/ / Language: Русский / Genre:foreign_contemporary, foreign_adventure, adv_history, prose_history / Series: Война роз

Война роз. Буревестник

Конн Иггульден

1443 год. Близится к концу Столетняя война. Силы Англии истощены, а на престоле сидит Генрих VI – бледная тень своего прославленного отца, безвольный правитель, постепенно скатывающийся в пучину безумия. В Англию стекаются оборванные беженцы из отбитых французами земель, одно за другим вспыхивают восстания, мятежники угрожают захватить Лондон. А тем временем лорды из династий Ланкастеров и Йорков готовятся вцепиться друг другу в глотки за право носить корону. Это преддверие долгой и кровавой игры, ставка в которой – английский престол. Над страной разгорается зарево войны Алой и Белой розы…

Литагент «Эксмо»334eb225-f845-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 Иггульден, Конн. Война роз. Буревестник Эксмо Москва 2014 978-5-699-74170-0

Конн Иггульден

Война роз. Буревестник

Conn Iggulden

Stormbird

© Conn Iggulden 2013

© Сахацкий Г. В., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Пролог

1377 год от Рождества Христова

Под кроватью стояли забытые врачом тазы, полные темной королевской крови. Алиса Перрерс, только что облачившая короля Англии в доспехи, сидела рядом в кресле, тяжело дыша после неимоверных усилий. В воздухе витал запах пота и смерти. Бледный седобородый Эдуард лежал, словно собственное изваяние.

В устремленных на него глазах Алисы стояли слезы. Удар, поразивший Эдуарда, обрушился на него с чистого весеннего неба, невидимый и ужасный, при теплом, ласковом ветерке. Подавшись вперед, она заботливо склонилась над ним и вытерла струйку слюны, вытекавшую из опустившегося уголка рта. Некогда он был очень силен – мужчина из мужчин, который мог сражаться от рассвета до заката. Сверкающие доспехи были покрыты отметинами и шрамами, как и тело их владельца. Под собой они скрывали увядшие мышцы и изношенные кости.

Она ждала, когда он откроет глаза, не уверенная в том, что у него сохранилась способность мыслить. Порой сознание возвращалось к нему, но с течением дней эти периоды случались все реже и длились все меньше. На рассвете он проснулся и попросил шепотом, чтобы на него надели доспехи. Врач вскочил с кресла и принес один из своих отвратительных настоев. Эдуард, слабый, как ребенок, пытался отвести в сторону сосуд с неприятно пахнущим лекарством, который совали ему в рот. Увидев эту картину, Алиса преисполнилась решимости и, не обращая внимания на протесты и угрозы, выгнала врача из королевских покоев, охаживая его своим фартуком, после чего закрыла за ним дверь.

Приподняв голову, Эдуард наблюдал за тем, как она снимает с вешалки кольчугу. На его лице промелькнула улыбка, затем голубые глаза закрылись, и он откинулся назад на подушки. На протяжении следующего часа она возилась с кожаными ремнями и металлическими застежками и ворочала обессиленное, беспомощное тело старика, вытирая ладонью испарину с раскрасневшегося лица. Ее брат был рыцарем, так что ей и прежде доводилось снаряжать мужчину на войну.

К тому моменту, когда она, натянув ему на руки перчатки, устало опустилась в кресло, сознание едва брезжило в нем, и Эдуард лишь тихо стонал. Его пальцы судорожно сжимали мятое одеяло, и тут Алиса поняла, чего он хочет. Она поднялась, взяла обеими руками большой меч, стоявший прислоненным к стене, и положила его рядом с ним на кровать так, чтобы он мог взяться за рукоятку. Когда-то Эдуард с легкостью потрясал им над головой, будто он был невесомым. Она смахнула с лица горючие слезы, когда его ладонь судорожно вцепилась в рукоятку. В тишине комнаты отчетливо послышался скрип перчатки.

Она удовлетворенно кивнула. Дело было сделано. Теперь он выглядел подобающим образом, как настоящий король. Достав из кармана гребень, Алиса принялась расчесывать его растрепанные волосы и свалявшуюся бороду. Ждать оставалось недолго. Одна сторона его лица опала, словно потек растаявший воск. Дыхание постепенно становилось хриплым и прерывистым.

В свои двадцать восемь она была почти на сорок лет моложе короля, но до того, как его одолела болезнь, он оставался энергичным и сильным, словно время не властвовало над ним и ему предстояло жить вечно. Он правил всю свою жизнь, и никто из тех, кого она знала, не помнил ни его отца, ни великого Молота Шотландцев, правившего до того. Династия Плантагенетов оставила неизгладимый след в истории Англии и разорвала Францию на части в битвах, где, как всем казалось, не было шансов на победу.

Гребень цеплялся за спутанные пряди бороды. Изможденный болезнью король открыл глаза. Алиса съежилась под его свирепым взглядом, столь долгое время вызывавшим трепет в ее душе.

– Я здесь, Эдуард, – произнесла она полушепотом. – Я с тобой. Ты не один.

Его лицо исказила гримаса. Свободной левой рукой он схватил ее руку с зажатым в ней гребнем и привлек к себе. Каждый вдох давался ему с трудом. Когда он заговорил, его лицо побагровело от напряжения. Алиса наклонилась, чтобы лучше расслышать слова короля.

– Где мои сыновья? – спросил он. Его голова на мгновение оторвалась от подушки и тут же упала назад. Трясущиеся пальцы правой руки сжимали рукоятку меча, ища в этом успокоения.

– Они скоро прибудут, Эдуард. Я послала гонцов к Джону, чтобы он вернулся с охоты. Эдмунд и Томас тоже уже в пути. – Едва произнеся эти слова, она услышала звук шагов и приглушенные мужские голоса. Алиса хорошо знала его сыновей и поняла, что их разговор подошел к концу. – Они отошлют меня, любовь моя, но я буду поблизости.

Фаворитка поцеловала короля в губы и ощутила неестественный жар его прерывистого дыхания. Откинувшись на спинку кресла, она различила резкий голос Эдмунда, рассказывавшего двум своим спутникам о пари, которое он заключил. Как бы ей хотелось, чтобы среди них был старший брат, но Черный Принц умер годом ранее, так и не унаследовав королевство отца. Потеря наследника стала первым ударом для Эдуарда, за которым последовали и другие. Отец не должен переживать своих сыновей, подумалось ей. Это слишком жестокая участь – как для короля, так и для простого человека.

Дверь открылась с таким грохотом, что Алиса даже вздрогнула. Каждый из трех вошедших мужчин по-своему походил на отца. Как и прадед, носивший прозвище Длинноногий, они были среди самых высоких людей, каких ей когда-либо доводилось видеть, и сразу заполнили собой комнату.

Стройный и черноволосый Эдмунд Йорк, никогда не жаловавший фавориток отца, нахмурился, увидев женщину, сидевшую рядом с Эдуардом. Алиса поднялась с кресла и отошла в сторону. Стоявший рядом с ним Джон Гонт имел такую же бороду, как у отца. Правда, она была густа, черна и пострижена острым клином, полностью скрывавшим горло. Они вошли первыми и приблизились к кровати Эдуарда, который опять закрыл глаза.

Алиса, стоявшая в стороне с опущенной головой, испытывала душевный трепет. Пользуясь покровительством короля, она скопила немалое состояние, но ей было хорошо известно, что любой из присутствовавших в комнате мужчин может в любой момент, когда ему взбредет в голову, распорядиться о конфискации всего ее имущества и земель. Герцогский титул был все еще нов, и пока никто не пытался оспорить их власть. Среди графов и баронов они были почти полноправными королями, и равными себе считали лишь тех, кто сейчас находился вместе с ними в этой комнате.

Двое из пяти герцогов, получивших титул от Эдуарда, отсутствовали. Лайонел, герцог Кларенс, умер восемью годами ранее, оставив после себя лишь дочь. Сыну Черного Принца было всего десять лет. Ричард унаследовал от своего отца герцогство Корнуоллское – точно так же, как должен был унаследовать само королевство. Алиса встречалась с обоими детьми и питала надежду, что Ричарду удастся выжить, преодолев соперничество своих могущественных дядьев, и стать королем. Однако, говоря откровенно, она не поставила бы на него ни пенни.

Самым молодым из сыновей Эдуарда был Томас, герцог Глостер. Возможно, потому, что они были наиболее близки по возрасту, он всегда относился к ней доброжелательно. Он единственный сейчас удостоил Алису вниманием.

– Я знаю, вы служили утешением моему отцу, леди Перрерс, – сказал Томас. – Но теперь настало время для его общения с семьей.

Алиса заморгала и покорно кивнула, но, прежде чем она успела двинуться с места, заговорил Эдмунд Йорк.

– Он хочет сказать, что вам, девушка, следует убраться, – произнес он, не отрывая взгляда от отца. – Вон отсюда.

Алиса быстро вышла из комнаты, смахнув с лица слезы. На пороге она оглянулась и бросила взгляд на троих сыновей, стоявших над умирающим королем. Закрыв дверь, она разрыдалась и направилась во дворец Шин.

Оставшись одни, братья долго хранили молчание. Отец был для них единственной опорой в этом неспокойном, полном опасностей мире. Он просидел на престоле пятьдесят лет, и во времена его правления Англия превратилась в могучее и богатое королевство. Они не могли представить свое будущее без него.

– Может быть, нужно позвать священника? – неожиданно выпалил Эдмунд. – Недопустимо, чтобы отец провел последние минуты своей жизни в обществе шлюхи.

Он не заметил гримасы, мелькнувшей на лице его брата Джона. Эдмунд имел обыкновение выкрикивать слова, не умея или не желая говорить спокойно.

– Его можно будет позвать для совершения последних обрядов, – сказал Джон подчеркнуто спокойным тоном. – Он сейчас молится в маленькой комнате, мимо которой мы только что прошли.

Снова воцарилось молчание. Эдмунд переступил с ноги на ногу и вздохнул, наблюдая за тем, как вздымается и опадает грудь отца, и прислушиваясь к издаваемым им глухим хрипам.

– Я не вижу… – начал было он.

– Тише, брат, – мягко перебил его Джон. – Пожалуйста, тише. Он попросил надеть на себя доспехи и вложить в руку меч. Теперь уже скоро.

Джон в раздражении закрыл на мгновение глаза, в то время как его младший брат огляделся, отыскал глазами кресло, со скрежетом подвинул его ближе к отцовской кровати и расположился в нем.

– В ногах правды нет, не так ли? – произнес он с самодовольным видом.

Положив руки на колени, Эдмунд бросил взгляд на отца. Когда он заговорил вновь, его голос утратил обычную пронзительность:

– Я никак не могу поверить в это. Он всегда был таким крепким.

Джон Гонт положил руку на плечо Эдмунда.

– Понимаю, брат. Я тоже его очень люблю.

Томас хмуро взглянул на них.

– Вы хотите, чтобы он испустил дух, слушая вашу пустую болтовню? – бросил он им резким тоном. – Молчите или молитесь. Либо одно, либо другое.

Джон кивнул и сжал плечо Эдмунда, почувствовав, что тот готов тут же возразить. К его облегчению, Эдмунд передумал и заговорил, чуть помедлив:

– Послушай, Джон, неужели ты никогда не думал о том, что между тобой и короной стоит всего лишь десятилетний ребенок? Если бы не милый мальчик Ричард, завтра ты стал бы королем.

Эта тирада вызвала гнев у остальных двух братьев, и они велели Эдмунду умолкнуть. Тот пожал плечами и стряхнул с себя руку Джона.

– Только не говори, что ты не думал об этом. Понятно, что дома Йорков и Глостеров не могут рассчитывать на престол, но ты, Джон? Ты находишься в шаге от того, чтобы стать помазанником Божьим. На твоем месте я поразмыслил бы над этим.

– Им должен был стать Эдуард, – возразил Томас. – Или Лайонел, если бы он тоже не умер. В настоящее время единственным законным наследником является сын Эдуарда Ричард, и больше не может быть никаких разговоров об этом. Господи, я не понимаю, Эдмунд, как ты можешь говорить такое, когда наш отец лежит на смертном одре? Что значит «стоять в шаге от того, чтобы стать помазанником Божьим»? Угомонись, братец. Я больше не желаю тебя слушать. Существует закон о престолонаследии, и он определяет, кто должен стать королем.

Старый король открыл глаза и повернул голову. Братья заметили это движение, и язвительный ответ так и не сорвался с губ Эдмунда. Они одновременно склонились над стариком. Его лицо скривилось в улыбке, обнажившей желтые зубы.

– Приехали посмотреть, как я умираю? – спросил Эдуард.

Братья улыбнулись, радуясь этому проблеску жизни, и Джон почувствовал, как его глаза наполнились слезами, затуманившими ему взор.

– Я спал, ребята. Мне снилось, будто я еду на лошади по зеленому полю.

Он говорил так тихо, что они едва слышали его. И тем не менее, глядя ему в глаза, они видели того самого человека, которого знали прежде. Он пристально смотрел на них.

– Где Эдуард? – спросил король. – Почему его нет с вами?

Джон вытер слезы.

– Он умер, отец. В прошлом году. Королем станет его сын Ричард.

– Ах, какая жалость! Я видел, как он сражался во Франции. Вы знаете?

– Я знаю, отец, – ответил Джон.

– Французские рыцари с криками бросились в атаку в том самом месте, где стоял Эдуард, пытаясь смять его. С ним было всего несколько человек. Бароны спрашивали меня, не хочу ли я послать рыцарей на подмогу ему, моему первенцу. Ему тогда было шестнадцать лет. Знаете, что я ответил им?

– Вы ответили «нет», отец, – прошептал Джон.

Старик разразился хриплым смехом.

– Я сказал «нет». Я сказал, что он должен заслужить свои шпоры. – Он устремил взгляд вверх, словно погрузившись в воспоминания. – И он выстоял! Он проложил себе путь мечом и пробился ко мне. Тогда я понял, что он будет королем. Я понял это. Он приедет?

– Он не приедет, отец. Его нет в живых. Королем будет его сын.

– Мне очень жаль. Я любил его, этого мальчика, этого храброго мальчика. Я любил его.

Дыхание короля быстро слабело и, наконец, прекратилось вовсе. В комнате воцарилась зловещая тишина, которую спустя некоторое время нарушили с трудом сдерживаемые рыдания Джона. Король Эдуард III умер, и осознание этого легло тяжким бременем на плечи братьев.

– Позовите священника, – сказал Джон. Он закрыл отцу глаза, в которых уже не было обычных огоньков.

Один за другим трое братьев склонились, чтобы поцеловать отца в лоб, в последний раз прикоснуться к его плоти. Когда явился священник, они вышли из комнаты – навстречу июньскому солнцу и своему будущему.

Часть первая

Горе тебе, земля, когда царь твой отрок…

Екклезиаст

1443 год от Рождества Христова

Спустя шестьдесят шесть лет после смерти Эдуарда III

Глава 1

Тот месяц выдался в Англии студеным. Петлявшие среди деревьев тропинки светились в темноте белизной покрывавшего их льда. Часовые, несшие караул на парапетных стенах с бойницами, ежились и тряслись от холода. В самых верхних помещениях среди камней свистел и стонал ветер. Судя по тому, какое тепло давал горевший в зале очаг, он мог вполне быть нарисован на стене.

– Я помню принца Хэла[1], Уильям! Я помню Льва! Еще каких-нибудь десять лет, и вся остальная Франция лежала бы у его ног. Генрих Монмут был моим королем, и никто иной. Видит Бог, я последую за его сыном[2], но этот мальчик не выдерживает никакого сравнения с отцом. Тебе известно это. Вместо английского Льва нас ведет за собой с молитвой белокурый агнец. Господи, это вызывает у меня слезы.

– Дерри, прошу тебя! Ты увлекаешься. И я не желаю слушать твое богохульство. Я не допускаю этого среди моих людей и надеюсь, что ты будешь более воздержан.

Тот из мужчин, что был младше, остановился и поднял голову. Его глаза сверкнули холодным блеском. Сделав два быстрых шага, он вплотную приблизился к собеседнику и застыл на месте, слегка согнув руки в локтях. Он был на голову ниже лорда Саффолка, но отличался мощным телосложением. Чувствовалось, что кипевшие в нем ярость и сила готовы вырваться наружу.

– Клянусь, мне никогда не хотелось так ударить тебя, Уильям, как сейчас, – сказал он. – Те, что слышат нас, это мои люди. Уж не думаешь ли ты, будто я пытаюсь заманить тебя в ловушку? Пускай слушают. Им прекрасно известно, что я сделаю с ними, повтори они хоть слово.

Он слегка ткнул тяжелым кулаком Саффолку в плечо и, увидев, что тот насупился, весело рассмеялся.

– Богохульство? Всю свою жизнь ты был солдатом, Уильям, а рассуждаешь, как мягкотелый поп. Я мог бы положить тебя на лопатки, Уильям. В этом заключается разница между нами. Ты неплохо сражаешься, когда тебе приказывают, а я сражаюсь потому, что мне это нравится. Именно поэтому мне сопутствует удача, Уильям. Именно поэтому я нахожу самое подходящее место и вонзаю в него нож. Нам не нужны благочестивые джентльмены, Уильям, для такого дела. Нам нужен человек, подобный мне. Человек, способный распознавать слабость и не боящийся выжигать ее каленым железом.

Лорд Саффолк нахмурился и тяжело вздохнул. Когда начальник тайной службы короля был в ударе, он нередко перемежал самые грубые оскорбления самыми лестными комплиментами. Если человек позволяет себе обижаться, подумал Саффолк, он никогда ничего не добьется. Он подозревал, что Деррихью Брюеру хорошо известны пределы его терпения.

– Возможно, «джентльмен» нам и не нужен, но нам точно нужен лорд, способный вести переговоры с французами. Ты писал мне об этом, помнишь? Я оставил свои дела в Орлеане и пересек пролив, чтобы выслушать тебя. Поэтому я был бы благодарен тебе, если бы ты поделился своими планами. В противном случае мне не остается ничего иного, кроме как вернуться на побережье.

– Ну конечно. Я отвечу моему замечательному благородному другу на его вопросы, дабы он мог стяжать себе всю славу. Чтобы потом сказали: этот Уильям Поль, этот граф Саффолк, парень что надо. А о Дерри Брюере никто и не вспомнит.

– Уильям де ла Поль, Дерри, как тебе должно быть хорошо известно.

В ответ Дерри прорычал, стиснув зубы:

– Еще бы! Ты считаешь, сейчас подходящее время для того, чтобы носить звучное имя на французский манер? Я думал, ты умнее. Понимаешь, Уильям, я сделаю это, так или иначе, поскольку мне небезразлично, что станет с этим маленьким агнцем, который правит нами. И я не желаю видеть, как мою страну раздирают на части тупицы и самоуверенные ублюдки. У меня есть одна идея, которая вряд ли тебе понравится. Мне просто нужно удостовериться, что ты понимаешь, каковы ставки в этой игре.

– Я понимаю, – сказал Саффолк.

В его серых глазах появился жесткий, холодный блеск.

Дерри мрачно усмехнулся, обнажив зубы, белее которых Саффолку, насколько он помнил, прежде не доводилось видеть у взрослых людей.

– Нет, не понимаешь, – возразил он. – Вся страна ждет, когда юный Генрих станет хотя бы наполовину таким же, каким был его отец, чтобы завершить славную работу, в результате которой завоевано пол-Франции, а их драгоценный принц-дофин бежал, словно маленькая девочка. Они ждут, Уильям. Королю двадцать два года, и в этом возрасте его отец был достойным воином. Ты помнишь? Старик Генрих вырывал у них легкие и наматывал на руки, словно перчатки, чтобы согреть их. Агнец этого никогда не сделает. Агнец не умеет вести людей за собой и не умеет сражаться. У него даже не растет борода, Уильям! Когда они поймут, что из него никогда ничего не получится, нам конец, ты понимаешь? Когда французы перестанут трястись от страха перед королем Генрихом, кровавым английским Львом, все будет кончено. Наше дело будет проиграно. Через год или два французская армия, словно рой ос, займет Лондон. Пройдет волна грабежей и насилия, а потом мы будем снимать шляпы и кланяться, едва заслышав французскую речь. Ты желаешь такой судьбы для своих дочерей, Уильям? Для своих сыновей? Таковы ставки, Уильям Английский Поль.

– Тогда скажи мне, каким образом мы сможем склонить их к перемирию, – медленно произнес Саффолк, чеканя каждое слово.

Уильяму Полю минуло сорок шесть лет. Это был крупный мужчина с копной пепельных с проседью волос, ниспадавших почти до плеч. Под бременем прожитых лет он ощущал себя рядом с Дерри стариком. У него почти ежедневно ныло плечо, одна нога была настолько сильно рассечена несколько лет назад, что ее мышцы так до конца и не зажили. Он хромал в зимнее время, и сейчас, стоя в холодной комнате, чувствовал, как от пальцев поднимается вверх боль. Его терпение подходило к концу.

– Вот что сказал мне мальчик: «Добейтесь перемирия, Дерри. Добейтесь мира». Добейтесь мира, когда мы могли бы одержать полную победу за одну удачную кампанию. У меня чуть не вывернуло желудок – а его отец, должно быть, перевернулся в гробу. Я провел в архивах больше времени, чем можно требовать от живого человека из плоти и крови. Но я нашел то, что искал, Уильям Поль. Я нашел то, что не смогут отвергнуть французы. Ты отвезешь им это, и они будут не в состоянии воспротивиться. Он получит свое перемирие.

– И ты поделишься со мной этим откровением? – спросил Саффолк, с трудом сдерживая ярость. Однако торопить Дерри не имело смысла. По всей очевидности, главному шпиону нравилось раззадоривать графа. Саффолк решил не доставлять ему такого удовольствия и постарался ничем не выдать своего нетерпения. Он пересек комнату, налил из кувшина воды в кубок и несколькими быстрыми глотками осушил его.

– Наш Генрих хочет жениться, – сказал в ответ Дерри. – Но скорее замерзнет ад, чем они дадут ему принцессу крови, как отцу. Такие свадьбы выходят им слишком дорого. Во Франции и так уже два монарха, если считать Карла[3], которого они считают королем. Он хочет выдать своих дочерей за французов, так что я не доставлю ему удовольствия указать нам на дверь. Но существует другой дом, Уильям, – Анжуйский. Этот герцог имеет подкрепленные документами претензии на Неаполь, Сицилию и Иерусалим. Старик Рене называет себя королем и за последние десять лет разорил собственную семью, пытаясь отстоять свои права. Он выплатил в качестве выкупов больше денег, чем ты или я когда-либо видели, Уильям. И у него есть две дочери. Одна еще не обручена, и ей тринадцать лет.

Саффолк покачал головой, вновь наполняя кубок водой. Он дал клятву не пить ни вина, ни пива, но сейчас охотно нарушил бы ее.

– Я знаю герцога Рене Анжуйского, – сказал он. – Он ненавидит англичан. Его мать дружила с этой девушкой, Жанной д’Арк, – а как ты помнишь, Дерри, мы сожгли ее.

– Да, это так, – согласился Дерри. – Ты был там и видел ее. Эта маленькая сука состояла в союзе с кем-то, пусть даже он и не был самим дьяволом. Нет, ты не понимаешь, Уильям. Рене имеет влияние на своего короля. Этот французский индюк обязан Рене Анжуйскому своей короной, да и вообще всем. Разве не мать Рене дала ему приют, когда он бежал, подобрав платье? Разве не она послала малютку Жанну д’Арк в Орлеан, чтобы та пристыдила их и заставила начать наступление? Эта семья сделала все, чтобы французы удержали в своих руках Францию – или, по крайней мере, ее задницу. Анжу – ключ к замку, Уильям. Французский король женат на сестре Рене, вот так! Эта семья способна оказывать давление на своего крошку короля – и у них имеется незамужняя дочь. Это влиятельные люди, говорю тебе. Я видел всех их, Уильям, каждого французского «лорда» с тремя свиньями и двумя слугами. Маргарита Анжуйская – настоящая принцесса, ее отец разорился, чтобы доказать это.

Саффолк вздохнул. Было уже поздно, и он сильно устал.

– Дерри, это не выход, даже если твои слова соответствуют истине. Я помню, как он жаловался мне, что английские солдаты насмехались над его рыцарским орденом. И выглядел при этом чрезвычайно оскорбленным.

– Ему просто не нужно было называть его Орденом Рогалика[4], как ты думаешь?

– Это название ничуть не более странное, чем Орден Подвязки, разве нет? Как бы то ни было, Дерри, Рене не отдаст нам свою дочь, и уж наверняка не отдаст ее в обмен на перемирие. Он мог бы получить за нее состояние, если все так плохо, как ты говоришь, но перемирие? Они не дураки, Дерри. Мы уже в течение десяти лет не предпринимали кампаний, и с каждым годом нам все труднее удерживать завоеванные земли. Они держат в Англии посла, и, я уверен, он рассказывает им все, что видит здесь.

– Он рассказывает им только то, что я позволяю ему видеть, можешь не беспокоиться об этом. Этот напомаженный мальчик целиком и полностью у меня в руках. Но я еще не сказал тебе, что мы собираемся предложить старому Рене, после чего он будет из кожи лезть, умоляя своего монарха принять наши условия. Он беден как церковная мышь – и отчасти потому, что не получает ренту со своих родовых земель. А почему? Да потому, что мы владеем ими. Ему принадлежат два старых заброшенных замка в лучших сельскохозяйственных угодьях Франции, которые обрабатывают для него добрые англичане и солдаты. Мэн и весь Анжу, Уильям. Это заставит его быть более уступчивым. Это принесет нам перемирие. Десять лет? Мы потребуем двадцать и вдобавок принцессу. А Рене, как я уже сказал, имеет влияние на короля. Пожирателям улиток придется сказать «да».

Саффолк в разочаровании потер рукой глаза. Он явственно ощутил во рту вкус вина, хотя не пил хмельного уже больше года.

– Это безумие. Ты хочешь, чтобы я отдал четверть наших земель во Франции?

– Думаешь, мне это нравится, Уильям? – раздраженно спросил Дерри. – Думаешь, я не потел несколько месяцев, пытаясь найти лучший путь? Король сказал: «Добейтесь перемирия, Дерри», и добиться его можно только таким образом. Поверь мне, если бы существовал другой способ, я бы уже нашел его. Если бы он мог использовать меч своего отца – Господи, если бы он мог хотя бы поднять его! – я не завел бы сейчас этот разговор. Мы с тобой опять вступили бы в сражение и под звуки труб опять обратили бы французов в бегство. Но если он не может – а он не может, Уильям, ты его видел, – это единственный путь к миру. Кроме того, мы найдем ему жену, чтобы скрыть все остальное.

– Ты сказал об этом королю? – спросил Саффолк, заранее зная ответ.

– Если бы я сказал, он согласился бы, не так ли? – В голосе Дерри послышалась горечь. – «Вам виднее, Дерри», «Если вы так считаете, Дерри». Тебе известно, что он собой представляет. Я мог добиться от него согласия на что угодно. Беда в том, что этого мог бы добиться от него любой другой. Он слаб, Уильям. Нам остается лишь найти ему жену и ждать сильного сына. – Он заметил выражение сомнения на лице Саффолка и ухмыльнулся. – Вспомни Эдуарда. Молот проклятых шотландцев имел слабого сына, зато какой у него был внук! Хотел бы я видеть такого короля! Нет, я видел такого короля. Я видел Генри, Льва Азенкура, и, возможно, это предел мечтаний для любого мужчины. Но пока мы ждем подходящего монарха, нам необходимо перемирие. Безбородый мальчик больше ни на что не способен.

– Ты видел хотя бы портрет этой принцессы? – спросил Саффолк, глядя в пространство.

Дерри презрительно рассмеялся.

– Маргариты? Ты любишь молоденьких, а? И ведь ты женатый человек, Уильям Поль! Да какая разница, как она выглядит? Ей почти четырнадцать, она девственница, чего еще нужно? Все ее тело может быть покрыто бородавками и родинками, но Генрих скажет: «Если вы считаете, что мне следует жениться на ней, Дерри…» – и дело будет сделано.

Дерри приблизился к Саффолку, отметив про себя, что тот сейчас казался ростом ниже, чем когда входил в комнату.

– Тебя знают во Франции, Уильям. Французы знали твоего отца и брата – и им известно, что твоя семья полностью расплатилась по своим долгам. Они послушают тебя, когда ты предложишь им это. Мы продолжаем владеть севером и всем побережьем. Нам все еще принадлежат Кале, Нормандия, Пикардия, Бретань – и Париж от нас не так далеко. Если бы мы могли удержать все это, а также Мэн и Анжу, я бы поднял знамена и отправился в поход вместе с тобой. Но мы не можем.

– Мне нужно услышать это от короля, прежде чем я поеду обратно, – сказал Саффолк, холодно взглянув на собеседника. В его глазах было нечто такое, что заставило Дерри отвести взгляд в сторону.

– Хорошо, Уильям. Я понимаю. Но ты знаешь… нет, все в порядке. Ты найдешь его в часовне. Возможно, он сейчас молится. Я не знаю. Но ты увидишь, он согласится с моим планом. Он всегда соглашается.

Двое мужчин брели во тьме при свете звезд по замерзшей, хрустящей траве в направлении Виндзорской часовни, посвященной Благословенной Деве, Эдуарду Исповеднику и Святому Георгию. Изо рта у них вырывались белые прозрачные облачка. Брюер кивнул часовым, несшим караул у наружных дверей, и вошел в освещенный свечами притвор, где было почти так же холодно, как и на улице.

Сначала помещение часовни показалось Саффолку пустым, но спустя несколько мгновений он заметил людей, стоявших среди статуй. Одетые в темные облачения, они были почти невидимы, пока не пришли в движение. Звуки их шагов по каменным плитам отдавались в тишине гулким эхом, пока они шли навстречу вновь прибывшим. Дерри подождал, когда его узнают, после чего двинулся вдоль нефа, высматривая знакомую фигуру, уединившуюся в молитве.

Голова монарха возвышалась над алтарем из резного позолоченного дерева. Свисавшие с потолка тусклые светильники отбрасывали бронзовые блики на лицо, излучавшее религиозный экстаз. Генрих стоял на коленях, вытянув перед собой сцепленные руки. Его глаза были закрыты. Дерри перевел дух. Некоторое время они с Саффолком стояли и ждали, глядя на залитое золотистым светом лицо короля, резко контрастировавшее с окружающим полумраком. Он напоминал ангела, но у них обоих было тяжело на сердце оттого, что король выглядит столь юным и слабым. Говорили, что его появление на свет стало настоящим испытанием для матери-француженки. Она чудом осталась в живых, а мальчик родился синим и дышал с большим трудом. Спустя девять месяцев умер его отец – глупо, от болезни, после того, как выжил во множестве сражений. Некоторые называли благом то, что королю-воину не было суждено увидеть своего сына взрослым.

Брюер и Саффолк обменялись взглядом, поняв друг друга без слов.

– Это может продолжаться часами, – прошептал Дерри своему спутнику на ухо. – Тебе придется прервать его, или мы пробудем здесь до утра.

В ответ Саффолк кашлянул, и произведенный им звук, оказавшийся значительно более громким, нежели он рассчитывал, отозвался эхом в погруженном в тишину помещении часовни. Глаза короля медленно открылись, как будто он возвращался из далекого путешествия. Так же медленно повернув голову, Генрих увидел двух мужчин, стоявших в почтительном ожидании. Несколько раз моргнув, он улыбнулся, осенил себя крестом, пробормотал последние строки молитвы и поднялся на затекшие от многочасового стояния ноги.

Закрыв на засов дверцы своего придела, король спустился по ступенькам и приблизился к ним. В падавшем сверху тусклом свете они отчетливо видели его лицо.

Они одновременно преклонили колени, и Саффолку это далось с немалым трудом. Генрих издал смешок над их склоненными головами.

– Чрезвычайно рад вас видеть, лорд Саффолк. Встаньте же. Каменный пол слишком холоден для пожилых людей. Я слышал, как на холод жаловалась моя горничная, считая, что меня нет поблизости. А она, думаю, моложе вас. Поднимайтесь, поднимайтесь оба, пока не подхватили простуду.

Поднявшись на ноги, Дерри зажег лампу, которую принес с собой. В часовне стало светлее. Король был одет в самые простые одежды из грубой шерсти темного цвета и обут в тупоносые кожаные башмаки, подобно обычному горожанину. Он не носил золотых украшений и мог бы вполне сойти за подмастерье в каком-нибудь ремесле, не требовавшем большой физической силы.

Саффолк пытался отыскать в чертах его лица какое-либо сходство с отцом, но глаза юноши смотрели совершенно бесхитростно, а телосложением он и вовсе не напоминал своих могучих предков. Саффолк не сразу заметил бинты на руках Генриха. Тот перехватил его взгляд и поднял руки, слегка покраснев.

– Следствие упражнений с мечом, лорд Саффолк. Старик Марсден говорит, ладони закалятся и затвердеют, но они все кровоточат и кровоточат. Одно время я думал… – Он осекся, поднес перевязанный палец ко рту и слегка постучал им по губам. – Но вы ведь приехали из Франции не для того, чтобы рассматривать мои руки. Не так ли?

– Нет, ваше величество, – ответил Саффолк. – Я приехал совсем ненадолго. Вы можете уделить мне минуту вашего времени? Мы беседовали с господином Брюером о будущем.

– От Дерри не дождешься пива! – сказал Генрих. – Господин Брюер[5], и без пива!

Это была старая, избитая шутка, но Дерри и Саффолк вежливо рассмеялись. Генрих довольно улыбнулся.

– Говоря по правде, я не могу покинуть это место. Мне разрешается делать перерыв каждый час, чтобы попить воды, но потом я должен возвращаться к молитвам. Кардинал Бофорт открыл мне секрет, и это бремя не кажется мне слишком тяжким.

– Секрет, ваше величество?

– Что французы не смогут вторгнуться в Англию, пока король молится, лорд Саффолк! Даже со своими перевязанными руками я удерживаю их. Разве это не чудо?

Саффолк воспользовался непродолжительной паузой, чтобы мысленно проклясть двоюродного деда юноши за его глупость. Не было абсолютно никакого смысла в том, чтобы Генрих торчал ночи напролет в этой часовне. Сам кардинал Бофорт сейчас наверняка спал где-нибудь поблизости. Саффолк решил разыскать его, разбудить и заставить молиться вместе с юношей. В конце концов, молитва кардинала украсила бы и подкрепила молитву короля.

Дерри внимательно слушал разговор, кивая время от времени.

– Я отошлю людей, лорд Саффолк. С вашего разрешения, ваше величество. Это важный вопрос, и никто не должен услышать ни слова.

Генрих жестом показал ему, что он может действовать, в то время как Саффолк улыбнулся официальности его тона. В присутствии короля Дерри утратил присущую ему дерзкую и пренебрежительную манеру высказываться. Даже он не смел богохульствовать в этой часовне.

Король, казалось, не обратил внимания на то, что Дерри вывел полдюжины людей из часовни в морозную ночь. Саффолк был достаточно циничен, чтобы предположить, что один или двое из них остались в каком-нибудь темном алькове, но Дерри знал своих людей. По всей видимости, Генрих начинал терять терпение. Его взгляд скользнул по приделу, в котором он молился.

Саффолк почувствовал прилив нежности к молодому человеку. Он рос на его глазах, и страна возлагала на него все свои надежды. Граф был свидетелем того, как эти надежды постепенно сменялись разочарованием. Он мог только догадываться, как нелегко приходилось этому мальчику. Генрих был неглуп, несмотря на все его странности. Какие только колкости не отпускали в его адрес за эти годы!

– Ваше величество, господин Брюер составил план переговоров относительно вашей женитьбы и заключения перемирия в обмен на две провинции во Франции. Он считает, что французы согласятся на перемирие, если мы отдадим им Мэн и Анжу.

– Женитьба? – переспросил Генрих в недоумении.

– Да, ваше величество, поскольку одна весьма достойная семья имеет дочь на выданье. Я хотел… – Саффолк замялся. Он не осмеливался спросить, понимает ли король, о чем идет речь. – Ваше величество, и в Мэне, и в Анжу проживают английские подданные. Они будут изгнаны, если мы оставим их на произвол судьбы. Я хотел спросить, не слишком ли это большая цена за перемирие.

– Перемирие нам необходимо, лорд Саффолк. Так говорит мой двоюродный дед, кардинал Бофорт. Господин Брюер согласен с ним – хотя у него нет пива! Расскажите мне о невесте. У вас есть ее портрет?

Саффолк на мгновение закрыл глаза.

– Я обязательно раздобуду его, ваше величество. Теперь что касается перемирия. Мэн и Анжу составляют южную часть наших владений во Франции. Вместе они занимают площадь, равную Уэльсу, ваше величество. Если мы отдадим эти земли…

– Как зовут эту девушку? Я ведь не могу называть ее «девушка» или «невеста», как вы считаете, лорд Саффолк?

– Нет, ваше величество. Ее зовут Маргарита. Маргарита Анжуйская.

– Когда вы вернетесь во Францию, лорд Саффолк, познакомьтесь с ней, а потом расскажете мне. Я хочу знать о ней все.

Саффолк постарался скрыть разочарование.

– Ваше величество, я правильно понял, вы готовы отдать земли во Франции в обмен на мир?

К его удивлению, король приблизился к нему. Его голубые глаза блестели.

– Нам необходимо перемирие, лорд Саффолк. Осуществление моих желаний зависит от вас. Привезите мне ее портрет.

В этот момент к ним присоединился Дерри. Его лицо ничего не выражало.

– Я думаю, его величество хотел бы сейчас вернуться к своим молитвам, лорд Саффолк.

– Да, действительно, – сказал Генрих и поднял перебинтованную руку в знак прощания. Саффолк заметил темно-красное пятно в центре ладони.

Они поклонились юному королю Англии, в то время как он вернулся в своей придел, вновь преклонил колени, медленно закрыл глаза и вытянул вперед сцепленные вместе руки.

Глава 2

Маргарита задохнулась от неожиданности и вскрикнула, когда бегущая женщина столкнулся с ней, и они обе растянулись на земле. Сквозь затуманившую глаза пелену она увидела перед собой туго стянутые каштановые волосы и ощутила запах здорового пота. Медный горшок ударился о брусчатку двора с таким оглушительным грохотом, что эхо отдалось у нее в ушах. Служанка попыталась поймать его, но он, подпрыгивая, укатился прочь.

Сердито посмотрев на Маргариту, она собралась было выругаться, но, когда увидела изысканное красное платье с развевающимися белыми рукавами, кровь отхлынула от ее лица, лишив его румянца от кухонного жара. Маргарита бросила взгляд на дорожку, лихорадочно соображая, сможет ли она быстро скрыться из вида. При таком количестве незнакомых лиц в замке у нее еще был шанс, что девушка потом не узнает ее.

Тяжело вздохнув, служанка вытерла ладони о фартук. Кухарка предупреждала ее по поводу братьев и отца, но про младшую дочь она сказала, что это милая маленькая девочка. Она протянула Маргарите руку, чтобы помочь ей подняться на ноги.

– Мне очень жаль, моя дорогая, что так получилось. Мне не следовало так быстро бежать, но сегодня у нас настоящее столпотворение. Вы не ушиблись?

– Кажется, нет, – неуверенно ответила Маргарита. У нее болел бок, и, похоже, она оцарапала локоть.

Молодая женщина стояла, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, явно желая уйти. Маргарита улыбнулась ей, глядя на капли пота, выступившие на ее лице.

– Меня зовут Маргарита, – сказала она, вспомнив, чему ее учили. – Могу я узнать ваше имя?

– Симона, моя госпожа. Но мне нужно возвращаться на кухню. Мы готовимся к приезду короля, и нам предстоит еще много работы.

Маргарита заметила ручку горшка, лежавшего у аккуратно простриженной живой изгороди возле ее ног, и подняла его. К ее удовольствию, женщина сделала реверанс, принимая горшок. Они обменялись улыбками, после чего служанка удалилась почти с такой же скоростью, с какой появилась. Оставшись в одиночестве, Маргарита смотрела ей вслед. Такого оживления в замке Сомюр не было уже много лет. Где-то рядом послышался низкий голос ее отца. Она была уверена, что если он ее увидит, то непременно заставит что-нибудь делать, и поэтому поспешила скрыться в противоположном направлении.

Первое время она не могла привыкнуть к присутствию дома отца. Из ее тринадцати лет одиннадцать он провел в военных походах. Мать постоянно говорила о его доблести и храбрости, но Маргарита видела, как на стенах из желтоватого гипса появлялось все больше пустых проемов по мере того, как вывозились и распродавались картины и статуи. Со временем пришла очередь драгоценностей, и она хорошо помнила болезненное выражение на лице матери, когда приехавшие из Парижа люди рассматривали их в маленькие трубки, одобрительно кивали и отдавали за них золотые монеты. С каждым годом запас предметов роскоши в Сомюре таял, и, в конце концов, наступил момент, когда остались лишь одни голые стены. К тому времени Маргарита уже ненавидела своего отца, совсем его не зная. Даже слуг увольняли одного за другим, и многие помещения замка стояли пустыми, постепенно зарастая синеватой плесенью.

Она задумалась, удастся ли ей подняться незамеченной в восточное крыло замка. В одной из комнат башни свободно разгуливали мыши, устроившие себе жилища в старых диванах и креслах. Карманы ее платья были наполнены хлебными крошками, призванными служить приманкой, и она могла провести там целый вечер. Эта комната стала ее убежищем, секретным местом, о котором не знал никто, даже ее сестра Иоланда.

Когда однажды Маргарита увидела людей из Парижа в замечательной отцовской библиотеке, она прокралась туда ночью и перенесла в комнату в башне столько книг, сколько смогла унести. Она не испытывала ни малейших угрызений совести, даже когда услышала раздававшееся по всему дому эхо криков вернувшегося отца, отдававшего какие-то распоряжения. Он был здесь чужим, как бы ни раболепствовала перед ним ее мать. Маргарита не знала, что такое выкуп и почему они должны его платить, но бережно хранила спасенные из библиотеки книги, даже ту, которую слегка погрызли мыши.

Внутреннее пространство Сомюра представляло собой лабиринт лестниц и коридоров, в котором посторонний мог легко заблудиться. Однако, сколько она себя помнила, это был ее мир. Маргарита знала здесь каждый уголок и закоулок. Потерев поцарапанный локоть, она проскользнула в дом, быстро пересекла коридор и вошла в просторную пустую комнату, стены которой были отделаны панелями из дуба. Если бы мать увидела ее бегущей, то наверняка не одобрила бы этого. Маргарите почудился звук ее шагов. Едва успев испугаться, она вспомнила, что страх перед матерью остался в далеком прошлом, вместе с другими детскими страхами.

Стремительно преодолев два пролета деревянной лестницы, она оказалась на лестничной площадке, откуда по коридору можно было попасть в восточную башню. Старые доски пола давно покоробились и отстали от балок перекрытия. Вечерами напролет Маргарита расхаживала по ним, выписывая причудливые фигуры, и прислушивалась к издаваемому ими скрипу. Из-за него она называла эту комнату «вороньей».

Тяжело дыша, она остановилась, подошла к перилам и окинула взглядом банкетный зал, как делала это всегда. Ее охватывало странное чувство, когда она смотрела сверху на просторное помещение, находясь на уровне канделябров, из которых торчали желтые свечи. Интересно, подумала она, кто будет зажигать их сейчас, когда приедет король, ведь слуг, которые обычно занимались этим, уже давно уволили. Наверное, новые слуги, которых он нанял совсем недавно, после того, как ему удалось раздобыть где-то золото. Замок просто кишел ими, словно восточная башня мышами. Они сновали всюду, выполняя какие-то неведомые поручения, и были совершенно незнакомы ей.

Проходя через пустую холодную библиотеку, она невольно поежилась. Иоланда говорила, что в богатых домах библиотека обычно располагается на первом этаже, но даже когда они еще были богаты, отца мало заботили книги. Тяжелые полки были покрыты толстым слоем пыли, и она, немного задержавшись, нарисовала пальцем на одной из них человеческое лицо, после чего двинулась дальше. Выглянув из окна библиотеки во двор, она нахмурилась при виде братьев, упражнявшихся в обращении с мечом. Жан со смехом колотил маленького Луи по коленям. Оглядевшись и удостоверившись в том, что ее никто не видит, Маргарита принялась грозить брату пальцем и ругаться, призывая Бога наказать его, и желая ему, чтобы у него выступила сыпь в интимном месте. Это никак не повлияло на поведение Жана, но Луи в любом случае заслуживал наказания – хотя бы за то, что тем утром больно ущипнул ее.

К ее ужасу, Жан неожиданно поднял голову и встретился с ней взглядом. Он испустил истошный крик, который она услышала даже сквозь стекла. Маргарита похолодела. Братья любили гоняться за ней по коридорам и комнатам замка, приставляя сложенные ладони ко рту и имитируя звуки охотничьего рожка. Может быть, они слишком заняты, готовясь к прибытию короля? У нее упало сердце, когда она увидела, что Жан сорвался с места, остальные последовали за ним, и вся троица скрылась из вида. Теперь в секретную комнату идти было нельзя. Братья еще не обнаружили ее, но, поднявшись в библиотеку, они обыщут всю эту часть замка. Было необходимо увести их куда-нибудь подальше отсюда.

Она бросилась бежать, высоко задрав юбку и бормоча проклятия с упоминанием сыпи в интимном месте. В последний раз они загнали ее в один из больших кухонных котлов и грозились зажечь огонь.

– Маман! – исступленно завизжала Маргарита. – Мамааан!

Со всей скоростью, на какую только была способна, она сбежала по лестнице, почти не касаясь ступенек, с вытянутыми вперед руками, и бросилась по коридору в сторону материнских покоев. Изумленная служанка, державшая в руках ведро и швабру, едва успела отскочить в сторону, когда Маргарита пулей промчалась мимо. С нижнего этажа до ее слуха донеслось улюлюканье братьев, но она, не останавливаясь, пролетела три ступеньки вниз, затем взмыла на три ступеньки вверх – выдумка древнего строителя замка, не имевшая какого-либо практического назначения и смысла. Задыхаясь, она вбежала в гардеробную матери, увидела громоздкий шкаф, не раздумывая, распахнула дверцу и спряталась в его обширной утробе, найдя успокоение в запахе материнских благовоний и прикосновении.

Наступила тишина, хотя Маргарита все еще слышала, как где-то в отдалении Жан выкрикивает ее имя. Она изо всех сил старалась не раскашляться от поднятой ею пыли. Услышав скрип открывшейся двери, а затем звук шагов, она замерла, словно статуя, не смея пошевельнуться. Жан вполне мог послать маленького Луи искать сестру в другом месте, чтобы самому притаиться и дождаться, когда она решит, что находится в безопасности, и выдаст себя. Маргарита задержала дыхание и закрыла глаза. По крайней мере, в гардеробе было тепло, и они наверняка не осмелятся искать ее в комнатах матери.

Звуки шагов приблизились, и дверца внезапно распахнулась. В потоке хлынувшего внутрь дневного света Маргарита, зажмурившись, увидела отца.

– Что ты здесь делаешь, девочка? – резко спросил он. – Разве тебе не известно, что приезжает король? Если у тебя находится время для игр, значит, у тебя слишком много времени.

– Да, мсье, прошу прощения. За мной гнался Жан, и я…

– Мне безразлично, чем ты занималась. Не трогай своими грязными руками платья матери. Ты только посмотри! Маргарита, ты уже не ребенок. Видишь, какие следы на них остались?

С опущенной головой Маргарита вылезла из гардероба и аккуратно закрыла дверцу. Она действительно испачкала ладони, когда сбегала по лестницам, хватаясь за грязные перила. В ее душе зрело негодование. Лорд Рене, возможно, ей и отец, но она его не помнила. Совершенно. Он явился в их дом, похожий на огромного белесого слизняка, и командовал ее матерью, словно служанкой. Его лицо покрывала неестественная бледность – видимо, от многолетнего пребывания в тюрьме. На нее яростно взирали маленькие черные глазки, наполовину скрытые тяжелыми нижними веками, из-за чего ему приходилось постоянно держать голову слегка откинутой назад, дабы он мог видеть окружающий мир. В тюрьме он явно не голодал, подумала Маргарита. Он жаловался жене на непомерную цену, которую заломил портной за его одежду, и, в конце концов, довел ее до слез.

– Если бы у меня была свободная минута, я бы приказал тебя выпороть, Маргарита. Все эти платья необходимо отчистить!

Он еще некоторое время кричал, размахивая руками, тогда как Маргарита стояла с опущенной головой, старательно изображая раскаяние. В доме было достаточно слуг для того, чтобы отскоблить каждый камень и отполировать каждую панель из превосходного французского дуба. Кто был виноват в том, что все в доме покрыто толстым слоем пыли, если не этот человек, разоривший Сомюр ради своего тщеславия? Маргарита слышала, как он сетовал в разговоре с ее матерью на состояние замка. Но Сомюр слишком велик, чтобы его можно было поддерживать в порядке без армии слуг.

Слушая ругань отца, Маргарита послушно кивала головой. Он называл себя королем Иерусалима, Неаполя и Сицилии, которых она никогда не видела. Стало быть, она являлась принцессой, но у нее не было уверенности в этом. В конце концов, он не сумел завоевать ни одну из этих земель, а документы, обосновывавшие его претензии, были абсолютно бесполезны. Ему оставалось лишь исходить злобой и писать возмущенные письма. Она ненавидела его. При воспоминании о недавнем разговоре с матерью ее лицо залила краска. Маргарита прямо спросила ее, почему бы ему опять куда-нибудь не уехать. В ответ мать поджала губы и заговорила с ней непривычно резко, как не говорила никогда прежде.

Почувствовав, что тирада отца подходит к концу, Маргарита отогнала воспоминания прочь.

– Да, мсье, – в очередной раз смиренно произнесла она, кивнув головой.

– Что? – спросил герцог, повысив голос. – Что ты имеешь в виду, повторяя «да, мсье»? Ты вообще слушаешь меня?

На его бледных щеках проступили красные пятна.

– Убирайся! – рявкнул он. – Чтобы я не видел тебя до тех пор, пока ты мне не понадобишься! Понятно? У меня есть более важные дела, нежели учить тебя манерам, которых тебе явно недостает. Носится по всему дому, словно безумная! Когда король уедет, я придумаю для тебя наказание, которое ты долго будешь помнить. А теперь вон отсюда!

Дрожа всем телом, с залитым краской лицом, Маргарита удалилась. В коридоре ей встретился брат Луи, и она впервые увидела на его лице сочувствие.

– Жан ищет тебя в большом зале, – пробормотал он. – Если хочешь избежать встречи с ним, иди кругом, через кухню.

Маргарита кивнула. Луи считал себя умным, но она хорошо знала его. Жан поджидал ее в кухне или где-то поблизости от нее, это было очевидно. Они не смогут затолкать ее в котел, поскольку в кухне полно людей, готовящих еду к приезду короля, но брат, вне всякого сомнения, придумал для нее что-нибудь не менее подлое. Исполненная достоинства, Маргарита не бежала, а шла, борясь с непонятно почему появившимися слезами. Ее ничуть не волновало, что она вызвала гнев отца. С какой стати? Она решила отыскать мать среди этой всеобщей суеты. Откуда взялись все эти слуги? Деньги у них давно кончились, и продавать больше было нечего.

К вечеру ее братья прекратили охоту и отправились одеваться для участия в пире. Людей в Сомюре прибавилось, когда в замок прибыл авангард свиты короля Карла. Наряду с кухарками, нанятыми в благородных домах и соседних деревнях, в кухне появились шеф-повара, контролировавшие все стадии приготовления праздничных блюд, а в жилых помещениях – полдюжины людей в черных одеждах, осмотревших каждый уголок в поисках шпионов или убийц. Отец Маргариты ничего не сказал, когда посланцы короля устроили допрос его людям. Обитатели всех соседних деревень уже знали о визите короля. Когда опустились сумерки и в небе появились кувыркающиеся ласточки, с полей и огородов к замку потянулись крестьяне с семьями. Они стояли вдоль дороги, ведущей к Сомюру, вытягивая шеи в надежде увидеть короля. Когда тот проезжал мимо них, мужчины махали шляпами, оглашая окрестности приветственными криками.

Прибытие короля Карла оказалось не столь впечатляющим, как того ожидала Маргарита. Из окна башни она наблюдала за тем, как по дороге с юга приближалась небольшая, не более двадцати человек, группа всадников, в центре которой ехал стройный мужчина в голубом плаще, отвечавший на приветствия крестьян. Интересно, думала Маргарита, уж не думает ли он, что мир наполнен радостными людьми, которые составляют часть ландшафта, подобно деревьям, рекам или горам.

Когда королевская свита проезжала через главные ворота, Маргарита высунулась в открытое окно. Оказавшись во дворе, король спешился и передал поводья слуге. Он показался ей вполне обычным человеком. Его спутники – мужчины с суровыми, серьезными лицами – осматривались, не скрывая отвращения. В душе Маргариты тут же поднялась волна возмущения. Она видела, как Рене неловко поклонился королю, прежде чем они вошли внутрь замка. До ее слуха доносился громкий, хриплый голос отца. Слишком старается, подумала Маргарита. Такой человек, как король, должен был давно устать от лести.

Пир получился довольно убогим. Маргарита и Иоланда сидели в дальнем конце стола, облаченные в тесные платья, от которых пахло камфарой и древесиной кедра, слишком дорогие, чтобы на них можно было сажать пятна. Их братья располагались ближе к королю и не сводили с него глаз, словно усталые и промерзшие странники, которые никак не могут наглядеться на огонь очага на постоялом дворе. На правах старшего сына хозяина Жан несколько раз пытался завязать беседу, но его речи были настолько высокопарными и неестественными, что Маргарита с трудом сдерживала смех. В зале царила чрезвычайно принужденная атмосфера и было невыносимо душно, а Иоланда, разумеется, щипала ее под столом, чтобы она, вскрикивая от неожиданности, ставила себя в неловкое положение. В ответ Маргарита тыкала в нее серебряной вилкой из столового сервиза, какого она никогда не видела прежде.

Она знала, что ей нельзя раскрывать рот. Ее мать Изабелла прямо сказала ей об этом. Поэтому она сидела молча, в то время, как вино лилось рекой, и между переменами блюд король удостаивал благосклонной улыбкой ее отца или Жана.

