровавая бойня закончится, он так или иначе сможет утверждать, что ни один из его латников или лучников к ней не причастен. И что немаловажно: те, кто мог бы выступить его обличителем, будут уже лежать в земле, холодные и безжизненные.

Из задумчивости его вывело приближение сына: вон он идет за спиной, железно постукивая шпорами по половицам. Старый граф обернулся, сердце чутко замерло в ожидании.

– Бог да дарует тебе хороший день, – сказал Томас Перси с поклоном.

Он тоже повел взглядом на окно, за которым кипела сутолока. Томас возвел бровь в немом вопросе, на что отец лишь раздраженно фыркнул: действительно, снаружи все так шумело людьми, торопливым шарканьем и стуком шагов, что и разговаривать затруднительно.

– Идем со мной, – бросил Перси-старший и, не дожидаясь ответа, нетерпеливо двинулся по коридору, самой своей властностью увлекая Томаса следом. На подходе к своим покоям старик остановился и, буквально втащив сына внутрь, захлопнул у него за спиной дверь, после чего, порывисто переходя от комнаты к комнате, стал поочередно распахивать и захлопывать все двери. У него на скулах проступал пятнистый румянец взволнованной подозрительности, лишь усиливающийся сетью лиловых прожилок на щеках и носу. С такой расцветкой красноватого мрамора бледность ему не грозит. Краснота эта, нажитая в том числе и за счет крепкого хмельного питья по ту сторону шотландской границы, нраву Перси вполне соответствовала. Возраст не смягчил старика; скорее он его высушил и закалил.

Удостоверившись наконец, что они одни, граф возвратился к сыну, который терпеливо ждал, стоя спиной к двери. Томас Перси – барон Эгремонт – ростом был не выше, чем когда-то его отец, но при отсутствии возрастной сутулости вполне мог смотреть старику через голову. В свои тридцать два Томас был в расцвете мужественной красоты: черные волосы без намека на проседь, руки сильны и жилисты – шесть тысяч дней ратных упражнений вылепливают фигуру не хуже любого скульптора. Стоя на месте, он как будто лучился здоровьем и силой; на румяной коже еще не было отметин ни от шрамов, ни от недугов. Несмотря на разницу в годах, отец с сыном имели несомненное сходство, прежде всего носа – фамильный хрящеватый клюв Перси, который нынче можно было то и дело замечать в ближних деревнях и фермах вокруг Алнвика; счет шел на дюжины.

– Ну вот, наконец-то мы наедине, – угомонился с поиском граф. – У нее, твоей разлюбезной матери, всюду уши. Даже с родным сыном нельзя поговорить без того, чтобы ее наушники не донесли о каждом моем слове.

– Ну так что ж за новости? – полюбопытствовал Томас. – Я вижу, люди собирают мечи и луки. Опять что-то на границе?

– Нынче нет. Эти чертовы шотландцы вроде как притихли, хотя я уверен, что Дуглас без устали так и рыщет, так и принюхивается к моим землям. С зимой, когда прижмет голод, они как пить дать сунутся, думая разжиться моим скотом. Ну да мы всыплем им так, что вмиг смажут пятки.

– Я о другом, отец, – проговорил сын, скрывая досаду. Дай отцу волю, так он об «этом выжиге Дугласе» будет разглагольствовать часами. – Твои люди. Они укрыли цвета. Кто угрожает нам настолько, что против него приходится пускать безымянное войско?

Стоящий рядом отец, широко, словно хищные когти раздвинув пальцы, поддел сына за кожаный нагрудник и подтянул к себе.

– Невиллы, мой мальчик. Невиллы твоей милейшей матери. Невиллы всегда и всюду. Куда б я ни глянул в своих душевных невзгодах, так они уж тут как тут, вечно у меня на пути! – Граф Перси поднял свободную руку, сомкнув пальцы наподобие гусиного клюва, которым сердито цапнул воздух возле сыновнего лица. – Стоят таким числом, что и не сосчитать. Составляют великолепные брачные партии, прорастают во всех генеалогических линиях, просачиваются в каждое высокородное семейство, в каждый дом! Мало мне того, что меня с фланга когтят проклятые шотландцы, грабительски налетают на Англию, жгут деревни в моих собственных владениях. Не стой я перед ними каменной преградой, пропусти хотя бы одну весну или лето, зиму или осень без того, чтобы не порубать голов их молодой поросли, которую они всякий раз подсылают проверить меня на прочность, так они бы уже хлынули на юг как прорванная, черт возьми, плотина. И где б тогда была Англия, кабы не Перси с его верным ратным служением ей? Однако Невиллам все это пустой звук. Весь вес свой и богатство они швыряют в охапку Йорку, этому песьему щеняке. И он, он взрастает, поднятый на знамя руками Невиллов, в то время как наши титулы и имения наглым образом отчуждаются. Что это, как не воровство?

– Хранитель западной марки, – нехотя процедил Томас. Сетования отца на эту тему он уже слышал множество раз. Граф Перси между тем все больше распалялся:

– Пример один из многих: титул, что должен был отойти к твоему брату заодно с жалованьем в полторы тысячи фунтов в год, но который в итоге достался опять же Невиллу из Солсбери. Тогда я с этим смирился, проглотил. Проглотил и то, что он заделался канцлером, пока мой король не то грезит, не то дремлет, и проспал уже Францию. И вот я уже наглотался от них столько, что полон по самое горло.

Старик придвинулся к сыну так близко, что их лица едва не соприкасались. Сухо клюнув сына поцелуем в щеку, он отстранил его от себя: дескать, ступай. Но при этом не отпустил, а по въевшейся привычке еще на раз с прищуром оглядел комнату, хотя они явно были одни.

– В твоих жилах течет славная кровь Перси, Томас. Со временем она пересилит и изживет материнскую, точно так же как я выживу Невиллов с присвоенных ими земель. Они были дарованы мне, Томас, ты понимаешь это? Милостью Божией мне дан шанс взять назад все, что они заграбастали. Будь я на пару десятков лет моложе, я бы пришпорил Ветробоя и во весь опор погнал их сам, но… те дни уже миновали. – Направленные на сына глаза старика посверкивали сухим горячечным блеском. – Томас, ты должен во всем этом быть моей правой рукой. Моим разящим мечом, крушащей булавой.

– Как ты меня чтишь, – вымученно улыбнулся Томас.

Будучи уже вторым сыном, в мужчину он вырос, не испытав на себе отцовской любви и приязни. Первородство бесспорно принадлежало Генри, старшему брату, который сейчас с тысячей своих людей находился по ту сторону границы, в Шотландии, с единственной целью: разрушать, жечь и ослаблять дикарские кланы. Видимо, отсутствие Генри и было подлинной причиной того, что отец решил прибегнуть к помощи своего младшего: больше просто некого послать. Сознавать это было довольно горько, но вместе с тем разбирал соблазн доказать свою полезность единственному человеку, к мнению которого о себе Томас был неравнодушен.

– Генри прихватил самых лучших из наших бойцовых петушков, – в такт его мыслям досадливо вздохнул граф. – А мне здесь в Алнвике нужны сильные руки на случай, если этот выжига Дуглас ускользнет от твоего брата и двинется на юг насиловать, разорять и грабить. Этот гнусный человек не находит упоения большего, чем отнимать то, что принадлежит мне. Я готов поклясться, что он…

– Отец, – вставил реплику Томас, – я не подведу. Скольких ты отрядишь со мной?

Граф в раздражении от того, что его перебили, умолк и сумрачно шевельнул бровями, но вскоре, кольнув для порядка взглядом, кивнул и продолжил:

– Сотен семь, пожалуй. Двести латников, а остальные, ты уж не обессудь, каменщики, плотники да мелкий люд – кто с копьем, кто с цепом или луком. Но с тобой будет Траннинг, и если тебе достанет ума, то ты будешь внимать его совету – а я предлагаю тебе слушаться его хорошенько. Он знает землю вокруг Йорка, знает и людей. Может, если б ты по молодости не тратил столько времени на попойки и шлюх, я б сомневался в тебе поменьше, а доверял побольше. Тю-ю, да ты, никак, хмуришься? Не серчай, мальчик мой. Вести отряд в такое дело должен не иначе как мой сын, чтобы люди шли с сердцем. Но все равно помни: это люди мои, а не твои. Следуй за Траннингом, он в скверное место не заведет.

Томас зарделся, чувствуя, как внутри искрой зажигается гнев. Мысль о том, что двое стариков вместе затеяли какие-то козни, вызывала неприязнь. Это не укрылось от отца.

– Ты понял меня? – пытливо спросил он. – Иди за Траннингом и слушай его. Это мой тебе приказ.

– Я понял, – сухо отозвался Томас, с трудом скрывая разочарование. Он-то подумал было, что отец хоть раз ему доверится, поставит над отрядом – именно его, а не брата или кого-нибудь из наемников. А так оставалось лишь с горькой завистью помышлять о том, чего у него никогда не было.

– Ну тогда, может, ты заодно скажешь, куда мне от твоего имени скакать, или мне об этом тоже спрашивать у Траннинга? – сдавленным голосом спросил Томас, за что удостоился от отца кривой унизительной ухмылки:

– Не бери это все близко к сердцу. У тебя добрая правая рука и ты мой сын, но ты никогда не вел за собой людей, помимо каких-то там нескольких стычек. Тебя люди уважают не так, как Траннинга. Да и как иначе? За ним двадцатилетний ратный опыт, он воевал и во Франции, и в Англии. При случае и за тобой присмотрит.

Граф выждал паузу, наблюдая, как сказанное им воспримет сын. Тот лишь хмурился с глазами, забившимися под навес лба – строптивый, уязвленный. Граф Перси, рассеянно и насмешливо мотнув головой, продолжил:

– Завтра у Невиллов свадьба в Таттерсхолле. Клан твоей матери, как видишь, думает заловить в свои сети очередную рыбку. Будет там и этот павлин Солсбери: ну а как же, сын женится. Настрой у всех благодушный, новую невесту после венчания они думают повезти к себе в Шерифф Хаттон, где у них родовое гнездо. Это до меня донес верный человек, шкурой рискнувший, чтобы доставить весть вовремя. За это я ему, кстати, хорошо заплатил. Так вот слушай меня, Томас. Со своего свадебного пира они отправятся кто пешком, кто верхом, не торопясь, в беспечном настроении, средь погожего летнего дня. А на пути, Томас, их встретишь ты. И махнув прямиком на ту процессию, перебьешь всех до единого. В живых никого не оставлять. Таково мое повеление. Ты его понял?

Провинченный буравчиками отцовых глаз, сын нервно сглотнул. Граф Солсбери был материным братом, а его сыновья доводились Томасу кузенами. Он думал, что старик пошлет его на какую-нибудь побочную, более слабую ветвь древа Невиллов; никак не на корень самого главы клана. Поступить как велено значило нажить кровных врагов больше, чем он пока нажил за всю свою жизнь. Тем не менее он молча кивнул, не в силах полагаться на свой голос. Между тем граф, вновь видя слабость и нерешительность сына, неприятно, горько дернул губой.

– Отпрыск Солсбери сочетается браком с Мод Кромвелл. Ты знаешь, что ее дядя удерживает под собой исконные маноры Перси, отвергая мои на них притязания. Сдается мне, что мои владения он намеревается отдать в виде приданого Невиллам; что они теперь набрали такую силу, которая заставит меня отказаться от всех своих исков и тяжб. И вот я посылаю тебя явить им справедливость. Показать им власть и силу, которую дерзко попирает Кромвелл в расчете найти тень чужого покровительства, в которой якобы можно укрыться! Так что слушай меня, Томас: бери семь моих сотен и перебей в том кортеже всех до единого. Убедись в том, что среди мертвых находится и племянница Кромвелла – сделай это непременно, чтобы я мог слышать имя Мод в причитаниях ее дяди, когда мы с ним встретимся в следующий раз при дворе короля. Ты понял?

– Конечно, понял! – ответил Томас крепнущим голосом, чуть ли не с вызовом.

Чувствовалось, как руки при взгляде на отца предательски подрагивают, но очередной глумливой ухмылки старика он сносить не собирался. Так что отказу не быть. С принятием решения он поджал челюсть, стиснув зубы до боли в голове.

За спиной у Томаса послышался стук в дверь – настолько неожиданно, что оба вздрогнули как два схваченных с поличным заговорщика. Чтобы дверь открылась, Томас посторонился и в следующую секунду мертвенно побледнел: на пороге стояла мать.

Отец весь подобрался; встал, выпятив грудь.

– Ступай же, Томас, – метнул он глазом на дверь. – Добудь честь. Не посрами себя и своего семейства.

Останься, Томас, – властным холодным голосом велела мать.

Зажатый будто в тисках, младший Перси замешкался, но затем, упрямо нагнув голову, проскользнул мимо матери и порывисто зашагал прочь.

Наедине графиня Элеонор Перси резко повернулась к своему мужу:

– Я вижу, твои стражники и солдаты спешно вооружаются, скрывая цвета Перси. А теперь еще и мой сын проскакивает мимо меня с поджатым хвостом, как отведавшая плети дворняга. Видя все это, позволю себе спросить: что ты нашептывал ему на этот раз, Генри? Какие козни опять затеял?

Граф Перси сделал глубокий вдох, не скрывая торжествующего тона.

– Так получается, ты не подслушивала под дверью, как дворовая девка? – весело изумился он. – Я прямо-таки удивлен. А насчет того, что я затеял, – не твоего ума дело.

С этими словами он попытался протолкнуться мимо во внешний коридор. Но не тут-то было: Элеонор встала на пути и в попытке остановить уперлась мужу рукой в грудь. Граф на это грубо сгреб ее пальцы пятерней и сжал так, что женщина вскрикнула. Он стиснул еще сильней, другой рукой удерживая ее за локоть.

– Прошу тебя, Генри, – страдальчески выдавила Элеонор. – Моя рука…

Он сжал еще, отчего женщина поперхнулась воплем. В коридоре граф Перси завидел спешащего на крик слугу и свирепо пнул створку, чтобы дверь захлопнулась. Хнычущую жену он согнул чуть ли не вдвое, продолжая стискивать ей ладонь и руку над локтем.

– Сделал я не более, чем твои Невиллы сделали б со мной, будь на то их воля, – с елейной нежностью пел он ей на ухо. – Ты думала, я допущу, чтобы твой брат поднялся над домом Перси? Канцлер, а теперь еще и советник герцога Йоркского угрожает всему, что я собой являю и что вынужден защищать. До тебя это доходит? Тебя я взял, чтобы ты произвела мне сыновей, плодородная невиллская невеста. С этим ты справилась. А теперь не смей ни единого вопроса задавать мне о том, что делается в моем доме. Ты поняла? Ни е-ди-но-го!

– Пусти. Ты делаешь мне больно, – корчась от гнева и боли, тем не менее упорствовала Элеонор. – Ты видишь врагов там, где их нет. А напускаясь на моего брата, Генри, ты обрекаешь себя на смерть. Ричард убьет тебя.

Негодующе крякнув, граф Перси с веселой злой легкостью приподнял и швырнул жену через комнату, где она распласталась на полу, и, прежде чем она успела подняться, навалился сверху – весь лиловый, натужный – с бычьим ревом раздирая на ней неподатливое платье и обнажая кожу. Дергаясь от рыданий и судорожных усилий, женщина пыталась высвободиться, но граф в гневе был адски силен и, невзирая на красные царапины от ногтей на своих руках и лице, одной рукой прижимал жену к полу, а другой выдернул из штанов ремень и, сложив в короткую плеть, размашисто ударил им по изысканной белизне спины Элеонор.

– Не смей… так… со мной… говорить… в моем… доме, – раздельно и зло приговаривал он, нанося хлесткие удары, такие же громкие, как всплески ее стенаний. В комнату никто не входил, хотя усердствовал Перси достаточно долго, пока жена наконец не смолкла и не перестала сопротивляться. Из длинных набрякших рубцов сочилась кровь, окропляя тонкую ткань одежды; Перси хлестал уже реже, с отдышкой, делая перерывы на то, чтобы смахнуть с носа и лба крупные бисерины пота прямо жене на кожу. Наконец он с мрачным удовлетворением снова нацепил ремень и оставил жену рыдать, бросив ей из учтивости покрывало.

* * *

Слуги отворили дверь во двор, где шло построение, и стоило Томасу Перси – барону Эгремонту – выйти наружу, как на него словно гром среди ясного неба обрушился деловитый галдеж сотен людей – шум, от которого тревожно екнуло сердце. С некоторым раздражением Томас отметил, что люди его собственного эскорта уже здесь, подкупленные отцом и безропотно ждущие появления хозяина. Одни держали его доспехи и оружие, другие в это время пытались удержать на месте Балиона – здоровенного боевого коня вороной масти, купленного годом ранее за разорительную сумму. Похоже, отец в исходе недавнего разговора не сомневался. Приближаясь в общей сутолоке к своим, Томас озабоченно хмурился, вбирая в себя всю сложность и разноликость картины. А поверх всего этого до слуха доносился хотя и отдаленный, но заполошный визг матери, к которой сейчас определенно прикладывал руку отец (ну прямо свиноматка под ножом мясника). Это вмешательство в и без того нелегкие мысли лишь усугубляло раздражение. Томасу было сподручнее смотреть себе под ноги, чем сносить нежеланное соприкосновение с чужими глазами. С каждым новым стоном и воплем кто-то склабился или, наоборот, хмурился, а неловкость Томаса за мать только росла. Подъем семейства Невиллов ел старика буквально поедом, выжигая его изнутри подозрениями и приступами слепого гнева, хотя в таком возрасте графу больше должно быть присуще тихое житье в свое удовольствие, с постепенной передачей владений своим сыновьям. Когда вытье начало мало-помалу стихать, Томас поднял глаза на окна отцовых покоев. Запускать свои помыслы в действие за дни и даже недели до того, как удосужиться хотя бы известить о своих намерениях сына, было для старика обычным делом.

Быстрыми четкими движениями Томас освободился от кожаного нагрудника и плаща, оставшись посреди двора в одних штанах и короткой котте, уже с темными полукружиями пота под мышками. Здесь понятия о стеснении отсутствовали: десятки молодых людей с веселой бранью и перекрикиванием приплясывали на одной ноге, не успев надеть стальной башмак, или взывали еще о каком-нибудь элементе своего боевого снаряжения, по ошибке уплывшего в какое-нибудь другое воинское расположение. Томас взгромоздился на высокий табурет и терпеливо сидел, пока слуги облачали его вначале в гамбезон с ватным подбоем, а затем поочередно крепили петлями и завязками каждую из частей персонального доспеха. Все подходило по размеру и было ладно пригнано, пускай даже царапины и вмятины на панцире были получены на турнирах, а не в бою; все равно набор хороший, пригнанный в деле. Поднимая руки для надевания панциря, Томас гневливо воззрился на следы от железного мочала, которым какая-то кухарка оттерла благородный герб Перси так, как оттирают сажу с горшка. Был полностью стерт и сине-желтый щиток на шлеме. Выгнув шею, Томас придирчиво оглядел подаваемый меч и тихо ругнулся: изящный эмалевый знак на гарде был предусмотрительно сбит – безусловно, по указанию отца; а ведь этот меч неразлучно находился при своем хозяине с самого двенадцатилетия, когда был торжественно поднесен ему, тогда еще отроку. Смотреть на изувеченное оружие было попросту больно.

Постепенно доспехи были надеты; Томас встал, блаженно чувствуя свою силу и неуязвимость, дарованную броней. Теперь уже не младший сын, последыш в семействе, а барон Эгремонт широко и властно повел рукой, и оруженосец в благоговейном поклоне протянул ему шлем. Водружая его себе на голову, Томас заслышал голос старшего отцова мечника, зычно разносящийся по двору:

«Едва откроются ворота, как нас, считай, что уже нет: мы в походе, – вещал Траннинг собравшимся. – А потому будьте готовы: скакать обратно, как какие-нибудь приживалки за оброненной господской перчаткой, никто из вас не будет. И никаких личных слуг, кроме тех, что с лошадьми и умеют держать меч или лук. Жгуты сушеного мяса, сырой овес, немного эля и вина – и ничего более! Провизии на шесть дней, скачем налегке – кто отстанет, того не ждем».

Траннинг сделал паузу, бегло оглядывая рыцарей и простых ратников, перед тем как выдать им еще с полдюжины указаний. Заметив среди построения Перси-младшего, он незамедлительно пробрался к нему и встал рядом, сбоку. Томас не без удовольствия поглядел на него сверху вниз (старый воин был ниже ростом).

– Ну так что у нас, Траннинг? – спросил он нарочито небрежным тоном.

Тот поначалу не ответил, а просто стоял, оглядывая Томаса и покусывая свисающий с губы седой ус. В свое время мечник отца обучал обоих сыновей Перси владению оружием и тактике боя. В их жизни он возник так рано, что Томас даже не помнил времени, когда этого человека не было бы поблизости с его гневными окриками насчет неудачно сделанного удара или с требованиями рассказать, кто это, интересно, научил баронета держать щит «как шотландская девица». Не особо напрягая память, можно было припомнить пять переломов костей, сделанных за годы этим краснорожим коротышкой: дважды правой руки, два раза ключицы и один раз мизинца на ступне, по которой Траннинг топнул во время учебного поединка. Каждый из пяти означал недели изнурительной боли в наложенных шинах и убийственные насмешки в случае, если наружу при этом прорывался страдальческий стон. Томас не то чтобы ненавидел или даже страшился отцова приближенного. Истовая преданность Траннинга дому Перси напоминала верность какого-нибудь особо лютого сторожевого пса с седой мордой. Вместе с тем, несмотря на все различие в их с Траннингом положении, Томас – барон Эгремонт – не мог себе представить, чтобы мечник воспринимал его как равного, а уж как вышестоящего и подавно. Уже то, что отец поставил Траннинга во главе летучего отряда, было тому подтверждением. Эти два старых прохвоста были сотканы из одного грубого полотна, без единой проймы доброты или милосердия. Неудивительно, что они так меж собою спелись.

– Значит, ваш отец с вами уже разговаривал, все растолковал? – наконец осведомился Траннинг. – Чтобы вы во всем слушались моих указаний, а домой вернулись в целости и с парой свежих царапин на ваших расчудесных доспехах?

От голоса этого человека впору было содрогнуться. Быть может, от долгих лет рявканья на новобранцев голос у Траннинга стал прокаленно хриплым, а слова выходили вперемешку с утробным задышливым сипом.

– Да, Траннинг, он сказал мне, что поставил тебя здесь старшим. До определенной степени.

– И до какой же именно, благородный мой лорд Эгремонт? – оценивающе глядя, с ленцой спросил мечник.

К своему смятению, Томас ощутил, как сердце гулко стукнуло о прутья ребер, а дыхание вместе с тем замерло. Он лишь надеялся, что мечник не почувствует его напряжения – вероятность слабая, учитывая то, насколько близко и давно они знают друг друга.

Однако заговорил Томас твердо, решив, что не даст отцову приближенному собою помыкать.

– До той самой, Траннинг, где мы с тобой разойдемся во мнениях. Оберегать и защищать честь дома предоставлено мне. Ты можешь отдавать боевые приказы: двигаться, атаковать и так далее, но политику и цели, что мы преследуем, задаю я.

Траннинг, слегка накренив голову и потирая пятнышко над правой бровью, глядел на него усмехающимися глазами.

– Если я скажу вашему отцу, что вы своевольничаете, он ведь вас по голове не погладит. Может и в бараний рог согнуть.

Мечник удивился, когда молодой человек повернулся к нему всем корпусом, встав лицом к лицу.

– Если ты думаешь носить старику на хвосте всякие сплетни, то я сейчас возьму и останусь. Посмотрим, как далеко ты отъедешь от ворот без сына семейства Перси во главе. А еще, Траннинг, ты сделаешься врагом Эгремонта. Ну вот, считай, что свои условия я тебе высказал. Теперь поступай как знаешь.

И Томас намеренно поворотился к своим слугам, объясняя, что надо бы капнуть еще масла, чтобы глаже ходило забрало. На себе он чувствовал пристальный взгляд Траннинга, и от этого сердце продолжало метаться, но в целом уверенность насчет своих слов не иссякала. Он не обернулся, когда мечник бочком удалился; не стал даже смотреть, направится ли он прямиком в замок жаловаться отцу. Скрывая выражение своего лица, барон Эгремонт опустил забрало. Оба они, и отец, и Траннинг, – старики, а те, кто богат годами, несмотря на все свое упрямство и злокозненность, в итоге отступают. Он, Томас, поведет отряд лучников и мечников на дядин свадебный кортеж, а уж с Траннингом или без, это совсем не важно. Томас еще раз вдумчиво оглядел воинство, созванное и отданное отцом под его, Перси-младшего, начало. Из них несколько сотен не более чем простые горожане, призванные своим сюзереном на ратную повинность. Но кто бы они ни были – кузнецы, мясники или кожевники, – каждый из них еще смолоду прошел выучку и умеет обращаться с топором, копьем и луком, наработав навыки, могущие оказаться полезными желчному графу Перси из Алнвика. Томас, вновь поднимая забрало, улыбнулся сам себе.

– Всем строиться у ворот! – громогласно скомандовал он.

Краем глаза он заметил, как в отдалении настороженно, рывком обернулась приземистая фигура Траннинга. Ничего, пускай поерзает. «Старики в итоге отступают, – удовлетворенно повторил он сам себе. – А к власти приходят молодые».

2

Настроение у Дерри Брюера было откровенно гнусное. С сизого, задернутого тучами неба шуршащей завесой свисал дождь и сеялся, тарабанил по выбритой макушке. До этого Дерри понятия не имел, насколько, оказывается, добрая шапка из волос способна впитывать и смягчать сеево дождя. А так, с жестоко подставленной под дробный перестук капель голой маковкой, начинала уже разбухать и постанывать голова, а уши немилосердно чесались. А тут еще эта вымокшая бурая ряса, будучи, видимо, в сговоре со стихиями, мокрой тряпкой похлестывала по нагим голеням и раздражала кожу. Макушку Дерри поутру выбрила не вполне сноровистая рука одного из братьев-монахов, так что ощущение вопиющего неудобства было внове и потому воспринималось еще острей: воистину кара небесная. Странствующая монашеская братия, что тащилась следом по дороге, превратившейся в сплошной серый поток с пузырями, влажно бликовала в полумраке бледными кружками тонзур. У всех с рассвета во рту не было ни маковой росинки; так и шли весь день, нараспев гнусавя псалмы.

Впереди, над еще далекой Пескод-стрит, постепенно прорисовывались величавые стены королевского замка, и нищенствующие братья (пожалуй, единственные, кому хватало глупости торчать под дождем, когда до прибежища рукой подать) принялись позванивать своими колокольцами, громче молиться и взывать о милостыне. Виндзор был городом богатым. Замок, для обеспечения которого он, собственно, и существовал, располагался всего в двадцати милях от Лондона, как и с полдюжины других примерно таких же, находящихся в дне пути от столицы. Местонахождение здесь, пускай и временное, королевской резиденции стягивало сюда из столицы наилучших золотых дел мастеров, портных, торговцев отборными винами и тканями, желающих продавать здесь свои товары. Ну а когда здесь наездами бывал сам король, то весь город наводнялся пестрой говорливой толпой – в целом больше восьмисот придворных дам и кавалеров, слуг и служанок, что аукалось ростом цен решительно на все, от хлеба и вина до ювелирных украшений.

С толикой своеобразного юмора можно сказать, что странствующие монахи-францисканцы также шли сюда, привлеченные позвякиванием монет. Этих грубоватого вида попутчиков Дерри, пожалуй, мог бы назвать довольно расчетливыми нищими. Безусловно, брат Питер красноречиво бичевал перед толпами порочность и своекорыстную натуру человека, но остальные монахи, наряду с кружками для подаяний, все как один держали под полой еще и ножи. Один из братии, дюжий фриар по имени Годуин, выделялся тем, что носил за спиной большущее точильное колесо. Молчун Годуин таскал его, примотав к своим широченным плечам вервью, и сгибался при этом так, что едва мог приподнимать голову и видеть, куда идет. Остальные почтительно говорили, что он влачит на себе вес покаяния за какой-то прошлый грех (какой именно, Дерри спросить не осмеливался).

В промежутках между службами в аббатстве стайка монахов имела обыкновение останавливаться для молитвы, принимая от людей предложения испить водицы или отведать домашнего пива. Затем монахи устанавливали в рабочее положение точильное колесо и занимались точением ножей и всего, чего поднесут, попутно раздавая поклоны и благословения всем, кто подавал монетку, вне зависимости от ее величины и достоинства. Дерри чувствовал себя неловко: под рясой в области паха у него был припрятан туго набитый кожаный кошель. Серебра в нем было достаточно, чтобы вся эта братия многократно объелась, обпилась и лопнула – но если его вынуть, брат Питер, не ровен час, вдруг возьмет и швырнет в сердцах эти деньги какому-нибудь случайному олуху, обрекая своих братьев-монахов на голод. Так что лучше не рисковать. Дерри, надув щеки, устало выдохнул, отирая с глаз дождевые струи. От их едкой настойчивости и постоянства приходилось то и дело моргать, иначе вода застила глаза.

К монахам он примкнул четыре ночи назад (тогда это показалось здравой мыслью). Смиренная нищенская стезя обернулась для братьев несомненной прибылью: все четырнадцать были теперь при оружии. Ведь ночевали они где придется, в том числе и у дороги, где воры и разбойники могут покуситься даже на тех, с кого взять нечего по определению. Дерри тогда лежал, зарывшись в солому на конюшне дешевой таверны; там же устроилась на ночлег и монашеская братия. Тогда-то Дерри и услышал проповеди брата Питера, который ведал насчет Виндзора, куда братья держали путь, чтобы молиться за скорое исцеление короля. Никто из них не удивился и не возразил, когда к ним захотел примкнуть еще один горемычный путник: вместе и идти веселей, и молитва действенней, что особо ценно, когда душа короля находится в опасности, а страну всю как есть наводнили лихие люди.

Дерри вздохнул, резкими движениями растирая лицо. Вслед за звонким «апчхи!» он было по привычке чертыхнулся, но вовремя прикусил язык. Буквально нынешним утром брат Питер отдубасил посохом мельника, имевшего неосторожность выкрикнуть посреди улицы богохульство. К вящему удовольствию Дерри, смиренный и набожный предводитель братии так отыгрался на сквернослове, что ему было впору снять рясу и попробовать себя в кулачных поединках на подмостках Лондона. Мельник был оставлен на дороге с изрядно помятыми боками, опрокинутой телегой и вспоротыми мешками с мукой. Припоминая ту сцену, Дерри улыбнулся и украдкой поглядел на бредущего впереди брата Питера, который через каждые тринадцать шагов методично позванивал в колокольчик – его звонкое теньканье чуть приглушенным эхом скатывалось с вершины холма.

Замок, отвердевший со временем до вечной несокрушимости, угрюмо темнел под дождем. Массивные стены и круглые башни не знали брешей и проломов во все века с той поры, как были заложены первые камни. Твердыня короля Генриха приземисто громоздилась над Виндзором – почти что еще один город внутри первого, вмещающий в себя сотни обитателей. Стоя ноющими от усталости ступнями на булыжной кладке, Дерри пристально смотрел наверх.

С монахами близился черед расставаться; Дерри пока мешкал, не зная, как сподручнее подступиться к этому деликатному вопросу. Брат Питер от просьбы нового попутчика выстричь ему такую же, как у них, тонзуру слегка опешил. Пусть для них она и означала разрыв с мирской суетой, но для их добровольного попутчика все же не было никакой необходимости перенимать их внешний антураж. Но Дерри бросил на уговоры все свои силы, и старший из монахов соизволил наконец признать, что со своей головой их новый попутчик волен поступить как ему вздумается.

Взявшийся за бритву молодой фриар не сразу, но все-таки сумел выскоблить в густых волосах нового знакомца основательную проплешину, успев при этом дважды порезать макушку. Всю эту экзекуцию Дерри снес почти не покривившись, за что в итоге удостоился от брата Питера радушного шлепка по спине.

Под заунывными струями дождя Дерри уныло размышлял, стоило ли оно того. Исхудавший, обношенный, в старом чужом подряснике, макушку он мог бы и не стричь, но уж больно высоки были ставки, а люди, что за ним охотятся, уже неоднократно доказывали свою решимость и безжалостность. Дерри со вздохом в очередной раз мысленно повторил, что такова цена, которая себя так или иначе оправдывает, хотя настроение, надо сказать, было таким прескверным, какого он отродясь не помнил.

Да, он был заклятым врагом Ричарда Плантагенета, хотя выбирать себе во враги герцога Йоркского, будь на то его воля, он бы все же поостерегся. Оглядываясь сейчас на свои поступки, Дерри уже сожалел, что был таким непримиримым. Надо было, пожалуй, проявлять бо́льшую сговорчивость. Человек, что наставлял его по жизни, сейчас бы, наверное, укоризненно покачивал головой: мол, разве можно было выказывать такую гордыню. Старик часами читал бы Дерри нотации, что враг никогда – слышишь? ни-ког-да – не должен видеть твою истинную силу. Поднимаясь по склону холма, Дерри явственно, почти вживую слышал скрипучий голос своего старика-наставника. «Если они полагают, что ты слаб, то и давят не столь сильно. Не посылают из Лондона по твоему следу убийц. Не платят серебром каждому встречному бродяге, чтобы тот лишь сообщил, где тебя искать. Не назначают за твою голову цену, безрассудный ты мальчишка!»

Сделавшись на время францисканцем, он, быть может, спас свою шею – или же, кто знает, просто выиграл себе пару бесполезных дней. Бредя по дороге с монахами, Дерри действительно несколько раз миновал враждебного вида людей, что мрачно пошучивали и с глумливым смехом отворачивались, когда брат Питер протягивал им кружку для подаяния. Сколькие из них состоят на довольствии у Йорка – все или только половина, – Дерри было невдомек. Он в эти минуты предпочитал смотреть в землю и смиренно влачиться вместе с остальной братией.

Дождь на какое-то время утих, хотя тучи по-прежнему устилали все горизонты, а в небе время от времени высоко прокатывался гром. Брат Питер, пользуясь минутой затишья, одной рукой заглушил язычок колокольчика, а другой остановил свою промокшую, дрожащую на холоде братию.

– Братья! День на исходе, а земля так сыра, что ночевать нынче под открытым небом не представляется возможным. На том конце города – в миле, не больше – я знаю одно благочестивое семейство. Надо будет только перейти этот холм и обогнуть замок. Там нам дозволят остановиться в амбаре на ночлег и дадут потрапезничать в обмен на наше благословение их дома и совместную молитву.

Монахи при этих словах ощутимо взбодрились. Дерри поймал себя на том, что за эти дни развил в себе к этим людям и их странноватой жизни что-то вроде тихой симпатии. За исключением быкоподобного Молчуна Годуина, ни один из них силачом не смотрелся. Есть подозрение, что кое-кто из них работе в этой жизни предпочитал попрошайничество, но опять же, свое нищенство они воспринимали до трогательности серьезно, и это в жестокий век, когда любой другой силится уйти из этого отчаянного состояния за счет тяжкого труда. Дерри прокашлялся (кашель последнее время действительно донимал его не на шутку, возникнув из-за холода и сырости) и позвал:

– Брат Питер, можно с тобой перемолвиться словом?

Старший во всей стайке монах неторопливо обернулся.

– Конечно, сын мой, – сказал он с безмятежным видом, хотя у самого губы были синими от холода.

Дерри снова подумалось о тугом кошельке, пригретом возле мошонки.

– Я… Я, пожалуй, дальше с вами не пойду, – вымолвил он, предпочитая глядеть себе под ноги, чем видеть разочарование, которое сейчас, безусловно, читалось на лице у монаха. – Мне в замке надо увидеться с одним человеком, и я там, видимо, подзадержусь…

– Ах вон оно что, – раздумчиво кивнул брат Питер. – Что ж, во всяком случае, ты отправишься туда с благословением Божиим.

К удивлению, пожилой францисканец протянул руку и, возложив ладонь на пробритую макушку Дерри, нежно надавил, чтобы тот нагнул голову. Дерри подчинился, до странности тронутый проявлением той искренней, слегка наивной веры, с какой брат Питер взывал к святому Христофору и святому Франциску, чтобы те сопровождали и опекали путника в его странствиях и треволнениях.

– Спасибо тебе, брат Питер. Для меня это честь.

Монах с улыбкой отвел руку.

– Я лишь уповаю на то, Дерри, – с тихим светом в глазах сказал он, – что те, с кем ты надеешься разминуться, в решающий миг окажутся ослеплены солнцем и при твоем прохождении мимо будут слепы, как Саул из Тарса.

Дерри от изумления моргнул, отчего брат Питер издал смешок.

– Немногие из тех, кто примыкает к нам в дороге, Дерри, уже через день-другой требуют выбрить себе тонзуру. Думаю, тебе это все-таки не повредило, несмотря на недостаточно умелое обращение с бритвой брата Джона.

Дерри смотрел, разом и смущенный и позабавленный.

– Я потом было спохватился: как же так? У вас у всех на макушках кружок от силы пальца в три, а у меня шириной чуть ли не до ушей.

В темных глазах брата Питера заплясали лукавые искорки:

– Это я так решил, Дерри. Если уж человеку так хочется иметь тонзуру, то почему б его не уважить и не сделать ее на вырост? Прости мне, сын мой, если что не так.

– О чем ты, брат Питер! Вы ведь, можно сказать, доставили меня сюда в целости и сохранности.

В безотчетном порыве благодарности Дерри сунул руку под рясу и из глубоких складок извлек наружу кожаный кошель, который буквально втиснул брату Питеру в пальцы.

– Вот, это вам. Того, что здесь есть, хватит всей вашей братии на целый месяц, а то и больше.

Францисканец, задумчиво взвесив кошелек на ладони, протянул его обратно.

– Нищим, Дерри, всегда Бог подаст. А это ты оставь себе, хоть доброта твоя меня и трогает.

Дерри, пятясь, замахал поднятыми руками.

– Брат Питер, прошу, возьмите! Это все ваше.

– Ну ладно, ладно, – успокоил монах, убирая кошелек под рясу. – Уверен, что мы найдем этому лучшее применение или поделимся с кем-нибудь, кто в нужде еще большей, нежели мы. Ступай с Богом, Дерри. Кто знает, может, настанет время, когда ты решишь примкнуть к нам в странствии длиною больше, чем пара дней. Буду об этом молиться. Ну что, пора в путь, братья, – обратился он к остальным, – опять дождь начинается.

Каждый из монахов поочередно подошел к Дерри и, перекрестив, напутственно приобнял. Даже Молчун Годуин приблизился и согбенно, выпростав из-под камня свою лапищу, сжал ладонь Дерри так, что хрустнули кости.

Дерри остался одиноко стоять на вершине холма возле стен замка, глядя, как стайка францисканцев удаляется вниз по узкой покатой улочке. Дождь действительно возобновился, отчего тело изнутри бил озноб. Он взял путь на будку караульни близ ворот королевской крепости. Ощущение было такое, что за ним наблюдают, и он припустил трусцой, торопясь поскорее укрыться под сенью стен, где повернул к темной безмолвной фигуре караульного. Приблизившись, он сощурился, вглядываясь в густеющий сумрак. Стражник вымок не меньше, чем Дерри, и отличался от него разве что наличием алебарды и сигнального колокола. Постой-ка вот так на часах в дождь и град, холод и зной.

– Доброго тебе вечера, сын мой, – делая в воздухе крестное знамение, приветствовал Дерри.

– Побираться здесь запрещено, отче, – хрипло и нехотя откликнулся после паузы стражник, при этом все же добавив: – Уж извини.

Зубы Дерри, синевато-белые на темном от дорожного загара лице, засветились в улыбке.

– Сделай-ка вот что: сообщи обо мне своему капитану. Держу пари, ему захочется выйти мне навстречу.

– В такую погоду вряд ли, отче, – угрюмо возразил стражник. – Неохота его сердить.

Дерри исподтишка глянул вниз и вверх по дороге: вокруг никого. С одной стороны, это хорошо, но впору рухнуть от усталости, а в животе урчит от голода.

– Скажи ему одно лишь слово – «виноград», – и охота у него вмиг появится.

Стражник какое-то время смотрел с хмурым сомнением; Дерри ждал, сплотив всю уверенность, какую только можно было выставить напоказ. Через минуту-другую человек сдался и, пожав плечами, резко свистнул. У него за спиной в караульне открылась дверь, из которой тотчас хлынул поток ругани и насчет дождя, холода, и вообще.

Вышедший наружу имел щеголеватые, закрученные кверху усы, которые под дождем уже начали никнуть. Сейчас он вытирал руки о кусок ткани, а к губе сбоку лепился кусочек недоеденного яйца. На стоящего под дождем фриара он даже не взглянул, а недовольно обратился напрямую к караульщику:

– Что там такое?

– Да вот, сэр, этот монах. Просил за вами послать.

То, что начальник стражи оскорбительно не обращает на него внимания, начинало Дерри досаждать, и он порывисто заговорил, хотя губы сводило от холода, а зубы постукивали:

– Я продрог, промок и проголодался, Хоббс. «Виноград» – ты меня расслышал? И меня сейчас захочет видеть королева. Так что впускай не мешкая.

Капитан Хоббс хотел было осадить наглеца в рясе – это что еще за манера обращения, – но тут ухватил, что незнакомец произнес его имя, да еще и слово, которое ему пару недель назад велено было запомнить. Так что дело обретало совсем иной оборот и приходилось держать себя соответственно. Он вгляделся в грубого фриара пристальнее.

– Это… никак мастер Брюер? Боже правый, да вас и не узнать. Что у вас случилось с головой?

– Маскировка, Хоббс, если ты до сих пор этого не понял. Ну так ты меня впустишь или нет? Я продрог и промок до нитки, а устал так, что того гляди свалюсь прямо тебе под ноги.

– Да-да, сэр, конечно. Я отведу вас к королеве. Ее высочество несколько дней спрашивала о вас.

Промозглый дождь все шелестел, все тарабанил по шлему стражника, торчащего в карауле. Ему оставалось лишь завистливо поглядывать, как капитан и странный монах уходят туда, где сухо и тепло.

Несмотря на измотанность, Дерри не мог не замечать гнетущей атмосферы молчания, что лишь усиливалась по мере того, как они с Хоббсом приближались к королевским покоям. Немногочисленные слуги скользили здесь словно бесшумные тени, без своей обычной бойкой стукотни, а изъяснялись шепотом, если вообще открывали рот. К тому моменту как Хоббс подвел его к нужной двери и вполголоса обменялся с двумя стражниками дополнительным паролем, Дерри сделал для себя вывод, что улучшений в самочувствии короля не произошло. Вот уже год и два месяца минули с той поры, как король Генрих впал в бесчувственность столь глубокую, что его никак не удавалось из нее вызволить. Уже близилось к концу лето 1454 года, а на троне в Лондоне так и не было короля, и только герцог Йоркский правил от его имени, значась «Защитником и Радетелем королевства». До этого Англия уже имела долгую историю регентства – покровительства над королевскими детьми; Генрих и сам в свое время имел надобность в хороших людях, которые правили страной от его имени, когда он в детстве унаследовал трон. Но не было еще в английской монаршей власти прецедента безумия, зловещим пятном перешедшего, несомненно, от матери Генриха, с ее французского правящего древа.

Дерри был подвергнут тщательному обыску. Убедившись, что при нем нет оружия (во всяком случае, такого, какое они могли бы найти), стражники объявили о приходе визитера и открыли перед ним дверь во внутренние покои.

Войдя, Дерри первым делом увидел королеву, которая сидела со своим супругом за ужином. На первый взгляд казалось, что король Генрих, как ни в чем не бывало, сидит, склонившись над тарелкой с супом, только в несколько квелой позе. И лишь затем становились видны веревки, путами крепящие монарха к спинке стула, чтобы тот не упал, пока стоящий рядом слуга кормил хозяина с ложки. С появлением постороннего слуга чутко поднял голову. По мере приближения стало видно, что Генриху спереди подвязан нагрудник, как малому дитяте, и супа туда накапало едва не столько же, сколько в рот. По треугольному разрезу безвольных, полураскрытых губ стекал наваристый бульон. Стоя в коленопреклоненной позе, Дерри заслышал негромкое бульканье: монарх поперхнулся проглоченным.

Капитан Хоббс дальше порога не двинулся, дверь закрылась у Дерри за спиной. Молодая королева, блестя глазами, встала со стула.

– Дерри, да у вас голова как яйцо! – тревожно-радостным возгласом встретила она вошедшего. – На ней почти не осталось волос!

– Да, ваше высочество. Францисканец, что управлялся с бритвой, оказался на редкость усерден.

Поднимаясь с колен, он неожиданно для себя покачнулся: тепло в комнате и голод накатили волной слабости. При виде его состояния улыбка королевы потускнела.

– Хамфри, помогите мастеру Брюеру сесть, иначе он упадет. Быстрее, он близок к обмороку.

Дерри, ощущая в себе мутноватую слабость, остекленело огляделся, думая увидеть, к кому она обращается, и почувствовал, как его самого крепко берут под мышки и, взнуздав, усаживают на широкий деревянный стул. Он моргнул, пытаясь собрать свои внезапно поплывшие мысли. Такая слабость вводила в смущение: ведь брат Питер со своими монахами сейчас все еще шлепает где-то под дождем, направляясь к своему амбару, где можно заночевать.

– Минута, и я буду в порядке, ваше высочество, – каким-то странным, отдаленным голосом произнес он. – Дорога выдалась долгой.

Он не сказал, что за ним охотились, что он до предела напрягал свою сметку и свои связи, чтобы как-то удерживаться впереди людей, идущих за ним по пятам. За минувший месяц его трижды обнаруживали, и он был вынужден спасаться от погони (два раза на протяжении одной лишь недели перед тем, как он примкнул к монахам). Он знал – еще немного, и его настигнут: подведут ноги, или же он не сумеет вовремя добраться до безопасной щели, куда можно юркнуть, забиться и какое-то время переждать. Люди герцога Йоркского смыкали вокруг него свою сеть, не оставляя ни фута свободного пространства. Он уже почти чувствовал у себя на горле шершавую удавку.

Дерри поднял глаза, чтобы поблагодарить помогшего ему человека, и невольно отпрянул, узнав в нем герцога Бекингемского Хамфри Стаффорда – могучего сложения, непомерных аппетитов человека с красным, как кедровая древесина, лицом. Дерри он поднял и усадил легко, как ребенка; оставалось лишь недоумевать, сколько же веса он, Дерри, потерял в дороге.

Подавшись вперед, Бекингем проколол его взглядом, брезгливо морща мясистый нос.

– Можно сказать, живой труп, – вслух подытожил он и, подавшись еще ближе, бесцеремонно принюхался. – Дыхание сладковатое, ваше высочество, как будто уже гнилостное. Что бы он ни сказал, я б вам советовал выжать все из него сейчас, пока он не брякнулся и не отошел прямо у нас на глазах.

Дерри покосился на нависающее брюзгливое лицо.

– Я выживу, милорд. Имею такое обыкновение.

На короля Генриха никто из них за все это время не взглянул. А между тем он сидел здесь же за столом – немо, ничего не видя и, судя по всему, не чувствуя. Дерри все же решился украдкой глянуть на него из-под бровей, и тут же об этом пожалел. Монарх был чахоточно худ и бледен, но не это выглядело пугающе странно, а то, что глаза его были абсолютно пусты. Казалось, что перед тобой сидит труп, хотя это было не так. Он дышал, и при каждом его вдохе голова чуть заметно колебалась.

– Горячей похлебки мастеру Брюеру, – распорядилась королева Маргарет. – А еще хлеба, масла, холодной телятины с чесноком – словом, все, что есть под рукой.

Дерри благодарственно прикрыл глаза, чувствуя, как боль в перетруженном теле несколько ослабевает, отдаляется, а тепло в натопленной комнате блаженно проникает в поры, впитывается в кожу. Рядом с жарким, трескучим огнем он не сидел уже давно. Истома и облегчение овладели им, и он едва не заснул к тому моменту, как у него перед носом поставили блюда и тарелки. Запах съестного неожиданно разбудил в Дерри такой аппетит, что в глаза Маргарет возвратился лукавый, чуть насмешливый огонек. Горячая душистая похлебка в буквальном смысле оживляла, словно напрямую разливаясь по телу и насыщая, прогревая его до мозга костей. Дерри, причмокнув, рванул зубами ломоть хлеба, такого свежего, что его даже не нужно было макать в содержимое тарелки.

– Думаю, жить он все-таки будет, – криво усмехнулся через стол Бекингем. – На вашем месте, ваше высочество, я бы опустил взор на стол. То, как он грубо уминает пищу и сглатывает, тиранит глаз: того и гляди примется жевать еще и бахрому у скатерти.

Дерри холодно на него посмотрел, но предпочел смолчать: не хватало еще нажить себе нового врага. Одного герцога, ищущего тебя повсюду, должно быть достаточно, во всяком случае, пока.

Он откинулся на спинку стула, зная, что пользуется у королевы расположением бо́льшим, чем кто-либо еще из ее слуг. И был за это благодарен. Отирая рот льняной салфеткой, он мстительно улыбнулся Бекингему.

– Ваше высочество, благодарю вас за ваше терпение. Теперь я, можно сказать, ожил достаточно, чтобы поведать новости, которыми располагаю.

– Дерри, вас не было два месяца! Что вас все это время удерживало вдали от короля?

Дерри сел прямо, отодвинув от себя тарелку как раз перед тем, как ее подхватил кто-то из слуг.

– Ваше высочество. Прежде всего я укреплял ряды тех, кто держит передо мной отчет. В каждом благородном доме у меня есть мужи и женщины, преданные королю Генриху. Кое-кого из них, увы, больше нет: или найдены и схвачены, или вынуждены бежать и скрываться. Иные продвинулись на должности, облечены властными полномочиями, что, по их мнению, дает им право претендовать на более высокую оплату. Им я, не скупясь на время, как мог втолковывал, что верность королю не измеряется серебром, хотя кто-то, бывает, и зарится на свои тридцать сребреников.

Королева Маргарет была красивой, атласно-золотистой молодой женщиной, еще не достигшей тридцатилетнего возраста, с чистой кожей и изящной шеей. Дерри она выслушивала со слегка прищуренными глазами, время от времени поглядывая на мужа, словно он после всех этих месяцев безмолвия мог вдруг взять и очнуться. Сердце Дерри тянулось к ней – жене человека, по сути, совершенно ее не знавшего.

– А как там Йорк, Дерри? Расскажите мне о нем.

Дерри, набрав в грудь воздуха, помолчал, оглядывая роспись потолка. Описать молодой королеве Протекторат надо было поделикатней, чтобы не ранить ее чувств и уж тем более не сокрушать надежд. Нехитрая правда состояла в том, что с управлением страной Йорк справлялся вполне сносно. В числе обвинений, которыми можно было бы заклеймить Ричарда Плантагенета, некомпетентность явно не значилась. Если совсем уж честно, то сложнейшие и весьма заковыристые государственные дела герцог вел куда с бо́льшим опытом и пониманием, чем Генрих за все его годы у власти. Но нельзя, нельзя выкладывать такое напрямую молодой супруге короля, жаждущей хороших новостей.

– Он не делает секрета из того, – начал Дерри, – что поддерживает Невиллов. На пару с графом Солсбери, ваше высочество, они подминают под себя все новые владения и маноры по всей стране. Я слышал буквально о дюжине дошедших до суда тяжб, суть которых – захват и присвоение кем-нибудь из Невиллов чужих земель.

Безупречное чело королевы исказили морщинки.

– Дерри, – нетерпеливо взмахнула она рукой, – сообщите же мне о зреющем недовольстве, о бунтах! О его неудачах и промахах! Скажите мне, что народ Англии отказывает этому человеку в поддержке!

На мгновение Дерри замешкался, но быстро продолжил:

– Гарнизон Кале отказался подчиняться его приказаниям, ваше высочество. Это у Йорка доподлинно заноза в пятке, которую ему никак не выдрать. Ведь это самая большая армия в распоряжении Короны, а ей не плачено жалованья с самого падения Мэна и Анжу. Последнее, что я слышал, это что там захватили годовую партию шерсти и угрожают ее продать для пополнения своей казны.

– Вот, Дерри, – торжествуя, воскликнула королева, – это уже гораздо лучше. Для улаживания смуты он мог бы послать туда графа Сомерсета, если б не утратил поддержки этого славного человека своими нападками на моего мужа. Сомерсета бунтовщики безусловно бы послушались, я в этом уверена. Кстати, вы знаете, что этот Йорк урезал владения самого короля? Да, да, представьте себе. Явились его люди с предписанием и печатями, разогнали весь чиновный люд безо всякого даже пособия, и более того – вывели из конюшен лошадей, распределив их среди прихлебателей своего хозяина. Нет, вы представляете? Чистейшие родословные, которых теперь не то что восстановить, а даже не собрать в одном месте! И все ради гнусных сребреников своего господина! Вы представляете, Дерри?

– Да, ваше высочество, я это слышал, – неловко кивнул Дерри.

Интересно, когда же Йорку оставалось время на сон, при таком-то обилии темных дел на протяжении всего лишь года. Недовольство гарнизона Кале было одним из полудюжины черных пятнышек на протекторате Йорка. В целом страна управлялась твердой и умелой рукой, и хотя разговоры об урезании незначительной части королевских угодий действительно шли, лорд-протектор исправно и неукоснительно собирал для государства подати, а доходами распоряжался столь рачительно, что обеспечивал себе все растущую поддержку. Если так пойдет и дальше, то того гляди настанет время, когда страна предпочтет, чтоб король Генрих не пробуждался вовсе. Королеве же, а вместе с ней и Дерри, необходимо было, чтобы Йорк потерпел сокрушительное поражение или же чтобы монарх наконец пришел в чувство. И нужно это – край как нужно – до того, как станет слишком поздно. Дерри снова взглянул на короля, который дремал, печально распустив губы. При этом кожа на лбу Дерри оледенела и стянулась, а руки подернулись гусиной кожей. Живой человек, впавший в такое состояние, – что это, как не злой рок?

