/ / Language: Русский / Genre:prose_military, prose_history / Series: Чингисхан

Завоеватель

Конн Иггульден

Видимо, проклят род великого Чингисхана, ибо нет покоя в его империи – и мира между его потомками. И десятилетия не прошло со дня смерти великого хана Угэдэя, а поминальщицы уже оплакали его сына, хана Гуюка. А остальные внуки великого завоевателя принялись рвать огромный Чингисов улус, как волки – павшего оленя… Недалек тот час, когда брат пойдет на брата, мечтая об одном – о троне в Каракоруме, а планы Чингисхана о завоевании мира пойдут прахом. Но нашелся чингизид, который железной рукой остановил развал империи – и расширил ее до пределов возможного. Его называли по-разному – и неженкой, и книжным червем, и предателем. Но именно ему предстояло стать настоящим наследником своего деда. Завоевателем и покорителем, великим ханом Хубилаем…

Конн Иггульден

Завоеватель

Посвящается Клайву Руму

© Conn Iggulden 2011

© Терехина Ж. А., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском язык. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Основные действующие лица

Мункэ, Хубилай, Хулагу, Арик-бокэ – четыре сына Тулуя, внуки Чингисхана.

Гуюк – сын Угэдэй-хана и Дорегене.

Бату (Батый) – сын Джучи, внук Чингисхана, поработитель русских княжеств.

Субэдэй-багатур – великий полководец времен Чингисхана и Угэдэй-хана.

Дорегене – мать Гуюка, после смерти Угэдэя стала регентом.

Сорхахтани – мать четверых внуков Чингисхана – Мункэ, Хубилая, Хулагу и Арик-бокэ. Жена Тулуя, младшего сына Чингисхана, отдавшего жизнь за спасение Угэдэй-хана.

Байдур – сын Чагатая, отец Алгу, властитель Чагатайского улуса, сосредоточенного вокруг Самарканда и Бухары.

Часть первая

1244 год

Глава 1

Над Каракорумом бушевала гроза. Дождь так и хлестал в ночном мраке, по улицам текли бурные потоки. В загонах с толстыми стенами жались друг к другу овцы. Жир на их шерсти защищал от влаги, но овец не выводили на пастбище, вот они и блеяли от голода, жалуясь друг другу. Временами то одна, то другая становилась на дыбы и пугала остальных – получалась живая гора с множеством безумных глаз и лягающихся ног, которая вскоре снова растекалась бурлящей массой.

Ханский дворец освещали лампы, потрескивающие и плюющиеся маслом на стены и ворота. За стенами дворца раскаты грома казались гулом; он звучал то громче, то тише, пока ливень хлестал внутренние дворики. Испуганные грозой слуги с благоговением взирали на залитые дождем сады и дворы. Они стояли небольшими группами, смердя мокрой шерстью и шелком, из-за грозы позабыв свои обязанности.

Гуюку шум ливня досаждал, как погруженному в раздумья человеку досаждают поющие себе под нос. Он аккуратно налил вина своему гостю и отодвинулся подальше от окна, каменный подоконник которого уже потемнел от влаги. Пришедший по его зову нервно оглядывал зал для приемов. Размер его, по мнению Гуюка, должен был подавить любого, кто привык к утлым равнинным юртам. Ханский сын вспомнил, как сам впервые заночевал в этом тихом дворце, как боялся, что камни и плиты обрушатся и раздавят его. Сейчас те страхи вызывали у него усмешку, а вот его гость то и дело поглядывал на потолок. Гуюк улыбнулся. Его отец Угэдэй построил Каракорум, мечтая о великом.

Когда ханский сын отставил каменный кувшин и вернулся к гостю, его губы вытянулись в тонкую полоску. Ради титула, принадлежащего ему по праву, отцу не следовало ни угождать царевичам, ни давать взятки, ни умолять, ни угрожать.

– Угощайся, Очир, – проговорил Гуюк, протягивая чашу двоюродному брату. – Вкус мягкий, как у айрага.[1]

Он старался быть вежливым с едва знакомым ему человеком. Впрочем, Очир – один из сотни ханских внуков и правнуков, в поддержке которых нуждался Гуюк. Хачиун, отец Очира, был большим военачальником, его память чтили и по сей день.

В виде одолжения Гуюку Очир осушил чашу без пауз и заминок – сделал два больших глотка и рыгнул.

– Как вода, – объявил он, но снова протянул чашу.

Улыбка Гуюка теперь больше походила на оскал. Один из его помощников молча поднялся, принес кувшин и наполнил обе чаши. Ханский сын опустился на длинное мягкое сиденье напротив Очира, стараясь сбросить напряжение и держаться вежливо.

– Тебе наверняка известно, зачем я сегодня тебя вызвал, – проговорил он. – Ты человек влиятельный, из хорошей семьи. Когда в горах хоронили твоего отца, я был там.

Очир подался вперед, стараясь не упустить ни слова.

– Жаль, что он не видел того, что повидал ты, – сказал он. – Я… едва его знал. У отца было много сыновей. Но он хотел идти в Большой поход на запад вместе с Субэдэем. Его смерть – огромная утрата.

– Да-да, конечно! Твой отец был человеком благородным, – легко согласился Гуюк. Он рассчитывал сделать Очира соратником, значит, пустая хвала не помешает. Царевич глубоко вдохнул. – Ради твоего отца я и позвал тебя сюда. Очир, семьи той ветви тебе подчиняются?

Очир глянул в окно: дождь стучал по подоконнику так, словно не собирался останавливаться. Гость Гуюка был в рубахе, узких штанах. Сверху – простой халат дэли, на сношенных сапогах никакой отделки. Даже шапка решительно не соответствовала роскоши дворца: грязная, вся в жирных волосах, такие пастухи носят.

Очир осторожно поставил чашу на каменный пол. Мужественным лицом он напоминал хозяину дворца покойного Хачиуна.

– Мне известно, что тебе угодно, Гуюк. Я сказал это посланникам твоей матери, когда они приезжали ко мне с дарами. О решении своем я объявлю на курултае вместе с остальными, и не раньше. Опрометчивых обещаний у меня не вырвут. Я говорил об этом, и не раз.

– Ты не присягнешь на верность родному сыну Угэдэя? – осведомился Гуюк. Его голос угрожающе зазвенел, щеки зарделись от вина, и Очир, заметив тревожные знаки, не стал спешить с ответом. Помощники царевича зашевелились, как псы перед дракой.

– Я так не говорил, – с осторожностью ответил гость. В зале для собраний ему становилось все неуютнее, и он решил поскорее отсюда выбраться. Гуюк промолчал, и Очир поспешил заполнить паузу. – Твоя мать – хороший регент. Она не позволила нам распасться, наша сплоченность – ее заслуга, с этим не поспоришь.

– Народом Чингиса женщине править негоже, – категорично заявил Гуюк.

– Возможно, однако твоя мать правит, и правит хорошо. Горы до сих пор не рухнули. – Очир улыбнулся собственным словам. – Согласен, рано или поздно понадобится хан, но такой, которому доверяют все. До борьбы за власть, какую вели твой отец и его брат, дойти не должно. Войну между царевичами нашему народу пока не выдержать. Когда появится явный лидер, я отдам ему свой голос.

Гуюк едва сдержался, чтобы не вскочить. Его поучают, словно он ничего не понимает, словно не прождал впустую целых два года!

Очир понаблюдал за ним, нахмурился и еще раз украдкой оглядел зал. Помощников четверо. Сам он без оружия: все забрали после тщательного обыска у наружной двери. Очиру стало не по себе: уж слишком внимательно наблюдают за ним помощники Гуюка. Да они смотрят на него, как тигры на привязанного козленка!

Гуюк медленно поднялся, подошел к кувшину с вином и поднял: надо же, какой тяжелый…

– Это город моего отца и дом моего отца. Я – первенец Угэдэя, внук великого Чингисхана, а ты, Очир, не желаешь клясться мне в верности, словно мы тут из-за хорошей кобылы торгуемся…

Он поднял кувшин, но его гость прикрыл чашу ладонью и покачал головой. Очир заметно нервничал из-за того, что Гуюк над ним возвышается, но произнес твердо, не позволяя себя запугивать:

– Мой отец клялся в верности твоему, Гуюк. Но ведь есть и другие. Байдур на западе…

– Правит своими землями и ни на что не претендует, – перебил Гуюк.

– Будь твое имя в завещании, многие проблемы решились бы, – после небольшой паузы продолжил Очир. – Половина царевичей уже поклялась бы тебе в верности.