По мнению Маргариты, Карл был слишком худ и длиннонос, чтобы его можно было назвать симпатичным. Над маленькими, похожими на бусинки черными глазами пролегали тонкие, словно выщипанные, брови. Она представляла его громогласным и бородатым и думала, что на голове у него будет корона. Однако король обманул ее ожидания. Он нервно ковырялся столовыми приборами в еде, которая ему явно не нравилась, а изображая улыбку, просто приподнимал уголки губ.

Время от времени ее отец прерывал неловкое молчание историями и воспоминаниями о своей жизни при дворе, стараясь развлечь гостей пустой болтовней. Некоторое оживление за столом возникало лишь в те моменты, когда он хлопал в ладоши и слуги быстро наполняли опустевшие кубки вином. Маргарите было стыдно за него. Она видела, что король откровенно скучает, хотя этого не видел лорд Рене. Пробуя очередное блюдо, она силилась представить, сколько оно могло стоить. Зал освещали дорогие восковые свечи, которые обычно зажигали только на Рождество. Судя по всему, после этого приема им придется на несколько месяцев затянуть пояса. Маргарита пыталась извлекать из всего этого хоть какое-то удовольствие, но вид сотрясающейся от смеха головы отца ее слишком злил. Она медленно потягивала сидр, питая надежду, что присутствующие заметят ее неодобрение и, возможно, даже сконфузятся. Было бы неплохо, если бы они обратили внимание на скромную, строгую девушку, а потом взглянули бы на свои тарелки с горами почти нетронутой еды. Ей было известно, что король Карл встречался с Жанной д’Арк, и она страстно желала расспросить его о ней.

Лицо Марии, сестры отца, сидевшей рядом с королем, выражало такое же неудовольствие, как и лицо Маргариты. Раз за разом девушка замечала, как взгляд тетки скользит по шее ее матери, на которой отсутствовали какие бы то ни было украшения. Это было единственное, что Рене не смог ни у кого позаимствовать для банкета. Все материнские драгоценности ушли на финансирование его провальных военных походов. Грудь самой Марии, которая была женой короля, украшало роскошное рубиновое колье. Маргарита старалась не задерживать на нем взгляд, но ведь оно было призвано привлекать внимание, разве нет? Казалось бы, замужняя дама не должна стремиться к тому, чтобы мужчины рассматривали ее грудь подобным образом, но она, по всей очевидности, стремилась к этому. Маргарита заметила, что тетка перевела взгляд с пустых груди и ушей матери на великолепные гобелены, висевшие на стенах. Наверное, пытается вспомнить их, ведь она выросла в Сомюре вместе с Рене, подумала Маргарита. Как и слуги, гобелены были одолжены у соседей на несколько дней. У нее возникло впечатление, будто она слышит, как мысли тетки щелкают, подобно костяшкам счет. Мать всегда называла Марию жестокосердной. Тем не менее ей удалось завоевать сердце короля, а вместе с ним и прелести королевской жизни.

Маргарите не давал покоя вопрос: что могло привести короля Карла в Сомюр? Она знала, что за столом никаких серьезных разговоров не будет – может быть, после того, как король отдохнет, или на следующий день, после охоты. Маргарита решила подняться на балкон над главным залом, когда ей разрешат пойти спать. Отец пригласил короля посидеть у большого камина и насладиться винами изысканных сортов. Она придвинулась к Иоланде в тот самый момент, когда сестра приготовилась ущипнуть ее за руку.

– Только прикоснись ко мне, я схвачу тебя за ухо так, что ты завопишь от боли, – шепнула она ей.

Иоланда резко отдернула руку. Пятнадцатилетняя сестра была, пожалуй, ее самой близкой подругой, хотя в последнее время она все чаще напускала на себя вид взрослой дамы и говорила Маргарите, что больше не может играть в детские игры. Она даже отдала ей свою красивую раскрашенную куклу, заявив, что отныне не нуждается в игрушках.

– Поднимешься со мной после пира по задней лестнице на балкон, тот, что в вороньей комнате?

В раздумье, Иоланда слегка склонила голову набок. Новое волнующее ощущение взрослости боролось в ее душе с желанием услышать, о чем король будет разговаривать с их отцом.

– Если только ненадолго. Я знаю, ты боишься темноты.

– Это ты трусиха, Иоланда. А вот я не боюсь пауков, даже больших. Так ты пойдешь?

Маргарита ощутила на себе неодобрительный взгляд матери. Она протянула руку и взяла со стола какой-то разрезанный плод. Он был восхитителен на вкус, и она не могла вспомнить, когда в последний раз их обед завершался столь изысканным десертом.

– Пойду, – прошептала Иоланда, едва шевеля губами.

Маргарита молча кивнула, не отваживаясь открыть рот, дабы не навлечь на себя материнский гнев. Тем временем отец рассказывал скучную историю об одном своем арендаторе-крестьянине. Король иногда посмеивался, и вслед за ним посмеивались остальные. Обед, вне всякого сомнения, удался, но Маргарита прекрасно понимала, что Карл приехал в Сомюр не ради изысканных вин и блюд. Опустив голову, она исподтишка рассматривала короля Франции. Он выглядел вполне заурядно, но ее братья были явно очарованы им. Они ловили каждое его слово. Маргарита едва сдержала улыбку, представив, как на следующее утро она посмеется над ними. Это станет местью им за то, что они охотятся на нее, словно на маленькую лисицу.

Глава 3

Маргарита бесшумно прошла босыми ногами по вороньей комнате. Прошлым летом она с помощью куска угля пометила крестиками все места на полу, где скрипели стыки досок. Отблески огня камина в большом зале освещали балкон. Она прокралась туда на цыпочках, и ее движения напоминали танцевальные па. «Вороны» хранили молчание. Маргарита повернулась и жестом позвала Иоланду. Немного поколебавшись, та не смогла противостоять искушению и двинулась к балкону по полированным доскам пола, которые время от времени издавали стонущие звуки. Каждый раз девушки замирали, но их отец и король, сидевшие у камина, в котором шипели и потрескивали дрова, похоже, не слышали скрипа половиц у них над головами. Старый замок постепенно затих, погрузившись в сон. В конце концов Иоланда добралась до балкона, расположилась возле сестры, и они принялись наблюдать через деревянные доски парапета за происходящим внизу.

Большой зал пережил разграбление Сомюра и почти полностью сохранил свой первоначальный вид. Возможно, от алчных парижан его гобелены и замечательную мебель спасло то, что он являлся сердцем замка, средоточием его повседневной жизни. Камин был настолько большим, что взрослый человек мог войти в него, не склоняя головы. В нем весело потрескивало бревно размерами с небольшой диван, а лежавшие на нем концы черных железных кочерег раскалились добела. Король Карл сидел в огромном кресле с набивкой, установленном рядом с камином, в то время как Рене Анжуйский возился с кубками и бутылками. Маргарита с восхищением наблюдала за тем, как отец погрузил одну из кочерег в кубок с вином. Струя шипящего пара наполнила атмосферу тонким, сладковатым ароматом. Она ощутила запах гвоздики и корицы. К сожалению, жар камина не достигал ее наблюдательного пункта. Камни замка впитывали тепло, особенно по ночам. Маргарита, которая сидела, поджав по себя ноги, ежилась от холода. Она была готова тут же юркнуть в комнату, если отец поднимет голову и посмотрит на балкон.

Перед тем как уединиться в большом зале, мужчины переоделись. На отце был стеганый халат, свободные брюки и фетровые башмаки. В мерцающем свете, с кочергой в руках, испускающей струи пара, он напоминал волшебника. Король был облачен в громоздкий плащ из материала с блестками с поясом. У Маргариты возникло странное ощущение, будто она стала свидетельницей некоего тайного ритуала, совершаемого магами. Однако звуки елейного голоса отца тут же разрушили эту иллюзию.

– Вы поставили их в такое положение, ваше величество, и никто другой. Если бы вы не захватили Орлеан и не укрепили армию, превратив ее в ту могущественную силу, какую она сейчас собой представляет, они не просили бы сейчас перемирия. Это служит признаком нашей силы и их слабости. Они пришли к нам, ваше величество, в качестве просителей. Это принесет славу как вам, так и Франции.

– Возможно, Рене, вы и правы. Но они хитры и умны, почти как евреи. Если бы меня убивала жажда и англичанин предложил бы мне чашу воды, я, прежде чем принять ее, подумал бы, какую выгоду это может ему принести. Мой отец был более доверчив, и за его доброжелательность они отплатили ему обманом.

– Ваше величество, я согласен с вами. Надеюсь, я никогда не стану столь доверчив, чтобы после обмена рукопожатием с английским лордом не проверить свои карманы! И тем не менее ваш посол сообщает, что их король почти не разговаривает с ним и всячески его избегает. Этот Генрих пошел не в отца, иначе они уже давно вновь принялись бы опустошать Францию. Я уверен, это предложение свидетельствует об их слабости, и благодаря этой слабости мы сможем вернуть утраченные нами земли. В пользу Анжу, ваше величество, но также и в пользу Франции. Как мы можем позволить себе упустить такую возможность?

– Именно поэтому я подозреваю, что они устроили нам ловушку, – мрачно произнес король, сделав глоток горячего вина и выдохнув облачко пара. – О, я могу поверить в то, что им нужна французская принцесса для улучшения их прогнившей династии, для насыщения ее свежей кровью. Двух моих сестер отдали англичанам, Рене. В последние годы мой отец был… несколько непостоянен. Думаю, он не осознавал полностью опасность своего шага, когда отдавал Изабеллу их королю Ричарду[6] и мою любимую Екатерину английскому мяснику[7]. Стоит ли удивляться, что теперь они претендуют на мой престол, мое наследство? Разве это не наглость, Рене? Этот мальчик Генрих наполовину ангел, наполовину дьявол. Подумать только, английский король – мой племянник! Святые, должно быть, смеются – или плачут, даже и не знаю.

Король осушил кубок, засунув внутрь свой длинный нос, скривился, будто ему в рот попал осадок, и смахнул рукавом с губ темно-красные капли. Погрузившись в мысли, он сделал ленивый жест отцу Маргариты, который вновь наполнил кубок и вынул из камина еще одну кочергу.

– Я не хочу подкреплять их претензии еще одной каплей французской крови, лорд Анжу. Вы хотите, чтобы я оставил без наследства своих детей ради иностранного короля? И во имя чего? Маленького Анжу? Мэна? Перемирия? Скорее я соберу армию, разобью их в пух и прах и сброшу в море. Вот что я хочу сделать, вместо того чтобы заключать перемирие. Разве можно, обладая достоинством и честью, спокойно смотреть, как они торгуют пшеницей и соленым горошком в Кале, попирая ногами землю Франции?

Маргарита сверху видела, как изменилось выражение лица отца. Прежде чем ответить королю, он задумался, очевидно, тщательно подбирая слова. Она знала, что мать дает ему конопляное масло и отвар сенны, поскольку он страдал запорами вследствие длительного пребывания в заключении. Его обычно бледное, одутловатое лицо налилось кровью от вина или жара, исходившего от камина, и Маргарите казалось, будто этот человек изнутри наполнен чем-то отвратительным.

Испытываемое ею чувство неприязни к нему было настолько сильным, что она, вопреки здравому смыслу, желала, чтобы ему не удалось добиться того, к чему он стремился.

– Ваша величество, я в полном вашем распоряжении. Если вы скажете, что нужно воевать, весной я отправлюсь с армией в поход против англичан. Вероятно, нам опять будет сопутствовать удача, как в случае с Орлеаном.

– Или как в случае с Азенкуром, – язвительно произнес король.

Его рука дернулась, как будто он собирался швырнуть кубок в огонь. Сделав видимое усилие, Карл взял себя в руки.

– Клянусь, если бы я был уверен в победе, то завтра же поднял бы знамена.

Некоторое время он размышлял, пристально глядя на колеблющиеся языки пламени.

– Но я видел, как сражаются англичане. Я помню этих краснолицых, торжествующе ревущих животных. Им неведома культура, они настоящие дикари. Вам это известно, Рене. Вы видели этих мужланов, с их мечами и луками, этих толстых мясников, способных только убивать.

Он в раздражении махнул рукой, словно отгоняя неприятные воспоминания, но Рене все же осмелился перебить короля, прежде чем тот успел окончательно похоронить все его надежды и планы.

– Каким бы это стало триумфом – вернуть четверть их владений во Франции без единого сражения, ваше величество! За обещание перемирия и принцессу мы выиграем больше, чем за десятилетие войны с ними. У них больше нет Льва Англии, и мы лишим их сердца Франции.

Карл фыркнул:

– Я прекрасно вас понимаю, Рене. Вы хотите вернуть свои родовые земли. Ваша выгода вполне очевидна. А вот моя не вполне!

– Не могу не согласиться с вами, ваше величество. Вы прозорливее и дальновиднее меня. И все же я смогу служить вам лучше, владея Анжу и Мэном. Я верну свои долги короне, ваше величество. Наше приобретение – это их потеря, и даже один акр французской земли стоит небольшого риска, я убежден в этом. – Заметив на лице короля тень сомнения, он усилил напор: – Один акр французской земли стоит много, ваше величество, и даже еще больше, когда он отбирается у старого врага. Это победа – пусть и одержанная за столом переговоров, а не на поле битвы. Ваши лорды будут видеть лишь то, что вы отвоевали эти земли у англичан.

Король кивнул, затем поставил кубок на каменный пол и потер глаза.

– Если я соглашусь, ваша дочь станет английской королевой. Я полагаю, она обладает сильным характером?

– Ваше величество, она сама скромность и воплощение благородства. Присутствие преданного члена моей семьи при английском дворе только укрепит ваши позиции.

– Да… пожалуй, – неуверенно согласился Карл. – Но это попахивает инцестом, Рене, не так ли? Король Генрих приходится мне племянником. И ваши дочери тоже приходятся мне племянницами. Я буду вынужден обратиться к папе за специальным разрешением, а оно обойдется нам недешево, если мы хотим получить его в течение десяти лет.

Рене улыбнулся, явно испытывая облегчение. Он знал, что англичане сами обратятся в Рим за разрешением, если он потребует этого. Ему также было известно, что его король выторговывал титул в обмен на соглашение. Тот факт, что сокровищница Сомюра завалена пустыми мешками и служит обиталищем паукам, ничуть его не волновал. Он мог занять у евреев сколько угодно.

– Мой господин, для меня будет честью взять на себя эти расходы. Я так понимаю, мы близки к решению?

Карл медленно опустил голову. У него на лице было такое выражение, будто он пытается достать языком застрявший в зубах кусочек пищи.

– Очень хорошо. В этом деле я буду руководствоваться вашими советами, Рене. Вы снова станете лордом Анжу и Мэна. Надеюсь, вы довольны?

Рене зарделся от волнения и удовольствия.

– Вы можете во всем полагаться на меня и располагать мною, как вам угодно, ваше величество.

Рене преклонил колено и поцеловал королю руку. Маргарита повернулась к сестре и увидела, что та сидит с округлившимися глазами и открытым ртом. Она аккуратно закрыла ей рот пальцем, заметив при этом, что у нее самой дрожит рука.

– Я уже обручена, – прошептала Иоланда. – Отец ни за что не разорвет мою помолвку.

Не сговариваясь, они поползли обратно в комнату, вздрагивая при каждом скрипе половиц.

Оказавшись в темном коридоре, девушки поднялись с пола. Раскрасневшаяся от волнения Иоланда схватила сестру за руки, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, словно ей хотелось танцевать.

– Ты выйдешь замуж за короля, Маргарита. Ведь речь наверняка шла о тебе.

– За английского короля, – с сомнением произнесла Маргарита. Она понимала, что со временем ей подберут мужа, но думала, что заниматься этим или, по крайней мере, участвовать в этом будет мать. Маргарита с раздражением взглянула на сестру, которая уже начала пританцовывать, словно малиновка.

– Меня выторговали, словно призовую телку, Иоланда. Ты же слышала. Это… это уж слишком.

Иоланда обняла сестру и потащила ее в другую комнату, еще более темную, поскольку в нее не проникали отблески огня с балкона, освещаемую лишь бледным лунным светом.

– Ты будешь королевой, Маргарита. И это главное. Их Генрих, по крайней мере, молод. Тебя могли бы отдать за какого-нибудь старого толстого лорда. Ты разве не рада? Когда мы станем взрослыми, мне придется кланяться тебе при встрече. И нашим братьям тоже!

При мысли о том, что Жан будет вынужден признать ее превосходство, ее губы медленно раздвинулись в улыбке. Это действительно было здорово.

– Я смогу приказать какому-нибудь английскому гвардейцу засунуть его в котел, – сказала она со смехом.

– Конечно, и никто не остановит тебя, потому что ты будешь королевой.

Заразившись восторгом Иоланды, Маргарита крепко сжала руку сестры.

Вечером город Анжер был прекрасен. Хотя столица Анжу находилась под господством англичан, ее жители редко сталкивались с проявлениями иностранного гнета, если не считать общения со сборщиками налогов. Рюбен Мозель собрал в своем доме, стоявшем на берегу реки, множество английских купцов, как делал это каждый год. Расходы на вечеринку всегда оправдывали себя в торговле, и он считал это мероприятие хорошим вложением.

По сравнению с французами и англичанами одевался он очень просто, в неброские наряды темных тонов. У него давным-давно сложилась привычка не демонстрировать свое богатство посредством одежды. Не имело никакого значения то, что он мог купить и продать многих из присутствовавших в его доме людей, и то, что треть из них были должны ему целое состояние – в виде золота, земель или деловых связей. И в стенах своего банка, и за их пределами он являл собой олицетворение скромности.

Рюбен увидел, что его жена беседует с лордом Йорком, и услышал, как она говорит ему, чтобы он чувствовал себя как дома. Сара была настоящим сокровищем. У нее гораздо лучше, чем у него, получалось общаться с грубоватыми и бесцеремонными английскими захватчиками. Рюбен вообще отдавал предпочтение французам, которые отличались утонченным умом, более подходящим для того, чтобы разбираться в нюансах бизнеса. Однако Йорк командовал английскими войсками в Нормандии, и никаких сомнений в целесообразности его приглашения быть не могло. Этот человек контролировал контракты на огромные суммы, поскольку ему было необходимо чем-то кормить своих солдат. Тяжело вздохнув, Рюбен повторил про себя дежурную фразу на английском и приблизился к ним, протиснувшись сквозь толпу.

– Милорд Йорк, – вкрадчиво произнес он, – я вижу, вы уже познакомились с моей женой. Для нас большая честь принимать вас в нашем доме.

Английский аристократ повернулся, чтобы посмотреть, кто это обращается к нему, и Рюбен предпринял неимоверное усилие, чтобы улыбнуться под взглядом, исполненным нескрываемого презрения. Казалось, пауза длилась целую вечность. Наконец Йорк соизволил кивнуть ему.

– А-а, хозяин, – сказал он небрежным тоном. – Разрешите представить мою жену, герцогиню Сесилию.

– Чрезвычайно приятно, мадам. – Рюбен поклонился. Она не протянула ему руку, хотя он потянулся к ней. Пришлось скрыть свое смущение, сделав вид, будто он просто решил переложить бокал с вином из одной руки в другую. На груди герцогини сверкали алмазы. Холодный взгляд, тонкие губы, неулыбчивое лицо – она вполне соответствовала своему мужу. Ее брови были почти полностью выщипаны, а лоб пересекала лента, усыпанная драгоценными камнями.

– У вас прекрасный дом, мсье, – заметила она. – Муж говорил, вы занимаетесь торговлей.

Последнее слово герцогиня произнесла с таким выражением, как будто боялась испачкать об него губы.

– Благодарю вас, мадам. Я владею небольшим банком и занимаюсь торговлей, главным образом на местном уровне. Храбрые солдаты вашего мужа должны быть сыты и находиться в зимнее время в тепле. Задача по обеспечению их всем необходимым отчасти лежит и на мне.

– За что вы получаете целое состояние золотом, – вмешался в разговор Йорк. – Я уже подумываю о том, чтобы обратиться к другим поставщикам, мсье Мозель, но здесь не место для обсуждения таких дел.

Рюбен слегка смутился, хотя ему не раз приходилось слышать подобные заявления.

– Надеюсь, мне удастся разубедить вас, милорд. Наше сотрудничество выгодно нам обоим.

При упоминании о выгоде у герцогини скривились губы, но Рюбен продолжал улыбаться, изо всех сил стараясь, чтобы улыбка у него выходила как можно более искренней.

– Очень скоро подадут ужин, мадам. Надеюсь, вы в полной мере насладитесь теми маленькими удовольствиями, которые мы имеем возможность вам предоставить. Если у вас есть немного времени, вечером оранжерея поистине восхитительна.

Он уже собрался с извинениями удалиться, как вдруг из сада донеслись грубые голоса. Один из местных фермеров уже в течение некоторого времени пытался привлечь его к суду. Дело было несущественным, и Рюбен находился в слишком хороших отношениях с городскими чиновниками, чтобы беспокоиться по поводу какого-то бедного крестьянина с его жалобой. По всей очевидности, этот дурак явился на ежегодную вечеринку, чтобы устроить скандал. Он переглянулся с женой. Та все прекрасно поняла.

– Мне нужно идти к другим гостям, – сказал он извиняющимся тоном. – Леди Йорк, милорд. Прошу меня простить.

Шум постепенно усиливался, и гости начали поворачивать головы в сторону сада. Рюбен ловко проскользнул сквозь толпу, принося извинения одним и перебрасываясь парой слов с другими, кого он хорошо знал. Жена наверняка сумеет развлечь английского лорда и его чопорную жену. Сара была для него поистине божьим даром.

Этот дом когда-то принадлежал одному французскому барону, который после очередного военного поражения Франции был вынужден продать все свое имущество. Рюбен приобрел его, к большому неудовольствию местных аристократов, которым очень не понравилось, что еврей завладел домом христианина. Однако англичане проявляли бо́льшую терпимость в таких вопросах, или, по крайней мере, их было легче подкупить.

Рюбен подошел к большим, от потолка до пола, застекленным окнам, выходившим на лужайку. Сегодня они были открыты, чтобы в дом мог проникать теплый воздух. Он нахмурился, увидев солдат, топтавших аккуратно постриженную траву. Гости, разумеется, прислушивались к тому, что происходило в саду, и поэтому он заговорил спокойным тоном, не повышая голос:

– Джентльмены, видите ли, я устраиваю званый ужин для своих друзей. Не может ли это подождать до завтрашнего утра?

– Вы Рюбен Мозель? – спросил один из солдат.

В его голосе прозвучала насмешка, но Рюбен сталкивался с этим ежедневно, и выражение его лица ничуть не изменилось.

– Совершенно верно. Вы находитесь в моем доме, сэр.

– Вы неплохо устроились, – сказал солдат, заглядывая в окно.

Рюбен кашлянул, испытывая смутное волнение. Его собеседник держался уверенно и не проявлял ни малейшего почтения к признакам богатства и власти, как того можно было ожидать.

– Могу я иметь честь узнать также и ваше имя? – холодно поинтересовался Рюбен. Солдат не заслуживал вежливого обращения, но за этой сценой наблюдало слишком много глаз.

– Капитан Ресин Сомюр, мсье Мозель. Мне приказано арестовать вас.

– Прошу прощения? На каком основании? В чем меня обвиняют? Это ошибка, капитан, уверяю вас. Здесь находится магистрат. Разрешите мне отвести вас к нему, и он объяснит…

– У меня приказ, мсье. Обвинение вам будет предъявлено в Департаменте. А теперь прошу следовать за мной. Объясняться будете с судьей.

Рюбен пристально смотрел на капитана. Руки у него были грязными, от униформы исходил запах давно не мытого тела, но его уверенность внушала тревогу. Трое других солдат скалили желтые зубы, явно наслаждаясь тем, что причиняют беспокойство стольким людям. При мысли, что ему придется идти с этими людьми, тело Рюбена начало покрываться холодным потом.

– Могу ли я вам чем-нибудь помочь, мсье Мозель? – послышался голос у него за спиной.

Рюбен обернулся и увидел лорда Йорка, стоявшего с бокалом вина в руке. Он вздохнул с облегчением. Плечистый, с выступающим вперед подбородком, английский аристократ сам выглядел как солдат. Поведение французских солдат сразу стало почтительнее.

– Вот… капитан говорит, что ему приказано арестовать меня, лорд Йорк, – ответил Рюбен, намеренно упомянув титул. – Он еще не сказал, в чем меня обвиняют, но я убежден, что здесь какая-то ошибка.

– Понятно. В чем заключается обвинение? – спросил Йорк.

Рюбен видел, что капитан пытается придумать дерзкий ответ, но в конце концов тот только пожал плечами. Было в высшей степени неразумно выводить из себя человека, имевшего такую репутацию и пользовавшегося таким влиянием, как Йорк, – во всяком случае, со стороны скромного капитана.

– Богохульство и колдовство, милорд. Он должен предстать перед судом в Нанси.

У Рюбена от изумления отвалилась челюсть.

– Богохульство и… это безумие, мсье! Кто меня обвиняет?

– Я не вправе говорить это, – ответил капитан. Он смотрел на лорда Йорка, сознавая, что тот может в любой момент вмешаться. Рюбен тоже повернулся к англичанину:

– Милорд, если вы убедите их вернуться завтра утром, я смогу найти свидетелей и доказательства того, что это обвинение ложно.

Йорк взглянул на него сверху вниз, и в его глазах отразился свет факелов.

– Насколько я понимаю, данное дело не относится к юрисдикции английского суда. Меня это совершенно не касается.

Услышав эти слова, капитан улыбнулся, шагнул к Рюбену и сжал его руку.

– Пожалуйста, не сопротивляйтесь, мсье. Пойдемте с нами. Не вынуждайте меня тащить вас силой.

Рюбену не верилось в реальность происходящего.

– Магистрат находится в моем доме, капитан! Почему вы не даете мне привести его сюда? Он все объяснит.

– Это дело отнюдь не местного уровня. Если вы скажете что-нибудь еще, я с большим удовольствием выбью вам зубы.

Рюбен потряс головой, будучи не в силах произнести от страха ни слова. Ему минуло пятьдесят, и он уже страдал одышкой.

Ричард, герцог Йорк, с чувством, близким к любопытству, наблюдал за тем, как уводят хозяина дома. Повернув голову, он заметил, что герцогиня пробивается к нему сквозь толпу с довольным выражением на лице.

– Я думала, это будет ужасно скучный вечер, – сказала она. – Только так и следует поступать с евреями. Они слишком наглеют, если им не напоминать об их месте. Надеюсь, его поколотят за наглость.

– Наверняка, дорогая, – ответил Йорк.

Из главного зала донесся пронзительный женский крик. Новость достигла жены Рюбена. Сесилия улыбнулась.

– Кажется, у меня появилось желание посмотреть оранжерею, – сказала она, беря мужа под руку.

– Обвинение довольно серьезное, дорогая, – задумчиво произнес Йорк. – Если хочешь, я могу купить этот дом для тебя. В Анжере очень хорошо летом, а у меня здесь нет жилья.

Скривив свои тонкие губы, она покачала головой.

– Лучше его сжечь и построить новый, после таких-то хозяев, – сказала она, немало его развеселив.

Глава 4

Рюбен прошел все испытания, выпавшие на долю его народа, пока брел по дороге, хромая и шатаясь из стороны в сторону. Попадавшиеся ему навстречу немытые, дурно пахнущие люди оскорбляли его, плевали в него, называли «убийцей Христа» и «богохульником». Их лица рдели от праведного гнева. Некоторые швыряли в него камни и холодную жидкую грязь, которая, ударяясь в грудь, стекала по обнаженному телу под расстегнутую рубашку.

Рюбен не обращал внимания на разъяренных горожан. Они не могли причинить ему бо́льших страданий, нежели те, что он уже пережил. Все его тело покрывали синяки и ссадины, а один глаз представлял собой багровое месиво, из которого по щеке стекала розовая струйка. Его вели по улицам Нанси, и он оставлял за собой на брусчатке кровавый след.

За месяцы мучений и тюремного заключения он утратил нечто важное. Нет, не веру в Бога. Он ни на мгновение не сомневался в том, что его врагов ждет не менее страшное наказание. Бог обязательно отыщет их и каленым железом заставит склонить головы. Он утратил веру в людей. Никто не заступился за него. Никто не замолвил за него ни единого слова во время судебных заседаний. Он был знаком по меньшей мере с десятком людей, достаточно состоятельных и влиятельных для того, чтобы добиться его освобождения, но они хранили молчание, пока распространялись все новые и новые известия о его ужасных злодеяниях. Рюбен устало качал головой. Ему не оставалось ничего иного, кроме как отдаться на милость судьбы. Ему приписывали самые бессмысленные преступления. Спрашивается, зачем человеку его положения пить вечерами кровь христианских детей, если в подвале у него хранится хорошее красное вино?

Предъявляемые ему обвинения были нелепы, и он не сомневался в том, что они будут признаны ложными. Ни один разумный человек не поверит в их правдивость. Тем не менее городские судьи скривили свои жирные губы, когда перед их взорами предстал измученный, сломанный человек. Они смотрели на него с отвращением, будто он по собственной воле стал тем жалким существом, в которое его превратили инквизиторы. Судьи в черных шапочках, преисполненные чувства удовлетворения от хорошо выполненной работы, вынесли приговор: смерть через сдирание кожи.

За время пребывания в заключении Рюбен развил в себе определенное мужество – благодаря башмаку, который тюремщики надевали ему на ногу и посредством специального приспособления сдавливали до тех пор, пока у него не начинали хрустеть и ломаться кости. Всю жизнь ему не хватало ни физической силы, ни духа для того, чтобы драться. Бог наградил его умом, с помощью которого он нажил себе богатство, и всегда втайне презирал тех, кто гордился способностью поднимать железки и размахивать ими. И все же, даже когда боль становилась невыносимой, даже когда у него срывался голос от крика, он ни в чем не сознавался. Это было упрямство, которого он прежде никогда в себе не замечал, – вероятно, являвшееся единственным доступным ему способом выразить презрение своим мучителям. Он хотел встретить смерть, демонстрируя этот еще сохранившийся обрывок гордости, словно последнюю золотую нить в изношенном плаще.

Однажды к нему в камеру пришел старший судья города Нанси, Жан Марисс, напоминавший живой труп. У носа он держал ароматический шарик с высохшими лепестками, дабы заглушить невыносимый смрад. Рюбен дерзко смотрел на него единственным сохранившимся глазом, в надежде вызвать у него чувство стыда проявлением своего человеческого достоинства. К этому времени он уже не мог говорить. Все зубы у него были выбиты, и в качестве пищи он мог принимать только жидкую овсянку, которую ему ежедневно приносили, чтобы поддерживать в нем жизнь.

– Я вижу, в нем все еще присутствует дьявольская гордость, – сказал Жан Марисс караульным.

Рюбен смотрел прямо перед собой, и глаз его горел глухой ненавистью. Он был знаком с Жаном Мариссом, как и со всеми чиновниками региона. Знание их привычек когда-то приносило ему немалую пользу, но сейчас оно не спасло его. Проститутки Нанси говорили о Мариссе, что он больше любит бить, нежели целовать. Ходил даже слух, будто одна девушка умерла после того, как провела с ним вечер. Рюбен был уверен, что жена Марисса была бы поражена, дойди этот слух до нее. Он задумался о справедливости обвинений в свой адрес, но ему не с кем было поговорить об этом, к тому же его язык уже был вырван щипцами, специально предназначенными для этой цели.

– Допрашивающие вас люди сказали мне, что вы отказываетесь сознаваться в своих грехах, – сказал Жан Марисс. – Вы слышите меня, мсье Мозель? Они говорят, что вы отказываетесь подписывать что-либо, хотя они ради этого намеренно не трогали вашу правую руку. Разве вы не понимаете, что это положит конец всему? Ваша судьба предрешена. У вас ничего не осталось. Вам не на что надеяться. Сознайтесь, и тогда, возможно, вы получите отпущение грехов. Наш Бог милостив, хотя вряд ли вы, евреи, понимаете это. Вам суждено гореть в аду за вашу ересь, но кто знает? Может быть, если вы покаетесь, сознаетесь, Он избавит вас от этой участи.

Рюбен пристально смотрел на него. У него возникло ощущение, будто он может сконцентрировать во взгляде всю свою боль и с ее помощью соскоблить с этого человека до самой кости ложь, которой тот оброс. Кожа на худом лице Марисса была сморщенной, подобно старому, пожелтевшему пергаменту. Он походил на покойника. И все же Бог не поразил его своей карающей десницей. Он выставил вперед подбородок, расценивая молчание Рюбена как вызов.

– Ваше имущество конфисковано, вы это понимаете? Ни один человек не может извлечь выгоду из союза с дьяволом. Вашей жене и вашим детям придется самим зарабатывать себе на хлеб. Вы чрезвычайно осложнили им жизнь своей тайной ворожбой. У нас имеется свидетель, добропорядочный христианин с безупречной репутацией. Вы понимаете? Вам не на что рассчитывать в этом мире. Кто позаботится о вашей семье, когда вас не станет? Неужели они продолжат страдать из-за того, что вы сделали? Небеса проливают слезы. Они проливают слезы из-за страданий невинных. Сознайтесь – и все это прекратится!

На улице Рюбен случайно задел поносившего его подмастерье. Его подвела сломанная нога. Здоровый парень тут же ударил его кулаком по лицу, из носа хлынула кровь. Он смотрел, как красные капли падают на солому и грязь, покрывавшие дорогу, ведущую к городской площади. Один из караульных заорал на подмастерье и, уперев древко копья ему в грудь, отодвинул его обратно в толпу зевак. Рюбен увидел на лице парня улыбку. Вероятно, он был доволен тем, что сможет впоследствии рассказать своим детям, как ударил еврея по лицу. Он шел, с трудом волоча ноги, временами его сознание меркло. Казалось, эта дорога никогда не кончится, и на всем протяжении пути вдоль нее стояли мужчины, женщины и дети, пришедшие посмотреть, как он будет умирать. Какой-то сорванец выставил вперед ногу, и Рюбен споткнулся об нее и со стоном упал, ударившись коленями о камни. Все его тело пронзила боль. В толпе раздался смех. Люди были довольны, что увидели хотя бы часть увлекательного представления. Зеваки, стоявшие вдоль дороги, не имели возможности дать взятку, чтобы их пропустили на площадь.

Рюбен почувствовал, как сильные руки поднимают его с земли, и ощутил при этом запах чеснока и лука, хорошо знакомый ему по тюрьме. Он попытался поблагодарить караульного за помощь, но изо рта у него вырвалось мычание.

– Ничего, дойдешь, – проворчал в ответ караульный. – Осталось совсем немного.

Рюбену вспомнилось, как Жан Марисс склонился над ним, подобно ворону, осматривающему труп в поисках годного в пищу куска плоти.

– Некоторые люди удивляются, как еврей мог заниматься магией втайне от жены и детей. Вы понимаете меня, мсье Мозель? Люди шепчутся, что жена виновна точно так же, как и муж, и что дети порочны не менее, чем отец. Они говорят, что было бы преступлением позволить им уйти от наказания. Если вы не сознаетесь, я буду вынужден посадить их в тюрьму и допросить. Вы представляете, каково им придется, мсье Мозель? Какой ужас они испытают? И все же нельзя допустить, чтобы зло пустило корни. Ростки необходимо вырвать и бросить в огонь, прежде чем ветер подхватит семена и рассеет их. Вы понимаете, мсье? Подпишите признание, и ничего этого не будет. Все кончится.

Еще год назад Рюбен посмеялся бы над подобной угрозой. Тогда у него были друзья, богатство и даже влияние. Мир представлялся ему пространством, где царит порядок, где невинных людей не бросают в тюрьму и не подвергают мучениям. Он узнал, что такое подлинное зло, в камере тюрьмы города Нанси. Надежда умерла в нем, когда искалечили его тело.

Рюбен подписал признание. Он отчетливо помнил, как тряслась его рука, выводя подпись под этой ложью, которую ему даже не захотелось читать. Жан Марисс склонился над ним, и его губы растянулись в улыбке, обнажив гнилые зубы. Он помнил теплое дыхание и почти ласковый голос судьи.

– Вы поступили правильно, мсье, – сказал Марисс. – Нет ничего постыдного в том, чтобы говорить правду. Утешайте себя этим.

Городская площадь была заполнена зеваками. Свободной оставалась лишь узкая дорожка, вдоль которой стояли караульные. Рюбен содрогнулся при виде котлов с кипящей водой, стоявших по обе стороны от эшафота. Его мучители с видимым наслаждением описали ему процедуру его казни во всех подробностях. Им очень хотелось, чтобы он знал, что его ожидает. На его кожу будут лить кипящую воду, чтобы она легче отставала от плоти, а потом ее будут сдирать лоскутами. Это будет продолжаться несколько часов, дабы его невыносимые мучения доставили удовольствие толпе. Рюбен понимал, что может не выдержать этого. Он представлял, как потеряет человеческое достоинство и превратится в вопящее животное. Он не осмеливался думать о жене и дочерях. Они не останутся брошенными на произвол судьбы, говорил он себе. Его брат наверняка позаботится о них.

Мысли о своих врагах он загонял в отдаленные уголки сознания. Он был почти уверен в том, что знает инициатора всех его бед. За несколько месяцев до его ареста герцог Рене Анжуйский занял у него огромную сумму денег под залог замка Сомюр. Первая часть долга должна была быть выплачена примерно в то самое время, когда его арестовали. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что распространение слухов – чрезвычайно легкий способ возврата долгов.

Жена Рюбена возражала против предоставления ссуды, поскольку всем было известно, что у рода Анжу нет денег. Но такой человек, как Рене Анжуйский, мог легко разорить любого человека, отказавшего ему в займе.

Взойдя на эшафот, еврей старался ничем не выдать охватившего его животного страха. Ему хотелось лишь одного – чтобы его сердце, гулко колотившееся в груди, как можно быстрее остановилось.

Палачи на эшафоте были местными жителями, получавшими за работу несколько серебряных денье в день. К счастью для Рюбена, он их не знал. Терпеть насмешки и издевательства со стороны незнакомцев было тяжело, но если бы он увидел сейчас знакомое лицо, это лишь усугубило бы его страдания. Когда его руки и ноги были крепко привязаны к деревянным столбам, толпа прихлынула ближе, чтобы рассмотреть его раны. Люди в восторге показывали на них пальцами.

Его взгляд скользнул по безумным лицам с разинутыми ртами и неожиданно остановился. Со здорового глаза спала пелена, и он увидел нависавший над площадью балкон, на котором стояла небольшая группа мужчин и женщин, наблюдавших за происходящим внизу и переговаривавшихся друг с другом. Рюбен узнал лорда Йорка прежде, чем тот встретился с ним взглядом. В его глазах явственно читался интерес. Йорк привлек внимание своей жены, и та тоже посмотрела на него через перила, прижав руку ко рту с восторженным, благоговейным трепетом, когда взорам толпы открылась его костлявая грудь.

Рюбен опустил голову, испытывая страшное унижение. Палачи сорвали с него рубашку, обнажив синяки всех мыслимых цветов, от желтых до почти черных в области ребер, сломанных ударами ног.

«Барух даян эмет»[8], – мысленно произнес Рюбен.

Толпа не услышала слов благодарности, обращенных к единственному подлинному судье. Когда первый глиняный кувшин погрузился в кипящую воду, он закрыл глаза, и палачи продемонстрировали толпе длинные ножи. Он понимал, что не сможет перенести эти мучения, но и не сможет умереть до тех пор, пока они не позволят ему это сделать.

В Портсмуте, одном из крупнейших портов королевства, стоял несмолкаемый крик уличных торговцев и царила деловая суета. Прежде чем начать конфиденциальный разговор, Дерри Брюер настоял на том, чтобы постоялый двор покинули все посетители, постояльцы и слуги. На улице он выставил трех караульных весьма угрожающего вида, которые преграждали доступ в здание недовольным посетителям, не успевшим допить свое пиво.

Дерри подошел к стойке бара, налил пинту пенящегося портера в оловянную кружку и поднял ее в шутливом тосте, садясь на скамью. Лорд Саффолк налил воды из стоявшего на столе кувшина, выпил и наполнил кубок вновь, причмокнув губами. Не спуская с него глаз, Дерри вытащил из-за спины сумку, порылся в ней и достал свиток пергамента с восковой печатью, перевязанный золотой ленточкой.

– Похоже, папа готов дать разрешение, Уильям. Я удивляюсь, зачем духовному лицу ящик серебра, который мы отослали ему, но, может быть, это серебро будет израсходовано на нужды бедных, как ты думаешь?

Саффолк не удостоил его ответом. Он выпил еще воды, чтобы избавиться от привкуса морской соли во рту. Последние шесть месяцев он путешествовал между Англией и Францией так часто, что портсмутские докеры приветствовали его, называя по имени и снимая шляпы. Он смертельно устал от переговоров на двух языках. Свиток в руках Дерри возвещал о неизбежном и скором возвращении в реальность.

– И никаких поздравлений? – весело спросил Дерри. – Никакого «прекрасно сделано, Дерри»? Ты разочаровываешь меня, Уильям Поль. Немногие смогли бы добиться подобного в столь короткий срок, а я смог, разве нет? Французы искали лис, а нашли невинных цыплят, как мы и хотели. Свадьба уже точно состоится, и нам остается лишь, будто между прочим, довести до сведения англичан, живущих в Анжу и Мэне, что корона более не нуждается в их службе. Другими словами, что им пора убираться оттуда.

Саффолк поморщился. Ему было неприятно слышать это. Англичане в Анжу и Мэне вовсю торговали и управляли огромными земельными владениями. Все они – от могущественных и влиятельных лордов до последних подмастерьев – вознегодуют, когда французы начнут выпроваживать их с этих земель.

– Существует один маленький деликатный вопрос, Уильям, который я не решаюсь поднять перед лордом, занимающим столь высокое положение, как ты.

– В чем дело, Дерри? – недовольно спросил Саффолк, уставший от всевозможных манипуляций и игр. Его кубок был опять пуст, но в кувшине вода уже кончилась. Дерри не спеша потягивал портер, не проявляя намерения пополнить содержимое своей кружки.

– Они просят, чтобы церемония бракосочетания состоялась в кафедральном соборе в Туре, вот в чем дело. А еще дело в том, что это территория, которую французская армия готова занять в обмен на перемирие. Я ни в коем случае не позволю Генриху ехать туда, Уильям.

– Ты не позволишь ему? – Саффолк удивленно поднял брови.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Они заманят его в церковь, а потом не выпустят, можешь не сомневаться.

– Так предложи другое место – например Кале. Уж если там он не будет в безопасности, он не будет в безопасности и в Англии.

– Ты не просто так возил письма туда-сюда все это время, Уильям Поль. Они ни за что не согласятся на Кале, где весь их двор окажется в окружении английской армии. Это место для них неприемлемо по той же самой причине, по какой для нас неприемлем Тур. Поверь, в голове у меня кое-что имеется, Уильям. Я пытался настаивать, но они уперлись, и ни в какую. Но о каком бы месте свадьбы мы с ними ни договорились, существует и другая проблема. Нельзя допустить, чтобы наш Генрих разговаривал с французским королем. Одна короткая беседа с агнцем, и они загудят в боевые трубы, с алчностью глядя через Ла-Манш.

– Да, это действительно проблема. И в Туре, и в Кале. Я не понимаю… неужели нельзя найти нейтральное место где-нибудь на полпути между двумя странами?

Дерри бросил на лорда взгляд, в котором сквозило презрение.

– Какая жалость, что я не обладал твоим замечательным умом, когда потел над картами, пытаясь найти как раз такое место. Видишь ли, Уильям. Есть английская территория и французская территория. Ничейной территории между ними нет. Либо они уступают нам, либо мы им. Иначе ничего не получится, и не будет ни свадьбы, ни перемирия. И мы к тому же еще не решили, как заставить молчать агнца во время церемонии. Ты думаешь, он согласится держать рот на замке, Уильям? Или же он заявит им, что собственными руками каждую ночь удерживает их корабли? Как ты считаешь?

Уильям увидел на лице Дерри улыбку, хотя тот фактически признался, что его многомесячные труды были готовы пойти прахом.

– У тебя есть решение, – сказал он. – Не так ли?

Брюер поднял наконец свою кружку и долго пил, не отрываясь, пока не осушил ее и не поставил с тяжелым вздохом на стол.

– Хорошее пиво. Да, у меня есть ответ на твои молитвы, Уильям Поль. Или, может быть, ответ на молитвы короля. Он женится в Туре. И при этом не будет там присутствовать.

– Что? Не говори загадками, Дерри. – Лорд увидел, как у его собеседника в глазах вспыхнули холодные огоньки.

– Я не люблю, когда во мне сомневаются, Уильям Поль. Говорю тебе, у меня есть ответ, и в Англии не найдется трех человек, которые смогли бы проложить путь в клубах тумана, которым нас окутали французы. Тебе известно, насколько они уверены в своем превосходстве. Никак не могут поверить в то, что постоянно терпят от нас поражения. Нужно обладать немалым высокомерием, чтобы столь продолжительное время не замечать очевидные факты. Каким-то образом им удается это. Не спрашивай меня как.

Он заметил недоуменное выражение на лице лорда Саффолка.

– У тебя слишком добрая душа для всего этого, Уильям, и это мне в тебе нравится. Но для того, чтобы взять верх над этими содомитами, нужно иметь змеиное жало. Мы согласимся на бракосочетание в Туре, но наш маленький агнец заболеет в последний момент, когда уже будет поздно отменять церемонию. Деваться им будет некуда. Вместо Генриха в Тур поедешь ты, Уильям, чтобы обменяться кольцами и принести брачный обет. Ты женишься на маленькой Маргарите от его имени.

– Нет, – твердо произнес Саффолк. – Я уже женат! Разве подобный брак может быть законным? Мне сорок семь лет, Дерри, и я женат!

– Да, ты говорил. Жаль, что я не учел этого. Говоря откровенно, Уильям, я не думаю, что у тебя куриные мозги. Это ведь не более чем представление. Ты выступишь в роли Генриха во время церемонии в Туре, а настоящая свадьба состоится в Англии, после того, как Маргарита благополучно доберется сюда. Все законно. Им придется приехать на свадебный банкет туда, куда мы им укажем. У них не будет выбора.

– Кто-то должен будет сообщить об этом девушке, – сказал Уильям.

– Нет, этого мы делать не будем. Если ей скажут об этом до дня свадьбы, у французского короля будет время ее отменить. Теперь слушай, Уильям. Мы усадили этого позолоченного петуха за стол переговоров, и теперь я не позволю ему пойти на попятную. Это единственный способ. Они все узнают в день свадьбы, и церемония пройдет с твоим участием. Разве это не повод нарушить один раз зарок и выпить пива, Уильям? Здесь готовят прекрасные почки. Давай поднимем тост за твою вторую свадьбу, Уильям Поль. Неужели твоя душа не поет, словно жаворонок, при мысли о ней? Моя определенно поет.

Глава 5

Медленно поднимавшееся над ясной линией горизонта летнее солнце освещало высокие стены Виндзора красно-золотистым светом. В окружавшем замок городе постепенно пробуждалась жизнь. Ричард Йорк порядком пропылился и чрезвычайно устал после продолжительной поездки верхом вдоль побережья, но клокотавшая в груди ярость придавала ему силы. Трое сопровождавших его солдат были ветеранами войны во Франции. Это были закаленные в битвах воины, отобранные за внушительный рост и способность наводить страх, облаченные в изношенные кожаные доспехи и кольчуги. Нетрудно было догадаться, зачем герцог взял их с собой в это ночное путешествие. Где-то кому-то понадобилось убить или по меньшей мере запугать кого-то. Солдаты явно упивались ощущением власти, которое они испытывали, следуя за герцогом. Они обменялись восхищенными взглядами, когда их патрон без всяких церемоний миновал два наружных караульных поста замка. Йорк не выносил дураков, и никто не мог остановить его в желании видеть короля этим утром.

Они уже было двинулись в направлении личных покоев короля, как откуда-то донеслись голоса, отдававшие громкие приказы, и топот бегущих в их сторону вооруженных людей, попытавшихся преградить им путь. Солдаты Йорка взялись за рукоятки мечей и лязгнули ими в ножнах в предвкушении схватки. Они не прохлаждались годами в Англии, подобно королевским гвардейцам, и не считали тех достойными противниками.

Герцог пустил лошадь вскачь. Впереди он увидел двух грозного вида копейщиков, несших караул у входных ворот, и, не снижая скорости, подскакал к ним.

– Расступитесь. Я Йорк, и у меня срочное дело к королю.

Напрягшиеся караульные уставились на него. Один из них неуверенно взглянул на напарника и неловко перехватил свое копье. Его должны были сменить на посту, как только солнце встанет над зубчатой стеной, и он с раздражением взглянул на показавшуюся над ее поверхностью золотую полоску. Еще несколько минут, и он уже находился бы в караульном помещении, поглощая свой завтрак и думая, что там за шум на улице.

– Милорд, мы не имеем приказа пропустить вас, – сказал караульный. Он нервно сглотнул, встретившись взглядом с разъяренным Йорком.

– У меня срочное дело, не терпящее отлагательств. Прочь с дороги, или я прикажу высечь вас!

Едва караульный вновь открыл рот, чтобы возразить ему, как терпение Йорка лопнуло, и он сделал резкий жест рукой. Один из его людей быстро спешился, подошел к караульному, схватил его за горло и толкнул с такой силой, что тот упал, ударившись о ворота. Звук удара отразился звонким эхом от наружных стен замка. Кто-то крикнул: «Тревога!»

Караульный с трудом поднялся на ноги. Его напарник взял копье на изготовку. Второй человек Йорка шагнул вперед и нанес сокрушительный удар ему в челюсть, после чего караульный вместе с копьем с грохотом покатился по земле. Последовавшие два быстрых удара расквасили нос первому караульному.

Метрах в пятидесяти от них из-за угла выбежала группа гвардейцев во главе с краснолицым сержантом, потрясавшим над головой мечом. Йорк, едва взглянув в их сторону, открыл ворота и вошел в них.

Оказавшись внутри, он остановился и оглянулся.

– Фрэнсис, постой у ворот, – распорядился он. – А вы двое следуйте за мной.

Самый крупный из трех солдат с ухмылкой задвинул засов. Через мгновение ворота содрогнулись от тяжелого удара снаружи. Герцог бросился через комнату в сторону королевских покоев. Он хорошо знал Виндзор и свободно ориентировался в его интерьерах. Пробежав по пустому залу с высоким потолком, он взлетел вверх по лестнице и внезапно замер на месте. Его люди чуть не натолкнулись на него сзади. Они втроем стояли, тяжело дыша, и Йорк смотрел на Деррихью Брюера, сидевшего на подоконнике низкого каменного окна, выходившего на обширный охотничий парк Виндзора.

– Доброе утро, ваша милость. Боюсь, король чувствует себя недостаточно хорошо для того, чтобы принимать посетителей, если вам нужен именно он.

– Встань, когда говоришь со мной, Брюер, – резко произнес герцог, пройдя в центр комнаты. Он с подозрением огляделся, словно ища объяснение столь уверенному поведению начальника шпионской службы. Вздохнув, Дерри встал с подоконника и зевнул. Снизу донеслись глухие удары. Это гвардейцы таранили входные ворота бревном.

Дерри выглянул в окно и увидел беспорядочно бегавших по двору солдат.

– Какая-то суматоха с утра пораньше, ваша милость. Ваша работа, не так ли?

Йорк смотрел на дверь, которая, как ему было известно, вела прямо в королевские апартаменты. Она была заперта. Дерзкая улыбка Дерри явно действовала ему на нервы.

– Я приехал, чтобы увидеться с королем, – сказал герцог. – Иди и объяви обо мне, или я сделаю это сам.

– Нет, я не сделаю этого, Ричард. И вы не сделаете этого тоже. К королю приходят только те, кого он зовет к себе. Он вас звал? Нет? Тогда вы знаете, что вам делать, ведь так?

Лицо Йорка потемнело от злости. Его люди были удивлены, услышав, что лорда назвали по имени. Они оба шагнули в сторону Дерри, и тот повернулся к ним, продолжая загадочно улыбаться.

– Только прикоснитесь ко мне, ребята. Увидите, что с вами будет.

– Подождите, – приказал Йорк. Он не мог избавиться от ощущения, что попал в западню, что что-то не так. Как будто кто-то невидимый следил за ним. Два солдата сверлили свирепыми взглядами Брюера, который нисколько не уступал им в комплекции и ширине плеч.

– Рад видеть, что у вас еще сохранилось кое-что в головах, ребята, – сказал Дерри. – Ворота не продержатся и нескольких секунд. Если бы меня не было здесь, не думаю, что титул вашего хозяина спас бы вас от смерти.

Йорк выругался про себя, вдруг поняв, что Дерри умышленно тянет время. Он направился к дубовой двери, исполненный решимости во что бы то ни стало увидеться с королем.

В тот момент, когда он потянулся к дверной ручке, у него за спиной раздался резкий звук, заставивший его замереть на месте. В дверь на уровне головы вонзилась черная железная стрела.

– Это первое и последнее предупреждение, Ричард, – услышал он голос Дерри. – Следующая пронзит вашу шею.

Обернувшись, герцог увидел, как в противоположном конце зала на пол упала темно-пурпурная портьера, обнажив нишу под потолком, тянувшуюся почти по всему периметру комнаты. В этой нише лежали три человека. Ему были видны лишь их головы, а также страшное оружие. Двое из них целились в него, третий отползал назад, опираясь на локти, чтобы перезарядить свой арбалет. На кончиках нацеленных на него стрел сверкали отблески солнечных лучей.

– Я говорил вам, Ричард. К королю приходят только те, кого он зовет к себе.

Громкий треск внизу возвестил о том, что ворота наконец подались под напором гвардейцев. Солдаты с тревогой взглянули на герцога. От их хорошего настроения не осталось и следа.

– Ребята, ребята! – произнес Дерри, приближаясь к ним. – Я уверен, его милость объяснит, что это все недоразумение! Нет-нет, не уходите от меня. Я хочу вам сказать кое-что, прежде чем мы покончим с этим.

Шум внизу нарастал. Все громче звучали голоса гвардейцев.

– На вашем месте я лег бы на пол, – сказал Дерри людям Йорка.

Они тут же рухнули на пол, вытянув руки, дабы продемонстрировать вбежавшим в зал разъяренным, краснолицым гвардейцам, что в них ничего нет.