– И что, с государем никаких улучшений? – понимая, что задевает деликатную струну, спросил он.

Маргарет села прямее, с маской непроницаемости на лице; внутреннюю боль выдавал лишь слегка подсевший голос:

– Сейчас за ним присматривают двое новых врачей; болвана Оллуорти, слава богу, при дворе больше нет. Кого я только к своему мужу не подпускала: и лекарей, и знахарей, и праведников, и колдунов. Уж они его и обсматривали, и общупывали, и творили над ним кто молитвы, кто заклинания. Терпел он от них и такое, что язык не поворачивается сказать. И все тщетно! Никто не сумел возвратить его дух обратно в тело. Все это время великим утешением для меня был Бекингем, но даже он временами впадает в отчаяние – так ведь, Хамфри?

Герцог в ответ буркнул что-то невнятное, предпочитая вместо беседы хлебать поданный ему суп.

– А сын, ваше высочество? – как мог учтиво спросил Дерри. – Ваш сын, когда вы показали его королю, он как-то откликнулся?

– Вы пытаете меня своими расспросами, как аббат Уитхэмпстед, – поджала губы королева. – Когда я показывала ему ребенка, Генрих на секунду поднял глаза, и я просто уверена: он узнал нас и понял, что к нему обращаются.

В глазах Маргарет дрожали слезы, вызванные столь дерзким вопросом, и Дерри мысленно ругнул себя за опрометчивость. Прокашлявшись, он заискивающе любезным тоном сказал:

– Ваше высочество. В следующем месяце состоится заседание совета лордов, чтобы поименовать вашего сына Эдуарда королевским наследником и принцем Уэльским. Если Йорк в это вмешается, то тем самым наглядно проявит свои алчные посягательства на власть. И хотя это будет жестоким ударом, но я на это чуть ли не надеюсь, поскольку тогда все увидят истинное лицо его протектората и на что он нацелен. Те из нобилей, что все еще куражатся и отказываются узреть правду, уже не смогут ее опровергнуть.

Маргарет посмотрела на своего мужа с откровенной мукой во взоре.

– Я на это надеяться не могу, Дерри. Мой сын и без того наследник. Для него, моего маленького Эдуарда, я сносила унижение присутствия Йорка и Солсбери при родах, когда они пауками ползали вокруг моего ложа и совались под покрывала якобы удостовериться, что ребенок действительно мой! Лорду Сомерсету тогда пришлось за меня вступаться чуть ли не с кулаками, Дерри. Иногда я сожалею, что он и в самом деле не вынул клинок и не пронзил им Плантагенета прямо там, за всю его наглость и мои унижения. Так что нет, мастер Брюер. Нет! Мне невыносима сама мысль о том, что эти негодяи смеют сомневаться в праве моего сына на престолонаследие.

Ту историю Дерри слышал неоднократно. От того, через что этой женщине пришлось пройти, впору было безмолвно рдеть. Какой-то своей частью Дерри восхищался скользкой изощренностью ума Йорка – уже за само то, что ему пришло в голову измыслить, будто беременность могла оказаться подложной и дитя при рождении могли подменить. И пускай эти домыслы тогда сошли на нет, но слухи о каком-то там ином отце все равно похаживали. Шепотом называлось имя графа Сомерсета, о чем исправно докладывалось Дерри в его неустанно навостренные уши. Впрочем, зная обостренное чувство чести сухоликого аристократа, Дерри не сомневался, что это не более чем скабрезная ложь, даром что сочиненная достаточно умно.

Сидя с этими мыслями, Дерри через какое-то время поймал себя на том, что, раздавленный своей усталостью, клюет носом чуть ли не в такт с королем. Боже, благослови королеву Маргарет: увидев, что он буквально валится с ног, она распорядилась отвести его и уложить почивать. Перед тем как уйти, он шатко опустился перед ней на одно колено, кое-как поклонился герцогу Бекингему и еще раз оглянулся на короля, все так же деревянной куклой сидящего, ничего не видя и не слыша вокруг себя. Спотыкаясь от дремоты, Дерри вслед за слугой пробрел в отведенную для ночлега комнату, пахнущую сыростью и пылью. Здесь он, даже не стянув с себя мокрой рясы, рухнул на кровать и провалился в бездонный, накрывающий с головой сон.

3

Свадьба просыпалась в непринужденном, cонно-похмельном настроении. Те, у кого с вечера болела голова, терпеливо стояли в очереди за чашками с говяжьей тушенкой и клецками – плотной жирной пищей, хорошо впитывающей крепкий эль и успокаивающей растревоженный желудок. Так как была не среда и не пятница с субботой, воздерживаться от мясного не было причины, хотя из присутствующих немногие имели привычку набивать животы в такую рань. Однако свадьба, как известно, – пора излишеств, а потому и гости, и слуги могли обоснованно сказать, что угощались от хозяйских щедрот так, что от обилия выпитого плыло в голове, а от снеди пучилось в брюхе и скрипелось в ремне.

Глава семейства Невиллов Ричард, граф Солсбери, только что, рыча от избытка чувств, закончил опорожнять мочевой пузырь под куст и сейчас стоял, переводя дух и с чем-то вроде отрады поглядывая, как оттуда курится тонкий парок. Свадьба удалась на славу: сын Джон выглядел великолепно и держался с достоинством. Затягивая шнурок на гульфике, Солсбери самодовольно улыбался, а затем зевнул так, что хрустнуло в челюсти. Для человека его возраста выпито было, понятное дело, лишку (вон как прошибает пот, несмотря на предрассветную прохладу), но если отцу да не гульнуть как следует на сыновней свадьбе, то с миром, извините, что-то обстоит не так. Мод смотрелась редкой красавицей – сильная, широкобедрая, в очень нарядном, длинном платье по фигуре. Что же до щербинок на правой щеке, то это значит, что гибельную напасть она уже пережила и не принесет в их семью оспу. На свадьбе граф Солсбери развлекался тем, что руководил воздвижением брачного шатра – специально на высоком мшистом бугре, – а затем вместе со всеми давал дурашливо-скабрезные напутствия полыхающим от стыда молодым, уходящим на брачную ночь, и громко улюлюкал, глядя, как шатер колышется от жаркой любовной схватки и нервных смешков. В итоге разгулявшегося графа уволокла собственная супруга, попутно расшугав не в меру увлекшихся зевак, чтобы паре дали хоть видимость уединения.

Слуги Невилла после этого продолжали возлияния, опустошая везенные через всю страну на телегах мехи с элем и белым хересом. Лишь немногие дотянули до утра и радостными возгласами встретили вывешенную юным Джоном простыню с пятном крови девственницы-невесты. Сам жених появился спустя некоторое время и двинулся с горделивым видом через толпу, получая по спине дружеские хлопки. Торжество чуть подпортила мать, остановив сына и прилюдно отерев ему с лица пятно от съестного.

День накануне выдался погожим, солнечным. Кортеж помельче мог бы провести ночь на постоялом дворе у дороги, но у Солсбери с собой было более двух сотен солдат и лучников, сопровождающих его в пути на север. Слишком уж много людей полегло в прошлом году по стране, чтобы граф мог рисковать своей женой и детьми, не имея под рукой отборную стражу.

Слуга поставил на траве небольшой табурет и круглый столик под белой скатеркой, на котором находились бритва, бутылочка с благовонным маслом и исходящая паром чаша с горячей водой. Солсбери лениво поскреб щетину на подбородке, хмурясь мыслям о предстоящем наплыве работы. Безусловно, хорошо было отвлечься на несколько дней от насущных забот по управлению своими землями и титульными имениями; не последнее место занимали здесь и обязанности лорд-канцлера при Протекторе. Сейчас граф на короткое время был не более чем прилежным отцом, что провожал молодоженов до дома. Эти дни в дороге были для него, пожалуй, единственным в этом году отрывом от текущих обязанностей. Шерифф Хаттон был у графа одним из любимых мест отдыха, где они с женой в свое время провели часть медового месяца. Он знал, что его Элис рада будет вновь посетить эту старую усадьбу, даром что задержаться там надолго у них не получится. На недельку с небольшим здесь остановятся молодые – его сын и Мод, – чтобы, помимо услад, оформить заодно дела с отходящими к Невиллам в качестве приданого манорами.

Усаживаясь на табурет, Солсбери улыбнулся этой мысли. Тем временем слуга ловко накинул ему на плечи полотенце, смазал теплым маслом лицо и, готовясь, несколько раз пробно вжикнул бритвой по ремню. Солсбери отчего-то пришло на ум: сейчас на границах с Шотландией, в месте, которое ему исконно представлялось замерзшим или залитым промозглым дождем, брызжет в бессильном гневе слюной его давний заклятый знакомец граф Перси. Мысль об этом делала и без того замечательное утро еще более погожим.

Слуга поднял бритву, но Солсбери остановил его рукой:

– А ну-ка, Рэнкин, что, если мы сделаем нашу процедуру позанятней? Давай так: каждый порез – полоска от розги у тебя на шкуре; а если обойдется без них – полнобля тебе на карман. Что, неужто не клюнешь своей темной душонкой завзятого игрока?

– Идет, мой господин! – азартно откликнулся слуга.

Эта игра между ними была заведена давно. И хотя (что было, то было) Рэнкина за годы раз шесть действительно секли, но за тот же срок он навыигрывал денег столько, что отдал хорошее приданое за трех своих дочерей – факт, его господину досконально известный. Рэнкин твердой рукой взялся осмотрительно и гладко сбривать щетинки у Солсбери с горла. Вокруг этой пары – слуги и хозяина – начинали понемногу собираться латники Невилла; втихомолку друг друга подначивая, они делали ставки. В целом воинство уже снялось с постоя и готовилось выдвинуться на север.

Графиня Солсбери Элис вышла из шатра. Утро встречало ее душистой прохладой. Блаженно чувствуя босыми ступнями влажную от росы травку, она огляделась, ища глазами мужа. Тот сейчас в отдалении брился, и она решила его не окликать – тем более что они, похоже, опять заключили с Рэнкином пари (ишь как старается, пройдоха: выигранные монеты для него стократ ценнее жалованья). С минуту Элис постояла, приязненно глядя на своего супруга: какой он все-таки сильный, бодрый, и годы ему нипочем. А ведь через пару-тройку месяцев ему уже пятьдесят пять; пора начинать думать о достойном такого человека подарке.

Кое-кого из людей заставила отвлечься поступь бегущих ног, хотя Рэнкин, сосредоточенный на своем задании и обещанной награде, продолжал священнодействовать с самозабвением художника. Солсбери, медленно и осторожно поведя глазами, увидел одного из мальчиков, сопровождавших свадебный кортеж. Смутно помнилось: кажется, вчера вечером этот самый пострел присосался к винному меху, а затем, ко всеобщей потехе, проблевался под ноги слугам, подающим перемену блюд.

– Милорд! – петушком кричал на бегу мальчик. – Милорд!

Подбежав, он юзом затормозил, оторопело, распахнутыми глазами глядя на бреющегося посреди поля графа.

– Ну что тебе? – невозмутимо спросил Солсбери, приподнимая подбородок, чтобы бритва Рэнкина не встречала препятствий.

– Там люди, милорд! Солдаты и лучники, бегом бегут сюда!

Солсбери непроизвольно дернулся и тут же ругнулся: в щеку впилась бритва. Вскочив, он содрал с шеи полотенце и, скомкав, принялся отирать с лица масло вперемешку с кровью.

– По коням! – рявкнул он опешившим людям вокруг.

Все ринулись во все стороны, к своим коням и оружию.

– Коня моего сюда! Рэнкин, косорукий ты черт, все-таки порезал! Коня, я сказал! Элис, господи! Ты почему разута? О дьявол!

От мирно-дремливой картины не осталось и следа: во все стороны суматошно бежали люди, спотыкаясь и крича своих командиров. К тому моменту как Солсбери оказался в седле, между их хозяином и теми, кто понабежал, уже находились ряды всадников. «Лучники, лучники!» – выкрикивали те, кто позорче, и всадникам стали снизу кидать щиты, а одновременно с тем вперед спешно выдвигались невиллские лучники, натягивая на бегу тетиву.

– Милорд, ваши доспехи! – позвал Рэнкин.

В руках у него охапкой громоздились куски металла; одна рука была продета сквозь незастегнутый латный воротник. В то время как граф аллюром выводил своего коня вперед, слуга бежал возле стремени. Оруженосцы, что должны были облачать своего господина, куда-то запропастились. Брадобрей подал наверх длинный меч и, запнувшись, чуть не исчез под конскими копытами.

– А ч-черт, Рэнкин. Нет времени. Хотя воротник я, пожалуй, возьму. И принеси-ка мне щит – вон он, висит на том дереве, видишь отсюда? Действуй.

Сидя в седле, Невилл подался вбок, слуга в полупрыжке водрузил хозяину на шею латный воротник и даже изловчился его застегнуть. Впереди графа терпеливо дожидались полторы сотни пехоты и шесть десятков лучников. Оглянувшись, Солсбери увидел, что его жене и сыну нашли лошадей. С ними была и невестка; сидела, вцепившись белыми руками в поводья. При виде этой уязвимой, всего из трех всадников состоящей группы, сердце графа пронзила игла беспокойства. Он повернул коня и подскакал к своему сыну, поднявшему глаза на близящийся стук копыт:

– В чем там дело, отец? Кто надвигается?

– Пока не знаю, – бросил в ответ Солсбери. – Для расспроса надо будет парочку из них оставить в живых. До поры. А сейчас твоя задача – доставить в безопасное место твою мать и Мод. Все остальное не твоя забота, Джон. Во всяком случае, на сегодня.

Он не сказал вслух, что если молодая пара погибнет, то не исключена вероятность возврата тех ценных, входящих в приданое маноров обратно к лорду Кромвеллу, а то и вовсе снова в лапы к Перси – то есть полностью в соответствии с иском, над которым вот уже месяцы, если не годы, дискутирует суд Королевской скамьи. Но такое не следует говорить перед новоиспеченной невесткой, которая, что приятно отметить, вмиг сиганула в седло, причем с проворством какой-нибудь юной селянки. Длинные юбки у Мод задрались изрядно выше колен, и в присутствии своей жены Солсбери деликатно отвернулся. Его сын, зардевшись, соскочил с седла, чтобы их оправить.

– Перестань, Джон, – одернул его граф. – Что я, женских ног не видел? Элис, делай то, что от тебя требует твой сын. Мне вы все нужны в безопасности. Держитесь подальше от любой стычки, во всяком случае, если удача будет не на нашей стороне. Тогда скачите на юг, обратно в Таттерсхолл.

– Шерифф Хаттон ближе, к тому же он наш, – заметила его жена, понимая, что разговаривать осталось недолго: муж уже смотрел в сторону своего воинства, собираясь отъезжать.

– Мы не знаем, Элис, что лежит впереди, а только то, что за нашими спинами. Следуйте за Джоном. Юг чист, да и Кромвелл, безусловно, вас убережет, пока кто-нибудь из семейства не явится отомстить. Это если я паду. Но это мои лучшие люди, Элис. На них я готов поставить все до последнего гроша.

– Так нам что, скакать уже сейчас? – спросила жена.

О, как он ее сейчас любил – за спокойную серьезность, за полное отсутствие страха. Пускай и невестка, присматриваясь к женщине старше своих лет, постигает, что значит принадлежать к роду Невиллов.

– Только если вы услышите о моей гибели или удача станет нам изменять. Находиться в досягаемости от моих людей для вас будет безопаснее, чем спасаться сейчас бегством.

Он осекся, окаменев от предчувствия. Ведь враг за ночь мог их легко обойти и взять в кольцо, в готовности схватить любого, кто попытается уйти на юг!

– Картер! – окликнул он скачущего мимо грузноватого всадника. Тот дернулся в седле, озираясь по сторонам – кто его там зовет по имени, – а увидев, одним сноровистым движением развернул коня на скаку.

– Ай славный воин, – похвалил граф, когда тот подъехал. – Картер, нужно, чтобы кто-нибудь из твоих молодцов разведал, что у нас там на юге; можно ли туда, если что, благополучно отступить. Возьми с собою четверых, а затем доложись сюда графине.

– Слушаю, милорд, – ответил Картер, поднимая забрало и резким посвистом привлекая внимание группы мчащихся в этот момент мимо всадников.

– Вот и ладно, – кивнул Солсбери, ободряюще улыбнувшись жене и сыну. – Ну что, я нужен там, где жарко. Всем вам Божьего благословения – и вам, леди, и тебе, Джон. Удачи.

С этими словами Невилл опустил забрало и дал коню пятками в бока, жалея, что нет сейчас на ногах башмаков со шпорами, от которых скакун рванул бы вперед независимо от того, кто и что перед ним. Тем не менее в правой руке у него был длинный меч, в левой щит, а горло и шею прикрывала добрая сталь. На сей раз хватит и этого.

Изящным, легким галопом он подскакал к своим облаченным в броню всадникам, которые раздались, пропуская его вперед. Здесь взгляду открывалась достаточно внушительная рать, пешая и конная, которая не спеша шла к его расположению. Солсбери прищурился из-под руки, жалея, что не имеет остроты глаз того паренька, что заметил неприятеля первым. Кто бы ни были эти ратные люди, они не имели цветов и не несли над собой знамен. Видя многочисленность этого войска – в три с лишним раза больше, чем его собственный отряд, – Солсбери сухо сглотнул.

– Жена у меня сказала: зачем тебе столько солдат, на свадебную-то прогулку, – с невеселой усмешкой сказал он соседнему латнику, который в ответ осклабился. – Так что если кто-то из нас нынче уцелеет, ты уж будь добр, передай ей, что она ошибалась. Уверен, она это оценит, пусть и задним числом.

Те, кто вокруг, небрежно заухмылялись. Такая уверенность вселяла отраду: в бытность графа Смотрителем при короле каждый из этих людей не раз сражался против диких орд шотландцев на границах. Свое дело они знали отменно, были хорошо защищены кольчугами и панцирями, да к тому же находились под опекой шестидесяти отборных лучников, способных сбить стрелой птицу в полете, особенно если за выстрел проставить жбанчик пива.

– Застрельщики! – предупредительно рявкнул Солсбери. – Ату их!

По его взмаху лучники размашисто двинулись в длинные травы. Видно было, как на переднем краю подступающей силы, кровавясь, стали оседать и валиться первые убитые и раненые; впрочем, то же самое происходило и с отрядом графа: темные вереницы лучников с обеих сторон трусцой отдалялись от своих основных сил, сея урон и пагубу среди неприятеля. Дальше они сойдутся друг с другом в высушенных солнцем долах, прицельно пуская с расстояния стрелы в глотки встречным. Здесь и начнет сказываться численное превосходство.

Солсбери напряженно вглядывался, пытаясь вычислить, какая именно сила выходит к нему навстречу. Его скакун, раздраженный остановкой, закусывал удила и нетерпеливо взбрыкивал, так что хозяин, протянув руку вниз, владетельно похлопал его по шее:

– Будет тебе, будет, крепыш. Пусть вначале лучники расчистят путь.

К этому времени обе стороны постепенно остановились, и только лучники мелькали среди деревьев и высокой травы, вздымая за собой шлейфы пыли и мотыльков. Утро стояло румяное, золотисто-розовое. Противник пусть и превосходил числом, но граф Солсбери держался бодро, сжимая меч и слыша снизу поскрипыванье седла. Кто бы это мог быть? Влиятельных врагов у него с дюжину – даже больше, – но, пожалуй, лишь один мог решиться выставить против него такую силу, да еще и имел средства ее оплатить.

Перси, – вполголоса, самому себе процедил Солсбери.

Оставалось только надеяться, что старик присутствует здесь лично, дабы лицезреть, как он, сраженный, падет с коня. Клясть себя за непредусмотрительность уже поздно. Он и так привел на свадьбу сына отряд численностью, которая многим показалась бы чрезмерной. Но кто ж знал, что враг двинет на тебя настоящую армию. А знать, между прочим, не мешало. Можно было догадаться, что злобный старикан не будет сложа руки сидеть у себя в Алнвике, теряя манор за манором. Солсбери ведал каждую деталь владений, отходящих ему по линии приданого Кромвеллов. И одной из причин, делающих их получение особенно приятным, была именно досада старого лихоимца, заправляющего севером.

Солсбери встряхнулся, прогоняя прочь все темные думы и сомнения. Его люди хорошо обучены и преданы всей душой. Так что послужат исправно.

Томас, барон Эгремонт, смотрел, как трусцой уходят вперед стройные цепочки лучников. За долгое лето травы выгорели почти добела и вымахали так, что человеку, чтобы пропасть из виду, достаточно было просто упасть на одно колено. Непростой задачей оказалось хотя бы найти отряд Невилла среди земель, которые Томас знал не слишком-то хорошо. Накануне ночью Траннинг разослал разведчиков во всех направлениях, раскидывая сеть все шире и шире, пока наконец один из них не примчался во весь опор обратно, разордевшись лицом и криком донеся нужную весть. Мечник Перси поднял людей и выставил на марш, пока сам Томас еще только позевывал и щурил сонные глаза, оглядывая окрестность.

С Траннингом они после того построения на дворе Алнвикского замка почти не разговаривали. Томас придерживался мнения, что собаке пятая лапа без надобности, хотя, признаться честно, Траннинг действительно умел вести поход. Бывалые солдаты и неотесанные горожане просто в рот ему заглядывали, ожидая приказов, а они у него были всегда наготове. Томасу казалось, что особой опытности для этого не нужно. Надо лишь иметь глаз на мелочи и обладать стремительным нравом. Порой, случайно встречаясь с отцовым мечником взглядом, Томас прибрасывал, не видит ли он в нем вызова или презрения. Бог его ведает. Если и да, то не все ли равно. Невиллский свадебный кортеж они все-таки разыскали, и хотя в том отряде солдат оказалось гораздо больше, чем они ожидали, но все равно по численности Томас с Траннингом превосходили их настолько, что могли перебить всех до единого.

Томас разместился по центру конного строя, формирующего правое крыло полутысячи топорщиков и мечников, уже лоснящихся от пота после заданного им предрассветного марша. С выходом вперед лучников у них появилась возможность отдышаться. Зной грядущего дня был покамест не более чем невнятной угрозой. Сущим проклятием он станет погодя, под бременем доспехов, оружия и иссушающего изнурения от их использования. Лорд Эгремонт небрежно ухмыльнулся этой мысли, но ухмылка частично сползла, когда невдалеке в безмолвно ждущий строй всадников встрял Траннинг. Ну просто в каждой бочке затычка. Сейчас было слышно, как он с сиплой грозностью отчитывает какого-то недотепу, невзначай сошедшего со своей позиции.

Впереди в зарослях высокой травы растворились сто двадцать лучников – каждый сам по себе, мишени по ходу выбирают на свое усмотрение. До этого Томас понятия не имел, что Невилл, оказывается, тоже прихватил с собой лучников. Если б не этот казус, его копейщики и топорщики уже бы начали свою работу, вздевая на острия и разрубая неприятеля на куски при полном отсутствии потерь со стороны маленькой армии Перси.

Внезапно Томас дернул головой на чей-то вопль и завидел на отдалении, как из места, где он сам не так давно укрывался, шатаясь выбрела окровавленная фигура. Вопли теперь доносились не только оттуда, но и по протяженности примерно мили; было видно, как его люди, приостанавливаясь, после некоторых колебаний превозмогают себя и вновь углубляются в заросли, посылая вперед себя стрелы. Томас неуютно поежился, представляя, как лучники, переводя дух, сторожко озираются, в любую секунду готовые ощутить вспышку боли от нежданной стрелы или копья. Работенка, конечно, не позавидуешь, учитывая то, что Невиллы бесспорно выслали навстречу своих молодцов с луками.

Томас сделал глубокий вдох, предпочитая неподвижно глядеть перед собой, чем оглядываться на Траннинга за благословением.

– Идем на них! – прокричал он вдоль строя. – Равняться по мне, держать порядок!

Латники тверже сжали кто меч, кто топор или копье; всадники цокнули своим коням, медленным шагом трогая их вперед. Лучники должны уже достичь построения Невилла, выстрелами прижимая его к месту и валя тех, кто зазевался.

Впереди из кустов утесника внезапно, как из ниоткуда, возникли две плотные фигуры, натягивая длинные луки. Томас отпрянул и, едва успев вскинуть щит, почувствовал, как в него твердо тукнула стрела. Вторая вжикнула мимо (за спиной кто-то вскрикнул – не то от боли, не то от внезапности). Траннинг проревел приказ, хотя строй уже и так пришел в движение. Надо было покончить с вражескими лучниками, и линия всадников метнулась впереди пеших, опустив забрала, подняв щиты и держа наготове мечи. Шпорами пуская своего вороного в галоп, Томас чувствовал, как по жилам разливается отчаянно веселая, хмельная сила.

Вместе с тем как первые всадники сомкнули дистанцию, те двое лучников попытались увернуться, отпрыгнув в разные стороны на землю. Томас видел, как они возятся в облаке пыли, отчаянно пытаясь отбиться от копыт, и как кто-то из рыцарей на скаку обрушивает сверху свой меч и пролетает мимо. А следом проносится уже весь конный строй, оставляя недобитых топорщикам.

Сейчас Томас скакал уже во весь опор, а строй тяжелых рыцарей нарушился: местность была ухабистой. Почувствовав, как напряглись под седлом мышцы-валуны готового прянуть скакуна, Томас пустил его через терновый куст, который, прорванный конскими копытами, упруго задрожал уже позади. Томас, поправив щит, слегка подался корпусом назад, замедляя ход, чтобы не отрываться чересчур вперед. Отряд Невиллов уже рядом, ярдах в восьмистах отсюда. Смотрится небольшим и непрочным против тяжко бьющей копытами конной лавины.

– Милорд! Лорд Эгремонт! – донесся сзади знакомый сип. – Да куда ж его, дурня, несет…

Томас гневно обернулся, завидев сзади уже вплотную подскакавшую лошадь Траннинга. У наглеца хватило дерзости ухватиться за узду вороного и дернуть ее на себя.

– Руку прочь! – прорычал ему Томас. Только сейчас оглядевшись, он увидел, что как-то невзначай оставил свои основные силы далеко позади. Вот те раз.

Траннинг убрал с поводьев руку, поднял забрало. Судя по всему, он тоже не без труда сдерживал гнев.

– Милорд, вы же их загоните: они за вами не поспевают. Бежать полмили в кольчуге – расстояние непомерно большое. Где у вас ум? Или это вы тех лучников напугались? Так вы не бойтесь, их теперь не так много осталось.

Желание пырнуть Траннинга прямо вот так, с седла, было поистине неодолимым. Может, Томас бы так и поступил, кабы этого человека можно было застичь врасплох, – но мечник отца был опытным воякой, всегда наготове парировать или атаковать. Даже лошадь у него была как будто с хитрецой и семенила из стороны в сторону – вся в хозяина, такая же старая, но очень хитрая кляча, всю свою лошадиную жизнь проведшая в вооруженных поединках. Да и, если уж на то пошло, Траннинг правильно его остановил, но слова его по-прежнему ожигали самолюбие, а из-за гнева у Томаса плыло перед глазами.

– Смотри за людьми, Траннинг, – изо всех сил сохраняя спокойствие, произнес Томас. – Кричи и помыкай ими как тебе вздумается. Но если ты хотя бы еще раз осмелишься притронуться к моим поводьям, то так и знай: я вздену твою голову на пику.

Траннинг, что был в сотню раз злее, на это лишь ухмыльнулся и указал на отряд Невилла:

– Если что, враг вон там, лорд Эгремонт. А не здесь.

– Иногда меня берет сомнение, чванливый ты ублюдок, – процедил Томас.

Ну вот, по крайней мере, эти слова легли в яблочко: Траннинг потемнел лицом, а губы у него приоткрылись, чтобы что-то произнести, – но тут он спешно пригнулся, увертываясь от стрел, пущенных в них обоих чуть ли не одновременно с двух сторон. Томас чертыхнулся, запоздало увидев, как наземь пали двое сраженных стрелами лучников в красных кожанах с серебристыми пластинами. Томас благодарственно поднял руку двоим своим людям, столь вовремя устранившим опасность. Те в ответ лишь мимолетно кивнули и заспешили дальше.

– Сомкнись! – проорал своему воинству Траннинг. – Держаться вокруг лорда Эгремонта! А ну!

Ряды по новой отстроились вокруг Томаса, который, сидя в седле, буквально дымился от ярости. Вокруг слышалось натужное, прерывистое дыхание переводящих дух пеших ратников, едва сумевших нагнать своего военачальника. Уже идущая от земли густая теплынь становилось им в тягость, но не это главное. А то, что выскочка Траннинг снова был прав. Как всегда.

– Стойте здесь, обсохните, – распорядился Томас, слыша, как над толпой прокатился вздох облегчения. – Попейте воды, сделайте передышку. Видите, мы втрое превосходим их числом.

После передышки барон Эгремонт во главе всего своего воинства двинулся вперед, могуче-прекрасный на своем скакуне. Его вороной осторожно переступал через тела поверженных лучников, из которых колосьями смерти прорастали стрелы. На все сужающейся перемычке меж двумя враждебными силами по-прежнему тенькали тетивы, но в целом впечатление было такое, что среди убитых людей с цветами Невиллов было все же больше, чем серой рати Перси.

Все то время, что он катился по долу со всадниками, Траннингом и прущей сзади пехотой, Невиллы стояли недвижно, словно в ожидании. Когда же его люди сбавили темп до шага, передний ряд неприятеля, неожиданно придя в движение, вдруг устремился вперед, торопливо набирая ход. От удивления Томас моргнул. Невиллы находились в таком вопиющем меньшинстве, что лезть туда, где их могут окружить и уничтожить, было поистине самоубийственно. По его разумению, Солсбери должен был вцепиться в землю и оборонять свой лагерь столько, сколько это будет возможным, отрядив, быть может, гонцов для срочного вызова подмоги. А атаковать… сумасбродство какое-то.

Слышно было, как каркает команды Траннинг: «К бою! Лучники! Цель по передним рядам!»

Сердце у Томаса радостно взмыло при виде того, как из высокой травы показалась примерно дюжина человек, бросая жестокую игру в кошки-мышки с лучниками неприятеля; как видно, приказы Траннинга для этих стрелков действительно кое-что значили. Едва они вышли из укрытия, как против них повыскакивали лучники Невилла, и с новой силой полетели стрелы – короткие причмокивающие удары, от которых люди падали навзничь. Жатва была обильна с обеих сторон, но со стороны Перси с полдюжины все же уцелело; эти стали метиться в невиллскую конницу. Бежать им было уже поздно, и они хладнокровно пускали залп за залпом, пока их самих не поглотила лавина неприятеля.

С неистовым ревом рыцари Солсбери на всем скаку налетали на тех, кто их жалил, и, круша конями, со злым сладострастием разваливали отвесными ударами мечей. Строй слегка нарушился: из-за неровной местности кое-кто вырвался вперед, кое-кто, наоборот, подотстал. Сейчас две силы разделяло уже не более двухсот ярдов; во рту у Томаса пересохло, а мочевой пузырь некстати взбух. Скачут они, однако, заправски, эти Невилловы конники. Томас нервно сглотнул: до него сейчас дошло, что на него скачет личная стража Солсбери. Впрочем, быстрая оглядка налево и направо немного успокоила. За воинством Перси широта и охват флангов. За ним численность. Томас – барон Эгремонт – величаво поднял руку для решающей отмашки, но тут Траннинг – этот низкопородный выскочка – опередил его своим хриплым выкриком: «Вперед!»

4

Ричард Йорк пребывал в бодром, приподнятом состоянии духа. Сухая жара с запахом пыльной штукатурки его ничуть не тяготила. Расписная палата Вестминстерского дворца помнила несколько веков, и по ее темно-красному потолку ветвилась трещина – вдоль, из конца в конец. Эти своды почти всегда были сыроваты, но нынче они подсохли, так что запах был даже не лишен приятности.

Сидя в непринужденной позе, он спокойно взирал, как вкруг необъятного стола кочует бумажный свиток длиной с руку. Когда он дошел до Ричарда, все сидящие в палате смолкли в благоговейно-выжидательной паузе, пока лорд-протектор перечитывал документ, согласно которому Эдуард Вестминстерский становился разом принцем Уэльским и наследником английского трона. Временами то один, то другой из собравшихся лордов крадучись бросал из-под бровей на Йорка пытливый взгляд: что-то он там про себя замыслил, какую игру ведет? Наконец Эдмунд Бофорт, граф Сомерсет, после паузы приступил к формальному оглашению – еще раз, наново – с выискиванием мест, которые мог невзначай упустить.

Постепенно молчание становилось тягостным: все ждали, когда Сомерсет протянет руку к перу и выведет на пергаментной бумаге свою подпись. Где-то невдалеке пробил полдень Вестминстерский колокол; его звук медным бархатом разостлался по коридорам. Йорк кашлянул, отчего Сомерсет бдительно вскинул голову.

– Вы присутствовали при написании этого документа, граф, – с вкрадчивой деликатностью заметил лорд-протектор. – Вас что-нибудь смущает? Его квинтэссенция, целеполагание?

Сомерсет, болезненно усмехнувшись, покривил рот. На вид в пергаменте все было гладчайше: ни единой зацепки, ни одного проступающего наружу подводного камушка. Ничего хотя бы косвенно, хотя бы намеком ставящего под сомнение право сына короля Генриха на наследование трона, в том числе и по крови. И тем не менее жило, кусало подозрение, что взгляд упускает какую-то наиважнейшую мелочь. Йорк безусловно ничего не выгадывал тем, что допускал продление линии Ланкастеров еще на одно поколение. Но если уж выдвигать претензии на трон, то делать это, по соображению Сомерсета, следовало именно сейчас, в эту самую минуту. Король Генрих по-прежнему пребывал в бесчувствии, плавая в тумане без малейших признаков рассудка. Йорк правил от имени короля уже более года, и делал это исправно, не допуская ни грубых просчетов, ни вторжения со стороны Франции (обычные налеты на торговые суда и прибрежные городки не в счет). Популярность Йорка, само собой, от этого лишь росла – Сомерсету это прямо-таки ело глаза. И тем не менее на бумаге парламент все засвидетельствовал и передал на подпись лордам и, безусловно, самому Йорку: милости просим, благоволите подписать, скрепить печатью и облечь силой закона. Присутствующие в этой зале государственные мужи подтверждали, что на трон Англии впоследствии взойдет пока еще совсем младенец. Сомерсет раздраженно качнул головой, слыша осторожное покашливание со стороны еще двух баронов, ждущих, видимо, когда же вся эта волокита закончится и можно будет спокойно отобедать.

– Да, сотворение этого документа заняло четыре месяца, – не поднимая глаз, сухим тоном педанта проговорил он. – Так что можно подождать еще минуту, пока я перечту повторно.

Йорк скучливо вздохнул и, заложив назад руки, уставился в высокий свод. Гляди-ка: в углу под балкой стропил слепила себе глиняное гнездо ласточка – отважная в силу своей неразумности птаха, избравшая эту залу для взращивания своего потомства. Кажется, там в дырочке что-то уже шевелится – ну-ка поглядим, пока суть да дело.

– Здесь говорится, что мальчик Эдуард до совершеннолетия будет помещен в Виндзор, – произнес Сомерсет. – Но нет ни единого упоминания, кто на этот срок будет осуществлять полномочия регента.

Йорк неопределенно усмехнулся:

– Вообще-то у него есть отец, Эдмунд. И этот отец все еще король. Так что назначать регента было бы ошибкой вдвойне. Я по общему согласию взялся оборонять и опекать королевство, пока длится болезнь короля Генриха. Так мне теперь что, назначить на регентство еще одного человека? А за ним третьего, четвертого? Глядишь, к поправке государя мы тут все по кругу перебываем протекторами!

Кое-где вокруг стола послышались язвительные, вполголоса, смешки, вызвавшие на скулах Сомерсета нервный румянец.

– Рано или поздно король Генрих избавится от пут мучительного недуга, – сказал он. – И где вы тогда окажетесь, милорд Йорк?

– Денно и нощно молю об этом Господа, – с видом оскорбленной невинности вскинул руки герцог. – Молебны заказываю только для того, чтобы сложить с себя ужасающее бремя власти. Линия моего отца, быть может, и исходит от короля Эдуарда, но сыновья Джона Гонта все равно опережают меня по родословной. Престола себе, Эдмунд, я не желал. Моим стремлением была единственно безопасность и целостность Англии, да вот только, такая вот мелочь, покамест наш король пребывает в объятиях сна. И не я отец того ребенка, а всего лишь протектор, сиречь защитник.

Последнее прозвучало неким пасквильным намеком, и хотя Сомерсет знал о намерении Йорка лишний раз ему досадить, но все же не сдержался и сжал на столе правую руку в кулак. Эти слухи бродили и по Палате Лордов, и по Палате Общин. Бродили неистребимо, наряду с не достойными даже презрения шепотками. Движущей их силой было злобное стремление ославить королеву Маргарет и усомниться в том, что ее сын по праву занимает отведенное ему место. Вполголоса бормоча проклятие, Сомерсет схватил перо и размашистым росчерком вывел свою подпись, давая подручным писцам забрать у себя сам свиток, чернильницу, песок и наконец отнести все это Йорку.

Быть может, для того, чтобы дополнительно позлить Сомерсета, Йорк, в свою очередь, тоже стал неторопливо вчитываться в витиеватые строки. Суета сейчас была бы неблаговидна, и он степенно, с почесыванием подбородка читал, чувствуя на себе смешливые взоры и кипящий гнев сидящего напротив графа. На самом деле Йорк вынашивал мысль замедлить ход дискуссий по этому вопросу в парламенте, спустив все на тормозах. Если бы король Генрих отошел в мир иной прежде, чем документ оказался заверен подписями и печатями, Йорк автоматически стал бы королевским наследником. Так гласил принятый четыре года назад статут, поскольку в ту пору считалось (как выяснилось, ошибочно), что королева бесплодна, а монарх неспособен выполнять свои обязанности.

Уже тогда та мысль жгла Йорка немыслимым соблазном: еще бы, от короны его отделяла лишь собственная подпись. И все-таки Солсбери его отговорил. Глава семейства Невиллов знал, как никто другой, как оседлывать власть и облечать ею тех, кто связан с тобой кровным родством. Донельзя отрадно было видеть, как отточенный ум и хитрость этого человека обращают все тебе на выгоду и пользу – примерно в таком ключе размышлял Йорк, скользя глазами по строкам документа. С его женитьбой на Сесили Невилл дом Йорков обрел силу клана и генеалогическое древо, столь мощное и раскидистое, что оно, безусловно, должно было прорасти в престол, вне зависимости от фамилий в замужестве или какого-то конкретного фамильного герба. Оставалось лишь благодарить судьбу за то, что на свое знамя они подняли его, Йорка. Тот, кто стоял с Невиллами, шел далеко и рос высоко. Тем же, кто им противился – чертякам вроде Сомерсета, – путь наверх был заказан.

Наконец Йорк удовлетворенно кивнул. Взяв собственное перо, он аккуратно обмакнул его в чернила и игриво, с росчерками и завитушками, поставил в самом низу пергамента залихватскую подпись.

Открыто претендовать на трон было все же рановато: в этом его убедил Солсбери. Слишком многие из нобилей короля не задумываясь взялись бы за оружие, едва проведав, кто он, этот узурпатор. Но как известно, дорогу осилит идущий – вот и надо, определившись с выбором, шаг за шагом по ней продвигаться. Жизнь новорожденного младенца хрупка; герцог Йоркский сам потерял пятерых от всяческих хворей и простуд.

Погруженный в раздумья, он улыбнулся, когда один из писцов поставил на все четыре уголка развернутого свитка свинцовые гирьки. Будучи лордом-протектором, именно Йорк должен был наложить на пергаментную бумагу Большую печать английского трона: последняя, завершающая стадия. В ходе всего обсуждения поодаль с опущенными головами стояли четверо обычных простолюдинов, смиренно дожидаясь, когда наступит их черед внести в процедуру свою скромную лепту. По кивку Йорка они приблизились к столу и выложили на него две половинки серебряной печати, а также поднесли горшочек с воском, растопленным на миниатюрной жаровне. На глазах у всего собрания королевская Печать была со звонким щелчком сомкнута воедино, и на ее поверхности сложился образ короля Генриха на троне. Один из людей – «держатель воска» – специальным ножичком подскоблил начинающий остывать диск до более правильной округлой формы, а другой тем временем проложил по документу отрезок изящной ленты. То была работа, требующая тонких навыков, и присутствующие с любопытством наблюдали, как нагретый диск вдавливается в бумагу, образуя на странице жирный оттиск. Затем Печать подняли и вновь разделили на половинки, а на бумаге осталось подобие медальона из воска в четыре дюйма шириной и с вдавленными в него лентами, которые теперь нельзя было удалить, не порвав при этом бумаги или не сломав самой печати.

Дело было сделано. Носчики Печати убирали орудия своего ремесла: серебряные половинки легли в шелковые мешочки, которые были затем помещены в раздельные запирающиеся ларчики из полированного металла. После этого, поклонившись протектору, эти люди молча удалились: их дело было сделано.

Йорк поднялся и энергично хлопнул в ладоши.

– Отныне дитя поименовано принцем Уэльским, законным наследником престола. Милорды, честно вам скажу: я горжусь Англией. Можно сказать, я горд, будто это мой собственный сын.

Он посмотрел на Сомерсета яркими смеющимися глазами. Тот бы, пожалуй, это стерпел, если б не прозвучавший где-то за столом сдавленный смешок. Это привело графа в холодную ярость. Играя желваками костистого лица, он схватился за рукоять меча.

– Потрудитесь объяснить, что вы имеете в виду, Ричард, – пристально глядя на Йорка, с неторопливой отчетливостью произнес он. – Если вы имеете смелость обвинять человека в бесчестии и измене, то сделайте это прямо, без всяких там французских игр.

– Да что вы, Эдмунд, – улыбаясь еще шире, Йорк покачал головой, – вы меня не так поняли. Остудите пыл. Это же день всеобщего ликования: линия короля Генриха закреплена на бумаге.

– Нет, я не о том, – вымолвил Сомерсет глубоким, севшим от напряжения голосом.

Его истинные сорок восемь лет выражались лишь в седине, но никак не в хилости или сутулости. Медленно поднявшись со стула, подталкиваемый гневом, он расправил плечи.

– Я требую от вас сатисфакции, Ричард. Если вы вслух осмеливаетесь произносить клеветнические измышления, то вы должны иметь смелость их в том числе и защищать. Исход такой защиты решат, безусловно, Бог и моя правая рука. Извинитесь передо мной сейчас же, иначе завтра поутру мы с вами встретимся во дворе.

Если б не стоящий между ними стол, Сомерсет бы, вероятно, выдернул из ножен меч и ударил Йорка прямо здесь же. Присутствующие в зале, нервно переглядываясь, тоже положили руки на мечи: бог его знает, чем все обернется; в случае чего надо действовать. Йорк, в противоположность остальным, к мечу и не притронулся. Он знал, как чертовски проворны выпады Сомерсета – на таком расстоянии и не увернуться. На всякий случай он тоже осмотрительно поднялся со стула.

– Вы угрожаете лорду-протектору, Защитнику и Радетелю королевства, – властно напомнил он свои титулы. При этом на губах Йорка по-прежнему играла змеистая улыбка: то, как оборачиваются события, вызывало у него упоение. – Уберите руку с меча.

– Я сказал, что мне нужна сатисфакция, – с полыхающим лицом повторил Сомерсет.

Йорк в ответ непринужденно хохотнул, хотя напряжение в зале придало этому звуку оттенок фальши.

– Вы совершаете ошибку, однако ваша угроза – преступление, которого я простить не могу. Стража! – выкрикнул он с неожиданной силой, заставившей всех тревожно замереть.

В ту же секунду двери распахнулись и в залу ступили двое дюжих часовых в шлемах и нагрудниках. Завидев опасную сцену, они тут же обнажили клинки. Йорк, ни на секунду не сводя глаз с Сомерсета, распорядился:

– Арестовать лорда Сомерсета. Он угрожал персоне протектора. Уверен, дознание выявит более глубокую подоплеку этого деяния, а возможно, что и заговор против престола. Разумеется, будут выяснены имена и тех, кто в нем задействован.

Застывший было Сомерсет одним слитным движением выхватив меч и сделал мгновенный выпад через ширину стола. Под неимоверно быстрым ударом Йорк успел лишь отпрянуть и шарахнуться спиной о стену, да так, что с потолка посыпалась пыльная штукатурка. В оцепенелом изумлении он поднес к своему лицу растопыренную ладонь, вполне ожидая увидеть на ней кровь. Но уже в момент движения на Сомерсета навалились стражники и, обжав с двух сторон, смазали удар. Невзирая на сопротивление, они смяли его и закрутили руку за спину, заставив утробно взвыть от боли.

– Глупец Эдмунд, – злорадно нараспев сказал Йорк, чувствуя, как взбухает гнев. – Сейчас тебя отсюда по Темзе доставят прямиком в Тауэр. Думаю, до предъявления обвинений мы с тобой не увидимся. Я же незамедлительно пошлю весть о твоем аресте в Виндзор, королеве. Не сомневаюсь, она будет вне себя от утраты человека, столь любимого душой и телом.

Невнятно что-то орущего и упирающегося Сомерсета уволокли. Йорк, отерев со взмокшего лба пот, махнул рукой на бумагу со все еще остывающей печатью:

– Это доставить в Виндзор, подать и зачесть королю Генриху. Бог знает, что он там расслышит, но сделать это все равно необходимо.

С этими словами он, горделиво подняв голову, зашагал наружу, овеваемый теплым воздухом Вестминстерского дворца. Остальные лорды, не говоря ни слова, потянулись следом.

Барон Эгремонт Томас во весь дух скакал на невиллский центр. Теперь расклад может быть только один: перебить в свадебном кортеже всех до единого, иного и быть не может. Томас был исполнен решимости. Пускай цвета Перси сковырнуты, замазаны или прикрыты, но его лучники уже пролили первую кровь и даже перед смертью успели поразить с полдюжины людей Невилла, в том числе и рыцарей. Так что обратной дороги нет, и никто никого теперь с миром не отпустит. Погоняя коня, Томас на приближении видел ярость, искажающую лицо графа Солсбери. В окружении лучших своих воинов он размахивал мечом то вправо, то влево, вопя команды о перестроении. Своего могучего вороного Томас направил непосредственно на старика, блаженно ощущая легкость щита и меча в своих сильных от беспрестанных упражнений руках. Что ему этот отрядишко, когда он привел с собой шесть сотен – считай, втрое больше! Еще и солнце не дойдет до полудня, как с Невиллами будет покончено.

Вот по всему флангу всадники Перси и Невиллов с тяжким лязгом сшиблись, в разных местах прорывая друг другу строй и нанося заполошные, чугунно-тяжелые удары в попытке своротить менее стойкого противника с седла, нередко в наполовину оглушенном состоянии. Для рыцарей Перси это был весьма рискованный момент – врываясь, они на запасе набранной скорости пролетали внутрь вражеского построения и оказывались оттесненными от своих, что скакали рядом. Прошибаясь сквозь железную преграду из рыцарей Невилла, конники Перси вынужденно останавливались и под градом ударов вслепую оборонялись, в то время как их кони, крутясь на месте, лягали всех, кто толкался вокруг, и всё, что попадалось под копыта.

Томас диким махом рубанул по первому же невиллскому рыцарю, который подвернулся, но тот увернулся столь резко, что меч лишь скользнул по пластине, сковырнув с нее стружку яркого металла. Томас вдруг вякнул: что-то звонко стукнуло по левой ноге, отчего та враз онемела – так и разминулись с противником, не закончив поединка. Он услышал, как вражеский рыцарь рыкнул вслед ему ругательство, но развернуться у обоих не было возможности. Перед Томасом предстали еще двое, а позади них виднелся не кто иной, как Ричард Невилл, граф Солсбери.

– Балион, вперед! – рявкнул Томас, чувствуя, как боевой конь под ним послушно напрягся. Почти год ушел у Томаса на то, чтобы научить животное не вставать на дыбы в полный рост, что приемлемо в схватке с каким-нибудь другим жеребцом. Вместо этого Балион был обучен привставать и почти тут же выбрасывать передние ноги, так что вместо скачка следовал дьявольской силы удар копытами по впередистоящим лошадям. Видит бог, на воле, в табуне, Балиону не было бы равных, и он непременно стал бы вожаком. В понуканиях этот гигант не нуждался; риск был лишь в том, что он впадет в излишний раж и перестанет слушаться.

Заметив за собой движение, Томас рявкнул: «Отскочь!», при этом щитом парируя удар. За спиной оборвался чей-то крик: Баллион грохнул копытом по какому-то неразличимому с седла посягателю. «Ай молодец», – рассмеялся Томас под забралом. Вот как можно наносить урон буквально лишь словом – любо-дорого!

– Стой! – прикрикнул он на разошедшегося коня. – Стой, язви тебя!

Балион все еще гарцевал, всхрапывая и переступая копытами: ему снова хотелось на дыбы. Еще не успев его смирить, Томас получил тяжелый удар по спинной пластине. Но не согнулся, а привстал для замаха в стременах и с сердцем, всей силой рубанул в ответ, победно вскрикнув: тяжелый меч прорубил в боку вражеского доспеха брешь, и наружу из покореженного металла хлестнула живая, алая кровь. Рана была не смертельна, но человек Невилла завалился вбок, потеряв сцепку с седлом. Одна нога у него нелепо дрыгалась снизу вверх, другая же застряла в перепутавшемся стремени. Барон Эгремонт со злорадством смотрел, как побежденного противника уволакивает с поля боя испуганная лошадь.

И тут что-то грянуло Томасу по шлему. Не столько от боли, сколько от внезапности он охнул, машинально махнув мечом в ответ, а у самого помутилось в глазах. Среди сутолоки и шума битвы он с толикой язвительности в свой адрес подумал: хорошо, если там сейчас находится Траннинг с его хладнокровием и многоопытной головой. Следить за боем из самой его гущи не было возможности. Враги вокруг наседали с дикарской удалью, делая в доспехе вмятины и царапины, целя по металлическим суставам или норовя поранить Балиона, чтобы тот при падении увлек с собой и всадника.

Какое-то время Томас тешился ощущением, что находится в защитной оболочке и врагам до него не дотянуться. В самом деле: доспех был добротным, толще и прочнее, чем катаные нагрудники и латы рыцарей победнее. Спору нет, от ударов было больно, но все равно он под защитой, в то время как нападающие сами падали под ударами его удалого меча. Солсбери в толчее куда-то подевался, но вот Томас увидел его снова и дал зубчатыми шпорами по исколотым бокам вороного, пустив ему свежую кровь. Балион рванулся вперед, сокрушив двоих топорщиков, как-то пролезших меж рядов конницы. Они еще не успели поднять свое зловещее оружие, как были уже повергнуты и растоптаны. Томас в тот момент, весь пружинный, удерживал глазами только своего дядю, глядя на него через забрало с веселым бешенством. В голове от удара все еще звенело, а во рту ощущался привкус крови, но это лишь раззадоривало. Что бы ни стряслось, до отца все равно доведут, что его сын взял голову самого главы клана Невиллов. О победе за счет «серого рыцарства» семейство Перси трубить, понятно, не стало бы, но отец убедился бы наглядно, что сын у него такой, каких поискать.

– Солсбери! – выкрикнул Томас и увидел, как пожилой рыцарь дернулся в седле: кто это его там окликает. На нем не было ни нагрудника, ни вообще доспеха, помимо железного латного воротника. Щит у него был случайный, без герба, хотя прорваться к нему через телохранителей и так было невозможно. Видимо, именно потому, что их хозяин столь ненадежно одет, его люди сгрудились вокруг него, выдернув из горячки боя с полдюжины самых отборных, чтобы оберегать того, кому служат. Оно и к лучшему: было видно, что численное превосходство постепенно берет свое. Откуда-то справа доносился жуткий хрип Траннинга, приказывающий флангам смыкаться. А это значит, что еще немного, и он, барон Эгремонт, станет хозяином положения, принесет победную славу своему дому.

– Перси! – заслышал Томас презрительный, как плевок, окрик. От неожиданности он чуть было не натянул поводья, на миг оторопев и потеряв уверенность перед кажущим зубы Ричардом Невиллом. – Ну конечно же, это кто-то из сынков Перси! Кто еще стал бы скакать без цветов и нападать на свадьбу? Кто, как не кто-нибудь из его бесчестных выродков! Только кто именно – Генри? Томас? А ну подними забрало, чтобы я мог вонзить меч в твой гнусный, как и у всей вашей семейки, клюв!

С диким воплем Томас вновь дал шпоры Балиону, и тот прянул вперед. Бросок сопровождал глумливый смех Невилла: наперерез Томасу, отсекая дальнейший путь, пустились всадники. Впервые он обрел противников, равных ему по владению мечом. Да не просто равных, а похоже, что и превосходящих. Прорваться через их заслон ему не удавалось, а старый ублюдок все это время издевательски улюлюкал, настолько вторя уничижительности отца, что кровь плеснула Томасу в голову, застлав глаза красноватой дымкой, от которой он, казалось, покачивался, как на волнах. Где-то высоко на голове была рана и из нее сочилась кровь, которую Томас вынужден был смаргивать. Шлем был хороший, с подкладкой, но удар тяжелой палицей сделал в нем вмятину, острая кромка которой настырно скребла череп так, будто его распиливали. Дыхание через отверстия в шлеме обдавало лицо влажным жаром, скакать становилось мучительно, но Томас по-прежнему взмахивал мечом и направлял Балиона вперед, хотя тот уже ронял с удил пену и явно терял силу: бока у него обильно кровоточили от ран и ссадин.