– Это старое завещание, – отозвался Гуюк. Его голос зазвучал глуше, зрачки расширились, словно он видел только мрак; дыхание сбилось.

– Еще есть Бату, – явно волнуясь, добавил Очир. – Он старший из братьев; еще Мункэ, первенец Тулуя. Претендентов немало, Гуюк. Зря ты ждешь…

Сын хана поднял каменный кувшин, от напряжения у него даже костяшки побелели. Во взгляде Очира читался испуг.

– Я жду верности! – заорал Гуюк и с силой ударил кувшином Очира по лицу.

У того аж голова в сторону дернулась. На лбу заалела ссадина, потекла кровь; защищаясь, раненый поднял ладонь. Гуюк с ногами залез на низкое сиденье, оседлал своего гостя и снова ударил его кувшином. На сей раз каменная посудина треснула, а Очир позвал на помощь.

– Гуюк! – в ужасе крикнул один из присутствующих в зале.

Все вскочили на ноги, но вмешиваться не решались. Тем временем на мягком сиденье кипела драка. Очир схватил Гуюка за шею. Только разве скользкими от крови пальцами ухватишь как следует? Снова и снова кувшин рушился Очиру на голову – и вдруг раскололся. В руках у Гуюка осталась овальная ручка, зазубренная и жесткая. Задыхаясь от возбуждения, свободной рукой он вытер кровь со щеки.

Лицо Очира превратилось в кровавое месиво, уцелел только один глаз. Он попытался снова дотянуться до горла двоюродного брата, но безуспешно. Гуюк отбился легко, со смехом.

– Я сын хана, – напомнил он. – Скажи, что поддержишь меня. Громко скажи!

Говорить Очир не мог. Он давился собственной кровью, его тело сотрясали судороги. Лишь бульканье слетело с разбитых губ.

– Не скажешь? Даже это не скажешь? Тогда всё, Очир, ты мне больше не нужен.

На глазах у потрясенных помощников Гуюк ударил несчастного зазубренной рукоятью. Бульканье стихло. Ханский сын встал и уронил рукоять на каменные осколки. Осмотрел себя с отвращением, внезапно осознав, что весь в крови: в волосах брызги, на дэли большое пятно.

Взгляд Гуюка вновь стал осмысленным. Он увидел разинутые рты своих помощников. Трое стояли истуканами, и лишь один, судя по задумчивому выражению лица, рассмотрел за убийством спор. Этот задумчивый и привлек внимание Гуюка. Гансух, высокий молодой воин, считался самым метким лучником в свите Гуюка. Именно он заговорил первым, буквально источая спокойствие:

– Господин, Очира хватятся. Позвольте унести отсюда тело, пока еще темно. Если бросить его в проулке, семья Очира решит, что на него напал вор.

– Пусть лучше его вообще не найдут, – отозвался Гуюк и стер кровавые пятна с лица. Злость и раздражение исчезли без следа, сменившись умиротворением.

– Как пожелаете, господин. В южной части города роют новые ямы для сточных вод…

Гуюк жестом велел ему замолчать.

– Не желаю об этом слышать. Избавься от тела, Гансух, и я в долгу не останусь. – Посмотрел на остальных. – Ну, так что, справится Гансух в одиночку? Кто-то из вас должен отпустить с ним слуг. Если спросят, скажете, что Очир уехал чуть раньше. – Гуюк улыбнулся, забыв о чужой крови на лице. – Еще скажете, что на курултае он обещал поддержать меня, что принес клятву. Раз этот дурак не помог мне живым, пусть хоть мертвым поможет.

Свита зашевелилась, и Гуюк зашагал прочь от них к купальне, в которую мог попасть, не пересекая основной коридор. Без помощи слуг он не мылся уже больше года, но кожа зудела, нестерпимо хотелось смыть чужую кровь. Недавних тревог как не бывало – Гуюк словно на крыльях летел в купальню. Вода ненагретая, но он с детства купался в ледяных реках. Студеная вода стягивала кожу и бодрила, напоминая, что он жив.

Гуюк стоял нагим в цзиньской чугунной ванне с драконами, извивающимися по краю. Он опрокинул на себя деревянное ведро с водой, поэтому не слышал, как отворилась дверь. От сквозняка перехватило дыхание: царевич содрогнулся, пенис его сморщился. Он открыл глаза и подскочил: в купальне стояла мать. Гуюк покосился на кучу грязной одежды: она уже намокла, и по деревянному полу потекли красноватые ручьи.

Гуюк аккуратно опустил ведро. Дорегене – женщина крупная. Казалось, маленькую купальню она занимает целиком.

– Мама, если ты желаешь меня видеть, я быстро домоюсь и оденусь.

Взгляд Дорегене упал на кровавые потеки на полу, Гуюк заметил это и потупился. Затем взял ведро и наполнил его красноватой водой из ванны. У дворца собственная дренажная система. Цзиньские умельцы сделали ее из особых огнестойких плит. Стоит вытащить пробку, и уличающая Гуюка вода тайно от всех смешается с экскрементами и кухонными помоями. Около Каракорума есть канал; в него, по мнению ханского сына, и выходил дренаж. Ну, или в яму какую-нибудь… Подробности Гуюк не знал и знать не хотел.

– Что ты наделал? – воскликнула Дорегене. Мертвенно-бледная, она нагнулась и подняла грязную, мятую рубаху сына.

– То, что должен был сделать, – ответил Гуюк; он замерз и совершенно не желал отвечать на вопросы. – Тебя это не касается. Грязную одежду сожгут. – Поднял ведро, но потом решил: хватит с него материнского внимания. Ополоснулся и вышел из ванны. – Я велел приготовить мне чистую одежду. Она уже должна лежать в зале для собраний. Если ты не намерена весь день стоять здесь и глазеть на меня, может, принесешь мне одежду?

Дорегене не шевельнулась.

– Ты мой сын, Гуюк. Я старалась защитить тебя, окружить союзниками. Сегодня ночью львиная доля моих стараний пошла насмарку, верно? Думаешь, я не знаю, что сюда приглашали Очира? И что никто не видел, как он выходит из дворца? Неужели ты так глуп, Гуюк?

– Так ты за мной следила, – проговорил ее сын. Хотелось казаться самоуверенным и беззаботным, но он дрожал все сильнее.

– Меня касается все происходящее в Каракоруме. Я должна знать о каждом соглашении, каждом споре, каждой ошибке вроде той, что ты сегодня совершил.

Гуюк бросил притворяться: надменное неодобрение матери раздражало неимоверно.

– Мама, Очир ни за что не поддержал бы меня. Он для нас небольшая потеря, а его исчезновение может со временем и пользу принести.

– Ты вправду так думаешь? – осведомилась Дорегене. – Считаешь, что ты помог мне? Неужели я вырастила глупца? Его семья и друзья непременно прознают, что Очир пришел к тебе безоружным и исчез.

– Тело не найдут, и они подумают…

– Подумают – и поймут правду, Гуюк! Что тебе нельзя доверять. Что даже для представителей нашего народа статус гостя не гарантирует безопасность. Что ты дикарь, способный убить человека, который пил чай в твоем доме.

Разгневанная Дорегене вышла из купальни. Гуюк едва успел обдумать слова матери, а она уже вернулась, сунула ему сухие вещи и продолжила:

– Два с лишним года я ежедневно обхаживала твоих вероятных союзников. Тех, для кого важно, что ты старший сын хана, поэтому и должен править народом. Гуюк, я подкупала их землей, лошадьми, рабами и золотом. Я грозила раскрыть их секреты, если на курултае не получу их голоса. Старалась я из уважения к твоему отцу и его деяниям. Народом должны править его потомки, а не дети Сорхахтани, Бату или другие царевичи.

Гуюк быстро оделся, кое-как запахнул дэли поверх рубахи и завязал пояс.

– Ждешь благодарности? – спросил он. – Твои планы и интриги ханом меня еще не сделали. А даже если бы сделали, сам я вряд ли получил бы возможность управлять самостоятельно… Думаешь, я согласен ждать вечно?

– Я не предполагала, что ты убьешь достойного человека в доме своего отца. Сегодня ты не помог мне, сын мой, а ведь я почти у цели. Не знаю, какой вред ты уже причинил, но если убийство откроется…

– Не откроется.

– Если оно откроется, это сыграет на руку другим претендентам. Они скажут, что у тебя не больше прав жить в этом городе и в этом дворце, чем у Бату.