Йорк продолжал стоять, скрестив на груди руки и наблюдая за происходящим с холодным выражением на лице. Он знал, что никто не посмеет его тронуть. Гвардейцы связали лежавших на полу солдат и обратили взоры к Дерри, словно ожидая от него дальнейших распоряжений.

– Так-то лучше, Ричард, – сказал Брюер. – Ведь правда лучше? Я думаю, да. Не хочу нести ответственность за то, что разбудил короля, если мы уже его не разбудили. Как насчет того, чтобы выйти на улицу? Тихо-тихо, как мыши.

Герцог прошел сквозь толпу собравшихся гвардейцев к лестнице. Никто не преградил ему путь. То, как гвардейцы подняли своих пленников и, стараясь не шуметь, понесли их к выходу, выглядело, по крайней мере, на взгляд Дерри, довольно комично.

Йорк не задержался у тела своего самого могучего солдата, Фрэнсиса, лежавшего у разбитых ворот в луже крови с перерезанным горлом. Он просто перешагнул через него, не удостоив даже взглядом. Связанные пленники застонали от страха, увидев, что сталось с их товарищем, да так громко, что один из гвардейцев наклонился и с силой ударил ближайшего к нему по лицу.

После сумрака зала солнце светило особенно ярко. Дерри вышел во двор последним, и к нему тут же подошел сержант с густыми седыми усами, которого буквально трясло от гнева. Дерри ответил на его приветствие.

– Все в порядке, Хоббс. Твои люди заслужили по пинте пива.

– Я хочу вас поблагодарить за предупреждение, – сказал сержант, бросив злобный взгляд на Йорка, который стоял чуть поодаль, наблюдая за ними. Независимо от чинов и титулов, на сержанте лежала личная ответственность за безопасность Виндзора, и он был взбешен этим наглым вторжением.

– Это моя работа, Хоббс, – возразил Дерри. – Тебе нужно лишь убрать мертвеца. Думаю, своей цели мы добились.

– Вам виднее, сэр. Но я с ужасом думаю, как далеко ему удалось проникнуть. Я все же подам официальную жалобу, если вы не возражаете, сэр. Это просто неслыханно, и король непременно должен узнать о случившемся.

Эта тирада предназначалась для ушей герцога, но тот выслушал ее, не выражая никаких чувств.

– Отнесите этих связанных цыплят в караульное помещение, Хоббс. Я хочу переговорить с ними, прежде чем их отправят обратно на корабль. И с его милостью я разберусь сам.

– Хорошо, сэр. Благодарю вас, сэр.

Бросив на Йорка прощальный взгляд, который мог бы расплавить железо, старый сержант увел своих гвардейцев. Дерри и герцог остались вдвоем.

– Интересно, Брюер, сможешь ли ты уцелеть, имея такого врага, как я, – сказал Йорк. – Его лицо уже утратило багровый румянец, но в глазах все еще сверкали злые огоньки.

– О, смею сказать, что смогу. Я знаю множество гораздо более опасных людей, надутый вы индюк.

Поблизости никого не было, и Дерри сбросил маску добродушного шутника. Он смотрел на своего собеседника с откровенной угрозой.

– Вам следовало оставаться во Франции и выполнять приказы вашего короля. – Дерри ткнул пальцем ему в грудь.

Йорк в ярости сжал кулаки, но знал, что Дерри сотрет его в порошок, почувствовав малейшую угрозу. Всем было хорошо известно, что начальник тайной службы короля регулярно участвует в кулачных боях в Лондоне. Он сам позаботился о том, чтобы этот слух стал достоянием его врагов.

– А его ли это были приказы? – прошипел Йорк. – Заключить перемирие, оставаться в Нормандии и присутствовать на церемонии бракосочетания короля? Я командую армией, Брюер. И мне до сих пор никто ничего не говорил. Кто защитит короля, если я останусь в Кале? Ты подумал об этом?

– Приказы были подлинными? – спросил Дерри с невинным видом.

Йорк презрительно усмехнулся.

– С печатями все было в порядке, как тебе наверняка известно, Брюер. Я бы не удивился, если бы узнал, что ты сам прикладывал руку к расплавленному воску. Я не единственный, кто считает, что ты имеешь слишком большое влияние на короля. У тебя нет ни настоящего чина, ни титула, и тем не менее ты отдаешь приказы от его имени. Кто может подтвердить, что они действительно исходили от короля? И если ты еще раз ткнешь в меня пальцем, будешь болтаться на виселице.

– У меня мог бы быть титул, – возразил Дерри. – Король уже предлагал мне его, но я решил, что в данный момент меня вполне устраивает мое положение. Может быть, я уйду на покой герцогом Йорком, кто знает?

– Тебе никогда не влезть в мои башмаки, Брюер. Тебе никогда не влезть даже в мой гульфик. Ты безродный выскочка… – Герцог не закончил фразу, поскольку Дерри расхохотался ему в лицо.

– В ваш гульфик! Хорошая шутка. А теперь почему бы вам не вернуться на ваш корабль? Вам надлежит присутствовать на свадьбе короля через месяц. Я не хочу, чтобы вы пропустили ее.

– И ты там будешь? – спросил Йорк, бросив на него испытующий взгляд.

От Дерри не ускользнул скрытый смысл этого вопроса. После того как он подверг герцога Йорка унижению в Виндзоре, можно было только догадываться, что тот может предпринять в отношении Брюера во Франции.

– Как я могу упустить такую прекрасную возможность? – ответил Дерри.

Йорк задумчиво улыбнулся.

– Со мной будет моя личная гвардия, Брюер. Сии замечательные приказы не запрещают мне этого. Поскольку на дорогах хозяйничают разбойники, я не буду чувствовать себя в безопасности без сопровождения не менее тысячи, а может быть, и более, человек. Тогда я и поговорю с королем. Интересно, догадывается ли он о том, какую игру ты ведешь?

– Увы, я лишь орудие королевской воли, – ответил Дерри с ухмылкой, за которой скрывался страх перед этой откровенной угрозой. – Мне кажется, король хочет получить несколько лет мира и жену, но колеблется. Вы так не считаете?

– Ты и этот подхалим Саффолк меня не проведете. Что бы вы ни предлагали французам, что бы вы ни замышляли, у вас ничего не выйдет! В том-то и беда. Неужели ты думаешь, что если мы предложим французам перемирие, они оставят нас в покое? Они решат, будто мы пошли на это потому, что чувствуем свою слабость. Даже если перемирие будет заключено, война начнется еще до окончания лета, понимаешь ли ты это, тупица несчастный?

– Я испытываю сильное искушение сбить вас с ног, ваша милость, хотя и рискуя навлечь на себя тем самым гнев короля, – сказал Дерри, вплотную приблизившись к своему собеседнику. – Дайте мне несколько секунд, чтобы взвесить все «за» и «против». Я с удовольствием сломал бы ваш тонкий нос, но вы все-таки герцог и пользуетесь определенной защитой, даже после того, что учинили сегодня в замке. Разумеется, я могу сказать, что вы споткнулись и упали, когда вас преследовали гвардейцы.

– Говори, что хочешь, Брюер. Твои угрозы не пугают меня. Мы еще увидимся во Франции.

– Ах, так вы уезжаете? Очень хорошо. Спустя некоторое время я пришлю ваших людей. И буду с нетерпением ожидать продолжения нашей беседы на свадьбе.

Йорк направился к главным воротам замка. Дерри наблюдал за ним с задумчивым выражением на лице. Дело оказалось сложнее, нежели он рассчитывал. Он узнал о приезде герцога еще два дня назад, и нужно было предупредить об этом караульных. Йорк не должен был проникнуть внутрь замка, не говоря уже о двери, ведущей в королевские покои. Когда это случилось, Генрих все еще молился в часовне, но герцог не располагал этой чрезвычайно важной информацией.

Дерри быстро прокрутил в памяти содержание разговора. Ничего страшного. Такой человек, как Йорк, попытался бы убить его только за ту сцену, которая произошла перед дверью в королевские покои. То, что Дерри усугубил ситуацию оскорблениями и угрозами, не имело значения. Хуже быть уже не могло. Он тяжело вздохнул. Так или иначе, ни в коем случае нельзя было позволить возмущенному герцогу встретиться с королем. Йорк уговорил бы Генриха согласиться на что угодно, и все их труды пошли бы насмарку. Еще утром Дерри знал, что это будет тяжелый день. Все его ожидания оправдались. Интересно, подумал он, много ли у него шансов выжить во время свадьбы в Туре. Нужно сделать все необходимые приготовления на случай, если он не вернется оттуда.

Ему вспомнилось, что старый Бертл не раз делал то же самое. Его предшественник в должности главного шпиона пережил три попытки отравления, а однажды на него в собственной комнате напал вооруженный кинжалом человек. Это часть работы – не раз говорил он. У деятельного, толкового человека всегда есть враги. Если деятельный, толковый человек служит королю, у него враги высокого качества. Дерри с улыбкой вспомнил, с каким смаком старик произносил эти слова.

«– Взгляните на его одежду, ребята. Взгляните на его нож! Высокое качество, ребята, – сказал он им, показывая на тело, найденное в его комнате. – С каким уважением они ко мне относятся, раз подослали столь утонченного джентльмена!»

Бертл, может быть, и был старым подонком, но Дерри он понравился с самого начала. Их объединяло то, что обоим доставляло удовольствие заставлять плясать под свою дудку людей, которые даже не подозревали, что все их решения принимаются за них другими. Бертл считал это тонким искусством. Для Дерри, только что вернувшегося с войны из Франции, это было все равно, что вода для измученной жаждой души.

Дерри сделал глубокий вдох и почувствовал, как к нему возвращается умиротворение. Когда Бертл созывал шестерых своих лучших людей и наделял одного из них своими полномочиями, было ясно, что ему предстоит серьезное дело и что он может не вернуться оттуда, куда забросят его судьба и служебная необходимость. Каждый раз это был другой человек, дабы они не знали, кого он в действительности выбрал своим преемником. Однако старик умер в собственной постели, во сне. Дерри поручил трем врачам проверить, не отравили ли его шефа, чтобы быть уверенным в том, что ему не нужно искать убийцу.

Окончательно успокоившись, Дерри двинулся в сторону караульного помещения, сжимая и разжимая кулаки. Будет совсем не лишним задать двум солдатам трепку, подумал он. Для этого у него было подходящее настроение.

Взошедшее на ясном небе солнце, уже успевшее прогреть воздух, сулило прекрасный летний день. Маргарита поднялась с постели еще до рассвета. Она не была уверена, что спала вообще, поскольку долго лежала в душной темноте, пытаясь представить себе своего будущего мужа и испытывая при этом безотчетный страх. Ее четырнадцатый день рождения, минувший несколько месяцев назад, остался почти незамеченным – всеми, кроме нее, да и она запомнила его в основном потому, что на следующее утро впервые заметила кровь на своей нижней юбке. Она с ужасом рассматривала себя, когда принимала ванну при свете ночной лампы. Горничная сказала ей, что теперь это будет случаться каждый месяц и в течение нескольких дней ей придется подкладывать в нижнее белье куски материи. Для нее это стало символом многочисленных перемен, происходивших с ее телом. У нее заметно увеличились груди, и она сжимала их так, что между ними возникала ложбинка.

Замок давно прогрузился в сон. Последние несколько месяцев золото текло сквозь пальцы ее отца рекой. Он набрал огромный штат прислуги и даже выписал из Парижа модных портных, чтобы они преобразили его худенькую дочь. Швеи трудились днем и ночью, изготавливая наряды для нее, а также для Иоланды и трех кузин, приехавших с юга, которые должны были сопровождать ее во время брачной церемонии. У Маргариты они вызывали раздражение, поскольку постоянно прихорашивались и хихикали безо всякого повода. Вплоть до этого самого утра ей казалось, что свадьба еще не скоро. Она совершенно не ощущала течения времени и теперь не могла поверить, что сегодня выходит замуж за короля Англии. Как же все-таки он выглядит? Этот вопрос приводил ее в такой ужас, что она не осмеливалась произнести его вслух. Все говорили, что его отец был мужланом, дикарем, говорившим по-французски, как простолюдин. Что, если и сын такой же? Она попыталась представить себя в могучих объятиях англичанина, но воображение подвело ее. Это казалось ей слишком странным.

– Доброе утро, мой… муж, – медленно произнесла она. По словам ее старой гувернантки, по-английски она говорила хорошо. Маргарита покраснела при мысли, что король Генрих может принять ее за дуру.

Она подошла к зеркалу и нахмурилась, увидев спутанные каштановые волосы.

– Я беру тебя в мужья, – пробормотала девушка. Ей было известно, что это последние моменты ее одиночества. Как только служанки услышат, что она встала, они стаей ворвутся к ней в комнату и примутся одевать и наряжать ее. При мысли об этом она затаила дыхание и прислушалась, не доносятся ли снаружи шаги.

Когда раздался стук, Маргарита обернулась простыней и быстро подошла к двери.

– Кто там? – спросила она. Солнце лишь едва поднялось над горизонтом. Было еще очень рано.

– Это я, Иоланда, – услышала она. – Мне не спится.

Маргарита впустила сестру и осторожно закрыла дверь.

– Я, кажется, спала, – прошептала Маргарита. – Мне приснился странный сон, значит, я, должно быть, ненадолго заснула.

– Ты волнуешься? – Иоланда смотрела на нее с восторженным любопытством, и Маргарита еще больше закуталась в простыню.

– Ужасно боюсь. Вдруг я ему не понравлюсь? Вдруг перепутаю слова и кто-нибудь засмеется? Там ведь будет король, Иоланда.

– Два короля! – возразила Иоланда. – И половина всех аристократов Франции и Англии. Это чудесно, Маргарита! Мой Фредерик тоже будет там!

Она вздохнула, взмахнув полой своей ночной рубашки поверх каменного пола.

– Я знаю, он очень симпатичный. Я бы вышла за него замуж в этом году, если бы не твоя свадьба. Но ради бога, Маргарита, не думай, будто я под этим что-то подразумеваю. Ради такого случая я готова подождать. По крайней мере, отец восстановил часть богатства, которое мы потеряли. Если бы я выходила замуж в прошлом году, это была бы бедная свадьба. Надеюсь, он отложил достаточно денег для нас с Фредериком. Я буду графиней, Маргарита, а ты – королевой. Хотя только Англии, но все же королевой. Сегодня! – Иоланда задохнулась от восторга. – Ты станешь королевой сегодня, Маргарита! Ты в состоянии осознать это?

Маргарита улыбнулась, но улыбка моментально сползла с ее лица, когда из коридора донеслись звуки шагов.

– Они идут, Иоланда. Черт возьми, я еще не готова.

– Черво… зи?

– Это английская поговорка. Меня ей научил Жан. Черт-возь-ми. Он сказал, это ругательство, как «sacré bleu».

Иоланда воззрилась на сестру.

– Черт возьми, мне это нравится!

Дверь открылась, и комната заполнилась слугами, которые принесли с собой ведра с горячей водой, а также всевозможные средства и инструменты для ухода за волосами и кожей. Маргарита покраснела, смирившись с тем, что в течение нескольких часов ей придется терпеть неудобства, прежде чем она сможет предстать перед публикой.

– Черт возьми, – еще раз вполголоса произнесла Иоланда, глядя на поднявшуюся суматоху.

Глава 6

Солнце уже село, а Дерри все еще трясся в повозке, ехавшей по разбитой дороге, изрыгая ругательства каждый раз, когда колесо попадало в выбоину и его бросало из стороны в сторону. Он находился в пути уже восемнадцать дней, стараясь, по мере возможности, путешествовать на лошадях, и стук копыт ему давно осточертел. Он не расслабился ни на секунду после разговора с герцогом Йорком, поскольку воспринял его угрозу со всей серьезностью. Его соглядатаи и шпионы, входившие в сеть, которая действовала в районе крепости Кале, сообщали неутешительные новости. Люди герцога не скрывали, что жаждут встречи с Дерри Брюером. Правда, с профессиональной точки зрения ему было интересно оказаться по другую сторону своей обычной деятельности – в роли преследуемого, а не кукловода. Не добавляла оптимизма и дюжина блошиных укусов на спине, которые он расчесал в кровь.

Подобно сотням других путешественников, ехавших из Нормандии на юг, чтобы поглазеть на королей, Дерри заплатил несколько монет за место в повозке, отказавшись от мысли добраться до Анжу быстро. В многолюдном порту Кале он сравнительно легко ускользнул от людей Йорка. Дороги, ведущие на юг, в Анжу, были более подходящим местом для поиска одиночного путешественника без суеты и свидетелей. Если ему суждено увидеть следующий закат, то это случится уже после свадьбы. За все время в пути Дерри ни разу не отважился остановиться на постоялом дворе. Не было ничего проще, чем найти и схватить его спящим. Поэтому он ночевал в канавах и конюшнях, пропитавшись за две с половиной недели соответствующим запахом. Перемещался Дерри со скоростью, не намного превышавшей скорость пешехода. Он вел счет дням и знал, что свадьба должна была состояться на следующий день. Странное дело, ему было едва ли не мучительно сознавать, что он почти на месте. Он чувствовал, как с каждой милей вокруг него затягиваются сети, расставленные Йорком.

Дерри вытер грязной рукой лицо, подумав при этом, что он больше похож на крестьянина, чем большинство настоящих крестьян. На его глаза была надвинута старая соломенная шляпа, а одежда оставалась нестиранной с самого начала путешествия. Он использовал этот маскарад и прежде, полагаясь на несвежий запах и грязь как на средства обеспечения безопасности.

Трясясь в повозках, он неоднократно видел проносившихся мимо всадников в ливреях герцога. Дерри избегал вытягивать шею и смотреть на них, как это обычно делали крестьяне. Люди с холодным, пристальным взглядом всматривались в каждого, кто встречался им на пути, в поисках главного шпиона короля.

На случай, если они найдут его, Брюер приготовил бритву. Это была полоска благороднейшей стали шириной в палец с рукояткой из панциря черепахи. Он предпочел бы погибнуть в схватке, нежели подвергнуться мучениям на глазах самодовольного Йорка. Но люди герцога не останавливались при виде очередного неопрятного крестьянина, сидящего на задней скамье повозки.

На первый взгляд такое положение могло бы показаться унизительным, но Дерри получал от этой игры удовольствие. Он считал, что именно эта его особенность привлекла внимание старого Бертла, когда Дерри был всего лишь информатором и бывшим солдатом в порванных на коленях штанах. В те времена Дерри содержал небольшой бойцовский ринг в лондонских трущобах и имел неплохие деньги, делая ставки или просто определяя заранее, кто из бойцов должен победить, а кто проиграть.

Он встречался с Бертлом лишь однажды, до того, как старик как-то раз заглянул к нему на бой. Облаченный в пропыленные черные одежды, он заплатил пенни за место и внимательно следил буквально за всем: от сигналов пальцами, которые Дерри делал бойцам, до записей ставок, производимых мелом на доске. Когда зрители потянулись к выходу, старик пробрался к Дерри, раздававшему четверым или пятерым бойцам с разукрашенными синяками лицами причитавшиеся им доли. Узнав Бертла, Дерри велел своим парням пропустить его. Было уже за полночь, когда в складском помещении были устранены все следы боев. Его хозяин не догадался бы о том, что здесь происходило, если бы только не обнаружил пятна крови, засыпанные свежими опилками, но даже тогда это не имело бы значения, поскольку они никогда не использовали дважды одно и то же помещение.

Дерри заметил, с каким удовольствием Бертл общается с любителями азартных зрелищ. В конце концов, все разошлись, и они остались вдвоем.

– И что же тебе нужно, хрен старый? – спросил его Дерри. Он хорошо помнил, как на лице Бертла медленно расплылась ухмылка. Это был невысокий, крепко сбитый пожилой мужчина, немало повидавший на своем веку и вышедший с честью из множества передряг.

– Жульничаем понемногу, сынок? – сказал Бертл.

– Каждый выживает, как может.

– Значит, ты занимаешься этим ради денег? Честно зарабатываешь на хлеб?

– Человек должен что-то есть, – ответил Дерри резко.

Бертл лишь ждал, приподняв бровь. Дерри все еще помнил радость, появившуюся на лице старика, когда он наконец ответил честно. Прошло много лет, но он до сих пор не понимал, почему в тот вечер так разоткровенничался.

– Ладно, старый черт, я занимаюсь этим ради удовольствия. Кто бы ни победил, выигрываю всегда я. Понятно?

– Понятно. Зайди ко мне завтра, Дерри Брюер. У меня может оказаться для тебя работа. Дело вполне стоящее.

Сказав это, старик растворился в ночи. Дерри в недоумении смотрел ему вслед. Сначала он сказал себе, что, конечно, не пойдет, но потом любопытство взяло верх.

Дерри отогнал воспоминания прочь. Сейчас, когда он трясся в повозке, которую тащил за собой шедший иноходью бык, ему было о чем поразмыслить. Он продумал множество вариантов фразы, с которой обратится к герцогу во время свадьбы. Разумеется, после того, как найдет место, где можно помыться и переодеться. В грязном мешке, на котором он сидел, лежала аккуратно сложенная одежда, которая должна была преобразить его, если, конечно, ему посчастливится добраться до места назначения живым. Интересно, что думал погонщик о странном пассажире, который, казалось, не мог позволить себе обед, но при этом платил серебром за езду ночью. Дерри улыбнулся, бросив взгляд на широкую спину погонщика. После заката дорога стала свободной, и они ехали быстрее, чем днем, поскольку ему нужно было спешить, чтобы прибыть вовремя. Он задремал, укачанный мерными колебаниями повозки, и проснулся лишь однажды – от громкого, словно трубный глас Страшного суда, звука выпущенных быком газов. Дерри не смог удержаться от смеха над глупостью ситуации, в которой оказался.

Небо на востоке постепенно светлело, приобретая различные, сменяющие друг друга серые оттенки, и наконец над горизонтом показался краешек пылающего солнечного диска. Дерри доводилось бывать в Анжу несколько раз, во время путешествий, когда он собирал отчеты у своих людей и выдавал им задания. Ему было известно, что около месяца назад там судили и казнили какого-то еврея-ростовщика, и он что-то слышал о долгах Рене Анжуйского. Брюеру нравилось, с какой безжалостностью этот человек обеспечил свое положение, но к его состоянию стоило присмотреться повнимательнее. До тех пор, пока Рене не начнет получать ренту с земель Анжу и Мэна, его позиция будет уязвимой. Пара сгоревших лавок, посыпанное солью поле со сгнившим впоследствии урожаем – возможностей было множество. Если оказать на Рене небольшое давление, он обратится к мужу своей дочери за ссудой, и тогда у них будет свой агент влияния при французском дворе. Разумеется, все это могло бы случиться, если Дерри останется в живых. Лорды Саффолк и Сомерсет имели инструкции на случай, если он не появится на свадьбе, но это служило ему слабым утешением.

Когда наступил рассвет, погонщик настоял на том, что ему нужно отдохнуть, а перед этим накормить и напоить быка, который вез их два дня без перерыва. Дерри уже видел двойную башню кафедрального собора в Туре, высившуюся в отдалении над полями. До нее оставалось не более пяти миль. Тяжело вздохнув, он спрыгнул с повозки и немного размялся. К счастью, дорога в обоих направлениях была совершенно пустой. Дерри подумал, что все, кто хотел увидеть свадьбу, уже прибыли на место. Он один все еще в пути – ну и, возможно, люди герцога, продолжавшие его поиски.

Едва успев подумать об этом, он увидел в отдалении облако пыли и, не раздумывая, бросился в поле и прыгнул в траву высотой почти в человеческий рост.

– Три серебряных денье, если ничего не скажешь! – крикнул он по-французски, стараясь как можно глубже зарыться в траву. Лорд Саффолк наверняка удивился бы, услышав, насколько хорошо Дерри говорит на этом языке.

– Одиннадцать, – отозвался погонщик, поднося мешок с сеном к слюнявой морде быка. От негодования Дерри даже привстал.

– Одиннадцать! За такие деньги ты мог бы купить еще одного быка, ублюдок!

– Одиннадцать, и точка, – упрямо повторил погонщик, не поворачивая головы. – Они приближаются, мой славный английский лорд.

– Я не лорд, – проворчал из травы Дерри. – Одиннадцать так одиннадцать.

Солнце уже встало, и дорога была каждая минута. Он не мог сделать ни шагу в направлении кафедрального собора, пока всадники были поблизости. Конечно, он мог бы передвигаться ползком, но если бы они увидели с высоты седла, что трава шевелится, для Дерри Брюера все было бы кончено. Он остался на месте, стараясь не обращать внимания на мух и кузнечиков, ползавших по нему и летавших вокруг его головы с назойливым жужжанием.

Услышав стук копыт и дребезжание упряжи, он пригнул голову к земле. Они были настолько близко, что ему казалось, будто он мог бы дотянуться до них рукой. Один из них заговорил на ужасном французском языке с чудовищным английским акцентом, задавая вопросы погонщику. Когда тот ответил, что никого не видел, Дерри вздохнул с облегчением. Всадники не стали тратить слишком много времени на очередного крестьянина в повозке, запряженной быком, и поспешили вперед. Вскоре воцарилась тишина, и Дерри вновь услышал пение птиц и жужжание пчел. Поднявшись на ноги, он проводил глазами кавалькаду, двигавшуюся в направлении Тура, куда он сам так стремился.

– Одиннадцать денье, – напомнил ему погонщик, протянув похожую на лопату ладонь.

Дерри нахмурился, но достал из кармана монеты, отсчитал указанное количество и отдал крестьянину.

– Кое-кто назвал бы это грабежом, – заметил он.

Погонщик лишь пожал плечами и улыбнулся. Он повернулся к повозке и поэтому не видел, как Дерри достал из мешка дубинку. Получив удар по затылку, погонщик зашатался. Дерри ударил его еще раз, теперь уже по темени, и с удовлетворением проследил, как тот медленно опускается и, наконец, всей своей огромной массой валится на землю.

– И они были бы не правы, – сказал Дерри, обращаясь к бесчувственному телу. – Это было соглашение, заключенное в чрезвычайных условиях. А вот это уже грабеж.

Он забрал монеты и кинул взгляд на дорогу, ведущую в Тур. Бык медленно жевал сено и смотрел на него сквозь длинную бахрому ресниц, сделавших бы честь любой красавице. Повозка была слишком медленным транспортом. Дерри ничего не оставалось, кроме как пробежать оставшиеся несколько миль.

Предоставив погонщика его собственной судьбе, Дерри помчался в сторону города, но вскоре остановился, выругался и повернул назад. Погонщик уже начал приходить в себя и тихо стонал.

– У тебя в голове, должно быть, вместо мозгов сплошная кость, – сказал Дерри.

Он отсчитал три серебряные монеты, вложил погонщику в ладонь и сжал пальцы в кулак.

– Это потому, что ты напомнил мне моего старого отца, а вовсе не потому, что во мне заговорила совесть, – пробормотал он. – Все в порядке?

Погонщик открыл один глаз и посмотрел на него затуманенным взором.

– Значит, все в порядке, – констатировал Дерри.

Сделав глубокий вдох, он побежал.

Маргарита едва осмеливалась шевелиться в своем новом платье. Она испытывала зуд и ощущала себя в нем очень непривычно, словно ее обшили досками. И все же она не смогла бы отрицать, что в длинном зеркале оно выглядело восхитительно. Все его открытые части были расшиты жемчужинами, которые звенели всякий раз, когда она двигалась. Ее вуаль была не толще паутинки, и сквозь нее было отлично видно все вокруг. У нее не было возможности наклониться, чтобы рассмотреть свои великолепные атласные туфли. Казалось, ее ноги находились где-то далеко внизу и принадлежали кому-то другому, а от нее осталась лишь голова, венчавшая многочисленные складки белой ткани. Жара усиливалась, и служанка обмахивала девушку веером, чтобы она не вспотела.

Когда Маргарите позволили выйти на свежий воздух, на ее щеках играл румянец. От замка Сомюр до кафедрального собора в Туре было добрых сорок миль, и во дворе ее ждала большая карета, сверкавшая полировкой и новой черной краской, запряженная двумя коричневыми меринами с блестящей шерстью. Над открытыми сиденьями был сооружен навес с балдахином, чтобы защищать ее в пути от пыли.

Из главного здания вышла мать Маргариты. На ее лице отчетливо читалась гордость в сочетании с напряжением. Маргарита неловко стояла, пока служанки возились с ее платьем, подбирая и подтыкая его, чтобы она могла сесть.

– Держи голову прямо, не сутулься, – наставляла ее мать. – Сегодня ты воплощаешь собой достоинство семьи, Маргарита. Не заставляй нас стыдиться. Иоланда! Помоги сестре.

Иоланда бросилась к Маргарите и подхватила полы ее платья, чтобы они не волочились по камням. Незнакомый лакей помог ей подняться на подножку. Тяжело дыша, она нырнула внутрь кареты и почти упала на скамью. Севшая рядом с ней Иоланда принялась расправлять шлейф ее платья, дабы он не слишком помялся. У въездных ворот стояла еще одна карета, и казалось, все, кто находился в замке, вышли проводить ее. Маргарита старалась дышать ровно, и у нее кружилась голова от того, как платье сдавливало ее тело. Оно было таким тугим, что не позволило бы ей сутулиться, даже если бы она нарочно постаралась. Она помахала рукой слугам, которые приветствовали ее, выстроившись в две шеренги. Ее взгляд упал на служанку, на которую она натолкнулась, когда бежала по двору перед визитом короля. Молодая женщина улыбалась со слезами на глазах и махала платком. По сравнению с той маленькой девочкой, какой она была тогда, сейчас Маргарита казалась себе разодетой куклой.

Иоланда была в восторге.

– Это просто невероятно, – сказала она, вертя головой. – И все это ради тебя! Ты рада?

Единственным ощущением, которое испытывала Маргарита, была тревога, и вместо ответа она состроила скорбную мину. Ведь она собиралась выйти замуж за молодого человека, которого никогда в жизни не видела. Интересно, подумалось ей, нервничает ли тоже этот английский Генрих? Она почему-то сомневалась в этом. Ее будущий муж был королем и наверняка привык к торжественным церемониям.

Два лакея в начищенных до блеска черных башмаках и безупречно чистых ливреях встали на подножки по обе стороны кареты. Теоретически они должны были защищать ее от бандитов с большой дороги, хотя какая-либо реальная опасность отсутствовала. Кучер – крупный мужчина с румянцем во всю щеку – церемонно поклонился девушкам, прежде чем занять свое место и взять кнут.

Обе кареты тронулись одновременно – совершенно неожиданно для Маргариты. Стены Сомюра медленно поплыли мимо. Она повернулась и в последний раз помахала рукой матери. Ее отец и братья уехали в Тур еще вчера. Сегодняшнее утро было отдано женщинам, но оно наступило и закончилось так быстро, что она не успела осознать это. Часы, прошедшие с момента ее пробуждения, сжались в мгновения, и у нее возникло непреодолимое желание крикнуть кучеру, чтобы он остановился. Она принялась судорожно вспоминать то, что ей было необходимо помнить.

Мать подавала какие-то знаки пассажирам второй кареты. Теперь ее внимание сосредоточилось на шумной компании кузин Маргариты и на многочисленных хлопотах по подготовке Сомюра к свадебному банкету. Откинувшись назад, девушка увидела еще две кареты, которые должны были доставить гостей в Тур. Возглавлявшая процессию карета с невестой и ее сестрой поехала по дороге, трясясь на ухабах, под аккомпанемент щелчков кнута и причмокивания кучера, заставлявшего лошадей двигаться слаженно. Маргарита вздохнула полной грудью, с удовольствием подставив лицо потоку свежего воздуха. Им предстояло провести в пути несколько часов. Она впервые ощутила приятный трепет предвкушения.

Когда карета покинула пределы Сомюра через северные ворота, дорога расширилась. Девушки с благоговейным страхом взирали на толпы, стоявшие стеной вдоль обочин. Никто не потрудился сообщить Маргарите, как много людей собралось посмотреть на нее. И французы, и англичане вытягивали шеи, радостно махали ей шапками и выкрикивали ее имя. Маргарита от смущения заливалась румянцем, отчего выглядела еще краше.

– Черт возьми! – восхищенно произнесла Иоланда. – Как здорово!

Стоя перед кафедральным собором, Саффолк прилагал все усилия, чтобы скрыть тревогу. Он неотрывно смотрел на двойную башню, словно нашел в ней что-то интересное, и делал вид, будто чувствует себя совершенно непринужденно. Новые брюки и жакет вызывали зуд в теле, хотя ему казалось, что он выглядит стройнее, чем обычно. Ему приходилось все чаще вытирать с лица пот, поскольку в плаще с меховой оторочкой с каждым часом становилось все жарче. Английская манера облачаться в многослойные одежды представлялась явно неуместной в летней Франции, но он заметил, что французы одевались почти так же тепло и лица у них были не менее красными, чем у английских аристократов, уже выпивших изрядное количество крепленого вина.

Саффолк с завистью наблюдал за стройным, подтянутым Йорком, когда тот, протиснувшись сквозь толпу, остановился, чтобы отдать распоряжение одному из своих солдат. Герцог привез с собой гораздо более многочисленную личную охрану, чем все остальные английские лорды, вместе взятые. Однако она все равно уступала по численности французским солдатам, вставшим лагерем в окрестностях города.

Солдат отсалютовал Йорку и поспешно удалился – по всей видимости, выполнять какое-то поручение. Сцепив руки за спиной, Саффолк притворялся, что очарован великолепием готических башен и каменных барельефов. Он пожалел, что с ним нет жены, но Алиса с возмущением отвергла предложение отправиться на его свадьбу с четырнадцатилетней французской принцессой. По словам жены, ее присутствие здесь явилось бы вызовом церкви.

Гораздо бо́льшим вызовом, подумал Саффолк, явилась бы резня, которая могла произойти при малейшей провокации. Люди Йорка старательно не замечали французских солдат, в то время как их хозяева-аристократы прогуливались и оживленно общались друг с другом. Саффолк знал, что французы готовились занять Анжу и Мэн сразу после завершения брачной церемонии. Ему очень хотелось сказать об этом Йорку, особенно после того, как он заметил, что тот обменивается многозначительными взглядами со своими людьми. Йорк считал, что его осторожность оправдана присутствием такого количества французских войск. Во время их короткой беседы в церковном дворе Йорк, не знавший о том, что король не приедет, язвительно поинтересовался у Саффолка, смогут ли, по его мнению, несколько гвардейцев защитить Генриха. Саффолк лишь неуверенно пробормотал, что обстановка спокойная и опасаться нападения не следует.

Ситуация складывалась угрожающая, и нервы у Саффолка были натянуты до предела. Две армии стояли друг против друга. Стоило какому-нибудь идиоту неудачно пошутить или решить, что ему нанесено оскорбление, и никакая сила на земле и на небесах не смогла бы предотвратить столкновение. Саффолк в очередной раз вытер платком лицо.

Говоря какие-то банальности одному из гостей, Саффолк заметил, что Йорк направляется к нему через церковный двор.

– Ну, давай же, Дерри, – пробормотал Саффолк по-английски, вызвав недоуменный взгляд ближайшего к нему французского аристократа. – Ты мне так нужен здесь. Давай же.

Он встретил герцога улыбкой.

– Ричард! Какой сегодня замечательный день, словно по заказу! Есть известия от короля?

Йорк мрачно взглянул на него.

– Я хотел задать вам тот же самый вопрос, Уильям. У меня нет сведений из портов о том, что он вообще отплыл. Вы видели Дерри Брюера?

– Пока нет. По всей вероятности, он находится с королем. Думаю, они прибудут вместе.

Йорк нахмурился, бросив взгляд на толпу представителей английских и французских аристократических семейств, нежившихся в лучах солнца.

– Ничего не понимаю. Если только у него не выросли крылья, он должен уже быть на подъезде сюда. Мои люди не могли не заметить, как королевская свита проезжает через Кале, но я ничего не слышал.

– Они могли опередить гонцов, Ричард. Вы не думали об этом? Я уверен, они прибудут вовремя.

– Наверняка это дело рук Брюера, – резко произнес Йорк. – Тайные маршруты и всевозможные уловки. Как будто даже лорды короля не заслуживают доверия. Ваш друг Брюер будет выглядеть полным дураком, если королевская свита попадет в засаду и Генриха захватят в плен, пока мы прохлаждаемся здесь в праздничных нарядах.

– Ничего подобного быть не может, я в этом уверен. Дерри просто старается оградить короля от опасности, как и все мы.

– Я не успокоюсь до тех пор, пока он благополучно не женится и не отправится домой. Вы видели, сколько здесь французских солдат? Это очень опасно, Уильям. У меня мало людей, и если французы предпримут внезапное нападение, они долго не продержатся.

– Наверняка они здесь только для того, чтобы охранять короля Карла и его лордов, – нервно ответил Саффолк, сам не веря своим словам.

Он страшился того момента, когда вскроются все детали брачного соглашения. Ему оставалось лишь надеяться на то, что французский король не станет устраивать представления из передачи земель. Впрочем, зная французов, Уильям де ла Поль догадывался о тщетности этой надежды.

– Город напоминает военный лагерь, и французского короля до сих пор нет, – сказал Йорк. – Я не понимаю, что происходит, Уильям. Заклинаю вас, скажите, я беспокоюсь напрасно?

– Я… я ничего не могу сказать вам, Ричард.

Глаза герцога сощурились.

– Не можете? От меня что-то утаили. Мне нужно знать, Уильям, входит ли в мою задачу защита короля Англии на французской земле. Вы меня понимаете? Я не хочу оказаться захваченным врасплох, если существуют какие-то планы, о которых мне совершенно ничего не известно. Черт бы подрал этого Дерри! Скажите, лорд Саффолк, что от меня утаили?

С запада до их слуха донесся громкий гул. Саффолк с облегчением повернул голову, утирая лицо.

– Кто это? – произнес он. – Явно не невеста. Может быть, французский король?

– Или король Генрих, – отозвался Йорк, устремив на него пристальный взгляд.

– Да-да, конечно, – сказал Саффолк, покрываясь потом. – Возможно, это подъезжает Генрих. Я, пожалуй, пойду посмотрю, если не возражаете.

Йорк смотрел вслед пожилому лорду, который неуверенно двинулся прочь. С отвращением на лице он тряхнул головой и резким жестом подозвал солдата.

– Проверь еще раз окраины города. Я хочу, чтобы Дерри Брюер был схвачен без шума. Сообщи мне, когда вы возьмете его.

– Слушаюсь, милорд.

Солдат ловко отсалютовал и побежал выполнять приказ. Услышав рев толпы, Йорк помрачнел еще больше. Он понял, что в Тур прибыл французский король. Солнце стояло в зените, но ни жених, ни невеста еще не появились.

Дерри изо всех сил сдерживал себя, стараясь идти не спеша, когда пробирался через поле, усеянное французскими солдатами, которые перекусывали или просто грелись на солнце. Последний раз он видел такое количество солдат во время битвы, и эти воспоминания были не самыми приятными. Он прекрасно понимал, по какой причине они здесь находятся. Эти весело беседующие и жующие хлеб люди снова станут армией в тот самый момент, когда получат приказ занять обширные территории Анжу и Мэна.

Дерри ждал, что его остановят. Однако, оказавшись на окраине города, он инстинктивно поднял с земли оставленную кем-то супницу, полную супа, и побрел, держа посудину в руках. Эта нехитрая уловка помогла ему пробраться через вражеский лагерь. Десятки слуг разносили по полю провиант, и каждый раз, поймав на себе подозрительный взгляд, он останавливался и кивком головы, словно глухонемой, предлагал солдатам наполнить свои котелки супом.

К полудню он миновал лагерь, отдал попавшимся навстречу пожилым женщинам уже пустую супницу и направился в сторону кафедрального собора. На дороге показалась карета французского короля, и никто не обращал внимания на жалкого оборванца.

Приблизившись, насколько ему хватило смелости, к кафедральному собору, Дерри опять увидел группы солдат. Ему оставалось совсем немного, но он знал, что не сможет преодолеть это расстояние. Брюер огляделся, чтобы проверить, не смотрит ли кто-нибудь на него, и неожиданно нырнул в канаву возле старых деревянных ворот, густо поросшую травой.

Чрезвычайно довольный тем, как ему удалось пройти через расположение французских войск, Дерри наблюдал за тем, как солдаты остановили и обыскали две проезжавшие мимо них повозки. Казалось, люди Йорка были всюду. Дерри поморщился, почувствовав, как вода, наполнявшая канаву, проникла ему под одежду, но он держал мешок со сменной одеждой повыше и, укрываясь за воротным столбом, ждал удобного момента. Он обратил внимание, что солдаты держались поодаль от собора. Его здание окружали сад и стена с воротами. Если бы он смог преодолеть наружную границу, его цель была бы достигнута. Кафедральные соборы в Англии и Франции одинаковы, сказал он себе. Проникнув внутрь, он легко бы там сориентировался.

Сквозь заросли высохшей травы Дерри видел гостей, собравшихся на церковном дворе. Так близко! Он даже различал лица. На мгновение у него возникло искушение встать и позвать кого-нибудь из своих союзников, вроде Саффолка. Йорк наверняка не посмеет схватить его прилюдно. С недовольной гримасой он взглянул на свои промокшие брюки и черные полоски под ногтями. Несколько дней пути не прошли без следа. Если бы он в таком виде попытался приблизиться к гостям, солдаты схватили бы его, избили и уволокли, прежде чем аристократы поняли бы, что происходит. В любом случае трепыхаться в руках у солдат, взывая к Саффолку, было не в его стиле. Дерри все еще был настроен подойти к Йорку в своей лучшей одежде и заговорить с ним как ни в чем не бывало. Старый Бертл всегда восхищался его чувством стиля. В память об учителе он должен был сделать это изящно.

Дерри видел, что двое солдат, охранявших ворота в стене, стояли близко друг к другу. Они ели пирог, отламывая куски пальцами.

За этой стеной находилась резиденция епископа с кухнями, кладовыми и гостиными, достойными лордов. Оглядевшись, Дерри определил местонахождение других групп солдат, несших караул, и сунул руку в мешок за дубинкой. Он не мог применять бритву против англичан – тем более на церковном дворе. Почти всю свою жизнь он прожил в сумеречном, унылом мире, и теперь у него была реальная возможность оказаться вздернутым в ярком свете французского дня. Мысль попытаться преодолеть сопротивление двух вооруженных солдат, имея в руках лишь кусок дерева, была более чем смелой. Одного он всегда мог застигнуть врасплох, но нельзя было допустить, чтобы второй поднял тревогу, иначе все пропало бы.

Солнце приближалось к зениту, а Дерри все еще лежал в канаве, лихорадочно соображая, что ему делать. Уже в третий раз полдюжины солдат в английских – красных с золотом – плащах совершили обход вдоль наружной границы собора. Они несли луки, прославившие английское оружие при Азенкуре, и Дерри было известно, что они могут поразить кролика с расстояния в сто шагов, не говоря уже о человеке. В своей изорванной в клочья одежде коричневого цвета он был почти невидим, и все же задерживал дыхание, когда они проходили в двадцати метрах от него, поскольку знал, что среди них наверняка есть охотники, способные заметить малейшее колебание травинки.

Время тянулось мучительно медленно. Что-то крупное проползло по его лицу, но ему было безразлично, даже когда он почувствовал укус в шею. Только одно могло отвлечь внимание часовых вокруг собора, и он ждал этого.

Судя по положению солнца, это случилось в два часа пополудни. Вдоль обочин дороги начали собираться мужчины и женщины из окрестных деревень, и до его слуха донеслись отдаленные приветственные крики. Спустя несколько мгновений все пришло в движение. Возбужденные зеваки побежали занимать лучшие места, чтобы как можно подробнее рассмотреть невесту. Когда перед ним появилась группа людей, главный шпион Англии, в лохмотьях, с красным лицом, выбрался из вонючей канавы и, прикрываясь ими, словно ширмой, двинулся в сторону караульных у ворот, благословляя невесту, поскольку они оба тоже смотрели в западном направлении. Прежде им никогда не доводилось видеть принцессу, особенно ту, что должна была стать королевой Англии.

Дерри обошел бегущего ребенка и с силой ударил дубинкой одного из караульных по уху. Тот рухнул как подкошенный. Второй едва успел повернуться с удивленным выражением на лице, как получил мощный удар в висок. Захрипев, солдат медленно осел на землю. Неподалеку раздалось испуганное восклицание на английском языке. Дерри распахнул ворота и бросился внутрь, сорвав с головы шляпу и швырнув ее в аккуратно постриженный куст.

Апартаменты епископа располагались в отдельном здании. Дерри направился по тропинке, ведущей к ризнице. Он был готов выбить дверь ногой, но она оказалась открытой. Войдя внутрь, он увидел перед собой громоздкую фигуру епископа, стоявшего в одном нижнем белье. Рядом с ним стоял еще один священник с отвисшей челюстью, держа в руках длинное белое одеяние.

– Ваше святейшество, извините меня за беспокойство. Я опоздал на свадьбу, но лорд Саффолк может засвидетельствовать мою личность.

Дерри извлек из мешка свое облачение, и только вид меховой оторочки помешал епископу позвать на помощь.

За спиной послышался глухой удар в дверь, и он, быстро обернувшись, задвинул щеколду.

– Могу я еще немного побеспокоить вас и попросить кувшин воды? Невеста уже прибыла, а я покрыт дорожной грязью.

Оба священника несколько секунд с изумлением взирали на него, потом епископ нерешительным жестом указал в сторону соседнего помещения. Дерри улыбнулся ему и прошел в комнату, где обнаружил большую чашу, стоявшую на мраморном ночном столике.

После водных процедур, в результате которых вода в чаше почернела, как и полотенце, он быстро натянул на себя чистую одежду.

Когда Дерри вышел из комнаты, епископ был уже один. Его слуга, по всей видимости, пошел проверять личность ворвавшегося к ним незнакомца. В своем официальном облачении епископ выглядел еще крупнее. Он с интересом наблюдал за тем, как Дерри пригладил влажной ладонью волосы и задвинул свой грязный мешок в угол.

– Благослови вас Господь, ваше святейшество, – сказал Дерри. – Я уже думал, что не успею вовремя.

Он вошел в здание церкви.

– Вот и он! – воскликнул кто-то по-английски.

Не оборачиваясь на голос, Дерри со всей скоростью, на какую только был способен, помчался вдоль длинного нефа, в направлении залитой солнечными лучами двери в дальнем конце.

Глава 7

Сделав широкий круг, карета Маргариты остановилась перед собором. Толпа разразилась шумными приветствиями, и Маргарита смущенно покраснела, когда ей и Иоланде помогли выйти. Лицо девушки покрывала вуаль, сквозь которую та отчетливо видела все вокруг. Все эти люди собрались ради нее. Ее волнение усилилось, когда она увидела сияющего короля Карла, стоявшего рядом с ее теткой Марией.

Улыбка застыла на ее лице, когда она увидела стоявшего рядом с королем отца, одетого в бриджи и кроваво-красный плащ, расшитый золотом. Выпуклости его тела выпирали под одеждой, как выше, так и ниже пояса. Рене Анжуйский был явно польщен присутствием такого количества аристократов. Склонившись перед ними в реверансе, Маргарита подумала: интересно, заботит ли его вообще ее свадьба, или же он думает только о возвращении родовых земель.

Когда Маргарита выпрямилась, к ней сквозь толпу протиснулся высокий широкоплечий мужчина с волосами пепельного цвета и отвесил ей глубокий поклон. Одет он был не столь пышно, как король или ее отец, и она почему-то сразу признала в нем англичанина, еще до того, как мужчина поцеловал ей руку и заговорил.

– Принцесса Маргарита, для меня это большая честь, – сказал он. – Я лорд Саффолк, но мне будет чрезвычайно лестно, если вы будете называть меня Уильям.

Он поклонился еще раз, и она с удивлением поняла, что высокий английский лорд нервничал не меньше ее.

Не успел лорд Саффолк продолжить свою речь, как Иоланда протянула ему руку и захихикала, когда он поцеловал ее и поклонился в третий раз.

– Вы, должно быть, принцесса Иоланда, моя дорогая. Разумеется, я в вашем полном распоряжении.

Он перевел взгляд на Маргариту и слегка прикусил нижнюю губу.

– Не соблаговолите ли вы переговорить со мной наедине, миледи? У меня для вас есть известия, которые вам необходимо знать до начала церемонии бракосочетания.

Маргарита увидела, как ее отец и король Карл обменялись недоуменными взглядами.

– Что такое, лорд Саффолк? – спросил Рене, подойдя к ним. – Нет никаких причин откладывать церемонию. Где жених? Скоро ли он пожалует?

У Маргариты упало сердце. Английский король не приехал? Она представила, как возвращается невенчанной в Сомюр, чтобы до конца жизни оставаться объектом насмешек и сплетен. Ей вдруг захотелось расплакаться, и в этот момент она почувствовала, как Иоланда сжала ее руку в знак поддержки.

– Ваше величество, милорд Анжу, я принес удручающие новости. Пожалуйста, сопроводите вашу дочь в церковь. Это конфиденциальный разговор.

Произнося эти слова, Саффолк густо покраснел, явно испытывая смущение. В этот момент со стороны главного входа донесся какой-то шум. Лорд повернул голову, и Маргарита заметила, как на его лице появилось выражение облегчения. Из полумрака возникла фигура Дерри Брюера. Слуги разносили среди публики кувшины и хрустальные бокалы с белым вином. Дерри схватил на ходу бокал и направился к стоявшим полукругом каретам.

– Мастер Брюер! – крикнул Саффолк, вытирая платком пост со лба. Маргарита увидела, как еще один высокий лорд резко повернулся, услышав это имя, и направился к ним через толпу.

– Какой прекрасный день для свадьбы, – сказал Дерри, осушив бокал в один прием.

Он поклонился французским аристократам, смотревшим на него с подозрением.

– Ваше величество, лорд Саффолк. А эти цветки Франции, должно быть, принцессы Маргарита и Иоланда.

Дерри поклонился девушкам даже еще ниже и поцеловал им руки с улыбкой, не сходившей с его лица. Он сильно потел и никак не мог отдышаться. Маргарита подумала: неужели он так разволновался, увидев их? У нее сложилось впечатление, будто он только что быстро бежал. Окружившие их аристократы начали перешептываться.

Саффолк кивнул Дерри, покраснев от волнения и жары еще больше.

– Я как раз говорил, мастер Брюер, что перед началом церемонии нам следует удалиться в уединенное место на несколько минут для приватного разговора.

– Превосходно, – сказал Дерри.

Он поменял пустой бокал на полный и выпил его, как и первый, в три глотка.

– Здесь слишком жарко. А, лорд Йорк! Какое удовольствие видеть вас в добром здравии в этот замечательный день!

На взгляд Маргариты, лорд Йорк был гораздо больше похож на английского лорда, какими она их представляла. Он был высок и почти так же бледен, как ее отец. Тонкие губы были плотно сжаты, едва скрывая злость. Рене и король Карл вновь переглянулись. На их лицах все отчетливее проступала тревога.

– Ваше величество, лорд Рене, лорд Саффолк, – произнес Йорк, чопорно кланяясь. – Рад видеть вас здесь, Брюер. Чуть позже я с удовольствием продолжу с вами нашу последнюю беседу.

– О, как вам угодно, милорд. Но сегодня нам должно быть не до наших мелких забот, не правда ли? Это судьбоносный день единения двух великих народов, сулящий совместное процветание.

Дерри широко улыбнулся, явно чему-то радуясь. Маргарита с трудом понимала английскую речь и переводила взгляд с одного собеседника на другого. Саффолк говорил довольно доброжелательно и производил на нее приятное впечатление. Лорд Йорк даже не удостоил ее своим вниманием.

– Милорды и леди, прошу, сюда. Давайте укроемся от солнца в храме.

Дерри подвел их к открытым дверям и поднял бокал, приветствуя группу задыхавшихся от жары английских солдат. Они холодно воззрились на него, сопровождая взглядом каждое его движение.

После жаркого солнца внутри церкви было прохладно. Из опасения упасть в обморок Маргарита сделала несколько глубоких вдохов. Она прислонилась к Иоланде, в то время как остальные участники маленького собрания обратили вопросительные взоры к Саффолку. Но вместо него заговорил Дерри:

– Боюсь, у нас возникло небольшое затруднение, милорды. Вчера вечером король Генрих внезапно заболел. Ничего опасного для жизни, но лечение займет некоторое время. Против своей воли, он был вынужден вернуться в Кале и оттуда отправиться обратно в Англию. Он не в состоянии присутствовать сегодня на церемонии и может лишь передать свои нижайшие извинения принцессе Маргарите и ее отцу.

– По-вашему, это небольшое затруднение? – с недоумением спросил король Карл. Он прекрасно говорил по-английски, хотя и с заметным акцентом. – Вы представляете, какая была проделана работа? И теперь вы говорите, что ваш король болен? Это настоящая катастрофа!

– Ваше величество, далеко не все потеряно, – возразил Дерри. – Я получил от короля Генриха специальные инструкции. Эта проблема вполне разрешима.

– У вас нет жениха! – взорвался Рене. – Как вы собрались решать такую проблему?

– Вы затронули самую суть дела, лорд Анжу, – сказал Дерри с неизменной улыбкой. – Слава богу, между королями и простыми людьми существует разница. Король Генрих поручил лорду Саффолку выступить в роли жениха от его имени. Впоследствии в Англии будет проведена еще одна церемония. Соглашение о перемирии и передачи земель остается в силе.

– Передача земель? – неожиданно переспросил Йорк.

Дерри повернулся к нему, удивленно подняв брови.

– Милорд Йорк, я вижу, король не посвятил вас во все подробности своих планов, имея на то полное право. Вероятно, вам лучше выйти отсюда, вместо того чтобы слушать то, что вас не касается.

Йорк стиснул зубы, выставив вперед челюсть.

– Я останусь и дослушаю остальное, Брюер. Являясь командующим английскими войсками в Нормандии, я считаю, что это меня касается.

Дерри сделал паузу, словно размышляя, не выставить ли его силой. Под взглядами французского короля и лорда Анжу краска на лице Йорка проступила еще отчетливее.

– Очень хорошо, лорд Йорк. Оставайтесь, если хотите. Но прошу вас, не перебивайте меня, пока я буду излагать планы короля Генриха.

Маргарита подумала, что худощавый английский лорд сейчас лопнет от злости, но Йорк, сделав видимое усилие, взял себя в руки. Ее взор затуманился, на глазах выступили слезы. Генрих не приедет! Она недостаточно хорошо знала английский, чтобы свободно понимать беглую речь. Но она поняла, что, несмотря на отсутствие английского короля, они вроде бы что-то предлагают.