Среди ног сражающихся рыцарей постепенно стали появляться серые топорщики. Наносимые ими увечья были ужасны: рубщики валили с ног лошадей, а вместе с ними под пронзительное, полное муки ржание падали и всадники. На земле закованные в доспехи рыцари грузно возились, частично оглушенные падением и уязвимые до тех пор, пока снова не удавалось встать на ноги. Бой сейчас перерос в хаотичную свалку, где не уступала ни одна из сторон. Воинство Перси по-прежнему превосходило неприятеля числом, но соотношение павших было явно в пользу людей Солсбери, которые сражались более умело. Личная стража Невилла была одновременно и сильна, и быстра; как видно, безукоризненно соблюдалась присяга беречь хозяина, а защищены телохранители были ничуть не хуже, чем сам Томас. Прорубаясь через размахивающих топорами кузнецов и мясников, эти люди секли их проворными наклонными ударами.

Борьба сосредоточилась вокруг ревущего, бушующего, толпящегося центра – там, где широко кричащие рты, выплеснутые вверх и падающие вниз руки. Где орудовали те, кто взращен и натаскан для этой грубой, первобытно-тяжкой работы убивать; чье дыхание и мускулы рассчитаны на то, чтобы сражаться днями напролет. Для того чтобы выстаивать под крушащими ударами, что сыпались со всех сторон в этой мясорубке, где люди с нечеловеческими усилиями замахивались и исступленно били, разрывая связки и сухожилия, с хрястом выворачивая суставы и ломая конечности – все для того, чтобы перебороть и уничтожить врага, – жизненно важны были доспехи. От них напрямую зависело, уцелеешь ты ли нет. Те, на ком подобной защиты не было, падали словно колосья под серпом жнеца, и выбеленные солнцем травы были уже примяты и разглажены погибшими и умирающими. И все это время продолжало всходить по небу солнце, равно одаривая своим теплом и светом всех без разбора. Вот уже рыцари начали дышать сухо и часто, будто птицы, и рты их под забралами были кругло раскрыты, так что зубы при ударе клацали и ломались о погнувшееся железо.

Менее чем через час сражение утратило свою маниакальную, судорожную напористость. Теперь лишь выносливость и стойкость решали, кто выживет, а кто нет в рассыпавшейся на разрозненные схватки общей картине боя; сражающиеся кто по двое, кто по трое, одержав в очередной такой схватке верх, направлялись дальше. Большинство горожан Перси было уже перебито или ранено так, что эти несчастные могли лишь кое-как хромать непонятно куда, держась за увечные места – конечность, бок или живот. Рать Невилла убавилась до восьми десятков человек, окруженных вдвое бо́льшим воинством в хороших доспехах.

Осаживая Балиона и сдавая назад, чтобы повторно оценить обстановку, Томас едва шевелил головой. Неутомимость Траннинга вызывала у него лишь хмурое удивление. Отцов мечник все так же без устали скакал из конца в конец построения Перси, подбадривая и побуждая истомленных, убывающих в числе людей на дальнейшие усилия. Свою правую руку в латной рукавице Томас пытался сжимать крепче: неведомо когда и как на ней появилась рана, из которой теперь капала кровь. Первоначально резкую боль от содранной на темени кожи сменило тупое пульсирование. Силы постепенно покидали даже гиганта Балиона, у которого головища висла все ниже к травам. А граф Солсбери, судя по всему, был все так же цел и невредим. Томас в глухом отчаянии стискивал челюсти. Кстати, за все время битвы он ни разу не заметил его женишка-сына, хотя мертвые на поле брани лежали всюду. Но это была сплошь прислуга, челядь; из именитых гостей среди убитых не было заметно никого.

Томас попытался вновь сплотить энергию для натиска; для этого ему оказалось достаточно всего лишь представить усмешку отца, и сонного оцепенения как не бывало. Краем глаза он замечал, что Траннинг делает ему какие-то жесты, и на этот раз силы ему подхлестнуло то, что этот негодяй, не ровен час, мог подумать, будто он, барон Эгремонт, приотстал из страха. Зазывать его в атаку, как какого-нибудь нерадивого школяра, – ну, знаете! Край как желалось, чтобы кто-нибудь из удальцов Невилла взял и смахнул сейчас гнусную башку Траннинга с плеч. Вот бы кого он, Томас, хотел видеть мертвым на поле, пусть даже одного-единственного из всех, кто здесь есть.

Возвращаясь на исходную позицию, Томас почувствовал, что Балион под ним спотыкается, что для настоящего броска ему уже не хватает сил. И видя, как мало у Невиллов осталось верховых, Томас принял быстрое решение. Подняв забрало, он свистнул двоих раненых (предварительно убедившись, что на них нет цветов), которые наблюдали за боем с безопасного расстояния. Они приняли от него поводья и помогли спешиться. Сойдя, Томас ощутил, что ноги стали до странности слабы, да еще и, оказывается, изрядно побиты. Он слегка покачивался, однако, если не считать синяков и небольшой кровопотери, силы и прыть были все так же при нем, в этом он не сомневался. Оставалось лишь дружески похлопать по шее Балиона: хорошо, что доблестный боевой коняга не падет почем зря из-за истощения.

– Постарайтесь сыскать ему воды. Когда я за ним вернусь, то ожидаю, что он будет ухожен, а царапины смазаны гусиным салом.

Те двое были довольны уже тем, что могли оставить кровавый дол. Коснувшись руками лбов, оба низко поклонились своему военачальнику и повели боевого коня прочь.

Томас повернулся в обратную сторону, с наслаждением подставляя лицо струям погожего ветерка. О господи, наслаждение-то какое – чувствовать у себя на лице вольный ветер вместо проклятой решетки забрала! Он тронулся вперед, мимо кустов с желтыми соцветиями, небрежно торчащими из выбеленных трав. Между тем доспехи издавали неприятный скоблящий звук, видно, пересохло масло на стыках. На пути Томас помахивал мечом, попутно ослабляя пластины нагрудника и крепежные лямки под ними.

– Эгремонт! – зычно подал он голос на подходе к полю боя, чтобы свои слышали, кто именно идет и где сейчас находится. В следующую секунду Томас прошипел ругательство и сбил на лицо забрало, потрясенно увидев: через своих с тыла, выходя из схватки, выбирается Солсбери. А с хозяином, само собой, отходила и его личная стража. Тотчас же стало жаль, что разлука с боевым конем произошла столь некстати и не вовремя.

Не лучшим образом держалось и его собственное воинство: те, кто все еще на конях, все еще вяло допекали ряды Невилла, но в целом было видно, что наметился отход.

– Эй! – провопил Томас. – А ну, деритесь!

За спиной все мельче становился унылый силуэт Балиона; Томас трусцой побежал вперед, не зная, что еще предпринять.

Спиной к нему стоял пехотинец Невилла и самозабвенно размахивал над головой руками – может, тоже скликая своих обратно. С дикарской силой Томас рубанул ему сзади по шее; обезглавленное бездыханное тело рухнуло наземь. Барон Эгремонт продолжил бег, захлебываясь дыханием так, что пришлось снова поднять забрало. И тут, к великому облегчению, подскакал Траннинг, с лицом лишь немногим краснее обычного. Все так же нажевывая свисающий ус, он сверху вниз воззрился на Томаса Перси.

– Траннинг! – обрадованно выдохнул Томас. – Дай мне твою лошадь. Их надо нагнать, настичь, уничтожить. Балион у меня скопытился от истощения. Ну давай же, шевелись, слезай!

– Звучит как боевой приказ, милорд мой Эгремонт. К политике и целям дома вашего отца это отношения не имеет, речь тут лишь о том, кто из нас двоих поедет верхом, а кто двинет пешком. Я, осмелюсь сказать, предпочитаю верховую езду, милорд.

– Ах ты изменник! – Томас, побелев лицом, ухватился было за поводья, но кляча Траннинга предательски отодвинулась. – Да я тебя за ослушание вздерну!

– Это я-то изменник, милорд? – усмехнулся с седла отцовский прихвостень. – У меня ощущение, что ваш отец бо́льшей изменой сочтет число людей, положенных вами сегодня, и отсутствие взамен головы хотя бы одного из Невиллов. Или вы ее нашли, милорд, хотя бы одну? Хорошую, породистую невиллскую голову, которую можно привязать за волосья к конскому хвосту и доставить вашему отцу? Лично я не сыскал ни одной.

Томас стоял в гневливом молчании, на колкости старого прощелыги предпочитая не отзываться. Ни он, ни отец не могли знать, что Солсбери поведет с собой такое количество отборных ратников. Оставалось лишь удрученно вздыхать. Что и говорить, эти материны родственники сражались отменно. Единственное, что Невиллам было нужно, это уцелеть при нападении, и им это удалось. Да, люди Перси перебили с сотню лучших солдат Солсбери, но у Томаса на глазах их кованая сердцевина отходила все дальше и дальше, исправно сохраняя боевой порядок. Не помешало бы еще несколько дюжин лучников для их обстрела, но такого резерва у барона Эгремонта, увы, не было. А так оставалось лишь мрачно наблюдать, как его дядя уходит из западни. Все еще до конца не отдышавшись, Томас выругался. Очень хотелось снять шлем, но от спекшейся крови он намертво пристал к волосам и макушке, так что рука на полпути к голове остановилась.

Траннинг все еще не уезжал, а глядел на Томаса и нажевывал ус – с голодухи, что ли.

– Вы можете сказать отцу, что дрались храбро, милорд. Эту правду оспаривать никто не собирается. Чуть было не добрались до самого́ старого чертяки – я лично видел.

Томас поглядел в удивлении: нет ли здесь какого-то подвоха. Как ни странно, насмешки на лице Траннинга не замечалось.

– Но ведь все-таки не пробился?

– Сегодня нет, – кивнул Траннинг. – Но человеку свойственно оступаться и падать. Так самим богом устроено. Важно лишь, кто в конце одержит верх.

У Томаса недоуменно поднялись брови: Траннинг, судя по всему, даже и не собирался присваивать себе пальму первенства. Эгремонт покачал головой, вызвав у отцова мечника улыбку.

– Я пригоню вашего коня, милорд, – сказал он с ноткой сочувствия. – Между прочим, когда вы его покупали, я предупреждал: он слишком велик в размерах, а это не оборачивается пользой для сердца. Ну да ладно: в целости или нет, а домой он вас доставит.

Под набирающим силу ветерком Траннинг рысью поскакал в поле. Томас чувствовал, как по телу в десятке мест разом начинают разрастаться очажки боли: плоть сознавала, что драки больше нет, а значит, можно помучиться и отболеть. Победы он не одержал, но зато опробовал себя. К своему удивлению, стыда Томас не чувствовал. На виду у войска он, доблестный барон Эгремонт, поднял руку и описал в воздухе дугу, указующую в ту сторону, откуда он явился одно утро и целый век назад.

5

Впереди уже виднелся Алнвикский замок, бледно-золотистым зубчатым холмом возлежащий над окрестностью. Крепость постепенно приближалась; ее вид Томаса не радовал. После трех дней пути уже несносной становилась собственная засаленность и грязь, нытье полученных ран и ушибов, вонь застарелого пота и высохшей крови. Шлем при посредстве масла и горячей воды наконец отстал, но оставил на макушке жарко зудящий рубец длиною с палец – Томас тогда, увидев размер вмятины на шлеме, разглядывал ее долго, в затяжном оторопелом молчании. С каждым новым шагом Балиона упадок духа становился все сильней и ощутимей. Об этих бледно-золотистых стенах в душе с детства скопились тысячи воспоминаний, но прежде всего Алнвик для Томаса был связан с присутствием старика. Каждый приезд сюда предвещал встречу с отцом.

При отходе с поля боя настроение у людей было поначалу приподнятым, чуть ли не праздничным. Да, Солсбери ускользнул живым, ну да это теперь забота младшего Перси. Что же до остального, то они божьим соизволением остались живы, и эта радость блаженно кружила голову. Позади остался ужас крушащего столкновения, гвалт смертоносной свалки. У каждого на языке сейчас была дюжина историй о своем противоборстве с врагом; о том, как был на волосок от верной гибели или увечья, да Господь пронес. Первая ночь в пути выдалась бурная, хмельно плыла от возбужденных голосов. Гремел отчаянно-радостный хохот бородатых здоровяков с топорами и гвизармами; возбужденно блестели глаза при описании наиболее смачных ударов или уклонения от них. При одном из солдат оказалась тростниковая дудочка, на которой он выдувал незатейливую мелодию, под ее свиристение кое-кто из солдат скакал в куражливой пляске – поодиночке и в обнимку по двое, как будто навеселе. С заходом солнца Томас думал было запретить весь этот шум-гам. По всей логике, Невиллы должны были их начать разыскивать с целью поквитаться. Было сущим безумием орать в ночное небо, раскрывая свое местонахождение.

Вероятно, Траннинг по его угрюмому выражению разгадал эти мысли и, подойдя, с дружелюбной небрежностью предложил отойти на пару слов.

– Они утихомирятся, милорд, – сказал он негромко, с прищуром глядя на красновато желтеющее вечернее солнце. Вкрадчиво-хриплый голос напоминал урчание хищника, от которого мурашки по коже. – У меня разосланы разведчики, следить, чтобы никто не подполз. Так что обещаю, врасплох нас никто не застигнет. А парни, они просто… рады, что остались живы, милорд, тут и гадать нечего. Так что пускай попоют-попляшут, греха в этом большого нет. Кровь у них вскоре откипит, лихость сойдет. Проснутся уже другими людьми – может, малость смурными, но поутру будут уже в себе.

Впору было лишь рот раскрыть от изумления. На красной, в оспинах физиономии Траннинга в эту минуту читалась доподлинная нежность. Сказать, что видеть такое Томасу было в порядке вещей, значило не просто преувеличить. Это было бы прегрешением против истины не меньшим, чем, скажем, видеть, как солнце от западного горизонта вновь устремляется в зенит – вот такое же ощущение небывалости. И тем не менее он был у Траннинга налицо, этот проблеск нежной приязни к краснорожей солдатне, что сейчас с пьяной задушевностью горланила какую-то похожую на стон песню. А завтра эти же самые молодцы в бараний рог тебя согнут, стоит тебе лишь усомниться в том, что в них есть что-то помимо алнвикской крови, плоти, костей и присяги господину. Томас резко кивнул, и отцов мечник удалился. За все время этого изъяснения Траннинг ни разу не поглядел на него прямо. Все его слова адресовались как бы в воздух, словно они вдвоем стояли не друг напротив друга, бок о бок возле одной канавки для ссанья.

Те, кто ранен, от костров помещались в стороне. После ухода с поля боя Траннинг в первой же встречной деревне «нашел» несколько телег, и их на шесть десятков раненых оказалось, конечно же, недостаточно. Старший мечник Перси выстроил всех увечных и, переходя от одного к другому, лично осмотрел, бесцеремонно ощупывая и вынося вердикт: «телега» или «ходячий».

С полдесятка стоящих были, считай, уже при смерти – раны их обескровили, сделав мертвенно-бледными и пожухшими. Перед каждым из них Траннинг останавливался, оглядывал темными глазами и покачивал головой. О своей участи они догадывались не хуже его. И он все же пустил бедняг на телеги, чтобы умерли с миром.

Тот первый вечер мог легко перерасти в пир, будь у них из съестного что-нибудь помимо жгутов вяленого мяса в сумках. Когда на небо взошла зеленоватая луна, Траннинг решил, что гулянью пора угомониться, и выйдя из темноты, гаркнул весельчакам-полуночникам, что пора на боковую, чтобы сберечь хоть немного сил на завтра. Томасу тогда подумалось, не обозначатся ли со светом на виду следопыты Невиллов. В темноте все наихудшие страхи, казалось, готовы были обрести свое воплощение. Существовала вероятность того, что Солсбери, едва добравшись до своей цитадели, немедля снарядит в погоню внушительную силу. Только время могло явить, каким числом солдат располагает граф для немедленного броска. Нехитрой правдой было то, что Томас метнул копье в свирепого старого вепря и, черт возьми, промахнулся. Или того хуже: ранил и тем самым лишь разъярил его.

Однако ратники Невилла не объявились ни назавтра, ни после. Траннинг выставлял часовых и сам каждую вахту проверял посты, как будто и не нуждаясь во сне, кроме какого-нибудь получаса дремы, и снова с бодростью вперед, вдоль всей оконечности их небольшого расположения. Всего неделю назад общая численность воинства Перси составляла семь сотен. Сейчас их вместе с ранеными осталось двести сорок, ковыляющих пешком и едущих верхом обратно в Алнвик.

Странным было их приближение к крепости на исходе третьего дня: ни юных барабанщиков впереди, ни гордых знамен над головами. Проход войска, понятное дело, заслышали горожане и повысыпали из домов смотреть. Подтыкая юбки, бежали к дороге женщины, тревожными глазами высматривая в свете закатного солнца, возвратились ли их мужчины. Мимо толпы зевак Томас ехал, стиснув губы и поджав челюсть. Уши у него, безусловно, воском залиты не были, и он слышал тревожную перекличку: жены со все растущей тревогой расспрашивали про своих мужей, маленькие дети начинали хныкать, а затем и выть по пропавшим отцам. Вид квелых тел на телегах вызвал среди горожан великое стенание. Что и говорить, раненые действительно представляли собой жалкое зрелище, особенно сейчас: одни метались в жару, другие уж и не дышали. А были и такие, кто вот уже два дня как умер, и их раздуло от трупных газов и гниения.

Томас, не оглядываясь по сторонам, с нарочито прямой спиной сидел на Балионе. Проезжая под надвратными бойницами лучников, он невольно поежился. Сегодня здесь работали строители. Со своих тщедушных мостков они помещали на стены новые камни, крепя их толстым слоем строительного раствора.

Заметив, что костлявая кляча Траннинга бочком норовит его обойти, Томас слегка наддал пятками, отчего Балион пошел рысью. На пробурчавшего что-то себе под нос мечника Эгремонт не оглянулся. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь посмел въехать домой, в Алнвик, впереди его. Такое просто недопустимо: это он сын Перси, он барон Эгремонт. Несомненно, сейчас из окон верхнего этажа на него смотрел отец. Томас приподнял подбородок, чувствуя, как на макушке тотчас жарко запульсировал шрам, и под скорбные завывания толпы у себя за спиной въехал в проход главной сторожевой башни.

Здесь ему навстречу метнулись слуги, принимая поводья боевого коня; безмолвный до этой минуты внутренний двор огласился звонким стуком и шумом. Въезжающие следом рыцари были мрачны и несловоохотливы; в ответ на расспросы они по большей части лишь покачивали головами. Сердце в груди у Томаса рванулось и замерло: наверху башни он увидел закутанного в меха старого ворона, неотрывно смотрящего вниз.

– Траннинг, – окликнул Томас, – присмотри за людьми. А я сообщу отцу вести.

Солсбери ехал, сжимая поводья так, что ныли пальцы, приумножая боль от ушибов. Быть вынужденным бежать от ненавистного Перси – это унижение жгло его тяжелой злобой, так ярко, что затмевало мысли. Неделю назад барон Кромвелл собрал, считай, весь Таттерсхолл, порадоваться и напутственно помахать его племяннице Мод, что покидала город в компании своего новоиспеченного мужа и двух сотен солдат. И вот спустя всего шесть дней они прихрамывая ковыляют обратно – меньше половины из тех, что уходили, и с неимоверным количеством ран, обмотанных заскорузлым тряпьем. Теперь Солсбери предстояло объяснить происшедшее барону и заверить, что его племянница в целости и сохранности. Представляя себе реакцию Кромвелла, Солсбери лишь тихо зарычал, подергивая головой (каждое подергивание – горький отзвук мучительного стыда).

Держа путь на юг к Таттерсхоллу впереди своего побитого воинства, он буквально спиной чувствовал на себе взгляды жены и сына. Впереди стремглав неслись местные мальчишки, разнося по городу весть о его возвращении. Поделать с этим ничего было нельзя, и Солсбери лишь тихо рычал, по-бычьи наклонив голову и делая ноздрями резкие вдохи. Он знал, что любой отрицательный оборот событий всегда переживает крайне мрачно. В этом они сильно рознились с отцом: тот гнетущие мысли просто стряхивал с плеч и шел себе дальше, просыпаясь наутро бодрым и способным рассмеяться над своей вчерашней мрачностью. Иное дело он, Ричард, граф Солсбери – человек, сотканный явно из более темной и тяжелой материи. Знавал он в своей жизни и великие радости, но даже моменты торжества у него всегда были исподволь обвиты более темными нитями, скрытно пронизывающими своей мрачностью тело и душу.

Город располагался севернее кирпичного замка, что красным наконечником высился на холме, которому под него была специально придана квадратная форма. Солсбери невидящим взором смотрел мимо потрясенных лиц горожан всех сословий, что стояли вдоль всего пути и, перебрасываясь глухой зловещей скороговоркой, покачивали головами и испуганно крестились. Им всем предстояла работа, неприятная и в высшей степени нежеланная, но сделать ее было необходимо. Дело в том, что Солсбери не сумел убрать с поля тела тех, кто сражался и погиб за Невиллов. Для спасения себя самого и оставшихся в живых он приказал отступать. Кое-кто из раненых, видя, что он отходит, кричал, не в силах поверить своим глазам. Они воздевали руки, словно он, увидев их беспомощные взмахи, повернул бы назад; будто им стоило лишь поманить, и граф Солсбери вернулся бы на помощь страждущим. Все это сейчас горело в нем, переполняя и перехватывая грудь, как какая-нибудь жгучая кислота, вот-вот, казалось, готовая хлынуть горлом, прожигая дыры в окровавленном гамбезоне.

Ярость. Он уже давно – годы – не ощущал ее в себе по-настоящему: очищенную, белокаленую, укрепляющую руку и возвышающую в человеке уверенность до опасного предела. Скача, Солсбери изыскивал в себе спокойствие, необходимое для выстраивания замысла и подготовки, но найти его никак не мог. Ярость переполняла его, словно вода кувшин. Он соберет своих людей; соберет целое войско, и на его глазах твердыни Перси обратятся в дымящиеся руины. Эти клятвы он, молча ворожа губами, приносил себе, в то время как впереди, близясь, взрастал Таттерсхолл.

Никто не испытал удивления, когда на подъезде к холму из главных ворот замка показались всадники, размашистой рысью одолевая крутой склон, отделяющий саму крепость от города. Безопасность своей племянницы Кромвелл вверил главе клана Невиллов. И сейчас барону приходилось ожидать самых разных, в том числе и самых мрачных, новостей.

При виде троих всадников, осадивших перед ним своих лошадей, Солсбери властно вскинул руку, останавливая тех, кто скакал следом за ним. Ральф Кромвелл здоровьем не блистал: натужно раздуваемые багровые щеки выпирали над воротником, несмотря на то что медики (Солсбери это знал) регулярно делали ему кровопускание. В шестьдесят лет волосы его были снежно-белы и мягки, как у ребенка, дыбясь над лысой макушкой венчиком. Ехал он без знамен, в шоссах и длинной камизе с пятнами от еды: судя по всему, его оторвали от трапезы.

– Милорд Солсбери, – подал голос Кромвелл, хотя взгляд его блуждал поверх Ричарда Невилла, всматриваясь в остальных. Когда мокрые глаза старика наконец ухватили племянницу, он обмяк в седле, каждой своей черточкой излучая облегчение. В эту секунду графу стало ясно, что Кромвелл к заговору не причастен. Сам барон был бездетен, но дочку своей сестры опекал как собственную; можно сказать, души в ней не чаял. Солсбери был почти уверен, что Кромвелл ни за что не стал бы подвергать ее опасности. Тем не менее это «почти» могло бы сейчас обернуться для барона гибелью. О том, что Ричард Невилл находился в Таттерсхолле, знали немногие. Солсбери пришлось приложить усилие, чтобы разжать пальцы, намертво стиснувшие рукоять меча.

В ответ Кромвелл полоснул гостя взглядом, возможно оттого, что почуял некую угрозу, исходящую от потрепанного воинства. Солсбери в кислом приветствии кивнул и сообщил:

– Мод жива, лорд Кромвелл. Как и мои жена с сыном. Как и я сам. Наймиты Перси своего не добились, хотя численное соотношение было трое к одному в их пользу.

На одутловатом лице Кромвелла проступило понимание; он слегка напрягся, оглаживая непослушную седую прядку, что колыхалась на ветру, подобно белой ленточке.

– Перси? – Было видно, как рот у него косо поджался. – Значит, дело здесь скорей всего в манорах, что отошли с приданым. Я знал о его недовольстве, милорд, но никак не о его намерениях. Клянусь честью своего дома и своего имени.

– В вашей невиновности, милорд, я не сомневаюсь. Если б обстояло иначе, я бы не возвратился в Таттерсхолл.

Напряжение частично сошло у барона с лица. Ссориться с Ричардом Невиллом было себе дороже, особенно с учетом его близости к протектору. Кромвелл отер лоб, уже матовый от пота.

– Пока же, – продолжал Солсбери, – я вынужден просить вас о том, чтобы вы приняли и разместили моих людей, покуда я рассылаю весть.

– Вы сказали «весть»? – переспросил Кромвелл.

Его выпукло-круглые, красные по краям глаза были, казалось, всегда мокры и поблескивали. Вот и сейчас они влажно сверкнули, когда он быстро и тревожно оглядел тех, кто смотрел на него.

– Да, барон. Ричарду Йоркскому, протектору короля. А еще моему сыну, графу Уорику. – Несмотря на попытку держать себя в руках, Солсбери слышал, как его собственный голос звучит все громче и резче. – И всем ратным людям на службе у Невиллов по всей Англии, – со строгой раздельностью чеканил он, – каждому дому, связанному с нами родством или союзничеством. Я созову их всех, барон. И вырежу семью Перси всю без остатка, чтобы и корни ее, и ветви полетели в огонь!

Из соображений куртуазности следовало дать Кромвеллу поехать в свой замок во главе кавалькады, но Солсбери был выше его по положению, да к тому же в этот момент не в настроении церемониться. И он дал коню шпоры, отчего тот рысью обогнал опешившего барона, а следом устремились все всадники Солсбери, израненные и угрюмые. Вместе с ними, держась сбоку от отца, проскакал и сын Невилла Джон. Лишь Мод и жена Солсбери Элис задержались; последняя специально вытянула руку и не позволила Мод преданно устремиться за своим мужем.

– Барон Кромвелл, – воскликнула она, – Ричард хотел, чтобы я поблагодарила вас за то, что вы позволяете нам еще раз остановиться в Таттерсхолле. – За грубость своего мужа она извиниться не могла, и потому подыскивала слова, чтобы как-то пригладить старику нахохленные перья: – Можете быть уверены, что ваше имя прозвучит в Лондоне как имя человека, которому мы доверяем и чтим.

Кромвелл кивнул, по-прежнему негодующе блестя глазами вслед кавалькаде, что сейчас въезжала в ворота замка.

– Я уверена, что Мод очень оценит ваше общество, барон, – продолжала любезничать Элис. – Я оставляю ее с вами, в вашем попечении, в котором она неизменно пребывала и…

– Довольно, леди Элис, – с усилием улыбнулся ей Кромвелл. – Ваш муж влетает в мой замок, не дожидаясь моего позволения, но кто его может в этом упрекать после того, что он пережил? Будь я помоложе, я б на его месте и сам трубил во все рога. Так что извинения ни к чему. А от меня вам спасибо на добром слове.

Элис улыбчиво кивнула человеку, который был ей очень мил. Как жаль, что жена Кромвелла скончалась, не родив ему потомства и оставив одиноко сидеть в Таттерсхолле. Пришпорив лошадь, Элис поскакала вслед за мужем, оставляя дядю и племянницу наедине.

– Твоя свекровь – замечательная женщина, – сказал Кромвелл, провожая Элис взглядом. – Я благодарю бога, Мод, что с тобой все обошлось. Если б я знал… Если б я хотя бы чувствовал малейшую угрозу в отношении тебя…

– Я знаю, дядя, ты бы ни за что меня не отпустил, даже и с тремя сотнями невиллских стражников. Успокойся, того смертоубийства я почти и не видела, так, самую малость. Джон и графиня Элис увезли меня до того, как битва развернулась в полную силу.

Говоря это, молодая женщина невзначай передернула плечами, а на ее сжатых в кулачки руках выступили мурашки, первый признак лжи.

– Я хотел, Мод, чтобы ты вошла в род Невиллов, – продолжил Кромвелл, неприязненно глядя, как втягивается в его родные стены чужая рать. – Солсбери, когда рассказывал о домах, связанных с ним союзническими и родственными узами, вовсе не хвастал. Они правят. Правят через каждую линию, каждый более-менее влиятельный дом, во всяком случае, теперь, когда в их число влился и мой. – Он улыбнулся собственному тщеславию и за это был вознагражден ямочками, что проступили на щеках племянницы. Затем Кромвелл снова посерьезнел. – Если быть войне, Мод, то свою сторону мы в ней избрали твоим браком. И я не завидую тем, кто отважится противостоять этому человеку, во всяком случае, если по одну его руку встанет Ричард Плантагенет, а по другую граф Уорик. Вместе эта троица, если сочтет нужным, может расколоть всю страну.

– Может, дядя, до этого все же не дойдет? Помнится, ты мне однажды рассказывал, что все войны начинает и оканчивает золото. Быть может, граф Перси как-то позолотит нанесенные им раны.

Ее дядя с печальной проницательностью покачал головой:

– Не думаю, что во всем мире сыщется столько золота, чтобы предотвратить это роковое столкновение, во всяком случае, теперь. Буду, разумеется, об этом молиться, но бывают времена, когда нарыв необходимо проткнуть, для того чтобы из него изошел весь гной, мешающий очистить рану. И боюсь, что сейчас, моя дорогая Мод, подступает именно такая пора.

По коридорам и переходам Алнвикского замка Томас Перси шагал в одиночестве. Кто его знает, может, когда в воздухе витают дурные вести, слуги просто избегают попадаться старику на глаза. Хотя какой бы ни была причина, замок на пути Томаса действительно казался безлюдным, и лишь звонкое эхо вторило стуку его окровавленных шпор. Свой мочевой пузырь Томас опорожнил во время битвы, не из страха, а просто потому, что не было возможности найти укромное местечко, чтобы можно снять доспех: вокруг тогда уже развернулась баталия. С той поры он уже четырежды пускал на скаку мочу, давая ей вольно струиться по ноге и стекать из башмака. Подкладка доспеха, набухнув ею, распарила, а затем натерла кожу на бедрах так, что уже жгло в паху. От Томаса ощутимо пованивало, хотя, слава богу, иного рода выделениям он в бою ходу не дал. А то бывают и такие сражения, когда целые фланги всадников возвращаются потом с бурыми потеками на боках своих коней. И видя такое, ушлый человеческий ум неминуемо обращает это вполне понятное прегрешение в скабрезные остроты. Хорошо хоть, что отец при встрече подобного конфуза за ним не заметит.

Со двора для построений он увидел графа Перси у окна библиотеки, расположенной в башне. По ступеням лестницы Томас поднялся, не встретив по пути ни одной живой души. Самым странным было отсутствие матери – может, отец перевез ее в какое-нибудь другое из фамильных владений Перси, чтобы она не видела возвращения сына и не донимала его расспросами.

Подойдя к двери, Томас увидел, что она приотворена, и толкнул ее кольчужной перчаткой. Отец все так же стоял у окна, неотрывно глядя на внутренний двор. Томас кашлянул, чувствуя внезапный прилив гневливости за то, что ему приходится являться перед стариком вот так, словно нашкодившему мальчишке, которому грозит порка. Таких порок в детстве, когда старик у окна был моложе и горяче́й, у Томаса было немало. С остановившимся сердцем он вдруг представил, как лихо было бы сейчас вытолкнуть старого хрыча через витражное стекло и посмотреть, как он хряпнется о плиты двора. От такой картины физиономия у Траннинга наверняка бы вытянулась. Отчаянно-дурашливая мысль вызвала у Томаса едва ли не улыбку – и тут отец повернулся к нему.

– Я посылал тебя с семью сотнями, – злобным скрежещущим голосом процедил он. Лицо старого графа было слегка припухшим, а сеточка жилок на щеках и носу на фоне кирпично-красной кожи казалась почти черной. Сверля сына взглядом, он плотнее закутался в меха. – Удивляет, как ты вообще осмелился вернуться домой, ведя за собой такую горстку уцелевших. По твоим испуганным глазам я вижу, что победы ты мне не принес. Люди во дворе стоят понурив головы, как оно, в общем-то, и следует, если семь сотен – семь! сотен! – не смогли забить сопляка-жениха с его слугами. Ну, так что? Выкладывай мне все как есть, мальчик. Начистоту. Я изнемог от ожидания.

– Солсбери держал при себе отряд стражи. Две с лишним сотни отборных рубак, не считая шести десятков лучников. Из его войска мы перебили две трети, если не больше, но Невилл все же ушел, вместе со своим сыном и невесткой, племянницей Кромвелла.

Граф Перси механически, шарнирно зашагал из угла в угол. Затем с досадливым вздохом остановился и поднял на сына насмешливо-оценивающие, прищуренные глаза:

– Стало быть, в Алнвик ты вернулся ни с чем. Ну а если б я послал туда твоего брата Генри? Думаешь, он бы вот так же стоял передо мной и куксился, что у него ничего не вышло?

– За него отвечать не берусь, – севшим от гнева голосом вымолвил Томас, – но только Солсбери был окружен своими лучшими людьми. Они держались стойко, и все равно мы уложили их больше половины, прежде чем им удалось уйти. Не думаю, что Генри справился бы со всем этим лучше!

Последняя фраза вырвалась громче других, и тут вдруг старик с неожиданной ловкостью влепил сыну оплеуху. На какое-то мгновение Томас боязливо прижмурился (въедливая до костей память детства), но уже спустя секунду, полыхая злобным стыдом за допущенную слабину, схватился за рукоять меча в слепом порыве рассечь обидчика надвое. Отец крепко, впиваясь ногтями, схватил его за предплечье.

– А ну с-стой! – с круглыми от бешенства глазами прошипел он. – Владей собой! Умей себя сдерживать, спесивый последыш! Ты проиграл, хотя мог и одержать верх. Я знал, посылая тебя, что дело рискованное. Невилл хитер; я и не думал, что он вот так запросто даст себя умертвить. И тем не менее жизни, которые ты отдал, того стоили – ты понимаешь это или нет? Сама цель оправдывала и средства и риск, на который я шел, отправляя на возможную смерть людей своих и сына – цель, которой ты мог достичь. У тебя был шанс, а ты…

Томас вновь стиснул рукоять своего меча. Чувствовалось, что сил удерживать его отцу не хватает, что он слабее; что можно сейчас беспрепятственно выдернуть из ножен меч, замахнуться и вдарить, а старику и воспротивиться нечем, кроме разве что криком. Осознание этого настолько ошарашивало, что Томас ослабил руку и убрал ее с оружия.

– То-то, – удовлетворенно хмыкнул отец. – Смиряй свой норов, Томас. Обуздывай его, покуда он не обуздал тебя. Ох уж эта горячность… Извечная слабинка Перси, хотя мы и умеем с нею ладить.

Под плащом с меховой опушкой у него что-то металлически блеснуло – раз, и скрылось из виду. У Томаса сердце тикнуло в тревожном изумлении: неужто кинжал? Впрочем, теперь уж не разобрать. Он отступил на шаг, а старик все с тем же насмешливым прищуром накренил голову.

– Вот ты сейчас сделал шаг назад, Томас, а я его сделать не могу. Ни единого. Ты проиграл, потому что Невилл подозрителен и осторожен – оглядывается на каждый шорох, и правильно делает! Впрочем, от него я иного и не ждал. Ты небось думаешь, где сейчас твоя мать? Отвечу: она в монастыре, приняла постриг. Так-то. Я попросил настоятельницу наложить на нее обет молчания, но старая грымза сказала, что у них так не принято. Но я думаю, она об этом еще пожалеет. – Старик с небрежным хохотком повел головой. – Вообще хорошо, что она вдали от меня. А то бы я, не ровен час, взял ее и придушил, или бы она вонзила в меня кинжал, когда я сплю. Мы с твоей матерью все равно что огонь и масло, опасны в соседстве друг для друга. – Видя на лице сына растерянность, он небрежно хлопнул его по плечу: – А ты теперь держи ухо востро. Ты сделал удар, но промахнулся; не попал в сердце, да не кому-нибудь, а самому главе клана Невиллов. Теперь они неминуемо к нам нагрянут, не в этом году, так следующей весной. Все, что я за свою жизнь свершил и добыл, все, что нажил под именем Перси, – теперь находится под угрозой. И все же лучше мне сойти в могилу, зная, что я кинул на кон и потерял, чем умирая мучиться, что мне не хватило решимости бросить этот жребий, ты понимаешь? Мы пойдем на эту войну с Невиллами, а коли надо будет, то и с Йорком, этой плантагенетской змеей, обвившей короля и его сына! И уж тогда, когда мы поднимем знамена, никто из рода Перси не станет трусливо взвешивать свою выгоду или думать о цене. И знаешь, Томас, мне это отрадно. Я приветствую шанс вновь, в последний для себя раз, выйти против неприятеля в поле. Что мне толку от ржавых моих суставов, если я не смогу их поразмять в битве с врагами? Когда они придут, мы встретим их именем короля Генриха; встанем с дюжиной других герцогов и графов, более преданных нашему монарху, чем этот треклятый протектор из Йорка, женатый на потаскухе из числа Невиллов. Ты понимаешь это? Я азартный человек. Ставку я делал на то, что мы покончим с ними за один день, – не вышло. Но один неверный бросок еще не значит конец, Томас. Он значит лишь начало!

6

В тот год холода в стране нагрянули внезапно и ударили не на шутку. Декабрь начался с крепких морозов, от которых быстро схватились льдом городские и монастырские рыбные пруды; как под мутно-синим стеклом виднелись в их темной глубине жирные карпы, сонно пошевеливающие плавниками.

Виндзору повезло как мало кому еще: большинство хозяйств могли добывать уголь, а дров в поленницах хватало для обогрева домов. Даже в самые холодные месяцы город не замирал, однако явилась другая напасть: с усилением морозов на улицах стало появляться все больше голодных попрошаек. Урожай с полей был убран еще осенью, так что нужда в работниках сошла на нет, но кое-что поденщикам все же перепадало: кому починить ставни или забор, кому залатать крышу. Это для тех, кто умеет работать руками. Зато целые сотни нищих сбредались поближе к королевским пирам, приуроченным к Рождеству Христову, имевшему место 1455 лет назад. В замке готовились пиршества из дважды двунадесяти блюд – в понимании того, что кое-что из этой снеди будет роздано бедноте. Так было заведено при королевских резиденциях, а потому лакомые местечки на примыкающих к замку улицах и вблизи королевских кухонь были сплошь заняты. Желающие поживиться от монарших щедрот упорно не расходились неделями, хотя что ни день, то поутру в сизой морозной дымке кто-нибудь натыкался на один, а то и на два замерзших трупа где-нибудь под забором или в сточной канаве.

В холода оживились золотари («гонфермуры», как их изысканно именовали). Взяв с собой по нескольку желающих подзаработать, они ходили и предлагали свои услуги в основном зажиточным домам, где чистили выгребные ямы, замерзшее содержимое которых сейчас отвердело. В пахучие недра такие работники спускались с заступами, обернув лица тряпьем. Кое-кого из нанюхавшихся неизменно приходилось вытягивать наружу на веревках, но эти люди, во всяком случае, не голодали. Их труд был тяжел, но хороший «гонфермур» мог за день заработать столько, сколько обычный работник за неделю, а потому самые «золотые» для себя улицы они обслуживали ревностно, оберегая их от тех, кто мог посягнуть на их запашистый хлеб.

С приближением Рождества ведущие к замку дороги заполнились зваными гостями, теми, кого королевское семейство пригласило на двенадцать дней мирных праздничных увеселений. Похоже, королева Маргарет исполнилась решимости не дать недугу мужа испортить эти дни. Жонглеры, фокусники и певцы состязались за каждую монету при постоялых дворах, в то время как в самом городе каждая комната и каморка были загодя (причем задолго) заказаны, так что ночами даже амбары и конюшни заполнял густой храп постояльцев, понаехавших целыми семьями. Под бравурные возгласы, барабаны и трещотки своих собственных слуг в город прибывали компании лицедеев – размалеванные яркие процессии, вступающие в город под нестерпимо пестрый гам, свист, свет, и все в надежде выступить перед королевой и ее двором. Затмевая собой даже Пасху и Троицын день, Рождество было самым зрелищным празднеством года и самой хлопотной порой для виндзорцев.

Из-за болезни все еще погрязшего в дремоте Генриха на это Рождество не намечалось публичного исцеления с выходом больных всех мастей и лобзанием руки короля. Тем не менее самые отчаявшиеся из них все равно сошлись: больше обратиться все равно было некуда. На улицах трезвонили колокольчики прокаженных и калек, собравшихся в стайки (так безопаснее, а то в одиночку или по двое можно попасться под кулаки несердобольных горожан: наваляют так, что мало не покажется).

Особы благородной крови надменно проезжали мимо лавок с зазывалами и ярмарочных шутов, что кривлялись за монеты. Эти персоны направлялись прямиком в уют, уготованный им в самом замке. Может, герцог Йоркский и правил страной из Лондона, но решать, кто из знати поедет отмечать Рождество в Виндзор, он был не властен. Выбор гостей замка был прерогативой исключительно королевы Маргарет, а потому не случайно среди персон, приглашенных от сорока четырех благородных домов, не значились ни Йорк, ни Солсбери, ни еще с полдюжины семейств, связанных с Невиллами. Какое-то время Маргарет подумывала выслать приглашение Ричарду Невиллу-младшему, графу Уорику. С ним она познакомилась во время памятной лондонской осады, когда в столицу ввел свое войско мятежный Джек Кейд. Тогда Уорик ее впечатлил, но вот досада: его отец был канцлером у Йорка, и королева решила, что на лояльность Уорика ее влияние не простирается.

Один или два гостя прислали письма с витиеватыми извинениями, что они-де для такого путешествия слишком стары или больны. Тем не менее за три истекших дня в Виндзор прибыли тридцать восемь лордов в сопровождении слуг – знак неугасшего почтения к королю, что доставило Маргарет несказанное удовольствие. Тех, в чьей поддержке она нуждалась более всего, королева выходила приветствовать лично, прилюдно воздавая им скромную хвалу. Согласитесь, это отнюдь не мелочь, когда монаршая особа сама идет к вам навстречу, а не вызывает к себе, так что вельможи польщенно рдели лицами, а их жены горделиво улыбались.

При прибытии каждого из пэров Дерри Брюер оказывался поистине неоценим. На нем были простой темный камзол и шоссы с сапожками, а сам он неброско стоял среди королевской свиты, безучастно и вежливо улыбаясь всему, что видел, и в то же время не упуская ни единой мелочи.

С самого рассвета слуги в цветах благородных домов бежали вдоль дороги, громогласно возвещая о прибытии своего господина или госпожи, еще задолго до появления оных. Кто-то успел заслать своих дворецких вообще загодя. К той минуте, как глава того или иного дома торжественно въезжал в величественные ворота, Дерри успевал нашептать на ухо королеве о нем целый ворох сведений. Никаких учетных записей он при себе не держал, а просто реагировал на вопросительно поднятую бровь Маргарет и томно склонялся к ее уху. Временами услышанное вызывало на щеках королевы тонкий румянец, а иногда ее брови образовывали насмешливый острый треугольник – в зависимости от сказанного. И откуда он только все это знал?

Среди всех королеве определенно запомнился барон Грэй. Впереди себя он никого не посылал, а из города прибыл со своей несколько худосочной женой, едущей рядом верхом. Следом поспевали двое румяных молодцов в одинаковых табардах. Они вдвоем несли увесистый сундучок. Маргарет сразу почувствовала к этому гостю симпатию, но застыла лицом, когда заслышала шепот Дерри:

– Содомит и педераст почище греков. К жене своей привязан, но охоч до смазливых бедных юношей, как коршун до цыплят. Рассудителен, но весьма скрытен. Гордыня как у дьявола, и примерно такая же жестокость.

В то время как барон Грэй приближался, Маргарет незаметно для окружающих скользнула по своему осведомителю взглядом. В знатных гостях Дерри не скупясь указывал ей пикантные особенности – от подозрений в давней краже до попранного обещания жениться и обесчещенной девицы, которой плачено за молчание. Нередко в его голосе проскальзывали глумливо-шутливые нотки, но ни разу не звучало личного суждения, а лишь сухое перечисление старых грехов и слабостей. Тем не менее сейчас, по приближении лорда Грэя, в глазах Дерри мелькнуло что-то неприятное – буквально на мгновение, – что-то пустое и убийственно хищное, как у охотничьего ястреба.

Барон Грэй отвесил королеве поклон. Его глаза вполне соответствовали звучанию фамилии – мелковатые и острые, на мясистом розовом лице они смотрелись серыми буравчиками. Жена барона присела в глубоком реверансе, при этом ее голова оказалась скрыта изящным раздвоенным энненом. Слова как-то покинули Маргарет, и она лишь безмолвно протянула гостю свою изысканно худую руку, глядя на него странно искрящимися глазами. Сказать по правде, до этого дня значение слова «педераст» было ей толком неизвестно. Но краткое описание Дерри вызвало у нее в уме крайне неприятные образы, отчего она едва не содрогнулась, когда Грэй на миг припал к ее ладони своим красным сочным ртом. Но этот момент миновал, и барон прошествовал дальше (его жена, идя следом, оглянулась на всех с чопорной тонкогубой улыбкой). Маргарет, словно очнувшись, заставила себя вдохнуть и с насупленной внимательностью вслушалась в ремарки Дерри о каких-то там оловянных рудниках, в то время как перед ней с гибкостью танцмейстера склонился пожилой – на вид вдвое старше ее – барон.

День уже мутно синел, наливался сумерками, когда Маргарет на одеревенелых от усталости ногах наконец ретировалась в свои покои. В течение дня она урывками все же отдыхала, но от приема пищи и даже отрадного сидения на стуле ее то и дело отрывало новое прибытие кого-нибудь из именитых гостей. Однако за ее усталость они щедро платили своим расположением, а значит, и время, и силы были потрачены не зря. Ну а за двенадцать предстоящих дней и ночей можно будет достаточно близко сойтись со всеми приглашенными в замок, и дамами и господами. Так что все идет как надо.

Кое-кто из высоких гостей относился друг к другу с тяжелой придирчивостью. При посредстве Дерри тех из них, что испытывали друг к другу закоренелую неприязнь, удалось разместить на достаточном взаимном отдалении. Получилось даже потрафить болезненной чувствительности одной пожилой графини: без нужды подозрительная и наблюдательная, эта особа постоянно вскипала желчью при виде своей прелестной молоденькой кузины (мужчины, видите ли, выказывали ей возмутительную симпатию). По предложению Дерри Маргарет милостиво пошучивала с бароном Одли – старым седобородым воякой, который от этого внимания просто млел. А вот когда в замок прибыл барон Клиффорд, шпионских дел мастер внезапно поугрюмел и даже повернулся так, чтобы при его проходе находиться к нему по возможности спиной.

– Любой уступленный дюйм лорд Клиффорд расценивает как слабость, – тревожной скороговоркой прошептал он. – Дайте ему хотя бы мизинчик, миледи, и он отхватит вам руку по самый локоть. Этот человек различает лишь овечек и волков, и ничего между. Надо ли даже говорить, что овец он презирает.

На этих словах своего осведомителя королева Маргарет гордо подняла голову, не намеренная демонстрировать какую бы то ни было слабость, и барона Клиффорда приветствовала с высокомерным холодком. Не остался в долгу и тот, натянуто кивнув и проследовав за слугами в отведенные ему комнаты подальше от главных залов.

Нескончаемое огорчение у королевы вызывало отсутствие среди гостей одной-единственной персоны: ее дорогого и верного друга Сомерсета. Сама мысль о том, что он томится в тюрьме, вызывала у нее в душе пламенное страдание. Безусловно, графский титул позволял ему в Тауэре определенные вольности, несмотря на то что он ждал суда. Тем не менее выпустить его из тюрьмы хотя бы на время праздников Йорк отказался, на запрос Маргарет ответив напыщенным письмом с рассуждениями о высокопоставленных преступниках, посягающих на жизнь государственных мужей прямо при отправлении оными служебных обязанностей. Подписанный своей паучьей подписью свиток Йорк, перед тем как прислать, скрепил личной печатью ее мужа. Вообще лучше было гнать от себя мысли о том злобном удовольствии, какое лорд-протектор, должно быть, испытывал, делая это. Задумываясь о Йорке чересчур глубоко или чересчур надолго, Маргарет подчас ловила себя на том, что стоит с намотанным на палец локоном, причем намотанным так туго, что уже посинел палец. О Сомерсете она теперь уже думала со скорбным смирением – утрата, что сродни еще одной брошенной в костер можжевеловой ветви; огонь, что неодолимо горит внутри и который она тщательно пытается скрыть от посторонних глаз.

Виндзорский замок гудел хлопотами так, как еще никогда в этом году. Гостей здесь развлекали роскошными, поистине королевскими выездами на охоту, вперемешку с представлениями лицедеев, фокусников и музыкой по вечерам. Настроение среди гостей царило легкое и непринужденное, несмотря на присутствие изрядного количества вооруженной стражи и слуг – что поделать, таков уж дух времени. Даже в королевском замке среди гуляний и забав есть место страху.

Рассвет рождественского утра еще едва брезжил, когда Маргарет возвратилась в свои частные покои, где сейчас шло кормление ее сына. Ребенок с сопением и причмокиванием насасывал молоко из розового соска кормилицы, обхватив ей тугую грудь ладошками. Вот он срыгнул излишек и был положен передохнуть. Годовалый Эдуард недавно обнаружил у себя способность к ползанью, так что оставлять его одного было уже нельзя: мало ли куда уползет по недомыслию. Кормилица тряпицей вытерла следы срыгивания и, прежде чем подать ребенка матери, постелила ей на предплечья чистую пеленку. Маргарет блаженно ощутила тепло и шевеление ребенка. Сейчас он покряхтывал и морщил личико в каком-то недовольстве, смысл которого был понятен лишь ему одному. Королева улыбнулась, кормилица вернула ей улыбку и, склонившись в глубоком реверансе, удалилась из комнаты.

На недолгое время Маргарет осталась одна. Нечаянно зевнув, она позабавленно улыбнулась: еще не хватало, спозаранку. День только начинается, предстоит столько разных дел, а потом еще и главный пир года. А перед ним общее богослужение в часовне, с совместной молитвой во здравие короля. На кухнях сейчас с самого утра тарарам не хуже чем на поле боя. Уже вовсю снуют слуги с украшениями столов, повара нанизывают на вертела туши, сдабривают специями, следят за кипящими котлами. Шутка ли, надо впечатлить ноблей ее мужа, а им не так-то легко угодить – у всех при домах свои повара. По настоянию Маргарет, в блюдах присутствовал французский колорит: анжуйские блюда пока мало кому известны. Разумеется, будут гуси – их сейчас зажаривают дюжинами, – но к ним еще и вальдшнепы, куропатки, голуби; нежные сахарные тарталетки и печенья; всевозможные ароматные соусы и жюльены в больших медных формах, а также разнообразные супы, фаршированные черносливы, пироги, угри в маринаде – иными словами, сотни разных блюд на рождественский пир длиною в день.

Маргарет принялась тихонько напевать прикорнувшему у ее плеча ребенку. Вначале он еще повозился, покряхтел, покрутил головенкой, а затем успокоился. Какое-то время после родов у нее, помнится, ужасно саднила грудь, так что очень хорошо, что традиция вскармливать детей с помощью кормилицы в Англии успешно укоренилась.

Вскоре из идиллической паузы ее вырвал перестук шагов где-то невдалеке, за дверью. Кто-то о ней справлялся, звал, да не просто, а требовательно, громогласно. «Чш-ш-ш», – глядя вниз, нежно шикнула Маргарет, успокаивая не столько ребенка, сколько себя. Между тем маленький принц Уэльский приоткрыл глаза – синие-пресиние – и взялся насасывать пальчик, а затем почему-то успокоился и снова задремал. А вот шум и крики, наоборот, только усиливались. Маргарет нахмурилась. Ее драгоценные минуты наедине с сыном и так до обидного редки, а тут этот шум-гам. Что там такое происходит? Досадно, если кто-нибудь опять себе что-то повредил на обширных охотничьих угодьях: буквально вчера сломал себе лодыжку кто-то из слуг Бекингема. Тут и так весь год одни невзгоды да напасти – ужас как не хочется, чтобы об этом вспоминали нобли. Особенно в такой день.

Неожиданно в комнату вернулась кормилица – бочком, с непонятно отчего раскрасневшимся лицом. Молодая женщина по привычке протянула руки к спящему ребенку, и Маргарет его передала, чувствуя, как от неловкого движения что-то сжалось внутри.

– Миледи… – каким-то прерывистым, не своим голосом вытеснила кормилица; от волнения ей будто перехватывало дыхание. Все ее движения были машинальны, в том числе и то, как она поместила себе принца Эдуарда на изгиб руки. Тот, само собой, избрал именно этот момент для пробуждения и разразился ревом, в приступе младенческой ярости сжимая и тряся кулачки так, словно грозил ими всему миру.

– В чем дело, Кэти? Или я не сказала, чтобы на час меня все оставили? Единственный час за весь день – это что, непосильная просьба?

– М-ми… Миледи. Ваше высочество… – Голоса и торопливый стук шагов были слышны по-прежнему; более того, раздавались все ближе. Внезапно Маргарет прошиб страх: в уме уже рисовались заговор, наймиты, подосланные убийцы.

– Кэти, что ты мямлишь? Говори! На тебе лица нет! Отчего ты сама не своя?

– Ваш муж, миледи. Король. Говорят, он как бы… очнулся.

Маргарет отступила на шаг – настолько ее ударили эти слова. С расширенными глазами она подхватила свои юбки и метнулась к двери. А с той стороны к комнате уже подбегали запыхавшиеся слуги из покоев короля.

– Король, ваше высочество! Король! – выкрикивал на бегу один из них. Его присутствие на пути подействовало на Маргарет отрезвляюще, дав возможность остановиться и что-то осмыслить.