Гуюк зло сжал кулаки.

– Бату, везде Бату! Каждый день слышу это имя… Жаль, его сегодня здесь не было. Я бы убрал этот камень со своей дороги.

– К тебе, Гуюк, Бату безоружным не пришел бы. То, что ты сделал или сказал ему по пути домой, сильно мешает мне передать тебе наследство.

– Ничего я не сделал, и наследство это не мое! – рявкнул Гуюк. – Сколько проблем решилось бы, упомяни меня отец в завещании… Отсюда все наши беды! А он бросил меня драться за него с другими. Мы, как свора голодных псов, за кусок мяса рвем друг другу глотки. Не стань ты регентом, жить бы мне в юрте и с завистью взирать на город своего отца. Ты еще чтишь его память. Я же – старший сын хана, а должен хитростью добиваться того, что принадлежит мне по праву… Будь отец наполовину таким, каким ты его считаешь, он позаботился бы об этом при жизни. Ему хватило бы времени включить меня в свои планы…

Дорегене прочла боль в глазах сына и смягчилась, даже гнев отступил. Он сжала его в объятиях, бездумно желая облегчить страдания.

– Отец любил тебя, сын мой, но был одержим своим городом. Смерть давно ходила за ним по пятам. Борьба с ней отняла у него последние силы. Ему наверняка хотелось для тебя сделать больше.

Гуюк прижался щекой к материнскому плечу, отгоняя неприятные мысли. В матери он по-прежнему нуждался. За годы регентства она снискала уважение народа.

– Напрасно я сегодня не сдержался, – пробормотал царевич, выдавил из себя судорожный вздох, похожий на всхлип, и Дорегене обняла его еще крепче. – Наверное, я слишком сильно хочу стать ханом. Каждый день ловлю на себе их взгляды. Они гадают, когда мы соберем курултай, и улыбаются, предвкушая мое поражение.

Дорегене погладила его влажные волосы.

– Ш-ш-ш! Ты не такой, как они, – проговорила она. – Обычным человеком ты никогда не будешь. Вслед за своим отцом мечтаешь о великом… Я знаю это. Я поклялась сделать тебя ханом, и сделаю это скорее, чем тебе кажется. Мункэ, сын Сорхахтани, уже за тебя. Не напрасно ты связал его клятвой прямо на поле боя. Его братья мать не ослушаются. Они – наши основные союзники. На западе Байдур уже принял моих посланников. Уверена, рано или поздно он тебя поддержит. Теперь понимаешь, как близка цель? Пусть Байдур и Бату назовут свою истинную цену, тогда мы и созовем всех на курултай.

Дорегене почувствовала, как напрягся ее сын, заслышав ненавистное имя.

– Спокойно, Гуюк! Бату – лишь человек, дарованных ему земель он не покидал. Со временем царевичи, которые стоят за ним, поймут, что Бату нравится править урусскими землями, а на Каракорум он не притязает. Тогда они придут к тебе и попросят вести их. Это, сын мой, я тебе обещаю. Если буду жива, ханом станешь ты, и никто другой.

Гуюк отстранился и сверху вниз взглянул на мать. Та заметила, что глаза у него красные.

– Мама, когда это случится? Вечно я ждать не могу.

– Я снова отправила посланников в лагерь Бату. Пообещала, что ты призна́ешь имущественные и территориальные права и за ним, и за его потомками – пожизненно.

Гуюк зло ощерился.

– Ничего я не призна́ю! Мало ли что написано в отцовском завещании! Я должен позволить такому, как Бату, беспрепятственно бродить по моей земле? Есть вдоволь и спокойно разъезжать на белой кобыле? Пусть его ордынцы жиреют и плодятся, пока я веду войны без их помощи? Нет, мама, пусть либо признают мою власть, либо я позабочусь, чтобы их уничтожили.

Дорегене дала сыну пощечину. Удар получился сильный, голова аж в сторону дернулась. На щеке появилось красное пятно. Гуюк оцепенело посмотрел на мать.

– Поэтому я велела тебе не обхаживать принцев самостоятельно, а довериться мне. Прислушайся, Гуюк, внимай рассудком и сердцем, а не только ушами. Вот станешь ханом – получишь и власть, и войско. В тот день твое слово превратится в закон, а обещания, которые я дала от твоего имени, – в пыль, если ты решишь их не исполнять. Теперь ты понимаешь? – Мать и сын были наедине, но шипящий голос Дорегене зазвучал еще тише, чтобы не подслушали. – Да я Бату бессмертие посулила бы, если бы знала, что за ним он явится на курултай. Вот уже два года он шлет в Каракорум отговорки. Отказать мне лично не смеет, зато потчует сказками о том, что ранен или занемог и в путь отправиться не может. А сам глаз с Белого города не спускает. Он умен, Гуюк, не забывай об этом ни на миг. У сыновей Сорхахтани нет и половины его амбиций.

– Мама, ты торгуешься со змеей. Смотри, чтобы не укусила.

– У всего есть своя цена, сын мой, – с улыбкой проговорила Дорегене. – Мне нужно лишь узнать цену Бату.

– Я мог бы тебе подсказать, – пробурчал Гуюк. – Уж я его знаю. Ты же с нами в западном походе не участвовала.

Дорегене тихо зацокала языком.

– Все тебе ведать необязательно. Хватит того, если Бату согласится и приедет на летний круг. Его согласие сулит поддержку стольких царевичей, сколько нужно, чтобы сделать тебя ханом. Теперь понимаешь, что напрасно проявил самостоятельность? Понимаешь, чем рискнул? Что жизнь главы одной семьи по сравнению с нашей целью?

– Прости, – отозвался Гуюк, потупившись. – Ты не посвящала меня в свои планы, и я разозлился. Лучше сообщай мне, что задумала. Теперь я понимаю, что к чему, и могу помогать.

Дорегене пригляделась к сыну. Вопреки его слабостям и недостаткам, она любила Гуюка больше власти над городом, больше собственной жизни.

– Доверься матери, – проговорила женщина. – Ты будешь ханом. Обещай, что больше нам не придется жечь окровавленную одежду. Довольно промахов!

– Обещаю, – ответил Гуюк, думая уже о том, что изменит, став ханом. Дорегене слишком хорошо его знает, в Каракоруме ее держать рискованно. Он подыщет матери домик вдали от города, где она проживет остаток дней.

Гуюк улыбнулся, и Дорегене обрадовалась, увидев в нем малыша, которым он когда-то был.

Глава 2

Насвистывая, Бату пустил коня рысью по зеленому полю к маленькой юрте на склоне холмов. То и дело он озирался, высматривая шпионов и дозорных. На землю монголов Бату возвратился тайком и знал, что кое-кому его приезд был бы на руку. Родину Чингисхана много лет назад унаследовала по мужу Сорхахтани. Она же вернула на открытые равнины тумены[2] и десятки тысяч семей, которым лишь хотелось жить так, как они жили всегда под сенью гор.

У юрты Субэдэя ничего подозрительного не обнаружилось. Старик отошел от дел тихо и незаметно, отвергнув почести, которые навязывала ему Дорегене. Бату обрадовался, что застал багатура, хотя бывший орлок[3] снимался с места нечасто. Стадо у него маленькое, каждые два месяца новое пастбище не требовалось. Вблизи Бату увидел лишь несколько десятков овец и коз. Непривязанные, они спокойно щипали траву. Субэдэй выбрал хорошее место у ложа потока. Когда-то здесь явно был заливной луг; за многие сотни лет он стал идеально гладким и плоским. Солнце ярко сияло. Бату снова восхитился стариком. Тот командовал величайшим из войск, довел более ста тысяч человек до гор Северной Италии. Если бы смерть хана не вернула их домой, Бату не сомневался, что войско расширило бы границы империи от моря до моря. Он поморщился, вспомнив, как когда-то радовался неудаче старика. Было это в пору, когда Бату верил, что молодому поколению по силам избавиться от мелких политических споров и склок, которые портят мир.

Подъезжал Бату медленно, памятуя, что Субэдэй незваных гостей не жалует. Друзьями они не считались, хотя со времен Большого похода царевич зауважал старика куда больше. Как бы то ни было, он нуждался в совете человека, который уже не борется за власть; человека, которому он мог доверять.

Собачий лай Бату услышал еще издали. У него сердце сжалось, когда из-за юрты вышел огромный черный пес, остановился и поднял голову. «Нохой-хор!» – закричал Бату, уберите, мол, собаку; но ни Субэдэя, ни его жены видно не было. Пес понюхал воздух, повертел головой, увидел всадника на коне, зарычал и понесся по траве. Он вертел головой, показывая безумные глаза и белые зубы. Бату потянулся к луку, но сдержался. Если убить пса Субэдэя, шансов на теплый прием значительно поубавится.