– Извините, милорды, ваше величество, – пробормотала она.

Казалось, никто не слышал ее.

– Извини, отец, – повторила она уже по-французски, поскольку сердце разрывалось в ее груди. – Свадьбы сегодня не будет?

На сей раз ее услышал Саффолк и повернулся к ней с печатью грусти и озабоченности на лице. Он заговорил на превосходном французском:

– Моя дорогая, мне очень жаль. Король Генрих действительно не может сегодня присутствовать здесь. Мне разрешено принести клятву верности от его имени. Это не противоречит соглашению. Сегодня вы обручитесь, а официально вступите в брак в Англии. Мне очень не хотелось сообщать вам эти новости, но мы проделали слишком большой путь, чтобы в последний момент все потерять. Если вы позволите, я выступлю сегодня в роли короля Генриха.

Маргарита смотрела на него, приоткрыв рот. Вуаль вдруг вызвала у нее приступ удушья, и она убрала ее с лица.

– Милорд, вы дадите мне слово чести, что это будет по-настоящему? Я выйду замуж сегодня или нет?

Саффолк замялся, и вместо него заговорил Дерри:

– Состоится формальный обмен клятвами, принцесса. Конечно, без жениха свадьбу нельзя назвать в полной мере настоящей, но в данный момент этого будет вполне достаточно.

– Но я вижу кольцо на пальце лорда Саффолка! – воскликнула Маргарита, тряхнув головой. – Как он сможет принести перед алтарем клятву верности, будучи уже женатым?

– У королей свои законы, принцесса. Если Генрих так хочет и король Карл согласится на то, чтобы так было, так будет.

Все взоры обратились к французскому королю, который слушал этот разговор, пребывая в явном смущении.

– Ваше величество, – негромко произнес Рене. – Мы проделали большой путь. Осталось сделать один шаг.

Король в задумчивости потер нос.

– Я заключил письменные соглашения с вашим королем Генрихом, – сказал он. – Соглашения, которые вступают в силу, как только принцесса Маргарита выходит замуж. Вы говорите, что будете рассматривать эту… это обручение как настоящую свадьбу в плане заключенных соглашений?

– Да, – почти одновременно произнесли Саффолк и Дерри.

Французский король пожал плечами.

– Тогда я удовлетворен. – Он быстро заговорил по-французски, обращаясь к Маргарите: – Англичане грубы и бестактны, моя дорогая, но если их король заболел, то это промысел Божий, и мы, люди, можем лишь подчиняться ему. Вы принимаете эти условия? Ради вашего отца.

Маргарита сделала реверанс.

– Если такова воля вашего величества.

После этих слов напряжение спало. Лорд Саффолк неуклюже погладил ее по руке.

– Тогда, мне кажется, нам пришло время занять место перед алтарем, моя дорогая. Я вижу, епископ уже ждет нас. Он наверняка решит, что я прожил ужасно тяжелую жизнь, поскольку выгляжу таким старым.

Он улыбнулся, и от этой неловкой попытки проявить доброту у нее выступили слезы. Она увидела, как англичанин с трудом снял с пальца золотой ободок и бережно положил его в карман. На том месте, где было кольцо, осталась белая полоска.

В этот момент Йорк приблизился к нему и что-то сказал вполголоса. Хотя при этом на лице худощавого лорда блуждала улыбка, Саффолк заметно побледнел.

Иоланда смахнула платком слезы с глаз Маргариты, пока они не размыли уголь на ресницах, и чуть ли не с почтением вновь опустила вуаль. Маргарита вздохнула. Ей хотелось выглядеть достойно в день собственной свадьбы или того, что должно было состояться вместо нее. Она дала себе слово серьезно поговорить с английским королем, когда они наконец встретятся. То, что он оставил ее одну в день их свадьбы, стоило по меньшей мере замка.

Подумав об этом, она едва слышно рассмеялась, вызвав удивленный взгляд Иоланды. Гости расселись по скамьям. Люди на церковном дворе начали недоуменно перешептываться, задавая друг другу вопросы, ответов на которые никто не знал. В конце нефа Уильям де ла Поль прошел через дверь кафедры из черного дуба, которая скрывала от публики алтарь и хор, и остановился. Через дверной проем Маргарита видела широкую спину англичанина, ожидавшего французскую принцессу. Она покачала головой, словно не веря в происходящее.

– Сегодня странный день, – пробормотала она, обращаясь к сестре. – У меня такое ощущение, будто я игрушка, которую они используют в своих политических играх.

Стиснув зубы, невеста не повернула головы, когда к ней подошел отец и взял ее за руку. Иоланда и кузины последовали за ними в церковь, наполнившуюся звуками трех арф. Маргарита в сопровождении отца медленно шла вдоль нефа, высоко держа голову. Они прошли через кафедру, и за ними закрылась дверь. Обернувшись, лорд Саффолк улыбнулся при виде мужества, проявленного столь юной девушкой. Будь то в силу счастливого стечения обстоятельств, по воле Божьей, или благодаря талантам Дерри Брюера, королю Генриху чрезвычайно повезло с невестой, подумал он.

Над Туром разносился звон колоколов кафедрального собора Сен-Гатьен, и ни одна из выводимых ими затейливых мелодий за все время ни разу не повторилась.

Дерри спокойно наблюдал за тем, как французскую принцессу сопроводили в ожидавшую ее карету под торжествующий рев толпы. Она улыбалась сквозь слезы, и, увидев это, Дерри усмехнулся. Будь его дочь жива, она была бы сейчас примерно в том же возрасте. Это воспоминание отозвалось в его груди тупой болью.

Французский король и его наиболее могущественные лорды вышли посмотреть, как невеста отправляется обратно в замок Сомюр. Монарх стоял в окружении посыльных, сновавших между ними и командующими войсками, расположенными в окрестностях города.

Ход размышлений Дерри прервала чья-то рука, тяжело опустившаяся на его правое плечо. Где-нибудь на постоялом дворе в восточном Лондоне он схватил бы ее и сломал мизинец, и сейчас ему стоило немалых усилий, чтобы сдержаться.

– Именем короля, что ты наделал, Дерри Брюер? – прошипел Йорк. – Скажи мне, что это не так. Скажи мне, что мы не отдали земли, отвоеванные для добрых англичан Генрихом Монмутом.

– Его сын, наш король, захотел перемирия, и мы его добились, – ответил Дерри.

Он снял руку герцога со своего плеча, сжав ее с такой силой, что Йорк слегка скривился, хотя и постарался не подать вида, что ему больно.

– Это измена. Ты будешь болтаться на виселице вместе с этим идиотом Саффолком.

– И король вместе с нами, я полагаю? Лорд Йорк, вы что, не поняли суть соглашений? Анжу и Мэн – это цена двадцатилетнего перемирия. Вы будете противоречить своему королю? Этого хочет он. Мы всего лишь смиренные слуги, выполняющие его волю.

К его удивлению, Йорк отступил назад и посмотрел на него с холодной улыбкой.

– Думаю, очень скоро ты столкнешься с последствиями своих игр, Дерри Брюер. Когда распространятся известия о твоих тайных делишках, страна узнает лишь то, что король Генрих уступил земли, завоеванные его отцом – и английской кровью, пролитой на полях сражений. Они скажут… О, могу представить, что они скажут. Желаю тебе удачи, но запомни, о чем я тебя предупреждал. – Йорк усмехнулся и покачал головой. – Неужели ты думаешь, что англичане покорно отправятся в Нормандию по приказу толстого французского лорда? Тебе не приходило в голову, Брюер, что люди умрут, но не уйдут с этих земель?

– Вы случайно не торгуете лавандой, точно так же, как пророчествами? Я спрашиваю потому, что мне нужна веточка лаванды, а поблизости нет ни одной цыганки.

Дерри думал, что Йорк выйдет из себя, но тот продолжал улыбаться.

– Я слежу за тобой, Дерри Брюер. Мои люди следят за тобой. Я бы пожелал тебе удачи в дороге до Кале, но, боюсь, она тебя оставила. И никакая сорочья болтовня тебя уже не спасет.

– Какие странные вещи вы говорите, лорд Йорк. Я уверен, мы увидимся с вами в Лондоне или Кале. Но сейчас французский король пригласил меня на охоту. Он мне нравится, Ричард. Так хорошо говорит по-английски.

Произнося эти слова, Дерри поднял руку, приветствуя группу французских аристократов. Один из баронов кивнул ему в ответ. Взглянув с ухмылкой на Йорка, Дерри не спеша направился в их сторону.

Французские войска принялись сворачивать лагерь, чтобы занять обретенные за одно утро земли, которые до этого дня они не могли завоевать десять лет.

Герцог Рене приблизился к группе, расплываясь в улыбке. К удивлению Брюера, на глазах у француза были слезы. Заметив выражение лица Дерри, он рассмеялся.

– О, вы, англичане, слишком холодны. Разве вы не понимаете, что я сегодня получил обратно свои родовые земли? Это слезы радости, мсье.

– Самые лучшие слезы, – отозвался Дерри. – Его величество пригласил меня на охоту.

У герцога Рене сверкнули глаза.

– Но не на вашу дурацкую охоту на лис, мсье. Только не сегодня. Его величество будет сопровождать свою армию, которая двинется на север через мои земли. Кто может сказать, каких английских оленей мы найдем в моих родовых полях и виноградниках?

– Понятно, – сказал Дерри. – Подозреваю, что я с вами не поеду, лорд Анжу. Если не возражаете, я задержусь на некоторое время, чтобы сделать кое-какие приготовления к возвращению домой.

Он увидел, как Ричард Йорк отдает распоряжения своим солдатам, которых в количестве тысячи человек привел на юг. Они тоже должны были возвращаться в Нормандию. У герцога не было выбора. На мгновение у Дерри возникло неприятное чувство, что Йорк вовсе не так глуп, как он думал. В Анжу и Мэне действительно было много английских поселенцев. Он подумал, что у них должно хватить ума не оказывать сопротивления. Соглашения, которые подписал король Генрих, предусматривали мирное переселение английских семей из французских провинций. И все же окружавшие его аристократы были охвачены охотничьим азартом. Они показывали зубы, и в воздухе витало лихорадочное возбуждение, вызывавшее у него тревогу. Дерри явственно ощущал тревогу. Если англичане в Анжу и Мэне откажутся уехать, это может привести к войне. Тогда все хитроумные интриги, которые он плел на протяжении многих месяцев, пойдут насмарку. С таким трудом добытое перемирие продержится не дольше мороза летом.

Глава 8

В течение трех дней французская армия и солдаты Йорка двигались на север через Анжу. Люди герцога Ричарда ушли далеко вперед, отчасти потому, что французский король останавливался в каждом городе. Королевская свита совершила большое путешествие по долине Луары, разбивая лагерь всюду, где король Карл находил что-либо интересное или хотел увидеть церковь с костями того или иного святого. Особое удовольствие ему доставляли реки и виноградники, тянувшиеся на многие мили.

Множество анжуйских семейств были изгнаны с насиженных мест грубыми французскими солдатами, шедшими в авангарде армии. Внезапно лишившиеся земель и имущества, потрясенные, отчаявшиеся люди наводнили дороги, перемещаясь в повозках или пешком, и эти потоки разрастались с каждым днем. Йорк вел своих людей к новой границе английских владений во Франции, расставляя пикеты на подходах к Нормандии, где волны переселенцев захлестывали деревни и города, наполняя их своими несчастьями и жалобами. Некоторые из них с возмущением взывали к справедливости, требуя от короля Генриха компенсации понесенного ими ущерба, но большинство были слишком измучены и могли лишь плакать и проклинать судьбу. Выселения продолжались, и скоро поползли слухи об изнасилованиях и убийствах. Мелкие землевладельцы писали гневные письма и посылали курьеров, требуя, чтобы английские войска защищали своих соотечественников, но Йорк, не читая, откладывал их в сторону. Даже когда выселения осуществлялись незаконно, он ничего не предпринимал, желая, чтобы несправедливо изгнанные люди приехали в Англию и рассказали там о пережитых ими унижениях. Это поможет разжечь пожар, который наверняка поглотит Дерри Брюера и лорда Саффолка. Он не знал, дойдут ли известия о беспорядках до короля, но эти двое заслуживали посрамления и порицания за то, что сделали.

Каждый вечер Йорк поднимался на колокольню Жублена и всматривался в бескрайние поля, простиравшиеся на юг. Сотни англичан – мужчин, женщин и детей – двигались к границе, каждый со своей собственной историей унижений и лишений. Ему хотелось одного: чтобы Дерри Брюер, Саффолк и даже сам король увидели дело рук своих.

На сорок третий день после свадьбы, стоя на своем наблюдательном пункте, Йорк услышал шаги на ступеньках каменной лестницы. Он обернулся и с удивлением увидел свою жену.

– В чем дело? Тебе следует отдыхать, а не карабкаться по холодным ступеням. Где Персиваль? Я надеру ему уши.

– Успокойся, Ричард, – сказала Сесилия, тяжело дыша. – Я знаю собственные силы. А Персиваля я послала за холодным соком. Мне просто захотелось увидеть, что так привлекает твое внимание каждый вечер.

Йорк махнул рукой в сторону открытого окна. При других обстоятельствах он мог бы оценить темно-золотистые и розовые краски французского заката, но сейчас ему было не до красот природы.

Обогнув большой бронзовый колокол, Сесилия прислонилась к широкому подоконнику.

– А, вижу, – сказала она. – Эти людишки. Это те самые англичане, о которых ты говорил?

– Да, и все они идут в Нормандию со своими печалями и горестями, как будто мне недостает других проблем. Я поднимаюсь сюда не для того, чтобы смотреть на них, а потому, что ожидаю увидеть здесь французскую армию еще до конца года.

– Они остановятся здесь? – спросила Сесилия с расширившимися от испуга глазами.

– Конечно, остановятся! Выселять мирных жителей им больше по вкусу, чем воевать с английскими лучниками. Если только они ступят на английскую землю, мы обратим их вспять и погоним на юг.

Его жена заметно успокоилась.

– Жена лорда Дерби говорит, что это настоящая напасть. Ее муж считает, что нужно разорвать заключенные соглашения и начать все сначала. Он говорит, что король, будучи в здравом уме, не должен был…

– Замолчи, моя дорогая. Как бы то ни было, нам не остается ничего иного, кроме как защищать новую границу. Возможно, через год или два я получу возможность отвоевать эти земли. Мы уже теряли Анжу и Мэн при короле Иоанне[9]. Кто знает, что готовит нам будущее?

– Но ведь сейчас перемирие, Ричард! Лорд Дерби говорит, что мир продлится двадцать лет.

– Похоже, у лорда Дерби есть что порассказать своей жене.

Казалось бы, во Франции трудно найти более уединенное место, нежели колокольня, но тем не менее Йорк вплотную приблизился к жене и обнял ее за округлившийся живот, внутри которого рос их ребенок.

– Всюду зреет недовольство, дорогая. Я постоянно получаю сообщения о беспорядках. И это только начало. Мне было бы спокойнее, если бы ты находилась дома, в безопасности. Король Генрих утратил доверие своих лордов. Если они узнают, что это его рук дело, а под соглашением стоит подпись Саффолка, это не кончится добром. Клянусь, я добьюсь того, что Уильяма де ла Поля осудят за измену. Насколько невыносима мысль о том, что между мной и троном стоит один лишь мой брат! Если бы дед Эдмунд родился раньше Джона Гонта, я носил бы корону, которая так убого сидит на голове Генриха. Говорю тебе, Сесилия, если бы я был королем, то не отдал бы французам ни пяди земли, пока не зазвучали бы трубы Судного дня! Это наша земля, а я вынужден наблюдать за тем, как тупицы и интриганы растранжиривают ее. Боже мой! Король Генрих – настоящий простак. Я знал это, когда он был еще ребенком. Он проводил слишком много времени в обществе монахов и кардиналов и недостаточно упражнялся с мечом, в отличие от своего отца. Они погубили его, Сесилия. Они погубили сына моего короля молитвами и поэзией.

– Так пусть они сгинут, Ричард, – сказала Сесилия, положив руку на грудь мужа и ощутив при этом, как гулко бьется его сердце. – Пусть они пожнут бурю, пока ты набираешься сил. Кто знает, может быть, со временем ты окажешься в состоянии претендовать на корону? Если Генрих, по твоим словам, так слаб…

Побледневший Генрих приложил к ее губам ладонь.

– Даже здесь нельзя говорить об этом, дорогая. Ни вслух, ни шепотом. Понимаешь?

Она кивнула, и ее глаза сверкнули в сгущавшихся сумерках.

– Не имеет значения, что случится в следующем году, сначала должно закончиться это лето. Мне придется стать свидетелем того, как берега величественных рек и живописные долины захватывают эти грязные французские шлюхи… Извини, дорогая. При мысли об этом во мне все закипает.

– Забудь об этом. Но, надеюсь, ты не будешь учить нашего ребенка таким словам?

– Никогда. Ты плодовита, как виноградник, моя замечательная жена из рода Невиллов, – сказал он, прикасаясь на счастье к ее животу. – Кстати, как поживают твои родственники?

Сесилия звонко рассмеялась.

– У моего племянника дела идут хорошо – по крайней мере, я так слышала. Если ты помнишь, он женился на этой девице Монтегю. Довольно строптивая девчонка, но, похоже, она его обожает. Говорят, ее брат граф Уорвик угасает быстрее, чем врачи успевают делать ему кровопускания.

– Это тот, у которого нет сыновей? Я его знаю. Надеюсь, твой племянник еще навестит нас, Сесилия. Сколько ему сейчас: восемнадцать, девятнадцать? Вдвое моложе меня, а уже почти граф!

– О, ты ведь знаешь, он преклоняется перед тобой. Даже унаследовав графский титул, он будет обращаться к тебе за советом. Мой отец всегда говорил: из всей семьи Ричард единственный, у кого есть мозги.

– Уверен, он имел в виду меня, – сказал Йорк с улыбкой. Она шлепнула его по руке.

– Он имел в виду вовсе не тебя, Ричард Йорк. Мозги есть у сына моего брата.

В свои тридцать четыре года герцог отличался недюжинной силой и крепким здоровьем. Выглянув в окно, он вновь испытал чувство безысходного отчаяния при мысли о том, что в скором времени на горизонте появятся колонны французской армии.

– Возможно, ты права, дорогая. Этот Ричард вряд ли заглядывает в будущее дальше завтрашнего дня.

– Ты превзойдешь их всех, я уверена. Насколько я тебя знаю, ты так просто не проигрываешь и не сдаешься. Это качество свойственно и Невиллам. Наши дети наверняка заставят людей уважать себя.

В порыве нежности он провел холодной ладонью по ее щеке. За окном вечерние сумерки окрасили все вокруг в пурпурные и серые тона. Он плотнее укутал жену плащом.

– Я спущусь вместе с тобой. Не хочу, чтобы ты споткнулась и упала на этих ступенях.

– Спасибо, Ричард. Рядом с тобой я всегда чувствую себя в безопасности.

Маргарита стояла в главном дворе замка Сомюр, наблюдая за тем, как лорд Саффолк показывает ее братьям приемы обращения с мечом. Ее отец уехал вступать во владение землями, полученными в обмен на замужество дочери.

Когда она вернулась после церемонии бракосочетания в Сомюр, поначалу ей казалось, что ничего, в сущности, не изменилось. Настоящей королевой она не стала, и Англия была от нее так же далеко, как и прежде.

Она увидела, как Саффолк поправляет Луи, нанесшего очередной удар.

– Осторожней, парень! Где твоя осторожность?

Его голос отражался от стен глухим эхом. Маргарите нравился этот высокий английский лорд. Ее отец вернулся ненадолго в Сомюр после недельной поездки вместе с королем по Анжу и Мэну. Увидев своих дочерей, он грубо приказал им позвать мать. И тут вперед выступил лорд Саффолк. То, что произошло дальше, стало одним из самых дорогих воспоминаний ее юности.

– Милорд Анжу, – торжественно заявил лорд, откашлявшись, – должен напомнить о том, что королева Маргарита больше не подчиняется вам. Как представитель ее мужа, я настаиваю, чтобы с ней обращались в соответствии с ее положением.

Рене Анжуйский с изумлением уставился на англичанина, столь уверенно державшегося в его собственном доме. Он открыл было рот, чтобы ответить, но потом счел за лучшее промолчать. Его разъяренный взгляд нашел бедную Иоланду.

– Позови мать, девочка. Я устал, голоден и совсем не расположен к этим английским играм.

Подобрав полы юбки, Иоланда поспешила удалиться. Рене холодно кивнул Саффолку и направился к входным дверям замка. Он пробыл в Сомюре три дня и за это время не обмолвился ни единым словом ни с ней, ни с ее английским лордом.

Вспомнив эту сцену, Маргарита зарделась. Это был один из самых радостных моментов в ее жизни. Она была счастлива видеть, как белесого слизняка поставили на место. Она нисколько не сомневалась в готовности Саффолка защитить ее честь. Английский лорд весьма серьезно воспринимал взятые на себя обязанности защитника новоиспеченной королевы, и она подозревала, что эти тренировки с ее братьями отнюдь не случайны.

Она кинула взгляд на схватку. Все трое ее братьев двигались быстрее, нежели английский граф, но тот был опытным ветераном, получившим ранение при Арфлере и командовавшим осадой Орлеана. В боевых искусствах он смыслил неизмеримо больше, чем Жан, Николя и Луи, вместе взятые, и он сражался с ними, дабы продемонстрировать им, как доспехи могут защитить их обладателя в схватке. Однако лорд Саффолк был уже немолод, и Маргарита слышала, как тяжело он дышал, когда отбил выпад Луи и нанес ответный удар по щиту.

Меч, который он держал обеими руками, представлялся Маргарите огромным – четыре фута твердой стали. Это грозное оружие выглядело слишком громоздким и неудобным, но Саффолк настолько виртуозно обходился с ним, что оно казалось невесомым. С мечом в руках он переставал походить на доброго английского лорда и принимал устрашающий вид. Маргарита с восхищением смотрела, как Саффолк принудил Луи защищаться, нанося ему удар за ударом. Кончилось тем, что меч выпал из дрожавших пальцев ее брата.

– Ха! Крепче держи рукоятку, парень, – сказал англичанин.

Они были одеты в туники на толстой подкладке и легкие тренировочные ножные доспехи поверх брюк. Пока Луи массировал затекшие пальцы, Саффолк снял с головы шлем, обнажив раскрасневшееся лицо, по которому стекали струи пота.

– Нет лучшего способа натренировать правую руку, чем воспользоваться самим клинком, – сказал Саффолк тяжело дышавшему мальчику. – Ты должен понять, что сила происходит из скорости. Иногда ты получаешь преимущество в схватке, если можешь в решающий момент сменить двуручную хватку на одноручную. Жан, подойди ко мне, я покажу на тебе твоему брату, как нужно бить.

Занимая позицию, отдохнувший Жан выглядел уверенно. Он держал лезвие вертикально, ожидая, когда Саффолк наденет тренировочный шлем – тяжелый, изготовленный из толстого железа, с прорезью на уровне глаз, отделанный латунью.

Саффолк осмотрел шлем, затем пожал плечами и аккуратно положил его на камни сзади себя.

– Поверни правую ногу чуть в сторону, – сказал он Жану. – Необходимо сохранять равновесие при каждом шаге, и ноги должны прочно стоять на земле. Вот так. Упор на правую ногу при выпаде. Готов?

– Готов, милорд, – ответил Жан.

Он сражался с Саффолком уже с десяток раз, и англичанин неизменно выходил победителем. Но Жан неуклонно совершенствовал боевые навыки и в свои семнадцать лет обладал хорошей реакцией, пусть ему пока еще и недоставало силы, которая развивается на протяжении десятилетий постоянных тренировок.

Жан нанес быстрый удар, и Саффолк легко, с усмешкой, отбил его. Лезвия еще дважды звякнули друг о друга, и Маргарита обратила внимание на то, что Саффолк постоянно двигался, его ноги никогда не находились в состоянии покоя. Жан, напротив, стоял как вкопанный, размахивая мечом, а это означало, что Саффолк мог увеличивать дистанцию между ними и выводить его из равновесия.

– Вот! Стой! – неожиданно крикнул Саффолк. Меч Жана описал дугу на уровне головы, и Саффолк остановил его клинком, который держал вертикально. На мгновение грудь Жана оказалась открытой. Повинуясь приказу, юноша застыл.

– Ты видишь, Луи? Он открыт. Если у меня хватает силы сдержать удар одной рукой, я могу убрать левую руку с рукояти меча и ударить его кулаком. – Он продемонстрировал прием, прикоснувшись кулаком в латной перчатке к шлему Жана. – Этого ему хватило бы, а? Еще лучше, если в перчатке между костяшками пальцев закреплен шип. Если ударить таким шипом достаточно сильно, можно пробить латный воротник.

К неудовольствию Жана, Саффолк продемонстрировал Луи удар в его открытое горло.

– Можно даже ударить в смотровую щель шлема, хотя попасть в нее довольно сложно, если противник двигается. Все зависит от силы твоей руки. И ты должен учитывать, что он попытается применить тот же самый прием против тебя. Теперь, Жан, я покажу тебе способы защиты от этих ударов.

Саффолк отступил назад и в этот момент увидел, что Маргарита наблюдает за ними. Он сделал шаг в ее сторону и преклонил одно колено, держа перед собой меч. Маргарита почувствовала, как румянец заливает ее лицо, поскольку братья были свидетелями этой сцены, но она не могла не испытывать гордость от того, что этот большой человек находится у нее в подчинении.

– Ваше величество, я не видел вас, – сказал Саффолк. – Надеюсь, я не пренебрег своими обязанностями. Я хотел показать вашим братьям несколько новых приемов, получивших распространение в Англии.

– Я уверена, они многому научились у вас, лорд Саффолк.

– Пожалуйста, называйте меня Уильямом, ваше величество. Я всего лишь ваш слуга.

Маргарита на мгновение представила, какое удовлетворение она испытала бы, если бы Уильям по ее приказу затолкал брата Жана в кухонный котел. Она не сомневалась в том, что он сделал бы это. Жаль, что ей нельзя было позволить себе такое удовольствие. Все-таки она была замужней женщиной, или наполовину замужней, или, по крайней мере, обрученной.

– Моя мать попросила меня передать вам, что из Англии приехал ваш друг. Мсье Брюер.

– Ах да. Я все думал, когда же он наконец появится. Благодарю вас, ваше величество. С вашего позволения, я удаляюсь.

Маргарита кивнула и позволила Саффолку поцеловать ей руку. Он направился в замок, оставив ее наедине с тремя братьями.

– Не удалось сегодня поохотиться, Жан? – ласково спросила Маргарита. – Не удалось погонять сестру? Представляю, что лорд Саффолк сделает с тобой, если я прикажу ему сразиться с тобой на мечах всерьез. Что ты думаешь по этому поводу?

– Он все же английский лорд, Маргарита. Не стоит слишком доверять ему, – сказал Жан. – Отец говорит, все они коварны, как гадюки. Он как-то сказал, что змея в саду Эдем наверняка говорила по-английски.

– Фу! По-моему, отца просто одолела жадность, удивительно, что он вообще еще что-то говорит.

– Не смей оскорблять его, Маргарита. Ты не имеешь права. Ты пока еще моя сестра, а также член нашей семьи, и ей-богу…

– Нет, Жан. Теперь я Маргарита Английская. Может быть, мне позвать Уильяма, чтобы он подтвердил тебе это?

Жан нахмурил брови, но объясняться с ее защитником ему явно не хотелось.

– Благодаря твоей свадьбе наша семья вернула себе Анжу и Мэн. Только в этом заключается твое предназначение. В остальном ты вольна делать все, что хочешь.

Жан повернулся к сестре спиной и отправился восвояси. Николя последовал за ним. Маленький Луи задержался на несколько секунд, чтобы подмигнуть ей и скорчить гримасу по поводу напыщенности манер их старшего брата. Маргарита осталась одна. Окинув взглядом пустой двор, она испытала невыразимое удовольствие от одержанной победы.

Саффолк был удивлен, оказавшись в большом зале замка Сомюр. После свадьбы слуги, как ему казалось, пребывали в некоторой растерянности. Англичане всегда были их заклятыми врагами, и вдруг они породнились. Необходимо определенное время, чтобы оба народа осознали реальность заключенного между ними перемирия, подумал он. В данный момент лишь небольшая группа лордов по обе стороны Ла-Манша была посвящена в детали.

Саффолк дружелюбно кивнул стоявшему у дверей мажордому, который поклонился ему с выражением крайнего неудовольствия на лице. Вероятно, статус английского лорда уже немного вырос – по крайней мере, в Сомюре.

Дерри поднялся с кресла, чтобы поприветствовать его.

– Ты, похоже, стал членом семьи, Уильям. Ну, конечно, ты ведь женился на одной из их дочерей, так что все правильно.

Саффолк улыбнулся шутке и устремил взгляд на балкон, чтобы удостовериться, нет ли там кого-нибудь. Он догадывался, что Маргарита вполне могла подслушивать их, поскольку наверняка понимала, что разговор касается ее. Ему показалось, что в сумерках мелькнула тень.

Дерри проследил за его взглядом.

– Странная конструкция. Это что, галерея для менестрелей?

– Понятия не имею. Итак, Дерри, что привело тебя в Сомюр?

– Ты не поприветствуешь меня? Не справишься о моем здоровье? Я так одинок, Уильям Поль. Никто мне не рад. Посиди со мной возле огня. У тебя в этих доспехах такой вид, будто ты собираешься броситься в бой, и это меня несколько беспокоит.

Саффолк пожал плечами, но присел на подлокотник огромного кресла. По его телу быстро разлилось тепло очага. Он вновь поднял голову и посмотрел на галерею.

– Здесь нам вряд ли удастся поговорить конфиденциально, Дерри, – произнес он вполголоса.

– А, понимаю. Очень хорошо. Я использую свою знаменитую уловку. Ты готов?

Брюер наклонился вперед.

– Самая большая лягушка, королевская лягушка, готовит из Анжу правильное блюдо.

– Дерри, ради бога. Ведь ты явился сюда не для того, чтобы играть в игры.

– Ладно, лорд Саффолк, раз тебе не нравятся иносказания, буду говорить прямо. Король Карл все еще находится в Анжу. До Англии доходят весьма тревожные и крайне неприятные слухи, но в том, что касается выселений, он, по большей части, руководствуется законом и нашим соглашением. Его задерживает там проблема распределения богатств между фаворитами. Старый Рене, скорее всего, снова завладеет провинцией, но коммерческие предприятия могут достаться тем, к кому Карл благоволит. Похоже, ему доставляет удовольствие изгонять английских купцов. С полдюжины из них уже подали лорд-канцлеру Генриха петиции с просьбой о вмешательстве. Другая дюжина призвала солдат защитить их имущество, но лорд Йорк сидит в Нормандии и не торопится помочь им. Это к лучшему.

– Если ситуация складывается так, как ты ожидал, что привело тебя сюда? – спросил Саффолк, нахмурившись.

Насмешливая ухмылка впервые сползла с лица Дерри, уступив место выражению озабоченности. Помня о балконе, он наклонился ближе и настолько понизил голос, что его едва было слышно за треском горящих дров.

– Один из моих людей прислал тревожные вести из Мэна. Поскольку король Карл, отягощенный двором, перемещается слишком медленно, сопровождающие его французские войска едва ли доберутся туда раньше будущего года. Как бы то ни было, бытует мнение, что Мэн не сдастся просто так. Эта область расположена вблизи Нормандии, и там живет много вышедших на покой ветеранов. В их распоряжении имеются сотни йоменов[10] и фермеров, и они не из тех, кто склонит головы только потому, что какой-то французский лорд помашет у них перед носом соглашением о перемирии.

– Стало быть, король Генрих должен приказать Йорку, чтобы тот использовал английскую армию для поддержания порядка, – сказал Саффолк. – Мы проделали слишком долгий путь по этой дороге и не можем позволить, чтобы сейчас все пошло прахом.

– Я размышлял об этом, Уильям, у меня в голове еще кое-что осталось. Йорк не отвечает на письма и приказы. Я не раз посылал ему предписания с королевской печатью, и никакой реакции с его стороны. Он пустил все на самотек и умывает руки. Нужно отдать ему должное, он знает, что делает. Можешь не беспокоиться, у меня есть определенные планы в отношении герцога Ричарда, но это не решает проблемы Мэна. Если произойдут вооруженные столкновения, твоя новая французская жена станет заложницей, а этого допустить нельзя.

Саффолк смотрел на языки пламени в камине, погрузившись в раздумья.

– Итак, ты хочешь увезти ее в Англию.

– Да, я хочу увезти ее в Англию. Я хочу, чтобы она вышла замуж за Генриха, как полагается, пока все не рухнуло. Со временем я смогу добиться, чтобы король назначил командовать армией в Нормандии другого человека. Может быть, лорда Сомерсета, может быть, даже тебя, Уильям. Если король пошлет Йорка куда-нибудь в другое место, скажем, в Ирландию, тому придется подчиниться. В следующем году мы сможем произвести выселения в Мэне без вмешательства французов. Я организую свадьбу в Англии, можешь не беспокоиться, но для этого мне нужна невеста. Мы не можем позволить им удерживать такую драгоценность, как Маргарита, пока выселения продолжаются.

– Через месяц выходит замуж ее старшая сестра. Я уверен, Маргарита захочет присутствовать на свадьбе. Да и позволят ли ей уехать?

– Должны позволить, – сказал Дерри, пожав плечами. – В конце концов, она уже замужняя женщина. Теперь это вопрос этикета, а они любят его соблюдать. Генрих пошлет флот и почетную гвардию, чтобы доставить домой свою французскую невесту. Мы устроим из этого грандиозное торжество. Это должно произойти до того, как они остановятся на зимних квартирах.

Дерри потер ладонями виски, и Саффолк понял, насколько тот устал.

– Обо всем этом приходится думать мне, Уильям. Возможно, король Генрих отправит Йорка в Ирландию, и тогда ты введешь нашу армию в Мэн, дабы выселения прошли спокойно и мирно. Возможно, все там пройдет гладко, и мои сообщения безосновательны. Но я был бы дураком, если бы не готовился к худшему.

– Твои сообщения? – переспросил Уильям. – Кажется, ты сказал, что сообщение прислал тебе один из твоих людей? Сколько писем по поводу Мэна ты получил?

– Пока восемь, – признался Дерри, сдавливая переносицу, чтобы прогнать сонливость. – Мне не нужно видеть пламя, чтобы понять, что в доме пожар, Уильям Поль. Я могу жонглировать шарами все то время, пока ты будешь доставлять свою маленькую принцессу в Англию.

– Сколько у меня времени? – спросил Саффолк.

Дерри махнул рукой.

– Может, пять месяцев, может, три. Спокойно гуляй на свадьбе сестры, пей вино и улыбайся французам. Но будь готов моментально сорваться с места, как только я пришлю весточку. Собственно говоря, все зависит от того, насколько быстро французы будут продвигаться на север – и скольких наших людей мы сможем уговорить оставить свои дома и земли, которые они приобрели на законных основаниях за это время.

– Хорошо, Дерри. Я сделаю все, что нужно. По этому поводу можешь не беспокоиться.

– И все-таки я буду беспокоиться, если ты не возражаешь, Уильям Поль. Я всегда беспокоюсь.

Глава 9

Дорога делала небольшой подъем и тянулась далее через дубовую рощу. Со склона близлежащего холма, покрытого зарослями папоротника, Томас Вудчерч видел тени деревьев на серых камнях. Это было идеальное место для засады – спасибо угрюмым английским солдатам, которые вырезали куски дерна и уложили их на камни. Местные дороги формировались на протяжении столетий естественным образом. Они петляли между препятствиями, огибая холмы и древние дубы, и не были похожи на английские дороги. Подобно римлянам, побывавшим здесь до них, англичане прокладывали дороги по прямой линии, выкорчевывая и выжигая все, что попадалось им на пути.

Томас присел, зная, что он почти невидим на склоне холма в своем темно-коричневом шерстяном жакете и кожаных охотничьих штанах. Его взору открывался прекрасный вид на долину. Дорога была пуста, но этим утром он заметил свежие следы конских копыт возле ворот, и полдня шел по ним. Отметины железных подков свидетельствовали о том, что всадники были не местными жителями, которые редко владели даже маленькими пони.

У Томаса были свои соображения относительно этой группы, разъезжавшей по его землям. У него на плече висел большой лук, завернутый в смазанную маслом кожу. Он не имел понятия, знали ли люди барона о том, что он был солдатом, прежде чем стать торговцем шерстью. В любом случае, если они появятся, кто-то из них найдет свою смерть. При этой мысли он погладил ладонью свой лук. Он участвовал в битве при Арфлере, хладнокровно посылая стрелу за стрелой в боевые порядки французов. С юного возраста ему говорили, что все люди делятся на три типа. Те, что сражаются, – графы, их рыцари и воины. Те, что молятся, – этих Томас знал не очень хорошо, и, судя по всему, это были в основном младшие сыновья знатных родов. И, наконец, те, что работают. Его лицо расплылось в улыбке. Он принадлежал сразу к двум сословиям, поскольку сначала воевал, а потом работал. Если бы он застал врасплох полдюжины всадников, угоняющих его скот, то мог бы также прочитать и пару молитв для полного комплекта.

Лежа неподвижно в зарослях папоротника, Томас внимательно отслеживал каждое движение. Заметив что-либо, он не поворачивал голову резко. Такого рода поспешность могла стоить жизни. Когда что-то переместилось справа, он осторожно перевел взгляд в этом направлении. У него упало сердце, и он вновь устремил взор на вершину холма и темный проход под дубами, который, как ему показалось, приобрел зловещий вид.

Его сын Рован бежал трусцой, вертя взад и вперед головой в поисках отца. Томас едва слышно застонал, увидев, что сын направляется по дороге в сторону рощи.

Он резко встал на ноги и поднял над головой лук, чтобы привлечь к себе внимание. Находившийся внизу Рован заметил его, и даже на расстоянии Томас увидел, как его лицо озарилось улыбкой, когда он изменил направление и начал подниматься по склону холма.

Неожиданно в роще задвигались тени. У Томаса все оборвалось внутри, когда он увидел, как из полумрака возникла фигура всадника. Спустя мгновение следом за ним появились еще двое. Томас быстро оценил расстояние.

– Беги! – изо всех сил крикнул он сыну, указывая рукой обратно на холм. К его ужасу, Рован застыл на месте, глядя на всадников, быстро выезжавших из рощи. Они вытащили из ножен мечи и держали их поверх голов лошадей, направив острия прямо на его сына. К его немалому облегчению, Рован бросился бежать с такой скоростью, что, казалось, летел над неровной поверхностью земли, почти не касаясь ее ногами. От волнения Томас тяжело дышал. По крайней мере, мальчик умеет бегать. Рован рос самостоятельным ребенком и проводил среди холмов даже больше времени, чем его отец.

– Господи, храни его, – пробормотал Томас.

Он освободил от кожаной обертки лук из ядровой и лубяной древесины тиса и надел на оба его конца по коровьему рогу. Все эти движения были отработаны до автоматизма годами практики, и, производя их, он наблюдал за тем, как Рован взбирается по склону холма, который становился все круче и круче. Тем временем всадники пустили лошадей галопом.

Всего их было шестеро. Томас знал всех солдат барона и мог назвать каждого из них по имени. Он оскалил зубы, прикрепляя льняную тетиву, проверяя ее натяжение и освобождая от кожаной обертки колчан, полный стрел. Он сам оперял каждую из них вечерами дома, вырезая перья, склеивая и привязывая их. Наконечники стрел, изготовленные в его собственной кузнице, были остры, словно ножи, и снабжены железными колючками, благодаря которым их невозможно было извлечь из тела, не разорвав плоть.

Внизу всадники замедлили шаг, пробираясь сквозь заросли папоротника. Они видели одинокую фигуру человека, стоявшего высоко на склоне холма, но были уверены в своем превосходстве, и поэтому их интересовал только карабкавшийся вверх юноша. Томас недобро усмехнулся. С семилетнего возраста он упражнялся в стрельбе из лука по два часа и более каждое воскресенье после церкви. Мальчишкам в их деревне запрещалось играть в мяч, и поэтому они много стреляли из лука. Плечи Томаса представляли собой гору рельефной мускулатуры, и если люди барона считали его всего лишь торговцем шерстью, ему это было только на руку. В первую очередь он был английским лучником. Он перекинул длинный ремень через плечо таким образом, чтобы колчан располагался низко, почти на уровне колена. Стрелы были наклонены в одну сторону, чтобы их было удобнее быстро выхватывать. Цвет нити позволял моментально определить один из двух типов стрел. Половина его стрел, имевших широкие наконечники, предназначались для оленей. Другая половина имела острые наконечники с четырехгранными остриями длиной с его палец. Томас хорошо знал, на что они способны, сорвавшись с тетивы мощного тисового лука. Он выбрал стрелу с острым наконечником и вставил ее в тетиву.

– Наклонная поверхность земли, – пробормотал он. – Порывистый ветер с востока.

Натянув привычным движением тетиву, он наблюдал за всадниками, взбиравшимися по склону холма, чтобы схватить его сына.

Первая стрела, просвистев над головой Рована, поразила головного всадника точно в грудь. Томас быстро наложил на тетиву новую стрелу. В бою с несколькими противниками скорость выстрелов решала все. При Арфлере он стоял в шеренге с сотней других лучников, которые осыпали наступавших французов тысячами стрел, пока их атака не захлебнулась. Сегодня он был один, но мышцы его тела все помнили. Он посылал стрелу за стрелой с безжалостной точностью.

Возможно, всадники, ехавшие сзади, подумали, что их предводитель упал потому, что его конь споткнулся о камень. Этого Томас не знал. Они продолжали ехать. Ровану, в конце концов, хватило ума уйти с его линии огня, и Томас позволил всадникам приблизиться. Вторая стрела попала лошади в шею, и она поднялась на дыбы, жалобно заржав от боли.

Он услышал тяжелое дыхание Рована, когда тот остановился и повернулся лицом к своим преследователям, упершись руками в колени. Глаза юноши расширились, когда он увидел отца. Он видел прежде, как Томас стрелял в оленей, но это были тщательно выверенные выстрелы, производившиеся в спокойной обстановке охоты. Он никогда не видел, как отец выпускает стрелу за стрелой, словно ему не составляло никакого труда то и дело натягивать тугую тетиву.

При попадании в тела всадников стрелы издавали звуки, напоминавшие удары палкой по толстому ковру. Двое из них упали. Всадники задыхались и кричали, и у Томаса участилось дыхание, когда он ощутил жжение в спине. Уже несколько лет ему не доводилось стрелять, испытывая чувство ярости, но он уже вошел в ритм, без всякой жалости выпуская одну стрелу за другой с интервалом в несколько секунд. Первые четыре всадника лежали на земле, и две лошади ходили среди них с волочившимися поводьями. Последние двое поняли, что ехать дальше было безумием, и в панике кричали, обращаясь к своим умирающим товарищам.

Неожиданно Томас бросился вперед и, пробежав двадцать шагов, занял позицию, с которой при всем желании не мог бы промахнуться. Его пальцы нащупали в колчане три последних стрелы. Бросив на них взгляд, он определил по цвету ниток, что остались две стрелы с острыми наконечниками и одна с широким. Он выпустил две стрелы и вставил в тетиву последнюю.

Все шестеро людей барона лежали на земле. Четверо, с торчавшими из груди стрелами, были неподвижны. Двое пытались подняться, издавая громкие стоны.

Итак, всего он выпустил одиннадцать стрел, оперенных гусиными перьями. При виде бесформенной груды тел в доспехах в его душе шевельнулось чувство гордости, хотя он уже задумался о последствиях.

– Не смотри туда, Рован, – бросил он через плечо. – Это зрелище не для тебя. Лучше наблюдай за холмами.

Рован послушно кивнул, но как только отец направился к поверженным противникам, не удержался и посмотрел ему вслед. Сцена боя произвела на шестнадцатилетнего парня глубочайшее впечатление. Теперь он понял, почему отец заставляет его упражняться до тех пор, пока у него не багровеют и распухают пальцы, а мышцы спины и плеч превращаются в раскаленные жгуты. По телу Рована пробежала дрожь, когда он увидел, что отец достал большой нож и устало двинулся в сторону двух еще живых людей барона. Оба они были поражены стрелами с широкими наконечниками. Один из них успел сорвать шлем с головы. Его темно-рыжая борода пропиталась кровью, вытекавшей из открытого рта.

– Тебя повесят за это, – с трудом прохрипел он.

Томас, нахмурившись, смотрел на него сверху вниз.

– Ты находишься на моей земле, Эдвин Беннетт. И ты преследовал моего сына, словно оленя.

Беннетт хотел что-то сказать, но Томас наклонился и схватил его за длинные сальные волосы. Не обращая внимания на руку в перчатке, пытавшуюся вцепиться в него, он перерезал мужчине горло и оттолкнул сразу обмякшее тело в сторону, после чего повернулся к последнему оставшемуся в живых.

Он пострадал меньше других. Стрела Томаса, пробив кольчугу, застряла у него в правом плече.

– Мир, Вудчерч! Прояви милосердие, приятель. Мир!

– Никакого милосердия тебе не будет, – процедил сквозь зубы Томас, приближаясь к нему.

Тот, шатаясь, поднялся на ноги, выхватил левой рукой нож и принялся рубить им воздух перед собой.

Томас внимательно следил за тем, как его противник падает и вновь встает, и старался сохранять дистанцию. Раненый заметно побледнел от потери крови, но страх придавал ему силы, а Томас уже изрядно устал. Выругавшись, он потянулся за последней стрелой. Заметив это движение, человек повернулся и попытался бежать.

На столь коротком расстоянии стрела легко вошла в тело, раздвинув звенья кольчуги. Человек упал, и Томас дождался, пока он не перестал шевелиться.

Сзади послышался шелест листьев папоротника.

– Что ты теперь собираешься делать? – спросил Рован.

На протяжении всей своей жизни он знал своего отца как дружелюбного человека и честного торговца, который покупал и продавал тюки шерсти в городе, сделав на этом состояние. Сейчас, в своем темно-коричневом жакете, с перевязанным кожаным ремнем запястьем левой руки, с большим луком в правой руке, он представлял собой грозную фигуру. Неожиданно налетел порыв ветра. Томас сделал глубокий вдох и на мгновение закрыл глаза. Когда он вновь открыл их, выражение ярости почти исчезло с его лица.

– Для начала вырежу свои стрелы из тел. А потом похороню их. Ты же беги домой и приведи сюда Джемисона и Уилбура… а также Кристиана. Скажи им, чтобы они захватили с собой лопаты.

Томас в раздумье смотрел на лошадей. Одну из них он ранил и теперь, морщась, наблюдал за тем, как она щиплет траву с торчавшей из груди стрелой, поводя глазами. Лошадь сознавала, что она ранена, и по ее коричневым бокам время от времени пробегали судороги боли. Томас покачал головой. Тела людей можно было спрятать, но с лошадьми дело обстояло сложнее. На мгновение у него возникло искушение привести сюда мясника, но кроме него понадобилось бы еще с полдюжины молодых ребят и две или три повозки для вывоза мяса. Рано или поздно барон узнает об этом. Томас сомневался, что во Франции существует рынок, куда можно было бы привести шесть обученных лошадей, стоивших чрезвычайно дорого, и сохранить это в тайне.

– Черт возьми, я не знаю, что делать с лошадьми, Рован. Можно было бы спрятать в конюшне, но если барон найдет их, это станет свидетельством против меня. А магистрат его близкий друг, и он не будет слушать мои оправдания.

Томас погрузился в размышления, которые, казалось, длились целую вечность. Тем временем ветер постепенно крепчал. Небо затянули серые тучи. Упали первые крупные капли дождя. Раненая лошадь встряхнулась и побежала рысью вниз по склону холма.

– Поймай ее, – велел Томас сыну. – Я не хочу, чтобы она вернулась в свою конюшню в поисках корма. Иди за ней тихо, не спугни. Мы отведем их вечером в старый амбар. Я знаю человека, который способен найти выход из этого положения. Нужно только добраться до него. Дерри Брюер может избавить мою шею от петли.

Он успел заметить выражение облегчения на лице Рована, прежде чем тот побежал трусцой вниз по склону, негромко окликая блудную лошадь. Она подняла голову и посмотрела на него, прядая ушами, затем, как ни в чем не бывало, вновь принялась щипать траву. Рован имел подход к лошадям и умел обращаться с ними, что служило для Томаса предметом гордости.

– Зачем только я сделал это? – пробормотал Томас.

Он подозревал, что барон Стрэйндж даже не является настоящим аристократом – во всяком случае, такие слухи ходили. Вроде бы его титул прекратил свое существование, когда пресеклась мужская линия рода, но Томас не разбирался в таких тонкостях. Во всяком случае, Стрэйндж вряд ли оставит без внимания убийство шестерых своих солдат, независимо от того, на чьей земле они оказались и какие бесчинства там творили. Ссора между двумя соседствовавшими землевладельцами тлела уже в течение нескольких месяцев – с тех пор, когда люди барона обнесли изгородью пастбище, по праву принадлежавшее Томасу. По крайней мере, так считал он. У барона на этот счет было иное мнение.

Началось все с мелких стычек между слугами Томаса и барона, когда они встречались в городе. А месяц назад дело приняло серьезный оборот. Один из людей Томаса лишился в драке глаза, и в ту же ночь его друзья в отместку сожгли принадлежавший барону амбар и убили в поле нескольких его валлийских овец. За это Томас приказал исполосовать их спины кнутом, но с этого момента ссора переросла в необъявленную войну. Он запретил своим людям ездить в одиночку и предостерег их от необдуманных действий. Теперь же он совершил именно то, от чего предостерегал их. Томас выругался, назвав себя идиотом.

Вернулся Рован, ведя двух лошадей и ласково поглаживая их по шее.

– Хорошие, сильные лошади, – сказал он. – Может быть, оставим одну себе?

– Даже не думай. Не хватало еще, чтобы их нашли у нас. Это очень рискованно. Я останусь здесь, а ты иди за ребятами. Если не помешает дождь, мы сможем закончить до темноты. – Вдруг он с недоумением взглянул на сына. – Кстати, а зачем ты вообще шел сюда? Ты же знал, что я не вернусь домой до сумерек.

– А! Сегодня вечером в городе будет собрание. Что-то насчет французов. Мама послала меня сообщить тебе об этом, чтобы ты обязательно присутствовал на собрании. Она сказала, это очень важно.

– Господи! – в отчаянии воскликнул Томас. – Как я могу вернуться и одновременно спрятать трупы? Честное слово…

– Можно стреножить лошадей или связать вместе поводья. Я приведу Джемисона, Уилбура и Кристиана, и мы зароем тела, а ты тем временем пойдешь на собрание.

Томас бросил взгляд на сына. За последний год тот стал настоящим мужчиной. Он улыбнулся, несмотря на раздражение, и проникся гордостью, способной разогнать сгустившиеся над головой черные тучи.

– Ладно, так и сделаем. Если увидишь еще кого-нибудь верхом, беги, как будто за тобой гонится дьявол, хорошо? Я не хочу, чтобы люди барона, которые наверняка отправятся на поиски своих пропавших товарищей, поймали тебя. Понятно?

Рован кивнул. Он все еще был бледен, находясь под впечатлением от увиденного, но старался не показать отцу свою слабость. Не мешкая, Томас обернул кожей лук и пошел размашистым шагом по дороге в сторону города.

Дождь постепенно усиливался. Тяжелые капли глухо барабанили по земле. Некоторое время Рован неподвижно стоял на открытом склоне холма, сознавая, что остался наедине с шестью мертвыми телами. Потом, словно очнувшись, он принялся сгонять лошадей в маленький табун, стараясь не смотреть на видневшиеся среди листьев папоротника восковые лица.

Воздух в зале был густо пропитан запахом влажной шерсти. В обычное время он служил помещением для совершения торговых сделок. Во время сезона стрижки землевладельцы приносили сюда мешки с маслянистой овечьей шерстью, а эксперты из Парижа и Лондона тщательно осматривали ее и устанавливали цены. Овцы были божьим даром для фермеров, их шерсть ценилась столь же высоко, как и мясо, а еще был сыр из овечьего молока, хотя он пользовался популярностью лишь в некоторых районах юга Франции. Последние заказы были выполнены только месяц назад, в начале лета. Собравшиеся здесь люди чувствовали себя уверенно и не скрывали своего гнева и тревоги – вероятно, потому, что у них в карманах имелось золото. Они сидели на деревянных скамьях, расставленных в погруженном в сумерки помещении, где еще недавно продавалась шерсть. Дискуссия уже приобрела весьма оживленный характер, когда в зал через черный ход вошел Томас в чистой рубашке на зудевшем от пота теле.

Он знал всех присутствующих, кого-то лучше, кого-то хуже. Речь держал человек, называвший себя бароном Стрэйнджем. Томас сел с края на скамью в одном из передних рядов, кивнув соседу, и тут же встретился взглядом с бароном. Некоторое время он просто сидел, слушал и оценивал обстановку в зале. Было душно и жарко, и он опять начал потеть. Людей здесь собралось столько, сколько обычно собиралось в базарный день, и он чувствовал себя неуютно, поскольку терпеть не мог тесноту и давку. Одна из самых больших радостей его жизни заключалась в том, что он имел возможность свободно ходить в одиночестве среди холмов по своей земле.

– Если кто-то располагает более точными сведениями, пусть выйдет и поделится ими, – сказал барон.

Томас поднял глаза, почувствовав, что оратор наконец отвел от него взгляд, и оглядел публику. Барон Стрэйндж опять намазал свои черные волосы маслом, и они блестели, слегка завиваясь на шее, создавая причудливый контраст с загорелым, обветренным лицом. По его внешности невозможно было определить однозначно, принадлежит он к аристократии или нет. Томас видел, как на его шее и плечах вздымался бугор мышц каждый раз, когда он начинал жестикулировать, что свидетельствовало о десятилетиях упражнений с тяжелым мечом. Барон Стрэйндж был силен и довольно высокомерен. Но тем не менее он представлялся Томасу треснувшим колоколом, издающим фальшивые звуки. Он дал себе слово, если они переживут эту передрягу, не пожалеть денег на изучение архивов в Лондоне. Он слышал, что там учредили геральдическую палату, куда стекались документы аристократических родов со всей страны. Это обойдется ему дорого, но Томас очень хотел выяснить, действительно ли Стрэйндж имеет право носить свой титул, или только блефует, тыча им в глаза более достойным людям. Этот титул придавал Стрэйнджу авторитет и обеспечивал влияние среди англичан, живших во Франции. Именно благодаря ему барон сейчас выступал перед собранием, и именно благодаря ему собрание слушало его.