– Стойте! – Она выставила перед собой руку, словно собираясь оттолкнуть бегущих. Тот, что впереди, испуганно затормозил, и Маргарет захлопнула дверь прямо перед его изумленным лицом. А сама обернулась к кормилице и своему сыну, те не мигая смотрели на нее.

Достоинство Маргарита Анжуйская неустанно взращивала в себе с той самой поры, как в возрасте всего лишь пятнадцати лет прибыла к английскому двору. Ради чести Генриха она старалась стать королевой во всем – в осанке, манере держаться, чтобы благородно плыть по дворцу белой лебедью, такой же, как на фамильном гербе ее дома. Она научилась всему, что могла, но быть женой монарха значило нечто гораздо большее, чем просто знать названия Генриховых усадеб и имений. Или даже законы Англии и те сокровенные традиции, что их сплачивали и объединяли. Прежде и превыше всего быть королевой при немощном короле означало, что Маргарет должна думать прежде, чем спешить действовать; пробовать на вкус прежде, чем вкусить, и пригублять прежде, чем выпить.

Ее Генри был немощен и слаб; эта его уязвимость длилась уже более года. Маргарет так и хотелось, подоткнув юбку, броситься к нему, бегом рвануть по коридорам, как какой-нибудь беспризорнице с рынка. Но нет – по недолгом, но взвешенном размышлении она вдумчиво себе кивнула и открыла дверь уже не порывисто, а степенно. И чинной походкой двинулась по коридору.

Эта новость была для нее самим средоточием надежды; всем, о чем она тысячекратно молилась и клятвенно желала, но ее воплощение… Воплощение привносило свои, новые опасения и тревоги. Безусловно, многие при вести о том, что Генрих пришел в себя, возрадуются, но будут и такие, что тревожно встрепенутся, злобно зашипят, придут в ярость. Кое-кто из лордов Генриха, несомненно, ждет его кончины и уже имеет на это свои виды. Вот и дверь в личные покои короля. Маргарет, чуть помедлив, распахнула в них двери так, что внутри кому-то досталось по рукам.

За спиной ее мужа всходило бледное зимнее солнце. Маргарет, поднеся руку к сердцу, застыла на месте и лишилась дара речи: ее Генри стоял – о господи, стоял! – и глядел на нее. Худющий, кожа да кости. Босиком, в одной лишь длинной сорочке, держится рукой за кроватный столбик. Он смотрел на нее, а рядом с ним суетились двое, бдительно ощупывая и заглядывая в глаза: королевские медики Джон Фосби и Уильям Хэтклиф, а рядом с ними чутко замерли трое королевских телохранителей и Майкл Скрутон, личный хирург короля. На столах возле кровати стояли чаши с парной мочой и колбочки с кровью, в которые медики попеременно заглядывали и свои замечания насчет прозрачности и осадка выкрикивали писцу, который скрупулезно все помечал. Под безмолвным взглядом Маргарет Хэтклиф окунул в чашу пальцы и попробовал мочу на вкус, указав писцу пометить: в пищу королю добавлять больше горькой зелени. Его коллега в это время нюхнул королевскую кровь и тоже окунул пальцы в мочу, высунув от усердия язык и потерев пальцы, чтобы проверить мокроту на слизь. Голоса Фосби и Хэтклифа сошлись в сварливом хоре – кто кого, – каждый добиваясь, чтобы его мнение было услышано и записано первым.

Сцена, что и говорить, неаппетитная, но посреди нее находился король – тихий и мертвенно-бледный, но, безусловно, в сознании. Взгляд его был осмыслен, и, приближаясь к мужу, Маргарет чувствовала в груди мучительную нежность, от которой на глаза наворачивались слезы. Но Генрих, как ни странно, подойти к себе не дал, выставив навстречу исхудалую руку:

– Маргарет. Я ничего не понимаю. Кто эти незнакомцы, что меня окружают? Эти люди говорят мне, что у меня есть сын. Это что, правда? Раны Христовы, да как долго я здесь уже лежу?

Маргарет изумленно приоткрыла рот: богохульство, да еще такое, из уст мужа она слышала впервые. Ей он помнился как несчастный, чахнущий, утопающий в лихорадке и бредовых грезах человек. Который затем канул окончательно. И вот сейчас он, полупрозрачный от худобы, стоял перед ней, не моргая и не отводя от нее глаз. Маргарет нервно сглотнула:

– Сын у тебя действительно есть. Ему недавно исполнился год. Нашего Эдуарда я тебе показывала, когда ты был во власти болезни. Ты помнишь это? Помнишь ли его?

– Ни это, ни чего другого… Какие-то моменты, мгновения… Ничего такого, чтобы… Нет, но сын, Маргарет! – Внезапно глаза его сузились в темном подозрении: – Постой. Так когда он, говоришь, народился, этот новоиспеченный принц Ланкастер?

Маргарет вспыхнула, но с обидчивым вызовом подняла голову:

– Тринадцатого дня октября, в год тысяча четыреста пятьдесят третий от Рождества Христова. Спустя шесть месяцев после начала твоей болезни.

С минуту Генрих стоял, задумчиво загибая пальцы. Маргарет оставалось лишь молча ждать, пока он с несколько растерянным видом не кивнул. И тут же встрепенулся:

– Маргарет, да как же так! Как ты можешь вот так спокойно стоять! Неси же его сюда! Я должен видеть моего наследника. Да нет же, остановись! Пусть принесет кто-нибудь другой. Боже правый. Я поверить не могу, что провалялся столько времени. Это же год – целый год, похищенный у меня из жизни!

Маргарет кивком указала одной из служанок, и та опрометью кинулась за принцем Уэльским.

– Не год, Генри, – ласково упрекнула она. – Дольше. Ты отсутствовал, вернее, болел больше полутора лет. И все это время я молилась, что ни день служила о твоем здравии молебны. Я… Ты не знаешь, что для меня значит видеть твое пробуждение.

Тут ее губы скривились, а по щекам потекли слезы, которые она неловко смахнула рукавом. Однако Генрих ее слез не замечал. Его взгляд под озабоченно нахмуренным лбом был направлен куда-то внутрь.

– Ну а как поживает моя страна, Маргарет? – отрывисто спросил он. – Моя Англия? – Его глаза смотрели жадно и вопросительно. – Последнее, что я помню… впрочем, нет, это неважно. Всё, что я помню, кажется мне невероятно далеким. Рассказывай же мне поскорее. Ведь я столь многое пропустил!

– Без тебя, Генри, регентом стал Ричард Йорк. Он и правил страной от твоего имени, пока ты был… не в силе. И правит до сих пор.

В беспокойном изумлении она наблюдала, как у ее мужа неистово, чуть ли не судорожно сжимаются кулаки. С того момента как очнулся, этот человек еще ни разу не возблагодарил за свое избавление Господа – это он-то, который прежде все дни, что она его знала, часами возносил молитвы.

– Ты говоришь, Йорк? Ох и счастлив он, наверное, был, когда моя корона сама прикатилась ему в руки. – Генрих с неким даже злорадством закрутил у себя на пальце кольцо, словно пытаясь его сдернуть. – Кто же из моих лордов забыл честь настолько, что пошел на это? Конечно же, не Перси? И не Бекингем?

– Нет, мой государь. Они, а с ними и многие другие, не стали участвовать в голосовании. Также и Сомерсет, которого потом заточили в Тауэр за то, что он отказался признать владычество Йорка.

Король Генрих помрачнел; кровь прихлынула к его щекам так, что на бледном лице они запунцовели, как стяг.

– Ну, это-то я исправлю уже сегодня. Где моя Печать? Я нынче же подпишу указ о его освобождении.

Этот момент для того, чтобы вставить слово, выбрал королевский мажордом и заговорил с глазами, мокро-лучистыми от радости лицезреть своего короля:

– Ваше величество, Печать находится в Лондоне, у герцога Йорка.

– Вот как?

Генрих, неожиданно пошатнувшись, ухватился за кроватный столбик, но его тонкая бледно-лазурная рука была столь слаба, что не выдержала веса тела и Генрих с размаху сел на кровать. Тут же взволнованными шмелями взвились оба медика, невнятно что-то гудя насчет обескровленности короля. Доктор Фосби опять потянулся к монаршей шее проверять силу сердечных спазмов, но Генрих сердитым шлепком лишь отбил его ладонь.

– Вот черт, я же слаб, как дитя, – фыркнул он, багровея от гневливого смущения. – Что ж, ладно. Сейчас я увижу своего сына, а слуги меня оденут. И я сразу же поскачу в Лондон, чтобы Йорка там больше духу не было. Ну-ка, кто-нибудь один, помогите мне встать. Сына, тем более в первый раз, я хочу встретить стоя.

– Но ваше величество, – со всей возможной твердостью воскликнул Хэтклиф, – я вынужден рекомендовать вам отдых.

Судя по легкой дрожи в голосе, он побаивался. Дольше года монарх был не более чем бледным телом, которое омывали и одевали, простукивали и обмеряли, как слепого теленка. Эти люди вокруг короля Генриха были во всех интимных деталях знакомы с его плотью, но что это за человек, они, в сущности, не ведали. Сомнительно, знала ли его и сама Маргарет.

На глазах у нее Хэтклиф скрытно переглянулся с Фосби. У обоих вид был как у церковников – тонкие пальцы, оплывшие мешочками щеки. Вместе с тем Фосби считался здесь самым главным, а потому и заговорил как старший, низким и твердым голосом:

– Ваше величество, мой коллега прав. Вы долго и очень серьезно недужили. У вас сильное потоотделение, верный признак того, что ваши печень и селезенка все еще слабы. Если вы будете переутомлять себя волнением, это чревато срывом и возвращением болезни вплоть до утраты чувств. Сейчас вам нужно отдыхать, ваше величество, – заснуть и нормально выспаться. К вашему пробуждению мы с Хэтклифом приготовим отвар из темной капусты, цикламена и полыни – соблаговолите его принимать. Он вас очистит, укрепит и восстановит бодрость духа, так что поправка станет лишь делом времени.

Генрих раздумывал, глядя куда-то вбок и взвешивая свои силы. Взвешивать, собственно, было нечего – слабость такая, что впору расплакаться. Но если верно поняты слова насчет утраченного времени, то ему сейчас тридцать три года. Возраст Христа на момент распятия. Надо сплотить волю. Он очнулся на само Рождество – день в день, – да еще в смертном возрасте сына Божьего. Это, бесспорно, знак. Колебаться нельзя, и ни на минуту нельзя задерживаться на одре болезни, чего бы это ни стоило и чем бы ни обернулось.

– Эй вы, двое, – безжизненно приказал он, – ну-ка помогите мне встать.

Двое телохранителей тут же пришли в движение. Генриха они взяли за протянутые руки и снова подняли на ноги – легко, как бумажную куклу, – после чего полусидя дождались, когда король на неверных ногах найдет точки равновесия. В это время стал слышен шорох шагов, и в покой вошла кормилица, которая торопливо присела в реверансе и из этой согбенной позы протянула крошку-принца. Голову женщина держала опущенной, не смея поднять глаз на монарха, который стоял перед ней в одной лишь ночной рубашке.

– Поднесите его сюда, – непроизвольно улыбаясь, повелел король. Он принял дитя на руки, хотя они у него от усилия отчаянно дрожали.

Маргарет прикрылась рукой, чтобы не разрыдаться от радости и облегчения.

– Это ты, – томно и гордо оглядывая свою драгоценную ношу, сверху вниз произнес Генрих. – Именем Господа, я вижу тебя, мой сын. Мой. Сын.

7

На подъезде к плавной излучине Темзы короля Генриха бил жестокий озноб. Вдали уже темнел Вестминстерский дворец, но расстояния обманчивы: отсюда до Лондона все еще оставалось с полмили. Говорят, что с каждым годом две части города подползают друг к другу все ближе: купцы все строят и строят на дешевых землях свои цеха, мастерские и товарные склады поближе к лондонским рынкам, а сам город уже давно вырос за пределы своих грубо-древних, горбатых стен, возведенных некогда римлянами.

От темноты ужасный кусачий холод только усиливался. Взбеленившийся с заходом солнца ветер швырял колкие брызги подмерзшей водяной взвеси. Но еще мучительней этой пронзительной непогоды воспринималась собственная слабость. Генриха удручало, насколько же немощным он стал – настолько хилым, что не успел одолеть верхом каких-то двадцати миль, а уже ни рук ни ног, нытье в суставах, одышка, а под доспехами все мокро и холодно от пота. Может, лишь благодаря железу и удерживаешься в седле, а то бы брякнулся навзничь.

Ехать в Вестминстерский дворец во главе целой процессии Генрих не намеревался, но в Виндзоре на этот момент гостило едва ли не сорок преданных ему лордов, и все они как один шумно вызвались сопровождать монарха. Едва пронеслась весть о том, что король поднялся со своего одра и думает скакать в Лондон, как поднялся невиданный рокот и гвалт – вначале в замке, а затем все это выплеснулось наружу в город, множась и разрастаясь, пока уже тысячи глоток не скандировали королю здравицы, перекрывая вой зимней вьюги.

Перед отъездом король Генрих еще высидел рождественскую мессу в часовне Святого Георгия, бледный и безмолвный, как смерть, а все, кто там был, возносили хвалу Господу за избавление короля от болезни. Громадный пиршественный стол, уже накрытый для гостей, был разорен проходящими мимо знатными персонами, что в радостной спешке скликали слуг и велели седлать себе коней, чтобы ехать вместе с государем в столицу. Мутно-красный шар низкого зимнего солнца уже клонился к западу, когда Генрих пустился в дорогу более чем с сотней людей – все до единого с оружием, в доспехах и с королевскими львами на знаменах, туго трепещущих на промозглом ветру.

Вестминстерский дворец стоял от города вверх по течению Темзы, подальше от зловонных миазмов, что каждое лето приносили в город болезни. Генрих держал путь вдоль берега реки. По левую руку от короля ехал Бекингем, по правую – граф Перси, а за ними впереди сплоченного конного строя держался Дерри Брюер. К этой поре король уже вел свою лошадь шагом, чтобы хоть как-то поберечь силы. На покрытие тех миль от Виндзора и без того уже ушло пять с лишним часов; Генриха глодало беспокойство, что сила воли завела его дальше, чем хватало силы тела. Он понимал: если сейчас упасть в обморок или свалиться, это будет для его положения ударом, от которого он может уже никогда не оправиться. Вместе с тем по приказу Йорка по-прежнему находится в заключении граф Сомерсет. Генрих понимал, что, если мешкать чересчур долго, граф может невзначай исчезнуть. Но и без этой заботы ему нужно было забрать у Йорка Большую королевскую печать. А потому не оставалось ничего иного, как настырно двигаться вперед, превозмогая неровный трепет сердца и боль во всех тканях и сухожилиях. Такого физического истощения он у себя прежде не помнил, но при этом вновь и вновь напоминал себе, что даже Христос по пути на Голгофу трижды падал. Он же не упадет, а если и упадет, то все равно поднимется, взберется на коня и продолжит путь.

С появлением вдали Вестминстера Генрих с новой силой ощутил волну ожидания людей, что ехали следом; бремя веры тех, кого за минувший год оттеснили и задвинули фавориты Йорка. Их жалобы на Невиллов остались неуслышаны, дела в судах клались под сукно судьями на содержании у протектора. Но есть Божья справедливость на свете, и вот проснулся ото сна король. Теперь на душе у них было широко и радостно, как иной раз бывает во хмелю. На руку было то, что деревни вокруг Лондона выходили в основном к дороге, так что проезд Генриха был там виден. Люди бросали праздничные застолья, прерывали церковные службы и выбегали радостно приветствовать, узнавая знамена со львами: король наконец вернулся в мир! Целые сотни бежали вдоль строя там, где только можно было ступить, и провожали своего монарха так долго, как могли, в то время как Генрих жаждал лишь одного – отдыха. Ноги внутри доспехов немилосердно тряслись, а рука уже не раз поднималась отереть зудящий пот с глаз, но все никак не получалось, и лишь противно скребла по железу боевая рукавица.

Вначале он думал, что войдет в Лондон и отправится через весь город к Тауэру, освободить из заключения Сомерсета. Но изнуряющая слабость и боль заставили пересмотреть этот замысел и на эту ночь ограничиться одним Вестминстером. Дай-то бог, чтобы там удалось передохнуть и восстановить силы, хотя бы на время.

Въехал Генрих между королевским дворцом и Вестминстерским аббатством, а чтобы спешиться, направил коня в тесный круг всадников. Бекингем, чуя, что король близок к обмороку, спрыгнул с седла и специально встал так, чтобы Генрих на него оперся. Одновременно он как мог пытался прикрыть его от посторонних глаз. Генрих, подавшись вперед, с грехом пополам слез и какое-то время стоял, держась рукавицами за луку седла, пока ноги наконец более-менее не утвердились под весом собственного тела. Королевские герольды протрубили через двор протяжные медные ноты, хотя во все стороны уже и без того спешили люди, криками оглашая весть о прибытии короля.

Генрих встал прямо, чувствуя, что сил достаточно. Вытянув руку, он на секунду оперся о плечо Бекингема.

– Благодарю тебя, Хамфри. Если ты заведешь меня внутрь, я велю принести мне мою Печать.

Грудь Бекингема надулась так, что заскрипели ремни доспехов. Охваченный порывом, он преклонил колено. Граф Перси в эту секунду спешивался, кинув поводья одному из своих взятых в дорогу людей. Под колючим ветром и под скрип своих старых суставов он тоже грузно опустился на одно колено, запахивая вокруг плеч меха. То же самое постепенно проделали все нобили и рыцари; стоять над всеми остался один Генрих. С глубоким резким вдохом он поглядел поверх голов на величественные двери Вестминстерского дворца. Сколько же времени прошло.

– Поднимитесь, милорды. Довольно стоять на холоде и в темноте. Веди меня туда, Бекингем. Пусть увидят: король пришел.

Герцог Бекингем поднялся и с напыщенной гордостью двинулся вперед. Остальные тронулись за Генрихом, как войско за полководцем, преисполненные решимости и готовые на все.

Все-таки хорошо – очень хорошо, – что на нем при проходе по длинному центральному коридору дворца были доспехи. Безусловно, их вес вытягивал немало сил, но зато они придавали солидность и объем, давая Генриху вид того, кем он хотел казаться. Во дворце его встречали заплаканные на радостях слуги, которые сейчас шагали впереди, ведя Генриха со свитой в королевские покои, где сейчас размещался протектор. Во всяком случае, Йорк не был сейчас в отъезде где-нибудь на севере – что, если честно, могло бы частично облегчить поставленные задачи. Если на то пошло, Печать – не более чем две серебряные половинки в мешочках, что хранятся в двух ларцах. Но без них не может быть заверен ни один королевский указ или принят новый закон. Печать – просто символ, но тот, у кого она хранится, уже в силу этого приобретает определенную власть над страной.

При отсутствии ветра было немного теплей, хотя Вестминстерский дворец и в погожие-то дни был местом сырым и холодным. После езды Генрих все еще обильно потел. Сейчас он – великолепно мрачный, с непокрытой головой – шел, позвякивая шпорами, длинной анфиладой, ведущей в его комнаты с видом на реку. По дороге он напряженно подыскивал верные, желательно угрюмые и грозные, слова, которые надо будет сказать нынешнему «защитнику и радетелю» его королевства. К этому времени Генрих уже знал, что Ричард Плантагенет королевство не погубил, не пустил по ветру и не разорил войной. Со слов лордов получалось, что Йорк, пока государь грезил и дремал в Виндзоре, не допустил ни голодных бунтов, ни восстаний, да и вообще никаких напастей. Сложно объяснить, почему эти новости разжигали в короле холодный гнев, но, несмотря на неясность причины, в этом чувстве имелась и своеобразная польза. Монарх не должен позволять себе расслабиться, пока не отстранен от власти человек, фактически сидящий на его троне и правящий от его имени.

После подъема по длинной лестнице Генрих был вынужден остановиться и отдышаться в ожидании, пока уймется дрожь в мышцах. Отчасти для того, чтобы скрыть свою нужду в отдыхе, он стал раздавать приказания. Бекингему он указал держать наготове гонцов, чтобы вмиг доставили в Тауэр приказ об освобождении Сомерсета, как только Печать снова окажется в руках у государя. По строю был прогнан многократно повторенный возбужденными голосами приказ вызвать из комнат хранителей Печати. Срочно.

Во рту у Генриха пересохло. Он поднес руку к горлу и кашлянул. Ему тут же без слов протянул фляжку стоящий за его спиной Дерри Брюер. Король, тоже молча, взял ее и при первом же глотке шумно поперхнулся, густо, до слез покраснев: там оказался виски.

– Это лучше, чем вода, государь, – тонко и знающе усмехнулся Дерри. – Сил сразу прибавится.

Король негодующе полыхнул глазами, но сменил гнев на милость и, прежде чем вернуть фляжку, сделал еще один крупный глоток: напиток в самом деле действовал и уже растекался по жилам благостным теплом. Не зря кое-где его называют «живой водой».

Еще один длинный лестничный пролет вывел Генриха на этаж, где располагались его собственные покои. Он шел, набирая ход, а слуги впереди торопливо открывали створки дверей. Вот здесь был суд над бедным Саффолком, Уильямом де Ла Полем – его тогда приговорили к изгнанию, а затем, сразу после отплытия из Англии, настигли и убили на море. Эти события Генрих теперь воспринимал как сквозь дымку, словно бы они происходили с кем-то совсем другим, посторонним, уже тогда шедшим ко дну забытья. Проходя по анфиладе, Генрих сознавал, что ум его чист; что душа словно вырвалась из тесного плена, а те призрачные путы порваны в клочья. Мысль о, не дай бог, повторном забытье остужала сознание зыбким змеистым холодком, словно у моряка, выброшенного из пучины на спасительную сушу, который оглядывается и вдруг видит, что ступни ему все еще лижут барашки темных волн.

– Боже, укрепи, – вполголоса пробормотал Генрих, входя в комнату и ухватывая глазами двоих, готовно встающих в приветствии.

Ричард Йоркский слегка раздался, отяжелел с той поры, как они последний раз виделись. Уже совсем не тот гибкий молодой человек, каким был когда-то. Но ухожен, чисто выбрит, и силой веет от его широких плеч и мускулистых ног. Ричард, граф Солсбери, значительно старше Йорка, но по-прежнему жилист (сразу видно человека с Приграничья), а на щеках здоровый румянец. При виде графа Перси Солсбери заметно помрачнел, но в следующую секунду оба они вместе с Йорком опустились на одно колено и склонили головы.

– Ваше величество, несказанно рад вновь вас видеть в добром здравии, – елейно-почтительным тоном произнес Йорк, когда король жестом велел им встать. – Я молился за вас вплоть до этого дня и нынче же прикажу звонить здравицы во всех церквах на вверенных мне землях.

Король полоснул по нему взглядом, между тем понимая, что отчасти гневается именно за то, что, заняв место временщика, Йорк проявил себя на нем весьма достойно. В сущности, изыскивать какую-то вину в лорде-протекторе и его канцлере было не к месту, но тут Генриху вспомнился Сомерсет, томящийся сейчас по приказу Йорка в ожидании суда и неминуемой казни. Это подействовало укрепляюще. Вообще злобность была Генриху не свойственна, но в эту минуту он упивался высотой своего положения.

– Ричард, герцог Йоркский, – чугунным медленным голосом выговорил он. – Я повелел, чтобы в эту комнату была сейчас же доставлена королевская Печать. Ее ты передашь в мои руки. Сразу после этого я отрешаю тебя от должности Защитника и Радетеля королевства. Твой канцлер граф Солсбери тоже отстраняется. Моим повелением те, кого ты взял в заточение, будут освобождены. А их место займут те, кого ты выпустил на волю!

От этих слов короля Йорк побледнел, как под ударом хлыста.

– Ваше королевское величество. Я действовал сугубо в интересах страны, пока вы… – он замешкался, подбирая слова, которые б не резали слух, – пока вы были нездоровы. Моя верность, моя преданность короне непогрешимы.

Он быстро и зорко взглянул из-под опущенных бровей, оценивая изменения, произошедшие в этом человеке, что сейчас столь холодно и властно, с царственной повадкой поглядывал вокруг. Король Генрих помнился ему рохлей и душой, и телом, с желаниями, не выходящими дальше смиренной любви к молитве и тишине. А этот… Этот действительно был непреклонен в своей воле, хотя и бледен как воск.

Ответить Генрих не успел: за спиной у него в комнату влетели четверо носчиков Печати с серебряным ларцом, при котором пребывали неразлучно. Судя по тому, как они отдувались, по дворцу их гнали бегом. «Держатель воска» выставил ларчики на стол заметно дрожащими руками.

– Открой это, Ричард, – кивком указал Генрих. – Подай мне мой собственный образ, мою Печать.

Йорк с глубоким вздохом подчинился. Ему с трудом верилось, что перед ним он, тот самый человек. Приказы звучали столь четко и непререкаемо, что впору даже усомниться. Куда делся тот безбородый юноша? Кто пришел вместо него, такой жесткий и надменный? Из ларчиков достали шелковые мешочки, где позвякивали заветные серебряные половинки. Потянув за тесьму, Йорк вынул их и положил королю на ладонь.

– Благодарю тебя, Ричард Плантагенет, герцог Йоркский. Теперь вы оба можете удалиться, пока я снова вас не призову. Оставьте меня. Ну а если будете молиться, то молитесь, чтобы лорд Сомерсет в Тауэре пребывал все еще в целости и сохранности.

Йорк и Солсбери с глубоким поклоном вышли – бок о бок, со всем тем натянутым достоинством, которое им удавалось сохранить. Граф Перси проводил их взглядом, полным несказанного удовлетворения.

– Этот день я буду помнить долго, ваше величество, – грубовато польстил он. – День, в который вы вернулись повелевать, вышвырнув прочь всех этих негодяев и их прихвостней.

8

Приближаясь к королевскому дворцу, Маргарет слышала, как семь раз бархатисто пробил колокол Вестминстера. Низкое утреннее солнце в сизом от туч небе едва проглядывало масляным желтоватым пятном. Ночь королева встретила у камина в Виндзорском замке, из которого после того, как гости посрывались с мест, словно ушла сама жизнь. Не было больше праздничной рождественской суеты. Ночь тянулась без конца и края, а Маргарет изнывала без новостей. Наконец она решила, что ждать больше нельзя. Ее муж отправился в Лондон с самыми преданными лордами, но из ума не шли мысли одна тревожнее другой: а вдруг он там от переутомления снова заболел, упал в обморок, а то и вовсе впал в беспамятство, пока она здесь торчит возле жаркого камина, бездумно и бесцельно транжиря время до рассвета. Думать об этом, понятно, нелепо, но у Маргарет была обида, что Дерри Брюер ее предал, ушел с мужем. Хотя понятно, что это глупость. Его место сейчас именно подле короля – она это знала, но вместе с тем так привыкла к тому, что он всегда рядом. Без него она чувствовала себя веретеном, что одиноко крутится, а нить на нем свивается все туже.

Для сборов в дорогу она подняла с постелей слуг – это помимо тех, кто ночью и без того не спал или дежурил на стенах замка. Двенадцать дней Рождества традиционно считались временем примирения, так что Маргарет без огорчений сняла с охраны замка еще и две дюжины стражников, чтобы стерегли ее в дороге от кочующих бригандов. Трое медиков, что пеклись о здоровье Генриха, не замедлили изъявить живейшее желание тоже ее сопровождать. Без ухода за королем их существование здесь становилось совершенно бессмысленным, так что Хэтклиф с Фосби, а с ними и Скрутон буквально ухватились за возможность следить за поправкой Генриха, так сказать, на месте.

«Маленькому Эдуарду будет вполне безопасно здесь, в уюте и тепле вместе с кормилицей», – не переставая внушала себе королева. Между тем с самого рождения сына Маргарет не оставляла его ни на одну ночь и потому очень переживала, как он там будет вынюхивать и выискивать маму, а потом безутешно плакать, когда ее нигде не окажется. Она нахмурилась на жгучий холод и на свою нерешительность, еще сильнее закутываясь в плащ с капюшоном, такой длинный, что частично прикрывал круп лошади.

Для быстрой езды на дороге было слишком темно, но мили сглатывались и мелкой рысцой. Постепенно лицо у Маргарет на холоде совсем онемело, а брови заблестели от кристалликов то ли снега, то ли льда. Рассвет застал ее в пути, но усталости она не чувствовала, вся живя предвкушением скорой встречи с Генри. Эта радость в ней еще не начала тускнеть. Она наполняла каждый ее вдох восторженной нежностью и тем внутренним теплом, что побеждает зимний холод.

Хотя присутствовала и толика негодования, как бы Маргарет ни старалась его от себя гнать. Все то время, что ее муж лежал без сил, совсем беспомощный, она неустанно хлопотала, чтобы его имя и значимость не угасали, а он, едва очнувшись, в тот же день ускакал с людьми вроде Бекингема и Перси, про нее и не вспомнив. Эта досада сидела внутри болезненной занозой, которую нет-нет да и заденешь, и деваться от нее некуда.

Большой зал Вестминстерского дворца, куда она прибыла, напоминал собой нечто среднее между казармой и конюшней: там, где днем заседают судьи или парламент, сейчас топтались, пофыркивали и тихонько ржали лошади, а на свободных местах вповалку лежали люди. Жарко и беспокойно пылали светильники, их свет Маргарет заметила еще снаружи.

Она спешилась и пошла следом за своими стражниками, которые завели ее лошадь в помещение, под высоким сводом которого, где-то в полутьме, порхали воробьи. Лицо у Маргарет, казалось, пропеклось холодом до твердости доски: того и гляди треснет, стоит хотя бы улыбнуться. Здесь, где ветра не было, она на минуту остановилась растереть щеки руками в перчатках, отчего лицо наконец снова ожило румянцем. В зале было тихо, лишь взмахивали хвостами лошади, к чему-нибудь привязанные или стреноженные. Зато люди здесь валялись повсюду – спали кто где на каждом свободном пятачке, вне зависимости от ранга и титула. Маргарет заметил один из дворецких Генриха и тут же поспешил навстречу, неуклюже встав на одно колено среди разбросанной соломы.

– Где мой муж? – полушепотом спросила Маргарет.

– Он спит, ваше высочество. В королевских покоях. Прошу вас следовать за мной.

За ней тотчас пристроились двое королевских медиков и один королевский хирург, каждый со своей кожаной сумой. Маргарет, чувствуя себя немного привидением, как могла бесшумно ступала мимо спящих, улыбаясь их сонному ворчанию и причмокиванию. Кто-то заходился тяжким храпом, кто-то мучился сквозь сон. Эти люди собрались здесь ради короля Генриха, и к каждому из них она ощущала сердечную приязнь.

Путь к покоям Маргарет знала достаточно хорошо, но дворецкому ее мужа, видно, очень уж приятно было провести эту стайку по коридорам и двум лестничным пролетам к покоям короля. Здесь бдительность была не в пример четче: у дверей наготове стояли стражники с обнаженными мечами – они заслышали приближение шагов и оружие опустили только тогда, когда узнали в гостье молодую королеву.

Входя во внешнюю гостиную, Маргарет заслышала звуки приглушенного разговора, который тут же оборвался, как только дверь приоткрылась. Со стульев в молчании поднялись граф Перси и герцог Бекингем, и так же, молча, поклонились. От глаз Маргарет не укрылась сеточка темных прожилок на лице старика, явно недовольного нежданным вторжением. Он так и остался молчать; вперед выступил Бекингем:

– Ваше высочество? Право, не ожидал видеть вас столь скоро. Вы, должно быть, ехали всю ночь – в этакий-то холод! Мы с графом Перси как раз обсуждали, не испить ли нам по чаше горячей медовухи, дабы изгнать холод из наших старых костей. Вы к нам не присоединитесь?

Медиков у нее за спиной он проигнорировал. Да те и сами не стремились быть замеченными: стояли, смиренно потупив головы.

Маргарет огляделась, чувствуя себя здесь непрошеной гостьей и при этом недолюбливая старика Перси за то, что тот чопорно стоял с угрюмым видом.

– Где же мой муж, Хамфри? – поинтересовалась она, доверительно тронув Бекингема за рукав.

– Спит за этой вот самой дверью, ваше высочество. Но спит хорошо, крепко. Все это время его величество держался в седле одной лишь волей и сейчас полностью лишился сил. – Голос герцога стал более вкрадчивым, задушевным. – Если на то есть ваше желание, то я мог бы его разбудить, но честное слово, Маргарет, ему сейчас как никогда нужен отдых. А эти? – Он неприязненно покосился на медиков. – Они что, не могут потерпеть? Ждут не дождутся, когда можно будет накинуться со своими пиявками и примочками?

Маргарет обернулась к врачам, которые так и стояли, прижав к себе сумки и потупив головы, как провинившиеся школяры.

– Подождите снаружи. Когда король проснется, я вас позову.

Те, не говоря ни слова, удалились, бесшумно прикрыв за собой дверь и оставив Маргарет наедине с двумя вельможными собеседниками. Она с вышколенным достоинством опустилась на мягкий стул и подобрала вокруг себя юбки, не подавая вида, как ноют ноги после долгой верховой езды.

– Милорды, присаживайтесь, оба, – милостиво разрешила она. – Если Генрих спит, то и торопиться особо незачем. А мастер Брюер что, тоже отдыхает?

– Он тоже измотался, миледи, – вздохнул Бекингем. – Он теперь как собака о двух хвостах, после того как ваш супруг выпроводил Йорка и Солсбери. Но он все равно где-то неподалеку, так что, если вы распорядитесь, я велю его к вам привести.

Маргарет хотела было согласиться, но передумала, чтобы эти двое не заподозрили ее в слабости.

– Я считаю, нет смысла. Пускай спит. А о том, как все было, мне можете рассказать и вы – тогда, возможно, и определимся, как быть.

Бекингем с неопределенной улыбкой сел на расписную дубовую скамью вдоль стены. Граф Перси все так и стоял живой карикатурой на самого себя, с глазами навыкате и вислым клювищем носа (неужели эта мрачная мина вообще не сходит с его лица?). Лишь под насмешливым взглядом Бекингема он, зло и неловко улыбаясь, подтянул к себе стул и опустился на него. Образовался своеобразный треугольник из собеседников с камином, потрескивающим у Маргарет за спиной.

Бекингем неторопливо пересказал действия короля, начиная с его давешнего прибытия в Вестминстер, а также короткий перечень его приказов (Маргарет заставила его в дотошных подробностях повторить каждую деталь отрешения Йорка и Солсбери от должности). Граф Перси при рассказе сидел поерзывая и тщетно скрывал свое досадливое нетерпение. Маргарет от этого разбирал строптивый соблазн заставить герцога пересказать все еще раз – что тут говорить, отрадно было слушать, как тверды и точны были повеления ее мужа: вот он, истинный монарх! Тем не менее перебивать и требовать повторов она больше не стала. Поняв, что расспрос окончен, Бекингем, подавшись вперед, оперся лицом на сведенные ладони и с благодушным видом уставился на огонь, пока королева размышляла над его словами.

– Как долго я ждала, чтобы услышать такое, – наконец мягко произнесла она. – Что Йорк и Солсбери изгнаны и теперь где-то вдали зализывают раны. Знать, что сила духа наконец возвратилась к моему мужу. Молю лишь Бога, чтобы граф Сомерсет вернулся из Тауэра несломленным. Его преданность для меня всегда была скалой, на которую можно опереться, в то время как другие ускользали и отворачивались. Я ему доверяю, Хамфри. И не сомневаюсь, что Сомерсет сыграет свою роль в том, что должно произойти.

– Что же такое должно произойти, ваше высочество? – спросил Бекингем с тихой улыбкой.

– Для Генриха недостаточно просто сменить одну комнату на другую, пусть даже это будет тронный зал. Что известно Англии о возвращении моего мужа в доброе здравие, кроме тех немногих, что видели его приезд сюда? Ничего. А между тем он должен быть виден! И не только в Лондоне, это само собой, но и по всей стране. Народ должен видеть своего короля и его нобилей; знать, что Йорк отныне безвластен, а истинный Защитник и Радетель королевства – это снова он сам, король Генрих Ланкастер.

Бекингем хотел что-то ответить, но его опередил Перси, вклинившись колючим старческим тенором, от которого Маргарет тянуло поежиться:

– У короля Генриха, ваше высочество, есть знатные главы семейств, готовые давать ему ценные советы. Вот сейчас он проснется и сможет им внять. А то, как и каким образом, он возвратится к своей публичной жизни, можно оставить немного на потом. За своего супруга вы можете не опасаться. Его величество всюду окружают верные ему англичане, которые не любят ни Йорка, ни это невиллское отродье Солсбери. Мы пойдем тем путем, которым надлежит идти. И если придется, то будем мимоходом среза́ть и плевела.

Маргарет почувствовала, как на щеки возвращается горячий румянец. Полтора года она, забытая всеми, затворницей томилась в Виндзоре подле своего немощного мужа. Граф Перси за все это время не навестил ее ни разу. Смысл его слов был вполне ясен, но сейчас Маргарет охватило глубокое негодование к этому ворону в нахохленных мехах, хищным своим нюхом почуявшему, что пора лететь, прибиваться под бок ее мужу, благо там теперь может появиться что клевать. Свой первый резкий отклик, который так и рвался с языка, она бдительно пресекла и заговорила неторопливо, выверяя каждое слово:

– Милорд. Я была для своего мужа голосом, когда он сам был его лишен. Эта самая верность, о которой вы сейчас упомянули, – именно о ней люди говорят с наибольшей любовью, разве не так? Это слово я слышала из разных уст множество раз с той поры, как Генриха сразила болезнь. Но, по всей видимости, многие предпочитают это слово, так сказать, в идеале, нежели в действительности, когда оно зовет к тяжкому труду и страданиям, а подчас и боли.

Граф Перси, почесывая сбоку свой клюв, пытливо поглядел на нее.

– Я вижу, что чем-то вас задел, ваше высочество. От всей души прошу простить: мне этого не хотелось. Король Генрих…

– … должен быть виден, граф, – закончила королева за Перси и была вознаграждена густым рдением под прожилками на щеках и носу. – Как удачно, что кое-кто из нас заранее продумал, что должно произойти по возвращении Генриха. Я и не сомневалась, граф Перси. Верила, молилась, и все мои молитвы оказались услышаны.

– Да сбудется по словам вашим, королева, – сжал в нитку губы Перси.

Маргарет коротко кивнула:

– Когда король встанет, я начну подготовку к возобновлению судебных процессов. С полчаса назад, милорд, я проходила по залу Вестминстера и видела, что половина судейских мест там укрыта покрывалом от пыли – видимо, там давно уже никто не заседал. Это недопустимо. Вот уж год как судьи Королевской скамьи не выезжали по стране; не слушались дела в судах, не отправлялось правосудие. Какой способ быть увиденным может быть лучше и верней, чем вершить правосудие перед народом Англии? Выслушивать его жалобы, чаяния и видеть, как вершится справедливость, а зло и преступления наказуются? Великий Королевский выезд – с двумя дюжинами судей, шерифами графств, тысячей ратных людей! И чтобы короля при этом сопровождали все знатные семейства! И тогда все от верхов до самых низов узнают, что Ланкастер вернулся на свой престол. Вернулся править. А дом его имеет наследника и поддержку самых знатных и могущественных лордов. Таков он, путь, предначертанный теперь моему мужу, и никакой иной.

Граф Перси повел глазами за окно, где в замерзшем сизом небе низко висело солнце. При этом он перехватил взгляд Бекингема, в котором читалось нечто большее, чем легкая усмешка. За месяцы, проведенные в Виндзоре, герцог привык к французскому акценту Маргариты Анжуйской – приятность для уха, которая, впрочем, разбавляла силу ее слов. Что же до Перси, то на него решимость молодой королевы действовала как тонкие специи на чревоугодника: пикантно, однако сытости нет.

– Ваше высочество изыскивает, как привнести умиротворение одним королевским указом, – наконец сказал он, несмотря на тепло камина, вцепляясь в меха так, что побелели костяшки. – Ваше высочество и впрямь верит, что такой человек, как Йорк, смиренно припадет к ногам его величества? А с ним и Солсбери? И ваше высочество спокойно, без опаски позволит им следовать в свите за спиной у короля? – Старик размеренно покачал головой каким-то своим мыслям, при этом глубже вглядываясь в молодую темноволосую женщину, которая, грациозно сидя на стуле, сейчас внимательно смотрела на него живыми янтарно-карими глазами. – Или же ваше высочество все же не верит, что они внимут этому зову, и обличит их в клятвопреступлении, зная при этом, как поступают с изменниками? Лично я, миледи, предпочел бы этот путь.

Теперь глубже вгляделась уже Маргарет, вновь чувствуя в себе всплеск негодования к этому человеку. Его глаза жестоки, но что делать: он на стороне ее мужа, и неважно, чем он руководствуется. А это сейчас главное.

– Если б мой муж позвал этих троих, а они не явились, это означало бы войну, а она раздерет Англию на части. Нет, я не верю, что такие раны способны сами собой зарубцовываться и на них можно махнуть рукой. Если сделать неверный шаг, они загноятся и погубят всю здоровую плоть. – Королева говорила со спокойной уверенностью, и эти слова магнитили, приковывали к месту. – Так что, милорды, у меня нет намерения приглашать Йорка, Солсбери или Уорика в сопровождение к моему мужу. Пускай эти люди, сами не свои от волнения, кусают ногти, в то время как король Англии собирает вокруг себя самых пылких своих сторонников. Пусть Йорк увидит силу, что может быть выставлена против него, если он осмелится поднять хотя бы одно знамя. – Маргарет подалась вперед, блестя глазами, будто бы завораживая собеседников. – Я не сомневаюсь, милорд, что Йорк остается для нас угрозой. Люди, что единожды вкусили власть, продолжают тянуться к ней вновь и вновь. Я видела такие устремления в своем собственном отце и всех тех коронах, на которые он посягал, но они ему так и не достались. И тем не менее мой муж находится в шаге от полного пробуждения. Он должен явить свою силу и гордо шествовать под своими тремя львами. Он должен предстать во всей своей силе и блистательности, прежде чем мы подступимся к угрозе Йорка и Солсбери. Уорику, быть может, еще не поздно спастись, хотя не знаю. Ну а вы, вы-то это понимаете? Вы со мной, милорд?

– Разумеется, ваше высочество. Я полагаю, мы желаем одного и того же. Сильного короля. Смыть, изгнать дух Невиллов из всех тех, кто вынашивает в своем сердце измену. Я всецело поддерживаю короля Генриха, своей честью и честью моего дома.

Маргарет села прямо. Вот это да. Пыл такой, что, не ровен час, смоет и ее саму. Этот человек пойдет за Генрихом, а не за желаниями его королевы-француженки. Она склонила голову якобы в согласии с его словами, хотя внутри все клокотало.

Бекингем между тем зевнул – так широко и вольно, что захотелось и самой.

– У меня ощущение, что король нынче встанет не скоро, – сказал он, поднимаясь. – Я, пожалуй, тоже пойду вздремну. Нам сегодня днем силы понадобятся. А то совсем уж на исходе.

За ним поднялся и граф Перси; оба с извинениями откланялись. Маргарет проводила их взглядом в тайном подозрении, что свой прерванный разговор они наверняка продолжат в каком-нибудь другом месте, без ее ушей и участия.

Сцепив перед собой ладони, она не мигая смотрела в огонь. Очень, очень нужен граф Сомерсет. И Дерри Брюер. А больше всего нужен муж и его лорды, которые бы прислушались к ней. Понятно, что лавировать и торговаться они захотят без нее, без ее голоса. Это приводило в ярость, но отступать нельзя. Да и некуда. Генри ее муж, она его жена. Вместе им идти тем путем, который они изберут.

Оставшись одна, Маргарет встала и прошла к внутренней двери опочивальни своего супруга. Там он лежал, тихонько похрапывая под толстыми одеялами, разбросав по валику длинные распущенные волосы. Выглядел он умиротворенно, щеки слегка разрумянились. Усталость после долгой ночи нахлынула такая, что Маргарет едва хватило сил расстегнуть и сбросить дорожный плащ. Она легла рядом со своим Генри, украдкой стянув на себя половинку всего одного, верхнего одеяла и пристроившись под ним так, чтобы чувствовать тепло мужнина тела. Генри пробормотал что-то во сне, но не проснулся, а вскоре сон накрыл и ее.

9

Йорк поместил руки на деревянное ограждение, с плохо скрытой гордостью наблюдая, как мальчик становится в позитуру. Его старший сын Эдуард, граф Марч, хотя и был всего тринадцати лет от роду, но уже заметно превосходил других городских ребят и ростом и силой, хотя некоторые из них были старше его на два, а то и на все три года. Прежде чем сбить рукояткой меча забрало у себя на шлеме, он разыскал глазами отца и приветственно поднял оружие.

– Гляди, – вполголоса окликнул Йорк, и прислонившийся одним плечом к каменному столбу Солсбери улыбнулся.

Бо́льшую часть этого месяца они с Йорком пробыли в замке Ладлоу, строя планы и приноравливаясь к внезапному капризу изменщицы-судьбы. Из массивной каменной твердыни оба разослали по своим имениям гонцов с приказаниями всем своим военачальникам и лучшим ратникам явиться, и вот уже деревни и поля вокруг крепости стали больше напоминать военный лагерь. В этот год набеги из Уэльса вряд ли предвиделись: через границу к западу пронеслась весть, сильно охлаждающая горячие валлийские головы. Сейчас Ладлоу был уже самым крупным боевым станом во всей стране, а люди все прибывали и прибывали. Солсбери, честно говоря, приятно было оставить на время мысли о непростом деле снабжения такого скопища провиантом, элем и снаряжением и посмотреть состязания на мечах, где участвовал их общий фаворит.

Оба смотрели на Эдуарда, что стоял внизу на площадке, окруженной со всех сторон галереями из серого камня. Перед ним в легких доспехах стояли двое соперников, которые тоже подняли перед Йорком мечи и склонили головы. Дюжий Джеймсон – по ремеслу кузнец – был выше Эдуарда на голову и чуть ли не вдвое шире и охватистей в груди. Сэр Роберт Далтон, напротив, был строен и двигался с изящной легкостью и отменным равновесием, благодаря чему удерживался на земле с неизменной прочностью.

Йорк возвел руку, и юный барабанщик на углу двора начал отбивать боевой ритм, отчего быстрее застучали сердца всех, кто когда-либо слышал его на поле сражения.

Все трое имели при себе щиты, которые крепились на левой руке, а ладонь сжимала прихватку внутри изгиба. Мальчик передвигался со щитом легко, хотя было заметно, что он ему великоват. Граф Эдуард медленными шагами смещался вправо, держа щит поднятым и лишая обоих соперников возможности атаковать одновременно. Его меч был высунут наружу и в ожидании чутко подрагивал, как жало у змеи.

Здоровяк Джеймсон набросился первым. С кровожадным, многократно отразившимся от стен галерей ревом, нацеленным на то, чтобы его юный соперник всполошился и струхнул, он махнул мечом слева, но меч обрушился на вовремя выставленный щит, который поглотил удар. С обеих сторон посыпался град рубящих и секущих ударов – молотьба с одновременным выискиванием малейшей щелочки в обороне соперника. Все это длилось не дольше дюжины ударов сердца, но оба крашеных щита за это время покрылись щербинами и зазубринами. Здоровяк отступил.

– Куда ты, Джеймсон! – задорно подначил из-за забрала юнец. – Что, кишка тонка? Уже выдохся?

Но не успел тот ответить, как вперед молнией метнулся его напарник. Сэр Роберт делал ставку на скорость и сноровку: и того и другого у него было куда больше, чем у кузнеца. Он делал ложные выпады и повороты, неустанно находя ступнями точки опоры для следующего броска, а при необходимости ловко уныривал или отбивал встречные удары, если соперник подбирался вплотную. Такой стиль единоборства напоминал скорее танец, но был момент, когда оба лорда болезненно поморщились: граф Эдуард получил рукоятью меча по животу и покачнулся. Сэр Роберт моментально этим воспользовался, усилив напор и тесня соперника, пока под веером его ударов рука Эдуарда за щитом не онемела, судя по всему, до самого плеча. Под холодным взглядом отца сын все больше пригибался к земле, а сэр Роберт хладнокровно гвоздил его щит, для опоры выставив вперед правую ногу. Уже почти из сидячего положения юнец вдруг метнулся и крепко хлестнул соперника мечом чуть выше голени. От боли и неожиданности сэр Роберт вякнул. Упасть от этой подсечки он все же не упал, но охромел и отодвинулся.

Тогда юный Эдуард Марч вскочил в полный рост, полуослепший от жалящего пота и озверевший так, как может только тринадцатилетний. Теперь уже он с бешеным воплем метнулся вперед, вынудив гибкого рыцаря вскинуть для обороны щит. Эдуард сделал замах, но вместо удара метнулся вдруг вправо, делая выпад на пытающегося его обогнуть здоровяка-кузнеца. Этот ход застал его соперников врасплох, и тогда Эдуард беспрепятственно врезал по шейному звену доспеха Джеймсона. Будь это удар взрослого мужчины, он оказался бы смертельным.

В миг общего замешательства охромевший сэр Роберт Далтон вышагнул вперед и опустил свой меч мальчику на шею.

– Убит! – ставя точку, громко и четко объявил он.

Все трое стали поднимать забрала, но вышло так, что во время первой схватки у юного графа в шлеме образовалась вмятина и забрало заклинило – ни туда ни сюда. Тогда кузнец, неловко растирая себе шею, подошел, ухватил забрало за края и пусть со скрипом, но все же его разомкнул.

– И что это на тебя нашло? – зычным басом упрекнул мальчика Джеймсон. – Лупить меня по шеяке, когда прямо перед тобой еще один противник?

Юный граф пожал плечами, вполне довольный собой и ни от кого этого не скрывая.

– Тебя я сейчас, Джеймсон, оставил без башки, и ты это знаешь. А на поле за мной будут люди, которые смотрят за моей спиной. Может быть, и ты, если к той поре еще не одряхлеешь. И ты бы проломил сэру Роберту голову, если б он начал на меня вот так наседать, а я бы уже проткнул кого-нибудь другого.

Кузнец хмыкнул, улыбнувшись всем своим широким лицом.

– Я бы, глядишь, и да. Сколько уж времени вас обучаю. А кому другому я бы дурачить себя не дал, особенно после эдаких-то оплеух.

Было видно, что на колкости в свой адрес он не обижается, хотя демонстративно повел из стороны в сторону ушибленной шеей.

– Молодцы! – подал с галереи голос Йорк. – Слушай своих наставников, Эдуард. С каждым разом, что я тебя вижу, у тебя получается все быстрей и напористей.

Оба мечника почтительно склонились, а раскрасневшийся от удовольствия Эдуард в ответ на отцову похвалу гордо отсалютовал мечом.

– У парня хорошая голова на плечах, – высказал свое мнение Солсбери, сам испытывая приподнятость от молодого задора своего друга. – Хороший баланс, начатки скорости. И при этом рассудительность. Значит, наставничество идет ему на пользу.

Йорк было отмахнулся, но радость за успехи сына источалась от него, как жар.

– В Эдуарде есть смелость, а Джеймсон с сэром Робертом знают, как вызволять ее наружу. Между тем Джеймсон силач каких поискать, а сэр Роберт постигал искусство боя сначала во Франции, затем в Англии. Мало кто владеет клинком так, как он. Еще несколько лет, и тогда, думаю, на парня действительно будет любо-дорого взглянуть.

В эту секунду оба обернулись на звук шагов, близящихся с дальнего конца галереи. Солсбери увидел свою сестру герцогиню Сесилию – жену Йорка и мать возбужденного юнца. Сейчас он, от избытка энергии, рубился внизу на дворе с воображаемыми вражескими полчищами. От вида этой юной жизни, подлинные битвы у которой только еще впереди, Солсбери почувствовал себя стариком.

– А мы тут смотрим, как упражняется Эдуард, дорогая Сесилия, – приветствовал он на подходе сестру. – Очень, очень многообещающий молодой человек. Хотя при его крови как могло обстоять иначе? Вот бы знать, будет ли в его возрасте столь же рослым его тезка король Эдуард? Мальчик растет как отборный пшеничный колос – всякий раз не успеешь оглянуться, а он уж вытянулся еще на дюйм. Мне кажется, твоего мужа он перерастет. Готов побиться об заклад.

Между тем сестра нянчила у груди своего младшенького, что лежал в надетой через плечо вышитой суме. Точнее, не лежал, а верещал с такой громкостью, что уже в нескольких футах становился несносен. Чувствовалось, что настроение Йорка с приближением жены меняется с радужного на пасмурное.

– А ну, как там мой племянник? – с напускной жизнерадостностью спросил Солсбери.

– Да вот мучается, до сих пор. Я нашла лекаря, который попробовал его распрямить, но бедняжка так зашелся, что я не выдержала. Это ты все устроил? – Она пронзила Йорка взглядом, под которым тот невольно отвернулся.

– Я всего лишь решил попробовать, Сесилия. Человек придумал что-то вроде деревянных растяжек, способствующих росту, всего на каких-то год-два. Есть у меня и мастера, готовые с твоего согласия их изладить. – Под новым, еще более свербящим воплем Йорк, наморщившись, сунул себе палец в ухо. – Боже ты мой, сил нет! Это чадо совсем лишилось сна, все только плачет и плачет. Я подумал, если ему вытянуть спину, для него это будет облегчение.

– Или же его переломит как тростинку, и жизни конец! – бросила Сесилия в сердцах. – Об этих твоих растяжках я больше слышать не желаю. Ричардом отныне занимаюсь я. И не дам истязать его болванам, что выкручивают ребенка, будто тряпицу!

Не желая присутствовать при ссоре супругов, Солсбери отошел, якобы заинтересованный тем, что происходит во дворе, и намеренно завернул за столб, чтобы дать им хотя бы видимость уединения. Боже, какая неловкость – не по своей воле наушничать, когда бранятся муж с женой, да еще так, что всюду слышно, а им до этого и дела нет. Он закусил губу, когда снова заговорил Йорк.