Конь дернулся в сторону, и Бату заорал на пса, пробуя другие команды. Огромная зверюга напирала, поэтому всадник легонько пнул коня, отправив его на большой круг по пастбищу. Пес несся следом, клацал зубами, выл, из пасти валила белая пена. Жертва убегала, и он больше не таился.

Краем глаза Бату заметил, как из юрты вышла женщина. Бедственное положение гостя поразило ее настолько, что она сложилась пополам от хохота. А он только и мог нарезать круги по пастбищу, спасаясь от клацающих зубов.

– Нохой-хор! – снова крикнул Бату.

Женщина расправила плечи и взглянула на него, чуть склонив голову набок. Немного погодя она пожала плечами и, засунув пальцы в рот, дважды свистнула. Пес тотчас припал к траве, но темные глаза неотрывно следили за всадником, посмевшим вторгнуться на его территорию.

– Лежать! – велел Бату псу, стараясь не приближаться к нему; таких здоровенных он отродясь не видел и гадал, где Субэдэй его раздобыл. Затем медленно, без резких движений, спешился, чувствуя пристальное внимание пса, и объявил: – Я ищу орлока Субэдэя.

За его спиной негромко зарычал пес. Захотелось обернуться. Женщина наблюдала за Бату, пряча улыбку.

– А если он не желает видеть тебя, безымянный? – весело предположила она.

Бату покраснел.

– Субэдэй хорошо меня знает. Мы вместе участвовали в походе на запад. Я Бату, сын Джучи.

Женщина помрачнела, словно слышала это имя не единожды, и заглянула Бату в глаза.

– На твоем месте я не прикасалась бы к луку. Пес горло тебе перегрызет.

– Я приехал не мстить, – сказал Бату. – Я уже давно живу в мире со всеми.

– Хорошо, хоть один из вас так говорит, – отозвалась женщина.

Она глянула ему за спину, и Бату обернулся, почти уверенный, что к нему подбирается пес. Однако увидел он Субэдэя – старик вел коня от соседней рощицы – и подивился нахлынувшим чувствам. В свое время Бату ненавидел орлока, но в те времена он ненавидел многих. Постепенно ненависть сменилась уважением. Бату не копался в своих чувствах, но чувствовал, что во многом Субэдэй ему как отец. Дело было не в каких-то словах. В нынешнем положении Бату радовался уже тому, что багатур жив и более-менее здоров. Казалось, если Субэдэй на его стороне, ничего плохого не случится. Только на его ли стороне? Пока Бату сомневался даже в том, что его здесь примут.

Все это вихрем пронеслось в его голове, пока он смотрел на неспешно вышагивающего Субэдэя. Старик свистнул псу, который тут же вскочил и бросился к нему со щенячьим восторгом. Казалось, он виляет не обрубком хвоста, а всем телом. В одной руке Субэдэй держал вожжи, другой потрепал огромного пса по голове. Он посмотрел на гостя, потом на жену и без тени улыбки спросил:

– Ты чай ему предложила?

– Нет, решила тебя подождать.

– Тем лучше. Тогда езжай, Бату. Мне нечего тебе сказать.

Бату ждал. Но Субэдэй уже закончил разговор и прошел мимо него, подозвав пса щелкающим звуком.

– Я приехал издалека, ради встречи с тобой, орлок.

– Титулы для меня в прошлом, – бросил через плечо Субэдэй.

– Я приехал не звать тебя обратно, а за советом.

– Прощай! – сказал старик.

Он уже открыл дверь юрты, даже не обернувшись; затем скрылся в полумраке юрты вместе с псом. Обескураженный Бату повернулся к жене орлока, которая с улыбкой смотрела на него. Из детородного возраста она давно вышла, но во взгляде, устремленном на огорченного воина, сквозило что-то материнское.

– Не люблю отправлять гостя ни с чем, – проговорила она. – Хочешь соленого чаю?

Из юрты донеслось недовольное ворчание. Тонкие стены не мешали Субэдэю слышать каждое слово.

– Почту за честь, – ответил Бату.

Чай он пил до самого вечера. Субэдэю его присутствие не слишком мешало. Старик ограничился свирепыми взглядами, в течение нескольких часов молча чиня свой лук, а Бату вел вежливую беседу. Ариуна – так звали жену орлока – оказалась приятной женщиной, а вести, которые привез гость, потрясли ее до глубины души. Даже Субэдэй фыркнул, когда Бату рассказал о землях, отошедших ему по отцовскому завещанию. Одним росчерком пера Угэдэй отдал ему большую урусскую вотчину. Чувствуя пристальное внимание Субэдэя, Бату объяснил Ариуне, что после смерти Чингисхана часть тех земель принадлежала Угэдэю. Старик буквально прожег Бату взглядом, давая понять, что с памятью у него все в порядке. Царевич не поднял головы, и Субэдэй снова занялся плошками с кипятком, роговыми пластинками и клеем.

На закате старик встал и со стоном потянулся.

– Пойду гляну на скот, – сказал он жене.

Бату безучастно смотрел себе на ноги, но лишь услышав Ариунино «ступай за ним!», с ухмылкой поднялся и вышел. Порой мужчинам не договориться без участия женщины.

Пес, ни на шаг не отстающий от Субэдэя, при виде Бату оскалился, но хозяин велел ему успокоиться. Мужчины проверили, как привязаны животные в небольшом загоне, потом осмотрели козу, которая должна была вот-вот окотиться. Оба по-прежнему молчали, но Бату стало куда уютнее; он уже не чувствовал себя незваным гостем, как в юрте у Субэдэя. В загоне старик держался намного непринужденнее и жестом попросил Бату осмотреть козу. Тот кивнул и нащупал пальцами еще не родившегося козленка.

– Осталось немного, – объявил он. – Коза чувствует себя хорошо.

– Верно, – согласился Субэдэй, выпрямляя спину. – И я тоже. Жизнь тяжела, Бату, но, по крайней мере, может быть простой. Здесь она простая.

С годами он сильно похудел, но его суровое очарование осталось при нем. Где бы ни оказался багатур, за простого пастуха его не принял бы никто. Его глаза видели взлеты и падения империй. Они зрели Чингисхана отроком.

Бату промолчал. Немного спустя Субэдэй вздохнул и взялся за деревянный поручень загона.

– Ну, говори, чего ради проделал такой долгий пусть. Предупреждаю: о дрязгах в Каракоруме мне ничего не известно. Шпионов у меня больше нет, если ты на это рассчитываешь.

– Никакого расчета нет. Просто посоветуй, кому можно довериться.

Совсем как чуть раньше Ариуна, Субэдэй пытливо заглянул ему в глаза и заметно успокоился.

– Спрашивай, сынок. Не знаю, понравятся ли тебе мои ответы.

Бату набрал в грудь побольше воздуха.

– Гуюка ты знаешь не хуже остальных. – Субэдэй молчал, и Бату продолжил: – Тебе ведь известно, что нового хана до сих пор не выбрали.

Старик кивнул.

– Об этом слышал. Чай, не в пустыне живу.

– Ханом станет либо Гуюк, либо Мункэ, либо Байдур… либо я. Претендентов всего четверо, а Мункэ связал себя клятвой много лет назад, когда услышал о смерти Угэдэя. Он поддержит Гуюка.

Субэдэй поскреб щеку.

– Значит, все решено. Присоединись к Мункэ и Гуюку. Байдур, как услышит об этом, тоже подтянется. Гуюк будет ханом, а меня оставят в покое.

– Ты так и поступил бы? – серьезно спросил Бату.

Смешок багатура получился резким и неприятным.

– Я? Отнюдь. Но я не ты; свои решения я давно принял, правильные они или нет.

– Тогда зачем советуешь мне поддержать Гуюка? Что бы ты сделал на моем месте?

Вместо ответа Субэдэй уставился на темнеющие поля, на ручей, на далекие холмы. Бату ждал.

– Я не на твоем месте, – наконец проговорил старик. – И не знаю, чего ты ищешь. Если выгоды, то тяни подольше, а решение принимай в момент, когда дары Гуюка сменятся угрозами. Защити свои земли, и, возможно, успеешь им порадоваться.

– А если выгода меня не интересует? – обиженно спросил Бату. – Если я считаю, что Гуюк не должен править нашим народом?