– Обычно, – продолжал Стрэйндж, – я нанимаю людей, которые сообщают мне сведения за небольшие деньги. Теперь же мои люди в Анжу молчат. Последнее, что я слышал, – французский король собственной персоной разъезжает по долине Луары. Все мы видели бесконечный поток выселенных семей, идущих через Мэн! Во всех окрестных городах появились английские чиновники в черных плащах, которые говорят нам, чтобы мы собирали вещи и уезжали. Я говорю вам: наши лорды продали нас.

По залу пробежала волна тревожного гула, и барон поднял руку, призывая к спокойствию.

– Я не думаю, что король Генрих осведомлен об этом. При дворе есть высокопоставленные люди, которые могли заключить сделку и совершить предательство без ведома короля.

Гул в зале усилился, и барон возвысил голос:

– Разве это можно назвать иначе, чем предательством, если английские землевладельцы лишаются своей собственности? Я приобрел права на свои владения на законных основаниях, джентльмены. Я каждый год плачу десятину чиновникам короля. Половина из вас, присутствующих здесь, были солдатами, и ваша собственность досталась вам в награду за службу. Это наша земля, джентльмены! Неужели вы отдадите свою политую потом и кровью землю какому-нибудь паршивому французскому солдату?

В ответ раздался негодующий рев. Томас внимательно огляделся. Стрэйндж прекрасно знал, на каких струнах души следует играть, но истина была несколько сложнее. В действительности вся земля в королевстве – от самого крохотного селения в Англии или Уэльсе до половины Франции – принадлежала королю Генриху. Его графы и бароны управляли огромными территориями и собирали с них налоги, взамен предоставляя в распоряжение короля солдат. Таким образом – пусть эта истина стояла у присутствующих в зале костью в горле, – они были всего лишь вассалами короля.

Томас потер переносицу, прогоняя сонливость. Он не принимал участия в политической жизни Мэна, предпочитая проводить время в своих владениях, и приезжал в город только за покупками. Он слышал о королевских чиновниках, наводнивших города и предупреждавших о грядущем выселении. Как и все остальные, Томас испытывал возмущение в отношении лордов, которые откровенно предавали их. Несколькими неделями ранее из Анжу стали распространяться тревожные слухи, которые теперь находили подтверждение.

– Они могут оказаться здесь к Рождеству, джентльмены, – сказал барон Стрэйндж, когда шум немного утих. – Если действительно ценой перемирия стали Анжу и Мэн, к концу года мы присоединимся к выселенным семьям, запрудившим дороги. – Он громко щелкнул костяшками пальцев, словно хотел схватить кого-то за горло. – Перед нами выбор: либо мы бросаем все, что нажили здесь, и уходим, либо защищаем свою собственность. Лично я буду защищать свою собственность собственными руками. Я…

Оглушительные крики одобрения заглушили его слова.

– На моих полях трудятся шестьдесят восемь семейных мужчин – старые солдаты, которые станут рядом со мной плечом к плечу. К ним присоединятся две дюжины всадников, и у меня имеются деньги для того, чтобы дополнительно послать за людьми в английскую Нормандию. Если мы объединим средства, то сможем нанять еще больше солдат, чтобы отстоять нашу землю.

В зале воцарилась тишина. Очевидно, люди прикидывали, стоит ли жертвовать заработанные тяжелым трудом деньги на дело, которое, возможно, уже проиграно.

Томас поднялся со скамьи, и барон Стрэйндж бросил на него хмурый взгляд.

– Ты хочешь выступить, Вудчерч? Я думал, тебе до нас всех и дела нет.

– Я, как и ты, барон, владею землей и поэтому имею право выступать.

Интересно, подумал он, какова будет реакция барона на известие, что у него на шесть солдат меньше, нежели он думал. Уже не в первый раз за сегодня Томас пожалел о содеянном.

С явным неудовольствием Стрэйндж жестом пригласил его высказаться. Томас вышел вперед и повернулся к публике. Несмотря на всю любовь к одиночеству, он знал большинство из присутствовавших здесь англичан, валлийцев и шотландцев и со многими из них раскланивался.

– Нам нужны факты, – сказал Томас. – За последнюю неделю я слышал больше слухов, чем за прошедший год, и мне нужно знать, соответствуют ли они истине. Если французы начнут наступление на север в этом году, где наша армия, готовая разбить их и отбросить назад? Все разговоры о перемирии пока что ни на чем не основаны. Почему здесь нет Йорка, Глостера или Саффолка? У нас во Франции имеются трое высокопоставленных аристократов, которые могут послать солдат в бой, а о них ни слуху, ни духу. Мы посылали гонцов в Нормандию?

– Я посылал, – ответил за всех Стрэйндж. При воспоминании об этом его лицо исказила гримаса. – И не получил никакого ответа от герцога Йорка. Они бросили нас на произвол судьбы.

Он хотел было продолжить, но Томас заговорил вновь, и раскаты его низкого, звучного голоса гулко прокатились по притихшему залу. Он уже принял решение. Ему претило высказываться в поддержку барона, но у него не было выбора. Земля составляла все его имущество. Если бы он оставил ее, ему с семьей пришлось бы побираться на улицах Портсмута или Лондона.

– Я отправлю моих девочек в Англию, пока мы будем выяснять масштабы грозящей нам опасности. Предлагаю вам сделать то же самое, если ваши семьи еще находятся здесь. У вас имеется достаточно средств для того, чтобы поселить их в гостиницах в Нормандии или Англии. Мы не сможем сохранить ясный ум, если нам придется защищать женщин.

– Стало быть, ты на моей стороне? – спросил барон Стрэйндж. – Несмотря на наши разногласия?

– Господи, барон, я уже собирался просить тебя встать на мою сторону, – ответил Томас с едва заметной улыбкой в уголках губ.

Среди публики раздался смех, и барон покраснел.

– Как бы то ни было, я не брошу свою ферму. Я готов внести свою долю в фонд для найма солдат, но нам нужен хотя бы один офицер-ветеран. Лучше всего было бы заполучить закаленного в битвах лорда, дабы он сделал имя нашему маленькому мятежу.

В зале послышались смешки. Томас окинул взглядом присутствующих и увидел перед собой коренастых земледельцев с красными, натруженными руками.

– Все это будет, если французские солдаты постучат в двери наших домов. О, я видел, как англичане обращают в бегство превосходящие силы французов. В свое время я не раз видел перед собой их спины.

Он сделал паузу и подождал, когда стихнет смех.

– Но мы не сможем удержать нашу землю теми силами, какими сейчас располагаем. Все, что мы можем сделать, – заставить их заплатить за нее.

– Что? – с недоумением спросил барон Стрэйндж. – Ты говоришь о поражении еще до того, как началось сражение?

– Я говорю только то, что вижу, – сказал Томас, пожимая плечами. – Для меня это не имеет значения. Я все равно буду стрелять в них, когда они придут. Я буду сражаться, даже если останусь в одиночестве. У меня нет выбора. Но знаете, до того, как стать фермером, я был лучником, к тому же английским лучником. Мы никогда не бежим потому, что нас меньше.

Он сделал небольшую паузу, поразмыслив.

– Возможно, если мы отбросим их назад, английским лордам придется поддержать нас. Я знаю человека, который скажет мне прямо, есть ли у нас шанс, если к нам придет помощь с севера. Он пользуется расположением самого короля и скажет нам то, что мы должны знать.

– Кто это? – поинтересовался Стрэйндж, привыкший к репутации человека, располагающего связями.

Для него явилось неприятной новостью, что Томас Вудчерч имеет столь высокопоставленных друзей.

– Тебе это имя ничего не скажет, барон, а ему не понравится, если я назову его. Много лет назад мы сражались вместе, бок о бок. Он будет со мной откровенен, поскольку кое-чем обязан мне.

– Хорошо, пусть это останется твоим секретом, Вудчерч. Ты поделишься со мной новостями, которые узнаешь от него?

– Поделюсь. Максимум через месяц. Если мне не удастся встретиться с ним в течение этого времени, значит, он не хочет со мной встречаться, и тогда нам придется рассчитывать только на самих себя.

Барон Стрэйндж неуверенно кивнул. Он не питал ни малейшей симпатии к Томасу Вудчерчу. Каждый раз, когда упоминался его титул, у того на лице появлялась странная усмешка, и это страшно раздражало барона. И все же он знал Томаса как человека слова.

– Я тоже отправлю кое-кому письма, – сказал барон. – И все, у кого есть друзья в армии, должны сделать то же самое. Через месяц мы снова соберемся здесь и тогда выясним, каково наше положение.

Томас почувствовал, как его кто-то хлопнул сзади по плечу, и, обернувшись, увидел Бернара, одного из тех немногих, кого он мог бы назвать друзьями.

– Ты не присоединишься к нам, приятель? После всех этих разговоров меня мучит жажда.

Томас криво усмехнулся. Он любил старого вояку, хотя и рисковал в очередной раз выслушать историю о битве при Азенкуре после нескольких пинт пива. С бо́льшим удовольствием Томас прогулялся бы, преодолев восемь миль, отделявших его дом от города, но он не спешил отказываться от приглашения. Большинство участников собрания собирались промочить горло, прежде чем разойтись. Томас знал, что ему может понадобиться их помощь еще до конца года или следующей весной. Отнюдь не мешало послушать, что они скажут.

– Пойдем, Берн, – сказал он.

Старик улыбнулся беззубым ртом и подмигнул ему.

– Вот и славно. Эти парни нуждаются в вожаке, а Стрэйндж, как по мне, не годится для этой роли. Титул не дает ему на это права, хотя некоторые считают иначе. Нет, парень. Им нужен лучник, чувствующий землю. Пойдем выпьем по пинте, и я расскажу тебе, что думаю по этому поводу.

Томас и Бернард смешались с группой людей, направлявшихся на постоялый двор. Он молил бога, чтобы ему удалось быстро разыскать Дерри Брюера, – и чтобы тот дал ответы на вопросы своего старого друга.

Глава 10

Дерри Брюер сидел в кромешной тьме и ждал, размышляя, не ловушка ли это. Он понимал, что его движение может заметить только сова, но все равно не решался смахнуть с лица воду. Хотя у него все расплывалось в глазах, он сохранял абсолютную неподвижность, лишь изредка мигая, в то время как из разверзшихся небес на него, словно из ведра, лил дождь. На нем был темный плащ на вощеной подкладке, который, тем не менее, пропускал воду, и по его телу текли холодные ручейки. Он находился здесь уже несколько часов, и боль в спине и коленях усиливалась с каждой минутой.

До того как над головой нависли грозовые тучи и по листьям застучали первые капли, сквозь облака пробивался бледно-серебристый лунный свет. Он видел аккуратно возделанные поля, простиравшиеся во все стороны от фермерского дома. На первый взгляд дом выглядел вполне обычно, но кусты вокруг него были посажены настолько плотно, что единственным свободным пространством оставалась ведущая к дверям дорожка, которую два лучника могли бы с успехом оборонять от целой армии. Дерри улыбнулся, вспоминая другие времена и другие места. Его взгляд натолкнулся на отдельно стоявшую поленницу дров. Она была расположена идеально для того, чтобы служить баррикадой и затем обеспечить отход в главный дом. Томас Вудчерч был весьма основательным и предусмотрительным человеком, как и сам Дерри. Основательность и предусмотрительность не раз спасали им жизнь.

Дождь ослабел, но ветер все еще стонал в ветвях деревьев, срывая и кружа листья. В окнах коттеджа метались тени, и он, дрожа всем телом от холода, пытался определить количество присутствовавших там людей.

Неожиданно Дерри испытал чувство дурноты, и у него судорожно сжался желудок. Он ничего не слышал, ничего не видел, но внезапно понял, что находится в единственном месте, откуда открывался хороший вид на переднюю дверь и основные помещения коттеджа. Сердце гулко забилось в груди, и ему подумалось: интересно, сможет ли он бежать после нескольких часов, проведенных в скрюченном положении. Его ладонь легла на гладкую, из оленьего рога, рукоятку тесака, висевшего на поясе. Он знал, что в такую дождливую и ветреную погоду никто не может услышать его замедленного дыхания. Гордость побудила его возвысить голос до нормального тона. Он полагался на свою интуицию.

– Сколько же времени ты будешь ждать здесь вместе со мной? – громко произнес Дерри. Он был уверен, что угадал правильно, но тем не менее едва не подпрыгнул, когда сзади кто-то негромко выругался, а затем рассмеялся. Дерри напрягся, соображая, что ему следует сделать: бежать или повернуться и броситься на находившегося сзади человека.

– Я думал то же самое, Дерри, – сказал Томас. – Здесь чертовски холодно, а в доме еда и эль. Если ты уже закончил свои игры, почему бы тебе не зайти внутрь?

Дерри выругался про себя.

– Во Франции есть несколько человек, которые очень хотели бы знать, где я нахожусь сегодня вечером. – Он медленно поднялся, превозмогая боль в коленях и бедрах. – Мне нужно было удостовериться в том, что ты не один из них.

– Если бы я это сделал, в тебе сейчас торчала бы стрела, – возразил Томас. – А мне нужно было удостовериться в том, что ты один, по той же причине. У меня тоже есть враги, Дерри.

– У добрых людей, таких, как мы, всегда есть враги, – отозвался Дерри, медленно повернувшись. Хотя он знал, где стоит Томас, различить его в темноте было чрезвычайно трудно.

– Я не добрый человек, Брюер. Как и ты, насколько мне известно. Пойдем, преломим хлеб. Я расскажу тебе, что меня интересует.

Под ногами Томаса захрустели листья. Он подошел к Дерри и хлопнул его по плечу, после чего они направились к дому.

– Как ты догадался, что я там? – спросил Томас, повернув голову.

– Я вспомнил, что ты любишь охоту, – ответил Дерри, следовавший за ним. – Как тебе удалось подобраться так близко?

Он услышал, как его старый друг усмехнулся в темноте.

– Ты же сам сказал, что я люблю охоту, Дерри. Олени или люди, это одно и то же.

– Нет, в самом деле, как у тебя это получилось?

Они пересекли двор, миновав поленницу дров, и приблизились к дому.

– Я использовал ветер в качестве прикрытия, но не только это. Если у тебя есть двадцать свободных лет, я тебя научу.

Только теперь, когда они подошли к двери, Дерри смог рассмотреть лицо друга в свете горевшей за окном лампы. Тем временем Томас свистнул в темноту двора.

– Там кто-то еще? – спросил Дерри.

– Мой сын Рован. – Томас улыбнулся, увидев раздражение на лице Дерри. – Это моя земля, Дерри, – и его. Ты не сможешь здесь подкрасться ко мне незаметно.

– В таком случае ты, должно быть, мало спишь, – пробормотал Дерри.

В этот момент из пелены дождя появился высокий юноша в таком же, как у Дерри, плаще. Рован кивнул обоим и забрал у отца лук и колчан. Оружие было значительно лучше защищено от непогоды, нежели его владельцы.

– Тщательно смажь их маслом и проверь, чтобы все стрелы были прямыми, – сказал Томас сыну, после чего тот повернулся и ушел.

– Хорошо выглядишь, – сказал Дерри совершенно искренне. – Жизнь фермера позволила тебе нарастить на костях немного мяса.

– Да, на здоровье не жалуюсь. Пойдем в дом. У меня есть к тебе предложение.

Маленький очаг хорошо обогревал кухню фермерского дома. Дерри снял свой вощеный плащ, прежде чем с него успела натечь лужа на каменный пол, и почтительно кивнул сурового вида женщине, сидевшей за столом. Не ответив ему, она взяла тряпку и с ее помощью сняла черный железный чайник, висевший над огнем.

– Это моя жена Джоан, – сказал Томас. – Милая маленькая девочка, которая однажды рискнула и вышла замуж за лучника.

Гость улыбнулся ей, но выражение ее лица оставалось настороженным.

– Джоан, это Дерри Брюер. Мы когда-то были друзьями.

– Мы и сейчас друзья, иначе я бы не отважился прийти сюда. Ты прислал письмо Джону Фишеру в Кале, и вот я здесь, несмотря на проливной дождь.

– Почему мы должны доверять человеку, который притаился и наблюдает за нами в течение нескольких часов? – сказала Джоан.

Несмотря на прожитые во Франции многие годы, у нее сохранился характерный акцент, как будто она только вчера приехала из лондонских трущоб.

– Все в порядке, Джоан. Он просто осторожный человек, – ответил Томас, в то время как Дерри съежился под ее строгим взглядом. – Он всегда был таким.

Она громко фыркнула, издав глубокий горловой звук, и принялась разливать горячую воду в чашки с небольшим количеством бренди. Дерри обратил внимание на то, что его доля бренди составляла только половину доли ее мужа, но счел за лучшее промолчать.

– Ты можешь ложиться спать, Джоан, если хочешь, – сказал Томас. – На улице никого нет, если бы кто-то был, я увидел бы.

Джоан хмуро смотрела на мужа.

– Я не хочу чувствовать себя пленницей в собственном доме, Томас Вудчерч. Завтра я увезу отсюда девочек, и надеюсь, что к нашему возвращению все это кончится. Я не желаю больше вздрагивать и оборачиваться при каждом звуке. И присмотри за Рованом. Он все еще мальчик, несмотря на его размеры.

– Я позабочусь о нем, любовь моя, можешь не беспокоиться.

Томас поцеловал ее в подставленную щеку. Уходя, она обдала гостя холодным взглядом.

Когда за ней закрылась дверь, Дерри потянулся за бутылкой с бренди и добавил в свою чашку еще немного ее содержимого, чтобы согреться.

– Твоя жена просто мегера, Том, – сказал он, усаживаясь на добротно сделанный стул, который даже не скрипнул под его весом.

В любовно ухоженной кухне царил домашний уют. На мгновение Дерри стало грустно, что у него нигде и никогда не было ничего подобного.

– Я буду благодарен тебе, если ты оставишь свое мнение о моей жене при себе, Дерри. У нас есть другие темы для разговора, и тебе нужно уйти отсюда до рассвета.

– Ты выпроваживаешь меня? Я провел в дороге целую неделю, добираясь сюда, и рассчитывал на ужин и постель.

– Ладно, – нехотя согласился Томас. – Вот в этом большом горшке тушеная конина. А останешься ли ты в моем доме, вероятно, зависит о того, что я от тебя услышу.

Дерри со вздохом отпил глоток горячего напитка и почувствовал, как по его жилам растекается тепло.

– В общем, справедливо. Так что же это за важное дело, о котором ты упоминал в письме нашему старому другу? Ты знаешь, Фишер едва не разминулся со мной. Я уже собирался возвращаться в Англию, когда он разыскал меня. К счастью, ему известны мои излюбленные пабы, иначе я сейчас не сидел бы здесь.

Томас внимательно посмотрел на старого друга. Четырнадцать лет и множество забот наложили неизгладимую печать на того молодого парня, которым тот был, когда они встретились впервые. И все же Дерри все еще выглядел здоровым и сильным, даже несмотря на слипшиеся мокрые волосы с запутавшимися в них золотисто-красными листьями.

– Мне нужно знать, что произойдет, если люди в Мэне возьмутся за оружие, Дерри. Мне нужно знать, пошлет ли король Генрих нам на помощь солдат, или мы должны рассчитывать только на себя.

Дерри поперхнулся и кашлял до тех пор, пока его лицо не сделалось пунцовым.

– В Анжу стоит французская армия, Том. Когда следующей весной они двинутся сюда, может быть, твоя жена будет отмахиваться от них метлой?

Заглянув в серые глаза старого друга, он тяжело вздохнул.

– Послушай, мне очень жаль, что не было другого выхода, но Мэн и Анжу – цена перемирия. Ты понимаешь? Сделка уже состоялась. Твоему сыну не придется воевать, пока у него не вырастет основательная борода, как пришлось нам с тобой. Такова цена, как это ни прискорбно.

– Это моя земля, Дерри. Моя земля, которую отдали в чужие руки, даже не сказав мне ни слова.

– Это не твоя земля, Том! Эта ферма, как и пятьдесят тысяч других, принадлежит королю Генриху. Ему принадлежит этот дом и эта чашка, которую я держу в руке. Кажется, ты забыл об этом. Уж не думаешь ли ты, что платишь ежегодно десятину на добровольной основе? Единственными владельцами земли являются король и церковь, или ты из тех, кто считает, будто ее следует поделить? Может быть, ты смутьян, Том? Похоже, сельская жизнь сильно тебя изменила.

Томас бросил свирепый взгляд на Дерри, которого совсем недавно называл другом.

– Да, вероятно, она изменила меня. Мое дело – производить шерсть. Мы с сыном работаем в любую погоду, чтобы наши ягнята благополучно росли. Я тружусь не для того, чтобы пополнять кошелек лорда, а ради блага моей семьи и моего хозяйства, поскольку человек должен трудиться, иначе он и не человек вовсе. Если бы ты попробовал пожить такой жизнью, то не стал бы насмехаться надо мной. Ты бы понял, почему я трясусь над каждой монетой этой самой десятины. Над каждой монетой, которую я заработал. Я вкладываю в эту землю свой труд, свое умение, и поэтому она моя, Дерри. Здесь тебе не Англия. Это не какое-нибудь старинное владение где-нибудь в графстве Кент, принадлежащее семейству лорда на протяжении нескольких поколений. Это новая земля, и живут на ней новые люди.

Дерри отхлебнул из чашки глоток и слегка покачал головой, словно удивляясь негодованию собеседника.

– На кону стоит нечто большее, чем несколько холмов, Том. Никакой помощи вам не будет, можешь мне поверить. Самое лучшее, что ты можешь сделать, – загрузить в повозку как можно больше скарба и отправиться на север, пока еще свободны дороги. Если ты хотел узнать у меня именно это, пожалуйста, оказываю тебе любезность и говорю об этом прямо.

Томас молча допил свой напиток и вновь наполнил обе чашки. Он оказался щедрее на бренди, чем его жена. Дерри с интересом наблюдал за тем, как его друг насыпает в чашки по щепотке корицы.

– Тогда обойдемся без любезностей, Дерри. Мы будем сражаться, – сказал Томас.

Это не было бахвальством. Он говорил со спокойной уверенностью, что заставило Дерри выпрямиться на стуле и стряхнуть с себя усталость и последствия воздействия бренди.

– Тогда вы погибнете. Сюда придут две или три тысячи французов, Томас Вудчерч. А сколько вас? Несколько десятков фермеров и ветеранов? Это будет бойня, и они все равно завладеют твоей фермой, когда все кончится. А теперь послушай меня. Дело сделано. Понятно? Я ничего не смог бы изменить, даже если от этого зависела бы моя жизнь. Твоя жизнь зависит от этого. Ты хочешь увидеть, как какой-нибудь французский рыцарь убьет твоего сына? Сколько ему лет? Семнадцать? Восемнадцать? Господи! В жизни бывают моменты, когда человеку приходится отступать. Я знаю, ты не любишь, когда тебя вынуждают поступать против твоей воли, Том. Но ведь мы отступили, когда нас троих атаковали пятьдесят всадников, разве нет? Мы бежали, как зайцы, и в этом не было ничего постыдного. Мы оставались в живых и продолжали сражаться. То же самое происходит и сейчас. Короли правят, а остальные применяются к обстоятельствам и стараются выжить.

– Ты закончил? Очень хорошо. Теперь ты послушай меня, Дерри. Ты сказал, что помощи не будет, и я тебя услышал. Говорю тебе, мы будем сражаться. Это моя земля, и я не уйду отсюда, даже если сам король Генрих явится сюда и прикажет мне уйти. Я плюну ему в лицо и на этот раз не побегу.

– Тогда ты покойник, и помоги тебе Бог, поскольку я не в силах тебе помочь, – бросил Дерри.

Мужчины смотрели, насупившись, друг на друга, и никто не собирался уступать. Спустя некоторое время Дерри осушил свою чашку и заговорил снова:

– Если вы будете сражаться, вас всех перебьют. Хуже того, вы сорвете перемирие, ради достижения которого я проделал такую работу. Ты понимаешь это, Том? Нужно, чтобы ты встретился со своими друзьями и передал им то, что я тебе сказал. Передай им, что необходимо смириться. Передай им, что лучше остаться в живых и начать все сначала, чем погибнуть и гнить в канаве. Тебе еще не все известно. Если ты нарушишь перемирие ради нескольких паршивых ферм, я сам лично убью тебя.

Томас невесело рассмеялся.

– Ты этого не сделаешь, поскольку обязан мне жизнью, Дерри. И не надо пугать меня.

– Я спасаю твою жизнь, советуя уехать! – крикнул Дерри. – Почему ты не желаешь прислушаться к моим словам, старый осел?

– У нас вышли все стрелы, помнишь?

– Том, прошу тебя…

– Ты был ранен в ногу и не мог бежать. Французский рыцарь увидел тебя в высокой траве и повернул в твою сторону, помнишь?

– Помню, – с грустью ответил Дерри.

– Меня он не заметил, я прыгнул на него и свалил на землю, прежде чем он успел отсечь тебе голову своим изящным французским мечом. Я вытащил нож и всадил ему прямо в глаз, в то время как ты, Дерри, стоял и смотрел. И теперь этот самый человек сидит в моей кухне, на моей земле, и говорит, что не поможет мне? Я думал о тебе лучше, в самом деле. Мы когда-то стояли плечом к плечу на поле битвы, а это кое-что значит.

– Король совсем не похож на своего отца, Том. Он словно ребенок. Не умеет воевать и не может повести за собой людей, которые умеют. Учти, мне не сносить головы, если ты кому-нибудь скажешь, что слышал это от меня. Когда мой король попросил меня добиться перемирия, я добился его. Потому что это было верное решение. Потому что в противном случае мы потеряли бы всю Францию. Прости, ибо я знаю тебя, и для меня это как острый нож – сидеть в твоей кухне и говорить тебе, что дело безнадежно. Но это так.

Томас пристально смотрел на него поверх края чашки.

– Так это была твоя идея? – В его голосе прозвучало удивление. – Кто ты, черт тебя подери, Дерри Брюер?

– Я человек, против которого тебе лучше не выступать, Том. Никогда. Я человек, которого тебе следует слушать. Потому что я знаю, о чем говорю, и не прощаю обид. Я рассказал тебе то, что знаю. Если ты начнешь войну из-за нескольких холмов и овец… Пожалуйста, не делай этого. Я добьюсь, чтобы тебе выделили другой участок земли на севере, в память о прежних временах. Это в моих силах.

– Пожертвования в пользу бедных? Я не нуждаюсь в твоей благотворительности, – процедил сквозь зубы Томас. – Я заслужил эту землю. Я заслужил ее кровью, болью и убийствами. Она моя, Дерри. Я никому ничего не должен. Никому и ничего. Ты находишься в моем доме, построенном вот этими самыми руками.

– Это всего лишь арендуемая тобой ферма, – проворчал Дерри, теряя терпение. – Оставь ее и уходи.

– Нет. Это ты должен уйти, Дерри. Ты сказал все, что нужно.

– Ты выгоняешь меня? – недоверчиво спросил Дерри.

Он сжал кулаки. Слегка наклонив голову, Томас буравил его взглядом из-под насупленных бровей.

– Да. Я рассчитывал на большее, но ты все доходчиво объяснил мне.

– Ладно.

Дерри поднялся на ноги, и одновременно с ним встал Томас. Они стояли друг против друга в маленькой кухне, наполняя ее своей яростью. Дерри взял вощеный плащ и резким движением натянул его на плечи.

– Король хотел перемирия, Том, – сказал он, распахивая дверь. – Он отдал за него некоторые свои земли, и с этим ничего не поделаешь. Не будь дураком. Спасай свою семью.

В кухне засвистел ветер, задрожало пламя очага, полетели искры. Оставив дверь открытой, Дерри растворился в ночи. Томас подошел к двери и закрыл ее.

Поднявшись на волне, корабль так внезапно нырнул в морскую пучину, что у Маргариты едва не вывернуло желудок. Палубу захлестнула вода, еще больше увеличив толщину соляной корки, сверкавшей на поручнях и на всех открытых деревянных поверхностях. Над ее головой трепетали и хлопали паруса, и Маргарита не могла припомнить, когда ей было так хорошо. Второй помощник капитана проревел команду, и матросы полезли вверх по канатам толщиной с ее запястье, передвигая реи, чтобы натянуть паруса. Она увидела Уильяма, который шел широким шагом вдоль палубы, держась одной рукой за поручень.

– Одна рука для корабля, другая для себя, – пробормотала она, довольная своими новыми познаниями в английском языке и морском деле.

Как могла она дожить до четырнадцати лет и ни разу не побывать в море? Путь из Сомюра был долгим во всех отношениях. Капитан обращался с ней чрезвычайно почтительно, постоянно кланяясь ей и ловя каждое ее слово, будто это было высшее проявление мудрости. Ей очень хотелось, чтобы свидетелями этого стали ее братья, а еще лучше – Иоланда. Воспоминание о сестре отозвалось болью в ее душе, но она превозмогла ее, подняв высоко голову и вдохнув полной грудью воздух, настолько холодный и свежий, что он обжег ей легкие. Отец отказался послать вместе с ней хотя бы одну горничную, чем привел Уильяма в бешенство. Она даже испугалась, что английский лорд ударит Рене Анжуйского.

Возникла весьма неприятная ситуация, но Уильям все-таки сдержался и в конце концов на свои деньги нанял для нее в Кале двух горничных.

Маргарита с улыбкой наблюдала за тем, как Саффолк, пошатываясь, приближается к ней, хватаясь за поручень. Корабль кренился из стороны в сторону, разрезая носом серое море. С запада порывами налетал холодный осенний ветер. В Кале она открыла для себя много необычного и получила массу новых впечатлений. Крепость была битком набита англичанами. Она увидела там множество нищих, торговцев и матросов, толкавшихся взад и вперед со своими тюками и сундуками. Когда они расплатились с последним извозчиком, Уильям быстро провел ее мимо нескольких раскрашенных женщин, как будто она никогда не слышала о проститутках. Она со смехом вспомнила его чисто английское смущение, когда он пытался избавить ее от этого зрелища.

Над головой прокричала чайка и, к ее радости, устроилась в паутине канатов, тянувшихся во всех направлениях. Она сидела так близко, что Маргарита, наверное, могла коснуться ее рукой. Птица смотрела на нее крошечными глазами-бусинками, и девушка пожалела, что не взяла с собой кусочек пирога или сухого хлеба.

При приближении Уильяма чайка захлопала крыльями и улетела, издав на прощание пронзительный крик. Увидев выражение лица королевы, английский лорд улыбнулся.

– Миледи, я подумал, может быть, вы захотите насладиться первым в вашей жизни видом Англии. Капитан говорит, если вы будете все время держаться рукой за поручень, мы сможем пройти на нос корабля.

Маргарита оступилась, энергично двинувшись вперед, и он взял ее под руку.

– Простите мне мою дерзость, ваше величество. Вам не холодно? – заботливо осведомился он. – Вас не укачивает?

– Пока нет, – ответила Маргарита. – У меня железный желудок, лорд Саффолк.

Лорд рассмеялся. Они с осторожностью продвигались вперед по мерно качавшейся палубе. До слуха Маргариты доносилось шипение воды, проносившейся под днищем корабля. Вот это скорость! Ее душа пела от восторга. Она решила, что после настоящей свадьбы в Англии непременно вернется к морю. Ведь королева наверняка может иметь собственный корабль!

– А королеве можно собственный корабль? – громко спросила она, стараясь перекричать свист ветра и гомон чаек.

– Я уверен, если королева пожелает, то ей можно даже собственный флот! – с улыбкой прокричал в ответ Уильям.

Ветер крепчал, и помощник капитана вновь отдал команду матросам. Те суетливо задвигались, ослабляя стропы, складывая огромные мокрые полотнища парусов и вновь привязывая их, после чего они опять наполнились ветром.

Маргарита и Уильям, все еще державший ее под руку, достигли наконец своей цели. Теперь впереди них располагались лишь штаги, стаксель-парус, деревянный бушприт и сети. Нос корабля ритмично опускался, почти касаясь волн, и тут же опять взмывал вверх. У Маргариты захватило дух, когда она увидела вдали белые скалы, отчетливо вырисовывавшиеся на фоне мглы, окутавшей море. Она сделала глубокий вдох и задержала дыхание, сознавая, что это английский воздух. До сих пор она никогда не покидала пределов Франции. Она не покидала даже пределов Анжу. Чувства переполняли ее.

– Они прекрасны, мсье! Magnifique![11]

Услышавшие ее матросы заулыбались и огласили воздух радостными криками. Им уже нравилась эта девушка, готовившаяся стать их королевой, – ведь она любила море так же, как и они.

– Посмотрите вниз, ваше величество, – сказал Уильям.

Маргарита опустила взгляд и едва не задохнулась от восторга, увидев вблизи гладкие серые тела дельфинов, скользивших по поверхности моря с той же скоростью, что и корабль. Они стремительно бросались вперед и выпрыгивали из воды, словно играя и соревнуясь, кто ближе подплывет к борту. В какой-то момент шест и цепь бушприта опустились довольно низко и коснулись одного из них, и дельфины неожиданно исчезли в пучине моря, как будто их не было вовсе. От увиденного Маргариту охватило чувство благоговения. Уильям смеялся, довольный тем, что смог показать ей столь увлекательное зрелище.

– Именно поэтому матросы называют эту часть бушприта дельфиньим бойком, – пояснил он, улыбаясь. – Они никогда не получают травм.

Ветер завывал с такой силой, что ему пришлось наклониться к ее уху.

– Через пару часов мы прибудем в порт. Не распорядиться ли мне, чтобы ваши горничные приготовили для вас одежду?

Маргарита задумчиво смотрела на белые скалы, высившиеся над землей, за короля которой ей предстояло во второй раз выйти замуж, хотя она его никогда не видела. Это была Англия, ее Англия.

– Пока не нужно, Уильям, – ответила она. – Позвольте мне еще немного постоять здесь.

Часть вторая

Глава 11

В теплых мехах, покрывавших руки и туго укутавших шею, Маргарита вышла в заиндевевший сад. Дом Уэтерби стал ее первым пристанищем в Англии, где она провела почти три месяца. Деревья еще стояли голые, но вокруг их корней уже распускались подснежники. Весна постепенно вступала в свои права. Местность здесь была очень похожа на Францию, и прогулки по окрестностям помогали ей утолять боль ностальгии.

На фермах резали свиней и засаливали мясо. В воздухе витал запах дыма. Маргарита знала, что забитых животных обкладывают соломой и поджигают, чтобы выгорела щетина. Неожиданно этот горьковатый запах навеял воспоминание, настолько живое, что она застыла на месте. Она явственно ощутила во рту знакомый вкус мусса, который по приказу ее матери готовили конюхи, смешивая свежую кровь с сахаром. Она, Иоланда и братья окружали большую миску с этим лакомством, ссорились из-за ложки, пока она не падала на землю, и принимались хватать мусс руками, после чего их пальцы и зубы приобретали красный цвет.

У Маргариты на глаза навернулись слезы. Этим летом в Сомюре без нее будет спокойнее. Когда ей подавали кусок свинины, высившийся, подобно скале, в море горошка, она с тоской вспоминала о фаршированных сардинах и цыпленке с фенхелем, которые готовила ее мать. Судя по всему, англичане любили вареную пищу, и к этому ей тоже нужно было привыкать.

Источником утешения для нее служил лорд Уильям – чуть ли не единственный человек, с которым она общалась с момента отъезда из дома. Они разговаривали по-английски, дабы она могла совершенствоваться в этом языке, хотя нередко переходили на французский, когда ему нужно было объяснить ей смысл какого-нибудь слова или выражения. Правда, он чаще отсутствовал, чем находился при ней, и каждый раз привозил ей очередные новости относительно грядущей свадьбы.

Пока великие мира сего занимались подготовкой к ее второй свадьбе, в жизни Маргариты наступило странное затишье. Во время своего первого приезда в Фолкстон она надеялась, что Генрих выйдет к ней. Воображение рисовало ей привлекательного молодого короля, который в течение нескольких дней, пренебрегая сном, ехал верхом из Лондона только для того, чтобы заключить ее в объятия. Но шли дни и недели, а он не подавал никаких признаков своего существования. Компанию ей составляли лишь лорд Саффолк и его друг граф Сомерсет, согнувшийся под бременем прожитых лет, который при этом кланялся так низко, что она опасалась, как бы он не остался навсегда в этом положении. Когда она вспомнила об этом, ее губы тронула улыбка. Дерри Брюер называл Сомерсета старым горбуном, и она находила это прозвище забавным. Ей нравился Дерри. Он был обаятелен, учтив и каждый раз совал ей незаметно от Уильяма пакетик со сластями. С одной стороны, ее возмущало, что к ней относятся, как к ребенку, но с другой – ей нравились горьковатые лимонные леденцы.

Минуло Рождество, оставив после себя груду странных, довольно безвкусных подарков, поступивших от сотни незнакомых ей аристократов, воспользовавшихся возможностью представиться ей. Вместе с Уильямом, выступавшим в роли ее супруга и сопровождающего, Маргарита ездила на бал, запечатлевшийся в ее памяти вихрем, в который закружились танцы и терпкий яблочный сидр. Она надеялась увидеть там своего мужа, поскольку не раз слышала истории о том, как на балу неожиданно появляется король, после чего все его участники лишаются дара речи. Но Генрих не появился и там. Она уже начала сомневаться в том, что он вообще когда-нибудь появится.

Маргарита подняла голову, услышав хруст гравия под колесами кареты на дорожке по другую сторону дома. Уильям в тот день отсутствовал, и Маргарита с тревогой подумала, что это какая-нибудь английская леди приехала проверить, чем она занимается, или снискать ее расположение на будущее. Во время встреч с женами графов и баронов она сидела в напряженной позе, откусывая маленькие кусочки пирога, смоченного в приправленном пряностями вине и с трудом подбирая слова для ответов на их вопросы. Хуже всех была герцогиня Сесилия Йорк, настолько высокая и самоуверенная женщина, что в ее присутствии она ощущала себя маленькой девочкой. Английский Маргариты был еще далек от совершенства, а герцогиня говорила по-французски, и вечера в ее обществе были для девушки тяжелейшим испытанием. Ей приходилось гораздо больше молчать, нежели говорить.

– Я опять заболею, – бормотала Маргарита вполголоса при мысли об очередной такой встрече. – У меня будет… недомогание.

И действительно, некоторое время после приезда сюда она чувствовала себя больной. Непривычная тяжелая пища, а возможно, и другой воздух вызывали у нее приступы тошноты, и в течение первых двух недель врачи запрещали ей надолго вставать с постели. Тогда она думала, что умрет от скуки, но, странным образом, эти спокойные дни остались в ее памяти счастливым, уже полузабытым воспоминанием.

Она смутно осознавала, что королева должна поддерживать своего мужа, угождая его сторонникам, но общение с Сесилией Йорк было для нее настоящей пыткой. Маргарита с содроганием вспомнила исходивший от герцогини неприятный запах.

Она услышала, как кто-то вдалеке зовет ее по имени. Господи, они опять разыскивают ее! В окнах дома замельтешили слуги, и она трусцой побежала дальше по дорожке, чтобы они не заметили ее. Во время их последней встречи Уильям сказал, что свадьба должна состояться через несколько дней. Придя к ней тогда, он был как никогда весел. Лицо его раскраснелось, грива пепельных с проседью волос рассыпалась по плечам. После его возвращения она отправится в Титчфилдское аббатство, расположенное менее чем в десяти милях. Там наконец ее будет ожидать Генрих. Ей очень хотелось представить лицо молодого короля, когда она воображала сцену их встречи. Мысленно она выходила за него замуж тысячу раз, всегда ясно видя каждую деталь, кроме этой.

– Маргарита! – вновь донеслось до ее слуха.

Ее вдруг охватило волнение. Сердце гулко забилось в груди. Она подобрала юбки и побежала назад к дому.

У дверей, ведущих в замерзший сад, устланный белой от снега травой, стояла ее сестра Иоланда, всматриваясь в даль. Увидев Маргариту, она просияла и побежала ей навстречу. Они обнялись. Иоланда прыгала от восторга, тараторя по-французски:

– Какая радость снова видеть тебя! Ты подросла, честное слово, и щеки у тебя стали румяными. Похоже, жизнь в Англии тебе только на пользу.

Поняв, что этому потоку слов не будет конца, Маргарита приложила ладонь к губам сестры, и они обе рассмеялись.

– Как тебе здесь, Иоланда? Я тоже очень рада тебя видеть! Как ты оказалась здесь? Ты должна все подробно рассказать мне.

– Ну, разумеется, я приехала на твою свадьбу, Маргарита! Я боялась, мы опоздаем. Твой лорд Уильям прислал мне в Сомюр самое роскошное приглашение. Отец, конечно, возражал, но ему было не до этого: он как раз собирался в очередную поездку. Наша дорогая матушка заявила, что семья должна быть представлена на свадьбе, и настояла на своем, благослови ее господь. Твой английский друг прислал за мной корабль, словно это карета. О! И я не одна! Со мной Фредерик. Он отращивает нелепые бакенбарды. Ты должна сказать ему, что они выглядят ужасно. Эти бакенбарды царапают мне лицо, и я не хочу, чтобы он их носил.

Маргарита вдруг осознала абсурдность ситуации. Она вышла замуж на несколько месяцев раньше сестры, но еще не видела своего мужа. Она испытующе посмотрела на Иоланду.

– Ты сама выглядишь… цветущей, сестра. Ждешь ребенка?

Иоланда густо покраснела.

– Надеюсь! Мы старались, Маргарита. Это так замечательно! Первый раз было немного неприятно, но, наверное, не больнее, чем укус пчелы. А потом…

– Иоланда! – с негодованием воскликнула Маргарита, покраснев не меньше сестры. – Я не желаю это слышать!

Она замолчала и, немного подумав, поняла, что желает, и даже очень.

– Ну ладно. Думаю, пока Фредерик начнет искать тебя, у нас есть немного времени. Расскажи мне все – я же должна знать, чего ожидать. Что это имеешь в виду под «немного неприятно»?

Смущенно хихикнув, Иоланда взяла сестру под руку и повела по дорожке подальше от дома.

Все было по-другому, и в то же время точно так же. Когда Маргарита садилась в карету в том же самом подвенечном платье, в котором она была в Туре, у нее возникло ощущение дежавю. Но сегодня хотя бы было прохладно – настоящее благословение, если учесть, насколько массивным было ее облачение.

Иоланда сидела напротив. Маргарите казалось, что она выглядит более взрослой. Возможно, это стало следствием замужества, а может быть, сыграло роль то, что теперь она была настоящей графиней. Ее муж Фредерик держался чопорно в своей жесткой тунике. На коленях у него лежал меч. Маргарита обратила внимание на то, что он так и не избавился от длинных бакенбард – от висков до линии нижней челюсти. Он говорил, что бакенбарды его отца пользуются большой популярностью в их приходе, и Маргарита подумала, что сестре будет нелегко заставить его побриться. Однако вся его чопорность улетучивалась, когда он смотрел на Иоланду. Проявления их взаимной любви были очевидны и трогательны. Трясясь на ухабах, они льнули друг к другу и держались за руки.

Утро прошло в суматохе и волнении. Уильям несколько раз ездил верхом в аббатство и обратно, завершая последние приготовления. Затем он вымылся и переоделся в чистую одежду в одной из верхних комнат. Маргарита уже была представлена дюжине мужчин и женщин, которых она не знала, когда дом начал заполняться оживленно беседовавшими и смеявшимися гостями. Маргарита очень хорошо помнила Сесилию Йорк, и, по всей вероятности, ей только почудились нотки презрения в комплиментах, которые та расточала по поводу ее платья. Лорд Йорк чопорно поклонился ей и сказал, что он рад видеть ее на второй свадьбе точно так же, как и на первой. Его жена пробормотала несколько слов, смысл которых Маргарита не уловила, но она заметила, что они вызвали улыбку у Йорка, когда тот наклонился, чтобы поцеловать ее руку. Почему-то это вызвало у нее раздражение.

Усилием воли она отогнала неприятные мысли. Сегодня ей предстояла встреча с мужем. Она наконец увидит его лицо. Болтаясь в карете из стороны в сторону, она мысленно молила Бога, чтобы король не оказался уродом или калекой. Уильям уверял ее, что Генрих вполне симпатичен, но она знала, что он не мог сказать ничего иного. В душе девушки смешались в равной мере страх и надежда. Ей оставалось лишь смотреть на проплывавшие мимо зеленые изгороди и паривших в небе птиц. У нее чесался лоб, поскольку горничные сильно стянули волосы назад, но она не осмеливалась прикоснуться к нему, чтобы не стереть пудру, и лишь кусала губы. В ее волосы были вплетены цветы, а кожу лица стягивало из-за всевозможных красок и мазей, нанесенных после ванны, принятой ею на рассвете. Она старалась не дышать слишком глубоко, дабы не упасть в обморок из-за того, что тесное платье впивалось в грудь.

Маргарита поняла, что они приближаются к аббатству Святой Марии и Святого Иоанна Богослова, по тому, как местные жители целыми семьями обступили дорогу. По случаю свадьбы подмастерья получили выходной. Все облачились в праздничные одежды, предназначавшиеся для посещения церкви, чтобы поприветствовать женщину, которая должна была стать королевой Англии. Маргарита смотрела на толпы стоявших вдоль обочин людей, которые кричали и махали руками.

Никто не выбегал на дорогу, и Маргарита имела возможность видеть спереди и сзади на некотором расстоянии четырнадцать других карет, направлявшихся к церкви аббатства. Ее сердце колотилось под платьем, и она приложила руку к груди, чтобы ощутить его биение. Итак, в этой церкви ее должен ждать Генрих, двадцатитрехлетний король. Она пристально смотрела вперед, надеясь увидеть его, хотя и понимала, что это бессмысленно. Король Генрих наверняка уже вошел в церковь, заметив на дороге приближающуюся кавалькаду. Скорее всего, он расположился у алтаря, а рядом с ним стоял Уильям.

У Маргариты кружилась голова, и она боялась лишиться чувств, не успев дойти до церкви. Видя состояние сестры, Иоланда достала веер и принялась обмахивать ее. Маргарита откинулась на спинку скамьи и закрыла глаза.

Церковь аббатства составляла часть большого комплекса зданий. В этот день монахи были освобождены от работы на полях. Маргарита видела рыбные садки, обнесенные стенами сады, виноградники и другие сооружения. Обежавший карету Фредерик помог ей выйти, поддержав за руку.

Кареты, которые ехали впереди, уже были пусты, и возле дверей церкви ее приветствовали гости, смеявшиеся и переговаривавшиеся друг с другом. Маргарита принялась искать глазами Уильяма, пока не вспомнила, что он должен находиться в церкви, и увидела Дерри Брюера, стоявшего рядом с герцогом и герцогиней Йорк. Когда она в сопровождении сестры и стайки горничных проходила мимо, Дерри улыбнулся ей. Она увидела, как он сказал что-то Йорку, после чего тот сразу посерьезнел. Когда Маргарита приблизилась к дверям, гости потянулись за ней, словно стадо гусей за главной гусыней.

– Да благословит тебя Бог, Иоланда, за то, что ты здесь, со мной, – сказала она. – Одна я бы просто не выдержала.

– На моем месте должен быть отец, но он опять уехал в поисках титулов. Ты готова увидеть своего короля? Волнуешься?

– Да… У меня кружится голова. Побудь рядом со мной, пока я не приду в себя, хорошо? Это платье слишком тесное.

– За это время ты выросла, Маргарита. Прошлым летом оно не было таким тесным. У тебя увеличилась грудь, и готова поклясться, что ты стала выше ростом. Должно быть, и в самом деле английское мясо пошло тебе на пользу!

Иоланда шутливо подмигнула ей, но Маргарита лишь вздохнула и покачала головой:

– Не говори глупостей, сестра. Так шутить, когда я собираюсь выйти замуж!

– По-моему, это самый подходящий момент в жизни, – возразила Иоланда. В ее глазах вспыхнули огоньки, и она перешла на английский: – Так ты, черт возьми, собираешься замуж или нет?

– Да, но не так, как ты об этом говоришь, – ответила Маргарита, будучи не в силах сдержать улыбку.

Она сделала еще один глубокий вдох и кивнула монахам, стоявшим у дверей. Расположенные внутри мехи надулись воздухом, и сложнейший в мире механизм создал давление. Раздались первые аккорды, и все присутствующие в церкви почти одновременно обратили взоры на переступившую порог невесту.

Барон Жан де Рош был счастлив, хотя даже бренди не спасал его от холодного ветра. Он чувствовал приближение весны. Никто не воюет зимой. Мало того, что в холодный сезон воюющую армию никак не прокормить, это еще и ужасное время для битвы. От холода немеют руки, от дождя промокает одежда, и солдаты могут в любой момент исчезнуть в темноте. Он оглянулся на следовавшую за ним небольшую группу рыцарей и ухмыльнулся, обнажив розовые верхние десны, лишившиеся зубов. Он ненавидел эти зубы. Они болели так сильно, что он не перестал ненавидеть их даже после того, как избавился от них. День, когда он согласился на то, чтобы ему удалили их с помощью щипцов, стал одним из счастливейших в его взрослой жизни. Полный рот крови и необходимость макать хлеб в молоко были невысокой ценой за освобождение от мучительной боли. Он почувствовал, что с того самого дня его жизнь стала неуклонно улучшаться, как будто раньше этому препятствовали больные зубы. Завернув назад верхнюю губу, он пожевал щетину усов. Внизу ему тоже удалили несколько зубов, но только коренные, располагавшиеся сзади, поскольку они начали гнить. Теперь, улыбаясь, он являл миру ровный ряд желтых зубов в передней части нижней челюсти.

Жизнь хороша для человека со здоровыми зубами, подумал он. Протянув руку назад, он с невыразимым удовольствием похлопал увесистые седельные мешки. Жизнь хороша и для человека, проявившего инициативу и отправившегося впереди армии в Мэн. Де Рош был поражен, увидев разграбленные дома в Анжу. Казалось, англичане только и занимались тем, что копили деньги, подобно алчным мелким торговцам, каковыми они, в сущности, и являлись. На глазах де Роша рыцари обогащались за один день. Французские лорды быстро смекнули, что есть смысл обыскивать повозки, направлявшиеся на север. Как правило, изгнанные поселенцы забирали с собой только самое ценное имущество. Зачем тратить время на то, чтобы рыться в барахле, оставленном в домах? Конечно, часть того, что попадало в руки аристократов, они отдавали королю – по крайней мере, насколько было известно де Рошу. Они могли себе это позволить. Эти люди уже богаты и станут еще богаче после того, как захватят английские фермы и города. Его лицо помрачнело, когда он мысленно сравнил их благосостояние со своим. Его люди вполне могли быть отнесены к категории захудалых рыцарей. Еще годом ранее де Рош подумывал о том, не отправить ли их всех восвояси, пока сам не прослыл захудалым бароном. На него нахлынули горькие воспоминания.

Все его родовые фермы постепенно уходили за долги, и однажды наступил момент, когда у него почти ничего не осталось. Тогда он пристрастился к карточной игре, благодаря своему другу, которому впоследствии перерезали горло. Де Рош задавался вопросом, найдутся ли в Мэне люди, которые согласятся играть с ним. Да, одно время его преследовали неудачи, но теперь у него было золото, и он знал, что играет лучше большинства людей, с которыми пересекались его пути. Если фортуна проявит к нему благосклонность, он сможет удвоить, а то и утроить состояние, добытое для него его людьми. Де Рош улыбнулся, обнажив верхнюю десну и нижние зубы. Он выкупит замок отца и вышвырнет этого парня в снег за то, что тот вздумал насмехаться над ним. Это будет только начало.

Лошадиные копыта застучали по каменным плитам – верный признак того, что они приближались к городу. Де Рош пустил свою лошадь иноходью, размышляя, стоит ли рисковать, заезжая туда. В его распоряжении имелась лишь дюжина рыцарей. Этого было вполне достаточно для того, чтобы забрать все, что им нужно, на ферме или в небольшой деревне. Города иногда имели возможность нанимать ополченцев, а у де Роша не было ни малейшего желания вступать в настоящее сражение. И все же он не был разыскиваемым преступником, а его отряд представлял собой авангард победоносной французской армии. Опережая своих соотечественников на какие-нибудь сорок миль, они имели возможность снимать сливки. Де Рош счел за лучшее сначала выяснить, какова обстановка, а потом уже принять решение.

– Едем, – приказал он. – Если в городе все спокойно, посмотрим, чем там можно поживиться. Если встретим ополченцев, остановимся на ночь на постоялом дворе, как обычные путешественники.

После целого дня пути его люди явно утомились, но продолжали оживленно переговариваться и смеяться. Они неплохо разжились золотом и серебром, а прошлым вечером наткнулись на сельский дом с тремя сестрами. При этом воспоминании де Рош почесал у себя между ног в надежде, что он не подцепил опять вшей. Он терпеть не мог брить волосы на лобке и потом опаливать его огнем.

Разумеется, первым время с сестрами провел он, как ему и полагалось по праву. Его люди сразу сочинили множество небылиц по поводу этой встречи, которыми они отныне будут развлекаться в течение нескольких месяцев, и теперь он посмеивался, слушая все более и более красочные подробности. Когда они уезжали оттуда этим утром, де Рош настоял на том, чтобы дом был сожжен. Живые свидетели могли создать ему некоторые проблемы, но на очередные обугленные развалины шедшая за ним армия не обратит никакого внимания. Мало ли они оставили их за собой!

Он увидел, что сзади и сбоку к нему приближается Альбер. Этот старик жил с их семьей, сколько он помнил себя, обучая верховой езде и выполняя особые поручения его отца. Альбер не носил доспехов, но всегда имел при себе длинный нож, почти меч, и, как прежде его отец, де Рош находил его весьма полезным человеком в непростых ситуациях разного рода.

– В чем дело, Альбер? – спросил он.

– Недалеко отсюда жила моя тетка, когда я был мальчиком. В нескольких милях отсюда к западу находится замок с солдатами.

– И что с того? – раздраженно произнес де Рош.

Ему не понравилось, что слуга осмелился публично подвергать сомнению его смелость.