– Сесилия, – сказал он громко, чтобы перекрыть ор ребенка, – если б ты имела к нему милосердие, ты бы выставила его на зимнюю ночь в люльке, чтобы холод взял свое. Ему уже два года, а он только и делает, что вопит дни и ночи напролет! У древних спартанцев, между прочим, был такой обычай, и никто их за это не осуждал. Мой медик говорит, что ему крючит хребет и дальше будет только хуже. Жизнь его будет проходить в боли, и он не поблагодарит тебя за то, что ты из жалости вырастила его калекой. Или ты хочешь унизить мой дом скрюченным сыном? Чтобы это свело его с ума и он жил где-нибудь в одиночестве, не видя света, и слуги смотрели за ним, как смотрят за бешеной собакой или дурачком? Нет греха в том, чтобы отпустить на волю его душу, выставив ночью на холод. Меня в этом заверил лично отец Самуэль.

Когда в ответ заговорила Сесилия – даже не заговорила, а зашипела, как змея, – Солсбери снова поежился:

– Ты не тронешь ни единого волоса на его голове, Ричард Плантагенет. Ты понял меня? Ради твоего дома и твоего имени я потеряла пятерых детей. Шестерых я родила живыми и сейчас снова ношу под сердцем. Так что Йорку я дала достаточно. Этого же я оставляю себе, и даже если он никогда не пойдет по земле своими ногами, это не твоя забота. Я сделала достаточно и достаточно выносила. Это дитя нуждается во мне больше всех остальных, и я, если понадобится, буду растить его одна. Обещай же мне, Ричард, что ты никогда не будешь ничего нашептывать медикам. Заверь, что мне не придется подслушивать и подсматривать, как бы они не подсунули моему ребенку какую-нибудь отраву.

– Да перестань ты, – рыкнул герцог. – А заверить тебя, Сесилия, я могу в том, что у тебя из-за этого чада душевое расстройство. Да, дети мрут, но это естественный ход вещей. Некоторые, наоборот, вырастают сильными и здоровыми, ну а бедняги вроде этого затиснуты между жизнью и смертью. Я теперь лишь жалею, что дал ему свое имя. Если б я знал, что он будет расти эдаким крикливым обрубком…

Перестань, – выговорила Сесилия с глазами, яркими от слез.

Ее муж, вздохнув, процедил ленивым голосом:

– Когда ты с ребенком, Сесилия, ты становишься другой. У меня к тебе нет никакого понимания. Давай, делай с ним все, что считаешь нужным. У меня, слава богу, есть и другие сыновья.

С этими словами он отвернулся, пустыми ястребиными глазами глядя на двор, где сейчас его старший сын атаковал деревянный столб, обмотанный кожей и тканью, уже изрубленными его мечом в лохмотья. На себе Йорк чуть ли не с минуту чувствовал жгуче-яростный взгляд жены, но намеренно не оборачивался, и через какое-то время она с натянутым видом ушла.

Возвратившись, Солсбери встал рядом, тактично давая другу время остыть и восстановить равновесие. Оба смотрели, как юный Эдуард с победным криком раскалывает столб и валит его наземь. В этот момент контраст между двумя сыновьями Йорка выглядел особо наглядным, если не сказать вопиющим.

– На поле боя он будет просто вселять ужас, – сказал Солсбери, надеясь этим хотя бы отчасти воскресить в друге недавние гордость и задор. Но Йорк при этом отчего-то лишь нахмурился и стал смотреть куда-то далеко-далеко.

– Может, ему этого и не понадобится, – безразлично сказал он. – Если я все еще смогу замириться с Генрихом. Ты ведь его видел, Ричард. Он стоял как человек, наконец-то ставший тем, кем должен быть. Он впервые напомнил мне своего отца. Возможно, это был самый странный момент во всей моей жизни. Король гнал меня от себя как побитую собаку, а у меня сердце взбухало от гордости видеть в нем такую силу! – Йорк качнул головой, дивясь своему воспоминанию. – Если б мне как-то заставить Генриха понять, что я не представляю для него угрозы, то, глядишь, и сыну моему вовек не пришлось бы с кем-то воевать. Имя мое и дом – забота об их чести лежит только на мне, а долг мой состоит в том, чтобы все мои титулы и земли благополучно унаследовал Эдуард.

– Видеть в тебе такую примиренность – что может быть приятней, – слабо усмехнулся Солсбери, пряча свое смятение. – Только как ты сам изволил выразиться, у короля слишком уж много злошептателей, которым Йорк не по душе. Это же ему нашептывает и его француженка-жена, которая любовью к тебе тоже не пылает. И как я понял, ты еще не призван в этот его пресловутый Выезд?

– А ты? – спросил встречно Йорк. – Нет, я пока ничего не слышал. Герцоги, графы, всякие там захолустные бароны – все они значатся при короле, а вот мы с тобой нет. Люди, которых я знал годами, перестали откликаться на мои письма. А что твой сын Уорик?

Солсбери неопределенно пожал плечами:

– Он тоже, судя по всему, впал в немилость. В Лондон призван мой брат Уильям. Граф Перси, у которого жена из рода Невиллов, тоже состоит при государе. А вот мы… Что это, по-твоему, может означать?

Йорк, все еще гневливо румяный после ссоры с Сесилией, ответил:

– А то, что уши короля Генриха залиты ядом, вот что. Все эти разговоры о «сплочении королевства против тех, кто угрожает миру» – что еще они могут значить, кроме как противостояние Йорку и Солсбери? Ну, и Уорику тоже, если он встанет с нами. Похоже на мелкую гнусную отместку, имеющую цель опорочить мое имя, – и это после всего того, что я сделал для ланкастерского трона! Господь Вседержитель, и мы с тобой сделали его сына принцем Уэльским! Пока король спал, мы оберегали Англию от тех, кто хищно на нее облизывался. Быть может, мне даже следовало позволить французам возобладать над Ла-Маншем и разорять наши побережья, или же сквозь пальцы смотреть на взятки и продажность наших своекорыстных лордов, от имени которых я поставлен был править. Господь всеблагой, у меня и впрямь есть враги, причем столько, что сложно и сосчитать! Один за другим все те, кого я называл друзьями, отошли от меня под крыло королевы Маргарет. Я писал Эксетеру, Ричард. Несмотря на наши различия, этот человек женился на моей старшей дочери. Я думал, что если придет пора выбирать, то мы с ним… ладно, неважно. Ответа от него я не дождался. Получается, имение моей собственной дочери, и то от меня теперь отчуждено.

– Иного сложно было и ожидать. Ведь в свое время, Ричард, он был вынужден по твоему приказу поступиться Понтефрактом. И Эксетер тебе этого так просто не спустит. Так что он теперь держится с Перси, и оба они топчутся в своем болоте. Но все равно союзники у тебя есть, – вымолвил Солсбери тихо и горячо. – Я обещал тебе свою поддержку. Мое имя связано с твоим многими, очень многими нитями, и мы с тобой будем стоять вместе. Вместе мы возвысимся или падем. В Ладлоу так или иначе прибудет мой сын Уорик более чем с тысячей ратников из своих владений. – Даже в каменном сердце цитадели Солсбери понизил голос до тихой скороговорки. – У нас с тобой хватит сил им противостоять, если они объявят нас изменниками.

– Видит бог, насколько мне этого не хочется, – тяжело вздохнул Йорк. – Помнишь, в день моей женитьбы на Сесилии ты сказал, что Невиллы будут со мною всегда? И ты свое слово сдержал. Ты держишь его как раз тогда, когда я так в этом нуждаюсь, и за это я тебе благодарен. – Его руки сжали перила ограждения так, что побелели костяшки. – Мой отец, Ричард, был казнен за измену. Думаю, ты понимаешь, что вот так запросто отправиться за ним по пятам я не испытываю ни малейшего желания. Если же мне перепадет трон, то я, конечно же, тоже не думаю от него отказываться. Все свое детство я прожил под опекой. Проще говоря, в неволе. И я чувствую, что на честь моего дома это легло пятном. И что, имя Йорка будет спалено теперь дотла? – Герцог подался ближе, заговорил резким отрывистым шепотом: – Говорю тебе – поднимать на него оружие я не буду. Не могу, в том виде, в каком он есть теперь. Когда Генрих был болен и ходили разговоры о его скорой кончине, все было по-другому. Но вот он пробудился и стал не таким, как был. Ведь ты там был, видел его! Возможно, пока он спал, дух его напитался силой, не знаю. Быть может, Всевышний в бесконечной милости своей вернул и укрепил ему разум. Всё теперь изменилось. Нет больше того прежнего агнца – был, а теперь, с пробуждением, преобразился в мужчину. Все теперь иначе, по-новому.

Во дворе юный граф Эдуард Марч собирал свое снаряжение, готовясь уходить. Волосы под снятым шлемом были темны и мокры от пота. Мальчик поднял голову на галерею, чтоб получить отцово благословение, но Йорк на сына даже не смотрел.

– Мне бы всего один, один час провести с королем, – с мучительной поспешностью говорил он, шатая туда-сюда балку перил, словно думая переломить ее надвое. – Если б я был уверен, что до него доходят мои письма и он их прочитывает, или же мог отвадить от него тех шептунов, то нарыв, глядишь, еще можно было бы проколоть. Сомерсет! Ты слышал, Ричард, что он теперь герцог? И капитан Кале? Мой титул, отнятый у меня! Человек, которого я заточил в крепость, славословится как «честный верноподданный» на всех углах Лондона, а мое имя, наоборот, поносится и подвергается осмеянию. Сомерсет, Перси, Эксетер, Бекингем и Дерри Брюер. Пока эти исчадия живут и цветут буйным цветом, шансы моего короля на жизнь их стараниями убывают. Истинно сказано: злое семя дает ростки долгие. И истинно же говорю, с теми кто его окружает, он утонет снова.

У Солсбери слова Йорка вызывали лишь раздражение. Прежде этот человек был якорем, камнем, что уравновешивал притязания Невиллов на власть. Но теперь, по его словам, стоило бы ему всего раз встретиться с очнувшимся королем, и этот камень дал бы трещину до самой своей сердцевины. Тем не менее, отвечая Йорку, Солсбери ничем не выдавал своей разочарованности:

– Что бы против нас ни замышлялось на словах, на деле никакой король не может править без трех своих самых могущественных лордов. Я уверен, со временем Генрих это поймет. Но друг мой, ты же знаешь, мы не можем явиться перед ним без рати, не то нас тут же схватят, возьмут в кандалы и вздернут, как плетушку тухлых рыбок. А с вашим и моим воинством, гарантирующим нашу безопасность, король Генрих будет вынужден выслушать наши жалобы и претензии. Я не буду дожидаться, пока люди вроде графа Перси объявят меня врагом короны. Как, собственно, и твой дом. Мы должны действовать со всей решимостью и силой для утверждения нашей цели, и тогда к лету все осложнения, глядишь, будут уже позади, и воцарится мир. Почему бы нет? Еще не сделано ничего непоправимого. Во всяком случае, пока.

Солсбери чувствовал, что его слова бьются, как об стенку горох. Йорк его не слушал или не слышал – жесткий, холодный и, по всей видимости, все так же серчающий на свою жену.

– Не по своей воле, но с сожалением я услышал, что твой младший сын… не в лучшем виде, – деликатно вымолвил Солсбери. – Весьма прискорбно.

Йорк, словно очнувшись, пожал плечами и покачал головой.

– Мне уже приходилось хоронить детей. Так что одним разом больше, одним меньше… Не знаю, многое ли убудет со смертью одного больного мальчика, но боюсь, это станет ударом для его матери. – Йорк посмотрел на друга пристальным, полным потаенной боли взглядом. – Сесилия им одержима. Иногда я прямо-таки желаю, чтобы этот мелкий… Ладно, не будем об этом. Идем, ты, должно быть, проголодался. У моей поварихи наверняка найдется чем тебя попотчевать. С рыбными блюдами она творит решительно чудеса.

Йорк хлопнул друга по плечу, и они пошагали к трапезной. Мало что снимает напряжение так, как мысли о вкусной еде.

10

После первых жестоких морозов зима как будто сменила гнев на милость: стала тихой и безветренной, чуть ли не мягкой. В королевских покоях Тауэра всюду трещали печи и камины, кое-где даже по обе стороны одной и той же комнаты, чтобы древняя крепость как следует прогревалась от холодов и сырости реки, несущей воды близ этих стен. Сладковатая гарь горящего торфа чувствовалась и во дворе, и в помещениях.

Дерри Брюер слегка отъелся, утратив вызванную минувшими треволнениями худобу. Волосы у него отросли, и за ними теперь ухаживал лично королевский цирюльник; с кожи сошла восковая землистость от постоянного недоедания и множества забот и тревог. Под доглядом лекарей Хэтклифа и Фосби он по утрам доверху наполнял свой желудок говяжьим бульоном и темной капустой, за этим следовали три непременных пинты легкого пива – почти та же диета, посредством которой восстанавливал надлежащую густоту крови сам король. Капусту Дерри теперь откровенно ненавидел; ее вкус преследовал его с настырностью ночного кошмара, даром что Дерри регулярно споласкивал рот глотком французского бренди из фляжки. Тем не менее силы возвращались как при росте былинных волос Самсона, и ощущать это было отрадно.

Румянец понемногу возвращался и на щеки монарха. Генрих сидел в своем кресле тихо, но лицо его больше не было тяжелой сонной маской: глаза смотрели живо, с чуткой настороженностью. Именно они, эта живость и настороженность, несказанно изумляли всех, кто видел Генриха до его забытья. Сидя от короля всего в нескольких футах, Дерри буквально перебарывал себя, чтобы не смотреть на него во все глаза. Человека, которого он знал прежде, можно было назвать унылой тенью того, что вернулся к жизни, – по-иному и не описать. Однако было заметно, что Маргарет по-прежнему ощущает в нем некую хрупкость, словно бы Генрих – драгоценный сосуд, даже при незначительном ударе способный разбиться вдребезги. Между тем то забытье непостижимым образом восстановило и исцелило его сломленную волю, при всех возможных внутренних трещинах.

Почувствовав на себе исподтишка брошенный взгляд, король вопросительно поднял бровь, отчего шпионских дел мастер тут же уставился на носки своих сапог. Человеческое безумие Дерри прежде уже встречал и видел во многих формах. На кого-то оно навлекалось горем или яростью, на кого-то неумеренным питьем, а то и просто находило как сон в летнюю ночь. Ум человека – тончайший обособленный мир, не менее сложный в своем устройстве, чем вся небесная механика. И какой бы дьявол или немощь ни высосали тогда из короля всю его волю, превратив его в беспомощное дитя, вместе с выходом из забытья она, бесспорно, к нему вернулась. И человек, что прежде был пленником внутри себя, мог теперь говорить в свой полный голос.

Вместе с выдохом на глаза Дерри навернулись непрошеные слезы – вот те раз. Не поднимая головы, он спешно их отер, пока, не ровен час, никто не заметил. Вместо того чтобы раскисать, лучше думать о насущных делах со всеми их мелкими въедливыми нюансами. Сейчас насущной задачей было искоренять слухи о том, что душа короля якобы пленена злыми чарами в каком-то другом, претайном месте. К слухам и шепоткам у лондонцев, признаться, был неоспоримый талант. При малейшей возможности и по всякому поводу они тут же принимались зло и оживленно судачить и шушукаться о всякой бесовщине, тайных бастардах и иудеях, засевших-де на самых верхах. Приходилось порция за порцией вбрасывать встречные слухи, но их напора явно не хватало. Иногда на досуге подумывалось, что людишкам не мешало бы или хорошего пастуха (желательно со сторожевым псом), или же хорошего пинка под зад.

В то время как Дерри сидел потупив голову, Сомерсет пружинисто расхаживал туда-сюда по комнате. Нервозность у него была, видимо, результатом тюремной неволи. В Тауэре Эдмунд Бофорт пробыл довольно долго, хотя графский титул делал его положение узника достаточно условным: ему там выделили две большущие комнаты с мягкой просторной постелью, письменным столом и слугами, выполнявшими любую его блажь. Не без интереса наблюдая за нервной оживленностью Сомерсета, можно было отметить, что сердцевина спокойствия в нем, несмотря на весь комфорт тюремного заключения, как-то рассосалась. Но осталась – более того, укрепилась – враждебность этого человека к Йорку. И было, черт возьми, приятно слышать хулу на него без страха возмездия. Сомерсету за его поддержку и преданность был пожалован титул герцога – знак расположения короля, который, безусловно, не останется незамеченным теми, кто тяготеет к Йорку и Солсбери. От этой мысли Дерри невольно улыбнулся.

– Ваше величество, – перестав расхаживать, обратился Сомерсет. – Судьи и их поверенные занимают по городу комнаты без малого во всех тавернах. Сам Тауэр до отказа заполнен вооруженными людьми – лучшими стражами, готовыми сопровождать ваше величество на север. Нам осталось дождаться всего лишь несколько именитых особ. Из них самый видный – это герцог Эксетерский Генри Холланд.

– Прежде, я помню, у кузена Эксетера было четыре сотни людей, – подал голос король Генрих. «Прежде» у него означало период до того, как он впал в забытье. – Помнится и пылкость нрава этого юного Холланда. Он принял моего гонца?

– Разумеется, ваше величество, – чуть склонил голову Сомерсет. – Послание было передано ему лично в руки. Полагаю, он был сильно ослаблен своим заточением в Уэльсе, однако клятвенно обещал, что прибудет. Могу вас заверить: к Йорку он любви не питает.

– Что, впрочем, не помешало ему жениться на его дочери, – едко заметила Маргарет. Она сидела рядом с мужем, претендуя, таким образом, на главенствующую к нему близость. – А потому альянс с ним до конца еще не определен.

– Я считаю иначе, – рассудил король. – Йорк наказал его за то, что он вязался с Перси. А потому преданность Эксетера – дело решенное. Все, что он собою являет, исходит из моих рук. И винить его за то, что жена у него из рода Плантагенетов, необоснованно. С таким же успехом я бы мог упрекать графа Перси за то, что его жена из Невиллов. Однако дожидаться его я не буду. Что у нас еще?

Сомерсет возобновил свое хождение по ковру возле камина. Улучив момент, на вопрос короля решился ответить Дерри:

– Ваше величество. Меня по-прежнему беспокоит, что мы за все время ни разу не выходили ни на Йорка, ни на Солсбери. Возможно, у Сомерсета и у меня к ним имеются серьезные претензии, но если этих людей не позвать в Лондон для приведения к присяге на верность, то я опасаюсь их армий. В союзе с молодым Уориком под ними больше земли и людей, чем у любой другой фракции, помимо самого королевского дома. Йорк сам по себе является богатейшим лордом Англии, ваше величество. Можно ли исключать из внимания такого человека?

В прежние годы – Дерри хорошо это помнил – король к концу его обращений уже спешно кивал: «Как скажешь, Дерри», порой даже не дослушав. Теперь же было как-то странно и тревожно видеть, что вместо привычного, слегка пугливого согласия Генрих умолк в строгом, подозрительном молчании.

Впрочем, мужа сейчас опередила Маргарет:

– Мастер Брюер, я надеюсь, здесь все свои?

– Разумеется, ваше высочество. В этой комнате лишь самые доверенные ваши люди. За эти стены не ускользнет ни единого слова.

– Тогда я вслух выскажу то, что уже давно бередит мне мысли. Мира не будет до тех самых пор, пока на этом свете живет Йорк. Он жаждет трона моего мужа и добьется своего, если мы дадим ему хотя бы малейшую возможность. Наш великий выезд мы назвали Процессией высочайшей справедливости, и все здесь соответствует духу и букве закона. Но одновременно это является и демонстрацией нашей силы. Лорды, что отправятся со своим королем на север, воочию увидят, сколь многие стоят за дом Ланкастеров. Они убедятся, что король милостью Божьей воспрянул для того, чтобы править. И если Йорк с Солсбери посмеют встать у нас на пути, то их встретят армии, на них ополчится народ. И уж тогда вопрос решится сам собой.

Дерри слушал, заметно хмурясь, а затем сказал:

– Моя госпожа. Если Йорк и Солсбери решатся на измену; если они поднимут знамена против короля Англии, то исход, по моему мнению, до конца не ясен. А ставки столь высоки, что оступиться просто недопустимо. Безусловно, у Йорка и Солсбери есть свои враги, но есть и такие – причем их немало, – кто перешептывается, что, дескать, за преданность короне могли бы им отсыпать и побольше. Что на уме у всех лордов, ваше высочество, я знать не могу, но мне досконально известно, что кое-кто из них испытывает к этим двоим симпатию. Есть и такие, кто не прочь, чтобы их почесали по брюшку, а то и позолотили им карман за то, чтобы они целиком перешли в стан короля и служили его величеству верой и правдой.

Под колким взглядом Маргарет Дерри снова склонил голову и отвернулся, предпочитая смотреть на огонь.

– Миледи, мне было бы куда отрадней слышать от вас о намерении пойти на Ладлоу, встать там осадой и взять Йорка измором или разрушить стены его цитадели. Но то, что затевается – грандиозный королевский выезд, – это всего лишь отвлечение, благополучный исход которого не предрешен. Йорк весьма изворотлив, ваше высочество. Он коварен и мстителен, как аспид, а еще он располагает богатством и подвластным ему воинством. И лично я предпочел бы видеть его разбитым, чем недооцененным.

– Ричарда Йоркского я знаю получше вас, мастер Брюер, – вышел из своих раздумий Генрих. – Что у него на уме, мне не вполне известно, но направлять его служение на пользу короне дарами и посулами, как вы говорите, – занятие зряшное при всех его титулах и богатстве. А призвать его к себе на службу – это то же самое, что приютить под сердцем гадюку: поручиться, что он не всадит в меня свои ядовитые зубы, никак нельзя. Я склонен думать, мастер Брюер, что моя жена права. В Лондоне стоит преданная мне армия, и с ней я отправлюсь на север, в Лестер. Если же Йорк очернит свою душу так, что ей уже не будет искупления, нарушит клятву и примет безусловное проклятие, то я ему отвечу…

Слова короля куда-то уплыли; под общее, все более неспокойное молчание он сидел, уставившись перед собой потускневшими глазами. Наконец он вроде как очнулся, встряхнул головой и с румянцем неловкости на лице спросил:

– О чем это я?

– О Йорке, ваше величество, – почтительно, но несколько скованно напомнил Сомерсет.

Он заметно побледнел (выражение, сразу же отмеченное и королевой и Дерри Брюером, в равной степени обеспокоенными состоянием духа Генриха). Брюер едва не содрогнулся от мысли, что королем вновь овладевает слабость, черной колдовской змеей вползая в еще ослабленную душу и обвивая ее своими кольцами.

– Ах да, Йорк, – поморщившись, не сразу восстановил ход своей мысли Генрих. – Если он двинет против меня своих сторонников, страна восстанет на него за измену. Каждый из верных мне графов, каждый герцог, барон, каждый честный рыцарь и просто ратник возьмет меч, лук или копье и встанет у него на пути. Каждая деревня, каждый малый и большой город! Король неприкосновенен, друг мой Сомерсет. Он помазанник Божий, трогать которого немыслимо. Любому дерзнувшему на меня восстать гореть в геенне огненной. И это ответ людям вроде Йорка и Солсбери. На север я отправляюсь с миром, но я отвечу ему войной, стоит ему сделать хотя бы мелкий шажок из своей крепости.

Внезапно король, смежив веки, умолк и притиснул к голове побелевшие от напряжения ладони.

– Маргарет, будь столь добра: позови Хэтклифа. Голова моя раскалывается, а у него есть неплохой эликсир от боли.

– Да-да, сию минуту, – забеспокоилась королева.

Дерри встал вместе с ней, а она заторопила их с Сомерсетом выйти из комнаты и крикнула в открытую дверь насчет медика. Наружу за Хэтклифом выбежал кто-то из слуг.

Когда дверь за спиной закрылась и повеяло промозглым холодом коридора, Дерри поглядел на Сомерсета и увидел на его лице отражение своего собственного беспокойства. Внезапный приступ у короля, безусловно, останется между ними. Мысль о том, что Генрих находится на пороге очередного срыва в сонное безумие, пронизывала таким ужасом, что делалось дурно. Между тем облечь этот страх в слова значило сделать его явью. А если молчать, то можно внушить себе, что это всего лишь так, примстилось.

– Мы можем избежать войны, Брюер? – с беспощадной внезапностью спросил Сомерсет.

– Отчего же нет, милорд. Вопрос лишь в том, следует ли ее избегать? Я наполовину убежден, что наша сердитая молодая королева права. Возможно, нам не мешало бы порвать в тряпье эту парчовую занавеску Выезда и двинуть армии короля на Йорка. Неразрывная часть любой победы – это выбрать момент для броска. И я не хотел бы упускать наилучший шанс из всех, что могут быть у нас в наличии.

Сомерсет не сводил с него пытливых глаз, а затем добавил:

– Но?..

Дерри слабо усмехнулся.

– Ох уж это «но». Этих «но», милорд, можно насчитать целую сотню. Но королева Маргарет права в том, что королю необходимо быть увиденным после столь долгого отсутствия на престоле. Но Йорк еще не изменник, какую бы неприязнь он ни вызывал у королевы. Видит бог, я ему не друг, но он сделал сына Маргарет принцем Уэльским и управлял сведущей верной рукой, пока имел на это право. Солсбери я бы удерживал за сотню миль не только от дворца, но и от графа Перси – они готовы порвать друг другу глотки. Но Йорк? Я не вижу, чтобы он протягивал руку к трону. Как бы я его ни недолюбливал, у него есть свое, и весьма обостренное, чувство чести. Так что если дело все же дойдет до стрел, мечей и топоров, то мы, милорд, – кто знает – можем и проиграть, и тогда шанса еще раз вернуться в этот день и избрать новую стезю у нас уже не будет.

– Королева говорит, что Йорк представляет угрозу ее мужу и сыну, – сказал Сомерсет. – Думаю, ее не устроит никакая иная развязка, кроме его вздетой на пику головы.

– К тому же в ее распоряжении уши короля, – глядя в сторону, задумчиво заметил Дерри. – Люди вроде меня, вас или, скажем, графа Перси могут орать до посинения и спорить от рассвета до заката, но у нее-то затем в распоряжении вся ночь с нашептыванием на семейной подушке. – Дерри удрученно вздохнул. – Если б мы могли вбить клин между Йорком и Солсбери или Солсбери и его сыном, то один из них благополучно перешел бы в лагерь короля, и тогда расклад стал бы совсем иным. Я знаю, что королева Маргарет очень благоволит молодому Уорику, и ей больно рассматривать его в качестве возможного врага. Я бы мог ему написать, милорд, если б только удалось подыскать нужные слова. А впрочем, они есть всегда, если человеку хватает ума читать между строк.

– Граф Перси замечал, что нам не следует упускать из виду и отпрыска Йорка, юного Эдуарда Марча, – тихо сказал Сомерсет. – Он как бы вскользь заметил: а что, если вдруг Йорк умрет от внезапной болезни или несчастного случая: может, это положит конец всем угрозам?

– И что же вы ему ответили, милорд?

– Сказал ему убираться к дьяволу. Думаю, Брюер, вы бы сказали то же самое, подбрось он вам подобную гнусность.

Впору было облегченно перевести дух. Сомерсет вызывал у Дерри симпатию, в том числе и прямотой своих суждений. Он с улыбкой склонил голову.

В эту секунду в коридоре показался медик Хэтклиф; он бежал, румяный и распаренный (попробуй-ка вот так запросто пронестись через весь Тауэр).

– Прошу простить, милорды, – пропыхтел он на подбеге, – но меня срочно требует к себе король.

Дерри с Сомерсетом посторонились, и он влетел внутрь, крепко захлопнув за собой дверь.

Переждав пару секунд, Дерри повернулся обратно к Солсбери:

– Йорк пишет письма, милорд. Некоторые из них я читал: мне их переписали те, кто ему не доверяет.

– Крамола? – с притворным испугом возвел брови Сомерсет.

– Крамолы никакой нет. На словах он вовсю чтит короля, но горько сетует на вас, на Перси и еще кое-кого из лордов, что окружают короля. Но этого нынешнего Генриха Йорк, судя по всему, не знает. Он ему, похоже, все еще видится таким, каким был когда-то: агнцем, безбородым юнцом. Один бог ведает, как я хочу, чтобы Йорк пал. Самое сокровенное мое желание – это встать над его хладным трупом посреди ненастного поля. Покуда он жив, мой король в опасности – от одной лишь силы Йорка и его поддержки Невиллов; даже неважно, дерзнет он вообще посягнуть на трон или нет.

В глухой досаде Дерри поддел носком сапога случайный камешек на плитняковом полу и пнул его вдоль коридора.

– Думаю, правду я уже говорил. Повторю еще раз: если мечи вынут из ножен, предсказать победителя я не берусь. Должен быть еще какой-то способ решить вопрос с Йорком. И мы между собой его отыщем. Пока трубы еще не протрубили, милорд. А раз так, то возможность смирить Йорка еще есть. Ну а если протрубят, то значит, найти его у нас не получилось.

– А если и вправду протрубят? – поставил ударение Сомерсет, хотя ответ был очевиден им обоим.

– Тогда мы с вами будем делать все возможное, чтобы уничтожить Йорка и всех, кто встал на его сторону. И если понадобится, не пощадим для этого самой своей жизни. Если дипломатия не сработает, милорд Сомерсет, то быть войне; а коли так, то победы Йорка при этой жизни мне не видать. Да и, если уж на то пошло, – горько усмехнулся он, – мы у него живыми надолго не задержимся.

Сомерсет задумчиво кивнул.

– Однажды, когда я был еще юнцом, Дерри, я как-то летом украдкой выбрался на сельскую ярмарку – поволочиться за местными девицами, выпить, погадать на судьбу. Отец и не знал, что я ускользнул из своей комнаты. Вы, должно быть, тоже грешили такими проделками?

Дерри на это с широкой улыбкой покачал головой:

– Да нет, милорд. У меня детство протекало, как бы это сказать… более обыденно. Но прошу вас, продолжайте.

– Я, понятно, сверх всякой меры хлебнул там медовухи и эля; потом, помнится, охаживал какую-то девку, которая артачилась, чтобы я сначала дал ей деньги, а уж затем она раздвинет ноги. Та ночь в целом пронеслась хмельным хороводом, но в память мне врезалось не это, а цыганка в расписном шатре. Она мне при свече гадала по ладони, а шатер вокруг меня раскачивался, и мыслей в шалой башке было: только б не заблевать.

Он умолк; глаза осоловели в припоминании.

– И вас, наверное, обчистили? – скрестив на груди руки, стал строить предположения Дерри. – Или она и оказалась той самой девкой под кустом?

– Да нет, боже ты мой: я был пьян, но не настолько. Она мне говорила про Сомерсета: что он умрет в замке, а не на поле брани или от какой-нибудь простуды или недуга. Имени своего отца я ей не называл, хотя она, наверное, все равно догадывалась.

Дерри вскользь поглядел на печатку с фамильным гербом, венчающую Сомерсету средний палец.

– Это их ремесло, милорд: искать предзнаменования. За свои пророчества она сгребла с вас монеты, а затем примерно в тех же выражениях принялась морочить голову кому-то другому.

– Вы не верите в такие вещи? Я с того дня участвовал не меньше чем в десятке боевых походов, Дерри, и хоть бы что, ни единой раны. Хоть бы царапина. И не болел никогда, хотя могу назвать дюжину – да что там, две дюжины! – имен тех, кто умер до срока, стеная и исходя в немощи от всевозможных телесных недугов. Вы понимаете это? Я вел жизнь, полную приятностей, а подчас и излишеств, в то время как другие вокруг меня чахли и угасали. Мерли как мухи. А все знаете почему? – Сомерсет подался близко, чуть ли не вплотную, ярко блестя глазами на своего конфидента. – Я никогда не ездил в Виндзор, ни разу за тридцать лет. Между тем это королевская резиденция, самая большая во всей стране. Какой еще замок, по-вашему, мог бы считаться «тем самым»?

Неожиданно для самого себя Дерри буквально рявкнул смехом, вызвав на лице герцога сердитое недоумение.

– Прошу прощения, милорд, – давясь смешливыми спазмами, выговорил он. – Вы человек, которого я уважаю, к тому же поверили мне свои сокровенные мысли. Мне не следует… – Закрыв лицо ладонями, он вновь неудержимо прыснул.

Сомерсет выглядел уязвленным, в то время как Дерри, давясь беззвучным смехом, упал головой на свое прислоненное к стене предплечье.

– Я тем самым хотел сказать, что Йорк, при всей своей враждебности, мне, в конечном итоге, грозить не может, – с натянутым видом продолжал Сомерсет. – Некоторое время я страшился, когда оказался в Тауэре. Предсказания – вещь довольно смутная, и мне подумалось: как раз здесь я и могу умереть. Но меня выпустили, и я был снова послан на службу моему государю. Так что ничто меня больше не страшит – ни Йорк, ни Солсбери, ни… Словом, ничего.

– Прошу прощения, милорд. Смеяться с моей стороны, было, конечно, недостойно, – отирая глаза и уже беря себя в руки, произнес Дерри. – Эх, мне бы какой-нибудь волшебный талисман, или пророчество какой-нибудь оборванки, которое б выручало меня помимо собственного ума. Знать бы наверняка, что угроза исходит именно от Йорка, Солсбери или еще какого-нибудь змия, которого я пока не выявил, а он затаился в каком-нибудь темном месте.

От благодушия Сомерсет был все еще далек, подбородок у него обиженно выпячивался.

– Есть среди нас люди, Дерри, истинно наделенные непостижимой силой. А уж от кого она исходит – от демонов или ангелов, – того нам знать не дано; и неважно, верим мы в них или нет. Я просто хотел вас слегка приободрить, но не ожидал, что превращусь для вас в посмешище. Желаю вам доброй ночи.

И герцог, суховато кивнув, стал удаляться по коридору, оставляя за спиной у себя Дерри, который смешливо глазел ему вслед.

11

Ричард Уорик добрался до замка Ладлоу к концу апреля, приведя с собой своего брата Джона, а также тысячу двести ратников в подкрепление силам, что уже рассредоточились вокруг крепости. Из вновь прибывших шестьсот были отборные лучники, что знали себе цену и разгуливали по улицам задрав нос. Вскоре у стен замка они соорудили себе стрельбище и день-деньской оттачивали там мастерство. Остальное воинство составляли топорщики и копейщики, набранные по ратной повинности и вооруженные с доходов Уорика, собранных с угодий в Мидлендсе и на севере. Для потехи отца и Йорка Уорик обрядил их в алые как кровь акетоны, крашенные мареной, а сам как тысячник щеголял в полосатом красно-белом дублете.

С приходом такого подкрепления под Ладлоу настроение у Йорка улучшилось, а то за недели бездействия он уже малость приуныл. Все это время он рассылал с гонцами письма тем, кого хотел заполучить в качестве сторонников, пока король в Лондоне скапливал силы и готовился к своему Великому выезду. Прибытие сыновей Солсбери под Ладлоу Йорк приказал отметить, и в первую же ночь в замке состоялся пир, с надлежащим опустошением крепостных подвалов от бочонков со старинными французскими винами, так чтобы каждый из прибывших мог поднять за своих военачальников полную чашу.

Наутро Йорк отсыпался у себя в палатах, а Уорик с братом, не поддавшиеся с вечера хмелю, поскакали на рассвете охотиться, взяв с собой отца. По пути проехали через обширный лагерь – можно сказать, целый городок из шатров и палаток, – где завтракали у своих костров солдаты. Перед проезжающими высокими ноблями они почтительно вставали, после чего снова усаживались кто есть, кто драить, кто чинить или вострить. Несмотря на гудение голов после вчерашнего, прибытие Уорика привнесло в лагерь напряженность. Армии не стягиваются таким числом для того лишь, чтобы сидеть и наслаждаться весенним солнышком.

– А они смотрятся что надо, эти твои красные вояки, – под стук копыт по проселочной дороге сказал сыну Солсбери. – Думаю, враг на поле попятится лишь от их цветов, уж слишком режет глаза.

Уорик, чтобы как-то скрыть неловкость перед братом, скорбно закатил глаза. Оба сына Солсбери наслаждались погожим апрельским утром – влажно синеющим небом, курчавой белизной облаков. Сами они пребывали в добром здравии, а за спиной у них в готовности ждала армия.

– Я хочу, чтобы они чувствовали себя в одной связке, отец. Единым кулаком. Акетоны помогут им лучше видеть друг друга на поле боя, а еще с одного взгляда отличать своего от чужого. Когда дело дойдет, ты сам увидишь.

– Ну да, – скептически хмыкнул Солсбери, хотя его гордость сыном была видна невооруженным глазом. – Но такой яркой мишени порадуются и лучники врага.

– Мои лучники тоже в красном, – как ни в чем не бывало сказал Уорик. – И на любые насмешки ответят своими стрелами. Эти краски и сукно встали мне недешево, зато в едином цвете у людей и настрой более боевой. Готов поклясться.

Втроем Невиллы проехали мимо часовых и разведчиков, направляясь вокруг замка Йорка, но не отдаляясь чересчур, чтобы в случае чего при обнаружении врага успеть вовремя ускакать к спасительным стенам. На дорогах возле Ладлоу нынче нельзя было встретить ни ворья, ни бродяг, ни шаек разбойников: все они из опаски перед полчищами вооруженных людей убрались куда подальше, к другим городам. Однако опасность оставалась всегда. Лондон отстоял от Ладлоу больше чем на сотню миль – казалось бы, почти другая страна. Однако двое из Солсбери на свадьбе Джона чуть было не погибли в ловушке Перси, а потому только глупец мог бы проявлять беспечность и скакать, не думая об осторожности.

У мостика через широкий ручей Солсбери-отец натянул поводья, взмахом подзывая Ричарда и Джона подъехать поближе, чтобы можно было вполголоса перемолвиться. День уже понемногу теплел, набирал силу; над ручьем зависали красные и зеленые стрекозы, иногда с тихим треском делая зигзаги, чтобы схватить на лету букашек.

– Здесь мы одни, – оглядевшись, удовлетворенно сказал Солсбери. – А то не знаю, когда еще выдастся поговорить вот так, по-семейному.

Его сыновья переглянулись, довольные, что отец делится с ними своими сокровенными мыслями.

– Наш друг Йорк что-то уже не грызет удила, – вздохнул он. – Видно, все еще ждет вызова от короля с его свитой в надежде, что все решится без кровопролития.

– Ну а ты, отец? – прищурился темноволосый Джон.

В свои двадцать четыре ростом он был ниже отца и старшего брата, но гибок в поясе и широк в плечах. Его жена Мод после нападения на свадебный кортеж уже успела произвести на свет ребенка. В Ладлоу Джон прибыл по одной-единственной причине, и холодность тона выдавала, что слышать о каком бы то ни было смягчении обстановки ему не по нраву.

– Успокойся, Джон. Ты знаешь, что я подобного не допущу. Или я не был там? Мы тут все понимаем, что семейке Перси от нас причитается. Старик сейчас, понятное дело, притерся к королю, и как минимум один из его сыновей тоже с ним. Старшего он, скорей всего, оставил смотреть за Алнвиком. А Эгремонт, безусловно, поедет с отцом. Из них он нам нужней всего, хотя приказ ему, я не сомневаюсь, отдал Перси-старший.

– А что, если Йорк все-таки тяготеет к миру? – не унимался Джон. – Неужели весь этот долгий путь, отец, я проделал понапрасну? На то ли я оставил свои владения, семью, да еще дал клятву извести всех этих собак из дома Перси? Я не готов сидеть сложа руки в ожидании, когда Ланкастер и Йорк помирятся и снова пойдут божба и тосты за их здравие.

– Осторожней, Джон, – вполголоса одернул Уорик.

Брат у него был не более чем рыцарем и с собой привел всего-то шестерых слуг. Заносчивости ему придавали армии отца и старшего брата, а так выставить на круг он не мог ничего, кроме своих обид и гордыни. Вероятно, именно потому Джон Невилл сейчас метнул на Ричарда гневный взгляд.

Тут снова заговорил отец:

– У нас, Невиллов, людей две тысячи, у Йорка одна. Я намерен подать пример, как следует поступать с врагами нашего дома, и с этого пути меня никто не столкнет. Надеюсь, Джон, тебе это ясно? Пускай Йорк переживает насчет герцога Сомерсета, этого королевского шептуна. Наша же забота – лорды Перси. Если они отправятся с королем на север, встречи с нами им не пережить. Вот вам мой обет.

Солсбери протянул руку, и сыновья по очереди крепко ее пожали, скрепляя таким образом уговор.

– Мы – трое Невиллов, – горделиво произнес Солсбери. – Есть такие, кому еще лишь предстоит постичь, что значит встать у этого имени на пути. Но они это поймут, заверяю вас обоих. Кара неотвратима, даже если на нашем пути встанет сам король Генрих.

Привстав в стременах, Солсбери хлопнул по плечу сначала Ричарда, а за ним Джона. При этом их кони, сгрудившись, нетерпеливо переступали копытами и покусывали друг друга.

– А теперь марш по кустам, и сыщите своему старику отцу какую-нибудь дичь, чтоб нанизать на копье. Не с пустыми ж руками возвращаться. Да и вам размяться не мешает. Когда еще снова выберемся порезвиться: впереди охота поважней. Если хотим перебить Перси, то надо скоро выдвигаться и встать к северу, на дороге у короля.

Маргарет стояла перед мужем, промасленной тряпицей протирая ему наплечники, чтобы ярче блестели под весенним солнцем. Король и королева были в эту минуту наедине, хотя вокруг Вестминстерского дворца сейчас сотнями мелких групп скапливались вооруженные люди, ржали и фыркали кони. Неделей раньше сюда прибыл сводный брат Генриха Джаспер Тюдор с известием о том, что на северо-западе возле замка Ладлоу стоит лагерем войско. Эта внезапная новость всколыхнула спокойные доселе сборы, придав им атмосферу срочности. Среди знати многие все еще не верили, что Йорк и Солсбери развернут знамена против короля, однако чем дальше, тем все больше выезд принимал вид готовой к походу армии, а лорды во все большем числе ставили с собой в строй своих лучших поединщиков.

– Наш сын, Маргарет, пусть будет с тобой в Виндзоре, – глядя на жену сверху вниз, наставлял Генрих. – Независимо от того, как все будет складываться.

– Я бы предпочла, чтоб ты подождал еще месяц-другой, – отвечала Маргарет. – С каждым днем ты становишься все сильней, к тому же у тебя есть еще гарнизон в Кале. Если ты его оттуда отзовешь, он, безусловно, перестанет держаться за Плантагенета, каких бы козней тот ни строил.

Генрих, качнув головой, сдержанно усмехнулся:

– Оставить открытыми ворота Кале? Я уж и без того лишился во Франции всего, чего можно; не хватало потерять там еще и последнюю крепость. У меня две тысячи людей, Маргарет, а я король Англии, хранимый Господом и законом. Слов было сказано уже предостаточно. Я отправляюсь Великой Северной дорогой в Лестер. В пути меня увидит народ, и тогда те мои лорды, что еще колеблются, устыдятся своей нерешительности и примкнут ко мне. Мне все еще не отписал герцог Норфолкский. До сих пор сказывается больным Эксетер. Христовы раны – мне надо быть увиденным, Маргарет, как ты сама говорила множество раз. И когда я наконец явлю сияющие ряды всех, кто стоит со мной, Йорк и Солсбери будут мною объявлены изменниками. Я заклеймлю их каиновой печатью, и та поддержка, на которую они пока уповают, растает, словно снег летом.

Маргарет тряпицей смахнула у него со лба соринку.

– Мне не нравится, что ты богохульствуешь, Генри. Раньше я такого за тобой не замечала.

– Я был другим, – внезапно севшим голосом вымолвил он. Если вглядеться, то в его глазах, где-то на самом дне, читался страх. – Я утопал, Маргарет; захлебывался, но не мог ничего выкрикнуть. Такой участи не пожелаю никому, ни за какие прегрешения.

– Но теперь ты окреп, – напомнила Маргарет, – и говорить об этом не обязан.

– Я даже боюсь, – нехотя признался король. – Чувствую ее в себе, эту вязкую слабость. Ощущение такое, будто мне дозволено какое-то время постоять на солнце, но при этом знаю, что должен буду вернуться. Это все равно что бороться с морем; со всей этой неохватной стылой, туманной водой. Я… строю стены, но эта зеленоватая муть все равно проникает, вливается, накатывает на меня.

На лбу у Генриха выступил пот, и Маргарет отерла ему кожу. Ее муж крупно вздрогнул, после чего распахнул глаза и выдавил улыбку.

– Но я ее не допущу, обещаю тебе. Выстрою твердыню, которая ее удержит. Ну а теперь, коли ты закончила надраивать меня, как медную трубу, я пойду усаживаться в седло. Дорога впереди долгая, бог весть когда нынче удастся отдохнуть.

Внезапно он нагнулся и старательно, долго поцеловал жену в холодноватые губы.

– Вот, пускай это тебя согревает, – с неловкой ухмылкой сказал он. – Береги нашего Эдуарда, Маргарет. Когда меня не станет, Англия достанется ему. Но сегодня она еще моя.

Йорк вывел колонну из Ладлоу. Вместе с сыном Эдуардом он ехал во главе шумной, с пестрой мешаниной смеха и прибауток процессии. По окольным тропам воинство постепенно дошагало до древней римской дороги Эрмин-стрит – выложенная плоскими, до сих пор сохранившимися камнями, она тянулась на север и на юг почти вдоль всей страны. На такой ровной поверхности рать вполне могла потягаться по темпу с былинными легионами римлян и с легкостью покрывала за день до двух десятков миль. Дорогой три тысячи человек съедали пищи намного больше, чем можно было разжиться при постоялых дворах – хотя их, протекая мимо, людская лавина обгладывала дочиста. Денег из своей казны Йорк не жалел, так что вслед за проходящим войском тянулся, ныряя по ухабам, большой обоз, и вечерами рой слуг разводил костры и ставил на них вариться котлы с солониной, утолять голод уставших людей.

Дошли сначала до Ройстона, а на следующий день до Уэра, где Йорк остановил колонну на отдых. Солсбери с сыновьями поскакали в деревню определиться насчет постоя, в то время как Йорк остался в лагере приглядеть за работами, а заодно похвалить командиров за поддержку бодрости в воинских рядах.

Между тем троица Невиллов, бросив поводья своих коней конюхам, направилась в единственную здесь таверну.

– Интересно, как скоро мы можем сойтись с королевским выездом? – допытывался Джон. – Мы хотя бы знаем дорогу, по какой они направятся?

– Учти, это тебе не охота на фазана, – ворчливо заметил Солсбери. – По выходе из Лондона Генрих двинется Северной дорогой, вместе со всеми своими лордами и судьями. Так что разыскать его будет несложно. Вопрос лишь в том, как поведет себя Йорк, когда у него не останется иного выбора, кроме как повернуть оружие против короля.

– Ты уверен, что он действительно это сделает? – с толикой сомнения спросил Уорик.

В питейном заведении было пусто, но эти слова он все равно произнес вполголоса.

– Не думаю, что окружение короля позволит допустить нас с Йорком из опалы снова ко двору. Они страшатся и его и нас. При Перси мира нам не видать. Как раз сейчас старый волк держит нос по ветру; зубами хватается за свой последний шанс сломить Невиллов. Что ж, пускай; мне это даже отрадно. Мир ничто перед честным боем.

– И все-таки я не думаю, что Йорк готов биться, – не отступался Уорик. – Со всеми его разговорами о залечивании ран.

Солсбери, отхлебнув из высокой глиняной кружки эля, оценивающе причмокнул губами.

– И все-таки, – повел он сонно-насмешливым взглядом.

Вокруг королевского лагеря при Килберне, насколько хватало глаз, стелились зеленые волны полей и угодий. За пределами Лондона король Генрих велел сделать остановку, чтобы часа за три, начиная с полудня, в поле были проведены заседания выездных судов. За это время две дюжины судей провели слушания, по итогам которых шестеро томившихся в тюрьмах были отпущены на свободу, свыше тридцати подвергнуты штрафам и пеням, а одиннадцать приговорены к плахе или петле. До городишки Килберна правосудие могло добираться годами, но с его приходом все вершилось быстро и четко. Оставив позади наспех сооруженные эшафоты и виселицы, Генрих выехал за пределы людских толпищ, сошедшихся поглазеть и громогласно порадоваться на отправления королевского правосудия.

Настрой среди двухтысячного выезда царил праздничный, со скачками и турниром для ублажения короля (в нем участвовали те, кто надеялся быть замеченным монаршим светлым оком). Барон Эгремонт Томас победил в двух поединках и выставил тем, кто за него болел, такое угощение, что их потом пришлось привязывать к седлам, иначе бы посваливались. На время работы судов ближние городки снабжали лагерь элем, хлебом и мясом, за что получали оплату серебром.

Первый день Выезда сложился удачно, и настроение у короля было приподнятое. Своим герольдам он отдал приказ свернуть с дороги и изыскать близ Уотфорда место под ночлег. С наступлением сумерек он разместился в доме местного сюзерена и с приятностью провел время в компании своего сводного брата Джаспера Тюдора, а также графа Перси и барона Эгремонта. За ужином король слегка увлекся отменной местной медовухой. Однако, несмотря на опасения медиков, чувствовал он себя вполне сносно, пребывая в благостном предвкушении, что и последующие две недели перед Лестером пройдут примерно в таком же ключе. Почивать он лег поздно, сознавая, что утром это скажется на самочувствии. Между тем следующей остановкой королевского Выезда должен был стать Сент-Олбанс. Там король намеревался помолиться в аббатстве, самом старинном христианском святилище во всей стране. Генриху докладывали, что аббат Уитхэмпстеда был одним из тех, кто приезжал в Виндзор осмотреть и ощупать его, еще бесчувственного. И теперь Генрих испытывал некую гордость от того, что святой отец встретит его уже стоящим на ногах, а не лежащим, как тогда, на одре. Прежде чем заснуть, он представил ладонь аббата в своем крепком пожатии, а также то, как церковник преклонит колена перед королем Англии и самыми верными его лордами.

С уходом короля и большинства гостей за столом остались лишь граф Перси с его сыном Томасом да еще младший Тюдор. Места для приватной беседы в доме оказалось на удивление мало; оставалось надеяться, что наконец сомлеет и уйдет сводный брат короля Уэльса. Но осоловевший от вина граф Пембрукский Джаспер Тюдор, как видно, вконец утратил с хмелем чувство времени: что час ему, что полтора, все едино. Граф Перси ежеминутно подавлял неумолимую зевоту, отдавая себе отчет, что в шестьдесят три встать освеженным несколькими часами сна – упование из разряда несбыточных. Сидя за длинным столом, он скучливо поигрывал чарой вина и посматривал, как молодой валлиец подбрасывает в воздух виноградины и пытается ловить их ртом. При этом стул накренен был так, что того гляди можно вместе с ним запрокинуться.

– А я хорошо знал вашу мать, Пембрук, – вроде от нечего делать, но вместе с тем неожиданно заговорил Перси. – Превосходная была женщина и верная жена своему супругу, старому королю Генриху. На коронации я был у нее распорядителем, можете себе представить?

Джаспер Тюдор, прежде чем отозваться, не сразу выпрямил стул.

– А я знаю, милорд. Правда, мне, когда ее не стало, было лет всего ничего. Так что сказать, что я ее знал, не могу, хотя и сожалею об этом.

Граф Перси хмыкнул.

– А вот вашего отца я совсем не знаю. Валлийский солдат – вот и все, что я когда-либо слышал об Оуэне Тюдоре. Хотя женился он на королеве, а два его сына носят графские титулы. Поспели споро, как хлеб в печи.

Джаспер Тюдор был коренастым крепышом с мелкокурчавыми черными волосами до плеч. Под взглядом Перси он сел прямее. В словах старика ему почуялась враждебность; вынув нож, валлиец принялся ковырять им столешницу.

– Он все еще жив, распрекрасный человек, – щурясь вдоль стола, сказал он.

– Да еще и везучий для валлийца, – заметил Перси, прежде чем опустошить чару. – А теперь вот вы, его сын, состоите при короле Англии и его дворе.

– Брат позвал меня, и я явился, от всей своей родни, – хмуро проговорил Джаспер. – Да еще и привел с собой сотню валлийских лучников, которые очень ценятся в Англии последние годы. – Он поднял руку, словно бы пресекая хвалы собеседника. – Прошу вас, милорд, не нужно благодарностей. Хотя в Великом выезде я вижу явную нехватку лучников. И думаю, мои парни, если их услуги понадобятся, не подкачают.

– Надеюсь, они у вас на коротком поводке, – со слабой насмешливой улыбкой глядя на стропила, сказал Перси. – А то я знавал кое-кого из Уэльса: чисто дикари. И вообще страна темная, а у нас здесь из их числа водятся негодяи, что кладут глаз на чужое. Ворье, иными словами. Я с такими предпочитаю дела не иметь. Зазорно.

– Отрадно слышать, – прошелестел в ответ Джаспер. Для тех, кто знал Пембрука, эта змеистость не предвещала ничего хорошего: затишье перед бурей. – То же самое говорят у нас об англичанах с севера.

– О, в самом деле? – игриво переспросил Перси. – Тем не менее я рад, что такой, как вы, находится вблизи короля. Кто знает, что за подачки могут еще перепасть вам из его рук. В короле Генрихе нет скаредности. Его линия всегда отличалась щедростью.

Тут Джаспер Тюдор с шумом поднялся, мутными слезящимися глазами глядя вдоль стола.

– Одних таких посиделок с меня достаточно. Пойду спать. Доброй ночи, милорд Нортумберленд. И вам, барон Эгремонт.

Валлиец шаткой поступью побрел из комнаты к лестнице; какое-то время было слышно, как он невпопад обо что-то шарахается.

Граф Перси с улыбкой поглядел на сына, осоловевшего от выпитого почти так же, как молодой Пембрук.

– Надеюсь, слуги поутру хорошенько пересчитают все ложки, – проворчал старик. – А то эти валлийцы как галки, зарятся на блестящее все до единого.

Сидящий с прикрытыми глазами Томас на это тупо улыбнулся, по-лошадиному мотнув свешенной головой.