– Тогда помочь мне тебе нечем. Встанешь на пути у Гуюка – он наверняка тебя уничтожит. – Старик хотел что-то добавить, но закрыл рот.

– В чем дело? Субэдэй, ты говоришь загадками. Твердишь, что на моем месте не поддержал бы Гуюка, но если я не поддержу его, меня уничтожат. Что это за положение?

– Положение простое, – улыбнулся Субэдэй и в первый раз открыто посмотрел на Бату. – Ты явился сюда не за ответами. Все, что нужно, сам знаешь. Тебя волнует, кто делит с Гуюком ложе. Может, его дружки злят тебя или вызывают твою зависть? – Багатур засмеялся.

– По мне, так пусть хоть с дохлыми козами ложе делит, – с отвращением заявил Бату. – Главное, человек он ничтожный, даже мечтать не умеет. У Гуюка одна только хитрость, а властителю народа нужен ум. Только не говори, что он будет хорошим ханом.

– Он будет ужасным ханом, – ответил Субэдэй. – При Гуюке народ зачахнет или разбежится. Но если не ты, кто выступит против него? В любом случае уже слишком поздно. Ты уже едешь на курултай; там принесешь клятву Гуюку, и он станет ханом.

Бату удивленно захлопал глазами. Его воины остались в долине в дне с лишним езды отсюда. Субэдэй мог об этом знать, только если соврал, что у него больше нет дозорных. Небось старики приезжают к нему пить чай и потчуют орлока новостями.

– Для простого пастуха ты многовато знаешь.

– Люди всякое болтают – как ты, например. Болтают, словно нет других занятий. Ты хотел сказать, что поступаешь правильно? Может, и так. А теперь оставь меня в покое.

Бату подавил раздражение.

– Я приехал спросить, как поступил бы Чингисхан. Ты ведь его знал.

Субэдэй ухмыльнулся, оскалившись. Двух боковых зубов не хватало, их отсутствие выдавала запавшая щека. Кожа так обтягивала кости, что нетрудно было определить форму черепа.

– Твой дед не знал компромиссов. Понимаешь, что это значит? Многие твердят: я верю в это, а я – в это. Но не отступят ли они от веры, если жизнь их детей будет в опасности? Отступят. А Чингис не отступил бы. Враги угрожали перебить его детей, а он в ответ: давайте, но учтите, что цена за это будет неимоверной. Спалю города, истреблю целые народы – и все мне будет мало. Сам подумай и скажи: поддержал бы он такого хана, как Гуюк?

– Нет, – буркнул Бату.

– Ни за что и никогда, сынок. Гуюк – ведомый, а не вождь. Одно время он даже за тобой по пятам ходил. Для плотника или для мастера, который делает плиты для крыш, это не слабость. Сплошные вожаки – тоже плохо, они стаю на части разорвут. – Субэдэй почесал пса за ухом; тот заурчал и облизал ему руку. – Верно, Тэмуджин? Не всем же быть такими, как ты!

Продолжая урчать, пес лег на живот и вытянул передние лапы.

– Ты назвал пса в честь Чингисхана? – изумился Бату.

– А что? – хмыкнул Субэдэй. – Мне понравилось. – Он снова поднял голову. – Человек вроде Гуюка никогда не изменится. Он не может однажды решить, что поведет за собой народ, и рассчитывать при этом на успех. Лидерство в нем не заложено.

Бату положил руки на деревянную балку. Пока они разговаривали, начало садиться солнце, вокруг переплетались сгущающиеся тени.

– Но если я дам Гуюку отпор, меня уничтожат, – тихо проговорил он.

Субэдэй лишь плечами пожал.

– Возможно. Наверняка не скажешь. Твой отец Джучи не побоялся отделиться от народа. Он не признавал компромиссов. Словом, того же поля ягода.

– Ничего путного у него не вышло.

Бату глянул на старика, но во мраке черты Субэдэя едва просматривались.

– Ты слишком молод, чтобы понять, – заявил багатур.

– А ты попробуй объяснить, – отозвался Бату, чувствуя пристальный взгляд старика.

– Сынок, людям всегда страшно. Может, ты проживешь долгую жизнь и поймешь это. Порой мне кажется, что я живу слишком долго. Мы все умрем. Умрет моя жена, я, ты, Гуюк – все, кто тебе встречался. Люди пройдут по нашим могилам, не ведая, смеялись ли мы, любили или ненавидели друг друга. Думаешь, их заинтересует, как мы жили? Нет, их будет интересовать лишь суета своей собственной короткой жизни.

– Не понимаю, – с досадой признался Бату.

– Это потому, что ты слишком молод, – пожал плечами Субэдэй и тихо вздохнул. – В этой долине могут лежать кости, останки мужчин и женщин, некогда считавших себя важными особами. Мы о них думаем? Разделяем их мечты и страхи? Конечно, нет. Для живущих они ничто, мы даже имен их не знаем. Одно время я хотел, чтобы меня помнили, чтобы через тысячу лет люди говорили обо мне. Сейчас же мне все равно, ведь от меня останутся только пыль и дух. Может, одна пыль, но я надеюсь, что и дух. С возрастом поймешь: важно одно и только одно – то, что ты жил по совести и чести. Без совести и чести быстрее не умрешь, но станешь ничтожнее пыли на сапогах. Пылью ты станешь в любом случае, но зачем короткую жизнь проживать впустую? У твоего отца ничего не получилось, но он был сильным и искал лучшей доли для своего народа. Он жил не впустую. О большем и мечтать не приходится. – Долгая речь утомила старика. Он откашлялся и плюнул на землю. – Жизнь коротка, Бату. Эти горы будут стоять здесь и после меня, и после тебя.

– Я ведь даже не знал отца, – тихо проговорил Бату после длинной паузы. – Мы с ним никогда не встречались.

– А мы встречались, и я очень об этом сожалею, – сказал Субэдэй. – Так я понял, что такое честь. Ее ценишь лишь когда теряешь, когда становится слишком поздно.

– Ты человек чести, Субэдэй, если я хоть немного в этом разбираюсь.

– Когда-то это так и было, но мне следовало ослушаться приказа твоего деда. Убить его родного сына… Полное безумие, но я был молод и преклонялся перед ним. Надо было развернуться и ехать прочь, а не разыскивать Джучи на урусских равнинах. Тебе не понять. Ты когда-нибудь убивал?

– Знаешь ведь, что убивал!

– Не на войне, а так, чтобы в глаза жертве смотреть?

Бату медленно кивнул. Субэдэй хмыкнул: кивок он едва увидел.

– Ты сделал правильно? Не зря отнял годы, которые мог прожить убитый?

– В тот момент думал, что не зря, – неуверенно ответил Бату.

– Ты слишком молод. Когда-то я тоже верил, что сумею обратить свои ошибки во благо. Что моя вина возвысит меня над остальными. В цвете лет я верил, что ошибки меня научат. Как бы то ни было, Бату, ошибку не сотрешь и не исправишь. Грех не искупить. Слышал это слово? Так христиане называют черное пятно на душе. По-моему, очень точно.

– Они же твердят, что то пятно стирается исповедью.

– Неправда! Что за человек стирает ошибки разговорами? С ошибками нужно жить. Наверное, это и есть наказание, – Субэдэй усмехнулся, словно вспомнив что-то давнее. – Твой дед забывал неудачные дни, словно их не было. Я очень завидовал его умению. Порой и сейчас завидую. – Субэдэй перехватил взгляд Бату и вздохнул. – Выполняй обещания, сынок. Ничего другого я тебе не скажу.

Тут старик вздрогнул, будто от сквозняка.

– Чингисхан, если это ты, то мне все равно, – пробормотал он так тихо, что Бату едва расслышал. – Твой внук сам о себе позаботится. – Затем Субэдэй поплотнее запахнулся в дэли. – К своим тебе возвращаться уже поздно, – чуть громче сказал он. – Оставайся, у тебя здесь права гостя, а утром позавтракаешь – и в путь. Пойдем?

Взошла луна, и Субэдэй, не дожидаясь ответа, побрел к юрте. Бату радовался, что приехал сюда, и почти решил, как быть дальше.