– Прошу прощения, милорд. Я просто подумал, что вам не помешает знать об этом. В городе мы можем столкнуться не только с женщинами.

Де Рош с недоумением смотрел на старика. Следует ли расценивать его слова как оскорбление? Он не верил своим глазам, но Альбер с вызовом смотрел на него, не отводя взгляда.

– Должен ли я напоминать тебе о том, что наше маленькое путешествие имеет целью устранить всех англичан с пути короля и его армии? У них было время убраться отсюда, Альбер. Многие из них так и сделали. Те, кто остался, поставили себя вне закона, будь то мужчина, женщина или ребенок. Воспротивившись воле своего собственного короля, Альбер, они стали изменниками. Мы делаем праведное дело.

Пока он говорил это, его отряд проехал мимо фермера, стоявшего с опущенной головой. На его повозке высилась гора пастернака. Несколько рыцарей, проезжая, наклонились и взяли по паре штук. Крестьянин бросил на них гневный взгляд, но ничего не сказал. Эта сцена почему-то оказала на де Роша умиротворяющее воздействие. Он вспомнил, что прошлой ночью Альбер не попользовался женщинами. Кажется, старик укоряет его.

– Займи место в конце строя, Альбер. Я не ребенок, чтобы выслушивать твои нотации.

Альбер пожал плечами и отъехал в сторону, пропуская вперед остальных. Де Рош еще некоторое время не мог успокоиться из-за дерзости старика. Этот человек точно не воспользуется богатствами Мэна, подумал он и поклялся, как только они соединятся с армией, оставит Альбера на произвол судьбы и вынудит его побираться, несмотря на годы верной службы.

Они достигли окраины города уже на закате. Им предстояла долгая зимняя ночь после короткого зимнего дня. Де Рош чувствовал смертельную усталость, его одежда пропиталась потом, но при виде качавшейся на ветру раскрашенной вывески постоялого двора у него сразу поднялось настроение. Он и его люди передали своих лошадей конюхам и бросили жребий, кто останется с животными, после чего остальные отправились ночевать. Де Рош провел их внутрь дома и громким голосом заказал вина и еды. Он не заметил, как несколько минут спустя сын владельца постоялого двора выбрался из дома и помчался по улице что было сил, будто за ним гнался сам дьявол.

Глава 12

Войдя в церковь, Маргарита выдохнула, и только тут поняла, как долго сдерживала дыхание. Перед ней встали два маленьких мальчика из какой-то аристократической семьи. Один из них постоянно оглядывался, когда они шли под звуки органа сквозь толпу к перегородке из резного дерева, скрывавшей за собой алтарь. К рукам мальчиков, облаченных в красные одежды, были привязаны высушенные длинные ветки розмарина. Следовавшая за ними Маргарита ощущала запах травы. Казалось, каждый из присутствующих держал в руке высушенные цветы или золотистые пучки пшеницы. Глядя на проходящую мимо них невесту, они шуршали одеждами, рассматривали ее, улыбались и шепотом обменивались комментариями.

Мальчики и подружки невесты остановились у перегородки, и только Иоланда прошла с ней внутрь. Сестра пожала ей руку и тоже отступила в сторону, чтобы сесть в кресло. Маргарита впервые увидела Генриха. От облегчения у нее закружилась голова. Даже сквозь туманившую взор вуаль она видела, что он не калека, даже шрамов нет. Король выглядел довольно симпатичным: лицо овальной формы, темные глаза, черные кудрявые волосы, закрывавшие уши. На голове у него была простая золотая корона, и его свадебный наряд не отличался особой роскошью: темно-красная туника с поясом, доходившая до лодыжек, скрытых под шерстяными чулками кремового цвета, и поверх нее тоже темно-красный, расшитый золотой нитью плащ, застегнутый тяжелой пряжкой на плече. На правом бедре у него висел меч – серебряный клинок с золотой гравировкой. Его облик производил впечатление сдержанной простоты. И тут Маргарита увидела его улыбку. Она покраснела, осознав, что слишком пристально смотрит на жениха. Генрих кивнул ей, и невеста направилась к нему, стараясь идти медленным шагом.

Громкость звучания органа постепенно нарастала, и когда огромные, выходившие в поле двери затворились, по толпе прокатился приглушенный ропот. Очень немногие могли видеть алтарь, но все увидели невесту и были этим вполне довольны.

Пространство перед алтарем было гораздо теснее. В отличие от остальных помещений церкви, здесь стояли кресла, и Маргарита прошла мимо сидевших в несколько рядов изысканно одетых лордов и леди. Некоторые из них обмахивались веерами – скорее по привычке, поскольку в церкви было прохладно.

Маргарита приблизилась к Генриху, чувствуя легкий озноб. Она с удовлетворением отметила, что он выше ее. Все страхи, в которых она даже не могла себе признаться, улетучились, как только пожилой аббат заговорил на звучной латыни.

Она едва не подпрыгнула, когда Генрих протянул руку, поднял вуаль и откинул ее. Он рассматривал ее с неменьшим интересом, и Маргарита поняла, что король тоже никогда прежде не видел ее лица. Сердце гулко билось у нее в груди. Дрожь в теле усилилась, и у нее возникло ощущение, будто она отдала достаточно много тепла, чтобы вобрать в себя весь холод церкви. Генрих улыбнулся опять. Ее глаза наполнились слезами, и она видела словно сквозь густую пелену.

Аббат был суров, или, по крайней мере, Маргарите так казалось. Его голос заполнял все пространство церкви, когда он спрашивал, существуют ли препятствия к заключению брака – прежние помолвки или кровное родство. Маргарита увидела, как Генрих протянул аббату свиток с папским разрешением, перевязанный золотистой лентой. Тот с поклоном принял свиток и, хотя уже давным-давно ознакомился с его содержанием, для проформы окинул взглядом, после чего передал одному из монахов. Хотя они приходились друг другу кузеном и кузиной, он знал, что между ними нет кровного родства.

Маргарита, по примеру Генриха, преклонила колени. Затем, опять же по его примеру, поднялась на ноги. Она едва следила за церемонией и только слышала латинские фразы, которые как будто звучали у нее внутри. Проникавший сквозь витражи свет расцвечивал пол у алтаря яркими зелеными, красными и синими узорами. Глаза Маргариты широко раскрылись, когда она услышала свое имя, увидела, как Генрих повернулся к ней, и почувствовала, что он взял ее за руку. Его голос звучал нежно и спокойно.

– Я беру тебя, Маргарита Анжуйская, в жены, чтобы с этого дня быть с тобой вместе, в радости и горе, в богатстве и бедности, в здоровье и болезни, пока смерть не разлучит нас, если так определит святая церковь. В этом я клянусь тебе.

Маргарита чувствовала прикованные к себе взгляды английских лордов и леди, когда она, в состоянии, близком к панике, силилась вспомнить слова, которые должна была произнести. Генрих наклонился, чтобы поцеловать ее руку.

– Теперь ваша очередь, Маргарита, – прошептал он.

Неожиданно напряжение в ней спало, и нужные слова всплыли в памяти.

– Я беру тебя, Генрих Английский, в мужья, чтобы с этого дня быть с тобой вместе, в радости и горе, в богатстве и бедности, в здоровье и болезни, быть покорной и послушной тебе в постели и за столом, пока смерть не разлучит нас, если так определит святая церковь. В-этом-я-клянусь-тебе.

Последние слова она произнесла скороговоркой и испытала большую радость от того, что ей удалось сделать это без ошибок. Она услышала смешок Уильяма, и даже суровый аббат не смог сдержать улыбку.

Маргарита застыла на месте, в то время как новоявленный супруг взял ее левую руку и надел на безымянный палец кольцо с рубином. Стараясь дышать полной грудью в своем тесном платье, она снова почувствовала головокружение. Когда аббат велел им преклонить колени и лечь ниц, она упала бы, если бы Генрих не держал ее за руку. Их головы и спины покрыли куском чистой белой ткани, и на мгновение у нее возникло ощущение, будто она осталась наедине с мужем. Когда началась служба, Маргарита почувствовала, что Генрих повернулся, и, встретившись с ним взглядом, она склонила голову в немом вопросе.

– Вы прекрасны, – прошептал он. – Уильям сказал мне, что я должен говорить так, но это истинная правда.

Маргарита хотела было ответить ему, но, когда он опять взял ее за руку, расплакалась от избытка чувств. Генрих с изумлением взглянул на нее. Тем временем служба подошла к концу.

– Если мы сделаем это, то уже не остановимся, – сказал Томас, наклонившись к барону Стрэйнджу. – Как только французский король узнает, что в Мэне идут бои, он тут же придет сюда со своими солдатами, и они не будут терять времени, дегустируя виноград и деревенских девчонок. С приходом весны здесь воцарятся смерть и разрушение, и это будет продолжаться до тех пор, пока мы не погибнем или не переломаем хребты французам. Ты понимаешь это, барон? Мало убить нескольких солдат и скрыться в лесах, подобно Робин Гуду или какому-либо другому отверженному. Если мы сегодня ночью предпримем нападение, никто из нас уже не сможет вернуться домой, пока не будет все кончено.

– Томас, я не могу сказать это людям, – ответил Стрэйндж, устало потирая ладонью лицо. – У них не останется никакой надежды. Они пошли за мной, чтобы отомстить французам – возможно, перерезать несколько глоток. Ты же хочешь, чтобы они воевали с армией. Большинство из них все еще надеются, что король Генрих или лорд Йорк пришлют солдат, чтобы спасти нас. Если этого не произойдет, они просто разбегутся.

Томас Вудчерч покачал головой и криво усмехнулся.

– Они не разбегутся, если не увидят, что собираешься бежать ты, или, может быть, что погиб я. Я знаю этих людей, барон. Они не сильнее французов. Они могут сражаться только до тех пор, пока у них хватает духа. Но они убийцы, барон, каждый из них. Они любят убивать других людей куском хорошего железа, стоя плечом к плечу со своими друзьями. Они презирают трусов – и они не разбегутся.

Их разговор прервал тихий свист. Напоследок Томас бросил на своего собеседника многозначительный взгляд и поднялся на ноги. Уже давно опустились сумерки. Они находились вблизи дороги, освещенной лунным светом.

С расположенного неподалеку постоялого двора вышел, пошатываясь, рыцарь с непокрытой головой, державший шлем под мышкой, и принялся рыться свободной рукой у себя между ног. За ним последовали еще двое. Они явно искали место, где можно было бы опорожнить мочевой пузырь. Чтобы снять металлический гульфик, требовалось определенное время. Томас хорошо помнил запах, стоявший над полем битвы, когда рыцари опорожняли мочевой пузырь и кишечник прямо под себя, полагаясь на то, что их оруженосцы очистят доспехи после сражения.

Он не спеша наложил стрелу на тетиву. Он хотел выманить их всех и сейчас обдумывал, как бы это сделать. Если позволить французам забаррикадироваться на постоялом дворе, они смогут продержаться там сколь угодно долго, имея в своем распоряжении обилие еды и выпивки. Томас повернулся к барону.

– Я выманю их на улицу, – сказал он, – а ты дашь команду идти в атаку, когда наступит подходящий момент. Никто не должен двигаться, и никто не должен приходить ко мне на помощь, что бы ни случилось. Ты понял? Передай это им. Да, еще скажи, чтобы они не стреляли мне в спину.

Когда барон Стрэйндж исчез в сумерках, Томас снял стрелу с тетивы, положил ее обратно в колчан и прислонил лук к стене. Похлопав себя по бедру, он удостоверился в том, что его большой охотничий нож на месте. Сделав глубокий вдох, англичанин ступил в полосу лунного света и направился к трем французским рыцарям.

Один из них уже стонал от облегчения, испуская струю мочи на дорогу, в то время как двое других смеялись над ним. Томас неслышно приблизился к ним на расстояние в несколько шагов. Ближайший к нему рыцарь подпрыгнул от неожиданности, затем выругался и рассмеялся по поводу своего испуга, увидев, что перед ними стоит всего один человек.

– Еще один крестьянин! Ей-богу, они плодятся здесь, как кролики. Идите-ка своей дорогой, мсье, не искушайте судьбу.

Томас видел, что рыцарь нетвердо стоит на ногах. Он толкнул его, и тот с металлическим звоном рухнул на дорогу.

– Французские ублюдки! – крикнул он. – Убирайтесь домой!

Он подошел ко второму рыцарю, в изумлении таращившему глаза, и с силой пнул его по ноге. Тот последовал за первым.

– Сегодня ты совершил большую ошибку, сынок, – произнес третий рыцарь.

Этот француз стоял на ногах несколько тверже остальных, и Томас отступил назад, когда тот вынул из ножен меч.

– Ты думаешь, что можешь напасть на благородного человека безо всяких последствий?

Рыцарь шагнул в его сторону.

– На помощь! – изо всех сил завопил Томас, а затем крикнул то же самое по-французски: – Aidez-mois!

Рыцарь бросился на него, но Томас быстро увернулся. Он слышал, как тяжело дышит противник после попойки на постоялом дворе. Если схватка будет складываться не в его пользу, подумал Томас, всегда можно убежать.

Первый поверженный им рыцарь с шумом поднимался на ноги, когда двери постоялого двора с треском распахнулись, и с дюжину людей в доспехах выбежали на улицу с мечами в руках. Они увидели крестьянина, танцующего вокруг с трудом двигающегося рыцаря, и рассмеялись.

– Ты не можешь поймать этого дьявола, Пьер? Попробуй проткнуть ему печень!

Рыцарь ничего не ответил, полностью сосредоточившись на человеке, который привел его в ярость и которого он твердо вознамерился убить.

Томас начал покрываться потом. Он увидел, что один из первых трех рыцарей вытащил узкий кинжал и пытается подобраться к нему сбоку, чтобы либо напасть на него самому, либо подогнать его поближе к Пьеру, вооруженному более солидным оружием. Пьяно посмеиваясь, он едва держался на ногах, но с каждой секундой подбирался к Вудчерчу все ближе.

Томас услышал команду Стрэйнджа и тут же бросился ничком на землю.

– Он упал! – радостно крикнул кто-то по-французски. – Он что, споткнулся, Пьер?

Голос захлебнулся в свисте стрел. Одна за другой, срываясь с туго натянутой тетивы, они с глухим чавканьем проникали в щели доспехов, врезались в мясо рыцарей, отталкивая их назад и сбивая с ног. Французы ревели и выли, но поток стрел не иссякал. Землю оросила кровь.

Томас поднял голову и увидел перед собой рыцаря, который только что шел на него с кинжалом. Некоторое время тот с недоумением смотрел на оперенные стрелы, торчавшие из его ключицы и бедра, а затем, издав крик ужаса, повернулся лицом к невидимым противникам и сделал несколько неуверенных шагов, подволакивая раненую ногу. Поднявшись на ноги, Томас достал нож и подошел к нему сзади. Крепко схватившись за шлем, он резко откинул голову испуганного рыцаря назад, обнажив звенья латного воротника, защищавшего горло. Мягкое железо не выдержало удара тяжелого лезвия, и нож пронзил шею. Томас несколько раз провернул его в одну и другую сторону. Рыцарь всхлипнул, захлебываясь кровью. Томас извлек нож и шагнул назад, позволив ему осесть на землю.

Большинство французов лежали без движения. Остальные, все раненные, сгрудились вокруг своего предводителя. Де Рош с ужасом смотрел, как несколько десятков людей, облаченных в темные одежды, с длинными луками в руках, вышли из боковых улиц и спустились, словно пауки, с крыш домов. Обступив французов, они стояли и безмолвно смотрели на них.

Хозяин постоялого двора выглянул из дверей и, увидев перед собой эту жуткую картину смерти, перекрестился. Раздраженным жестом Томас сделал ему знак скрыться в доме и закрыть за собой двери, что тот и поспешил сделать.

– Мсье! – обратился к нему де Рош. – Вы сможете получить за меня выкуп. Вас интересует золото?

– У меня есть золото, – ответил Томас.

Де Рош огляделся. Пути отступления для него и четырех раненых рыцарей были отрезаны.

– Вы отдаете себе отчет в том, что король Франции находится всего в нескольких милях отсюда? Мы с ним словно братья. Сохраните мне жизнь, и жители этого города не подвергнутся наказанию.

– Вы даете обещание? Клянетесь честью? – спросил Томас.

– Да, клянусь честью!

– А как насчет остального Мэна? Вы оставите эту землю в покое? Уведет ли ваш король отсюда свою армию?

Де Рош заколебался. Ему хотелось ответить утвердительно, но это была бы настолько откровенная ложь, что он не осмелился. Его голос дрожал от отчаяния.

– Мсье, к сожалению, не в моих силах уговорить короля сделать это.

– Очень хорошо. Да пребудет с вами Господь, милорд.

Томас вполголоса отдал команду лучникам, стоявшим рядом. Французский барон вскрикнул и поднял руку. Одна из стрел пронзила его ладонь.

– Обыщите тела, – распорядился Томас, ощущая страшную усталость. – Перережьте им глотки на всякий случай. Нельзя допустить, чтобы остались свидетели.

Люди в темных одеждах буднично приступили к делу, как будто резали свиней или гусей. Один из рыцарей задергал ногами, когда его прижали к земле, но это продолжалось недолго.

Возникший из темноты Рован с висевшим на плече луком подошел к отцу. В лунном свете его лицо выглядело очень бледным. Томас хлопнул его по плечу.

– Неприятная работа, – сказал он.

Рован кивнул, бросив взгляд на груду мертвых тел на дороге.

– Французы разозлятся, когда узнают.

– Ну и замечательно, – отозвался Томас. – Я хочу, чтобы французы разозлились так, что у них помутился бы разум, и они напали бы на нас, как это было при Азенкуре. Я был тогда еще мальчиком, Рован. Едва достиг возраста, позволявшего мне носить воду для сэра Хью. В тот самый день я начал тренироваться в стрельбе из лука и занимаюсь этим по сей день.

Лондон оказался слишком большим, чтобы его можно было сразу впитать в себя. Маргарита и ее муж проехали верхом от Титчфилдского аббатства до Блэкхита, где она впервые увидела Темзу, а мгновением позже – первый в ее жизни вздувшийся труп, плывший по течению.

Стоял холодный ясный день. На ярко-синем небе не было ни единого облачка. Ее встречали мэр и олдермены[12], облаченные в синие мантии с алыми капюшонами. Среди участников процессии царила атмосфера праздничного веселья. Маргариту подвели к огромному паланкину на колесах, в который были впряжены лошади в белых атласных попонах. С этого места она ехала туда, куда ее везли, и при каждом удобном случае бросала сверху вниз взгляд на своего супруга, ехавшего верхом сбоку от паланкина. Маргарита с изумлением смотрела на гигантские толпы, сопровождавшие процессию. Она даже не подозревала о существовании такого количества народа. Казалось, весь город бросил дела, чтобы посмотреть на нее. Люди толкались, вскарабкивались на крыши домов, забирались на плечи друзей, лишь бы хоть на мгновение увидеть Маргариту Английскую. От приветственных криков у нее заболели уши. Она ощущала их кожей.

Город полностью встал, когда процессия достигла огромного моста через реку, соединявшего столицу с южными графствами и побережьем. Маргарита старалась не таращить глаза подобно сельской девушке, но Лондонский мост производил невероятное впечатление, представляя собой едва ли не целый город, протянувшийся над водой на своих побеленных кирпичных арках. Мимо нее проплывали десятки мастерских и жилых домов, построенных прямо на мосту. Там имелись даже общественные туалеты, и она покраснела при виде нависавших над рекой досок, снабженных круглыми сиденьями. Она открывала для себя одну странность за другой, и вдруг посредине моста паланкин остановился. По обе стороны теснились трехэтажные здания, на мостовой была устроена небольшая площадка, наподобие сцены, усыпанная свежесрезанным камышом. На ней стояли в ожидании две женщины – разукрашенные и одетые, как греческие богини. Маргарита с изумлением смотрела, как они приблизились к ней и возложили ей на плечи гирлянды цветов.

Одна из них начала декламировать стихи, перекрикивая шум толпы. Маргарита успела понять только то, что она воздает похвалы миру, как вдруг щелкнул кнут, и сцена осталась сзади. Она оглянулась, чтобы посмотреть на Иоланду, ехавшую верхом в дамском седле рядом с мужем Фредериком. Встретившись взглядом, сестры с трудом сдержались, чтобы не рассмеяться от удовольствия и удивления.

У Маргариты уже давно не было крошки во рту. Организаторы путешествия упустили из виду эту маленькую деталь. Запах улиц в некоторой мере подавлял ее аппетит, но к тому времени, когда процессия достигла Вестминстерского аббатства, она уже ослабла от голода. Лошадям, везшим паланкин, дали возможность отдохнуть в последний раз, и Генрих взял ее за руку, чтобы ввести внутрь.

Было странно ощущать тепло его руки. После свадьбы в Титчфилдском аббатстве она не знала точно, что ее ожидает в ближайшем будущем. В последующие дни она практически не оставалась наедине с молодым королем. Уильям и согбенный лорд Сомерсет, казалось, старались уводить от нее короля при каждой удобной возможности. Спала она в одиночестве, а когда интересовалась, с каждым разом все настоятельнее, где король, почтительные слуги отвечали ей, что он отправился в ближайшую часовню, чтобы провести ночь в молитвах. Она уже начала подумывать, не правда ли все то, что говорил ей отец об англичанах. Во Франции не так часто встречались женщины, остававшиеся девственницами в течение недели после свадьбы. В тот самый момент, когда он вводил ее по белым каменным плитам в старейшее аббатство Англии, Маргарита сжала руку Генриха, чтобы привлечь к себе внимание мужа, и увидела в его глазах выражение счастья.

Она едва сумела подавить вздох восхищения, увидев интерьер, гораздо более обширный и величественный, чем даже в кафедральном соборе Тура, под сводчатым потолком из камня. Вверху, в холодном воздухе, кружили воробьи, и Маргарите показалось, что она ощущает присутствие Бога в открытом пространстве.

Все места на деревянных скамьях древней церкви были заняты. При виде такого количества людей у нее подкосились ноги, и Генриху пришлось поддержать ее за талию.

– Осталось не так долго, – произнес он с улыбкой.

Появившиеся перед ними епископы с золотыми жезлами подвели их к двойному трону, где они простерлись ниц перед алтарем и получили благословение, прежде чем занять подобающие им места на глазах тысяч людей. Блуждавший взгляд Маргариты уткнулся в самодовольное лицо отца, сидевшего в первом ряду. Радость ее несколько померкла, но она принудила себя чопорно кивнуть ему. Она, конечно, догадывалась, что любой отец захочет присутствовать на церемонии коронации своей дочери, но его не было на свадьбе, и он не потрудился сообщить ей о своем намерении приехать в Англию.

Некоторые из присутствующих ели и пили, наслаждаясь праздничной атмосферой. Желудок Маргариты содрогался при виде холодных жареных цыплят, которых передавали по рядам. На плечи ей надели широкую белую с золотом мантию, и архиепископ начал церемонию, заговорив на латыни.

Казалось, она сидит уже целую вечность, боясь пошевелиться. Ей не запомнилась ни одна клятва, которую она дала как супруга и королева. По крайней мере, защита безопасности королевства не принадлежала к числу ее обязанностей. Архиепископ все говорил, и его слова заполняли окружающее пространство.

Маргарита отчетливо ощущала вес короны, водруженной на ее голову. Она инстинктивно подняла руку и прикоснулась к холодному металлу – в тот самый момент, когда собрание разразилось аплодисментами и радостными криками. У нее все поплыло перед глазами, и она закусила губу, чтобы не лишиться чувств. Итак, она стала королевой Англии. Генрих взял ее за руку, помог спуститься с трона и повел между рядов обратно к выходу.

– Я чрезвычайно доволен, – сказал он, стараясь перекричать шум. – Мы нуждались в перемирии, Маргарита. Я не могу проводить каждую ночь в молитвах. Иногда мне нужно спать, и без перемирия я опасался худшего. Теперь вы королева, и я могу прекратить мои ночные бдения.

Маргарита в смущении взглянула на мужа, но он улыбался, и она склонила голову, продолжив свой путь по залитому солнцем Лондону, сопровождаемая взглядами тысяч и тысяч людей.

Деревья уже покрылись зелеными почками, а Томас все еще дрожал на холодном, почти зимнем ветру. Он тосковал по теплу, хотя и знал, что вместе с ним в Мэн придут французы. Минул месяц с того дня, когда его люди убили французских рыцарей и их барона. Даже Стрэйндж был вынужден признать, что сладкий вкус мести в корне изменил настроение людей. Численность их отряда возросла вдвое за счет тех, кто уже готовился покинуть Францию.

Томас искоса взглянул на сына, лежавшего на животе в зарослях колючего кустарника, и усмехнулся. Рован превратился в настоящего мужчину. Он боялся за парня, но и не мог отослать его – по крайней мере, сейчас. Слишком многие верили Томасу и полагались на него. Ему было хорошо известно, что подумали бы люди, отправь он сына в Англию. Половина из них тотчас разбежалась бы.

Томас заметил впереди какое-то движение и приподнялся, зная, что его никто не увидит. В отдалении показались всадники, ехавшие очень медленно, дабы не опережать бредущих рядом с ними людей.

– Ты видишь их, Рован? Сегодня Бог на нашей стороне, парень. Это я тебе говорю.

Рован только ухмыльнулся в ответ. Они принялись наблюдать за этой смешанной конно-пешей группой, медленно двигавшейся по дороге. Всадников было около сорока, но Томаса гораздо больше заинтересовали те, что шли пешком. Они были вооружены луками, очень похожими на его собственный, и примерно вдвое превосходили по численности сопровождаемых ими всадников. По мнению Томаса, эти лучники были на вес золота.

Когда группа приблизилась к ним на несколько сотен ярдов, Томас поднялся на ноги. Он расположил свой лук так, чтобы его было видно, но чтобы при этом тетива оставалась ненатянутой, поскольку знал, что они остерегаются засады, забравшись столь глубоко в Мэн. Он увидел, что они замедлили шаг, заметив двух незнакомцев вблизи дороги, и ему не составило труда выявить среди них того, кто отдавал приказы остальным. Он оставил барона Стрэйнджа сзади, но сейчас пожалел об этом. Аристократы имеют особый стиль и манеру общения, и они с сыном могли вызвать подозрение у командира.

– Если это западня и меня схватят, беги через кусты, словно кролик, – сказал вполголоса Томас. – А пока оставайся здесь. Ты понял, Рован?

Тот неохотно кивнул. Томас двинулся вперед, и, когда он появился на дороге, группа остановилась. Он чувствовал на себе взгляды более чем сотни пар глаз, но все его внимание было сосредоточено на их командире.

– Вудчерч? – окликнули его, когда он приблизился к ним на двадцать шагов.

– Да, это я, – ответил Томас.

Лорд с облегчением вздохнул.

– Барон Хайбери. Это мои люди. Мне сказали, если я встречу вас здесь, то вы можете организовать небольшую охотничью вылазку.

– Вам правильно донесли, милорд.

Томас подошел к нему, и они обменялись крепким рукопожатием. У Хайбери была огромная черная борода лопатой.

– Герцог Йорк категорически настаивал на том, чтобы не было никаких частных вторжений в Мэн, мистер Вудчерч. Меня и моих людей здесь нет – надеюсь, вы понимаете. Однако, если мы отправимся охотиться на оленей и встретимся с какими-нибудь французскими насильниками и убийцами, в подобных обстоятельствах я не могу отвечать за поведение моих людей.

На его лице появилась недобрая улыбка, и Томас подумал, не было ли среди пострадавших его друзей или родственников. Он кивнул в знак согласия с этими правилами игры.

– Долго ли вы идете, милорд, и откуда? – спросил он.

Барон шмыгнул носом.

– Уже несколько недель, из Нормандии. А до этого моя семья владела небольшим имением в Анжу. Надеюсь, мне еще доведется когда-нибудь увидеть его.

– По этому поводу ничего не могу сказать вам, милорд. Но охота в Мэне хорошая, это я вам гарантирую.

– Стало быть, поохотимся. Тогда ведите нас, Вудчерч. Полагаю, у вас имеется что-нибудь вроде лагеря. Моим людям нужен отдых.

– Разумеется, милорд, – сказал Томас с улыбкой. – Позвольте мне проводить вас.

Он повел за собой английских лучников, которые не выказывали ни малейших признаков усталости. К нему присоединился Рован, и он представил сына своим спутникам. Те проявили интерес не столько к самому юноше, сколько к его луку. Заметив это, Томас ухмыльнулся.

– Можете посоревноваться с ним на стрельбище, ребята. Ставлю на него золотой.

Суровые лица лучников немного просветлели при мысли о подобной перспективе.

– Ставлю два золотых на моих людей, – произнес из-за их спин Хайбери.

Томас прикоснулся к своему лбу в знак согласия. День начался хорошо, и была надежда на то, что закончится он еще лучше. Он старался не думать о том, что французская армия идет маршем по полям и долинам Мэна.

Глава 13

Внезапность – великая сила, подумал Томас. Она ощущается подобно монетам в ладони: весомая и ценная, но дважды не потратишь. Ему не раз доводилось видеть французских солдат, но никогда еще не маршировали они такими стройными рядами, как сейчас, по главной дороге южного Мэна. Те, с которыми он сталкивался в юности, представляли собой банды нищих – жалких, голодных, одетых в рваное тряпье, которое им удалось где-нибудь стащить. В неподвижном воздухе отчетливо звучали голоса французов, распевавших песни. Томас в негодовании потряс головой. Эти звуки оскорбляли его до глубины души.

В английскую армию солдаты набирались из жителей беднейших кварталов Лондона, Ньюкасла, Йорка, Ливерпуля и других городов, из шахтеров, крестьян и подмастерьев, которые лишились работы, поссорившись со своими хозяевами, и которым некуда было идти. Сам он пошел воевать добровольцем, но было много таких, кто не мог устоять перед соблазном в виде лишней кружки эля, когда через деревню проходили вербовщики. В любом случае, как бы ты ни оказался в армии, обратной дороги не было, что бы там ни воображал о планах на жизнь. Дезертиров нещадно вылавливали – пожалуй, это было единственное в армии, что работало как следует.

Вспомнив первые месяцы своего обучения воинскому искусству, Томас помрачнел. Он ушел в армию после того, как избил отца, чего тот давно заслуживал. Ничего другого ему не оставалось: в противном случае он рисковал предстать перед магистратом, поскольку выбил отцу все передние зубы. Сейчас, спустя долгие годы, он жалел только о том, что не убил его. Отец давно умер, не оставив ему в наследство ничего, кроме буйного нрава, скрытого за внешней невозмутимостью.

Он познакомился с Дерри Брюером в первый же день, когда четыре сотни новобранцев учили ходить строем. В течение месяца они даже не видели оружия, только бесконечную муштру. Дерри гонял их до полного изнеможения, а в конце занятий мог ударом кулака свалить кого-нибудь из них на землю. Томас невесело усмехнулся. Когда-то они дружили, но это Дерри лишил его принадлежавшей ему земли, это Дерри несет ответственность за дьявольскую сделку, в результате которой Анжу и Мэн отошли французам. Что бы теперь ни случилось, они не могли оставаться друзьями.

Томас бросил взгляд на своих людей, расположившихся у линии деревьев. Поначалу он смеялся над кусками зеленой шерсти, которые они использовали, говоря, что это ухищрение не помогло в свое время и старику Робин Гуду. Приготовление смеси синей вайды[13] с желтым красителем, дававшей краску насыщенного зеленого цвета, отнимало много времени в ущерб стрелковой практике. Тем не менее Томасу пришлось признать, что, по крайней мере, в этом отношении Стрэйндж был прав. Даже если противнику стало бы известно, где они находятся, увидеть их, притаившихся в засаде, было нелегко. Томас попытался рассмотреть среди них Рована. Он не замечал в своем сыне признаков наследственной вспыльчивости. Вероятно, это было связано с тем, что он впитал в себя в большей степени молоко матери, нежели родовую желчь Томаса. А может быть, она еще проявится в нем, когда дело дойдет до сражения, как это произошло когда-то с ним самим. Это было еще одно свойство, роднившее его с Дерри. У них обоих внутри жила ярость, только распалявшаяся в пылу битвы. Как бы они ее ни прятали, она сидела в груди и скреблась в рёбра, просясь на свободу. Ей достаточно было дать повод.

Томас медленно повернул голову и посмотрел на дорогу. По ней спокойно шли и ехали верхом люди, словно направляясь на праздник. Французы не выдвигали вперед разведчиков, и он обратил внимание на то, как тепло они одеты и как хорошо вооружены. Он заметил даже отряд арбалетчиков, которые шествовали по дороге, неся свое грозное оружие на плече. При виде этой картины его охватило отвращение.

Чуть дальше можно было увидеть свиту французского короля – на прекрасных серых лошадях, в ярких синих и красных шлемах. Стояла весна, и они уже заняли Анжу. На протяжении нескольких месяцев каждый из них наслаждался жизнью за счет английских поселенцев. Томас ощерился. Две дюжины его стрел были наготове. Зимой он потратил часть золота, вырученного за шерсть и мясо, на то, чтобы оперить как можно больше стрел. Одно не вызывало сомнений: его люди не смогут забрать свои стрелы.

Он было подумал, не подпустить ли французского короля вплотную, прежде чем начать атаку. Если бы они сумели вогнать ему в горло стрелу, это значительно поспособствовало бы их успеху. Известие об этом разнеслось бы по всей Франции, подобно удару набата, и французы поняли бы, что Мэн будет сражаться. Но солдаты личной гвардии короля могли себе позволить нагрудники из толстого железа. Многие из них носили под доспехами дополнительные слои кожи и толстой ткани. Это существенно утяжеляло их снаряжение, но все они были крупными, могучими мужчинами, и лишний вес никак не сказывался на их воинских навыках.

Томас медлил. Он еще раз задумался о лежавшей на нем ответственности и преимуществах внезапности. Когда ее эффект исчерпает себя, он и его люди окажутся перед разъяренной массой солдат. Перед армией, имевшей сотни всадников, которые будут гнать их по полям и перелескам, словно лис. Ему уже случалось видеть подобное, и он знал, каково приходится лучникам, застигнутым на открытом пространстве. Он не мог допустить, чтобы это произошло с Рованом, Стрэйнджем, Хайбери и всеми остальными, кто доверил ему свою жизнь. Томас не мог точно сказать, когда он стал предводителем этой разношерстной группы, но даже Хайбери признал за ним это право – окончательно после того, как он чуть не подрался со Стрэйнджем во время дискуссии об их общих предках.

Воспоминание об этом вызвало у Томаса улыбку. Стоял прекрасный вечер. Его люди сидели в лесу вокруг огромного костра, смеясь и распевая песни. Может быть, точно так же проводил вечера Робин Гуд со своими товарищами.

В конце концов он принял решение. Целью должен стать король. Один-единственный удачный выстрел мог решить успех всего дела – такой шанс упускать нельзя. Основные силы французской армии шли вслед за ним, всего в двухстах ярдах, по поросшему кустарником полю, которое упиралось в обширный лесной массив. При Азенкуре командование английской армии выставило десять тысяч лучников, способных поражать на этом расстоянии цель размером с человеческую голову, производя по десять-одиннадцать выстрелов в минуту. Он заставил лучников Хайбери и своих ветеранов упражняться ежедневно, пока они не оказывались в состоянии пройти его личный тест – когда их руки обретали силу, достаточную для того, чтобы расколоть сгибом локтя два ореха.

Томас медленно поднялся и сделал глубокий вдох. На него падала пятнистая тень. В четверти мили от него вслед за ним поднялись соратники, постукивая нервно дрожавшими пальцами по своим лукам – наудачу. Он поднес к губам висевший на шее на ремешке охотничий рожок, издал пронзительный звук, отпустил его и навел стрелу на первую цель.

Услышав звуки рожка, ближайшие к нему французские солдаты удивленно огляделись. Томас наблюдал в прицел за тем, как рыцарь в доспехах ехал вдоль леса наклоненных назад копий, желая выяснить, что случилось. Солдаты указали на линию деревьев, и рыцарь, пришпорив лошадь и подняв забрало, поскакал в сторону лесной чащи.

Томас не мог читать, а если бы даже и умел – слова расплывались у него перед глазами. Но на расстоянии он все еще обладал острым зрением лучника. Он видел, как рыцарь наклонился вперед, что-то высматривая.

– Внезапность, – прошептал Томас.

Он спустил тетиву. Стрела попала рыцарю прямо в лицо в тот самый момент, когда он уже раскрыл рот, чтобы крикнуть. Рыцарь откинулся назад и свалился с лошади.

Из чащи в строй солдат полетели стрелы – залп за залпом, в ритме, знакомом Томасу, как ритм собственного дыхания. Именно для этого он тренировал и тренировал их до тех пор, пока кончики пальцев у них не распухали до размеров виноградины. Его лучники наклонялись и вытаскивали из черной земли предварительно воткнутые туда стрелы, вставляли их в тетиву, которую плавно натягивали. Щелчки, сопровождавшие каждый выстрел, музыкой звучали в его ушах. Четверть мили и двести человек, выпускающих стрелу за стрелой в плотные боевые порядки противника.

Охваченные паникой французские солдаты сбивались в беспорядочные толпы и беспомощно вскрикивали, когда в них вонзались стрелы. Сотни тел уже рухнули на землю, когда Томас торжествующе закричал без слов, увидев, что град стрел обрушился на королевскую свиту.

Рыцари, окружавшие короля Карла, поднимали над ним щиты, пытаясь защитить его от стрел, отдавали приказы солдатам, но падали один за другим. Над долиной разнеслись звуки рожков, и Томас увидел, как тысяча или больше солдат бросились вперед. Рыцари и всадники пришпоривали лошадей, выхватывали из ножен мечи и мчались к кровавой полосе в авангарде армии, напоминавшей след, оставленный ногой великана, который прошелся по живым людям.

Томас послал в короля три драгоценных стрелы с острыми наконечниками и затем снова переключился на людей, стоявших перед ним. Урон, причиненный противнику, превзошел его ожидания, но он видел, что многие стрелы не достигали целей.

– Цельтесь в рыцарей и лошадей! – крикнул он своим людям.

Сто лучников почти одновременно повернулись, высматривая одни и те же цели. Несколько рыцарей, скакавших галопом на помощь королю, погибли, еще не успев долететь до земли, и каждый из них был пронзен десятком стрел. Томас выругался, увидев, что король вертится в седле, явно живой, хотя у окружавших его рыцарей на доспехах проступали красные пятна. Они начали оттеснять короля назад, пробиваясь через напиравшие вперед массы солдат, но лучники продолжали стрелять, пока у них не вышли стрелы.

Томас заглянул в свой колчан, хотя уже знал, что он пуст. Казалось, двадцать четыре стрелы были израсходованы в одно мгновение. В рядах французской армии царил хаос. Толпы обезумевших людей метались между грудами трупов.

Пора уходить, подумал Томас. Он с удовольствием наблюдал за разворачивавшейся перед ним картиной, стараясь запечатлеть ее в памяти. Однако времени у него было мало, и он отыскал взглядом французского короля. Тот все еще был жив. Рыцари продолжали толкать его назад, прикрывая своими телами. Томас почувствовал, что ему трудно дышать. Он набрал в легкие как можно больше воздуха и еще раз протрубил в рожок.

При звуках сигнала шеренга лучников рассеялась, они повернулись спиной к французам и бросились в лесную чащу. Сзади протрубили другие рожки, и Томас испытал болезненный страх преследуемого охотниками зверя.

Громко и хрипло дыша, он продирался через кусты, огибал деревья, ударялся плечами о сучья, падал, поднимался и продолжал бежать что было сил. Он услышал храп лошадей и стук копыт. Это в лес въехали рыцари. Слева от себя он увидел, как упал на землю один из его людей, и вдруг, откуда ни возьмись, появился французский рыцарь и прицелился копьем в спину силившегося подняться на ноги лучника.

Томас прибавил скорости, напуганный тем, как быстро французы оправились от шока. Он лелеял надежду, что их догнал всего лишь рыцарь, вырвавшийся вперед. Если они оказались способны предпринять столь быструю контратаку, он может потерять половину своих людей, прежде чем они доберутся до лугов за лесом.

Он услышал стук копыт, сопровождаемый звоном упряжи, прямо у себя за спиной. Инстинктивно рванувшись в сторону, он услышал ругательство на французском языке и понял, что целившийся в него рыцарь промахнулся. Копье воткнулось в землю рядом с ним. Томас не осмелился оглянуться, хотя услышал звон извлекаемого из ножен меча, и лишь втянул голову в плечи, ожидая удара. В этот момент деревья перед ним расступились, и он понял, что преодолел милю. Так быстро он еще никогда не бегал.

Вырвавшись на залитый весенним солнцем луг, он оказался лицом к лицу с шеренгой своих людей, стоявших с луками на изготовку. Он бросился на землю, и над его головой засвистели стрелы. Услышав жалобное ржание, он впервые отважился посмотреть назад и увидел, что у лошади его преследователя, у которой из груди торчали несколько стрел, подкосились передние ноги, и сам он свалился на землю.

Томас с трудом встал и, тяжело дыша, побрел в сторону шеренги лучников, где они загодя приготовили запасные колчаны со стрелами. Он вознес хвалу Богу, что они оказались быстрее его в беге по пересеченной местности. Упавший рыцарь начал подниматься на ноги. Томас вытащил из колчана стрелу и выпустил в него, прицелившись в шею.

Луг представлял собой широкую полосу открытого пространства, поросшую папоротником и колючим кустарником, с несколькими дубами, росшими вокруг пруда. Лучшее место для засады трудно было найти. Его знали все местные жители, которые в детстве устраивали здесь игры и ловили рыбу.

Томас окинул взглядом шеренгу и с облегчением вздохнул, увидев Рована среди других. Во время стремительного броска через лес они потеряли нескольких человек. Но прежде чем он успел позвать сына, из леса выкатилась лавина всадников, ломая ветки деревьев и усыпая землю молодой листвой.

Они погибли сразу же, как только появились на залитом солнцем лугу. Последние лучники Томаса бродили среди лежавших на земле тел. Несколько его людей погибли от рук своих же товарищей, стрелявших во все, что двигалось. Некоторые агонизировали, умирая от полученных ран.

Сердце у Томаса бешено колотилось в груди, и он ждал, когда его биение вновь обретет свой обычный ритм. Из леса до его слуха доносились звуки рожков и треск сучьев, но на лугу никто больше не появлялся. Внезапность. Он в полной мере использовал ее. Теперь французы знали, что они будут сражаться за Мэн. Он громко выругался при мысли о том, что французский король остался в живых. Всего один прицельный выстрел, и они одержали бы победу сегодня же – может быть, даже спасли бы его ферму и семью.

Томас подождал еще немного, но ни один рыцарь так больше и не выехал из леса. Он потянулся за рожком, но обнаружил, что тот исчез, а на шее, в том месте, где висел ремешок, образовалась красная, болезненная полоса. Он не помнил, в какой момент потерял рожок, и несколько мгновений растеряно ощупывал шею, после чего поднес к губам пальцы и пронзительно свистнул.

– Уходим! – крикнул он и махнул правой рукой, болевшей от напряжения.

Его люди тут же повернулись и побежали трусцой в направлении деревьев, росших на противоположной стороне луга. Два человека несли своего друга, в то время как другие остались лежать, истекая кровью и тщетно моля о помощи. Он заткнул уши, чтобы не слышать голоса, взывавшие к нему.

Маргарита полюбила лондонский Тауэр. И отнюдь не только потому, что по сравнению с ним Сомюр выглядел жалкой лачугой. Он представлял собой комплекс зданий, каждое из которых занимало площадь, на которой могла бы разместиться целая деревня, и было обнесено высокой стеной с массивными воротами. Маргарита начала изучать эту древнюю крепость в центре самого могущественного города Англии, исследуя каждый ее уголок, и мысленно присваивая его себе, как она сделала это в Сомюре с вороньей комнатой и тайными коридорами.

Подувший с приходом весны свежий ветер не мог рассеять стоявший в Лондоне смрад. Даже там, где сохранились римские канализационные трубы, после сильных дождей древняя грязь поднималась на поверхность и мутной волной скатывалась по склонам холмов. При этом большинство улиц не было оборудовано стоками. Ночные горшки опорожнялись из окон прямо в уличные канавы, где их содержимое перемешивалось с вдавленным в грязь навозом, кишками и свернувшейся кровью зарезанных свиней. Запах на улицах стоял неописуемый. Прежде чем выйти из дома и отправиться по своим делам, лондонцы надевали поверх обуви высокие деревянные башмаки.

Когда планеты на небе выстраивались непонятным для нее образом, ядовитые испарения и летние эпидемии собирали богатый урожай среди населения города. Уильям сказал, что прежде, когда его отец был ребенком, в Англии жило куда больше народа, но в последнее время война и болезни постоянно облагали город ужасной данью. Целые деревни зарастали травой после того, как крестьяне бежали куда глаза глядят или умерли, забытые всеми, в заколоченных домах. И все же Лондон жил. Говорили, что его жители закалились, обретя способность дышать каким угодно воздухом и есть что угодно.

Маргарита содрогнулась, подумав об этом. Стояла весна. На бледно-голубом небе, словно нарисованные, висели белые облака. На высоте стены, окружавшей Тауэр, парили птицы, и воздух казался достаточно свежим. По этой причине она и решила прогуляться здесь. Солдаты, с которыми она заговаривала, краснели под взглядом пятнадцатилетней королевы.

Она смотрела на юг, рисуя в воображении Сомюр, расположенный далеко за морем. В письме ее мать подробно обрисовала финансовую ситуацию, которая сложилась в семье, но эту проблему Маргарита смогла решить весьма успешно. Стоило ей сказать одно лишь слово, как Генрих сразу же согласился послать в Сомюр огромную сумму, достаточную для содержания замка в течение двух лет, а то и дольше. Вспомнив об этом, Маргарита нахмурилась. Ее супруг был чрезвычайно сговорчив. Он во всем соглашался с ней и выполнял все ее желания. Однако она чувствовала, что здесь что-то не так. Она ни с кем не осмеливалась поделиться своими сомнениями, а Иоланда уже давно вернулась в поместье своего мужа. Одно время она размышляла, не написать ли ей письмо, но потом решила, что ее письма наверняка будут читать, по крайней мере, первые несколько лет. Интересно, думала она, удастся ли ей задать вопросы, которые не вызовут подозрения у Дерри Брюера. Она покачала головой, признавая свою неспособность утаить что-либо от этого невероятно проницательного человека.

В этот момент предмет ее мыслей прервал их ход, появившись на стене с улыбкой на лице.

– Ваше величество! – воскликнул он. – Мне сказали, что вы здесь. У меня мурашки пошли по телу, когда я представил, как вы падаете вниз и разбиваетесь насмерть. Думаю, не прошло бы и года, как это повлекло бы за собой войну – и все из-за какого-нибудь расшатавшегося камня или неверного шага! Я был бы в высшей степени признателен вам, если бы вы спустились со мной вниз. Как, полагаю, и караульные.

Он приблизился к ней, галантно взял под руку и потянул ее к ближайшей лестнице, ведущей вниз. Маргариту охватило раздражение, и она оказала ему сопротивление.

– Ваше величество? – произнес Дерри с уязвленным видом.

– Я не упаду, мастер Брюер. И я не ребенок, чтобы со мной нужно было нянчиться подобным образом.

– Едва ли король обрадуется, узнав о том, что его супруга разгуливает по стенам, миледи.

– В самом деле? А мне кажется, он этому очень обрадуется. Он наверняка скажет: «Если Маргарита желает этого, Дерри, я не возражаю», вы так не думаете?

Несколько мгновений они пристально смотрели друг другу в глаза, после чего Дерри отпустил ее руку, пожав плечами.

– Хорошо, как скажете. Все мы в руках Господа, ваше величество. Сегодня утром мы обсуждали с вашим супругом важные государственные дела. Смею предположить, что король неправильно истолковал некоторые ваши слова, но он приказал мне разыскать вас. Вы ничего не хотите сказать мне, миледи?

Маргарита взглянула на него, пожалела, что рядом нет Уильяма, и попыталась понять, в какой мере она могла доверять Дерри Брюеру.

– Мне приятно, что он вспомнил об этом, мастер Брюер. Это вселяет в меня надежду.

– У меня при себе документы, которые он должен скрепить печатью, ваше величество. Желательно сегодня. Я не могу отвечать за последствия, если произойдет еще одна задержка.

Маргарита глубоко вздохнула, не без труда подавляя приступ гнева.

– Мастер Брюер, я хочу, чтобы вы выслушали меня. Понимаете? Я хочу, чтобы вы перестали говорить и послушали.

От удивления Дерри вытаращил глаза.

– Разумеется, ваше величество. Я понимаю. Просто я…

Она подняла руку, и он замолчал.

– Я находилась вместе с моим мужем, когда он принимал благородных лордов и членов парламента. Они подали ему петиции и подробно обсуждали с ним его финансовое положение. Я видела, как вы приходили и уходили, мастер Брюер, с пачками документов в руках. Я видела, как вы водили рукой Генриха, когда он лил воск и ставил печать.

– Я не понимаю, ваше величество. Мы готовили распоряжение об отсылке денег вашей матери. Не это ли стало причиной вашей озабоченности? Король и я…

Она вновь подняла руку, прервав словесный поток Дерри.

– Да, мастер Брюер. Я тоже запустила руку в кошелек короля. Вам не следует говорить об этом. В конце концов, он мой супруг.

– И мой король, ваше величество, – твердо произнес Дерри. – Я имею с ним дело и помогаю ему столько лет, сколько вы живете на свете.

Маргарита внутренне сжалась под его холодным взглядом. У нее перехватило дыхание, гулко забилось сердце. Но этот разговор был слишком важен для нее, и она, сделав глубокий вдох, взяла себя в руки.

– Генрих хороший человек, – сказала она. – В нем нет ни подозрительности, ни злобы. Вы ведь не будете отрицать это? Он не читает петиции и законы, которые подписывает, а если и читает, то очень невнимательно. Он верит людям, мастер Брюер, и стремится угодить всем, кто приходит к нему со своими бедами или неотложными делами. В том числе и вам.

Дерри в смущении отвел взгляд, устремив его поверх стены, за ров, на петлявшую внизу темную ленту Темзы. За воротами под башней Святого Фомы люди в лодках прощупывали дно реки длинными шестами с крючками на концах. Дерри знал, что прошедшей ночью там утопилась молодая беременная женщина. Люди видели, как она, поддерживая рукой живот, перелезала через поручень моста. Они, разумеется, подбадривали ее криками, пока она не прыгнула вниз, где ее поглотили темные воды. Лодочники искали ее тело, чтобы продать его потом корпорации хирургов. Члены этой корпорации особенно хорошо платили за тела беременных женщин.

– Ваше величество, в ваших словах есть доля правды. Король действительно доверчив, и именно поэтому рядом с ним должны находиться преданные люди! Поверьте мне, я способен определить, кого следует подпускать к нему, а кого нет.

– Стало быть, вы считаете себя его сторожем, мастер Брюер? – Маргарита перестала нервничать, и ее голос приобрел твердость. – Quis custodiet ipsos custodes? – это не тот самый случай? Вы знаете латынь, мастер Брюер? Кто устережет самих сторожей?

Дерри закрыл глаза и подставил лицо ветру, дабы тот осушил выступивший на лбу пот.

– За свою жизнь я слышал не так много латыни, ваше величество. Вам всего пятнадцать лет, а я уже больше десятилетия стою на страже безопасности королевства. Вам не кажется, что я уже доказал свою честность?

– Вероятно, – сказала Маргарита, не желая уступать. – Хотя редкий человек не воспользуется абсолютным доверием к нему со стороны короля.

– Я тот самый человек, ваше величество, клянусь честью. Я никогда не искал титулов или богатства и отдавал все свои силы, служа верой и правдой во славу Генриха и его отца.

Произнося эти слова, Дерри стоял, опираясь руками о каменную стену. Маргарите неожиданно стало стыдно, хотя ее не покидало ощущение того, что Дерри Брюер пытается манипулировать ею – точно так же, как королем. Она призвала на помощь все свои душевные силы.

– Если вы говорите правду, то не станете возражать против того, чтобы я читала документы, которые приносят Генриху. Ведь так, мастер Брюер? Если вы действительно человек чести, как утверждаете, вам от этого не будет никакого вреда. Я попросила у Генриха разрешение на это, и он предоставил мне его.

– Да, он сделал это, – мрачно произнес Дерри. – Вы будете читать их все? В таком случае судьба королевства будет зависеть от мнения пятнадцатилетней девушки, не обладающей ни юридическими знаниями, ни опытом управления. Вы понимаете, о чем просите и какие последствия это за собой повлечет?

– Я не помню, чтобы о чем-то просила, мастер Брюер! – резко ответила Маргарита. – Я передала вам то, что сказал король Англии. От того, подчинитесь вы этому приказу или нет, зависит, сохранится ли за вами ваша должность. В любом случае я буду читать все документы. Каждое прошение, каждый приказ, каждый закон. Я буду изучать все то, что мой муж скрепляет восковой печатью.

Дерри повернул голову в ее сторону, и она увидела ярость в его глазах. Он терпит поражения с того самого момента, когда сегодня утром король Генрих отказал ему в его просьбе. Отказал! Дерри попросил короля просмотреть пачку документов, но тот с видимым сожалением покачал головой и предложил ему показать их его супруге. Он не мог поверить в это.

Маргарита смотрела на него с вызовом. Спустя некоторое время Дерри решительно кивнул.

– Очень хорошо, ваше величество. Если вы пройдете со мной, я покажу вам то, что вы желаете увидеть.

Они спустились по лестнице в главный двор площадью в несколько акров, заполненный солдатами и слугами, словно центр крупного города в базарный день. Дерри прокладывал путь через толпу, а Маргарита следовала за ним, исполненная решимости не уступить ни малейшей доли того, что ей удалось завоевать, чем бы это ни оказалось.

Белая башня являлась старейшей частью крепости. Она была построена из камня, привезенного Вильгельмом Завоевателем[14] из французского города Кан почти пятью столетиями ранее. Жестом Дерри пригласил Маргариту подняться по лестнице, которая заканчивалась дверью. В военное время лестница убиралась, благодаря чему башня становилась практически неприступной. Оказавшись внутри массивных внешних стен, они миновали часовых, поднялись еще по одной лестнице и прошли через дюжину комнат и коридоров, прежде чем подошли к толстой дубовой двери.