– Ступай спать, мальчик, – сказал ему отец. – Весь этот выезд изрядно напоминает весеннюю ярмарку. Всё забавы да веселье. А вы, молодежь, должны держать ухо востро: Невиллы вооружены и бог знает где рыщут. Ты понимаешь это? Бог ты мой, парень, да сколько ж ты нынче выпил?

– Я п-понимаю, – промямлил Томас, не открывая глаз.

– Ой ли? Я не верю никому из Невиллов даже тогда, когда их вижу. Что уж говорить, когда они бог знает где и занимаются бог знает чем. Иди проспись, и чтоб утром поднялся с ясной головой защищать своего короля, а с ним и своего отца. Доброй ночи. Траннинг встанет с петухами, в этом я тебя заверяю. Уж он-то выльет на тебя ведро воды, если ты разоспишься. Давай, давай. Ступай с богом.

Томас с пьяным стоном взнуздался на ноги, ухватившись для поддержки за стол.

– Иду, – выдавил он, шатнувшись, едва лишь опора осталась позади.

Оставшись один, граф Перси кинжалом отхватил несколько кусков от головы сыра на квадратной доске. Теперь, не на виду, лицо у него снова пошло угрюмыми складками. Великий выезд начался неплохо, но радоваться возвращению Генриха в доброе здравие мешала мысль о том, что сейчас где-то по просторам бродят Солсбери с Йорком. Основа из-под Невиллов, можно сказать, выбита, но это делает их лишь еще более опасными. С брюзгливой гримасой Перси заставил себя осушить еще одну чару вина, чувствуя, как в голове начинает плыть. Вот и хорошо, а то сон не идет.

12

Наутро в королевской колонне можно было насчитать немало припухших кислоглазых лиц и больных голов. Утро нарождалось розовое, росистое, и настроение в обширном лагере царило тоже погожее. Добрая половина Выезда была конной; ржали и пофыркивали лошади в огромных табунах, вскидывая головы в нежелании, чтобы на них напяливали холодную позвякивающую сбрую. Почтенные судьи, не нашедшие себе приюта в городе, кряхтя, вставали в своих тесных палатках и почесывались под мантиями в ожидании, когда слуги позовут трапезничать.

Каждый из лордов, что участвовал в Королевском выезде, выбрал себе для постоя под Уотфордом обособленное место, помечая его флагами своего дома, так что на утреннем ветерке сейчас бодро трепетали сотни ярких цветастых вымпелов. Внешне хаотичное построение было строго разграничено сообразно именам, титулам, близости к монарху и степени родства домов между собой. Над полем длинной полосой расстилался синеватый дым от костров, на которых готовился завтрак. К восьми часам утра был собран обоз и оседланы кони. Ближе всех к монарху находились ряды Перси – свыше шестисот рыцарей и топорщиков; безусловно, самая крупная рать во всем войске. Исходя из этого права графа ехать во главе никто не оспаривал. Своими титулами его превосходили Сомерсет и Бекингем, но у них на двоих с трудом набиралось две сотни уже немолодых вояк (сила и затраты недюжинные, но на общем фоне все равно теряются). Пристроиться поближе к королю пыжились и другие нобли; их место в построении нередко решалось через куплю-продажу, а то и просто броском костей. Постепенно колонна обретала походный вид; вперед были высланы разведчики, прощупывающие окрестность на предмет угрозы (их передвижение наглядно замечалось по тому, как с дальних деревьев с хриплым ором взвивались потревоженные стаи дроздов и ворон).

Король Генрих, который встал еще до рассвета и успел посетить местную часовню, облачился перед выездом в свои рыцарские доспехи и теперь, облеченный в высшую блистательную строгость, легкой рысцой ехал вдоль фланга, озирая строй с высоты своего рослого скакуна. Верх королевского шлема окаймлял золоченый терновый венец – украшение доспеха под стать званию помазанника Божия. А вокруг короля скакали рыцари и герольды с гордо поднятыми стягами, на которых ярились когтями три королевских льва. Своего коня монарх направил с фланга на каменные плиты Северной дороги.

Генрих был полон энергичного удовольствия. Вид стольких вытянутых шей и голов на его пути следования действовал оживляюще. Наивные и смиренно-радостные хвалы в адрес короля разносились над людским скопищем, а их трогательная нескладность и разнобой вызывали в груди Генриха нежную дрожь. Преисполненный гордости за себя и за любящий его народ, он проехал в голову колонны и занял там место за первыми тремя рядами, где ехали также Перси и Бекингем.

– Всем вам Божией благодати, – приветствовал король своих верных лордов.

Оба в ответ с улыбками поклонились так низко, как только позволяли седла. Чувствовалось, что бравый настрой короля благодатно сказывается на всем вокруг.

Генрих встроился в общий темп движения. Временами, похлопывая по мощной шее своего коня, король как будто в рассеянности притрагивался к различным частям своего доспеха, конской сбруе, подседельникам. Дело в том, что он все еще не полностью уверовал в свою поправку, и у него стало привычкой улучать сокровенный момент для медленного, долгого вдоха и выдоха с опробованием суставов, связок и ума: не разладилось ли что, не сломалось ли. Разумеется, кости и мышцы местами побаливали: сказывались без малого два года валянья на одре. Однако мысли сейчас были ясны, а рука сжимала поводья вполне крепко. Так что тревожиться не о чем. Генрих обернулся и окинул взглядом колонну, видя на себе ждущие глаза солдат. Для многих из них это момент, о котором они потом будут рассказывать детям: мол, сам король Англии одарил меня своим взглядом и улыбкой. Генрих приветственно кивнул им всем, после чего вернулся в прежнюю позу и стал глядеть впереди себя. Уже взошло теплое розовое солнце, и король был готов. Жаль только, что его в такой приподнятости не видит Маргарет.

– Ну что, милорды и эсквайры! – зычно воскликнул он. – Вперед!

Строй латников и топорщиков дружно двинулся. В такт сыпались тысячи ног. Для римской дороги ширина строя была чересчур широка, и фланги с обеих сторон шлепали по траве. Вот так, наверное, вел когда-то за собой войско и отец – примерно такое же, не меньше, – на победоносное сражение с французами при Азенкуре. Сердце горделиво воспрянуло от мысленного образа человека, которого он никогда не знал; в эту минуту Генрих ощущал к нему доподлинную, неведомую доселе близость. Он прикрыл глаза, силясь проникнуться духом своего отца. Великий воитель сейчас, если бы соблаговолил, конечно же, мог различать с небес своего сына. И пускай это был всего лишь выезд с судьями, писцами и канцелярскими крючкотворами назади, но вместе с тем это было и могучее войско, ехать впереди которого Генриху было радостно и гордо.

Без встречного натиска, препятствующего движению по вражеской территории, люди в рядах, и пешие и конные, беспечно болтали на ходу обо всем на свете, как какая-нибудь стая прачек. Первые шесть миль прошли под ласковым, набирающим силу теплом восходящего солнца. День обещал быть погожим и безоблачным – ну прямо увеселительная прогулка.

За стеной из рыцарей Перси король не сразу заметил разведчика, скачущего во весь опор к колонне и отчаянно машущего свободной рукой. Скакал он по неровной местности, рискуя свернуть шею и себе, и лошади. Этот человек был из свиты самого Генриха, а потому игнорировал сторонние вопросы и сердито прорывался через пытающихся ухватить его кто за дублет, кто за плащ. Граф Перси переглянулся с сыном; оба натянули поводья и, пропуская марширующие ряды, подъехали ближе к королю.

– Сквайр Джеймс, сюда! – узнав, подозвал юношу Генрих.

Тот подъехал и поклонился, дыша настолько взахлеб, что не сразу смог заговорить.

– Ваше величество… там у Сент-Олбанса… войско стоит. Я видел белую розу Йорка, орла Солсбери и медведя Уорика, с белым стволом на червленом фоне. Они стоят лагерем восточнее города, но на самих улицах я их не видел.

Граф Перси подъехал ближе, настороженно вслушиваясь в каждое слово. Рассказ разведчика он встретил бурным негодованием.

– Позвольте, ваше величество, я сам его порасспрошу? – нетерпеливо тряхнул он головой.

Генрих кивнул, рассчитывая за это время поразмыслить.

– Их много? – бойко и громко, как глухому, гаркнул Перси разведчику. – Каким они там числом? Отвечай, коли уж ты так глазаст!

– Стояли они плотно, милорд. Прямо-таки как тростник. Их там, пожалуй, больше, чем нас здесь, хотя точно сказать нельзя: наша колонна растянута, а они просто стояли.

– Каков у них был строй? – допытывался Перси.

Юноша мямлил, понимая, что его слова могут быть истолкованы как сигнал к бою. Ему было всего шестнадцать, и отвечать четко не хватало опытности.

– Я… Нет, мой лорд… Я…

– Ну давай же, не тяни волынку, парень! Они там в боевом порядке, готовые к сражению или нет? Копья на изготовку или составлены в пирамиду? Лошади оседланы? А костры – горят или затушены?

Юноша лишь открывал и закрывал рот, а тут ворох вопросов пополнил еще и Томас:

– Где у них был обоз – спереди или отведен назад? Которое из знамен сюзеренов к городу ближе всех?

– Я… Кажется, милорды, копья были все же у них в руках. Костры не помню; не помню и того, все лошади оседланы или нет. Хотя нет, постойте… Кого-то из передних рыцарей я, кажется, видел уже в доспехах и на седлах. Хотя не всех. Милорды…

– Граф Перси, барон Эгремонт, – подал голос король Генрих, – достаточно. Оставьте юношу в покое. Вскоре все прояснится. Сколько нам сейчас до города – две, три мили? Значит, все выяснится через час или два.

Граф Перси на слова короля нахмурился и, прежде чем отвечать, огладил лицо рукой.

– Ваше величество, нам следует остановиться и поменять свое собственное построение. Если предстоит с ходу идти в бой, то ряды пехоты я бы расширил, а по флангам поставил конницу. Вперед можно выставить валлийских лучников Тюдора и…

– Я сказал, хватит, – пресек Генрих голосом четким и твердым, сработавшим словно пощечина. Чувствуя, как все вокруг навострили уши, он побарабанил пальцами по луке седла. – Если роза, орел и медведь решили пойти войной, лорд Перси, то, будьте уверены, я их не разочарую. Времени встать в боевой порядок будет достаточно, когда мы их увидим и выясним, что нас ждет впереди. Я не пущу своих лошадей выбиваться из сил по грязи, в то время как в город ведет прекрасная дорога.

Его взгляд упал на юного разведчика, который смотрел и слушал разинув рот, как какой-нибудь деревенский дурачок.

– Передайте приказ вдоль строя, сквайр Джеймс. Доведите до людей, что нам предстоит и чем это утро может для нас обернуться. Да, и найдите мне Дерри Брюера, где бы он сейчас ни ошивался. Мне нужно знать его мысли. Приведете его ко мне, а сами снова отправляйтесь проверять остроту вашего зрения на деле. От меня вам благословение и благодарность за службу.

Юноша залился смуглым румянцем – смесь удовольствия и смущения, от которой он, кланяясь королю, чуть не свалился с седла. Не осмеливаясь вымолвить и слова, он вывел лошадь из колонны и, дав шпоры, галопом устремился назад.

Ричард Йорк ехал по кромке пашни, избегая глубоких борозд; взгляд его был направлен на городок с башней аббатства, видной здесь отовсюду. За его правым плечом от края до края поля стояло в ожидании приказа три тысячи человек. Направляя коня мелкой рысью вдоль восточной оконечности города, Йорк смотрел поверх голов, тщательно скрывая свои нелегкие мысли. Пока было еще неизвестно, что сулит этот день; удастся ли восстановить свое шаткое положение, или же оно рухнет окончательно. Солсбери с Уориком на скаку слегка приотстали, но сын Эдуард все так же держался рядом, глядя на отца тревожно-счастливыми глазами и бессмысленно радуясь всему без разбора. Вчетвером они скакали вдоль задних стен деревянных домов, из глубины окон на них пристально смотрели лица.

Раздражало то, что ни Солсбери, ни Уорик как будто не разделяли его опасений. Король шествовал на север с огромной вооруженной свитой. Изначально было ясно, что встать вот так, армией, у Генриха на пути – самая что ни на есть опасная провокация. И тем не менее Йорк был вынужден последовать совету Солсбери, который тот за предыдущие месяцы все повторял и повторял – насчет того, что к королю нельзя показываться без сопровождающей рати. При Вестминстере у Йорка были свои шпионы, и они все как один докладывали о все растущей враждебности к имени и делам бывшего протектора. Лазутчики Солсбери были и того хлеще: сообщали, что особы вроде герцога Сомерсета и королевы в открытую спорили насчет того, как его лучше уничтожить. Йорк непроизвольно дернул головой. Если бы он и Невиллы явились одни, без войска, их вполне могли схватить и спешно провести над ними суд. При короле были и судьи, и Печать, а также все значимые фигуры королевства. Для расправы больше ничего и не нужно.

Йорк остановил коня, сумрачно оглядывая восточные входы в город. Впереди лежали три тропы, такие же четкие, как сами ворота в Сент-Олбанс. Один выбор был Йорком уже сделан: он решил не оставаться в Ладлоу, не сидеть там тише воды. Йорк был королевским помощником во Франции и Ирландии и не мог вот так просто отсиживаться в ожидании, когда его участь решат другие. Он знал: если проявить трусость, король беспрепятственно дойдет до Лестера и немедленно объявит там Йорка и Солсбери изменниками. Особенно уверены в этом были люди Солсбери. И уж что-что, а такого заявления Йорк допустить не мог.

Он снял боевую рукавицу, положил ее на луку седла и отер с лица пот, глядя на юг, туда, где от дальних дымчато голубеющих холмов тянулась каменная дорога. Для нападения сил у Йорка было в достатке – расклад, прямо сказать, не предрешенный, но уж точно такой, что сделает его изменником короны. Мысль о том, что его ославят, проклянут перед старшим сыном, была несносна. На убийцу короля восстанет в праведном гневе вся страна. И тогда ему никогда уже не знать мира и не заснуть из страха, что к нему среди ночи нагрянут подосланные убийцы. Йорк зябко повел плечами под доспехом. В существовании таких людей сомневаться не приходилось. Двумя веками раньше пал под клинком темнокожего маньяка король Эдуард I, отбиваясь от него – смешно сказать – стулом у себя в палатах. Не хватало еще подобной участи.

Бежать Йорк не мог, а биться не осмеливался. Сделанный им выбор был слабейшим из всех; разве что чуточку лучше полного поражения. Йорк повернул своего коня к Солсбери и Уорику. Глаза старика смотрели на него цепко и неотрывно, вбирая и выверяя каждую перемену в лице.

– Когда подойдет король, – тяжелым голосом заговорил Йорк, – в наших рядах не должно быть никакого шевеления, тем более внезапного; это понятно? Мой приказ: стоять и держаться. При виде такого воинства, вставшего на пути, у королевской свиты волосы поднимутся дыбом. Но стоит одному глупцу среди нас – всего одному, которому стукнет в башку выкрикнуть оскорбление, – сорваться, и тогда все, что мы замышляли и о чем молились, пойдет прахом.

Их было четверо, но разговор, по сути, велся между отцами. Йорк и Солсбери смотрели друг на друга, одни среди гладкого весеннего простора, а их сыновья лишь молча наблюдали.

– Все это, Ричард, у нас уже давно согласовано, – вздохнул Солсбери. – Тебе нужен шанс, чтобы проколоть нарыв. Я это понимаю. Мои люди повинуются мне достаточно, смею тебя заверить. Пошли к королю своего герольда с обращением, которые мы обсудили. Думаю, что эти слова до Генриха не дойдут, а если и дойдут, то не будут услышаны. Впрочем, я это говорил уже многократно. Это твоя песня, Ричард, тебе ее и играть. Мои люди не двинутся до тех пор, пока их не атакуют. Ну а дальше за мир я уже не отвечаю.

Йорк повел лицом вбок и почесал огрубевшую кожу под подбородком. Сын, безусловно, вслушивался в каждое слово разговора; впервые за все время у Йорка возникло сожаление, что Эдуард не остался в Ладлоу. По своему росту и ширине плеч мальчик вполне сходил за молодого рыцаря, особенно при спущенном забрале. И все же ему всего тринадцать. Он все еще верит, что отец у него непогрешим, а он в это время видел перед собой одни тупиковые тропы. Злясь на себя, Йорк сглотнул слюну и стал натягивать рукавицу – плотно, до отказа, – а затем стиснул до мелкой дрожи кулак.

– Король Генрих меня услышит, – произнес он со всей уверенностью, на какую лишь был способен. – Если он пойдет на соглашение или хотя бы перемирие, я сегодня же предстану перед ним. Опущусь на колени и дам клятву верности, которую он потребует от меня как истинный король. Таким, милорд Солсбери, я вижу конец нашей размолвке. В мире, и с нашими восстановленными полномочиями: ты снова в качестве канцлера, а твой сын капитан Кале.

– Ну а ты? – чуть усмешливо спросил Солсбери. – Какой титул, по-твоему, причитается от короля тебе?

Йорк беспечно пожал плечами:

– Я и не задумывался. Может, Первого советника или Верховного констебля Англии – как бы чин ни звучал, главное, что я снова буду стоять от государя по правую руку. Мне за мою службу больше и не надо.

На секунду отвернувшись, Йорк посмотрел на юг и сузил глаза, завидев там первые, еще дальние признаки появления королевской армии. День наполняла апрельская синева, солнечная и ветреная; становилось ощутимо прохладней. Герцог не заметил, как Солсбери и Уорик у него за спиной мимолетно переглянулись.

– Он услышит меня, – еще раз повторил Йорк.

Дерри Брюер трусцой бежал вдоль колонны рядом с неотвязным верховым, который никак не мог взять в толк, отчего этот человек упорно отказывается от лошади. До короля Дерри решил добраться бегом (не тратить же время на разъяснения, что на лошади он не усидит, даже если сумеет забраться в седло). Но при этом он не учел, что колонна пребывает в движении, и расстояние в милю от хвоста до головы растянулось для него как минимум вдвое. До передних рядов Дерри добрался уже весь в поту, с языком на плече и дыша навзрыд.

Красного как рак шпиона герцог Сомерсетский Эдмунд Бофорт встретил смешливым взглядом; граф Перси, и тот ненадолго расстался со своей маской угрюмости.

Дерри дышал так натужно, что был вынужден взяться рукой за стремя короля: лучше идти на полшага впереди, чем отставать.

– Ваше величество, – выдавил он, – я пришел.

– Полуживой и припозднившийся, – фыркнул едущий справа Бекингем, за что получил колкий взгляд.

– Мне был нужен ваш совет, мастер Брюер, – натянуто сказал Генрих. – Правда, уже какое-то время назад. И я вам просто приказываю: учитесь, наконец, ездить верхом. Возьмите свободную лошадь, и пусть кто-нибудь из разведчиков покажет вам, как это делается.

– Непременно, ваше величество. Прошу простить, – вытеснил между вдохами Дерри, втайне злясь на себя за то, что раньше ему одолеть и втрое большее расстояние было нипочем; а добежав, он мог с ходу ринуться в бой.

– Впереди нас встали Йорк и Солсбери с Уориком. Разведчики докладывают, что числом их войско едва ли не превосходит нашу колонну. Прежде чем вступать в город, Брюер, я должен знать об их намерениях.

Об этой новости Дерри, пока пробегал вдоль колонны, слышал уже с десяток раз. Время подумать было, но для выводов пока было слишком мало сведений.

– Ваше величество. Знать, что у Йорка на уме, на данный момент невозможно. Честно сказать, я не верил, что он покинет Ладлоу, но уж коли он это сделал, отмахиваться от такой угрозы нельзя. Он, помнится, жаловался на влияние Сомерсета и Перри, которое они оказывают на вашу персону. И быть может, в душе он надеется убедить вас в своей позиции, если вы объявите перемирие и позволите ему проехать. Но доверяться ему, ваше величество, я бы не стал. А также я бы отослал графа Перси в тыл колонны.

Что-о-о?! – грозно привстал в стременах граф. – Ты что это мелешь, песий выродок? Услать прочь – и кого, меня? Да как ты смеешь говорить такое королю! Да я вмиг тебя велю привязать к доскам и выпороть! Я…

– Так, тихо, – не повышая голоса, властно оборвал стариковский гнев Генрих. – Я вызвал мастера Брюера, чтобы выслушать его соображения. И буду признателен за тишину, пока он говорит. Ну а что делать, решать буду я.

Граф Перси нехотя повиновался, буравя злосчастного соглядатая взором, сулящим лютую месть.

Дыхание у Дерри стало более-менее восстанавливаться.

– Не секрет, ваше величество, что Перси и Невиллы находятся меж собой в застарелой вражде. И чего бы там ни хотел Йорк, прежде всего следует воспрепятствовать тому, чтобы их ратники сближались друг с другом. Собаки неминуемо сцепятся, ваше величество. Их преданность хозяевам может развернуть кровопролитие там, где господа чают столковаться о мире.

– Вы думаете, Йорк привел с собой армию для того лишь, чтобы быть услышанным? – поднял брови король, глядя вдоль дороги. Там впереди, не более чем в миле, уже прорисовывались первые строения городка.

– Думаю, если б его намерением было сражаться, он бы встретил нас в открытом поле, – рассудил Дерри. – Битвы, ваше величество, в городах не ведутся, во всяком случае, от них нет толку. Я помню, какой хаос царил в Лондоне, когда туда вошел Джек Кейд. В ту ночь со мной находился молодой Уорик, и его воспоминания были не слаще моих. Ни тактики, ни маневров, уместных в поле, – одна беготня, паника и кровавая резня по улочкам и проулкам. Если Йорк думает напасть, в Сент-Олбанс нашу колонну он не пропустит.

– Благодарю, мастер Брюер, – степенно кивнул Генрих. При этом он улыбнулся какому-то своему воспоминанию и добавил: – Пускай вы без пива[3], но вам я все равно верю.

У Дерри в уме мелькнул смутный, приглушенный отзвук тех давних дней. Что-то от тогдашнего, прежнего Генриха проглянуло в глазах короля – ясность и сухая грустинка.

Дерри согнулся в поклоне:

– Спасибо, ваше величество. Для меня это большая честь.

При этом он поглядел на все еще полыхающего Перси: пускай старик увидит, что он близок к королю. А то врагов и без того вдоволь.

– Вот перед нами город, а марширующих навстречу рядов Йорка все нет, – промолвил король. На его лице пятнами проступил гневливый румянец, ладонь на поводьях сжалась в кулак. – И тем не менее на моем пути стоит армия, камнем предо мною. И терпеть это невозможно, милорды. Во всяком случае, мне. От Сент-Олбанса мы не уйдем, пока я не буду полностью удовлетворен. Ну а если эти люди изменники и богоотступники, то обратную дорогу в Лондон я вымощу их головами – всех и каждого, кто посмеет нам противостоять. Всех и каждого!

– Мне отойти назад, ваше величество? – демонстративно, не сводя с Дерри зловещего взгляда, спросил Перси.

– Нет, граф, – ответствовал Генрих. – Езжайте впереди колонны в город. Громче трубы, выше знамена! Пусть те, кто впереди, знают: я пришел, и меня не смущает их присутствие. Это им бояться смерти и проклятия, если они обнажат клинки на своего данного им Богом короля.

13

Под десять мерных ударов колокола Сент-Олбанского аббатства королевская колонна вступила в город. Здешние куранты были поистине чудом века: они не только отбивали часы, но и предсказывали затмения, а руки монахов всего лишь поднимали медленно опускающиеся гири и заводили часовой механизм.

Бархатистые звуки раскатились над пустыми улицами, хотя чуть ли не в каждом окне виднелись встревоженные лица. Никто из живущих в черте города не выходил в этот день ни на работу, ни за провизией. Лавки и торговые ряды либо пустовали, либо стояли с опущенной парусиной пологов или закрытыми ставнями.

Входя строем по открытой дороге, латники короля Генриха настороженно молчали: длинные ряды домов вдоль улиц действовали гнетуще, словно шаг за шагом ведя в западню. Все знали, что справа за рядами строений, на поле Кифилд, стоит в ожидании многочисленная рать. На лицах и в душах был страх, но вместе с тем и решимость. Вверх по покатым коридорам улиц они шли за своим королем, который был различим во главе колонны под колышущейся сенью золотых, алых и белых стягов. В бою на глазах у короля будут решаться судьбы. Каждый – даже самый простой – ратник нет-нет да и находил уединенную минутку поразмыслить, что этот день для него, может статься, окажется самым благословенным. Кто знает, может, его за проявленную доблесть произведут в рыцари, а то и вовсе в нобли королевской рукой. Для кого-то такая перспектива была единственным шансом добыть себе богатство, а свое имя окружить славой.

Центр городка составляла рыночная площадь – длинный треугольник, окруженный со всех сторон домами богатых купцов, а на одном углу здесь стояла церковь Святого Петра. Передние ряды воинства подошли сюда еще до того, как снова пробил колокол аббатства и въехал король. Место все больше заполняли его лорды и их люди, и постепенно солдат пришлось оттеснить назад. Едва спешившись на уличный булыжник, Сомерсет и Перси послали людей пронаблюдать позиции врага. Старшие командиры пошли стучаться в двери таверн, чтобы поприкрыть эль для тех, кто предпочтет, не ровен час, исчезнуть на день в кружало. Другие под тревожные крики владельцев осаждали входы в дома; многие же между тем просто занимали на улице свободный пятачок и подзывали развозную телегу, чтобы разжиться с нее дровами и горшками для приготовления пищи. Если бы не присутствие за городом армии Йорка, то утро складывалось вполне веселое, однако витающая угроза насилия сказывалась на настроении: люди ходили угрюмые.

Вокруг королевского местоположения на возвышенности булыжники выворотили, а в землю вбили колья, на которые натянули большущий навес, чтобы монарх мог под ним уединиться и отдохнуть. Генрих слез с коня и терпеливо дожидался, пока с телег из обоза подносили и ставили скамьи и стол, черепахами плывущие через суетный строй. Вскоре у монарха и его приближенных уже были места, где сесть, и подобие шатра, прикрывающего от ветра, суеты и посторонних глаз.

Когда королевского коня увели кормить и чистить, Генрих созвал к себе Перси, Сомерсета, Бекингема и Дерри Брюера. Стянув латные рукавицы, он кивнул слугам, и те поставили перед ним на стол кубок, кувшин с вином и блюдо с ломтями холодной говядины. Четверо собравшихся стояли в тишине, ожидая приказаний.

Король Генрих сделал большой глоток и причмокнул губами. За передним рядом стражников он заприметил своих медиков и нахмурился, еще раз прислушавшись к своему внутреннему состоянию. Ничего, вроде бы все в порядке. Временами, правда, находят моменты рассеянности, когда путается и теряется нить мысли, но они так же быстро и проходят. А потому нет нужды подзывать этих старых пауков с их назойливыми ощупываниями, снадобьями и микстурами.

– Милорды и мастер Брюер. По всей видимости, слушать дела у нас сегодня не получится. Предмет нашей заботы сейчас – разномастное сборище изменников возле этого города. Какими вы располагаете сведениями? Может, у кого-то есть предложения?

Первым заговорил Сомерсет. Он еще до въезда короля разослал по городу разведчиков. Судя по мрачности лица, вызнанное его не радовало.

– Ваше величество. С востока сюда есть три входа. Два – это узкие дороги; можно сказать, тропки. Снаружи города мы миновали заросли терновых кустов. Если малость потрудиться, то те две дороги можно перегородить от сколь-либо решительного натиска. Третья дорога шире, а потому для перекрывания сложней. Для этого мне могут понадобиться столы из здешних домов, а может статься, что и телеги, и даже стропила.

Он не сказал, что уже отдал приказы и что сорок человек у него уже вовсю занимаются укреплением той части города. Есть вещи, упускать которые в силу их срочности просто недопустимо, и Сомерсет ждал, что король ограничится лишь коротким кивком.

– Мне прятаться в терновнике? – тихо спросил Генрих. – Я… Это как же так, милорд Сомерсет? Монарх, король Англии, да еще менее чем в тридцати милях от собственной столицы…

Он умолк, а его пальцы замерли, перестав тарабанить по столешнице.

После минуты неловкой тишины Дерри нервно сглотнул. Король, чего доброго, мог впасть в очередную прострацию, которую необходимо было заполнить хотя бы словами, вне зависимости от того, слышит их Генрих или нет.

– Ваше величество, – почтительно обратился он, – о каком бы то ни было ущербе вашей чести речи сейчас не идет. У нашего порога сейчас стоят три волка. Никто не оставляет двери своего дома открытыми, когда на него смотрят хищные голодные глаза.

Он сделал паузу, в ходе которой король Генрих кругло моргнул и тряхнул головой, подняв взгляд, в котором начинало сквозить смятение.

– Пока мы не разузнаем намерений Йорка, Солсбери и Уорика, ваше величество, само благоразумие диктует запереть перед ними дверь.

– Да-да, конечно, Дерри, – с грустной покорностью вздохнул Генрих. – Как скажете. Вашему суждению я доверяю.

Под неотрывным взглядом графа Перси король поднял голову, и глаза его налились гневливостью, став ярче.

– Ну а вы, граф Перси? – осведомился он. – Что вы там маячите как столб? Сколько у них людей стоит в поле? Отвечайте, не молчите. Я вас сейчас спрашиваю так же, как вы сами недавно изволили тормошить моего сквайра Джеймса.

Старик граф сжал губы в нитку. Бог обратил королю в немилость его самого злейшего врага, но уверенность графа сейчас трепетала, как свеча на ветру.

– Мои люди докладывают о трех тысячах, ваше величество. Из них по меньшей мере четыре сотни лучников Уорика, все в красном. Еще две тысячи составляют копейщики и топорщики, остальное верховые. Сила немалая, с учетом, что они, как вы изволили сказать, изменники. Среди них Солсбери со своим сыном – двое самых злокозненных, которые не выказывают вашему монаршему авторитету ничего, кроме пренебрежения. Лично мне ясно окончательно: опала их только обозлила, сделав еще более опасными. И движет ими единственно стремление показать свое неповиновение королю.

Сидящий у вина Генрих снова приложился к кубку, в который тут же подлил вина стоящий подле государева плеча слуга.

Три тысячи? – нараспев повторил Генрих. – Боже милостивый. Значит, состояние таких, как Йорк и Солсбери, и впрямь выросло сверх всяких допустимых пределов, если они могут себе позволить содержать и кормить такую армию. Брюер, – зацепился король глазами за своего главного шпиона, – за вычетом моих челядинцев, судей, герольдов и иже с ними, сколько ратных людей стоит в моем Выезде сегодня?

Как раз этот вопрос Дерри плотно обсуждал с Сомерсетом на подходе к городу.

– Не более полутора тысяч, ваше величество. Хотя, если надо, то можно вооружить еще и с сотню из числа слуг.

– С нами сплошь отборнейшее воинство, – сказал Перси. – Личная стража ваших лордов, государь. Каждый из них стоит как минимум двоих невиллских ратников. Которые, несомненно, стоят ни живы ни мертвы от одной мысли, что смеют посягать на своего короля.

– Подумайте о Йорке, лорд Перси, – едко и умно заметил Сомерсет. – Вам, я вижу, все не дают покоя Невиллы, отец и сын, а между тем командует там Йорк – тот самый, что еще недавно был Защитником и Радетелем королевства. И нас должна тревожить именно их преданность Йорку, а не ваши междоусобные распри.

Старик Перси еще не успел полыхнуть желчным ответом, как Сомерсет снова обратился к королю:

– Ваше величество, могу я просить вашего разрешения на то, чтобы перекрыть те три дороги? Пойти на такое большое войско нам затруднительно, но мы можем от них отгородиться: если захотят напасть, то пусть лезут на терновник.

– Да, распорядитесь, – кивнул Генрих, все еще мрачно прибрасывая расклад сил, который был явно не в его пользу.

Сомерсет приказал вызвать одного из своих людей, которому непререкаемым тоном выдал указания. Между тем подчиненный прекрасно знал, что заграждения уже возводятся, и Сомерсет поспешил вытолкать этого человека прежде, чем его замешательство начнет вызывать вопросы.

За то время, пока Сомерсет отлучился и вернулся, Генрих успел встать со своего места. Шеки у него слегка зарозовели от вина, но что отрадно, он был в себе и полон решимости.

– На колокольне, что в конце рыночной площади, выставить человека: пускай звонит сразу же и выкрикивает новость, независимо от того, с какого конца начнется приступ. Когда я уже здесь, с фланга меня не обойти. Молитесь, милорды, чтобы те, кто встал против меня в засаде, еще не задумались о масштабах и всех последствиях своих деяний. Отсюда я не уйду, покуда угроза нам или не рассосется, или не будет сломлена. Хотят – пускай идут приступом. Тогда этот город мы превратим в твердыню, о которую они расшибут свои головы. Теперь ступайте по своим делам. Что бы ни затевали Йорк и Солсбери, мы…

Голос короля Генриха пресек растущий снаружи шатра гвалт. Сквозь толпу солдат судорожно продирался герольд в черном, с белой йорковской розой на плече, на каждом шагу получая тычки и затрещины. С макушки у него уже стекала струйкой кровь; тревожно-бешеные глаза тщетно выискивали хоть какой-то очажок безопасности. По дороге он взывал, чтобы его пустили к королю.

– А ну пропустите его сюда! – рыкнул Генрих, так что солдатня вблизи поспешно расступилась. – Разойдись!

В тяжелом колыхании рядов образовалась брешь. Герольд – отдувающийся, бледный – пал одним коленом на булыжник и согбенно протянул свиток с восковой печатью Йорка. Свободной рукой он коснулся раны у себя на голове и в смятении поглядел на измазанные красным пальцы.

Гонец угрозы собой не представлял, но тем не менее свиток у него принял Сомерсет, не давая возможному врагу приблизиться к королю на расстояние удара; он же сломал печать. Нетвердо стоящего герольда отвели в сторонку, а герцог тем временем спешно читал послание, каменея при этом лицом.

– Что там? – нетерпеливо спросил Генрих.

– Он требует у вас меня, ваше величество, – с кислой ухмылкой ответил Сомерсет. – Чтобы вы выдали меня ему, а заодно и графа Перси. Дескать, мы оказываем на ваше величество вредоносное влияние и возводим хулу на его усердную службу, преданность и верноподданнические чувства. У вас он испрашивает милости и прощения за то, что стоит во главе войска, но… – Сомерсет вернулся вниманием к свитку, шевеля губами, – от себя он пишет, что ему не нужно ничего, кроме справедливого суда над «гнусными злошептателями» при вашем дворе.

– А я там упомянут? – поинтересовался Дерри Брюер.

– Вы нет, – не глядя в его сторону, бросил Сомерсет.

– Вот негодяй! – с чувством выдохнул Дерри. – Нет, ну надо же: столько лет я торчу у него занозой в боку, а он даже не удосуживается включить меня в свой перечень врагов. Ей-богу, это еще хуже, чем когда тебя преследуют!

На возмущение шпиона Сомерсет, не отвлекаясь от чтения, лишь скривился в улыбке. Дерри, в свою очередь, посматривал на короля в надежде, что предотвратил вспышку высочайшего гнева. Генрих при чтении письма сделался подозрительно спокоен, даже флегматичен, и кровь отлила у него от лица. Он как во сне, откуда-то издалека промолвил:

– Еще никто из моих лордов не обращался ко мне с такими дерзостями. Ответьте же ему, Сомерсет. – Король огляделся и с сухим блеском в глазах, уже крепнущим голосом продолжил: – Пошлите к нему вашего герольда. Пусть он там во всеуслышание объявит: Йорк, Солсбери и Уорик будут объявлены изменниками, прокляты и ославлены, если немедленно не покинут этого места в ожидании моего суда и в молитвенных упованиях на мою милость. Только это, и больше ничего. А там посмотрим.

Старик граф буквально цвел. Разудалый весенний день не мог для него задаться лучше, чем с гнева короля, булатом звенящего в том числе и против врагов Перси. Сомерсет с поклоном вышел. Дерри помедлил лишь для того, чтобы заручиться разрешением Генриха отправиться следом. Тогда, крепко ухватив за руку все еще кровоточащего герольда Йорка, он двинулся к завалам из бревен, мебели и хлама.

По всему было видно, что люди Сомерсета работали не покладая рук с самого своего прибытия в город. Они не только повырубили терновник, но и связали меж собой дюжины тяжелых столов и стульев, перегородив ими все три дороги, что вели в Сент-Олбанс с востока. Непреодолимым этот заслон назвать было нельзя – все созданное одним человеком может быть порушено другим, – но сюда, не дожидаясь приказа, уже стянул своих валлийцев Джаспер Тюдор. На равных промежутках здесь виднелись невысокие чернявые люди с длинными луками из тиса, готовые защищать этот рубеж, а при необходимости и влезать на него для лучшего обзора. Представив себе попытку штурма такого заслона, Дерри невольно поежился. Войску Йорка, если оно двинется на короля с этого фланга, не позавидуешь.

Сомерсет, невзирая на протесты, переваливал через заслон йорковского герольда, который лишь чертыхался, цепляясь и раздирая одежду о сучья и выступы. Видно было, как он, перелезая, пытается запомнить расположение лучников. Увиденное его не радовало.

В эту секунду снаружи из-за заслона вжикнул камень, под которым один из валлийцев, ругнувшись по-своему, пригнулся, иначе бы ему прилетело между глаз. Дерри в гневе поджал губы.

– Милорд Тюдор! – громко окликнул он. – Вашим людям известно, что король Генрих велел всем стоять на местах и не ввязываться в бой?

Вообще-то это было не совсем так, а окрик предназначался в основном тем, кто мог невзначай пойти на поводу у своего гнева или внезапной боли. Тот лучник сердито полыхнул глазами с вышины заслона, а Джаспер Тюдор, кивнув, сказал ему что-то на валлийском, отчего тот пригнул голову и стал снова глядеть наружу. Снаружи о дерево шарахнул гораздо более крупный каменюка, и Дерри вполголоса прошипел проклятие. Солсбери сейчас наставлял своего собственного герольда (не секрет, что перед угрозой расправы кое-кто из ратных людей перестает быть надежным). Вот один из валлийцев выкрикнул что-то злобно-язвительное кому-то, неразличимому по ту сторону заграждения; товарищи остряка зашлись улюлюканьем. В это мгновение сердце Дерри пронзила игла тревоги. Заграждение состояло в основном из сухого дерева. Да, на случай возгорания с этой стороны были заготовлены ведра с водой, но ведь это смотря чем и как поджигать.

Сомерсетов герольд закончил кивать, выслушивая указания, после чего валлийцы помогли ему вслед за йорковским гонцом перебраться через завал. Вид у герольда был бледный: кому хочется вот так, по своей воле, пробираться через глумливые ряды без пяти минут неприятеля?

К Дерри, смотрящему через зазоры в баррикаде, подобрался Сомерсет. Вид у него был озабоченный.

– Если Йорку достанет благоразумия, то он отведет своих людей прежде, чем ему в глотку вонзится копье или кто-нибудь выкрикнет нестерпимое оскорбление, – сказал он.

– Это люди Солсбери, милорд. И ощущение такое, что они распаляются перед дракой. Если вы услышите, что сюда направляется граф Перси, то, может, у вас получится его остановить. У Перси с Невиллами имеются счеты, и очень бы не хотелось, чтобы они взялись сводить их сегодня. Вы меня, безусловно, понимаете.

Не успел Дерри договорить, как полетели еще камни, и один из валлийцев слетел с верхотуры, проехав юзом по терновнику и уместившись меж двумя большими дубовыми столами. Соседние лучники разразились гневными криками, а один из них начал, оскалив зубы, натягивать тетиву: по лицу у него струилась кровь. Джаспер Тюдор гаркнул приказ, но лучник уже пустил стрелу и победно взвыл. Еще с полдюжины восприняли это как призыв к атаке, и приказы Тюдора утонули в реве с обеих сторон. На миг сквозь гвалт прорвался вопль боли, а затем Дерри чуть не потерял равновесие оттого, что все заграждение закачалось, волнами подаваясь из стороны в сторону. Слышно было, как дерево секут топоры, и Дерри из ножен у бедра выхватил свой нож-сакс, больше похожий на короткий меч.

– Боже правый! – тревожно выговорил он. – Милорд Сомерсет, нам тут нужно побольше людей!

Мольбы оказались услышаны: к перегороженной дороге уже подбегали солдаты с мечами наголо. Сомерсет приказал им образовать строй, и Дерри отшагнул назад, за линию обороны. Завал все же выполнял свое предназначение, кто бы через него ни ломился – разозленная орава или упорядоченный авангард штурмовых сил Солсбери. Какое-то время преграда была способна сдерживать натиск, в то время как тюдорские лучники сыпали сверху стрелы, выкрикивая друг другу отсчет о выборе цели вблизи. Удивительно: кто-то из них даже декламировал рифму – запев и общий отзыв, по которому валлийцы натягивали тетиву, делали выстрел и готовились к следующему залпу.

– Я буду держаться здесь, Брюер, – сказал Сомерсет, замечая, что Дерри нетерпеливо переминается с ноги на ногу. – Идите!

Дерри пустился бегом и, обогнув тесовый дом какого-то зажиточного купца, пробежался вдоль второго и третьего заграждения, которые были, пожалуй, покрепче первого. Две узкие дороги перегораживались заслонами вдвое выше человеческого роста. Сейчас они кишели солдатами, которые взбирались на коньки домов по обе стороны улицы, чтобы разглядеть неприятеля.

– Удерживать позицию! – кричал на подходе Дерри, не обращая внимания на свое самоуправство. – Им не пройти!

Убедившись, что заслоны достаточно прочны, он припустил вверх к рыночной площади, где все так же оставались утиснуты король и основная часть его колонны. На каждом своем шагу Дерри миновал людей, которые заполошно вскакивали, отвлеченные от еды и отдыха, и стекались вниз на звуки сражения. Везде царили гвалт и сутолока, без единой фигуры, которую можно было назвать начальственной в столь нужном, поистине решающем смысле этого слова. Кляня вполголоса Йорка и Солсбери, он, пыхтя, взбирался на холм, пока легкие не уподобились раскаленным кузнечным мехам.

Стоя лицом к Сомерсетову герольду, Йорк судорожно сжимал за спиной кулаки. Перед бывшим протектором и графом Солсбери гонец опустился на колени. Судя по тому, что на нем был табард Сомерсета, а не короля, суть послания можно было угадать еще до того, как посланец откроет рот. По мере того как герольд с заиканием бормотал заученные слова, Йорк все более мрачнел. Между тем то, что король Генрих в окружении своих верных лордов излагал веско и внятно, здесь, в шатре у Йорка, звучало хлипко и сбивчиво.

– …Стало быть, вам следует, э-э… отбыть, в общем, из этого места и ждать… ждать суда короля и… – под тяжелым немигающим взглядом Йорка герольд осекся, потерев себе макушку, – ждать, стало быть, молясь о его милости. Вот.

Посланец умолк, для себя лично молясь лишь о том, чтобы его сейчас за это сообщение не засекли до смерти. Где-то там, ближе к городу, зрела какая-то заваруха: крики, взбухание гневных голосов. Но сейчас все это казалось каким-то сторонним, далеким. Нервно сглотнув, герольд поник головой.

– Проклят и ославлен? – качнув головой, в тихом удивлении повторил Йорк. – Значит, король Генрих не предлагает мне ничего, кроме проклятия?

– Мне было велено лишь повторить слова короля, милорд. Я… Добавить что-либо еще у меня нет разрешения.

К этому моменту крикотня переросла в штормовой рев, и Йорк рассеянно поднял голову, отвлекшись от злосчастного, вызывающего скучливое презрение гонца.

– Граф? Пошли кого-нибудь взглянуть… Впрочем, нет, схожу сам.

Он прошагал мимо герольда, не удосужившись его отпустить. Сразу вслед за Йорком вышел и Солсбери, так что гонец остался в шатре один, устало отирая пот со лба.

Оглядев поле, Йорк чертыхнулся: поперек проезда успел вырасти целый завал из всякой всячины, который сейчас тяжко ходил ходуном, а по его верху, тоже покачиваясь, перебирались лучники, успевая при этом пускать вниз стрелы. Всюду стоял гвалт – крики, вопли.

– Отведи своих людей из-под стрел, – сумрачно бросил Йорк, – и созови командиров.

Солсбери молча склонил голову, стараясь не показывать своего злорадного удовольствия. Шанс замирения пришел и минул в нескольких необдуманных словах, брошенных королем. Генриха сейчас впору было благословить.

Солнце еще не набрало полную силу, когда вокруг Йорка собрались тридцать два воина – все как один бывалые, с хорошей оснасткой и опытностью, позволившей им встать над ратью своих благородных господ. Йорк видел их мрачную решимость, и слова выбирал ей под стать.

– Я принял у себя герольда короля Генриха, – начал он голосом, сочетающим в себе соразмерную толику праведного гнева и уязвленности.

К небольшой группе командиров уже сходились сотни солдат, понимая, что сейчас решается их судьба. Заслоны были оставлены, к вящей радости валлийских лучников, провожающих отступающее воинство глумливыми выкриками. Снизу у нагромождения из терновника и ломаной мебели лежало с дюжину уже остывающих тел.

– Моей надеждой, моей целью было уладить это разногласие, не прибегая к оружию, – суровым голосом продолжал Йорк, – но я оказался отвергнут. Король Генрих окружен злыми людьми, у которых нет чаяний иных, кроме как попирать имя Йорка и имя Солсбери. Да, и еще графа Уорика. – Гнев распирал герцога настолько, что он уже не говорил, а ревел: – Но не путайте! Ссора моя не с королем! Я не изменник, хотя есть такие, что в скудоумии своем готовы клеймить этим грязным словом и меня, и вообще любого из вас, кто только подвернется им под руку. Я не верю, что мой призыв к справедливости и вовсе доходил до государя, ибо перехватывался и утаивался придворными лжецами и словоблудами. Ибо если б слова мои дошли до короля, он бы пригласил меня на встречу для примирения!

Он приостановился, глядя, как его слова начинают постепенно пробирать великое множество сердец. Грудь у Йорка вздымалась, а рядом с ним в молчании стоял Солсбери, наблюдая, как гнев его друга охватывает люд, а главное, дает ему нужный накал.

– Но вместо этого я был унижен и посрамлен, отрезан от милости короля его недостойной свитой! И теперь получается, что на всех, кто стоит сейчас посреди поля, будет объявлена охота для повешения, если только мы нынче же не отстоим свою правоту. Таков единственный выбор, что был мне предоставлен. И что, я должен трусливо от него увильнуть? Оставить короля в изменнических путах злошептателей, в ожидании позорного судилища, по итогам которого мне и всем вам наступит конец?

Эти слова всколыхнули теснящуюся за своими капитанами толпу. Раздались яростные крики в поддержку предводителя, рев и рык из неоформленных слов. Многие здесь были уроженцами Йоркшира, преданными дому своего господина сильнее, чем самим себе. Даже среди одетых в красное сторонников Уорика гневно взметались кулаки с призывами прижать королевских советников к ногтю.

– Они уже пролили кровь честных людей, которые не хотели ничего иного, кроме как мира! – надрывно вещал Йорк, указывая на заграждения и разбросанные возле них трупы. – Что ж, ответ от меня они получат. И ответом моим будет то, что мы снесем этот их плетень из кустов и освободим короля из их пут!

Все громче и яростней вопила густо дышащая чаща тел, топчась по вывороченной земле.

– И вы, и я, мы все в ответе за безопасность государя нашего короля Генриха! – строго предостерег Йорк. – Ни единого волоса не должно пасть с монаршей головы, ибо это падет на душу вашу и честь! Я не изменник! И не вижу вокруг себя ни единого, кто бы им был – здесь, среди нас!

Шум все возрастал, и Йорку, чтобы быть услышанным, приходилось уже в буквальном смысле драть глотку.

– Командиры! Возвращаетесь к своим ратникам! Мы ворвемся в этот город и спасем короля Генриха от тех, кто удерживает его как в оковах. Ступайте же все, благородные в своей ярости воины! Йорк слева, Солсбери посередине, Уорик справа – строимся в ряды! Возьмите мне этот город! Спасем нашего монарха! Боже, храни короля!

Последние его слова утонули в громовом реве. Капитаны ринулись по своим построениям, а за ними уже бежали сотни ратников – толпа словно взорвалась с того места, где внутри ее стоял Йорк. Призыв разнесся, как огонь по смоляной нитке. Минута-другая, и оружие было расхватано, а сумбурное кипение толпы преобразилось в стройное воинство, стоящее лицом к городу.

Солсбери, Уорик и сын Йорка Эдуард молча дождались, когда Йорк повернет к ним свое раскрасневшееся от крика лицо. Старший Солсбери благоговейно качнул головой:

– Боже правый, Ричард. В эти минуты я видел в тебе твоего прадеда. Сразу видно: благородство крови в человеке говорит само за себя.

– Все помнят: вначале я хотел мира, – напомнил Йорк. При этом он не сводил глаз с сына, взглядом внушая ему свое чувство. – Короля Генриха я всего лишь освобожу от тех, кто держит его в заложниках. Не более, но и не менее. Таково мое слово. Пусть меня зовут изменником, но я им не буду.

Юный Эдуард кивнул, глядя на отца с неумеренным восхищением.

– Держись возле меня, удалец, – по-отцовски мягко сказал ему Йорк и поднял голову, чтобы подать решающую команду. – Граф Солсбери, – продолжил он, – окажите мне честь, займите позицию по центру строя. Граф Уорик, за вами правое крыло. Всего в город ведут три дороги, и все они сейчас перегорожены неприятелем. Держу пари, что на холм я взойду раньше вас.

Как он и ожидал, все улыбнулись; Йорк же, наоборот, посерьезнел.

– Берегите короля, милорды, – молвил он, свои слова сопроводив непреклонно-грозным взглядом. – Храните его превыше всего на свете; коли надо будет, то и ценой собственной жизни. Мы в ссоре с Сомерсетом, Бекингемом и Перси, но не с Генрихом Ланкастером. Дайте мне ваше слово.

Все трое поклялись честью, и Йорк удовлетворенно кивнул.

– Утро уже состарилось, – прищурился он на небо. – Вот и хорошо. Нам сейчас как раз нужен свет дня.

14

Своих лучников Джаспер Тюдор разделил между тремя баррикадами – по три десятка на каждую, с опытным капитаном во главе. Он знал, что его люди – ценное вкрапление в Королевский выезд, но что они превратятся в жизненно важное звено его обороны, валлиец изначально догадываться не мог. Некоторые из зажиточных домов, выходящих на поле Кифилд, имели высокие стрельчатые окна, что делало их неоценимыми для защиты позиций, и лучники исправно осыпали из них стрелами силы атакующих. С замирающим, точно над пропастью, сердцем Тюдор следил, как содрогаются и покачиваются наспех сооруженные заслоны. Нет, это была уже не стычка или случайная вылазка. Три армии, выстроившись на вытоптанном поле, с ревом и тысяченогим гулом двинулись на приступ.

Тяжко раскачиваясь, заслон стонал, как живой. Слух улавливал, как в его середине что-то с натужным треском лопается – звук, отличный от теньканья луков и вжиканья стрел. Солдаты Йорка пускали в ход гвизармы, цепляя ими веревки и таща на себя. Другие в это время прикрывали трудяг щитами. Если б не молодцы Тюдора, заграждение разнесли бы в щепу за считаные минуты. Но этому как раз мешали лучники: всего с дюжины футов они пускали в наиболее ретивых стрелы, со смехом подсчитывая каждую сраженную жизнь. Кто-то из стрелков нараспев декламировал «Гододина» – эпос, поднимающий боевой дух (правда, лишь тем, кто знает язык; остальных гортанные валлийские вирши, наоборот, выводили из себя).

Неожиданно для себя Тюдор увидел, как вниз с холма к нему спешит лорд Эгремонт во главе примерно сотни топорщиков. Сын Перси на ходу довольно улыбался, оценивая, видимо, предусмотрительность валлийского собрата, без которой завалы к его подходу были бы уже наверняка разобраны, и людям пришлось бы иметь дело с прорвавшейся лавиной врага. А так лучники все еще исправно собирали свою кровавую жатву, хотя запас стрел уже скудел, а руки и плечи дрожали от безостановочного напряжения.

Тюдор подался в сторону от посыпавшихся сверху кусков кладки. Кто-то из его парней вломился в примыкающий к улочке дом и пробил в стенке верхнего этажа брешь. Один из стрелков, обхваченный со спины товарищем, свесился вперед, выискивая удобную точку пристрелки. Но в эту секунду в его кожан вонзилась пущенная со стороны поля стрела, и лучник кувыркнулся вниз, чуть не прихватив с собой и товарища, который едва успел отцепиться. Наблюдавший эту сцену Эгремонт лишь растерянно ругнулся, хотя ни для кого не было секретом, что лучники есть и у Йорка. Их, похоже, сейчас как раз вывели на позицию, что сильно осложняло оборону проулка – и прицеливание, и саму стрельбу. Теперь, чтобы не стать мишенью, лучники Тюдора рисковали высовываться не дольше чем на секунду. Это не замедлило сказаться на точности попаданий, и люди Йорка уже вполне успешно растаскивали гвизармами места поподатливей, шумно радуясь любому отброшенному кусту, сдвинутому бревну или перерубленной веревке, затрудняющим проход. Со стороны улицы было видно, как люди Эгремонта подносят еще какие-то столы, подволакивают кусты и рухлядь, чтобы забить ими образовавшиеся прорехи. И заслон снова уплотнялся почти настолько же, насколько оказывался разобран.

На приближении Эгремонта Джаспер Тюдор обернулся. Он был графом, а Эгремонт всего лишь бароном – различие в титулах, согласно которому валлиец, к своему тайному удовольствию, получил чинный поклон. Барон был выше и шире в обхвате, с мощной грудью и плечами закаленного ратоборца. Зато Джаспер Тюдор доводился сводным братом королю. Барона он встретил непринужденной улыбкой.