* * *

Ям среди пустоши – зрелище удивительное. В трехстах милях к северу от Каракорума он служил одной-единственной цели – помогать гонцам, странствующим на восток до империи Цзинь, на запад до Руси и на юг до Кабула. Снедь и утварь привозили на подводах теми же дорогами. Когда-то здесь стояла юрта с парой свежих лошадей, а сейчас Бату смотрел на строение из серого камня с красной черепичной крышей. К нему жались юрты – вероятно, для семей ямщиков и нескольких покалеченных воинов, которые здесь осели. Бату лениво подумал, что когда-нибудь тут появится деревня. Ямщики, в отличие от их предков, за теплом следовать не могут.

По пути из своих новых земель Бату держался подальше от ямов. Приметят его тумен – и помчится гонец к следующему яму. На пересеченной местности ямщиков не обогнать, и вести о перемещении Бату попадут в Каракорум задолго до него самого. Отправляя свое послание, свою свиту он оставил в лесу среди сосен и берез – там их не увидят, – а сам поехал дальше с двумя дозорными. На склоне холма он привязал коня и выслал дозорных вперед.

Теперь Бату лежал на животе, нежился в лучах солнца и наблюдал за своими дозорными. Над ямом курился дымок; издалека были видны фигурки лошадей, щиплющих траву. Едва дозорные вошли в ям, Бату перевернулся на спину и уставился в небо.

Одно время он сам хотел быть ханом. Появись шанс в ту пору, рискнул бы без долгих раздумий. Тогда жизнь была проще: они с Субэдэем продвигались на запад. Смерть Угэдэя не просто остановила Большой поход. Хан старался вытащить Бату из бедности, жаловал ему повышение за повышением, пока не доверил командовать отрядом из десяти тысяч воинов. Пожалуй, не следовало удивляться, что Угэдэй упомянул его в завещании, но Бату удивился: он не ждал ничего. Объезжая свои новые земли, царевич нашел следы монгольского лагеря – обваливающиеся юрты, грубые деревянные строения. Он обыскал их все и в одной нашел гнилое седло с клеймом отцовских туменов. Угэдэй даровал ему те земли, куда Джучи сбежал от Чингисхана. Тогда Бату прижимал к себе седло и рыдал об отце, которого не знал. С тех пор в нем что-то изменилось. Сейчас он смотрел в безоблачное небо и спрашивал себя: «Где честолюбивые желания? Где амбиции?» Ни того, ни другого Бату не чувствовал. Не быть ему ханом. Пусть народом правит достойнейший.

Он провел ладонью по земле и вырвал пучок травы с корнем. Греясь на мирном ласковом солнце, размял землю: теперь ветерок ее развеет.

Высоко в небе кружил ястреб: вероятно, его заинтересовал человек, неподвижно лежащий в траве. Бату поднял руку; он знал, что даже с головокружительной высоты птице видна любая деталь.

К возвращению дозорных солнце уже поменяло свое положение на небе. Вышколенные, они сделали вид, что не заметили Бату, и пока были видны с яма, поднимались по склону. Он двинулся следом, то и дело оглядываясь. Спрашивать, передано ли послание, не имело резону. Ямы славятся своей эффективностью. Гонец наверняка уже скакал к следующему яму, милях в двадцати пяти от Каракорума. Через три дня его запечатанное послание попадет в руки Дорегене.

Бату шагал по высокой зеленой траве, глубоко задумавшись. Неудачный курултай опозорит Гуюка. Одновременно с первым, другое послание получит Байдур, и если воспользуется обещанием поддержки, очень многое изменится. Байдур станет лучшим ханом, чем Гуюк, в этом Бату не сомневался. На миг ему послышался шепот: какой-то старец уверял, что из него самого выйдет хороший хан. Бату решительно покачал головой, отгоняя наваждение. Его отец хотел идти своей дорогой, прочь от ханов, прочь от стад. Разговор с Субэдэем помог иначе взглянуть на время: десятилетия, даже целые века Бату увидел глазами старика. Не потерять бы это ощущение!

Он попробовал представить себе все возможные варианты будущего, потом бросил. Все просчитать невозможно. Неужели его конь скачет по костям мертвецов? Бату содрогнулся даже под теплыми солнечными лучами.

Глава 3

Давно Каракорум не видывал таких сборищ. Насколько хватал взгляд, землю покрывали юрты и лошади. Целые семьи приехали увидеть, как новый хан приносит клятву. Байдур привел с запада два тумена, двадцать тысяч воинов, которые разбили лагерь у реки Орхон и теперь охраняли его. Рядом устроили лагерь четверо сыновей Сорхахтани, приведшие тридцать тысяч семей. Гости заняли всю равнину; прибывшие позднее, не найдя лучшего места, ставили юрты на холмах.

При таком сборище тишина невозможна. По городу перемещались огромные стада блеющих овец, коз, верблюдов и яков: каждое утро их гнали на пастбища, где хватало травы и воды. Несколько недель новых порядков превратили берега реки в коричневую грязь. Уже случались и драки, и даже убийства. Как собрать в одном месте столько людей и чтобы никто за меч не схватился? Тем не менее дни пролетали сравнительно спокойно; люди ждали, понимая, что для многих путь выдался неблизкий. Высокие гости ехали из Корё, что на востоке цзиньской территории, другие спешили в Каракорум из новых поселений в Персии. От начала до конца курултай занимал три месяца. До дня принесения клятвы народ был готов питаться тем, что посылают из города.

Дорегене не помнила, когда спала в последний раз. Вчера урвала пару часов… или это было позавчера? Мысли текли вяло, все суставы болели. Женщина понимала: нужно поспать, и чем скорее, тем лучше, не то толку от нее не будет. Порой она держалась на голом возбуждении. На организацию курултая ушли годы работы, и сейчас дел было невпроворот. Провизии заготовлено много, но чтобы накормить гостей, требовалась целая армия слуг. Зерно и сушеное мясо выдавалось каждому царевичу, главе каждой семьи, коих набралось больше четырехсот.

Дорегене вытерла лоб ладонью и нежно глянула на Гуюка, который стоял у открытого окна. Городские стены стали выше, чем прежде, но царевич видел целое море юрт, тянущихся за горизонт.

– Их так много, – пробормотал он про себя.

Дорегене кивнула.

– Почти все прибыли. Ждем только Чулгетая, ему ведь дольше всех добираться. И Бату наверняка вот-вот объявится. Сюда спешат еще десяток менее значимых личностей, сын мой. Я выслала гонцов, чтобы поторопили их.

– Порой я не верил, что все получится, – проговорил Гуюк. – Напрасно я в тебе сомневался.

Дорегене улыбнулась нежно и снисходительно.

– Зато ты научился терпению. Для хана это ценное качество.

У нее закружилась голова. Она вспомнила, что не ела целый день, и отправила слуг за снедью.

– Главное – Байдур, – проговорил Гуюк. – Уверен, своим присутствием он и расположил к себе Бату. Скажешь теперь, что посулила моим любимым двоюродным братцам?

Дорегене на миг задумалась и кивнула.

– Когда станешь ханом, должен будешь знать все, – сказала она. – Я посулила Байдуру десять тысяч слитков серебра.

Гуюк изумленно вытаращился на нее. Столько серебра добывают на всех известных им приисках, и, возможно, не за один год.

– А мне ты что-нибудь оставила? – осведомился он.

– Какая разница? – пожала плечами Дорегене. – Серебро на приисках не кончится. Какой резон держать слитки в тайниках под дворцом?

– Но десять тысяч слитков… Я не знал, что на свете столько есть!

– Когда Байдур станет приносить клятву, будь вежлив, – с усталой улыбкой проговорила Дорегене. – Он богаче тебя.

– А как же Бату? Раз тайники опустеют, что он пожелает в обмен на свою драгоценную клятву?

Регентша прочла усмешку в лице сына и нахмурилась.

– С ним ты тоже станешь держаться достойно. По твоим глазам, сынок, он не должен прочесть ничего. Хан не показывает людишкам, что они ничего для него не значат.

Гуюк не сводил с нее взгляд, и Дорегене вздохнула.

– Мы обменивались письмами через ямщиков. Я сообщила, что Байдур обещал дать тебе клятву, и Бату не смог отказать. Представь, я ничего ему не должна. Я лишь сберегла его гордость.

– Гордости у него предостаточно, только это неважно. С удовольствием унижу его перед всем народом.

Разом потеряв терпение, Дорегене воздела глаза к потолку. Ну сколько раз ей нужно объяснять, чтобы сын понял?

– Если так поступишь, получишь в подданные врага. – Дорегене положила руку сыну на плечо, не позволяя отвернуться. – Ты должен понимать это, если не думаешь, что я правила Каракорумом, полагаясь на одну удачу. Когда станешь ханом, обязательно будешь привечать тех, за кем сила. Если сломишь Бату и оставишь его в живых, он будет ненавидеть тебя до самой смерти. Если унизишь его, он не упустит шанса отомстить.