В обширной комнате, возвышавшейся над крепостью, под балками наклонной крыши, покрытыми многовековым слоем сажи, сидели многочисленные писцы и водили перьями по листам пергамента или перевязывали свитки разноцветными лентами, после чего передавали их своим начальникам. У Маргариты округлились глаза, когда она увидела большие рулоны пергамента, свисавшие с потолка и лежавшие на тележках.

– Этих запасов хватит всего на несколько дней, ваше величество, – пояснил Дерри. – Пергамент правит королевством. Он поступает сюда и выходит отсюда, попадая в руки аристократов, купцов, арендаторов и фермеров, в виде сотен документов – договоров, прошений, долговых расписок. Все они проходят через эту комнату. Такие же комнаты имеются в Вестминстерском и Виндзорском дворцах.

Он повернулся к ней, в то время как писцы застыли на месте, осознав, что их шумные и душные владения почтила своим присутствием сама королева.

– Ни один человек не в состоянии прочитать все это, ваше величество, – продолжал Дерри с самодовольным видом. – И, прошу прощения, в том числе ни одна женщина. Та малая часть, которая попадает к королю, проходит через руки старших писцов, а затем передается гофмейстеру и мажордомам. Люди вроде лорда Саффолка, являющегося мажордомом королевского хозяйства, читают некоторые из этих документов, на некоторые из них отвечают, и представляют на рассмотрение, опять же, только часть из них. Вы хотите остановить все это, миледи? Вы хотите своими руками и глазами заткнуть трубу, проходящую по этой комнате. Если вы возьметесь читать все это, то увидите дневной свет только годы спустя, ваше величество. Скажу вам откровенно, я не хотел бы для себя такой судьбы.

Впечатляющая картина, открывшаяся перед ней, и мертвая тишина, установившаяся в комнате с ее появлением, вызвали у нее благоговение. Она ощутила на себе взгляды писцов, словно по ее коже поползли жучки, и содрогнулась. Она заметила торжество в глазах Дерри, довольного тем, что ему удалось продемонстрировать ей неосуществимость ее затеи. Только для ознакомления с документами, находившимися в этой комнате, потребовалась бы целая жизнь, а он сказал, что они были составлены в течение нескольких дней. Ей очень не хотелось отказываться от привилегии, завоеванной с таким трудом, и она не знала, что ответить. Казалось бы, ответ был очевиден – она будет читать только самые важные требования и прошения, те, что попадают в собственные руки Генриха. И все же, если она сделает это, Дерри Брюер будет контролировать огромную массу корреспонденции, изучение которой относится к компетенции короля. Он показал ей огромную комнату с многочисленными писцами и грудами документов, дабы доказать свою правоту. Она начинала понимать, насколько в самом деле могуществен, а следовательно, и опасен этот человек.

Она улыбнулась, адресуя свою улыбку в большей степени писцам, нежели Дерри. Положив ладонь ему на руку, она заговорила спокойным, мягким тоном:

– Я буду просматривать только те пергаменты, которые должен подписывать мой муж, мастер Брюер. Я попрошу Уильяма, лорда Саффолка, пересказывать мне содержание остальных, раз он в своей новой должности читает так много документов. Я уверена, он будет говорить мне, какие из них имеют значение, а какие можно оставлять на усмотрение гофмейстера и остальных. Вам не кажется, что это весьма разумное решение? Я благодарна вам за то, что вы показали мне эту комнату и тех, кто трудится здесь безо всякого вознаграждения. Я расскажу о них мужу.

Услышав эти слова, писцы заулыбались, тогда как Дерри лишь сухо кашлянул.

– Как вам будет угодно, ваше величество.

Он продолжал улыбаться, хотя внутри у него все кипело. Если бы на месте Маргариты был кто-то другой, ему удалось бы уговорить Генриха отказаться от своего решения. Но что он мог поделать с супругой короля? Молодой женщиной, которая каждый вечер остается с ним наедине в королевских покоях? Не девственница ли она еще? – подумалось ему, ибо это могло бы послужить объяснением ее стремления проводить свое время столь необычным образом. К сожалению, он не мог спросить у нее об этом.

Когда они спускались из белой башни по лестнице, Дерри сначала хотел взять ее под руку, но потом передумал. Маргарита подобрала полы платья и пошла по ступенькам вниз без его помощи.

Глава 14

Джек Кейд споткнулся, попытавшись сплясать джигу на аккуратно постриженном газоне. В эту безлунную ночь единственным источником света на многие мили вокруг был дом, который он поджег. Взмахнув руками, чтобы сохранить равновесие и не упасть, он выронил кувшин и едва не расплакался, увидев, как тот разбился на две равные части и его драгоценная жидкость растекается по земле. В одной из половинок кувшина все еще оставалось немного огненной воды. Он поднял глиняный осколок и выпил его содержимое, не обращая внимания на то, что острые края впились ему в губы. В темных окнах отражались языки пламени, постепенно подбиравшиеся к крыше.

– Я пьяный кентский мужик, ты, валлийский трус! Я именно такой, каким ты меня называл, когда в последний раз полосовал мне спину. Я буян и сын шлюхи! И сейчас я подпалил твой дом! Выйди и посмотри, что я приготовил для тебя! Ты в доме, магистрат? Ты меня видишь? Тебе еще не жарко?

Джек швырнул осколок кувшина в пламя и с трудом побрел прочь, пошатываясь. Его лицо заливали слезы. Когда сзади к нему подбежали двое мужчин, он повернулся, оскалился и принял бойцовскую стойку, пригнув голову и прижав к груди кулаки.

Бежавший впереди был примерно такого же крепкого сложения, с бледным, веснушчатым лицом, копной нечесаных рыжих волос и бородой.

– Спокойно, Джек! – крикнул он, отбивая сильный удар, направленный в его голову. – Это я, Патрик – Пэдди. Я твой друг, ты это помнишь? Ради бога, беги, иначе тебя повесят.

Джек с ревом стряхнул его с себя, освободившись от его объятий, и повернулся обратно к дому.

– Я не уйду отсюда до тех пор, пока этот трус не вылезет наружу! – завопил он так, что было почти невозможно разобрать его слова. – Слышишь ты, валлийский ублюдок? Я жду тебя!

Второй подбежавший мужчина был худой, костлявый, с ввалившимися щеками и длинными голыми руками. Роберт Эклстон был таким же бледным и оборванным, как и двое других. Кожу его ладоней покрывали черные пятна, которые походили на тени, создаваемые колыхавшимися языками пламени.

– Ты уже показал ему, Джек, – сказал Эклстон. – И, честное слово, показал хорошо. Дом будет гореть всю ночь. Но Пэдди прав. Тебе следует смываться, пока не появились бейлифы[15].

Эклстон не успел договорить, как Джек повернулся к нему, схватил его за воротник кожаной безрукавки и приподнял, оторвав ноги от земли. В ответ Эклстон едва заметным движением приставил к его горлу лезвие ножа. Каким бы пьяным Джек ни был, прикосновение холодной стали заставило его замереть на месте.

– Ты грозишь мне ножом, Роб Эклстон? Своему товарищу?

– Ты первый начал, Джек. Осторожно поставь меня на место, и я уберу нож. Мы друзья, Джек. Друзья не дерутся друг с другом.

Джек опустил его на землю, и Эклстон, как обещал, сложил нож и сунул его за пояс. Джек снова заговорил, и они все одновременно повернули головы в сторону дома. Сквозь треск горевших бревен до них донеслись детские крики и плач.

– Черт возьми, Джек. Там его ребята, – сказал Пэдди, потирая ладонью щеку.

Он присмотрелся к дому более внимательно и увидел, что весь первый этаж охвачен огнем, верхние окна еще были целы, но войти внутрь и остаться в живых уже не представлялось возможным.

– Еще вчера у меня был сын, – проревел Джек, сверкая глазами. – Пока его не повесил проклятый Элвин Джаджмент. Пока его не повесил, почти ни за что, валлийский магистрат, который даже родом не из Кента. Будь я вчера здесь, обязательно добрался бы до него.

Пэдди переглянулся с Робертом Эклстоном и покачал головой.

– Нужно сматываться, Роб. Бери его за руку. Завтра они явятся сюда, если еще не в пути.

Эклстон в раздумье почесал подбородок.

– Если бы сейчас в этом доме находились мои ребята, я бы уже выбил окна и выбросил их наружу. Почему он не сделал этого?

– Возможно, потому что мы стоим тут втроем с ножами, Роб, – ответил Пэдди. – Возможно, магистрат предпочитает, чтобы они погибли в огне, нежели чтобы их зарезали у него на глазах. Я не знаю. Ладно, бери его за руку, он не хочет уходить.

Пэдди опять схватил Джека Кейда за бицепс и чуть не упал, когда тот резко выдернул руку. По его вымазанному сажей и грязью лицу снова потекли слезы.

Над головами у них лопнуло оконное стекло, и они отбежали в сторону, прикрываясь руками от осколков. Они увидели магистрата с растрепанными волосами, одетого в грязную ночную рубашку. Окно было для него слишком маленьким, но он высунул в него голову.

– Здесь в доме три мальчика! – крикнул Элвин Джаджмент, обращаясь к ним. – Они ни в чем не виноваты. Вы поймаете их, если я велю им выпрыгнуть из окна?

Все трое молчали. Пэдди бросил взгляд на дорогу, жалея, что он еще не удаляется по ней от этого опасного места. Эклстон наблюдал за тяжело дышавшим и похожим на быка Джеком, сознание которого было затуманено алкоголем. Тот не сводил налившихся кровью глаз со своего врага.

– Почему ты не спускаешься вниз, ты, валлийский ублюдок? – крикнул ему Джек, покачиваясь из стороны в сторону.

– Потому что вся лестница в огне, приятель! Так вы спасете моих мальчиков из милосердия?

– Они все расскажут бейлифам, Джек, – вполголоса произнес Пэдди. – Если эти ребята останутся в живых, мы будем болтаться на виселице.

Джек, задыхаясь, потрясал над головой кулаками.

– Бросай их вниз! – прорычал он. – Я проявлю к ним больше милосердия, чем ты проявил к моему сыну, Элвин Джаджмент, будь ты проклят.

– Ты даешь слово?

– Тебе не остается ничего другого, кроме как поверить кентскому мужику, валлийский ночной горшок.

Какие бы сомнения ни одолевали магистрата, их рассеяли клубы черного дыма, начавшие вырываться из окна по обе стороны от его головы. Он вновь исчез внутри комнаты, и они услышали его кашель.

– Ты уверен, Джек? – тихо спросил Эклстон. – Они достаточно взрослые, чтобы потом опознать нас. Наверное, мне и Пэдди следует исчезнуть.

– Я не знал, что там эти чертовы дети. Мне сказали, он живет один в этом огромном доме, в то время как другие, более достойные люди вынуждены покушаться на чужое имущество, чтобы добыть хотя бы немного пропитания. Люди вроде моего мальчика Стефана. О господи, мой мальчик!

Джек рухнул на колени от охватившего его приступа горя. Он жалобно стонал, и с его губ свисала тонкая нитка слюны, касавшаяся нижним концом травы. Он поднял голову только тогда, когда в окне показался первый ребенок, который плакал от страха.

– Прыгай, щенок! – крикнул он. – Джек Кейд поймает тебя.

– Ради всего святого, Джек, – произнес умоляющим тоном Пэдди. – Никаких имен!

Мальчик прыгнул, постаравшись как можно сильнее оттолкнуться от подоконника, и пролетел по воздуху, словно движущаяся тень, озаренная сзади светом. Несмотря на свое состояние, Джек Кейд легко поймал его и положил в траву.

– Оставайся здесь, – произнес он хриплым голосом. – И не двигайся, иначе я оборву тебе уши.

Тем временем Пэдди поймал второго мальчика, поменьше, и положил его рядом с первым. Они все еще всхлипывали и испуганно смотрели на своих спасителей.

Старший брат пронзительно закричал, когда отец вытолкнул его из окна, которое и для него было слишком мало. Ободрав до крови плечи, он вывалился наружу и с воплем полетел вниз. Джек без всякого труда подхватил парня, словно тот ничего не весил.

В окне опять показалась голова магистрата. Его лицо выражало надежду, смешанную с яростью.

– Благодарю тебя, Джек Кейд, хотя ты будешь гореть в аду за то, что сегодня натворил, пьяный ты осел.

– Что такое? Что ты там говоришь мне, паршивый валлийский…

С ревом умирающего быка Джек бросился к дому. Пэдди и Роберт Эклстон попытались удержать его, но он ускользнул от их рук и всем своим весом обрушился на дверь, выбив ее внутрь и упав на нее сверху. Над его головой полыхнуло пламя, вынудив Пэдди и Роберта отпрянуть назад. Они переглянулись, а затем посмотрели на детей, сидевших в траве с широко раскрытыми, испуганными глазами.

– Я не полезу внутрь, – сказал Пэдди. – Ни за какие райские кущи, ни за какое богатство.

Пэдди и Роб отошли подальше, не спуская глаз с адского пекла.

– Ничего из этого не выйдет, – сказал Пэдди. – Он всегда говорил, что мечтает о грандиозном конце и, похоже, нашел его. Спас детей и вернулся, чтобы убить отца.

Они видели, как Джек исчез за языками пламени внутри дома, откуда до их слуха донесся громкий треск. Спустя некоторое время шум утих, и Эклстон покачал головой.

– Я слышал, в Линкольне набирают рабочих для строительства какого-то моста. Теперь нам здесь будет слишком жарко.

Он замолчал, осознав всю неуместность этих слов в ту самую минуту, когда в горящем доме погибал его товарищ.

– Тогда я мог бы отправиться с тобой на север, – отозвался Пэдди. – Он повернулся к детям, наблюдавшим, как огонь пожирает их дом. – Вы ведь расскажете бейлифам о нас, не так ли? Ведь то, что мы спасли вам жизнь, ничего не значит, правда, ребята?

Двое младших в ужасе затрясли головами, но старший поднялся на ноги, с ненавистью глядя на них.

– Я все расскажу им, – сказал он.

Его глаза, в которых стояли слезы, засветились каким-то странным безумием, когда он услышал вопли отца.

– Вас вздернут за то, что вы сделали.

– О господи, что же это такое? – воскликнул Пэдди, покачав головой. – Будь я более жесток, перерезал бы тебе горло за эту глупую угрозу. Я в своей жизни делал еще и не то, можешь мне поверить. Так что сиди, сынок, и помалкивай. Я не собираюсь убивать тебя, по крайней мере, сегодня. Не в тот момент, когда мой друг погибает без исповеди. Ты знаешь, почему он пришел сюда, парень? Потому что твой отец сегодня утром повесил его сына. Ты знал об этом? За кражу пары ягнят из стада в шестьсот голов. Как это согласуется с твоим праведным гневом, а? Твой отец убил его сына, а он поймал тебя, когда ты выпал из окна.

Мальчик отвел глаза в сторону, не выдержав гневного взгляда ирландца. В этот момент раздался глухой треск. Они повернули головы в сторону дома и увидели, что от него отвалилась целая секция. Пэдди бросился к детям, накрыл их собой и толкнул старшего с такой силой, что тот упал на землю. Эклстон отскочил в сторону, дабы не попасть под град кирпичей, кусков извести и пучков древней соломы. Он огляделся, отыскивая глазами большое тело Пэдди.

– Ты слишком мягок, Пэдди, в этом твоя проблема. Господи, ты не мог…

У него отвисла челюсть, когда он увидел, как Джек Кейд выпрыгнул из образовавшегося проема с телом на руках.

Приземление оказалось довольно жестким. Джек вскрикнул от боли. Он тут же принялся кататься по земле, и в свете огня они увидели, что от его волос и одежды струится дым. Магистрат лежал без чувств, напоминая сломанную куклу. Джек перевернулся на спину и завыл на звездное небо.

Роберт Эклстон склонился над ним. Руки его друга были обожжены и покрыты сажей. Все открытые части его тела были либо покрыты волдырями, либо изранены. Кейд кашлял, тяжело дышал и отплевывался.

– О боже, – простонал он. – Мое горло…

Он попытался сесть и вскрикнул от боли, которую причиняли ему ожоги. Вспомнив о том, что на противоположном конце сада есть пруд, он с трудом поднялся и побрел в его сторону.

Пэдди стоял и смотрел на троих детей, сгрудившихся вокруг своего отца.

– Он… что?.. – прошептал старший мальчик.

– Ты видишь, он дышит. Наверное, не может прийти в себя из-за того, что наглотался дыма. Мне уже приходилось быть свидетелем подобного.

В отдалении послышался всплеск воды. Это Джек Кейд либо упал, либо бросился в пруд. Мальчики хлопали отца по щекам, щипали его за руки. Когда он со стоном открыл глаза, двое младших опять заплакали.

– Что случилось? – спросил он и закашлялся. Его лицо побагровело. По телу волнами пробегали судороги, и, казалось, он вот-вот опять потеряет сознание. Магистрат смотрел на своих сыновей и потирал горло покрытой волдырями рукой, на коже которой из-под слоя сажи проступала кровь.

– Как?.. – Увидев, что рядом с его сыновьями стоят двое мужчин, Элвин Джаджмент, приложив неимоверное усилие, поднялся на ноги и согнулся, упершись руками в колени.

– Где Джек Кейд? – прохрипел он.

– В вашем пруду, – ответил Эклстон. – Он спас вас, ваша честь. И поймал ваших сыновей, сдержав свое слово. И это не имеет никакого значения, правда? Вы спустите на него своих цепных псов, нас всех схватят, а потом наши головы будут красоваться на шестах.

Дом все еще пыхтел и плевался огнем, как вдруг ночной воздух прорезал стук копыт на дороге. Элвин Джаджмент услышал эти звуки в тот самый момент, когда Кейд выбрался из пруда с протяжным стоном.

– Забирай ребят, Пэдди, – неожиданно произнес Роб Эклстон. – Отведи их к дороге и оставь там.

– Нужно сматываться, Роб. Иначе будет поздно.

Посмотрев на своего старого друга, Эклстон покачал головой.

– Отведи их.

Высокий ирландец решил не спорить с ним. Он собрал мальчиков вместе и схватил старшего за воротник, когда тот попытался с криком отбиться от него. Пэдди отвесил ему затрещину, чтобы он замолчал, и поволок через сад, дав знак младшим братьям идти за ними.

Магистрат с тревогой смотрел им вслед.

– Я обещаю, что вас не станут задерживать, – сказал он.

Эклстон ухмыльнулся.

– Я не верю ни единому вашему слову, ваша честь. Мне доводилось встречаться со многими из вас, понимаете? Мне с дружками все равно болтаться в петле, так что я, пожалуй, хоть доброе дело сделаю.

Элвин Джаджмент открыл было рот, чтобы что-то сказать, как Эклстон сделал шаг вперед и резким движением полоснул его ножом по горлу. Лишь на мгновение задержавшись возле тела, дабы удостовериться, что все кончено, он тут же отошел в сторону.

Джек Кейд все еще с трудом брел по саду, когда стал свидетелем того, как его друг убил магистрата. Он попытался крикнуть, но из его сорванного, распухшего горла вырвалось лишь шипение. Эклстон подошел к нему, он оперся на его плечо, и они пошли прочь от горевшего дома.

– А где Пэдди? – прохрипел Джек, сотрясаемый крупной дрожью.

– Он выберется отсюда, Джек, не переживай за него. Он почти так же горазд убивать, как и ты. Господи, Джек! Я уже подумал, что тебе конец.

– Я… Тоже так думал, – простонал Джек Кейд. – Рад… что ты убил его. Ты хороший парень.

– Я вовсе не хороший парень, Джек, ты это отлично знаешь. Я просто рассерженный парень. Он повесил твоего сына и заплатил за это. Ну, куда мы сейчас?

Джек Кейд набрал в легкие воздуха, чтобы ответить ему.

– К дому… палача. Хочу… поджечь его.

Они побрели в темноту, пошатываясь и спотыкаясь, оставив за спиной пылающий дом и мертвого магистрата.

Стояло холодное, серое утро. Моросил мелкий дождь, который не мог смыть жирную сажу с их рук. Когда они втроем вошли в город, Джек хотел сразу же смешаться с толпой, собравшейся на городской площади, но Пэдди остановил его, толкнув своей могучей рукой к стене дома.

– Там наверняка крутятся бейлифы, которые ищут тебя, Джек. У меня есть пара монет. Мы найдем постоялый двор или конюшню и подождем там этого собрания. Когда опять стемнеет, ты сможешь вернуться и снять своего сына с виселицы.

За долгую ночь Джек успел протрезветь. Красное лицо его распухло, налитые кровью глаза заплыли. Черные волосы были опалены, и отдельные участки шевелюры приобрели светло-коричневый цвет. Грязная одежда пребывала в столь плачевном состоянии, что даже нищий подумал бы дважды, прежде чем примерить ее.

Он медленно отвел руку Пэдди от своей груди в сторону, расправил плечи и заговорил все еще сиплым голосом:

– Слушай меня внимательно, Пэдди. У меня ничего не осталось, понимаешь? Они отняли у меня моего мальчика. Да, я собираюсь снять его с виселицы и похоронить возле церкви. Если они поднимут на меня руку, то очень пожалеют об этом. Я хочу сделать это сегодня утром, прежде чем свалюсь с ног. Если тебе это не нравится, ты знаешь, что нужно делать, не так ли?

Они пристально смотрели друг другу в глаза. Эклстон громко кашлянул, решив разрядить обстановку.

– Мне кажется, этой ночью я спас тебе жизнь, уведя тебя оттуда, – сказал он, потирая глаза и зевая. – Не представляю, как ты до сих пор еще в состоянии держаться на ногах, Джек. Как бы то ни было, ты мне обязан, поэтому выпей пинту пива и ложись спать. Здесь неподалеку есть конюшня, и я знаю главного конюха. За несколько пенни он закроет глаза на наше присутствие, как уже не раз делал прежде. Нам не следует приближаться к толпе, которая, вполне возможно, собралась, чтобы обсудить ночные поджоги домов. Не хочется говорить банальности, но от тебя воняет дымом, Джек. От нас всех воняет. Ты можешь сейчас сам повеситься и избавить их от лишних хлопот.

– Я ведь не просил вас идти со мной, – пробормотал Джек.

Его взгляд скользнул мимо них и уперся в площадь. Толпа шумела и была достаточно многочисленной, чтобы скрыть за собой висящее на веревке тело. Он видел мысленно каждую черточку лица своего сына, который вместе с ним сотни раз убегал от бейлифов с фазанами, спрятанными под куртками.

– Нет-нет, так не пойдет, Роб. Вы оставайтесь здесь, если хотите, а у меня есть нож, и я сниму его с виселицы.

Он стиснул зубы, выдвинув вперед челюсть, и его красные глаза сверкали огнем, словно у пробудившегося дьявола. Медленно подняв огромный, поросший волосами кулак, он сунул его под нос Эклстону.

– Не удерживай меня, я серьезно говорю.

– Господи, – пробормотал Эклстон. – Ты пойдешь с нами, Пэдди?

– Ты что, как и он, лишился рассудка? Ты видел когда-нибудь разъяренную толпу, Роб Эклстон? Честное слово, они разорвут нас на куски, потому что мы походим на опасных бродяг!

– Ну и что? Ты идешь или нет? – снова спросил Эклстон.

– Иду. Разве я сказал, что отказываюсь? Я не могу доверить вам это дело. Господи, защити всех дураков, вроде нас, занятых дурацкими делами.

Слушая их, Джек улыбался, словно ребенок. Он похлопал их по плечам.

– Вы хорошие ребята. На вас можно положиться. Ну, тогда пошли. Это обязательно нужно сделать.

Он выпрямился и зашагал в сторону толпы, стараясь не хромать.

С чувством, близким к благоговению, Томас наблюдал за тем, как барон Хайбери протрубил в рожок и его всадники покатились вниз по склону холма среди деревьев, словно расплавленное серебро. Французских рыцарей, преследовавших группу лучников, застигли врасплох и потрепали на фланге конные копейщики Хайбери. В одно мгновение из охотников они превратились в дичь. Томас завопил от радости, увидев, как французы падают с лошадей, пронзенные копьями. Однако люди Хайбери значительно уступали противнику в численности, а рыцари все прибывали, волна за волной. Атака постепенно захлебнулась и превратилась в свалку. В воздухе мелькали мечи и топоры.

– Бей и беги, – бормотал Томас. – Давай же, Хайбери, бей и беги.

Эти три слова стали их девизом за две недели почти непрерывных сражений, стоивших огромных жертв обеим сторонам. В боевых порядках французов больше не звучали песни. Отныне они выдвигали вперед разведчиков. Маршрут их продвижения по Мэну был отмечен пепелищами городов и деревень, но за каждый город, за каждую деревню они платили немалую цену. Об этом заботились Томас и его люди. С каждым днем накал ненависти и степень жестокости нарастали с обеих сторон.

Хайбери дал ему и его лучникам возможность оторваться от французов, и Томас вознес хвалу богу за то, что тот послал ему человека, который действовал именно так, как, по его мнению, должен действовать лорд. Томас прекрасно понимал, какими чувствами руководствовался бородатый аристократ. За какое бы преступление или зверство он ни мстил, Хайбери сражался с беспримерным мужеством, карая всякого, кто имел глупость или неосторожность оказаться в пределах досягаемости его длинного меча. Солдаты любили его за бесстрашие, а барон Стрэйндж ненавидел лютой ненавистью, причину которой Томасу никак не удавалось понять.

Поднимаясь вверх по тропе среди деревьев, отмеченных его людьми, Томас остановился, прикоснулся к куску ткани, привязанному к ветке дерева, и оглянулся назад. Он хорошо знал окрестные земли. Отсюда до его фермы было не больше десяти миль, и в свое время он часто бывал здесь вместе с женой и детьми. Это знание осложняло французам борьбу с мятежными англичанами, но тем не менее они проходили ежедневно по несколько миль, попадая в засады и убивая всех, кого только могли убить. На мгновение Томасом овладело отчаяние. Он и его люди орошали землю кровью французов на протяжении сорока миль, а им не было видно ни конца, ни края.

– А теперь беги, – произнес Томас, зная, что Хайбери не может его услышать.

Его люди удерживали свои позиции, но по мере того, как число французов возрастало, те все больше смелели и теперь пытались окружить маленький английский отряд. У них был единственный путь спасения – обратно вверх по склону холма, но Хайбери, казалось, не собирался отступать. В покрасневших от чужой и своей крови доспехах он не переставал размахивать мечом.

Многочисленные рыцари с трех сторон теснили англичан. Французские мечи все чаще опускались на их головы. Сражение разворачивалось в каких-нибудь трех сотнях ярдов от Томаса, и он отчетливо видел лицо Хайбери, с которого после сильного удара слетел шлем. Из носа у него текла кровь, а длинные волосы разметались в стороны отдельными, пропитанными потом прядями. Томас мог поклясться, что Хайбери рассмеялся, выплюнув кровь и бросившись на рыцаря, нанесшего ему удар.

– Черт возьми, беги! – завопил Томас.

Ему показалось, что Хайбери вздрогнул и повернулся в его сторону. Этот крик вывел барона из транса, и он огляделся. С десяток из его сорока солдат уже были на земле, и некоторые из них еще двигались, бросаясь на рыцарей, до которых они могли дотянуться.

Томас увидел серебристые блики между деревьями и тихо выругался. Французский король ввел в действие множество рыцарей. Это означало, что лучники, которых Томас оставил в засаде в ближайшем городе, встретят меньшее количество французов, но основные их силы окажутся в долине. Томас схватил лук и определил на ощупь количество оставшихся стрел. Он знал, что если опять спустится вниз, то погибнет.

Сзади послышались поспешные шаги. Он обернулся, испугавшись, что противник окружил его людей, и с облегчением вздохнул, увидев Рована. Еще с десяток лучников, бежавших за его сыном, остановились в ожидании, когда Томас поведет их вверх по склону холма на другую его сторону и дальше.

Рован заметил, с каким выражением отец наблюдает за Хайбери, который яростно размахивал мечом. В глазах Томаса светились безумные огоньки, а на губах играла зловещая улыбка.

– Ты не сможешь спасти его, – сказал Рован. – Если ты спустишься вниз, тебя убьют.

Томас взглянул на сына и покачал головой.

– Их слишком много, отец, – увещевал его Рован.

Он видел, как отец перебирает пальцами стрелы, сухо щелкавшие в колчане. Шесть с острыми наконечниками, одна с широким.

Томас выругался, произнеся слова, которые сын никогда прежде от него не слышал. Ему нравился Хайбери. Этот человек заслуживал лучшей участи.

– Оставь мне свои стрелы, Рован, и уводи ребят за холм. Слушайся Стрэйнджа, но и собственной головой тоже думай.

Не оборачиваясь, он протянул руку за стрелами.

– Нет, – сказал Рован. Он взял отца за руку, ощутив под одеждой твердые, как дерево, мышцы. – Пойдем с нами, отец. Ты не сможешь спасти его.

Томас бросился к Ровану и схватил его за грудки. Хотя они были примерно одинаковой комплекции, отец приподнял сына, и тот безвольно заболтал ногами в сырой траве.

– Ты будешь делать то, что я тебе говорю, – рявкнул он. – Отдавай стрелы и иди.

Лицо Рована налилось кровью. Он вцепился в руки отца, пытаясь освободиться. Несколько мгновений они соревновались в силе, в то время как остальные смотрели на них с разинутыми ртами, и потом одновременно отпустили друг друга, продолжая сжимать кулаки. Томас пристально смотрел на сына, и тот, в конце концов, почти швырнул свой колчан отцу.

– Можешь забрать, если они тебе так нужны.

Томас переложил оперенные стрелы в свой колчан.

– Я найду тебя на ферме, если смогу. Не беспокойся за меня.

Рован продолжал испепелять его взглядом.

– Дай мне слово, что не последуешь за мной вниз.

– Нет, – сказал Рован.

– Черт бы тебя подрал, парень. Дай мне слово! Я не хочу сегодня видеть, как ты умрешь.

Рован опустил голову, испытывая смешанное чувство гнева и страха перед отцом. Томас с облегчением кивнул головой.

– Ищи меня на ферме.

Глава 15

Томас Вудчерч ступил на зеленый склон, держа лук наготове, и двинулся в сторону рыцарей, увлеченных битвой. В его колчане оставалась дюжина стрел, и одна лежала на тетиве. С каждым шагом шум усиливался и звуки становились все более отчетливыми, пока он не стал различать лязг и скрежет металла. Это была привычная для него музыка, знакомая песня, что-то вроде колыбельной из воспоминаний детства. Усмехаясь своим мыслям, он спускался вниз по холму. Все-таки странная вещь память.

Французские рыцари упорно наседали на Хайбери и его изрядно потрепанное войско. Они прекрасно знали, как действовать против людей, имеющих понятие о чести. Выскочив из лесной чащи и увидев схватку, каждый из них издавал боевой клич и бросался на английских всадников. Они ломали копья о доспехи людей Хайбери, если им удавалось добраться до них, затем поднимали топоры или вынимали из ножен мечи с широкими лезвиями, чтобы нанести первый сокрушительный удар.

От них Томаса отделяло двести ярдов зеленой травы. Наблюдая за ожесточенным сражением, он воткнул в мягкую землю свои стрелы через определенные интервалы. Постояв еще несколько мгновений, он расправил плечи и ощутил усталость в мышцах.

– Ну, хорошо, – пробормотал он. – Сейчас увидите, что я приготовил для вас.

Люди Хайбери в забрызганных грязью и кровью доспехах смешались с французскими рыцарями, и было трудно разобрать, кто есть кто.

Сделав глубокий вдох, Томас медленно натянул тетиву, с удовольствием почувствовав силу своей руки, когда костяшки пальцев коснулись скулы. Некоторые отдавали предпочтение раздельной хватке, когда стрела располагается между двух пальцев. Томас же всегда находил более естественной низкую хватку, когда оперенное древко прижимается верхним пальцем. В этом случае, чтобы произвести выстрел, требовалось всего лишь разжать ладонь. Просто, как выдох. На расстоянии двух сотен шагов он мог стрелять без промаха.

Лук скрипнул, и он отпустил тетиву, послав стрелу в спину рыцаря, бросившегося на Хайбери. Спинные пластины не были столь же толстыми, как грудные. Томас знал, что это едва ли не вопрос чести. Если рыцарь поворачивался, чтобы бежать, он становился более уязвимым. Закаленный наконечник стрелы пробил пластину, и оторвавшиеся перья подняли маленькое белое облачко.

Рыцарь закричал и повалился на бок, в результате чего в кутерьме схватки возникла брешь, через которую Хайбери увидел Томаса. Бородатый лорд рассмеялся, и Томас отчетливо услышал его смех. Он опустил лук и вновь начал убийственную процедуру, которую проделывал всю свою жизнь.

У него имелось всего двенадцать тяжелых стрел, с учетом тех, что передал ему Рован. Усилием воли Томас заставил себя не спешить, чтобы стрелять наверняка. Первыми четырьмя стрелами он убил рыцарей, окруживших Хайбери, обеспечив ему пространство для маневра. До его слуха доносились яростные крики дергавшихся в седлах французов, которые пытались рассмотреть через прорези в забралах шлемов, откуда в них летят стрелы. У него пересохло во рту, и он, облизнув губы, послал еще две стрелы, поразившие еще двух рыцарей, которым так и не было суждено увидеть, кто принес им смерть.

Боковым зрением Томас заметил две надвигавшиеся на него фигуры в отливавших серебром доспехах, с копьями в руках. Расставив ноги и обретя тем самым устойчивое равновесие, он хладнокровно расстрелял их одного за другим. Упали еще несколько рыцарей, в то время как Хайбери отдавал громогласные приказы своим немногим оставшимся в живых воинам. Один француз поскакал галопом в направлении Хайбери, потрясая огромной булавой и намереваясь обрушить ее на незащищенную голову. Томас попал в него, почти не целясь. Стрела вошла прямо под поднятую руку рыцаря, и булава вывалилась из мгновенно обессилевших пальцев. Хайбери с ликующим видом нанес ему сокрушительный удар мечом по шее.

С высоты седла Хайбери видел одинокую фигуру, стоявшую среди зеленой травы перед несколькими торчавшими из земли стрелами. Хотя на расстоянии он выглядел маленьким, у Хайбери на мгновение возникло ощущение, будто он сам оказался один на один с этим зловещим лучником. У него судорожно дернулся кадык. Всего один человек причинил противнику такие потери. Но вдруг Хайбери увидел, что на Томаса надвигается грозная шеренга рыцарей. Они ненавидели английских лучников лютой ненавистью. Они не могли смириться с тем, что простые люди владеют столь мощным оружием и бесчестно применяют его на полях сражений. Они прекрасно помнили о том, что это оружие косило их, словно траву, во многих битвах. Они даже на время оставили в покое людей Хайбери, чтобы сначала покончить с ненавистным лучником.

Резко дернув поводья, Хайбери повернул лошадь и неожиданно ощутил боль от ран и ушибов, которую до этого не замечал. Выше по склону холма начинались деревья. Он пришпорил лошадь с такой силой, что у той на боках выступила кровь.

– Назад, ребята! – крикнул он. – Отступайте к лесу!

Он поскакал вверх, оборачиваясь на ходу, чтобы контролировать ситуацию. Его люди, задыхаясь, старались не отставать от него. Они слишком устали, и это удавалось им с большим трудом. Вокруг были французы, многократно превосходившие их численностью. Булавы оставляли большие вмятины на их доспехах, ломая кости. Из трещин, появлявшихся после ударов топоров, сочилась кровь, окропляя крупы лошадей, над которыми поднимался пар.

Томас потянулся за стрелой, и его пальцы схватили пустоту. Подняв голову, он увидел, что к нему несутся два рыцаря. Их копья были нацелены ему в грудь. Его охватила ярость, он вскинул голову, стараясь подавить страх, который нагнетал приближающийся грохот доспехов и стук копыт.

В лучах солнца, словно запылавшего еще ярче, Томас различал каждую деталь фигур всадников, несших ему гибель. Он подумал, не попытаться ли ему напугать переднюю лошадь и обратить ее вспять, бросив в нее лук. Его рука отказывалась отпускать оружие. Ему было ясно, что побеги он или останься на месте, исход будет одним и тем же.

Рован стоял в одиночестве среди дубов, наблюдая за картиной, разворачивавшейся перед ним ниже по склону холма. Остальные ушли дальше, но он задержался здесь, наблюдая сквозь листву деревьев за сражением. Он заметил в глазах отца холодную решимость, готовность покориться судьбе и не мог уйти, оставив его. Сердце Рована преисполнилось яростной гордости, когда на его глазах отец уложил полдюжины рыцарей. Но это чувство сменилось страхом, когда он увидел, что французы заметили одинокого лучника и направляются в его сторону. Затаив дыхание, он смотрел, как отец выпустил последние стрелы, спасая Хайбери.

– Беги же, отец, беги! – прошептал он.

Но Томас оставался на месте, тогда как рыцари приближались к нему с копьями на изготовку.

Рован поднял правый кулак на уровень горизонта и три раза повернул его, отмерив длину уклона вниз. Он потряс головой, пытаясь вспомнить, как следует целиться при стрельбе вниз, и в отчаянии опустил лук. Каждый из лучников, прежде чем скрыться за вершиной холма, оставил ему по одной стреле, и теперь у него имелась целая дюжина. Снизу до его слуха доносились звуки ударов и крики.

Дистанция составляла больше четырехсот шагов, кое-где немногим меньше пятисот. На такие расстояния Рован прежде никогда не стрелял. Дул легкий бриз, и он сделал поправку на него, чувствуя, как гусиные перья стрелы щекочут ему щеку. Он отклонился назад, добавив две ширины кулака к углу прицеливания.

Он едва не выпустил стрелу в небо, услышав раздавшийся рядом звук шагов. Ослабив натяжение тетивы, Рован повернулся. Все внутри у него сжалось при мысли, что к нему приближаются вооруженные копьями французы. У него отлегло от сердца, когда он увидел своих лучников. Те, заметив в его глазах страх, рассмеялись. Первый из подошедших хлопнул Рована по плечу и бросил взгляд вниз по склону холма.

– У нас на всех пара дюжин стрел. У старика Берта всего одна.

Благодарить их за то, что они опять рискуют своей жизнью, вместо того чтобы бежать, было некогда. Рован поднял лук. Его руки вновь обрели твердость.

– Четыреста пятьдесят ярдов или около того. Три кулака длины уклона вниз.

Он выпустил первую стрелу, зная, что она пройдет мимо цели. Его товарищи наблюдали за сражением глазами опытных воинов.

В течение нескольких месяцев Томас вдалбливал лучникам Хайбери науку треугольников и нисходящих выстрелов. Он сам позаимствовал эти знания у армейского инструктора, интересовавшегося математикой. На вечерних бивуаках Томас чертил кривые линии и углы с греческими буквами. Лучники Хайбери вежливо слушали, но лишь немногие из них принимали его поучения к сведению. Все это были зрелые люди, прошедшие тщательный отбор. Они упражнялись в стрельбе ежедневно, даже по воскресеньям, на протяжении двух, а то и трех десятилетий. Их навыки сформировались еще в юности, когда они научились попадать в быстро летящую птицу. Рован выпустил вторую стрелу, и спустя долю секунду десять или двенадцать стрел полетели вслед за ней.

Ровану приходилось мгновенно делать поправки. Вторая стрела не достигла цели, но следующие четыре прошли близко к его мысленной траектории. Лучники Хайбери выпустили свою вторую дюжину, и Рован выдергивал из колчана одну стрелу за другой, чувствуя, что его прицел становится все более точным. На ровной поверхности у него не было бы возможности достать людей, наседавших на его отца. Находясь на склоне холма, он вполне мог поразить их сверху. Выпустив последнюю стрелу, Рован посмотрел ей вслед с выражением беспомощности на лице.

– А теперь беги, черт бы тебя подрал, – прошептал он.

Услышав свист стрел, Томас инстинктивно поднял голову и увидел их на фоне неба в виде темной полосы.

Первые две с глухим звуком вонзились в землю по самое оперение перед наступавшими на него рыцарями. Следующие были выпущены более прицельно. Одна попала в плечо рыцарю, другая в круп лошади. Спустя несколько секунд прилетели еще три стрелы. Одна ударилась в седельный рожок и отскочила в сторону, две другие вновь поразили лошадь, проникнув тяжелыми стальными наконечниками глубоко в ее плоть. Несчастное животное жалобно заржало, зашаталось и попятилось назад. Томас увидел, как из раны на груди, из разорванных легких, поднимается красноватый пар.

Оба приближавшихся к нему рыцаря резко остановились, вглядываясь в лесную чащу. Томас быстро огляделся, и его сердце заколотилось в груди.

– Черт возьми!

Он принялся карабкаться вверх по склону холма, каждую секунду ожидая, что ему между лопатками вот-вот вонзится копье. Однако, обернувшись, Томас увидел, что французы остановились и злобно смотрят ему вслед. Видать, они подумали, будто это очередная засада, а его сочли за приманку. Ему не хватало воздуха, чтобы рассмеяться.

Когда на долину опустились серые сумерки, король Карл отправился ознакомиться с ужасающими масштабами потерь прошедшего дня. Пехотинцы прочесали окрестности и доложили, что какая-либо опасность для него отсутствует. Тем не менее конные гвардейцы, окружившие его кольцом, держались настороже. За последние несколько недель они слишком часто попадали в засаду. Перед королем открылась зловещая картина. Поле было усеяно телами. Раненых англичан добивали на месте, французских рыцарей уносили в полевой госпиталь. Их стоны сливались в единый хор.

Бледный и явно разгневанный король остановился возле того места, где предпринял атаку Хайбери, затем двинулся дальше, к позиции одиночного лучника, безнаказанно расстреливавшего рыцарей с безопасного расстояния. Представив эту сцену, Карл почесал голову в поисках вшей. Он слышал, будто эти маленькие мерзкие твари прыгали на живых людей с покойников, в коих недостатка не было.

– Скажите мне, Ле Фарж, – проговорил он. – Скажите мне еще раз, что у них мало людей. Что теперь это будет для моих славных рыцарей в долинах и полях Мэна не более чем охота на кабанов.

Лорд Ле Фарж не осмелился встретиться с королем взглядом. Боясь наказания, он встал на одно колено и заговорил, опустив голову:

– Они располагают первоклассными лучниками, ваше величество, гораздо лучшими, нежели я ожидал встретить здесь. Думаю, эти люди пришли сюда из Нормандии, в нарушение условий перемирия.

– Это все объясняет, – сказал Карл, потирая подбородок. – Да, это объясняет, почему я потерял сотни рыцарей, почему на моих глазах почти полностью погиб мой весьма дорогостоящий отряд арбалетчиков. И все же, кем бы ни были эти люди и откуда бы они ни пришли, я получаю сообщения о том, что их не больше нескольких сотен. Скольких из них мы захватили и убили? Шестьдесят? Вам известно, сколько наших людей заплатили своими жизнями за это ничтожное количество?

– Я могу приказать, чтобы принесли списки, ваше величество. Я…

– Мой отец сражался с этими лучниками при Азенкуре, Ле Фарж. Я собственными глазами видел, как они убивали аристократов и рыцарей, словно баранов, которые падали вниз, заваливая своими телами еще живых людей. Я видел, как их мальчики-барабанщики бегали среди облаченных в доспехи рыцарей и закалывали их, а лучники смеялись, глядя на это. Так скажите мне, почему у нас нет собственных лучников?

– Прошу прощения? – смущенно произнес Ле Фарж.

– Мне постоянно твердят, что эти люди лишены понятия о чести, что это слабые, бесхребетные существа – а они тем временем убивают, Ле Фарж. Когда я посылаю против них арбалетчиков, они истребляют их с расстояния, с которого те не могут ответить. Когда я посылаю рыцарей, один-единственный лучник способен сразить четверых или пятерых, прежде чем его уничтожат, – если только ему не позволят бежать, чтобы он потом вернулся и убивал опять! Так просветите своего короля, Ле Фарж. Ради всех святых, почему у нас нет собственных лучников?

– Ваше величество, ни один рыцарь не согласится использовать это оружие. Это… peu viril, бесчестье.

– Так пусть его используют крестьяне! Какая разница, кто будет воевать им, лишь бы воевали!

Король наклонился и поднял лежавший на земле лук. С выражением отвращения на лице он потянул тетиву, но сразу она не поддалась. С помощью немалых усилий ему удалось натянуть ее на несколько дюймов, после чего он сдался.

– Я не бык, чтобы заниматься подобным делом, Ле Фарж. Однако я видел крестьян, обладающих большой силой и крупной комплекцией. Почему бы нам не обучать их владению таким оружием, как это делают англичане?

– Ваше величество, я думаю, для обучения владению луком потребуются годы. Даже очень сильный человек не сможет просто взять его и начать стрелять. Но, ваше величество, людям благородного происхождения не пристало браться за такое оружие.

Выругавшись, король швырнул лук в сторону.

– Может быть. Тогда, вероятно, следует ковать более прочные доспехи. Мои гвардейцы в состоянии выстоять под градом стрел. Хорошая французская сталь служит надежной защитой от них.

В качестве доказательства он с гордостью постучал костяшками пальцев по своей нагрудной пластине, заставив ее звенеть. Ле Фарж счел за лучшее умолчать о том, что затейливо украшенные доспехи короля отнюдь не способны защищать от стрел английских лучников.

– Арбалетчики используют мантелеты[16] и щиты из ивовых прутьев, Ле Фарж. Но рыцари не могут использовать их, поскольку они воюют мечами и копьями. Более прочные доспехи и более сильные люди – вот что нам нужно. Тогда мои рыцари смогут смело сближаться с ними и рубить им головы.

Карл остановился, смахнул с губы капельку слюны, глубоко вздохнул и устремил взгляд в сторону багрового заката.

– Как бы то ни было, они нарушили перемирие, Ле Фарж. Я созвал моих лордов. Все рыцари и воины Франции уже движутся на север.

Барон Ле Фарж поднялся с колена. На его лице было написано удовлетворение.

– Сочту за честь возглавить их, милорд, с вашего благословления. Имея в своем распоряжении рыцарское войско и под вашим руководством, я уничтожу этих последних английских солдат и займу весь Мэн в течение месяца.

Король Карл обдал его ледяным взглядом.

– Не Мэн, вы, идиот. Они нарушили перемирие, разве нет? Я получу все. Я верну Нормандию и сброшу последних англичан в море. Сейчас одиннадцать тысяч моих солдат движутся на север. У них имеются мантелеты и щиты, Ле Фарж! Я не хочу видеть, как их убивают. Меня не остановят никакие лучники. Я верну себе всю Францию до конца года. Клянусь Благословенной Богородицей!

Лорд вновь опустился на колено, и в его глазах блеснули слезы. Король положил ладонь ему на голову. На какое-то мгновение Карла обуяла ярость, и у него возникло желание перерезать своему придворному горло. Королевские пальцы вцепились в его спутанные волосы. Ле Фарж с удивлением взглянул на своего суверена, и тот разжал ладонь.

– Вы мне еще нужны, Ле Фарж. Мне нужно, чтобы вы находились рядом со мной, когда мы наконец начнем вышвыривать англичан из Франции. Мое терпение лопнуло. Перемирие нарушено. Я обрушу на них свой гнев, и они будут помнить об этом на протяжении целого поколения. Это моя земля, Ле Фарж. Моя! И я жажду мести.

Джек Кейд с трудом прокладывал путь сквозь толпу. Пэдди и Роб Эклстон следовали за ним в пространстве, создаваемом его локтями и широкими плечами. Тычки от него доставались также и им, и они при этом тихо чертыхались. Люди в толпе были уже на взводе и раздраженно толкали их, провожая гневными взглядами. Только те, кто узнавал Эклстона или его ирландского друга, застывали на месте. Те же, кто знал их хорошо, протискивались к краю, чтобы быть подальше от них. Репутация обеспечивала им пространство не хуже, чем локти, и благодаря ей в скором времени Джек Кейд оказался на открытой площадке в центре толпы.

Он стоял, тяжело дыша, черный от сажи, и окидывал взглядом окружавших его людей. Человек, державший речь, внезапно замолчал, словно увидел привидение. Остальные тоже утихомирились и безмолвно воззрились на вновь прибывших.

– Это ты, Кейд? – спросил оратор. – Господи, что с тобой случилось?

Это был высокий человек, а коричневая шляпа, добавлявшая ему еще добрых шесть дюймов, делала его еще выше. Джек знал Бена Корниша и никогда не любил его. Взгляд его налитых кровью глаз был прикован к висящему телу. Люди, казалось, не обращали никакого внимания на повешенного. Они притопывали ногами, беседовали и смеялись. Джек понятия не имел, для чего они собрались здесь, но бессмысленность выражения их лиц вызвала в его душе ярость. Он пожалел, что у него в руке нет полного кувшина, в котором можно было бы ее утопить.

– Я пришел, чтобы вынуть из петли своего парня, – произнес он хриплым голосом. – И вы не остановите меня.

– Ей-богу, Джек, есть дела и поважнее, – проревел Корниш. – Магистрат…

У Джека сверкнули глаза.

– Мертв. Ты это хотел сказать, Корниш? И ты тоже будешь покойником, если встанешь на моем пути. Мне до тошноты надоели магистраты и шерифы – а также люди шерифа, вроде тебя. Все вы подлизы и подхалимы. Ты меня понял, Корниш? Убирайся отсюда, пока я не выпорол тебя ремнем. Хотя нет, постой, я сейчас сделаю это.

К удивлению Джека и двух его друзей, эти слова были встречены смехом и одобрительным гулом толпы. Корниш залился краской, его губы беззвучно шевелились. Джек взялся рукой за широкий кожаный ремень, поддерживавший его штаны, и, увидев это, Корниш быстро протиснулся сквозь толпу и исчез.

Под пристальными взглядами людей Джек тоже зарделся почти столь же густым румянцем.

– Кто вы такие, черт вас подери? – спросил он.

– Ты должен помнить меня, Джек, – раздался голос.

Из толпы появилась коренастая фигура в кожаном фартуке.

– Я тебя знаю.

Джек впился в человека глазами, затем кивнул:

– Да, и я тебя знаю, Данбар. Я думал, ты во Франции, сколачиваешь себе состояние.

– Я этим и занимался, пока у меня не отобрали землю.

Брови Джека поползли вверх. Казалось, ему было приятно услышать о неудаче, постигшей его знакомого.

– У меня никогда не было земли, Данбар, поэтому я не знаю, что чувствует человек, когда ее теряет.

Кузнец покраснел и поднял голову.

– Теперь я вспоминаю, почему не любил тебя, Джек Кейд.

В течение нескольких секунд они сверлили друг друга взглядами, но затем кузнец глубоко вздохнул.

– Имей в виду, если ты убил магистрата, я не вижу в этом ничего зазорного и готов назвать тебя другом. Он получил то, что заслужил.

– Я не убивал… – начал было Джек, но толпа заревела, и он лишь смущенно захлопал глазами.

– Нам нужен человек, который выразил бы наше недовольство в Мейдстоне, – сказал Данбар, положив ему руку на плечо. – Человек, который мог бы взять этих ублюдков за горло и трясти их до тех пор, пока они не вспомнят, что такое справедливость.

– Я не тот человек, – ответил Джек, освобождаясь от его руки. – Я пришел за своим мальчиком, вот и все. Теперь уйди с дороги, Данбар, иначе, честное слово, пожалеешь.

Он решительно отодвинул кузнеца в сторону, подошел к телу сына, раскачивавшемуся на веревке, и посмотрел на него с выражением глубокой скорби на лице.

– Мы пойдем туда в любом случае, Джек, – сказал Данбар, повысив голос. – Нас здесь шестьдесят человек, но тысячи людей возвращаются из Франции. Мы собираемся показать им, что не позволим так обращаться с жителями Кента.

Из толпы донеслись одобрительные крики, но все взоры были прикованы к Джеку, который достал нож и перерезал веревку. Пэдди и Эклстон подхватили тело и осторожно опустили его на камни. Джек взглянул на распухшее лицо сына и смахнул с глаз слезы.

– Никогда не был в Мейдстоне, – сказал он, подняв голову. – Там будут солдаты. Тебя убьют, Данбар, и всех остальных тоже, будь вы жители Кента или нет. Они натравят на вас собак и костоломов, и вам не останется ничего иного, кроме как извиниться и убраться восвояси. Я не сомневаюсь в этом.

– Если нас будет тысяча, у них ничего не выйдет, Джек. Им придется выслушать нас. Мы заставим их.

– Нет, приятель, они пошлют против вас таких же людей, как и вы. Сами они укроются в своих роскошных домах, а крутые лондонские парни будут проламывать вам черепа. Советую тебе, Данбар, прислушаться к словам человека, который знает, что говорит.

Кузнец в раздумье потер ладонью шею.

– Может быть, будет так, как ты говоришь. А может быть, мы найдем справедливость. Ты пойдешь с нами?

– Я ведь уже сказал, что не пойду. Ты задаешь мне этот вопрос, в то время как мой сын лежит здесь. Бейлифы и судьи уже достаточно забрали у меня, ты не находишь? Иди своей дорогой, Данбар. Меня твои проблемы не касаются.

С искаженным душевной болью лицом он опустился на колени рядом с телом сына.

– Ты заплатил высокую цену, Джек, Господь свидетель. И может быть, у тебя действительно нет причин идти вместе с кентскими парнями требовать у людей короля справедливости, которую они выказывают только в отношении богатых.

Кузнец наблюдал за тем, как Джек выпрямился, прекрасно осознавая, что этот обожженный огнем и закопченный сажей человек имеет при себе ужасный нож, лезвие которого было длиной с его предплечье.

– Спокойно, Джек, – сказал он, поднимая вверх руки. – Нам нужны опытные люди. Ты ведь был солдатом, не так ли?

– Я испил свою чашу до дна, – произнес Джек, задумчиво глядя на людей в толпе.

Многие из них выглядели крепкими и сильными. Эти беженцы наверняка не были горожанами. Было видно, что всю жизнь они зарабатывали свой хлеб тяжким трудом. Почесывая шею, он чувствовал на себе их взгляды. У него пересохло во рту, и его мысли блуждали подобно лодкам, медленно плывущим по широкой реке.

– Говоришь, тысяча человек? – нарушил он наконец молчание.

– Или больше! – с энтузиазмом отозвался Данбар. – Достаточно, чтобы поджечь несколько домов и проломить несколько черепов. Так ты с нами, Джек? Возможно, это твоя единственная возможность задать жару королевским бейлифам.