– К своему отцу я послал скорохода, – сообщил Эгремонт. – Думаю, мы их сможем здесь удержать. Но людей нам понадобится больше, – озабоченно добавил он, – прежде всего, чтобы вовремя чинить заграждение.

Произнося эти слова, он хмурился, и было ясно почему. Воины вроде Эгремонта учились действовать на полях сражений, маневрировать и наступать, а не отбиваться из-за столов и терновника в убогих проулках. Если солдаты Йорка прорвутся, то бой обещает быть жестоким; до этих же пор это не сражение, а ерзанье: ни туда ни сюда. А пота и крови все равно много.

– У вас есть еще какой-то замысел, кроме как удерживать дороги? – осведомился Тюдор.

Эгремонт невесело покачал головой.

– Пока ничего. Хотя бог знает, нельзя же королю стоять в этом городишке вечно. Мне кажется, я видел, как на юг отсюда проскакали гонцы. Хотя если это за подкреплением, то ждать его здесь придется с неделю, не меньше.

– К Йорку за это время тоже может подтянуться подмога, – почесывая подбородок, высказал соображение Тюдор.

– Отец у меня говорит: вы, валлийцы, хитрецы не хуже шотландцев, – с легкой небрежностью улыбнулся Эгремонт. – Ну так пустите же свою хитрость в дело: придумайте, как нам ловчее сладить с неприятелем? Мне ужас как хочется увидеть нынче голову Солсбери на пике, а с ней и головы его сыновей. Вот тогда его дому действительно будет нанесен непоправимый урон. Меня такая мысль, во всяком случае, греет.

– Ваш отец, я заметил, не очень-то жалует моих соплеменников, – осмотрительно заметил Тюдор.

– В самом деле, – усмехнулся в ответ Эгремонт, – он называет вас «ложкоперами». Прут со стола ложки, хоть привязывай. Однако ваши луки он ценит по достоинству. Мне же еще лишь предстоит определиться со своим мнением.

– Насчет людей или луков?

– Людей, само собой. Кому-нибудь из ваших лучников я бы даже пожаловал неплохой манор. А что. Пускай они неравнодушны к чужим ложкам, но видит бог, стрелки из валлийцев отменные.

Тюдор поднял бровь: что это за щедрость накатила на барона? И тут же сообразил, что англичанин намеренно пытается его поддеть потехи ради. А потому в ответ валлиец шутливо хмыкнул.

– Они мне тут недавно сетовали, что до ложек никак не могут добраться. Едва останавливаются в Англии на постой, как какая-нибудь местная девица уж затаскивает их в укромный уголок. А потому те ложки вам самим как-нибудь сгодятся, вскармливать в будущем году валлийских бастардов.

– О да, этим словом отец вас тоже именует, – припомнил Эгремонт, хлопая Тюдора по плечу. Оба развязно рассмеялись, и напряжение друг к другу схлынуло. Томас протянул ладонь, и Джаспер Тюдор резко ее сжал, но не тут-то было. А ну, кто кого?

От забавы их отвлекло появление троих ратников в сине-желтых сюркотах Перси – они спешили с холма, неся с собой знамена.

– Если надо – будем держаться здесь хоть день, хоть всю неделю, – сказал Томас, радостно и пристально наблюдая за приближением своих. – Досадно, что мы не можем нанести встречный удар, но отыграться на враге можно и с этих барьеров. Пусть хотя бы король пребудет в безопасности, и то ладно. Несмотря на всю свою безбожную спесь, для нападения Йорк и Невиллы выбрали не тот город, да и не тех людей. Так что они еще пожалеют, что нарвались.

Уже час с лишним Уорик холодно взирал, как под прикрытием щитов солдаты с гвизармами безуспешно атаковали барьер высотой с конного всадника. Все утро Уорик наступал на горло своему гневу. У отца с Йорком находиться здесь были свои резоны, но получается, что они сами, каждый по-своему, сковывали действия своих капитанов. Йорк хотел замириться с королем, а отец жаждал одного: посчитаться с семейством Перси. В результате оба теряли всякое преимущество от использования более крупной армии, приведенной под Сент-Олбанс. Будь у Уорика сила заставить солнце заново взойти, он бы позаботился обставить все так, чтобы встреча с королем произошла на дороге, среди чистого поля. Тогда бы король Генрих был вынужден сдаться, иначе его колонна оказалась бы разбита и смята одной лишь численностью йоркских латников и лучников. Но вместо этого отец Уорика и Йорк ввергли себя в положение, где три тысячи людей оказались вынуждены просачиваться в город сквозь трубу узких проулков. Огромное преимущество в числе сошло, в сущности, на нет; оставалось благодарить Бога и себя хотя бы за то, что делали свое дело лучники, мешая, со своей стороны, валлийцам беспрепятственно стрелять. А иначе, без уориковских красных акетонов, натиск превратился бы для врага просто в стрельбище. Тем не менее заграждения по-прежнему стояли, и выпады с флангов ни к чему не приводили.

Уорик в глухом отчаянии стиснул зубы. От идеи поджечь заслоны он отказался сразу же, как только завидел по обеим сторонам узкой дороги деревянные дома с поперечинами балок. Если это сделать, то весь город превратится в адскую печь, а затем в погребальный костер для короля. Йорк недвусмысленно дал понять, что такого не потерпит, и теперь солдатам оставалось единственно растаскивать завалы, ловить телом стрелы и гибнуть без всякого продвижения вглубь.

Дав коню шпор, Уорик двинулся вдоль идущих сплошной линией задних стен домов. Отсюда видна была торчащая над городом колокольня церкви Святого Петра; чувствовалось, что с нее ведется наблюдение. Хищный прищур глаз – вот, пожалуй, единственное, что выдавало интерес Уорика к тому, что открывалось взору, но к его глазам сейчас никто не присматривался. Сент-Олбанс был городком древним и за главными улицами разветвлялся во всех направлениях. Назади домов здесь тянулись палисадники – в частности, за забором одного большого белого дома. Там мог находиться открытый участок, образовывая зазор вдоль всего строения. Неплохое место для прохода, если он там есть.

Люди короля перегородили дороги, так что отец и Йорк сейчас, само собой, штурмуют те заграждения. Однако по мере того, как Уорик всматривался в окружающий его пейзаж, его все больше пробирала мысль: неужто и другие пути перекрыты так же наглухо? В памяти ожил Лондон, наводненный прибывшим из Кента войском Джека Кейда – Уорик тогда как раз ему противостоял. Именно такое, чем-то схожее хитросплетение окольных дорог и тупиков наталкивало на мысль, что в городе есть – непременно должен быть – какой-нибудь другой маршрут в обход подобных препятствий.

Сейчас мимо проезжал один из вассалов Уорика, за которым трусцой бежала дюжина кольчужников с топорами и протазанами.

– Гэйврик! – окликнул Уорик, чувствуя щекочущий прилив волнения. – Сэр Говард!

Когда рыцарь, обернувшись, поднял забрало, он нетерпеливым взмахом поманил его к себе. Кольчужники остановились, привычно используя любую возможность передохнуть.

– Мне нужно… три сотни свежих людей. Сотня моих красных лучников, остальные топорщики со щитами. И чтоб они были порасторопней – такие, чтоб могли бегать и сеять сумятицу, если у нас получится прорваться. Ни в какие рога не дуть: здесь за каждым окном острые глаза и прыткие ноги, готовые, если что, бежать с вестями к сторонникам короля. Соберите мне этих людей, сэр Говард, и будьте готовы отправиться следом.

На какую-то секунду взгляд рыцаря скользнул туда, где за штурмом баррикад следили Йорк и Солсбери.

– А как же… – начал было он, но Уорик его прервал:

– Нет. Йорка я беспокоить не стану, пока сам не увижу, куда эта дорога ведет.

Уорику было двадцать шесть, и вассалы вроде Гэйврика перешли ему в услужение шесть лет назад, по наследству. Сейчас он изъяснялся приказным тоном сюзерена, требующего верности своему гербу и титулу.

– Слушаю, милорд, – сухо поклонился сэр Говард. – Парни, всем оставаться здесь, при лорде Уорике. Вести себя тихо, чтоб мне за вас не краснеть.

Последнее, судя по всему, адресовалось устрашающего вида детине, который уже успел усесться на землю и возился со своей сумой, доставая из нее съестное. На своего господина он покосился волчьим взглядом, так же по-волчьи отрывая зубами жгут вяленого мяса. Сэр Говард хотел было что-то сказать, но раздумал и, развернув лошадь, галопом поскакал к основному войску.

Уорик поглядел ему вслед, задумчиво сузив глаза, а затем обернулся к кольчужникам, что уже сидели, последовав примеру своего товарища. После секундного колебания он вдруг ощутил жаркую волну гнева – не столько на них, сколько на себя за нерешительность.

– А ну, встать всем! – рявкнул он. – Сражаться надо, а не рассиживаться!

Некоторые тут же повскакали с мест; другие поднимались медленней, строптиво поглядывая. На земле остался лишь один – тот самый застрельщик, который сейчас сидел с блаженной, бессмысленно-мечтательной улыбкой.

– Ты, я вижу, смеешь неповиноваться приказам на поле боя? – грозно воскликнул Уорик. – А ну, назовись!

Дерзец молнией вскочил. Роста и сложения он оказался могучего, ноздрястая физиономия наполовину заросла смоляной бородой.

– Зовусь Фаулер, милорд! Вот ведь незадача: задумался, не расслышал. К бою я готов, не извольте волноваться.

Слова он выговаривал с небрежной, нагловатой ленцой, вызывая неловкость у тех, кто переминался с ноги на ногу с ним рядом. Чувствовалось, что его здесь недолюбливают, прежде всего за то, что из-за его спеси вечно какие-то нелады. Но сейчас такие вот спесивцы были Уорику как раз нужны для осуществления замысла.

– Что ж ты, малый, нерасторопный такой, – ухмыльнулся он. – Ну да ладно, мы тебя подучим. Пойдешь со мной в город. Впереди всех. Будешь трусить – повешу, проявишь храбрость – награжу. Ну так что, – залихватски, чуть ли не как ровне подмигнул Уорик, – не подкачаешь? Отвечай сейчас, а то там уж поздно будет.

Направленный в упор взгляд господина Фаулер выдержал нарочито спокойно. После нестерпимой, казалось, паузы зрачки его темных глаз по-звериному съежились, жестоко и радостно:

– Биться я буду на славу, милорд. Когда еще выдастся шанс пустить кишки расфуфыренным ноблям короля? Я от такого дельца не откажусь ни за какие коврижки. Руки чешутся с самого Рождества. Только вы уж во главе, а я за вами.

– Тогда смотри, не вздумай отстать, – наказал Уорик, уязвленный такой дерзостью.

Дальнейшие препирательства прервало возвращение сэра Говарда с сотней лучников и двумястами латников, обступивших молодого графа, гарцующего на боевом коне.

– Мы на виду, поэтому торить прямую дорогу не получится, – объявил Уорик смолкшим в ожидании приказа ратникам. – Задача сейчас через сады и огороды этих домов пробиться наверх, к расположению короля. Выйти вперед всем, у кого молоты. Сшибать все, что стоит на пути. Не карабкаться же нам через заборы, как воришки за яблоками. – Он переждал смешки. – Если есть сквозной путь, то идем не останавливаясь. Если преграды воздвигнуты и там, то идем вдоль них и наваливаемся на первый же ряд обороны. Таков мой приказ. Клич наш «Уорик», но не раньше, чем мы прорвемся. Все ли ясно?

– Все, милорд, – вразнобой загудели голоса.

Уорик в это время спешивался. Фаулер на это удивленно поднял брови, но тропу, на которую рассчитывал Уорик, пройти верхом было нельзя. При этом доспеха он снимать не стал, хотя это и снижало подвижность. Снова вспомнился лабиринт темных лондонских проулков в дни неистовства Кейда, и Уорик невольно поежился.

Лямками он укрепил на руке щит и вынул меч.

– За мной. Молоты и топоры впереди.

Бежать в стальном панцире и латах было невозможно. Уорик шагал со всей возможной быстротой, а за ним тянулись его три сотни. Поначалу казалось, что они намереваются усилить собой натиск на баррикады, но затем Уорик взял направо, вдоль задних стен домов. Тяжелый топот и железное бряцанье, с которым продвигалась рать, готовая крушить все на своем пути, мало напоминали приятный звон бубенцов.

Уорик добрался до того заранее намеченного дома, остановив свой отряд поднятой рукой. Фаулер, как и обещал, шел рядом, держась так близко от плеча, что впору поостеречься: а не грохнет ли невзначай обухом. Сейчас он стоял впереди всех, приподняв бровь в спокойном внимании.

– А ну-ка приподними меня снизу за башмаки, – велел Уорик. – Хочу оглядеться.

Верзила положил топор и, крякнув, поднял графа так легко и быстро, что тот, если б вовремя не уцепился за забор, вполне бы мог кувыркнуться в сад.

Уорик, облегченно выдохнув, неторопливо огляделся. За забором вдоль дома действительно тянулся проулок, настолько узкий, что пройти там мог лишь один человек. Дальше находились ворота, отсекающие дальнейшую часть улицы, ну да это как сказать.

– Опускай, – скомандовал Уорик сверху.

Фаулер ничуть не напрягаясь, без намека на дрожь в руках повиновался, и молодой граф с тихим звяком опустился на землю. Верзилу он смерил желчным взглядом: вблизи оказалось, что он доходит ему лишь до кончика бороды. То же самое, расплывшись в улыбке, понял и Фаулер.

– Силен, – мимолетно одобрил Уорик, оборачиваясь к остальным. – Забор надо снести. После этого продвигаемся в город. Если доберемся до главной улицы, всем что есть мочи орать «Уорик» и нагнать страх на неприятеля. Основное их войско обороняет Кифилдское поле, но король наверняка окружен стражей. На холме посмотрим, как быть дальше. Надеюсь, ваши легкие и сердца еще сохранят способность к бегу.

– Если у вас, то и у нас, милорд, – пробормотал Фаулер.

– Закрой рот, – сердито бросил Уорик.

Верзила замялся, а в следующую секунду получил тычок в бок от одного из топорщиков.

– А ну ты, стропило, держи рот закрытым, – сказал кто-то еще. – Или хочешь туда, растаскивать под стрелами завалы? По мне, так лучше здесь.

Это сказал один из лучников в красном (Уорик, поглядев, тайком улыбнулся: сукно чистое, не замызганное – значит, акетон носится с гордостью).

Фаулер набычился, хотя чувствовал, что общий настрой против него. Развязки Уорик дожидаться не стал.

– Рубить забор! – скомандовал он. – Топоры и молоты, вперед!

Места для расправы железа над деревом хватало всего на нескольких. Забор был старый, добротный, с толстыми поперечинами из дуба. Но не прошло и минуты, как он оказался изрублен в щепу, и в пролом первым ступил Уорик, а за ним долговязой тенью Фаулер.

Хлипкие воротца на другом конце проулка можно было вышибить одним лишь весом доспеха. Под лихими ударами молотов они буквально лопнули и брызнули обломками на дорогу. Слева сюда доносился гвалт на ближней баррикаде – рев и вопли рассвирепевших сражающихся людей. Впереди тянулся узкий проход между рядами домов, уходя вверх на холм.

– Всем туда! – прокричал через плечо Уорик. – Не останавливаться!

Краем глаза он ухватил двоих солдат в цветах Перси. Оба они остолбенели, но не успели издать и звука, как были срублены размашистыми ударами топорщиков, а затем многократно растоптаны теми, кто шел следом.

Солнце уже взошло в вышину и ощутимо пригревало спины тремстам ратникам, что сейчас вместе с Уориком взбирались на холм. Города из них никто толком не знал, хотя было понятно: король, безусловно, находится на самой высокой точке обзора. Если неуклонно идти вверх, то в конце концов он неизбежно будет найден.

Откуда-то снизу доносились тревожные звуки рогов, а также крики, что в город прорвались с обеих сторон. Уорик самодовольно ухмыльнулся: весть о том, что он на городских улицах, наверняка уже дошла до отца и до Йорка. Чтобы преградить ему путь, защитники должны будут побросать свои заслоны. Вот тогда численный перевес Йорка скажется в полной мере.

Уорик, к собственному смятению, уже дышал навзрыд; по ребрам словно лупил изнутри молот, а глаза жгло остро-соленым потом. Не помогало и то, что забрало было поднято: стремительный подъем по склону в доспехе выматывал донельзя – не хватало еще, чтоб на вершине разорвалось сердце.

Пугливо вскрикивали в верхних окнах женщины, но это, пожалуй, единственное, что сопровождало кинжальный бросок Уорика; ратных людей навстречу даже не попадалось. А вот впереди уже и стык с главной улицей, можно сказать, на кромке холма. Даже не верится, что удача за все это время ни разу им не изменила. «Надо же», – только и подумал Уорик, изможденно припадая к стенке невдалеке от стыка улицы. Шлем он сронил на руку, чтоб к полыхающим легким был хоть какой-то доступ воздуха.

Сэр Говард недолго думая окликнул Фаулера, который стоял рядом с сюзереном:

– Эй. Высунь голову и сообщи, что ты там видишь.

Фаулер привычно скривил губу, но с приказом не поспоришь. Он подобрался к углу и осторожно выглянул. Поворачиваться обратно он отчего-то не спешил.

– Ну чего там? – нетерпеливо окликнул сзади Уорик.

– Вблизи сотня ярдов свободна, – обернувшись, доложил Фаулер и, блестя глазами, благоговейно добавил: – А еще я короля сейчас видел.

– В смысле, его знамена? – сердясь на верзилу за бестолковость, переспросил сэр Говард, думая для точности высунуться за угол самолично.

– Да нет же, говорю: самого короля. Стоит там прямо как я здесь. А вокруг сотни людей и шатер величиной с дом. В смысле, навес растянут.

Уорик еще не отдышался, когда сэр Говард подошел к нему за приказаниями. Его решающего слова ждали все три сотни, растянувшиеся вдоль проулка. Уорик снял латную рукавицу, чтобы отереть с лица пот. Удача шла просто небывалая – можно сказать, даже незаслуженная, – но отказываться от нее было бы просто глупо. Прорыв состоялся; оставалось лишь сожалеть, что вместо трех сотен сюда не приведена тысяча.

– Может, следует подождать, милорд? – словно читая его мысли, спросил сэр Говард. – Я могу послать гонца за подкреплением.

– Не надо, – поморщился Уорик. – Тот палисадник можно легко перекрыть, как и другие. Нас уже увидели, а ту тропу может удерживать даже горстка людей, причем до скончания века. Так что, сэр Говард, давайте-ка лучше понаделаем шума здесь. Будем атаковать. Те, кто сейчас на заграждениях, будут вынуждены для защиты короля кинуться сюда, на холм. Иного выбора им не остается. И тогда заграждения будут разобраны, а мы зажмем их войско с двух сторон.

Перспектива поднять оружие на свиту и ноблей самого короля подействовала на всех отрезвляюще. Топорщики и лучники обменивались нелегкими взглядами; многие крестились, страшась за свои дела кары Господней. Но никто не отступил, а Фаулер так и вовсе склабился, словно нашел кошель с золотом.

– Лучники встают поперек дороги, – сдавленным голосом выговорил Уорик. – Ряд как можно шире. Подставлять спину вашим стрелам я не хочу, поэтому делаем так: мы даем вам шанс для начала проредить их ряды, а затем вступаем в дело сами. Вы же держите позицию на случай, если их окажется слишком много и нам придется отступить.

– Милорд, позвольте мне одно слово? – кашлянув, спросил сэр Говард.

Уорик нахмурился, но дал себя отвести в сторонку от ближних ушей.

– Ну так в чем дело? – осведомился он. – Терять время на спор у нас нет. Прошу побыстрее.

– Если лучники откроют стрельбу вдоль улицы, милорд, то не исключено, что стрела может попасть в короля. Вы учли это? Ведь стрела, она не делает различий между кровью монарха и простолюдина.

Уорик ел его взглядом. Со смертью тестя и брата он унаследовал дюжину замков и свыше сотни маноров от Девона до Шотландии. Помимо этого, ему в услужение отошло еще и свыше тысячи солдат, присягнувших ему как новому графу Уорику. Сэр Говард был его вассалом и в силу этого должен был беспрекословно подчиняться. Видно было, как он сейчас чуть подрагивает от волнения, вполне сознавая, что рискует уже тем, что осмеливается высказывать сюзерену замечание. Глупцом сэр Говард отнюдь не являлся, просто времени сейчас было в обрез, а свалившаяся удача слишком хрупка, чтобы о ней дискутировать. Невдалеке зашелся неистовым звоном церковный колокол, прервав момент молчания.

– Вы можете уйти, сэр Говард, если чувствуете, что стоять со мной вам не резон. Мне выпал этот шанс, и я беру на себя всю ответственность за то, как все сложится. Вас я освобождаю от всякой вины. Она лежит на мне, на моей шее. Решите уйти – я после победы не возымею счетов ни к вам, ни к тем, кто с вами. Даю вам слово, однако решайте быстро, остаетесь вы или уходите.

Уорик отошел, оставив вассала стоять с приоткрытым ртом, в страдальчески нелепой позе. А когда обернулся, тот уже уходил вниз сквозь ряды ждущего воинства.

– Лучники! – воззвал Уорик. – Все должно решиться сегодня. Вы все слышали слова милорда Йорка. Если мы не устоим, на нас откроют охоту как на изменников. Знатность и богатство защиты не дадут, особенно нынче и в этом городе. А потому мой вам приказ – пускайте свои стрелы вдоль этой улицы! Пусть мое имя звучит как клич, пусть они узна́ют, что мы здесь. С Богом!

– Уооорииик! – грянуло три сотни голосов, перекрывая шум от сотни лучников, которая спешно выстраивалась поперек улицы, держа у бедра колчаны.

Секунда, и улица Святого Петра заполнилась пением стрел. Еще секунда, и последовал отклик: крики и сумятица на рыночной площади, где стоял король.

15

Едва заслышав громогласное «Уоррииик», все в королевском шатре застыли на месте. Истошный рев раздавался пугающе близко – настолько, что смолкли всякие разговоры. Король, который только что возвратился в шатер, рывком повернулся на шум. Бекингем набрал в грудь воздуха, чтобы выкрикнуть приказ, но тут на всю свиту, продирая в пологе шатра дыры, посыпались стрелы, а один из дворецких рухнул на колени со стрелой в груди.

Дерри Брюер распластался на земле. Бекингем, краем глаза заметив, как что-то мелькнуло, вскинул руку, но куда там. Отрикошетив от лат одного из рыцарей, стрела чмокнула его в лицо. Он тихо взвыл, ухватившись за древко: стрела засела, пронзив лицевую кость над зубами. Кровь хлынула в рот, и ее приходилось сглатывать или сплевывать. Утратив дар речи, герцог тяжело повернулся к королю, сознавая, что в живых остался только потому, что основную свою силу стрела потеряла при первом ударе.

Генрих стоял совершенно неподвижно, с мертвенно-бледным лицом. Сквозь лучистое мерцание слез Бекингем различал, что король тоже ранен. Стрела прошла сквозь спайку между латным воротником и оплечьем и торчала там, окровавленный наконечник высовывался наружу дразнящим язычком. От шока Бекингем часто задышал. Лиловея лицом, он схаркнул наземь очередной черный сгусток крови и сумел сделать шаг к королю, загородив его от стрел, с бойким жужжанием пропарывающих навес. Бекингем поднял голову, мутно оглядывая шатер, словно видел его впервые.

Граф Перси, вскинув свой сине-желтый щит, тоже метнулся на защиту короля. При виде стекающей наземь крови герцога он чопорно поджал губы, но закричал, когда король вдруг покачнулся и упал. Дерри Брюер вприсядку подобрался ближе и прикрыл короля собой.

– Врачи, разрази вас гром! – провопил Перси.

На его крик в шатер вбежал королевский хирург Скрутон, невзирая на то, что толстую холстину навеса по-прежнему пронзали стрелы. К этому времени над королем и вокруг него образовался целый панцирь из щитов.

– Да дайте же осмотреть! – прорычал Скрутон Дерри Брюеру, и тот, кивнув, посторонился. Под крышей из щитов главный шпион короля, сидя на корточках, безмолвно следил за тем, как хирург изучает рану.

Бекингем взирал на происходящее с тошнотным ужасом. Во рту как будто кипело, а каждое шевеление отзывалось хрупаньем в лицевой кости. Чувствовалось, что рана взбухает, налитые изнутри кровью губы уже распухли. Оставалось единственное: не поддаваться панике и выворотить эту застрявшую в щеке пакость. Он почти без усилия выдернул передний зуб, после чего в сумрачном молчании, не обращая внимание на кровь, стекающую спереди по дублету, потянул за древко. Земля под ногами – пьяная, легкая – поплыла из-под ног. Бекингем медленно опустился на одно колено и откинулся на спину.

Пока Скрутон занимался королем, возле Бекингема безмолвно возник Хэтклиф, роясь в своей кожаной сумке с инструментами. Медик, с нежной властностью убрав от лица пострадавшего руку, древко стрелы откусил миниатюрными кусачками. И уперев руку страдальцу в лоб, чтоб не дергался, приготовился удалить остаток стрелы с помощью лезвия и пинцета. Один быстрый рывок, и дело было сделано (попутно вылетел еще один неплотно сидящий зуб и оказалось рассечено нёбо). Бекингем закашлялся, захлебываясь кровью, перевернулся и стал неудержимо блевать. Кровь текла чересчур обильно, и Хэтклиф смог лишь приложить к порванным губам герцога тряпицу, прежде чем тот отключился.

Наповал в шатре сразило всего лишь одного – небывалая удача, при такой-то густоте обстрела. Остальные настороженно переглядывались, слыша, как близится топот множества ног. За шатром были раскиданы тела, шевелящиеся и неподвижные. Хромали на защиту королю рыцари с торчащими из доспехов стрелами; другие безмолвно лежали на последнем издыхании. Туканье стрел прекратилось, но его снова сменил клич «Уорик», который все нарастал.

– Люди Перси, ко мне! – не щадя голоса, проорал граф. – Все на защиту короля!

Из кипящей на холме толчеи к шатру со всех сторон начинали стекаться знаменосцы и рыцари. Шаткое равновесие на баррикадах сокрушилось в тот самый момент, как пронеслась весть о ранении Генриха – пока неизвестно, смертельном или нет.

– Милорд Перси, кто-то должен отдать приказ удерживать нижнюю часть города! – прорвался сквозь гам крик Дерри Брюера. – С известием о ране Генриха все наши сбегутся сюда. А за ними последуют Йорк и Солсбери. Прошу вас, милорд, отдайте приказ!

Граф Перси в сторону Брюера даже не поглядел. Рыча вполголоса проклятия, Дерри выскочил из шатра в поисках Сомерсета. Как раз когда он отдалялся, взлохмаченный стрелами полог шатра грузно рухнул: то ли от удара, то ли под собственным весом подломилась одна из центральных опор. Тяжелые складки укрыли короля и его хирурга как раз в тот момент, когда последний пытался перекусить щипцами стрелу и вынуть ее, не повредив нежных сосудов вблизи монаршего горла. Руки хирурга были скользкими от королевской крови, и оттого прочно ухватить древко стрелы никак не удавалось. К тому же к ране постоянно совал руки сам Генрих; в итоге Скрутон подтащил к себе одного из дворецких, приказав ему удерживать королевские длани. Вид сиятельного хозяина в полубесчувственном виде поверг слугу в шок – пришлось отвесить ему оплеуху, которая вывела его из ступора, и тогда он, наконец, осмелился взять монарха за руки, дав хирургу возможность продолжить работу. Тем временем рыцари вокруг кто поднимал, кто вспарывал тяжелые холстины, чтобы вызволить короля на вольный воздух.

По улице Святого Петра неслись с воздетыми мечами и топорами солдаты Уорика, вопя в бешеной хлещущей радости от посеянного ими хаоса. Против них вышла личная стража короля, выставив вперед линию щитов для поглощения первого удара. За ними торопливо выстраивалось остальное воинство. Две силы с тяжким лязгом столкнулись.

Дерри Брюер, с трудом превозмогая встречное течение людей, прущих вверх по склону, вслепую вопил об удержании позиций. Спору нет, жизнь короля в опасности, но если всем бросить баррикады, сражение будет проиграно. Удаляясь от рыночной площади, Дерри видел, что напор толпы лишь возрастает. А внизу городка уже раздавался победный рев воинства Йорка и Солсбери: там обнаружили, что защитники уходят со своих заслонов. Силы короля отступали к вершине холма, оставляя баррикады на растерзание.

Дерри потрясенно остановился посреди улицы, где его, ударяя плечами, обтекала толпа, после чего прижался к какому-то строению и здесь покинуто встал. Известие о том, что монарх в опасности, помутило всем разум. Верные солдаты как обезумевшие рвались на помощь, полные яростной решимости дать отпор тому, кто посягнет на его величество. Дерри сухо сглотнул. Он знал изначально: для него этот поход на север – занятие зряшное. Королевскому шпиону действовать надлежит втайне, разведывая крамолу и казня изменников исподтишка, под покровом темноты. Здесь же, беспощадно ярким утром, на открытых улицах, он был не более чем бренным телом, одним из многих. Хуже того: на нем даже не было доспеха, который мог бы его защитить.

Дерри поглядел по склону вниз, где уже прорывались солдаты Йорка, неистово растаскивая столешницы и откидывая терновые кусты. На них, осознавая угрозу, оглядывались с расстояния отступающие. Их выбор пал на вершину холма, может быть, из надежды собраться там для отпора и единым броском вытеснить неприятеля за город. Дерри покачал головой с горькой улыбкой отчаяния. У Йорка армия чуть ли не вдвое больше, причем именно за счет вооруженных людей, а не слуг и законников, что окружают короля. Так что исход считай что предрешен – особенно сейчас, когда король ранен. Бог, безусловно, проморгал ту единственную вражью стрелу, что нанесла такой урон.

Дерри набрал в грудь воздуха, чувствуя, как колотится сердце и подрагивают руки. Выбраться отсюда можно, в этом почти нет сомнения. Еще на входе в город он по устоявшейся привычке заприметил вероятный путь отхода. Неподалеку от Сент-Олбанса виднеются шпили аббатства, туда и можно сбежать. Там, если что, легко обзавестись монашьей рясой или укрыться среди братии. Есть также возможность скрыться из города к западу прежде, чем Йорк с Солсбери доберутся до рыночной площади. Так можно будет сохранить жизнь, с тем чтобы донести потом известие до королевы. Кому-то же надо уцелеть, чтобы это сделать. Выжить во все более бедственном раскладе. И почему для этого должен уцелеть кто-то, а не он, Дерри Брюер? Вон там, ниже по холму, от главной улицы ответвляется проулок; можно сейчас пробраться туда и просто исчезнуть. Такое он уже проделывал не раз. Йорк его в живых не оставит, тут и к гадалке не ходи. Вон там, прорвавшись через завалы, в его сторону уже направляются йорковские солдаты. Дорога меж двумя армиями расчистилась, а королевская рать сгрудилась в основном на площади. Йорк и Солсбери, несомненно, шли сейчас с кровавой дымкой в глазах, а Дерри стоял меж этими двумя силами один.

– Беги, – прошептал он сам себе. – Ну же. Спасайся, глупый ублюдок.

Короля Генриха, может статься, уже и нет в живых. Отсюда было слышно, как на площади с дружным шелестом вынули мечи. Одновременно близилась тысяченогая поступь вверх по мощеной улице; от нее уже, казалось, содрогается весь город. Невиллы и Перси готовились схлестнуться и средь бела дня истребить друг друга в смертельной схватке. Дерри знал, что выбора у него совершенно нет. Он человек короля. Ничего другого не отпущено. Повернувшись, он с нелегким сердцем тронулся туда, откуда пришел.

Йорк углядел тонкую цепочку солдат в красном, которые муравьями хлопотливо взбирались вверх по холму к улице Святого Петра. Рыночной площади с Кифилдского поля видно не было, но показалось, что ветром со стороны города принесло нестройный клич, звучащий именем Уорика. Принесло и развеяло. Солнце было уже в зените, когда люди Йорка возле заслона победно взревели и взялись с удвоенной энергией разгребать завалы, до странности быстро брошенные солдатами короля. Как понять столь внезапное оставление позиций? Хотя необходимо воспользоваться этим и бросить все силы на расчистку прохода. Люди Йорка, увлеченно разгребая и отодвигая ломаное дерево и кусты, продвигались вперед, не встречая сопротивления.

Силы Йорка оказались проворнее Солсбери, так что он первым дошел до улиц городка и, придержав коня, вгляделся в отступающую вверх по холму людскую массу. Откуда-то со стороны рыночной площади до слуха снова донесся многогласый клич – «Уоорииик!» – и Йорку стоило лишь указать в том направлении, как капитаны спешно бросили туда свои ряды. Этот момент благословил сам Господь, так что терять понапрасну шансы было просто недопустимо. Сквозь брешь в рядах правил свою лошадь юный граф Марч; Йорк взмахом подозвал сына к себе.

Справа на улицы наконец-то высыпали люди Солсбери, вызвав смех и улюлюканье: гляди-ка, мол, всю битву проспали. Все это время Солсбери видно не было, но он так или иначе искал свой собственный путь к королю. Вверх по склону, где шла схватка, Йорк ехал неспешной рысцой. Работая плечом, он как следует укрепил на правой руке щит и опустил забрало, взирая теперь на мир через узкую щель. Слева и справа от него держались знаменосцы. «Йооорк!» – вопили, всходя по склону, ратники, готовые выместить всю свою злость за злополучные барьеры на тех негодяях, что сейчас улепетывали впереди.

На приближении к улице Святого Петра наблюдалась сплошная неразбериха. Слышно было, что на одном краю площади кипит бой. Между тем непосредственно впереди солдаты короля все откатывались и откатывались, без всяких приказов и командиров. Йорк заехал в передний ряд своих солдат и пустил коня шагом. Было видно, как то тут, то там отдельные ратники неприятеля, приостанавливаясь, с тяжелой ненавистью смотрят на своих преследователей, после чего отворачиваются и нагоняют своих. Терпение Йорка лопнуло, когда трое из них, встав прямо у него на пути, подняли топоры так, словно собирались пустить их в ход.

– Боже ты мой, – проорал им Йорк, – да уйдите ж вы, наконец, с дороги, и ступайте охранять короля!

То, как они в самом деле развернулись и припустили к источнику шума впереди, вызвало у Йорка подобие улыбки. А вообще всюду царил такой переполох, что он лишь покачал головой. Его капитаны следили за строем, а еще засылали людей в боковые улочки, чтобы к нужному моменту треугольная рыночная площадь оказалась полностью окружена. За этим занятием люди Йорка натыкались на группы солдат Солсбери, которые занимались тем же самым; и те и другие выкрикивали имена своих сюзеренов, чтобы невзначай не напасть друг на друга.

Непосредственно на краю площади путь Йорку наконец преградили организованные ряды. Беспокоясь за сына, он мысленно возблагодарил Бога за то, что среди защитников, по всей видимости, нет лучников (один из многих подарков судьбы, преподнесенных в этот день чудес). Герцог сторожко оглядел стену из щитов, однако его люди шли без колебаний, переходя под надзором командиров с шага на грузноватую трусцу. Слышно было, как они криками предупреждают дать дорогу сюзерену. Вместе с юным Эдуардом Йорк медленно тронулся вперед, равнодушно минуя сцены борьбы и смерти, что происходили по бокам, а затем, проложив в толчее узкую дорожку, протаранили стену из щитов. И тогда стало понятно, что лучники через толпу все же постреливают. Йорк быстро спешился, чтобы не представлять собой очевидную мишень. Рядом соскочили с седел Эдуард Марч и его знаменосцы, которым не оставалось ничего иного, как пустить коней в людское месиво. Йорк-младший настороженно озирался, держа перед собою меч.

Они брели словно во сне. Время от времени к Йорку и его небольшой свите пытались прорваться солдаты неприятеля, но их с руганью перехватывали люди в его цветах, одолевая одним своим числом. На открытом мощеном пространстве их никто не останавливал, и так, к своему изумлению, Йорк постепенно дошел до бугорка из рваной палаточной ткани, на котором лежал… сам король.

Йорк еще раз огляделся, улавливая наконец причину смятения и полной растерянности среди сторонников короля Генриха. Справа отсюда был виден Солсбери – на коне, усердно воюющий с силами Перси. Сейчас он тоже пробивался в эту сторону.

Сверху с жужжанием пропорхнули стрелы; Эдуард сзади гибко пригнулся. Древко одной с треском расщепилась о булыжники как раз возле места, где королю врачевал раны хирург. Восхищение вызывала та невозмутимость, с которой врач сейчас перевязывал королю шею. Генрих при этом лишь слабо хватался ему за руку.

Чувствуя у себя на лице тень, Генрих повел дремотным тягучим взглядом из-под полуопущенных век. Но уже в следующее мгновение он, дернувшись из рук своего врача, застыл в сумасшедшем изумлении. При виде вновь покрасневших повязок Скрутон тихо ругнулся, настолько занятый спасением жизни государя, что не замечал ни изменника-герцога, ни вообще чего-либо вокруг. Тут Генрих поник головой, и свет в его глазах потускнел. Йорк в растерянности стоял со своим, ставшим вдруг бесполезным, мечом. Между тем чувствовалось, как вокруг разгорается, набирает свирепую силу борьба между ратниками в цветах Перси и людьми Солсбери, к которым отчасти примкнули и красные акетоны Уорика. Йорк, придя к решению, обернулся к своим рыцарям-знаменосцам. От этого дня он ожидал чего угодно, но только не такого расклада.

– Короля препроводить в аббатство, под защиту священных стен. Оберегать его там как зеницу ока, ценою жизни и под страхом лишения всех титулов. Эдуард? Поедешь с ними.

Рукой в латной перчатке Йорк тронул за плечо Скрутона, отвлекая его от хлопот.

– Прошу вас, сэр, отойдите от государя. Можете сопровождать его в аббатство, но отсюда его необходимо вывезти.

Скрутон впервые поднял глаза и вздрогнул, увидев над собой Йорка в полном боевом облачении. Понятно, день складывался для королевских сил не лучшим образом, но видеть перед собой человека, по вине которого творятся все беды, причем видеть его с обнаженным мечом над своей головой – тут, знаете, любой придет в смятение.

– Но он же не может… не должен… милорд, его нельзя перемещать!

– Увы. Это необходимо. Прошу вас отойти и дать моим людям увести его туда, где безопасно. Оставаться безучастным я не могу. И уж тем более не могу допустить, чтобы мой король был затоптан обезумевшей от крови толпой, что мечется с оружием по этим улицам.

Скрутон встал, отирая окровавленные ладони о фартук, и стал убирать в сумку инструменты и полоски ткани. Один из рыцарей Йорка взял Генриха под мышки, другой за щиколотки, и оба понесли его прочь из хаоса, для острастки покрикивая по сторонам. Король лишь стонал, горячо и беспомощно дыша в забытьи. Йорк подозвал еще двоих капитанов и с десяток дюжих солдат, чтобы сопровождали уже не выезд, а скорее вынос короля, и строго велел рубить каждого, кто осмелится помешать, вне зависимости от цветов и титула. Сейчас наиглавнейшими были именно его приказы, он ясно дал это понять. Самое важное, это что в безопасности окажется его сын. Хирург короля успел взять себя в руки и пристроился за небольшой тесной группой, уносящей Генриха с поля боя в сторону аббатства. Постепенно эти люди, среди которых шел и сын Йорка, затерялись за массой рати, все так же колышущейся тяжкими волнами.

Солсбери или спешился, или под ним убили коня. Он наконец прорвался к этому пятачку окровавленного булыжника и изорванной парусины – запыхавшийся, раскрасневшийся, весь в поту. Его спину прикрывал Джон Невилл, нервно озираясь на каждого, кто мог попытаться застичь отца врасплох.

– Где король? – спросил Солсбери сходу.

Йорк повернулся, поднимая забрало:

– Я отправил его в аббатство. Он серьезно ранен, но жив. И теперь под моей опекой. – Осознание победы сотрясало головокружительным восторгом. – Сейчас протрубят рога и будет объявлено перемирие. Сражаться больше не за что.

– Нет! – с сумрачной страстью воскликнул Солсбери. – Ты не сделаешь этого. У меня еще не все кончено. Именем нашей дружбы, Ричард, обещай мне, что не протрубишь в рога. Ведь еще живы Перси и Эгремонт. Так что развязка для меня еще впереди.

Йорк сузил глаза на такую хищность со стороны отца и сына.

– Битва окончена, – твердо вымолвил он. – Или ты не слышал моих слов, что у нас есть король? – Не дождавшись от старшего из Невиллов ответа, он ткнул его пальцем в грудь. – Вы давали клятву следовать за мной, Солсбери.

Лицо старика исказила странная, похожая на спазм усмешка. Что-то дерзкое хотел сказать его сын Джон, но Йорк осадил его хладным взглядом:

– Закрой рот, парень.

Джон Невилл, раздувая ноздри, отвел глаза.

– Клятва моя нерушима, – натянуто произнес Солсбери, явно негодуя за унижение сына, а также за напоминание о своей чести. – Но дай мне хотя бы час. Если за это время приструнить собак я не успею, то сам протрублю в рог. Даю слово.

– Час так час, – снизошел Йорк, решая не усугублять размолвку. – Я скажу своим герольдам.

Солсбери отвернулся и стал жадно следить за ходом сражения на рыночной площади. Герцог неподвижно на него смотрел, с полной силой понимая то, что раньше от осознания как-то уходило. Участь дома Йорка и даже судьба короля Солсбери никогда не занимала.

Йорк оглядел своих людей, которые стояли в молчаливом ожидании приказаний.

– Обеспечьте проход к аббатству, – велел он. – Дай-то бог, чтобы король Генрих еще какое-то время пожил и я смог бы с ним поговорить.

16

С уходом Йорка с площади командовать взялся Солсбери, первым делом крикнув атаковать солдат Перси. И графа Перси и барона Эгремонта бурным натиском оттеснили по улице Святого Петра дальше и ниже поверженного стана на площади. Какое-то время в гуще сражения виднелось знамя Сомерсета, но затем знаменосца, судя по всему, убили и полотнище исчезло под ногами. Отступающих безжалостно гнали солдаты в красном, и Солсбери мимолетно отметил, что единообразие цвета и впрямь полезно, особенно когда все знамена вокруг или обломаны, или потоптаны.

Небрежно вздохнув, он хлопнул по плечу сына:

– Держись рядом, Джон.

Невиллские латники действовали слаженно, строем. Сам Солсбери уже на каждом шагу чувствовал бремя своего возраста, но слабость плоти отступала перед возможностью раз и навсегда поставить точку в заклятой вражде. Йорк и король с центра отошли. Теперь битва шла целиком между Перси и Невиллами, где силы последних превышали число врага в два, а то и в три раза.

Оба Солсбери, старший и младший, шагали вслед за строем по улице и как раз успели заметить, что Сомерсет со своей стражей вломился там в таверну. В сотне ярдов впереди на рать Перси наседал Уорик, не давая врагу ни отдышаться, ни опомниться. А Сомерсет, ты глянь-ка, сам взял и загнал себя в ловушку. Вот где можно будет сравняться по очкам с Йорком. Солсбери прервал спешку и, собрав своих ратников возле выломанной двери, отрядил еще какое-то количество на тыл постройки, чтобы отсечь Сомерсету путь к бегству. Внутри таверны стояли темень и тишина; никто не торопился с ходу напарываться на мечи и топоры тех, кто сейчас поджидал гостей внутри.

– Сумка золота рыцарю, рыцарство простолюдину, – объявил Солсбери своему воинству. – Тот, кто добудет Сомерсета, награду выберет сам.

На такое клюнул бы и трус; что уж говорить о невиллских смельчаках. В дверь ринулись сразу четверо. Слышно было чье-то кряхтенье, а также стук железа о доспехи. В дверь вбежали еще несколько, и опять послышалась стукотня вперемешку с предсмертными криками. Солсбери раздраженно прикусил губу. Пора бы уже двигаться вперед, смотреть, как приканчивают людей Перси.

– Пошли еще! – сердито бросил он. – Ну, быстро!

Как раз в момент его последнего возгласа из двери вышагнула фигура, и на улице стало тихо. Доспех Сомерсета был алым от крови, вольно стекающей по лоснящейся поверхности, так что, стоя у порога, он как будто б непринужденно обсыхал. Дышал Сомерсет натужно, однако, завидев Солсбери, вполне живо поднял обеими руками тяжелый топор и сверкнул глазами. От ратников, что входили в корчму, не было ни слуху ни духу; не появлялся и никто из его стражников. Сомерсет был один.

– Невилл! – позвал он, делая шаг на свет. Вооруженные люди со всех сторон его как будто и не смущали. – Невилл, изменник!

Один из рыцарей метнулся вступиться за честь господина, но Сомерсет, крутнувшись, размозжил ему голову прежде, чем тот успел нанести удар.

– Ну давай же, Невилл, поди сюда! – сипло, с бесшабашностью звал Сомерсет. – Иди сюда, подлец!

В окровавленном облике герцога, небрежно, даже развязно подзывающего противника к себе, было что-то жутковатое. Толпа ратников стояла и безмолвно глазела в суеверном ужасе. Солсбери напрягся: Сомерсет шагнул к нему. Навстречу выскочил плечистый йомен и с размаха сделал большущую вмятину в доспехе. От боли Сомерсет втянул зубами воздух и ответным ударом рубанул йомену по ребрам, вспоров кольчугу, кольца которой с монетным звоном рассыпались по булыжникам. Йомен рухнул плашмя, и Сомерсет с силой взмахнул над ним топором. Но в момент маха лезвие застряло в висящей на цепи вывеске таверны. Герцог, вскинув глаза, сжал зубы в попытке выдрать застрявшее в доске лезвие.

Корчма называлась «Замок», и на ее вывеске была намалевана зубчатая башня, светлым на черном. Чувствуя, что топор засел крепко, Сомерсет на мгновение обмер лицом и прикрыл глаза, собираясь с силами.

Солсбери резко махнул рукой, и вперед метнулись двое рыцарей, мечами ударяя по коленным суставам доспеха герцога. Падая, Сомерсет густо и монотонно прокричал – звук, который оборвал один из топорщиков, мощным ударом по шее прорубивший металл и плоть под ним.

Секунду-другую никто не двигался; многие ждали, что Сомерсет поднимется снова. Вид убитого герцога, одного из главных приближенных короля, потряс всех. Кое-кто испуганно крестился, глядя, как на смерть Сомерсета отреагирует сюзерен.

– С Йорком мы квиты, – как мог, бодро сказал Солсбери. – Сейчас идем добивать Перси. И на этом всё.

Оставив бездыханное тело, Солсбери и его сын Джон поспешили по улице дальше, на встречу с Уориком. Люди Солсбери двинулись следом в угрюмом молчании, провожая глазами окровавленный труп королевского советника.

Убывающая рать Уорика нещадно наседала на врага всю дорогу от площади, сражаясь с самыми закаленными латниками Перси, что прикрывали отход своего господина. И те и другие дрались беспощадно, без передышки, но Уорик уступал числом, и лишь узость улицы мешала обступить его отряд с флангов и искрошить. К тому времени как отец его нагнал, Уорик прижал Перси и барона Эгремонта к еще одной таверне, «Святые Ключи». Сразу за строением вбок ответвлялась дорога, и люди Уорика рвались покончить с Перси прежде, чем схватка расползется вширь и даст ему шанс бежать.

Заслышав за спиной топот, Уорик тревожно обернулся и вздохнул с облегчением, увидев там на щитах орлов, кресты и красные ромбы отцовых рыцарей. Заметил и своего брата Джона, который значаще поднял руку: первое одобрение во всем хаосе этого дня. Они шли грудь на грудь с человеком, вероломно напавшим на свадебный кортеж Джона, и Уорик скрытно кивнул, признавая право брата на справедливую месть.

Солсбери вел с собой две-три сотни самых испытанных бойцов, остальных оставив биться по улицам города на свое усмотрение. Где-то в отдалении протрубили рога, но Солсбери их проигнорировал, выкрикнув приказ смыкаться с красным воинством Уорика и идти через него на сближение с врагом.

При виде нового притока неприятеля граф Нортумберлендский Генри Перси окончательно выбился из сил. Все это время на него беспрерывно наседали, заставляя отходить по главной улице. В бою с него сшибло шлем, и мокрые от пота седины теперь липли к голове крысиными хвостами. Враз осунувшийся, землистый, он уже едва мог поднимать обеими руками меч. Вместе с сыном Томасом они держались во втором ряду своего яркого желто-синего воинства. Глава дома Перси давно бы уже пал, если бы не юркий жилистый человек в кольчуге с вездесущим, похожим на клык кинжалом. К своему хозяину Траннинг не позволял приближаться никому; платой за это был змеиной быстроты бросок и безошибочно меткий удар в щель забрала или зазор доспеха. Уже с полдюжины тел лежало перед ним на улице, и Уорик сейчас искренне жалел, что не взял с собой хотя бы одного из лучников, оставленных в суматохе на рыночной площади.

В ходе дальнейшего отступления на левом фланге открылась окольная дорога. Уорик слышал, как граф Перси подзадорил своих солдат, что они-де стоят против убийц короля. От такого обвинения Уорик побледнел. Между тем слова старика придали сил его воинству, которое рванулось в контрударе и отыграло несколько ярдов. По доспехам, пенясь, полилась свежая кровь, пятная холодный и блестящий, как будто железный булыжник улицы.

Уорик мог лишь смотреть, как люди отца орудуют копьями, ловко вгоняя их между щитов и вытаскивая уже алыми, после чего следовал новый выпад. Видно было, как граф Перси и Эгремонт о чем-то спорят, при этом старик то и дело указывал на открытую дорогу. Распалившийся Эгремонт все не хотел уходить, и тогда отец порывисто его обнял, а затем оттолкнул от себя.

Подоспел запыхавшийся Солсбери, ухватил сына за плечо:

– Король Генрих только ранен, но, может, еще умрет. Ты молодец. Только твой прорыв в город удался. Больше никто так не смог.

– А где Йорк? – спросил Уорик, по-прежнему не сводя глаз с Перси и Эгремонта. Они как будто не сознавали, что вокруг идет бой, а Перси еще раз указал на свободную улицу. Некоторые из стражей Перси склонили головы, получив, видимо, приказ сопровождать Эгремонта. Самые решительные взяли его за руки и повели, хотя он упирался и взывал к отцу. Но старик незыблемо повернулся к сыну спиной, опять сосредотачивая внимание на невиллских рядах. Уорик тихо чертыхнулся. Возможно, ему показалось, но граф Перси на миг как будто встретился с ним глазами и с горькой надменностью повел вверх подбородком.

– Йорк отправился в аббатство, несомненно, оплакивать или молиться за короля, – усмехнулся Солсбери. – Да и неважно. Наши дела теперь здесь. – Он набрал воздуха и громовым голосом выкрикнул: – Воины, рази их! Кричим «Солсбери»! «Уорик!» Кричим «Невиллы»! Пощады никому!

Накал борьбы усилился, чему способствовал отток латников Перси, ушедших с Эгремонтом. Было видно, как тот выжига с кинжалом пронырнул меж двумя сражающимися рыцарями так, будто заранее знал, куда и как они повернутся. Мечник Перси скользил сквозь ряды невесомо, как тень, делая обманные выпады и ловко уклоняясь от встречных ударов. Секунда, и он оказался перед Невиллами. Траннинг метнулся на Солсбери, но угрозу заметили Уорик и Джон. Удар был встречен вытянутыми мечами, а мечник пронзен. Но и при этом он, скалясь окровавленными зубами, пружинисто вогнал свой кинжал в плечевой сустав Джона Невилла. Джон ахнул от боли, а мечник острием расковыривал рану, смеясь струям крови, стекающим по блестящему металлу. Уорик взмахом меча рассек Траннингу шею, и тот беззвучно упал.

Победно взревел Солсбери: он увидел, как поверженной статуей свалился наземь граф Перси. Один из телохранителей встал над ним, мечом и щитом сноровисто удерживая ратников Невилла. Этот безымянный рыцарь двигался на редкость искусно: ловко, коротко притопывая, он парировал и наносил удары с поистине неиссякаемой силой. Тем не менее, защищая хозяина, он был вынужден стоять почти на месте, и как бы ловко ни разил врага, на него тотчас набрасывался кто-нибудь еще. В конце концов одному из топорщиков удалось широким махом рубануть его под колени, так что под ноги атакующих пал и этот рыцарь.

Ратники Перси оказались отрезаны от сюзерена, и потому до него добрались Уорик с Солсбери. Старик был все еще жив, хотя губы уже начали синеть. Опершись на локти, он со стоном мешковато приподнялся.

– Джон! – властно крикнул Солсбери. – А ну!

Правая рука у его сына висела плетью; кинжал Траннинга он вынул левой. Белый от боли, на врага он тем не менее взирал твердо, со свирепостью.

– Моя смерть не снимает с тебя клейма изменника, – с заметной одышкой произнес граф Перси. И слова его и взгляд были направлены на Солсбери.

Джон Невилл повел головой, и кинжал, еще влажный от его собственной крови, впился старику под подбородок. Старик деревянно застыл; из отверстой глотки вырвалось хриплое клокотанье. Сизое, уже мертвое лицо от нажима клинка приподнялось маской, и острие вылезло изо рта. Брызнула темная кровь; выдернув клинок, Джон чиркнул им старика по горлу. Невиллы втроем смотрели, как долговязое тело словно нехотя заваливается вбок; как стекленеют глаза, а губы обвисают, напоследок будто пытаясь что-то вымолвить.

– Где Эгремонт? – спросил у сыновей Солсбери.

Уорик указал в сторону окольной дороги, где виднелась группа быстро удаляющихся рыцарей. На отдалении вновь протрубили рога; от их звука Солсбери стиснул зубы. Он дал Йорку слово, к тому же теперь, с окончанием бойни, на него наваливалась усталость. Солсбери повернулся к младшему сыну и положил ему руку на здоровое плечо:

– Победа за нами, Джон. Эгремонт не уйдет настолько далеко, чтобы мы его не настигли. На сегодня дело сделано.