– Чингисхана такая политика не интересовала, – заявил Гуюк.

– Зато она интересовала твоего отца. Он куда лучше Чингисхана понимал, как управлять народом. Чингис только и умел, что завоевывать. Сформировавшаяся империя при нем покоя не знала бы. А при мне знает. Не отмахивайся от моих советов, Гуюк.

Сын удивленно на нее взглянул. Дорегене правила народом уже более пяти лет, с тех пор как умер Угэдэй-хан. Из них два года она фактически прожила одна с Сорхахтани: войско было далеко на чужбине. О ее трудностях Гуюк прежде едва задумывался.

– Я не отмахиваюсь, – проговорил он. – Думаю, ты снова обещала, что я признаю право Бату на дарованные ему земли. Или ты предложила ему стать орлоком моего войска?

– И то, и другое. Второе предложение Бату отверг. Сынок, он не из тщеславных, и это очень нам на руку. В трусости дело или в слабости – неважно. Как принесет клятву, отправишь его домой с богатыми дарами. Больше мы о нем не услышим.

– Боюсь я только его, – сказал Гуюк, точно самому себе. В кои веки он не лукавил, и мать стиснула ему плечо.

– Бату – прямой наследник Чингисхана, старший сын его старшего сына. Ты не зря его боишься, но больше бояться не надо. Вот соберутся все, ты созовешь царевичей и полководцев, в том числе и Бату, к себе в шатер на равнине. Ты примешь их клятвы, а в следующие недели по одному объедешь лагеря – пусть преклоняют пред тобою колени. Так тебя увидят полмиллиона человек – в городе столько не собрать. Вот как я тебе помогла, сын мой. Вот что ты заслужил своим терпением.

* * *

Сорхахтани осторожно спешилась вслед за своим первенцем, Мункэ. Тот протянул руку, чтобы помочь ей, и она улыбнулась. Как хорошо, что они снова в Каракоруме! Центр власти далеко от ее родного Алтая, но это не значит, что она не следила за мудреными политическими играми Дорегене и Гуюка. Сорхахтани глянула на своего старшего и пожалела, что он поспешил с обещанием, только это теперь дело прошлое. На глазах Мункэ его отец, Тулуй, сдержал слово даже перед лицом смертельной опасности. Разве теперь его сын станет клятвопреступником? Нет, это не по нему. Спешился он с достоинством; настоящий монгольский воин буквально во всем, даже во внешности – лицо круглое, плечи широкие. Носил Мункэ самые простые доспехи и слыл ярым ненавистником цзиньских изысков. «Не видать нам сегодня яств», – с досадой подумала Сорхахтани. Мункэ ратовал за скромность, видя в ней непонятное благородство. По горькой иронии, многие возжелали бы именно такого хана, особенно старые военачальники. Иные шептали, что Гуюк ведет себя не по-мужски, мол, в отцовском дворце он превратился в женщину. Иные возмущались, что по примеру отца царевич окружил себя надушенными цзиньскими учеными с их мудреными письменами. По первому зову Мункэ добрая половина монголов встала бы под его туги,[4] прежде чем Гуюк почуял бы опасность. Только слово Мункэ словно на камне высечено; дал он его давно и на эту тему даже говорить с матерью отказывается.

Сорхахтани услышала радостные крики и раскрыла объятия: навстречу ей ехали другие ее сыновья. Первым подоспел Хубилай, соскочил с коня, обнял мать и закружил ее. Странно видеть сыновей взрослыми, хотя Хулагу и Арик-бокэ еще очень молоды.

От Хубилая тонко пахло яблоками. Вот он опустил мать наземь, чтобы обняла других сыновей. Тонкий запах – еще один признак влияния цзиньской культуры, еще одно отличие от Мункэ. Хубилай высокий и худощавый, хотя с тех пор, как Сорхахтани видела его в последний раз, сильно раздался в плечах. Волосы он убирал на цзиньский манер: гладко зачесывал назад и заплетал в тугую косу, которая раскачивалась в такт его движениям, словно хвост злого кота. Оделся он в простой дэли; тем не менее, глядя на Хубилая и Мункэ, никто не принял бы их за братьев.

Сорхахтани отступила на шаг, любуясь четырьмя молодыми мужчинами, каждого из которых любила по-своему. Она заметила, что Хубилай кивнул Мункэ, а тот едва ответил на кивок. Мункэ не одобрял манер брата, хотя, наверное, у братьев-погодков такое не редкость. Хубилая возмущало, что Мункэ на правах старшего командует остальными. Сорхахтани вздохнула: хорошего настроения как не бывало.

– Мама, юрта для тебя готова, – объявил Мункэ, протягивая руку, чтобы отвести ее.

– Чуть позднее, сынок. Я долго ехала сюда, но ничуть не устала, – с улыбкой проговорила Сорхахтани. – Расскажите, как дела в лагерях.

Мункэ задумался, тщательно подбирая слова, и паузой воспользовался Хубилай.

– Байдур весь какой-то скованный. И чопорный. Поговаривают, что он даст клятву Гуюку. Большинство царевичей помалкивают о своих намерениях, но, по-моему, Дорегене с сыном своего добьются. Вот приедет Бату, и у нас будет новый хан.

Мункэ свирепо глянул на брата, посмевшего заговорить первым, но тот ничуть не смутился.

– А ты, Хубилай, Гуюку поклянешься? – спросила мать.

– Поступлю так, как ты велела, мама. – Тот раздраженно поджал губы. – Не потому, что считаю это правильным, а потому, что не хочу противостоять ему в одиночку. Я сделаю так, как ты хочешь.

– Непременно, – коротко проговорила Сорхахтани напряженным голосом. – Хан никогда не забудет, кто выступил за него, а кто – против. Твой брат уже присягнул ему. Если Гуюку поклонятся Бату и Байдур, я сама дам ему клятву, как властительница земель твоего отца. В одиночку протестовать нельзя. Это… опасно. Если то, что ты говоришь, правда, то, наверное, серьезного противостояния не получится. Народ объединит отсутствие выбора.

– Напрасно Мункэ поклялся ему во время Большого похода, – заявил Хубилай, посмотрев на старшего брата. – Это была первая капля, с которой начался ливень. – Он перехватил недовольный взгляд Мункэ. – Ладно тебе, братец! Не верю, что ты доволен Гуюком! Ты поспешил, поклялся ему, едва услышав о смерти старого хана. Мы все это понимаем. Скажи честно: будь у тебя руки развязаны, ты выбрал бы Гуюка?

– Он сын хана, – ответил Мункэ и резко отвернулся, точно разговор закончился.

– Хана, который даже не упомянул сына в завещании, – мгновенно парировал Хубилай. – По-моему, это само по себе примечательно. Мункэ, сегодня мы здесь по твоей милости. Ты дал клятву опрометчиво, когда мы знать ничего не знали. По твоей милости Гуюк сразу получил преимущество. Надеюсь, ты доволен. Все, что натворит Гуюк-хан, будет на твоей совести.

Мункэ пытался сохранить достоинство и решал, стоит ли сейчас ввязываться в спор. Хубилаю всегда удавалось его распалить.

– Братец, если бы тебе доводилось командовать войском в настоящей битве, ты понимал бы важность званий и чинов. Гуюк – старший сын Угэдэя. Он наследник ханского престола, мне это ясно и без твоих цзиньских свитков.

Затронули больную тему, и Мункэ, не удержавшись, выпустил шипы. Пока он сражался бок о бок с Субэдэем, Бату, Гуюком и остальными, Хубилай изучал в городе дипломатию и языки. Братья были очень разными, и Мункэ презирал знания своего брата.

– А отец Гуюка тоже был старшим сыном, раз уж это так важно? – поинтересовался Хубилай. – Нет, Мункэ, он был третьим по очереди. Ты решил поклясться человеку, которого мы трое не признаем. Это потому, что ты старший? Думаешь, это превращает тебя в нашего отца?

– Да, если понадобится, – ответил Мункэ, вспыхнув. – Когда наш отец расстался с жизнью, тебя рядом не было.

– Наш отец велел тебе возглавить нашу маленькую семью, да, Мункэ? Разве он сказал: «Приструни своих братьев, сын мой»? Прежде ты об этом не упоминал.

– Он отдал мне других своих жен, – холодно ответил Мункэ. – Разве не ясно, что…

– Нет, идиот, не ясно! – рявкнул Хубилай. – Не все на свете так примитивно, как ты сам.