Джек взглянул на Эклстона, стоявшего с непроницаемым лицом. Пэдди ухмылялся своей ирландской ухмылкой, радуясь перспективе продолжения хаоса, среди которого они пребывали с самой ночи. Неожиданно для себя Джек услышал собственный голос:

– Пожалуй, это работенка по мне, Данбар. Этой ночью я сжег два дома, так что опыт у меня есть.

– Отлично, Джек! – воскликнул Данбар, расплываясь в улыбке. – Сначала мы пройдем по деревням и соберем вернувшихся из Франции – а также всех, кто разделяет наши чувства.

– Не торопись, Данбар. Я не собираюсь выполнять твои приказы. Тебе нужен опытный человек? Ты даже еще не житель Кента. Да, сейчас ты живешь здесь, Данбар, но родился ты в другом месте, в одной из тех деревень, где овцы убегают при виде человека.

Он перевел дух, и в это время в толпе послышались смешки.

– Ладно, ребята. Я поведу вас в Мейдстон и буду проламывать черепа, как вы просили. Даю слово, Данбар.

Кузнец вновь густо покраснел и кивнул.

– Отлично, Джек!

Кейд окинул взглядом толпу, пытаясь отыскать знакомые лица.

– Я вижу тебя, Рональд Пинчер, старый ублюдок. Неужели твой постоялый двор закрыт сейчас, в то время как здесь собралось столько запыхавшихся людей? Я как раз испытываю жажду, а ты тот самый человек, который может ее утолить, пусть даже тем паршивым пивом, которое подают в твоем кабаке.

Он поднял брови, поскольку ему в голову пришла неожиданная мысль.

– Думаю, бесплатная выпивка для кентских парней в такой день, как сегодня, не повредила бы, а?

У хозяина постоялого двора эта идея явно не вызвала восторга, но у него не было выбора, и он молча кивнул с мрачным видом, вызвав ликование людей, которые начали причмокивать губами в предвкушении удовольствия. Когда толпа двинулась в сторону постоялого двора, Данбар бросил взгляд в сторону Джека и двух его друзей. Они оставались возле виселицы.

– Ты идешь? – крикнул Данбар.

– Иди, я найду тебя, – ответил Джек хриплым голосом, не глядя на него. Когда площадь опустела, его плечи содрогнулись от рыданий. Данбар видел, как этот большой человек аккуратно взвалил тело сына на плечо и, в сопровождении шедших по бокам Пэдди и Эклстона, направился в сторону церковного двора, чтобы похоронить своего мальчика.

Глава 16

Уильям де ла Поль поднялся по винтовой деревянной лестнице в располагавшуюся наверху комнату. Это помещение со спартанской обстановкой служило жилищем человеку, занимавшему весьма престижную должность начальника гарнизона Кале. Сквозь узкие прорези окон в каменной стене, у которой стоял маленький стол, виднелось серое море с белыми барашками волн. До слуха Уильяма доносился нескончаемый гомон чаек, паривших в восходящих потоках ветра над побережьем. В комнате было холодно, несмотря на потрескивавший в камине огонь.

При виде Уильяма герцог Йорк поднялся из-за стола. Они обменялись коротким рукопожатием, после чего Йорк пригласил Уильяма сесть и опустился в кресло сам. Сложив руки на поясе, он отклонился назад, и на его лице появилось сардоническое выражение.

– Как мне теперь следует обращаться к вам, Уильям? Ведь вы получили от короля так много новых титулов. Адмирал флота, главный королевский камергер, граф Пембрук? Или, может быть, просто герцог Саффолк, как прежде? Как вы поднялись! Словно свежий хлеб. Я все силюсь понять, какие такие заслуги перед короной могут быть столь щедро вознаграждены?

Уильям невозмутимо смотрел на собеседника, не обращая внимания на его ироничный тон.

– Полагаю, вы догадываетесь, Ричард, что я прислан сюда для того, чтобы сменить вас. Хотите взглянуть на королевский приказ?

Йорк лишь махнул рукой:

– Очередное произведение Дерри Брюера, ведь так? Уверен, что там все правильно. Передайте его на обратном пути моему слуге, Уильям, если вам больше нечего сказать мне.

С неторопливой торжественностью Уильям достал из потертой кожаной сумки свиток, положил его на стол и подвинул в сторону Йорка. Помимо своей воли тот бросил угрюмый взгляд на массивную печать.

– Король Генрих собственноручно поставил на нем печать в моем присутствии, милорд. Приказ вступает в силу сразу после моего прибытия в Кале. Прочтете вы его сейчас или нет, он освобождает вас от занимаемой вами здесь должности.

Уильям нахмурился. Ему самому не понравилось то, каким тоном он произнес эти слова. Герцог Йорк лишался своей самой ценной собственности. В такой момент ему следовало быть более снисходительным. Он подошел к окну и бросил взгляд на серое, неспокойное море. В двадцати милях за ним высились берега Англии, различимые в ясную погоду, как было известно Уильяму. Для человека, сидевшего в башне и правившего от имени короля, это служило постоянным напоминанием о родине.

– Я сожалею, что вынужден сообщить вам это известие, Ричард, – сказал он.

К его удивлению, Йорк сухо рассмеялся.

– Ах, Уильям, мне очень жаль, что вы так расстраиваетесь! Неужели вы думаете, что мне пришел конец?

– Я и не знаю, что думать, Ричард! – раздраженно ответил Уильям. – Армия стоит в Кале, не двигаясь с места, в то время как подданные короля вынуждены спешно покидать Анжу и Мэн. И вы рассчитывали сохранить за собой эту должность? Видит Бог, я предпочел бы не быть свидетелем того, как вы оказались в столь постыдном положении. Но король распорядился, и вот я здесь. Мне непонятна причина вашего веселья. Как вы можете смеяться? Уж не лишились ли вы рассудка?

Йорк с трудом сдержал себя.

– Ах, Уильям, вы всегда будете таскать для кого-нибудь каштаны из огня, вам это известно? Для меня это чаша с ядом. Что вы намереваетесь предпринять здесь, в Кале? Послать моих солдат в глубь Франции? Заставить их нянчить каждого английского оборванца на пути домой? Они вас за это не поблагодарят. Вы слышали о мятежах в Англии, или ваши новые титулы заткнули вам уши? Этот свиток для вас отнюдь не подарок судьбы, что бы он ни гласил. Желаю вам удачи в Кале, Уильям. Она вам очень понадобится.

Резким движением Йорк сломал печать, развернул свиток и ознакомился с его содержанием. Закончив читать, он пожал плечами.

– Наместник в Ирландии, представитель короля? Какая разница, когда все вокруг идет прахом. Вам так не кажется, Уильям? Хотелось бы, конечно, отправиться куда-нибудь в более теплые края, но у меня там как раз небольшое имение. Да, мне это вполне подходит.

Он поднялся, сунул свиток за пазуху туники и протянул Саффолку руку.

– Я слышал, в Мэне идут сражения, Уильям. Вы увидите, насколько полезен Дженкинс. Он платит деньги своим осведомителям, чтобы я был в курсе событий. Я скажу ему, что теперь вы его новый шеф. Итак, мой сердечный привет вашей супруге. Желаю удачи.

Уильям медленно встал со стула, протянул руку в ответ и ощутил крепкое пожатие сухой ладони Йорка, дивясь столь быстрым переменам в его настроении.

– Мой сердечный привет герцогине Сесилии, Ричард. Насколько мне известно, она беременна?

Ричард улыбнулся.

– Должна разрешиться со дня на день. Она пристрастилась сосать кусочки угля – странно, не правда ли? Может быть, ребенок появится на свет посреди Ла-Манша, когда мы отплывем в Англию. А может быть, в Ирландском море, кто знает? Соль и сажа смешаются в его жилах с кровью Плантагенетов. Это был бы хороший знак, Уильям. Дай бог, чтобы выжили и мать, и дитя.

Уильям склонил голову и быстро произнес молитву. Неожиданно Йорк хлопнул его по плечу.

– Вам нужно приниматься за работу, Уильям. В моем распоряжении всегда находился корабль с командой, готовый в любую минуту принять на борт командующего гарнизоном Кале. Надеюсь, вы не будете возражать против того, чтобы я отправил жену домой?

Он вопросительно посмотрел на собеседника, и Уильям де ла Поль кивнул головой в знак согласия.

– Разумеется. Не буду больше отнимать у вас время.

Йорк направился к лестнице, ведущей вниз, и Уильям остался в башне наедине с плеском волн и криками чаек.

Задыхаясь, барон Хайбери из последних сил тянул на себя поводья. Каждый вдох вызывал у него боль. Холод обжигал легкие, и казалось, будто они кровоточат. Его бледное лицо было испещрено капельками грязи, вылетавшими из-под конских копыт. Он остановился посреди зеленого поля, засеянного какими-то колосьями. Его люди сгибались в седлах под порывами ветра. Барон видел, что они изнурены и перепачканы не меньше его, а их лошади пребывают в еще худшем состоянии. Он провел по губам сухим языком. Их фляги были пусты. Этим утром они дважды переправлялись через реку, но не осмелились остановиться, чтобы набрать воды. Французы преследовали их по пятам, и попытка утолить жажду могла бы обойтись им слишком дорого.

Хайбери с горечью отметил, как мало людей у него осталось. Прошлой зимой он привел с собой в Мэн сорок всадников – лучших из тех, что сохранили верность его семье. Теперь же за ним следовали всего шестнадцать из них, а все остальные гнили на полях Франции. Еще сегодня утром у него оставалось двадцать человек, но четверо были ранены, и вскоре после того, как прозвучали французские рожки, они погибли.

Подумав об этом, Хайбери со стоном слез с лошади. Пережидая, пока ноги не отпустит судорога, он некоторое время стоял, прижавшись лбом к седлу, потом быстро обошел своего бурого мерина и провел руками по его передним ногам, проверяя температуру. Суставы распухли, и это было очень плохо. Мерин уткнулся носом ему в плечо, и он пожалел, что у него нет яблока или какого-нибудь другого лакомства. Вскочив в седло, Хайбери извлек из глубин своей черной бороды жирную вошь и перекусил ее пополам.

– Ладно, ребята, – сказал он. – Думаю, все кончено. Мы пустили им кровь и потеряли при этом прекрасных парней.

Воины внимательно слушали, понимая, что их жизнь зависит от того, считает ли барон, что честь его семьи соблюдена, или нет. Они видели, какие огромные силы вторглись в Мэн за предыдущие несколько дней. Казалось, французский король привел сюда всех своих крестьян, рыцарей и лордов, поскольку первоначальная численность его армии возросла многократно.

– Кто-нибудь видел Вудчерча? Или этого фата Стрэйнджа? Никто?

Хайбери яростно почесал бороду. Этим утром они проскакали много миль, пытаясь оторваться от французов. Он даже не знал, жив ли Вудчерч. Ему претило уехать, не выяснив этого. Его честь требовала от него вернуться, хотя бы для того, чтобы попрощаться с соратником. Вудчерч далеко не дурак, твердил он себе. Если остался в живых, то наверняка пробился на север, хотя сейчас города и веси Мэна и наводнены французскими войсками.

Хайбери устало улыбнулся при мысли о том, что он с лихвой отомстил за смерть своего племянника. Он не подчинился приказу лорда Йорка идти на юг, в глубь Мэна, и предчувствовал, что ему придется ответить за это. Тем не менее французскому королю пришлось спасаться бегством от английских лучников и всадников. На его глазах они истребили сотни врагов, и на личном счету барона значилось шесть рыцарей. Может быть, цифра выглядела не очень впечатляющей, но все-таки это было лучше, чем отсиживаться в Кале, когда вокруг рушится мир.

– Мы находимся в тридцати милях от границы с Нормандией, возможно, чуть ближе. Наши лошади совершенно выдохлись, и если вы чувствуете то же, что и я, то прямо сейчас ляжете на землю и умрете.

На лицах воинов заиграла ухмылка.

– В четырех милях к востоку отсюда проходит хорошая дорога, и если мы прорвемся к ней, путь на север нам будет открыт.

Неожиданно неподалеку раздались звуки рожка. Хайбери вполголоса выругался. Из-за ближайшей живой изгороди ему ничего не было видно, поэтому он вытащил ноги из стремян и встал коленями на седло, слыша, как хрустят коленные и бедренные суставы. Звуки рожка послышались вновь, уже ближе. Хайбери увидел восемьдесят или девяносто всадников, которые ехали по тропе, пролегавшей по склону ближайшего холма. Голова колонны уже спустилась вниз и ступила на вспаханное поле, оставляя в сырой земле четкие следы копыт и направляясь в их сторону.

– Черт возьми, они заметили нас, – произнес он в отчаянии. – Вперед, ребята, и да поможет нам Бог.

Томас Вудчерч вжимался в землю. Он положил ладонь на руку Рована, призывая его лежать тихо и одновременно успокаивая себя.

– А теперь давай, – сказал он.

Пошатываясь, они с трудом выбрались из канавы и быстро пересекли дорогу. Томас на бегу бросил взгляд в обоих направлениях, и они залегли в канаве на противоположной стороне. Затаив дыхание, они лежали в ожидании криков французских всадников или звуков рожка. Стояла тишина. Через несколько секунд послышалось тяжелое дыхание Томаса.

– Помоги мне встать, Рован.

Он поднялся на ноги с помощью сына, и они, стараясь оторваться от преследователей, побрели через лес на север, ориентируясь по солнцу. Его брюки пропитались кровью, сочившейся из раны на боку, которая постоянно давала о себе знать тупой болью. В его воротник была воткнута иголка с ниткой. Если бы он был один, то забрался бы в глубь зарослей папоротника и расставил бы несколько силков на кроликов. При этой мысли его желудок заурчал от голода, но ему нужно было думать о Роване, и он продолжил путь.

Они достигли вспаханного поля и принялись всматриваться в открывшееся перед ними обширное пространство. Томас различил вдали фигуры всадников, которые, к счастью, направлялись в сторону от них.

– Выждем немного, Рован.

Сын кивнул ему в ответ. Его глаза были красными и опухшими. После вчерашнего нападения на французов они провели бессонную ночь. Многочисленные копейщики атаковали лучников. Десятки французов погибли, но, похоже, их лорды причинили им даже больший ущерб, чем англичане. Будь у них еще стрелы, думал Томас, они не позволили бы им пройти дальше, но при пустых колчанах луки представляли собой лишь безобидные палки.

Они рассеялись, разбежались по полям и фермам, хорошо известным Томасу. Ему самому пришлось проходить через свои земли, по западному полю, и это послужило причиной боли совсем иного рода, нежели физическая. Французы сожгли его дом, скорее всего, просто ради развлечения, из страсти к разрушению. Смрад пожарища преследовал его на протяжении нескольких миль.

Томас лежал на спине и смотрел на проплывавшие по небу серые облака. Рован сидел, пригнувшись к земле, и всматривался в даль, стараясь не пропустить появление врагов. Они оба видели, как погиб барон Стрэйндж, хотя ни один из них не проронил по этому поводу ни слова. Томас был вынужден признать, что тот принял достойную смерть, сражаясь до конца и пав под ударами французских топоров. У Томаса чесались руки, но стрелы у него давно вышли, и ему пришлось бежать, пока французы отрезали барону голову.

– Ты можешь зашить мне рану? – спросил он, не глядя на сына. – На правом боку, ближе к спине. Я сам до нее не достану. У меня есть иголка в воротнике.

Руки и ноги Томаса словно налились свинцом, и его единственным желанием было лежать там, где он лежал, и спать. Он чувствовал, как Рован потянул ворот его рубашки и вынул из него драгоценный кусочек стали с вдетой в него ниткой.

– Подожди, дай мне немного передохнуть.

Томас страшно устал, и сама мысль об осмотре раны вызывала у него чувство дурноты. Но сын не обратил внимания на его просьбу, а у него не было сил противиться.

Увидев глубокую рану, Рован присвистнул.

– Как она выглядит? – спросил Томас.

– Ничего хорошего. Сильное кровотечение. Думаю, я смогу зашить ее. Мне раньше доводилось практиковаться на собаках.

– Это… большое утешение. Спасибо, что сказал.

Томас на мгновение закрыл глаза. Его правое бедро горело огнем, и ему казалось, что у него сломаны несколько ребер. Во время схватки он не заметил французского солдата, который неожиданно подскочил и едва не разрубил его пополам. Если бы лезвие меча не встретило на своем пути берцовую кость, его уже не было бы в живых.

У него закружилась голова, и помутился разум.

– Сынок, я могу на время лишиться чувств. Если я…

Его голос затих, и Рован некоторое время сидел, ожидая, не заговорит ли отец вновь. Он бросил взгляд через кусты и едва не вскрикнул от неожиданности. По полю маршировали солдаты. Он видел над краем зеленой изгороди наконечники их копий. С гримасой отвращения на лице Рован принялся зашивать рану отца.

Хайбери знал, что от границы с Английской Нормандией его отделяют всего несколько миль. Дороги были запружены беженцами, и он ехал вдоль нескончаемой вереницы фургонов и повозок с горами скарба, владельцы которого медленно брели рядом. Некоторые из них умоляли его о помощи, но он сам едва держался в седле и не обращал внимания на их мольбы. Французские всадники неотрывно следовали за ним, с каждой секундой подбираясь все ближе.

За этот долгий день число его людей сократилось с шестнадцати до восьми. Хайбери понимал, что не сможет противостоять в бою такому количеству врагов, но ему также не хотелось бежать до тех пор, пока он не свалится в изнеможении и не будет схвачен, словно ребенок. Его борода промокла от пота. Лошадь под ним все чаще спотыкалась и поскальзывалась, а это было явным признаком того, что она в скором времени падет.

Доехав до перекрестка, Хайбери остановился и оглянулся на своих преследователей в сверкающих доспехах. Они не знали, кто он. Человек бежал от них в сторону английской территории, и этого было достаточно, чтобы преследовать его.

Он увидел замшелый дорожный знак с указанием расстояния до Руана. До границы оставалось всего шесть миль, но сейчас это было для него слишком много. Последние силы оставили его. Руки онемели от холода. Все тело сотрясал сильный кашель, и пронзала острая боль.

– Думаю, они все-таки настигли меня, ребята, – сказал он, хватая ртом воздух. – Вы езжайте дальше, если у вас еще есть силы. Осталось около часа пути, а может быть, и меньше. Я постараюсь задержать их как можно дольше.

Трое из его людей даже не замедлили шаг, когда он остановился, и продолжали ехать по дороге, покачиваясь в седлах. Остальные пятеро остановились вместе с ним и встревоженно переглядывались, украдкой посматривая на дорогу. Один из них снял с руки перчатку и вытер лицо.

– Моя лошадь окончательно выбилась из сил, милорд. Я останусь с вами, если не возражаете.

– Я могу сдаться, Раммидж, – сказал Хайбери, – а тебя они просто зарежут. Езжайте! Я задержу их настолько, насколько смогу. Не лишайте меня удовольствия от сознания того, что я спас хотя бы немногих из вас!

Раммидж опустил голову. В течение нескольких секунд чувство долга боролось в его душе с желанием как можно быстрее оказаться на английской территории. В конце концов он вонзил шпоры в бока своей смертельно уставшей лошади, и та побежала рысью мимо груженых фургонов и их несчастных владельцев.

– Да пребудет с вами Господь, милорд, – сказал другой из его людей, и все они тронулись дальше, оставив Хайбери в одиночестве. Он помахал им на прощание рукой, после чего повернулся лицом к своим преследователям.

Они не заставили долго себя ждать. Французские рыцари окружили одинокого английского лорда, заполнив дорогу и оттеснив перепуганных беженцев на обочины, к живым изгородям.

– Мир! Я лорд Хайбери. Кому мне сдаться?

Французские рыцари подняли забрала, чтобы лучше рассмотреть большого бородатого английского лорда. Один из них подъехал к нему, держа наготове меч, и положил руку ему на плечо.

– Господин Андре де Ментань. Вы мой пленник, милорд. Вы можете заплатить выкуп?

Хайбери тяжело вздохнул.

– Могу.

Рыцарь расплылся в улыбке, радуясь столь неожиданной удаче. Он продолжил разговор на ломаном английском.

– А ваши люди?

– Нет. Они всего лишь солдаты.

Рыцарь пожал плечами.

– Тогда мне остается принять вашу капитуляцию, милорд. Если вы дадите мне свой меч и честное слово, то сможете ехать рядом со мной, пока я не найду место, куда можно было бы поместить вас. Вы можете написать тем, кто будет платить выкуп, чтобы они прислали деньги?

– Разумеется, я могу написать, – раздраженно ответил Хайбери.

Бормоча себе под нос ругательства, он снял свой большой меч и протянул его рыцарю. Однако, когда тот взялся за меч, Хайбери не выпустил его, продолжая удерживать в руке.

– Вы позволите моим людям уйти в обмен на честное слово?

Господин Андре де Ментань рассмеялся.

– Милорд, им уже некуда бежать. Вы разве не слышали? Король не остановится, пока не сбросит вас, англичан, в море.

Резким движением француз вырвал меч из рук Хайбери.

– Держитесь рядом со мной, милорд, – сказал он и развернул лошадь.

Его товарищей явно обрадовала перспектива получения хорошего выкупа, который они разделили бы между собой. Хайбери подумал было, не попросить ли ему еды и питья, поскольку на французского рыцаря отныне ложилась обязанность по содержанию пленника, но потом гордость взяла верх, и он промолчал.

Они отправились в обратный путь по дороге, по которой Хайбери со своими людьми ехал весь вечер, и навстречу им двигался постоянно возраставший поток рыцарей и пехотинцев. Он вдруг с ужасом осознал, что французская армия в полном составе неудержимо катится на север, к новой границе с английскими владениями во Франции.

Глава 17

Уильям де ла Поль расхаживал взад и вперед по комнате, нервно сжимая за спиной трясущиеся пальцы. В неугомонном крике чаек ему начали слышаться насмешливые нотки. Все утро он кричал, отдавая распоряжения своим несчастным подчиненным, но с наступлением вечера его голос постепенно стих, и в башне установилась зловещая тишина.

Последний посыльный опустился перед лордом на колени на деревянный пол, с опаской поглядывая на него.

– Ваша милость, только пакет, никакого устного сообщения не было.

– Нужно хотя бы немного шевелить мозгами, – рявкнул на него Уильям. – Скажи мне, почему в Кале не поступают подкрепления, в то время как французская армия, значительно превосходящая численностью мои силы, продвигается по территории Английской Нормандии?

– Вы хотите услышать мои предположения, милорд? – в замешательстве произнес слуга.

Уильям бросил на него испепеляющий взгляд, и молодой человек, судорожно сглотнув, заговорил запинаясь:

– Думаю, войска готовятся двинуться на юг, милорд. Я видел большую флотилию в гавани, когда отплывал из Дувра. Ходят слухи, будто солдат посылали для усмирения беспорядков, милорд. В Мейдстоне вспыхнул мятеж, убили нескольких человек. Может быть…

– Убирайся вон, – оборвал его Уильям. – То, что ты говоришь, я могу услышать в любой пивной. Нужно немедленно отправить в Англию несколько писем. Забирай их и иди, во имя Господа.

Молодой посыльный испытал огромное облегчение от того, что наконец может исчезнуть с глаз разъяренного герцога. Уильям сел за стол Йорка, кипя от злости. Теперь, по прошествии нескольких бесплодных недель пребывания в новой должности, он стал лучше понимать смысл слов своего предшественника. Английские владения во Франции разваливались на куски, и стоило ли удивляться загадочно-радостным словам Ричарда Йорка по поводу своей отставки.

Уильям жалел, что рядом нет Дерри. При всей своей язвительности, он отличался прозорливостью и, по крайней мере, располагал более надежной информацией, нежели слуги. Без его советов Уильям ощущал полную беспомощность под грузом возлагавшихся на него надежд. В качестве командующего английскими войсками во Франции он был обязан пресекать любые агрессивные действия со стороны французского королевского двора. Его взгляд блуждал по разложенным на столе картам, на которых лежали маленькие кусочки свинца. Он знал, что эти данные уже устарели. Пехота и кавалерия продвигались быстрее, нежели ему успевали сообщать об изменениях в их дислокации, и металлические цилиндры никогда не отражали истинное положение дел. И все же, если хотя бы половина сообщений была правдивой, французский король вторгся в Нормандию, а это означало, что хрупкое перемирие, достигнутое таким трудом, разорвано.

Продолжая мерить шагами комнату, Уильям сжал кулаки. В его распоряжении имелись три тысячи солдат и, возможно, тысяча лучников. Это были немалые и весьма дорогостоящие силы для мирного времени. А в случае войны? Если бы их возглавлял боевой король, этого могло оказаться вполне достаточно. Будь во главе английских войск Эдуард, одержавший блестящую победу при Креси, или Генрих V, покрывший себя славой при Азенкуре, французы понесли бы сокрушительное поражение и с позором бежали бы – в этом Уильям почти не сомневался. Он с раздражением смотрел на карты, будто они заключали в себе сокровенную тайну жизни. У него не было выбора. Придется воевать. Единственный шанс состоял в том, чтобы остановить наступление французов, прежде чем они постучатся в ворота Руана, или, прости Господи, самого Кале.

Он остановился, прикусив губу. Можно было эвакуировать Кале и спасти тем самым сотни жизней англичан, до того как в город ворвется враг. Если он решит, что сражаться со столь многочисленным противником в чистом поле не представляется возможным, то можно было бы сконцентрировать все силы на обороне Кале. По крайней мере, он мог бы выиграть время и пространство, дабы подданные его короля избежали западни. При этой мысли у него дернулся кадык. Все имевшиеся у него варианты были ужасны. Каждый из них был чреват катастрофой.

– Черт возьми, – пробормотал он. – Мне нужно шесть тысяч человек.

Он коротко рассмеялся и надул щеки. В его положении можно было мечтать не то что о шести, а о целых шестидесяти тысячах, от этого все равно ничего не изменилось бы.

Он посылал письма с просьбами о подкреплении как Дерри Брюеру, так и королю Генриху, но, похоже, беженцы из Анжу и Мэна принесли с собой на родину пережитый ими страх. Король не посылал войска во Францию, опасаясь беспорядков дома. У Уильяма имелось слишком мало солдат. Это было возмутительно. К тому времени, когда при английском королевском дворе осознают масштабы угрозы, думал он, Нормандия будет потеряна.

Он вытер пот со лба. Кале представлял собой мощную крепость, с двойным рвом и мощными стенами толщиной восемнадцать футов у основания. Эту крепость, расположенную на побережье и снабжающуюся по морю, невозможно принудить к сдаче голодом. И все-таки король Эдуард однажды взял ее, сто лет назад. Следовательно, ее можно взять еще раз, с помощью достаточного количества солдат и осадных орудий.

– Как мне остановить их? – произнес Уильям вслух.

Услышав его голос, двое слуг заглянули в комнату, чтобы узнать, нет ли у командующего новых распоряжений. Он хотел было махнуть рукой, отсылая их, но потом передумал.

– Передайте барону Олтону, чтобы он готовил гарнизон к выступлению.

Когда слуги скрылись за дверью, Уильям подошел к окну и бросил взгляд на серое море.

– Боже, спаси нас всех, – прошептал он. – Это произошло тогда. Это может произойти опять.

Он прекрасно знал, что численность – это еще далеко не все. Английские короли почти всегда располагали меньшими силами, когда встречались с французами на поле брани. Он резко тряхнул головой, взмахнув густыми волосами. Перед ним стояла сложная проблема. Люди в Англии ожидали от своей армии побед над французами, независимо от ее численности и места, где происходит сражение. Если ему не удастся защитить Нормандию после того, что случилось в Анжу и Мэне… Уильям содрогнулся. Теперь, кроме Нормандии, на территории Франции оставалось только одно английское владение – провинция Гасконь на юго-западе. Она будет поглощена в течение нескольких месяцев, если французам удастся выиграть эту кампанию. В ярости он ударил кулаком по столу. Лежавшие на картах кусочки свинца раскатились и попадали на пол. Его отец и брат погибли от рук французов. Каждая аристократическая семья понесла потери. Однако, несмотря ни на что, англичане упорно продолжали расширять свои владения во Франции. Они будут с презрением относиться к человеку, который не сможет сохранить то, что было завоевано их кровью.

Уильям понял, что Йорк имел в виду, говоря о «чаше с ядом» во время их короткой встречи. И все же он сомневался в том, что тот предвидел неожиданное вторжение французских войск в Нормандию. Лорд тяжело вздохнул и закрыл руками лицо. Ему не оставалось ничего иного, кроме как встретиться с французским королем на поле битвы и вверить свою судьбу господу.

Он позвал троих молодых людей, приставленных к нему в качестве личных слуг.

– Принесите мои доспехи, ребята, – сказал им Уильям, не отрывая глаз от карт. – Кажется, я отправляюсь на войну.

Довольные, они выскочили из комнаты и помчались в арсенал за доспехами герцога, которые нужно было тщательно смазать и подготовить к сражению. Он с улыбкой смотрел им вслед, слыша, как они разносят новость по крепости, тут же огласившейся ликующими криками. Несмотря на отвратительное настроение, его порадовал энтузиазм людей и их вера в него. Сам он не разделял ее, но и не мог отвергнуть поднесенную ему чашу.

Томас застонал и начал задыхаться, когда большая ладонь легла ему на лицо, закрыв рот и нос. Он вцепился в пальцы и принялся изо всех сил отгибать их назад, пока тот, кому они принадлежали, не вскрикнул от боли. Ладонь исчезла. Томас лежал в предрассветных сумерках и тяжело дышал. Его сознание прояснилось, и он испытал стыд, различив в тусклом свете фигуру сына, сидевшего рядом с ним. Морщась от боли, Рован потирал пальцы, дуя на них.

Томас уже в достаточной степени пришел в себя, чтобы понять, что разговаривать нельзя. Рован повел глазами вверх, показывая, что кто-то находится рядом. Охваченный паникой, Томас почувствовал тошноту. Это был последний симптом лихорадки, лишившей его сил. Последнее, что он помнил, было то, как сын тащил его по полю при свете луны.

Томас понял, что лихорадка пошла на спад. Сильный жар, из-за которого у него пересохло во рту и ломило все суставы, прошел. Чтобы предотвратить рвоту, он теперь уже сам из последних сил зажал руками рот и стиснул зубы. Перед глазами все закружилось, и он почувствовал, что вот-вот опять потеряет сознание. Ладони давили на лицо подобно плитам холодной плоти.

Рован напрягся, услышав звуки, которые издавал отец, подавляя приступ тошноты. Сквозь щель между досками сарая он пытался рассмотреть, кто ходит вокруг, но ему мало что удалось увидеть. В более мирные времена речь шла бы не более чем о сыновьях фермера, которые поднялись с постели, чтобы приняться за свою повседневную работу. Однако отцу и сыну уже несколько дней не попадались фермы, где оставались бы хозяева. Дороги, ведущие на север, захлестнула новая волна беженцев, но на сей раз не было ни извинений, ни разговоров о перемирии, ни сделок по продаже недвижимости. Рован знал, что они с отцом уже пересекли границу Нормандии. Они лишь совсем недавно осмелились выйти на большую дорогу и соскрести мох с дорожного указателя. Руан находился где-то на севере, это все, что было известно Ровану. Дальше за ним располагался Кале, самый оживленный порт Франции.

Вдыхая пыль с частицами куриного помета, Томас больше не мог сдерживать рвотные спазмы своего пустого желудка. Он пытался приглушить издаваемые им звуки, прижимая ко рту черные от грязи руки, но сохранить тишину так и не удалось. Рован вздрогнул, когда рядом скрипнула доска. Он не слышал, чтобы кто-нибудь входил в сарай, и все меры предосторожности были излишни. Двигавшиеся на север французские солдаты вели себя шумно, уверенные в том, что им нечего опасаться. Но был риск, что за Томасом и Рованом все еще охотятся их первоначальные преследователи. Они достаточно хорошо узнали этих людей, упорно идущих к своей цели, чтобы опасаться их. Спасаясь от них, двое лучников преодолели шестьдесят миль, идя по ночам и отлеживаясь в укрытиях при свете дня.

В своем воображении Рован рисовал неясные движущиеся тени, которые не раз видел вдали. Они представлялись ему мстительными дьяволами, безжалостными существами, которые не остановятся ни перед чем в своем стремлении настигнуть их. Он беспомощно смотрел на изможденное тело отца, сильно похудевшего с тех пор, как они воевали и потерпели поражение. Несколько дней назад они выбросили свои луки – это увеличило их шансы выжить, но было больно, словно рвать здоровые зубы. Хотя идти стало легче, это не спасло бы их, попади они в руки врага. Французы, питавшие особую ненависть к лучникам, умели выявлять их по телосложению. Можно было спрятать лук, но не руки лучника. Если те попадали к ним в плен, они подвергали их страшным мучениям.

Ровану до боли захотелось сжать брошенное оружие, как он делал каждый раз, когда ему становилось страшно. Господи, как вынести это! У него еще оставался нож с рукояткой из рога. Ему вдруг захотелось выпрыгнуть из тьмы и броситься на того, кто бродит вокруг сарая. От напряжения его сердце билось с такой силой, что с каждым ударом перед глазами вспыхивали огоньки.

Услышав шелестящий звук, он резко повернул голову и едва не выругался вслух. Среди тюков сена постоянно что-то шуршало и двигалось. Конечно, там были крысы и охотившиеся на них кошки, копошились насекомые и устраивали гнезда птицы. Но едва ли под весом какого-то из этих существ могла скрипнуть половица.

Снаружи раздался звон бьющихся тарелок. Рован поднялся на ноги и опять прильнул к щели в досках. В этот момент из темноты донесся звук шаркающих шагов. Выглянув во двор, он увидел французского солдата, который со смехом пытался отыскать целую тарелку в оброненной им стопке. Это были не их преследователи, а обычные мародеры.

Но ему не давал покоя скрип половицы в сарае. Рован бросил взгляд на отца, на его одежду, пропитанную потом и вымазанную грязью. Вновь подняв голову, он увидел перед собой изумленное лицо молодого человека в грубой одежде синего цвета. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, потом Рован рванулся вперед и с криком вонзил нож в грудь противника.

Незнакомец опрокинулся на спину, Рован упал на него, и нож еще глубже вошел в тело. Раздался хруст сломанного ребра. Молодой француз сделал глубокий выдох, словно пытаясь что-то сказать. Рован в ужасе смотрел на корчившееся в агонии тело, пригвожденное им к полу. Он оперся на это тело, навалившись на него всем своим весом и удерживая его бившиеся в конвульсии ноги своими.

Во дворе раздался голос. Кто-то выкрикивал имя или задавал вопрос. Рован прижался лбом к щеке лежавшего под ним молодого человека и ждал, когда тот перестанет стонать и дергаться. Когда он наконец поднял голову, все его тело сотрясала крупная дрожь. Лицо француза было испачкано пылью с туники Рована. Его глаза оставались открытыми.

Со двора опять послышался голос, на этот раз ближе. Рован рывком поднялся на ноги и присел на корточки, оскалив зубы, подобно собаке, защищающей добычу. Он извлек нож из уже неподвижного тела и приготовился к отражению следующего нападения. Поблизости могла находиться дюжина солдат, а может быть, сотня, или же всего один-два. Он не мог знать этого. У него было единственное желание – бежать отсюда, бежать от этого леденящего ужаса, смешанного с отвращением, охватившим его после того, как он отнял у человека жизнь.

У его ног раздался едва слышный звук. Он посмотрел вниз и понял, что у молодого человека произошло самопроизвольное опорожнение кишечника и мочевого пузыря. На фоне темнеющих брюк отчетливо виднелся эрегированный пенис. Рован почувствовал, что его сейчас вывернет наизнанку. Неожиданно глаза наполнились слезами. Он слышал рассказы о подобных вещах, но реальность оказалась гораздо хуже. Это было совсем не то, что поразить человека на большом расстоянии стрелой из лука.

Крик снаружи привел его в чувство. Голос звучал все громче и раздраженнее. Человек потерял терпение, дожидаясь запропастившегося товарища. Рован пристально смотрел в щель, пытаясь определить, сколько во дворе людей. Он никого не видел, но у него было ощущение, будто французы окружили сарай. Спину свело судорогой. Нужно было скрываться в полях, но у него уже не оставалось больше сил, чтобы тащить беспомощного отца.

Рован подсел к отцу и слегка похлопал ему ладонями по щекам. Тот открыл потускневшие глаза и оттолкнул его руки в сторону.

– Ты сможешь идти? – спросил шепотом Рован.

Томас кивнул, хотя не был уверен, что сможет. Ему вспомнилась слышанная в детстве история о Самсоне, лишившемся волос, а вместе с ними и силы. Он слабо улыбнулся и стал подниматься, опершись на рукоятку старого плуга. С его лица падали крупные капли пота, оставляя на полу, покрытом толстым слоем пыли, темные пятна.

Сквозь щели в полутьму сарая пробивались золотистые полоски солнечного света. Рован подошел к двери, приоткрыл ее, выглянул во двор и знаком позвал отца. Томас собрался с духом и наконец поднялся на ноги. У него было ощущение, будто его били всю прошедшую ночь. Ему хотелось спать, или, может быть, просто умереть. Надежда в скором времени отдохнуть придала ему силы. Перед глазами поплыли черные пятна. Он сделал несколько неуверенных шагов по пыльному полу, стараясь не дышать. От дурноты мутилось сознание.

Рован отпрянул назад, услышав совсем рядом французскую речь.

– Ты прячешься от меня, Жак? Если я найду тебя спящим, клянусь…

Дверь распахнулась. При виде темного человеческого силуэта на лице француза отразилось изумление, которое сменилось ужасом при виде блеснувшего в полутьме ножа. Он неловко повернулся и попытался убежать, но Рован настиг его одним прыжком и принялся неистово колоть ножом. Левой рукой он сдавил французу шею, чтобы заглушить крики. Спустя несколько секунд все вокруг было залито кровью. Рован почувствовал, как к его горлу подступают рыдания, и отпустил тело солдата, сразу лишившись сил. Он стоял, покачиваясь, на пороге, освещенный лучами солнца.

Двор фермы был пуст. Между растрескавшихся камней пробивалась ярко-зеленая, сочная трава. Он увидел полуразрушенный дом, который ночью скрывала тьма. Раскрытая дверь висела на сломанной петле. Рован осмотрелся, затем бросил взгляд на красные пятна в пыли и на лезвии своего ножа. Он удовлетворенно кивнул головой. Итак, их было всего двое. Двое мародеров, искавших на брошенной ферме, чем бы поживиться, пока их офицеры спят. Рован понимал, что нужно втащить второе тело внутрь сарая, но продолжал стоять с закрытыми глазами, подставив лицо солнцу.

Он слышал, как отец вышел из сарая и встал рядом с ним, но не взглянул на него, греясь в теплых лучах. Ему вспомнилось, как они с отцом резали животных на ферме. Они убивали оленей на охоте, а потом веселились, пряча их окровавленные туши на склонах холмов.

Томас издал протяжный вздох, не будучи уверенным, хочет ли сын слушать его. Спустя некоторое время он понял, что умирает от голода, и подумал, нет ли у двух убитых солдат с собой какой-нибудь еды. Это был еще один признак того, что его организм справился с болезнью.

– Тебе понравилось? – спросил он.

Рован открыл глаза и взглянул на него.

– Что?

– Убийство. Я знаю людей, которым это доставляет удовольствие. Мне самому никогда не нравилось убивать, и всегда казалось странным, что кто-то может хотеть этого. Для меня это всегда было как работа. При необходимости, конечно, надо, но я не стал бы специально искать, кого прикончить. А вот некоторые мои знакомые так делали.

Рован в недоумении покачал головой:

– Нет… Господи, нет… получать от этого удовольствие…

Он удивился, когда отец одобрительно похлопал его по спине.

– Молодец. У меня появился аппетит. Я еще очень слаб, и меня мог бы напугать мальчик с палкой, поэтому не поищешь ли ты еду в доме? Нам нужно найти место для отдыха и переждать там день, но перед этим необходимо что-нибудь съесть.

– А ты не хочешь остаться в этом сарае? – спросил Рован, с опаской покосившись на темный дверной проем.

– Сынок, там же покойники и весь пол в крови. Ну, давай же! Нам еще нужно пройти несколько миль, а у меня уже сводит судорогой желудок. Есть французов я не собираюсь, по крайней мере, сегодня.

Рован слабо улыбнулся, но в его глазах сквозила тревога. Ухмылка, давшаяся Томасу с большим трудом, сползла с его губ.

– Что такое? – спросил он, увидев, что лицо сына исказила гримаса.

– Тот, что лежит в сарае… Его… мужское достоинство… было твердым… Господи, отец, это было ужасно.

– А-а, – произнес Томас.

Он тоже грелся на солнце.

– Наверное, ты ему понравился.

– Отец! Как ты можешь!

Рована передернуло, а Томас, увидев это, весело рассмеялся.

– Однажды я стоял в карауле ночью, после сражения, – сказал он. – Мне было тогда всего лет двенадцать. Я сидел, а вокруг лежали мертвые солдаты. Спустя некоторое время они начали рыгать и выпускать газы, совсем как живые люди. Дважды один из них резко садился, подобно человеку, которому внезапно пришла в голову мысль. Неожиданная смерть – странная вещь. Тело не всегда знает, что оно мертво, по крайней мере поначалу. В детстве я видел… то, что видел сейчас ты, у повешенного человека. У виселицы среди зевак стояла пожилая женщина, и когда все разошлись, она принялась рыть землю под ногами висельника. Когда я спросил ее, что она делает, женщина сказала: из семени висельника вырастает корень мандрагоры. Услышав это, я убежал. Мне не стыдно говорить тебе об этом, Рован. Я бежал до самого дома.

Они замолчали, услышав какой-то неясный шум, и, обернувшись, увидели старого гуся, тяжело ступавшего среди росших возле дома деревьев, с одного из которых свисала веревка. Собирая с земли крошки, птица поглядывала на двух незнакомых мужчин, стоявших в его дворе.

– Рован, – произнес вполголоса Томас, – если ты видишь камень, медленно подойти и подними его. Постарайся перебить ему крыло.

Рован отыскал взглядом камень размером с кулак и поднял его с земли.

– Похоже, он не боится нас, – сказал он, направляясь к птице.

Гусь зашипел и расправил крылья. Получив удар камнем, он с гоготом повалился на бок, обнажив спутанные, испачканные грязью перья нижней части своего тела. Рован молниеносно схватил его за шею и потащил к сараю. Птица сопротивлялась, хлопая крыльями, пока короткий взмах ножа не оборвал ее жизнь.

– Возможно, этим утром ты опять спас меня, – сказал Томас. – Нам нельзя разводить огонь, поэтому выпьем кровь, пока она теплая. Ты молодец. Я, наверное, расплакался бы, как ребенок, если бы ему удалось сбежать от нас.

Рован улыбнулся. Странно, но настроение у него заметно улучшилось. Прежде чем резать птицу, он тщательно вытер нож об одежду одного из убитых им французских солдат.

– Жаль, твоего деда нет с нами, – сказал Йорк, отхлебнув глоток вина. – Старик всегда радовался, когда рождались дети. Еще бы: у самого-то их было целых двадцать два! Мне сказали, предзнаменования благоприятны. Наверняка будет мальчик.

Он стоял во внутреннем дворике, под крышей из дубовых досок и керамической плитки, в окружении стен из камня кремового цвета. Белая роза дома Йорков присутствовала всюду. Она была изображена на деревянных балках и вырезана в каменных плитах. Откуда-то сверху донесся крик, заставивший его собеседника вздрогнуть.

Ричард Невилл был так же высок, как и его дядя, но ему еще предстояло отрастить бороду. Его дед действительно, будучи дважды женат, произвел многочисленное потомство, и у Ричарда было множество теток, имевших детей его возраста. Старший Невилл отличался мужской силой, которой другим оставалось лишь завидовать.

Не дав Ричарду открыть рта, Йорк заговорил вновь:

– Совсем забыл! Я должен поздравить тебя с новым титулом, который ты вполне заслужил. Твой отец должен быть счастлив, что ты теперь граф Уорвик.

– Вы чрезвычайно добры, ваша милость. Я все еще выясняю, какие последствия это влечет за собой. Отец очень доволен, что я получил титул и что нашей семье отойдут соответствующие земли, как вам, вероятно, известно. К сожалению, я почти не знал деда. Когда он умер, я был еще ребенком.

Йорк рассмеялся, опорожнил кубок и поднял его, дабы слуга налил еще вина.

– Если ты хотя бы наполовину таков, каким был Ральф Невилл, то и тогда будешь дважды благословлен судьбой. Он взял меня на воспитание, когда я, вследствие обрушившегося на нашу семью несчастья, остался сиротой. Старый Невилл сохранил все мои поместья и титулы. Он ничего не просил взамен, хотя мне было известно, что ему хотелось, чтобы я женился на Сесилии. И несмотря на это, он оставил за мной право выбора. Это был… человек большой личной чести. Я не знаю более высокой похвалы. Надеюсь, ты понимаешь. Я обязан ему очень многим, Ричард – нет, граф Уорвик.

Йорк взглянул на племянника с улыбкой. В этот момент наверху вновь раздался крик.

– Вы совсем не волнуетесь? – спросил Ричард Уорвик, вертя в руке кубок и устремив взгляд вверх, словно пытаясь проникнуть сквозь потолок в таинство рождения человека.

Йорк пожал плечами.

– Пятеро действительно умерли, но шестеро выжили! Если бы я был игроком, то не поставил бы против рождения еще одного здорового мальчика Йорка. Двенадцать – число апостолов, как любит говорить мой ученый доктор. Он считает, будто это число обладает могущественной силой.

Йорк замолчал, вспомнив о том, что двенадцатым апостолом был Иуда. Молодой человек помрачнел, поскольку ему в голову пришла та же мысль, но он предпочел не говорить об этом.

– Или, может быть, седьмой выживший, – сказал он, чтобы прервать затянувшуюся паузу. – Семь – счастливое число.

Услышав его слова, Йорк заметно расслабился. Несмотря на его беззаботный вид, в последнее время герцога одолевали тревожные мысли. Он в очередной раз дал слуге знак наполнить кубки, и Уорвику пришлось быстро допить свое вино. Он почувствовал, как по его телу растекается тепло. Это было как нельзя более кстати. Может быть, замок Фотерингхей и был хорошо укреплен, но в его стенах, даже под крышей внутреннего дворика, было очень холодно. Огонь, горевший в расположенном неподалеку очаге, готов был поглотить оболочку и пуповину новорожденного. Казалось, исходившее от него тепло рассеивалось еще до того, как успевало достигнуть двух мужчин.

– Я не уверен, ваша милость, что могу поздравить вас в свою очередь, – сказал Уорвик.

Заметив вопросительный взгляд Йорка, он пояснил:

– По поводу Ирландии, ваша милость. Отец сказал мне, что вы назначены туда королевским наместником.

Йорк небрежно махнул рукой.

– У меня есть враги, которым очень хочется, чтобы в течение нескольких последующих лет я находился подальше от Англии, Ричард. Я отправлюсь туда, куда меня посылают… В свое время. А пока пусть они топят друг друга, как тонущие крысы. Я не раз беседовал со светскими членами Палаты лордов. Рекомендую и тебе побеседовать с ними, чтобы лично убедиться, какие идиоты сидят в Парламенте.

Он сделал паузу, обдумывая свои дальнейшие слова.

– Для тех, у кого есть глаза, чтобы видеть, это будет год потрясений, Ричард. Те, кто переживет его, смогут высоко подняться.

– Милорд Йорк! – послышался голос.

Двое мужчин, принадлежавшие к разным поколениям, но объединенные заботой о Сесилии Невилл и ее ребенке, который должен был появиться на свет, задрали головы и устремили взоры на маленькую крытую галерею. Они ждали, забыв о кубках в их руках, пока из-за толстых портьер не появилась повитуха, вытиравшая с лица новорожденного следы крови куском ткани. Младенец был туго завернут в пеленки синего цвета. Он молчал, когда она протянула руки вперед, чтобы показать его дяде и кузену.

– Это мальчик, милорд, ваш сын, – сказала она.

Йорк кивнул и, помимо своей воли, вздохнул с явным облегчением.

– Вы уже выбрали имя для ребенка? – спросил с улыбкой Уорвик.

Он видел, что раскрасневшееся от вина лицо Ричарда Йорка светится гордостью.

– У меня есть десятилетний сын Эдуард, еще одного зовут Эдмунд, и третий – славный маленький парнишка – носит имя Георг. Не хочу оскорбить несчастные души, которые забрал Господь, а значит, он не будет Генрихом, Джоном, Уильямом или Томасом. Нет. Думаю… он будет Ричардом.

Ричард, граф Уорвик, рассмеялся, не скрывая удовольствия.

– Теперь нас будет три Ричарда. А еще был король Ричард Львиное Сердце. Стало быть, нас три льва, ваша милость! Хороший знак!

Йорк с некоторым недоумением посмотрел на племянника, пытаясь понять, куда тот клонит. Два столетия назад король Ричард Львиное Сердце принял в качестве королевской печати изображение трех львов. Позже эта королевская эмблема использовалась домом Ланкастеров и отцом короля Генриха в битве при Азенкуре. Эта ассоциация отнюдь не наполнила радостью сердце Йорка.

– Хорошее имя, – неохотно произнес он, поднимая кубок. – Оно вполне подойдет.

Глава 18

Город Руан находился приблизительно в ста милях к юго-западу от Кале. В обычные времена Уильям рассматривал бы его в качестве крепости. Столица Английской Нормандии, этот город был свидетелем побед англичан, в том числе и казни Жанны д’Арк. Уильям шел со своей армией на юг, по полям, напоминавшим нивы Кента или Сассекса. Три дня назад он переправился через Сену и достиг Руана. Утро было холодным. Под копытами его лошади хрустела схваченная морозом трава.

Ворота погруженного в тишину города были заперты. Уильям как завороженный смотрел на десятки тел, висевших на стенах и раскачивавшихся на ветру. Многие из них несли на себе следы насилия – синяки и пятна запекшейся крови. Уильям перекрестился и быстро прочитал молитву о душах добрых людей, виновных лишь в том, что они родились в этом городе.

Жители Руана знали, что на них идет французский король со своей армией, и это придало им отваги. Охваченный негодованием Уильям попытался представить масштабы разразившейся в этих стенах катастрофы. В Руане жили сотни английских семей. Ему доводилось видеть прежде павшие города, и эти впечатления были ужасны. Он подумал, что повешенные были еще счастливчиками.

Оставшийся без ресурсов захваченного французами города, на которые он рассчитывал, Уильям был вынужден налаживать линии сообщения с Кале, отряжая так нужных ему людей для транспортировки грузов и обеспечения безопасности маршрутов снабжения. По крайней мере, его люди не испытывали недостатка в воде. Сена делала здесь крутой изгиб, и город практически со всех сторон был окружен ее водами. Англичане пересекли реку по каменным мостам и разбили лагерь в поле, к югу от города. Они повернулись к Руану спиной и принялись вколачивать в землю заостренные деревянные столбы, в качестве средства защиты от кавалерийской атаки. Под защитой тяжелых деревянных мантелетов солдаты приблизились к городским воротам и прибили к ним массивные балки железными гвоздями длиной с предплечье, застраховав себя тем самым от нападения с тыла. Уильям надеялся, что у него еще будет возможность воздать сполна тем, кто засел за стенами города, за их злодеяния.

Сообщения лазутчиков звучали все менее и менее обнадеживающе. Уильям был уверен, что французский король не смог бы скрыть присутствие такого количества профессиональных солдат. Армия, с которой ему предстояло столкнуться, должна была наполовину состоять из мобилизованных крестьян, а в прошлом крестьянам, мобилизованным на войну с англичанами, никогда хорошо не платили. Слабая надежда, но это было единственное, что могло поднять его боевой дух, в условиях, когда у него за спиной находился Руан.

Из-за того, что две армии разделяло огромное расстояние, прошел почти месяц после его прибытия, прежде чем Саффолк увидел в отдалении французов. Во главе дюжины старших баронов он выехал в поле, чтобы рассмотреть врага поближе. То, что они увидели, им не понравилось.

Судя по всему, лазутчики не преувеличивали. Многие тысячи солдат двигались на север, к Руану. Уильям видел кавалерийские отряды, облаченных в доспехи рыцарей и колонны копейщиков, пользовавшихся особым расположением французского короля. С вершины небольшого холма он наблюдал за тем, как они маршировали по широкому полю, пытаясь определить их численность. В скором времени он увидел вторую волну раскрашенных щитов и реющих на ветру знамен. На переднем плане появилась свита короля. С расстояния около мили Уильям видел, как какой-то молодой идиот заставляет свою лошадь пятиться назад, и та взбрыкивает задними ногами. Он оценил позиции своих войск и пришел к неутешительному выводу, что мосты через Сену придется держать открытыми, иначе его люди могут попасть в западню и оказаться прижатыми к городу, ставшему вражеским.

Уильям повернулся в седле и увидел барона Олтона, напряженно всматривавшегося в даль.

– Что вы думаете обо всем этом, Дэвид? – спросил он его.

Его старший военачальник весьма красноречиво пожал плечами.

– Я думаю, что их слишком много, – ответил он. – У нас могут кончиться стрелы, прежде чем они все погибнут.

Уильям рассмеялся, хотя эта шутка его отнюдь не развеселила. Он не видел столько французских солдат со дня битвы при Патэ двадцатью годами ранее. Осознав, сколько времени прошло с тех пор, он почувствовал себя старым. Та битва завершилась поражением англичан, за которой последовала страшная резня лучников. Он сказал себе, что не повторит былых ошибок, и не смог удержаться, чтобы не обернуться и не бросить взгляд на своих лучников, готовившихся к сражению. Никто не мог приблизиться к ним, пока его воины, вооруженные мечами, удерживали центр. Как хотелось бы ему больше верить в свои силы! Он будет держать прочную оборону – это у него всегда получалось хорошо. Спасибо французскому королю за то, что он, не останавливаясь, двинулся в наступление. Карл был уверен в своих силах и имел на это полное право.

– Ну, хватит. Думаю, мы на них достаточно насмотрелись, – произнес решительным тоном Уильям. – За мной, джентльмены.

Они развернули лошадей и поехали рысью обратно. Уильям заставил себя не оборачиваться, хотя чувствовал, как быстро надвигается враг.

Оказавшись за линией заостренных столбов, он махнул двум графам и полудюжине баронов, чтобы те отправлялись на свои позиции.