– Отец, – с жаром сказал Джон Невилл, – позволь мне взять с собой сотню. Я его догоню, пока он недалеко.

Секунду-другую у него была надежда, что отец разрешит, но оказывается, голова отца клонилась от усталости, а не от отсутствия воли.

– Нет. Делай как я велю. Шанс у тебя еще будет.

Граф сделал вдох и, все еще не сводя глаз со своего старейшего врага, прокричал:

– Хватит!

Слева кто-то все еще сражался; между тем рога Йорка на отдалении протрубили уже в третий раз. Отпущенный час миновал, и отмщение состоялось.

– Те, при ком есть рога, трубите. Я сказал, довольно! Хватит. Уберите мечи. Все свершилось, и гибнуть больше незачем. Кто хочет жить, опустите оружие и разойдитесь. Ну же!

Надсадно дышащие, окровавленные люди наконец расслышали его призыв, и сердца их взыграли отчаянной надеждой, что смертоубийство может прекратиться, а они переживут этот день. Повинуясь голосу Солсбери, солдаты начинали остужать свой пыл, и вот уже приказ подхватили командиры, а по городу трубило все больше рогов, пока наконец крики о замирении не заполонили все улицы города и каждый его дом.

По массивным каменным плитам Ричард Йоркский шел к внешним дверям аббатства, по величине сравнимым с крепостными воротами. Сзади по-прежнему доносился гвалт битвы – звонкий перестук клинков, треск щитов и гул тысяч людей, силящихся друг друга умертвить, но сгрудившихся в проулках столь тесно, что не было возможности размахнуться мечом или топором. Вот раскат рева, набрав силу, прокатился особенно мощно, но уяснить его причину было сложно.

Герцога сейчас тревожили слова Солсбери, из-за которых предыдущие месяцы представали в ином свете. Извечной целью Йорка было отвадить от трона шептунов, стараниями которых мог оказаться уничтожен его дом. Для Солсбери важнее всего, похоже, было одержать верх над Перси, а уже потом все остальное. Какая-то часть пути вела их вместе и привела к Сент-Олбансу. Йорк тряхнул головой, пытаясь скинуть с себя тревогу и нерешительность. Он устал и проголодался, но здесь, в этих подавляющих своей величавостью стенах аббатства, лежал король Генрих. А Йорк даже не знал, жив сейчас его монарх или нет.

Люди, которых он созвал, чтобы переправить короля Генриха в безопасность, остались у входа в аббатство, предпочтя этот тихий пятачок самой мысли о возврате в смертельную лихорадку боя. С ними неловко стоял и юный Эдуард Марч, для которого титул и собственная младость служили непреодолимым барьером в общении. Видя, что Йорк направляется к ним, битые и потрепанные боем солдаты встали навытяжку. Многие из них провели в сражении весь день, и тем не менее их лица выражали смущение, что они якобы отлынивают от борьбы. Погруженный в мысли о том, что его может ждать внутри этих величавых каменных стен, Йорк их едва заметил. Самого аббата видно нигде не было, но тем не менее его аббатство считалось священной землей. Йорк поежился под доспехами, когда его люди отворили массивные двери, а он пересек порог. Сын с надеждой на лице пристроился было сзади, но Йорк покачал головой. Он сам не знал ни того, что ему здесь откроется, ни собственных дальнейших действий.

– Нет, Эдуард. Оставайся здесь.

С этими словами Йорк вошел и остановился в ожидании, когда тяжелые створки закроются у него за спиной. Затем он поднял глаза.

Слепящее разноцветье красок встретило его внутри; взгляд манила каждая стена и изукрашенная колонна. Но прежде всего внимание приковывал огромный образ распятого Христа, непередаваемо роскошный в слабом мерцании старого золота, оттенках киновари и лазури – столь ярких, словно эти краски наложили совсем недавно. Несказанную панораму живых оттенков являли собой и всевозможные библейские сюжеты, которых здесь было не счесть. Все это ошеломляло настолько, что было как-то неловко стоять здесь в нечищеном боевом облачении. В конце длинного нефа виднелась крестная перегородка из камня, а перед ней алтарь, где подобием сломанной куклы лежал монарх. С ним находились всего два человека – туманные фигуры на отдалении, настороженно повернувшиеся белыми пятнами лиц к человеку, что в обитель вошел, словно волк в овчарню.

У входа Йорк немного помедлил, прислоняя свой щит к колонне, взмывающей вверх к невероятно высокому своду. Ноющими от усталости и потому не вполне послушными руками он расстегнул перевязь с мечом и положил их возле щита, после чего выпрямился. Впереди сейчас беспомощно лежал глава дома Ланкастеров – кузен по линии одного и того же венценосного воителя Англии, оказавшийся ближе к трону за счет всего одного звена родословной. Йорк поднял голову, не поддаваясь устрашению фресок, на которых объятые ужасом грешники падали в геенну огненную. Ремни лат слегка поскрипывали, а шагам вторило звучное гулкое эхо, когда он пересек храм по всей длине, вдоль тени от католического креста.

От короля Англии его отделяла какая-нибудь сотня шагов.

Генрих был жив. Более того, он не лежал, а сидел – на холодном каменном полу, прислонясь спиной к алтарю. Одна его нога была вытянута, другая согнута в колене. В этой позе, с лицом бледнее льняной простыни, он смотрел за приближением визитера. Кольчужный воротник и оплечья были с Генриха сняты, и становились видны повязки – одна вокруг шеи, другая под мышкой. Возле короля стоял хирург Скрутон, который с приближением Йорка отошел, потупив голову и молитвенно сложив ладони.

В торце алтаря, на расстоянии протянутой руки от Генриха, ничком лежал герцог Бекингем, поверхностно и часто дыша. Он пребывал в таком страдании, что все его силы уходили лишь на то, чтобы его терпеть. На приближение Йорка он лишь повел глазами; при этом его криво разинутый, сочащийся сукровицей рот мелко задрожал. Воспаленные глаза Бекингема все так же слезились – непонятно, от раны или от проигранной битвы.

Йорк остановился, озирая перед собой этих людей. Меч он оставил у входа, но у бедра из соображений безопасности держал кинжал: всякое бывает. И прими он сейчас решение ударить, никто из троих его бы не остановил.

На секунду он поднял глаза, привлеченный каким-то мимолетным, трепетным движением. В огромной пустоте наверху порхали пичуги: вот тебе прямая связь между небесами и юдолью земной. Йорк перекрестился, снова вспомнив, что находится на святой земле. И в этой холодной вечности вокруг чувствовалось присутствие Бога – невесомое и вместе с тем тяжелое, как столп, заставившее его повторно склонить голову.

Перед королем Йорк опустился на одно колено.

– Ваше величество, – произнес он. – Я прошу вашей милости и прощения за все, что я содеял.

Опираясь мертвенно-белыми руками о камень пола, Генрих попытался сесть прямее. Взгляд его то обретал, то утрачивал четкость, а на гостя, понаделавшего столько бед, он смотрел слегка по-птичьи, накренив голову.

– А если я не дам того, чего ты просишь? – вымолвил он горячечным шепотом.

Йорк на секунду прикрыл глаза. А когда открыл вновь, взгляд его был тверд и суров.

– Тогда я буду вынужден этого потребовать. Вашего великодушного прощения того, что сегодня произошло. Меня и тех, кто со мной, всех до единого. Меня клеймят изменником, ваше величество. Такого отношения к себе я не потерплю.

Генрих откинулся спиной туда, где лежал раньше, и по камню скребнула спинная пластина доспеха. Он знал, что жизнь его висит на волоске терпения одного-единственного человека, и монаршая воля истаяла подобно камню, поглощенному морем.

– Тогда как скажешь, Ричард, – мертвеющими губами пробормотал он. – Виновным за содеянное я тебя держать не буду. Конечно, ты прав. Как скажешь.

Ресницы короля затрепетали, веки смежились. Йорк спиной почувствовал готового подшагнуть врача и поднял руку, останавливая его. Нагнувшись, он приложил к щеке короля свою ладонь в латной перчатке.

От прикосновения холодного металла глаза Генриха распахнулись.

– Кто это? – тихо спросил он. – Все еще ты, Ричард? Что тебе угодно?

– Вы мой король, – с тихой ласковостью сказал Йорк. – И я прошу вас лишь о том, чтоб мне находиться подле вас. Вам нужен хороший советчик, мой кузен. То есть я.

– Как скажешь, – донесся до его слуха уже совсем умирающий голос. Короля с головой накрывала чудовищная усталость, уносящая всякую волю.

Йорк кивнул, удовлетворенный. Он выпрямился, по-прежнему не сводя с короля глаз.

Поблизости завозился Бекингем, силясь что-то произнести. От этих усилий изо рта у него снова пошла кровь; слова с трудом можно было разобрать:

– Король добрый человек, Ричард. Слишком добрый. Если не он, то я назову тебя изменником.

Эту невнятицу раненого герцога можно было и не слушать, но Йорк, покачав головой, приостановился.

– Твои слова всего лишь снежинки на ветру, Бекингем. Тебя арестуют. И думаю, сумма, которую ты выложишь за свое освобождение, сполна покроет мои расходы.

Скулы у Бекингема покраснели, а рана, казалось, взбухла еще сильней. Он напрягся, пытаясь говорить четче:

– Какое преступление ты можешь вменить мне, человеку, который служил своему королю?

– Ты шел против преданных ему лордов. Стоял против Йорка и Солсбери, в то время как мы пытались спасти государя от ядовитых наветчиков. Мне думается, изъясняться внятно ты больше не будешь. С тебя хватит и разрезанного языка – чем не сходство со змием. Но поговоришь со мной еще в таком тоне, и твои страдания на сегодня окажутся не исчерпаны.

Бекингем хотел выкрикнуть проклятие, но брызнувшая из порванного неба кровь заставила его поперхнуться.

– Король жив, – как на публику провозгласил Йорк, – и будет жить! Я верен дому Ланкастеров.

Он еще с улыбочкой полюбовался, как давится кровью герцог Бекингемский, после чего развернулся на каблуках и зашагал вдоль нефа к выходу, где его снаружи дожидались люди.

Стоя у столба трансепта[4], Дерри Брюер потерянно смотрел в одну точку. В аббатство он проник через неприметную боковую дверь и скользнул там в комнату, где на колышках висели монашеские рясы. Здесь Дерри, недолго думая, решил переоблачиться и надел одну прямо поверх одежды. После опыта с францисканцами ряса бенедиктинца секретов в себе не таила.

Перед тем как уйти, он уже опускал капюшон, когда вдруг заслышал голос Йорка, знакомый ему столь же близко, как и некоторые другие. Всю ту встречу Дерри наблюдал из потайного места, обхватив пальцами рукоятку ножа возле пояса. С минуту ему казалось, что он вот-вот станет очевидцем убийства Генриха. Но Йорк свою убийственную руку удержал, и Дерри горестно смотрел на унижение своего короля.

А когда каблуки Йорка звонко застучали по нефу, он наконец понял, что все пропало. До этого он уже видел падение Сомерсета, в крови и насилии. Видит Бог, стоять за короля он старался. Как мог пытался отстаивать, оберегать его от безудержного потока лукавых корыстолюбцев. И сегодня жестокая смерть Сомерсета заставила все осознать. Сражение было проиграно, а дело потеряно. Более того, потерян даже король. Поняв это, слепой от слез и немой от горя Дерри бежал в аббатство, думая лишь об одном: уйти, укрыться.

На понурую голову он опустил капюшон. Солсбери и Йорк могут торжествовать: они добились всего, чего хотели.

Глаза снова защипало, и Дерри сердито отер их рукавом рясы, злясь на себя за слабость. Он сплел перед собой пальцы и гладко скользящим шагом монаха-бенедиктинца направился прочь от своего павшего короля.

17

Лондон ощущался поистине сердцем мира. Те, кто умер, лежали в земле, а у живых раны зарубцевались в шрамы. Страхи и темные воспоминания уже истаивали, выветриваясь и изгоняясь ревом глоток, кричащих здравицы.

Огромные толпы собрались еще задолго до рассвета, чтобы не упустить возможность раз в жизни увидеть короля и королеву Англии. Никто из этих людей не сражался на холме в Сент-Олбансе. Этот городок находился всего-то в двадцати милях от столицы, но мясники и кожевники, кабатчики и ольдермены Лондона не лицезрели там падения Генриха, не видели следов побоища и развороченных баррикад. Знали только, что размолвка между правящими домами миновала, что воцарился мир, а добрый король Генрих простил своих мятежных лордов.

Вдоль пути следования королевской процессии – широкой дороги Чипсайда – теснился, казалось, весь город. Толпа колыхалась вдоль цепи солдат в ярких цветах и с лицами, исполненными долга и раздражения. Кое-где вспыхивали потасовки – то у кого-то подрезали кошелек, то слишком обнаглели веселые оборванцы, – но в целом настроение было легкое, приподнятое.

Накануне прошел дождь, и многие дома празднично белели, а город как будто прибрался. Июльское утро задалось чистым, словно вымытым. С восходом на дорогу выехали сотни телег, готовить королевский маршрут. Там, где предстояло ступать Генриху и Маргарет, женщины скидывали с груженых возов охапки чистого сухого тростника. Навоз и грязь позднее все равно просочатся, но пока дорога была чиста как новенькая.

Об измене и кровопролитии в Сент-Олбансе было намеренно забыто: столица готовилась к проходу королевской четы средь ликующих горожан. Об изменниках и гражданской войне после такого дня разговоров больше быть не должно. Людским толпам открывался вид на победоносный праздничный выход. Впереди в безупречном строю гарцевали отборные скакуны, расчесанные и вымытые до атласистого блеска. На ветру упруго трепетали знамена дюжины знатных домов, поддерживающих короля. Выше всех красовались штандарты замирившихся Ланкастера и Йорка. Их несли рядом, слегка особняком.

За шестью дюжинами рыцарских рядов шли несколько сотен придворных, разодетых во всевозможные цвета и туалеты; они несли с собой корзины, из которых бросали в толпу цветы, а иногда и монетки. Со всех сторон к ним тянулись просящие руки; пригожим мужчинам от знатных дам доставались воздушные поцелуйчики. Все это сопровождалось громовыми раскатами шума и выкриков. Сначала одна, затем другая часть толпы поочередно замирала, словно затаивая дыхание, и благоговейно перешептывалась, после чего крик и рукоплескания вспыхивали с новой силой, такой, что сотрясались дома по обеим сторонам улицы.

По белому тростнику король Англии Генрих шествовал один. На нем были плащ, темно-синие шоссы и длинная рубаха с вышитыми на груди тремя золотыми львами, лежащими «passantguardant» – «спокойно, но наготове». Плащ скрепляла серебряная застежка.

Идя дорогой, по которой до него проехали и прошли уже сотни, он не смотрел ни налево, ни направо, с легкой небрежностью переступая исходящие паром кучи навоза, оставленные прошедшими впереди боевыми конями. Те в толпе, кому глаза не застилали слезы радости, видели, что король очень бледен, хотя плечи его были расправлены, а голова держалась прямо. Весть о сражении при Сент-Олбансе страну все же облетела. Ходила молва о ранении Генриха и даже о его кончине, из разномастных слухов обретая цветастость легенды. По настоянию Йорка, он должен был предстать перед своими подданными живым и здоровым. Сегодня утром король уже открыл заседание парламента, где сидя принимал свежие клятвы верности, в том числе и от Ричарда Йорка в качестве самого ярого своего сторонника. Лобызать монарху руку подходили попеременно все лорды и коленопреклоненно клялись ему своей жизнью и честью. Идя за теми, кто впереди, Генрих смотрел вокруг ничего не выражающим взглядом.

За Генрихом следовала королева Маргарет, рука об руку с герцогом Йоркским, у которого от ревнивой гордости спесиво вздымалась грудь. Он все не выпускал ее пальцев из своей железной пятерни. Тайком Йорк переживал за то, что король не приветствует толпу. Было что-то неуютное в облике мертвенно-бледного короля, шагающего истуканом по обновленной для него дороге так, будто бы в нем нет ни единой искры жизни. Йорк и Маргарет шли в трех шагах позади Генриха – дистанция чересчур большая, чтобы обменяться хотя бы словом. Вместо этого Йорк поднял левую руку и стал помахивать плывущим навстречу людским лицам, скученно торчащим из каждого окна верхних этажей. В тростниковую подстилку были втоптаны цветы. Толпа вздымалась и опадала, тяжко колыхаясь за цепями солдат. К ним на помощь присоединился кое-кто из йорковской стражи, укрепив барьер от расходившихся лондонцев, стремящихся удержать в себе память, которую можно будет смаковать на протяжении всей своей оставшейся жизни.

– Посмотрите на их любовь к государю, – сказал Йорк, поворачиваясь к Маргарет. Она не ответила, и тогда он подался ближе. – Они любят вашего мужа! – прокричал он поверх людского рева, губами невзначай коснувшись ее уха.

Маргарет посмотрела на Йорка так холодно, что он отвел взгляд и стал с притворной и неловкой усмешкой глядеть на людское ликование. Большая процессия через Лондон была затеей Солсбери, который сейчас со своими сыновьями шел позади. Предложение было, вероятно, своего рода воздаянием за резкие слова, прозвучавшие на площади Сент-Олбанса. Народ Лондона видел: дом Йорка вновь находится у короля в самом что ни на есть фаворе. Об имени и родословной Йорка никто шептаться больше не будет. Чувствовалось, как королева пытается высвободить свою уже скользкую от пота ладонь, и Йорк усилил хватку из опасения, что их ладони расцепятся. Он не видел, как Маргарет неприязненно поморщилась, а также что ее взгляд вновь сделался непроницаемым. Сомнения нет, это был триумф Йорка. Ее муж шел как узник перед своими пленителями; ей мучительно хотелось шагнуть и встать с ним рядом. Но ей не оставалось ничего, кроме как шествовать сзади, глядя Генриху в спину, словно она могла дотянуться и утешить его одной своей любовью и теплыми мыслями.

Впереди лежал собор Святого Павла[5] – древний храм, где еще задолго до рассвета собралась толпа поистине необъятная, для того чтобы лицезреть, как король будет принимать корону из рук Йорка. Иного, более высокого символа могущества в мире не существовало – при мысли об этом и от вида величественного здания Йорк испытал невероятный подъем чувств. Господь и удача по-прежнему не изменяли ни ему, ни его дому. Окажись рана Генриха чуть ближе к горлу, и королем стал бы принц Эдуард. А так, при теперешнем раскладе, король Генрих оставался жить, но правителем при этом был Йорк. И за это он от души благодарил Спасителя, денно и нощно заказывая служить по этому поводу молебны. Уорику достался пост капитана Кале – богатейшего порта – в награду за участие в спасении короля при Сент-Олбансе. Солсбери вновь стал королевским лордом-казначеем, хотя истинной наградой для него была гибель графа Перси и победа, одержанная в междоусобице его семейства с Нортумберлендами. Йорк испросил и получил титул Верховного констебля Англии, с полномочиями распоряжаться от имени короля. Но что важнее всего, Генрих безропотно подписал помилование всем людям, участвовавшим в той битве, освобождая их от всяческой вины и печати бесчестья. Вместе дома Йорка и Ланкастера будто возродились к жизни этим напоенным лазурной синевой летним днем.

Маргарет тихо поглядела на человека, которого ненавидела так, что кисло молоко. Когда закончится этот фарс и лицедейство с короной, подаваемой королю из рук нечестивца, можно будет определиться, кто из ноблей действительно стоит за Генриха. И когда людское сборище разойдется по домам и наступит тишина, все прояснится. Маргарет многое постигла с той поры, как еще совсем девочкой приехала сюда, в Англию. Быстрых и резких движений она допускать не будет. Ну а когда время придет, уж она двинется.

Йорк ощутил на себе ее взгляд. И идя бок о бок с королевой, с облегчением увидел, что Маргарет улыбается.

Часть вторая

1459 год

«Королевство Английское вышло из-под всякого правления… ибо король оскудел умом… дела привел в запустение, войн не вел».

(неизвестный английский хронист XV века)

18

Стоя под обложным дождем, что сыпался из пепельных взлохмаченных облаков, Дерри Брюер смотрел на колонну вооруженных всадников, широким проездом движущихся к замку Кенилворт. От рушащихся сверху шипучих струй на открытом пространстве укрыться было решительно негде. Всадники ехали, опустив головы – полторы сотни в полном боевом облачении и со стягами, намокшими так, что обмотались вокруг древков, как тряпки. Но и при этом верховые сохраняли бдительность, готовые, если что, отразить нападение. Несмотря на четыре года мира, вся страна бурлила, бряцала и напряженно подрагивала, как крышка на котле с горячим варевом.

Дерри ступил на булыжники проезда и прошел на самую его середину, встав у колонны на пути. С собой он прихватил шестерых дюжих молодцов, просто чтобы кучка имела хоть какой-то вид. Поперек дороги предусмотрительно поставили еще и двух ломовых лошадей белой масти – здоровенных, вдвое крупней и мощнее даже боевых коней. В нынешние времена сомнительно, чтобы кто-нибудь вообще затормозил при виде всего одного человека. А тут еще и погода дрянь, да к тому же вдали успел показаться замок, суля тепло и безопасность. Дерри поднял открытую ладонь, держась во весь рост и со всей уверенностью, какую только мог сплотить под хлещущими льдистыми струями. Рядом стоял его друг Уилфред Таннер с поднятым королевским знаменем – броская смесь золотого и алого, видная уже издалека. При этом тощий мелкотравчатый пройдоха раздувался от спеси: еще бы, ему доверили держать цвета короля.

Был от силы час пополудни, но из-за дождя и туч обычно светлая стрела проезда смотрелась мглисто-серой. Дерри неотрывно глядел на приближение всадников, карауля момент, когда они его заметят и сообщат герцогу, которого оберегают. Видимость охватывала не больше двух первых рядов, но где-то в глубине колонны находился человек, к которому Дерри необходимо было пробиться.

– Именем короля, придержите коней! – рявкнул он, перекрывая ветер, и тихо выругался: его слова пронеслись без ответа.

Колонна близилась, позвякивая оружием и сбруей; замедляться, похоже, никто не собирался. Если тот, что едет во главе, отдаст приказ, они могут взять аллюром прямо на их жалкую кучку, чтоб разбежалась. Видит бог, нынче в Англии приходится держать ухо востро: каждый мелкий барон, каждый рыцарь с соседями норовят собрать под свое начало людишек и вооружиться получше. Котел с варевом того и гляди прорвет, при эдакой-то жаре снизу.

Когда передний ряд находился всего в нескольких шагах, Дерри заслышал, как кто-то отдал приказ, разнесшийся по колонне настолько неожиданно для рыцарей, что еще чуть-чуть, и Дерри оказался бы сбит с ног. Но колонна все же остановилась. Дерри мог потянуться и ухватить ближайшую конскую морду, скользкую от дождя, но делать этого не стал: всаднику вряд ли бы понравилось, что какой-то прощелыга тянется к его поводьям.

Ливень без грома все крепчал: хляби небесные изливали наземь месячный расход влаги. Черно-фиолетовая грязь по бокам дороги пузырилась, оловянная рябь шла по бессчетным лужам. Дождь звонко шелестел по доспехам и латам всадников; все было мокро, жирно, зеркально.

– Кто ты такой, чтобы стоять перед нами? – окликнул рыцарь из второго ряда. – Ты мешаешь проехать герцогу Сомерсету. Отойди.

Сидящие молчком рыцари не прочь были, чувствуется, применить силу. Они были вооружены для боя и слегка взвинчены. Забрала опущены, а потому кто именно из них говорил, было не понять. Ни дать ни взять серебристые статуи в промокших до черноты синих плащах.

– Я хочу говорить с герцогом Сомерсетским Генри Бофортом, – громко и четко произнес Дерри. – Сам я хорошо знал его отца и был с ним дружен. К вам же я обращаюсь от имени короля Генриха и королевы Маргарет. Как вы видите, со мною нет вооруженных людей, а мое единственное оружие – приказы короля. И согласно им я должен говорить с Сомерсетом, прежде чем вы въедете в замок.

Всадники переднего ряда молча смотрели на него сквозь прорези в забралах. Те, что сзади, обернулись, и среди них Дерри разглядел человека, у которого под плащом был табард с цветами Сомерсета: сине-белый, в одной четверти золотые геральдические лилии, в другой львы Англии. Дерри остановил взгляд на этой гибкой фигуре, чувствуя, как сердце в груди нежно дрогнуло при воспоминании об отце этого юноши.

Один из рыцарей наклонился к господину и что-то неразборчиво пробормотал. К своему облегчению, Дерри увидел, как молодой герцог кивнул и наддал подошвами по бокам боевого коня. Вперед выехало рослое чудище в рогатой попоне с белыми кольцами глазниц и подвязанным от слякоти хвостом. Как и хозяину, грудь и голову ему защищали доспехи, сегменты которых двигались в такт движениям и могли выдержать, в сущности, любой удар. Против бескольчужного оружием была уже одна эта броня, и Дерри нервно сглотнул, зная: один неверный шаг может обернуться продранным боком.

Новоиспеченный герцог Сомерсет поднял забрало и посмотрел на Дерри, щурясь от назойливого дождя.

– Ваша светлость, – поспешил заговорить Дерри, – мое имя Дерри Брюер. Я знал вашего отца.

– Отец говорил о вас, – нехотя отозвался Генри Бофорт. – Он сказал, что вы человек, достойный доверия, хотя выводы на этот счет делать мне. Так что вам от меня угодно?

– Всего лишь слово наедине, милорд. Касательно моего имени, клятвы верности и положения слуги государя.

Под холодноватым взглядом герцога Дерри дожидался ответа, но тут голос подал один из рыцарей:

– Милорд, что-то во всем этом не то. Останавливаться по принуждению, посреди дороги, под струями как из-под кобыльего хвоста. Не лучше ли проехать в замок королевы? Пускай там все и выкладывает.

– Дело в самом деле срочное, милорд, – решительно вклинился Дерри. – И вы видите, я не вооружен.

Намека на боязнь или перестраховку со стороны герцога хватило на то, чтобы он рассерженно спешился, подошел и встал в опасной близости от Дерри. Тот, в свою очередь, повернулся и отвел молодого Сомерсета на дюжину шагов от его отряда. Всадники настороженно провожали глазами каждый шаг своего господина, в готовности при первом же опасном движении кинуть лошадей на расправу с дерзким незнакомцем.

– Так что же вам нужно? – зловеще спросил Сомерсет, подаваясь к Брюеру. – Я вызван сюда лишь потому, что моего присутствия требует королевская Печать. Что такого вы мне можете сказать, ради чего я вынужден топтаться под дождем?

Дерри вздохнул с облечением.

– В вашем отряде, милорд, есть некто, с месяц назад передавший графу Солсбери определенные бумаги. Мои люди застали его за этим, а затем последовали за человеком, с которым у него была встреча.

– Изменник? – переспросил Сомерсет удивленно. – Почему же вам сразу было мне не сообщить?

Дерри почувствовал на щеках жар, несмотря на леденящий дождь.

– Иногда, милорд, знать о том, кто из людей фальшив, бывает полезно. И для этого необязательно устраивать на них облаву. Таким образом им можно скармливать ложные сведения, чтобы они подсказывали своим хозяевам неверные шаги. Если мой намек достаточно понятен.

– И тем не менее сейчас вы меня останавливаете, – заметил Сомерсет, гневливо взирая на оборванного шпиона.

– В Кенилворте, милорд, вы услышите замыслы, не предназначенные для его ушей. И мне кажется, что легче и тише выкорчевать этот зловредный сорняк на дороге, чем пред лицом королевы.

– Понятно. Так как же звать человека, который подвергает себя проклятию одним вашим словом?

Дерри поморщился подозрительному тону юного лорда.

– Звать его Хью Сэрроу, милорд. И то, что я говорю, не вызывает ни малейшего сомнения. По вашему указанию можно отослать его назад, но он в таком случае все поймет и исчезнет в стане неприятеля.

Сомерсет бросил быстрый взгляд на свое нахмуренное воинство.

– Сэр Хью? Но он один из людей моего отца! Я знаю его с детства!

– И тем не менее. Он не может войти в замок, а в особенности услышать то, что предназначается лишь для вас, милорд. Король Генрих и королева Маргарет мне по-прежнему доверяют. Это моя работа – выискивать изменников, использовать их или же ломать об колено.

– Мой отец, возможно, вас знал, мастер Брюер. Но я-то нет. Что, если я вам откажу?

– Тогда с крайним огорчением вынужден сказать, что от ворот замка вас развернут назад. – Дерри был вынужден говорить максимально непринужденно, сознавая, что люди вроде Генри Бофорта привыкли беспрекословно повелевать и ожидают, что окружающие будут потакать любым их капризам. – И войти с тем человеком, если он на свободе, вы не сможете. По вашему приказу его, пока вы разговариваете с королевой, можно связать и упрятать в каземат. Я бы тем временем не возражал провести с ним дознание, но этот человек ваш. Так что и выбор за вами.

Дерри от неожиданности опешил, когда Сомерсет повернулся и выкрикнул в сторону своего воинства:

– Сэр Хью Сэрроу! Сюда, ко мне!

Ряды со стуком пошевелились, и вперед выехал один человек, который слез с коня и натянуто подошел к своему господину и Дерри Брюеру.

– Снимите шлем, сэр Хью, – велел Сомерсет.

Рыцарь повиновался и обнажил узкое лицо с пышными усами, попеременно глядя темными глазами то на одного, то на другого собеседника.

Сомерсет наклонился к Дерри так, что тот чувствовал тепло его дыхания:

– Я предан королю, мастер Брюер. Смерть отца по-прежнему взывает во мне к отмщению, и уклоняться от него я не думаю. Если это мое испытание на верность, то вот вам мой ответ.

Без всякого предупреждения он вынул меч и махом от бедра рубанул рыцаря по оголенной шее, вкладывая в удар всю силу.

Прежде чем врезаться в плоть, клинок задел край латного воротника и высек искру, погасшую в крови и дожде. От удара сэр Хью покачнулся. Лицо его подернулось мертвенной бледностью, рука непроизвольно поднялась к горлу, и, оторопело выпучив глаза, он с размаху грянулся в грязь.

Дерри вперился в молодого человека, видя в нем ярость, скрываемую до этой поры.

– Конца этому нет, – досадливо бросил молодой Сомерсет. – У вас ко мне всё, мастер Брюер? Я промок и продрог, а еще неизвестно, что ждет меня в Кенилворте.

– Благодарю вас за доверие, милорд, – потрясенно сказал Дерри.

Своим помощникам – этому жалкому препятствию на пути следования колонны – он велел жестом убраться с дороги. Сомерсет возвратился к строю и снова сел на коня. Рыцари поехали мимо Дерри; десятки шлемов поворачивались в его сторону, наверняка оглядывая его с подозрением и неприязнью. Сделав свое дело, он осмотрительно держался в стороне от проезда.

Когда всадники скрылись, Дерри дал знак своим людям. Труп они привязали к ломовым лошадям, и он поволокся по грязи, направляясь следом за ними к замку.

Маргарет сосредоточенно смотрела, как Дерри Брюер в сопровождении еще одного человека входят и кланяются. Волосы шпионских дел мастера были прилизаны дождем, хотя перед тем как явиться к ней на аудиенцию, он успел переодеться. Неизвестно, какое предупреждение Дерри дал своему спутнику, но тот был явно в тихом ужасе от того, что находится перед королевой Англии. Был он худ как щепка, а его растрепанные каштановые волосы имели такой вид, будто он укладывал их плевками, приминая при этом ладонью. Пытаясь повторять движения Дерри, он заметно подрагивал, особенно когда выставлял перед собой одну ногу и сгибался над ней; был момент, когда Брюеру пришлось его выпрямлять, иначе бы он опрокинулся. Королева была немало потешена, хотя не показала виду.

Несмотря на бурю и дождь, окативший нынче стены и крыши, длинное лето пятьдесят девятого года сильно пропекло Кенилворт. Потрескались оштукатуренные стены замка. Нестерпимое сухое солнце светило на пустые и знойные поля; покуда хватал глаз, воздух словно тек горячими слоями над простором побуревших нагих равнин.

Маргарет здесь нравилось.

Тремя годами раньше на каменные стены и башни с воротами были установлены двадцать шесть мощных серпентин, ядра которых покрывали четверть мили, позволяя превратить любого врага, рискнувшего подойти, в груды изуродованной плоти и металла. О своих намерениях Маргарет не упреждала ни Солсбери, ни Йорка, умолчав о том, что не вполне довольна своим уделом. В конфиденты себе она избрала лишь Дерри Брюера, поскольку доверяла ему одному. Вместе они устроили так, что Генрих, уговорив однажды медиков выпустить его из покоев Вестминстера на свежий сельский воздух для поправки здоровья, оказался за чертой Лондона, откуда Маргарет умыкнула его на север так быстро, что никто и спохватиться не успел. За три последующих года она получила сотню возмущенных писем и приняла не меньшее количество герольдов, но что мог поделать Йорк? Новых заседаний парламента без короля не созывалось. Закон и порядок в стране начинали давать сбои и рушиться, а вместе с тем Кенилворт был во всех смыслах крепостью. Даже Йорк не мог собрать такой армии, которая бы отняла короля Генриха у его собственной супруги.

– Подойдите, мастер Брюер, – сказала Маргарет. – И подведите сюда вашего… компаньона, чтобы я могла по достоинству оценить качество людей, которых вы привлекаете на служение моему мужу.

Дерри выпрямился, видя в глазах королевы озорные искорки. Игривость ее настроения легко передалась и ему.

– Сей дивный экземпляр, ваше высочество, зовется Уилфредом Таннером. За этот год он мне неоднократно оказывался полезен. Когда-то он был контрабандистом, но не вполне успешным…

– Дерри! – прошипел Таннер, в ужасе от того, что вслух назван его прежний род занятий.

– …но сейчас он на королевской службе, – как ни в чем не бывало продолжал Дерри, – путешествует со мной по стране и заключает контракты о принятии на служение вам. – Он поднял кожаную сумку, полную бумажных свитков. – Здесь вот еще с полсотни, ваше высочество. Подписаны людьми, намеренными причислить себя к вашим поборникам и служить вам душой и честью.

– Вы хорошо нам служите, мастер Брюер. Мой муж часто похвально отзывался о вашей преданности. Будь он сейчас здесь, он бы, несомненно, выразил благодарность за все, что вы проделали за последние годы.

От Дерри не укрылось, что при упоминании о короле Генрихе меж бровей королевы образовалась складочка. Маргарет не исполнилось еще и тридцати, а за годы своего замужества она сделалась просто красавицей. Ее темные блестящие волосы были сплетены в пышную косу. Глядя на нее, Дерри с ленцой прибрасывал, сознает ли Маргарет тот эффект, который она оказывает на мужчин. Пожалуй что да, причем сполна. Сейчас она сидела на резном деревянном стуле, в темно-синем шелковом одеянии, выгодно подчеркивающем ее формы: тонкую и твердую от корсета талию и полные груди, приподнимающие платье кверху. Эта стройность еще не была нарушена рождением второго ребенка – за те шесть лет, что прошли с появления на свет принца Эдуарда. Дерри чуть наклонил голову, оглядывая свою королеву не с трепетом страсти, а скорее с благоговением мужчины, который видит перед собой прекрасную женщину. Из большого окна ее наискось озарял столп света; от этого глаза королевы мягко светились, а воздух вокруг переливался золотистыми пылинками.

– Эти новые люди, изъявляющие нам поддержку, – спросила Маргарет, – они поборники именно королевы или же ее супруга-короля?

– Те сорок шесть присягнули вам, моя госпожа. Уилфред роздал им ваши знаки Лебедя[6], и могу засвидетельствовать, что они носят их с большой гордостью. Думаю, к следующей моей поездке надо бы изготовить еще один гросс[7]. Кое-где они стали прямо-таки новинкой сезона, и многие мужчины преподносят их в подарок своим женам.

– Однако, когда прозвучит призыв, мастер Брюер, они будут должны носить либо мой знак Лебедя, либо Газель моего мужа. Условились? Независимо от веяний моды, наши поборники должны распознавать друг друга по знакам.

Дерри неопределенно махнул рукой:

– Поборники хоть королевы, хоть короля все равно служат короне, ваше высочество. Мне радостно видеть верноподданнический пыл в городах и деревнях. Меня там неизменно привечают как особу, приближенную к государю, едва я появляюсь на своем Возмездии.

– На Возмездии? – с веселым любопытством королева взглянула на своих визитеров. – Мне кажется, довольно странная кличка для жеребца, мастер Брюер.

– Он и в самом деле мстительный зверь, моя госпожа. И кличка подходит ему столь же хорошо, как мне моя работа. У нас и Уилфред обеспечил себе несколько любовных побед уже тем, что таскал мою сумку с бумагами и броши.

Маргарет рассмеялась, а Таннер запунцовел и локтем ткнул в сторону Дерри, хотя тот для тычка отстоял слишком далеко.

В зал аудиенций вошел один из дворецких, ступая войлочными подошвами настолько бесшумно, что когда он из-за спин визитеров обратился к своей госпоже, Дерри и Таннер встрепенулись. Иметь при себе оружие в присутствии королевы запрещалось, так что Маргарет с интересом отметила, к каким именно местам на дублетах скользнули руки ее гостей. Впрочем, оба тут же оправились, воровски меж собой переглянувшись.

– Ваше высочество, – объявил дворецкий, делая шаг в сторону перед вновь прибывшими гостями, – к вам герцог Сомерсетский Генри Бофорт, а также сэр Джон Фортескью, главный судья Королевской скамьи.

Заслышав это, Дерри вновь склонился перед королевой:

– Ваше высочество, не позволите ли мне остаться? Мне как советнику, возможно, есть смысл присутствовать при разговоре с этими людьми.

Заручившись от королевы кивком, с собою в сторонку он утянул и Уилфреда Таннера. Оба смиренно потупили головы, хотя Дерри Брюер внимательно наблюдал из-под бровей за герцогом и его сопровождающим. В зал с дальнего конца вошли двое совершенно разных людей.

Генри Бофорту было от роду всего двадцать три. Хорошо зная его отца, Дерри улавливал в сыне определенное с ним сходство. Хотя теперь он знал о Генри и кое-что еще: неуемный гнев, ослепительным малиновым углем тлеющий под спокойной внешностью и четыре года спустя. Ростом Бофорт-младший был немного выше почившего Эдмунда. За годы, истекшие с битвы при Сент-Олбансе, в моду снова вошли бороды, и молодой Сомерсет, будучи не чужд этим веяниям, отпустил себе каштановый клинышек, от которого кверху закручивались кончики усов.

– Ваше высочество, – промолвил Сомерсет, поводя рукой в элегантном поклоне. Когда он распрямлялся, взгляд его скользнул по Дерри с огоньком узнавания.

– Милорд Сомерсет, рада вас лицезреть, – ответила королева. – Прошу немного подождать, пока я поприветствую второго нашего гостя.

Генри, глядя на Маргарет блаженно и широко раскрытыми глазами, зарумянился и отшагнул в сторону, а Дерри с любопытством приподнял брови. Сомерсет был неженат, и, возможно, ему бы не мешало дать совет не столь откровенно обволакивать ее высочество воловьими взглядами, во всяком случае, в присутствии других. Но вспомнилась губительная ярость, полыхнувшая в юном Бофорте на подъезде к замку, и подумалось: лучше не надо. Вообще юноша был достаточно хорош простой, неброской красотой. Дерри поймал себя на том, что и сам сейчас невольно прихорашивается – приглаживает волосы, – и смешливо покачал головой над мужской глупостью как таковой.

Вошедший вслед за молодым аристократом сэр Джон Фортескью был одет исключительно в черное, от объемистой мантии с оборками на груди до нескольких дюймов шерстяных чулок, проглядывающих над черными кожаными башмаками. В свои шестьдесят два он был почти без морщин и без старческой обрюзглости, напоминая собой члена какого-нибудь монашеского ордена, столько времени проводящего в молитве, что даже старость обходила его стороной. Бороды у Фортескью не было – лишь аккуратные усы, темные посередине и с инеем по краям. Усы частично скрывали отсутствие нижних и верхних зубов с одной стороны, отчего губы судьи кривились как в усмешке, даже когда он пребывал в спокойствии. Оставшиеся зубы были крепкие и желтые, но другая половина широкого рта представляла собой сплошь голые десны. Дерри поймал на себе косо направленный взгляд судьи. Фортескью отличался редкостной наблюдательностью, и какое-то мгновение Брюер ощущал, как его оценивающе прощупывают и опускают из внимания, равно как и стоящего рядом с ним потупленного Таннера. Сомнения нет, что и признаки очарованности Сомерсета главный королевский судья пронаблюдал с такой же кривой улыбкой и холодными глазами.

– Позвольте приблизиться, ваше высочество? – вопросил Фортескью голосом сильным и твердым, какой, видимо, и положен человеку, обращающемуся к суду в качестве вершителя королевского правосудия. Слух улавливал легкий присвист в те моменты, когда язык говорившего попадал в прорехи меж зубов.

– Разумеется, сэр Джон, милости прошу, – ответила Маргарет и, видя, с какой подозрительностью законник оглядывает собравшихся, добавила: – Вы также можете доверять всем, кого видите в этом зале, или же, наоборот, никому. Надеюсь, я изъясняюсь понятно? Пускай меж собой вы мало знакомы, но зато я знаю вас всех как преданных мне людей.

Все четверо визитеров какое-то время молчали, оглядывая друг друга. Особо взыскательно герцог и судья изучали Уилфреда Таннера, который машинально скреб подбородок и ни о чем так не мечтал, как деться из этой комнаты куда-нибудь подальше. С судьями он в прежней своей ипостаси имел дело не раз и не два.

В конце концов напряжение между собравшимися начало Маргарет утомлять.

– Милорд Сомерсет, господа, друзья. Именем короля каждый из вас вносит свою лепту в большое общее дело. Мастер Брюер провел для меня в разъездах два года, сплачивая верных людей, оскорбленных недостойным обращением с королем со стороны самых влиятельных лордов. Йорк, Солсбери и Уорик позволили себе надругаться над троном, надсмехаться над Англией и короной. Говорю об этом со всей откровенностью. Они пошли на кровавое убийство самых лучших и благородных советников короля, но небеса их за это не покарали. Они по-прежнему процветают и упиваются собой, распушив перья, как петушки в курятнике, в то время как лучшие из людей лежат в сырой земле.

Забывшаяся от волнения Маргарет не сразу обратила внимание, что одна рука у нее стиснута в кулак; она плавно разжала белые, словно лепестки цветка, пальцы.

– С той поры я ночей не спала без мысли о какой-нибудь каре этим людям. Сэр Джон прибыл ко мне трактовать закон, но что есть закон, даже закон Англии, если его нельзя применить? Мастер Брюер: сколько у нас сейчас, вашими стараниями, насчитывается королевских поборников? Назовите число.

Дерри удивленно моргнул. Женщина, со спокойной твердостью говорящая им все это, утратила всю свою мнимую легковесность. Он вновь видел перед собой ту молодую королеву, что принимала от него весть о ранении государя и о том, что верх во всем одержал Йорк. Не горе было в ней, но застывшая ярость. И хотя она, безусловно, была разбита, но на осколки столь острые, что можно порезаться. До крови.

– Знак Лебедя, ваше высочество, наденут девять тысяч человек. За всех них я ручаться не могу, но большинство во всяком случае. Восемь сотен из присягнувших составляют рыцари, остальное фермеры, члены общин и сквайры. Во главу им нужны хорошие люди, но сами они поклялись, что будут стоять за вас.

– А второе из наших великих дел, мастер Брюер? Скажите сэру Джону, сколькие наденут Газель моего мужа, когда король окажется в опасности перед лицом своих врагов.

– Их восемь тысяч, ваше высочество, от Дорсета до Нортумберленда. И они учатся маршировать и сражаться. В ожидании одной лишь команды от короля.

– Благодарю вас, мастер Брюер, – кивнула королева. – Ну что, сэр Джон? Это вас удовлетворяет? Как вам такие числа?

Джон Фортескью был словно околдован. Он еще раз, с блуждающей улыбкой, поклонился.

– Ваше высочество, я ошеломлен. Полагаю, что этого вполне достаточно. Да что там «полагаю»: я в этом уверен.

Судья думал продолжить, но тут кашлянул Генри Бофорт. Герцогом он был всего четыре года, но уже проявлял нахрапистость породы. Знаком призывая к вниманию, он изготовился что-то сказать, на что главный судья короля с чуть слышным хлопком закрыл рот.

– Ваше высочество, – начал Сомерсет, – известие во всех смыслах отрадное. И для меня войти в этот круг большая честь. – Он с некоторым сомнением покосился на Таннера. – Более того, меня устроит любой чин в этом… как вы изволили выразиться – «великом деле»? Да. Вы можете рассчитывать на мою верность до последнего звука рогов.

– О да, безусловно, лорд Сомерсет, – холодно откликнулась Маргарет. – Здесь ставки очень высоки, средних – нет. Все замышляется уже давно. Этим самым утром я встречалась с лордами Бекингемом, Клиффордом, Грэем и Одли. Нобли моего мужа будут стоять либо с ним, их королем, либо у него на пути. И уверяю вас, он не проявит милосердия к тем, кто сделает неправильный выбор.

К тайному удовольствию Дерри, Генри Бофорт вновь поднял палец, прося разрешения задать вопрос. Маргарет чуть поджала губы, но кивнула.

– Ваше высочество. Если это войско готово будет выступить лишь в случае, если король окажется под угрозой, то позвольте спросить: где она, эта самая угроза? Йорк, похоже, и без всякого парламента доволен тем, что отыграл. Уорик властвует над Кале. Солсбери устраивает охоты и пиры, но нельзя сказать, чтоб хотя бы один из этих троих угрожал его величеству напрямую.

Прочерченные по прямой брови Маргарет слегка нахмурились, а ее прежнее тепло как будто угасло.

– Да. Они считают, что все битвы выиграны. Замечание ваше точно, и именно поэтому оно мне крайне досаждало. Я думала, что никогда не сумею что-либо ему противопоставить, пока сэр Джон не разъяснил мне сути такого понятия, как лишение прав состояния. Это искра, милорд, которая их всех спалит дотла. Камень, способный проломить им головы.

Сомерсет угловато кивнул, проведя себе пальцем по губе. Видно было, что в столь тонких материях молодой герцог ни в зуб ногой. Все повернулись к Фортескью, который, польщенный общим вниманием, с присвистом заговорил полубеззубым ртом:

– Этот закон касается государственных изменников, – пояснил он. – В анналах он существует давно, но применяется редко, быть может, именно из-за той силы, которой обладает. Едва на билль о конфискации ставится королевская Печать, как нобль становится простолюдином. Титулы его отчуждаются, а с ними и права наследования. Все имущество переходит обратно короне. Иными словами, это можно охарактеризовать как обращение благородного дома в прах.

– Йорк такого, само собой, никогда не допустит, – тотчас вставил Дерри по договоренности, заранее отрепетированной с королевой в приватной беседе.

Старый крючкотвор, однако, со зловредной ухмылкой погрозил пальцем:

– Столь суровые меры, мастер Брюер, были введены на случай крайней угрозы королевскому дому. И те, кто придал этим актам статус закона Англии, понимали: иногда положение может складываться так, что времени в обрез, а изменники могут находиться всего в одном, крайне опасном, шаге от успеха. А потому бремя доказательства в данном законе сведено к минимуму. И хотя оно в какой-то момент должно быть представлено парламенту, тем не менее достаточно лишь оттиска королевской Печати, чтобы придать процедуре законную силу при наличии всего лишь кворума из лордов и согласия монарха.

Чтобы как-то потрафить Сомерсету, Дерри якобы в задумчивости потер лоб, делая вид, что слышит обо всем этом впервые.

– Сэр Джон подготовил судебное предписание, – раздельно и властно проговорила Маргарет. – Мой муж дал согласие скрепить его своей Печатью. Лорды Перси, и в частности барон Эгремонт, в результате смерти своего отца лишились существенной части своего имущества. А впрочем, лишения претерпели и другие благородные семейства. С вами, милорд Сомерсет, эти люди возглавят поборников моего мужа. – Тон ее голоса не оставлял никакой возможности для отказа, и молодой герцог почтительно склонил голову. – Процедуру конфискации после объявления отозвать уже нельзя. По сути, это призыв к оружию. Дом Йорков падет или же будет вынужден сражаться, что тоже обернется падением.

Говоря это, Маргарет неумеренно сверкала глазами, а голос ее по понятной причине дрожал. Йорк, стоит ему обо всем прознать, вскинется, как безумный пес, в этом сомнения нет. Одним лишь куском пергамента королева накличет войну.

После долгих месяцев – да что там, лет – скрытных приготовлений истовость чувства королевы достигла точки кипения.

– Совет из верных лордов мой муж соберет в Ковентри, где и будет зачтен билль. Лондона, милорды, с нас достаточно. А Ковентри отсюда всего в пяти милях. Он и станет средоточием наших сил. Мастер Брюер, вы созовете туда людей, присягнувших на верность короне своим служением и жизнью. Говорите им все, что сочтете нужным, но чтобы они все до единого сошлись на поле и приступили к воинским упражнениям. Командиром моих поборников я ставлю барона Одли Джеймса Туше. Мой муж со своей армией встанет там же.

– Лорд Одли мне известен, – степенно кивнул Дерри. – Он бывалый воин; можно сказать, поседел на службе. Ваше решение, ваше высочество, я оспаривать не смею. Тем не менее должен спросить: позволяет ли государю самочувствие участвовать в том, что нам предстоит?

Произнося это, он в неловкости опустил глаза. С Маргарет они согласовали, что он задаст такой вопрос; тем не менее роль увещевателя, к тому же не вполне правдивого, была ему не по душе; не хотелось слышать и ложь, которая неизбежно должна была последовать из уст королевы. В глаза сейчас бросалось именно отсутствие короля, и это при том, что предметом обсуждения были важнейшие, государственной важности вопросы. То, как королева крепко держит его глазами на привязи, Дерри чувствовал физически.

– Мой муж исполнен решимости действовать, мастер Брюер. Здоровье его слегка непостоянно, но с каждым днем оно крепчает. Так что на этот счет прошу не беспокоиться, – отмахнулась она как от чего-то незначительного. – Для своих поборников я закупила дополнительно секир и копий, ими сейчас доверху заполнены хранилища Кенилворта. Надо, чтобы вы их осмотрели и распределили по местам, где оружие сейчас нужнее всего. Через месяц известие о лишении прав надобно послать Йорку. Пускай ваши шептуны устроят все так, чтобы оно должным образом дошло и до него, и до Солсбери. Вот тогда они зашевелятся. Но их будут уже ждать.

– Ваше высочество, – в почтении склонил голову Дерри.

А у самого из головы упорно не шел последний «грандиозный замысел» королевского дома: получить от Франции перемирие и жену в обмен на земли Мэна и Анжу. Дерри был архитектором тех закулисных ходов, а сидящая перед ним королева являлась, в некотором смысле, их частичным воплощением. Но чем все обернулось? Лорд Саффолк оказался убит, Лондон наводнен бунтовщиками, а почти все английские владения во Франции утрачены. Дрожь пробирала при мысли о еще одной комбинации, способной двинуть народы и знатные дома, словно шашки на доске. Круги от тогдашней катастрофы все еще зыбились на том месте, где игроки находились сегодня; более того, они ширились.

Усилием воли отогнав опасения, Дерри припал на одно колено (рядом Уилфред Таннер, словно тень, повторил его движение). Сомерсет и Джон Фортескью молча за всем наблюдали.

Вслед за железной непреклонностью к Маргарет вновь возвратилась ее изящная, даже слегка беспечная женственность.

– Господа, – звонко и уже весело сказала она, – у меня для вас накрыт стол. Буду рада, если вы соблаговолите разделить со мной скромную трапезу. У вас, несомненно, появятся вопросы, которые мы заодно и обсудим. Прошу вас следовать за моим дворецким, а я вскорости подойду.

С окончанием вечерни, которую медно-бархатистым звоном завершил часовенный колокол, Маргарет отпустила последних из вызванных на сегодня визитеров. Аудиенции были даны двум дюжинам рыцарей и лордов, а также купцам, которым было дано задание обеспечить оружием и припасом две армии. Лица гостей все еще плыли перед королевой, когда она с небольшим светильником пошла коридорами к комнатам своего мужа, расположенным высоко в восточной башне замка. Единственным шумом было стеклянное шуршание ее шелков и мягкое постукивание кожаных туфель по каменным плитам.

У дверей во внутренние покои короля она мимолетно поздоровалась с караульными и скользнула в переход к его опочивальне.

– Кто там? – окликнул изнутри Генрих.

Слыша этот голос, Маргарет устало улыбнулась. Хороший день: муж не в забытьи и сравнительно бодр. Король Генрих изрядную часть времени проводил во сне; мог и вовсе пребывать в бесчувствии целыми днями. Немногие часы бодрствования он обычно проводил в часовне, тихомольно сплетя перед собой пальцы. Недели, а то и месяцы могли протекать в полубессознательном состоянии, когда монарх с пустыми блеклыми глазами вяло жевал или хлебал пищу, не ощущая ее вкуса. Затем постепенно, как при пробуждении от глубокого сна, наступало улучшение. Сколько уже раз Маргарет видела, как энергия в ее мужа возвращалась, а с ней и надежда, но затем все снова рассеивалось. Совершенно непредсказуемо выдавались дни, когда мужа можно было застать одетым и лихорадочно оживленным. Глаза его блестели ярко и бессмысленно, а сам он возбужденно разглагольствовал о грандиозных замыслах. Такие признаки выздоровления могли длиться от дня до недели, иной раз и до месяца, но затем ступор вновь брал свое и уволакивал Генриха в свой омут. И никогда нельзя было сказать наперед, что будет с ним даже завтра.

Маргарет по-прежнему скорбела по своей утраченной любви к нему. Нельзя сказать, чтобы это чувство кануло в одночасье;