Мункэ потянулся к мечу, висевшему на поясе, и брат замер, вызывающе на него глядя. Мальчишками они дрались тысячи раз, но годы сильно изменили обоих. Если бы снова дошло до обмена ударами, остались бы не только синяки.

– Прекратите немедленно! – потребовала Сорхахтани. – Решили драться на глазах у всего народа? Решили опозорить своего отца и свою семью? Угомонитесь, оба!

На миг воцарилась тишина, потом Мункэ бросился к Хубилаю, подняв руку, чтобы сбить его с ног. Тот примерился и со всей силы пнул старшего брата в промежность. Это место доспехи не закрывают, и Мункэ беззвучно рухнул наземь. Воцарилась тишина. Разгневанная Сорхахтани повернулась к Хубилаю: у того глаза округлились. Мункэ заворчал и стал подниматься. Боль была неимоверная, гнев – еще сильнее. Ноги дрожали, но Мункэ резко выпрямился и шагнул к брату, стиснув рукоять меча. Хубилай нервно сглотнул.

Сорхахтани встала между ними, голыми руками упершись в доспехи на груди Мункэ. Он чуть не отпихнул ее. Огромная ручища стиснула ворот Сорхахтани, но оттолкнуть женщину не смогла. Налитые кровью глаза Мункэ отчаянно слезились. Тяжело дыша, он зыркнул поверх материнской головы на Хубилая.

– Я сказала: «Прекратите!» – тихо напомнила Сорхахтани. – Ты собьешь меня с ног, чтобы протиснуться к брату? Ты больше не слушаешь свою мать?

Мункэ переводил взгляд с матери на Хубилая, который приготовился обороняться. Старший презрительно скривился, узнав китайскую боевую стойку, которой учил мальчиков советник прежнего хана. Сорхахтани коснулась щеки Мункэ, требуя внимания, и тот отпустил ее.

– Нет, Мункэ, ты драться не будешь. Вы оба мои сыновья. Какой пример вы подаете Хулагу и Арик-бокэ? Они же смотрят на вас!

Взгляд Мункэ скользнул к младшим братьям: те стояли разинув рты. Он снова заворчал, но взял себя в руки и произнес:

– Гуюк будет ханом. – Голос его стал хриплым, но не сорвался. – Его отец правил достойно, а мать не дала народу распасться. Никому другому это не удалось. Ты дурак, Хубилай, если хочешь другого правителя.

Тот не ответил. Старший брат силен, как разъяренный бык. Зачем распалять его? Хубилай пожал плечами и ушел прочь. Когда он скрылся из вида, Мункэ ссутулился и едва не упал. Он пытался стоять прямо, но волны боли катились от промежности к животу, вызывая тошноту. Если бы не мать, он по-детски согнулся бы пополам.

– Порой я отчаиваюсь, – грустно проговорила Сорхахтани. – По-твоему, я буду жить вечно? Наступит день, когда у тебя останутся только братья. Лишь им ты сможешь безоговорочно доверять.

– Хубилай одевается и ведет себя как цзиньская шлюха, – изрыгнул Мункэ. – Разве я могу доверять такому?

– Хубилай – твой брат, твоя кровь. Твой отец живет в нем так же, как в тебе, Мункэ.

– Он не упускает возможности меня поддразнить. Я не идиот, мама, хоть и не обучен двадцати семи шагам бессмысленных цзиньских ритуалов.

– Разумеется, ты не идиот! Просто вы слишком хорошо знаете друг друга и можете сделать больно. Сегодня вечером вы вместе поедите и разделите чашу айрага. Ради своей матери вы снова станете друзьями.

Мункэ поморщился, но не ответил, и Сорхахтани продолжила:

– Больно смотреть, что мои сыновья злятся друг на друга. Получается, я никудышная мать. Помирись с братом, Мункэ, если хоть немного меня любишь.

– Конечно, люблю. – Он прекрасно понимал, что мать им манипулирует, но все равно сдался. – Ладно, только скажи ему…

– Никаких угроз, Мункэ, никакого обмана! Если любишь меня, просто помирись с братом. Через несколько дней или недель ты получишь угодного тебе хана, а Хубилаю останется смириться. Будь великодушным победителем.

Мункэ обдумал ее слова и заметно смягчился. Он умел быть великодушным.

– Брат винит меня в успехе Гуюка, – пробормотал он.

– А другие похвалят. Гуюк, когда станет ханом, наверняка вознаградит тебя за то, что ты первым встал под его туг.

Мункэ улыбнулся, чуть заметно поморщившись: боль в промежности сменилась тупым нытьем.

– Хорошо, мама. Ты, как всегда, добилась своего.

– Отлично. А теперь покажи мне юрту. Я все-таки устала.

* * *

Ямщик был весь в пыли. Он следовал за слугой по коридорам и чувствовал ее вес в каждой складке одежды, в каждом шве и даже на коже. Они свернули за угол, и ямщик споткнулся: усталость съела последние силы. Он скакал целый день, вот поясница и ныла. Гонец гадал, не позволят ли ему вымыться в дворцовой купальне. Он мечтал о горячей воде и молодых служанках, вытирающих его насухо. Только мечты мечтами и останутся. Ямщики вхожи везде. Скажет, что у него личное послание для хана, и его пропустят к нему даже в разгар битвы. А вот мыться наверняка придется в реке. Потом он разобьет лагерь и разведет костерок. Сунет руки в широкие рукава дэли, ляжет на спину и будет смотреть на звезды. Другие гонцы пугали, что лет через двадцать в сырую погоду начнут ныть суставы. Ямщик надеялся, что с ним такое не случится. Он ведь здоров как бык и очень молод, вся жизнь впереди. Пока странствовал, он немало повидал и понял, что нужно людям. Через пару лет он накопит достаточно, чтобы купить груз и отправить караван в Бухару. И суставы мучить не понадобится: зарабатывать он будет иначе.

Ямщик глянул на сводчатый потолок и содрогнулся. Дворцом владеть он не мечтал. Хватит дома в городе, жены, чтобы еду готовила, пары детишек и добрых коней, чтобы сыновья научились ездить верхом и стали ямщиками. Чем плоха такая жизнь?

Слуга остановился у сверкающих медных дверей. Караулили их два дневных стражника из отряда старого хана, бесстрастные, похожие в черно-красных доспехах на пестрых жуков.[5]

– Послание для регента, – объявил слуга.

Один из кешиктенов изменил своей абсолютной неподвижности и уставился на молодого ямщика, от которого разило лошадьми и затхлым по́том. Наскоро обыскав ямщика, стражники забрали огниво и маленький нож. Хотели забрать и бумаги, но он вырвал их, негромко выругавшись. Послание не для глаз охраны.

– Все свое я заберу, когда выйду, – предупредил он.

Стражник лишь глянул на ямщика, убирая подальше его вещи, а слуга постучался и распахнул дверь так, чтобы свет залил мрачный коридор.

За дверями скрывались комнаты, одна внутри другой. В Каракоруме ямщик уже бывал, но так далеко – ни разу. Каждую из комнат караулили стражники, один из которых поднимался, чтобы провести его дальше. Вскоре ямщик увидел дородную женщину, окруженную советниками и писцами, записывающими каждое ее слово. Женщина глянула на вошедшего гонца, и тот, оставив стражников позади, отвесил глубокий поклон. Поразительно, но он узнал некоторых присутствующих, ямщиков, как и он сам. Поймав его взгляд, они коротко ему кивнули.

Слуга потянулся, чтобы взять бумаги.

– Послание я отдам регенту лично в руки.

Слуга поджал губы, точно проглотив что-то горькое, но отступил. Остановить ямщика не смел никто.

Дорегене вернулась к прерванной беседе, но, услышав ямщика, осеклась и взяла у него пакет, совсем тонкий, обтянутый кожей. Быстро развязала его и вытащила один-единственный листок. Ямщик следил за ее взглядом, бегающим туда-сюда. Ему бы уже уйти, но любопытство не давало. Вот он, горький удел ямщиков, – приносишь интересные вести, а сам их знать не знаешь.

Дорегене побледнела как полотно, подняла голову и недовольно глянула на юношу, который стоял, словно в надежде услышать новости.

– На сегодня хватит, – объявила она свите. – Оставьте меня и вызовите сюда моего сына. Если понадобится, разбудите его.

Затем постучала пальцами одной руки по другой и смяла послание.

Глава 4

В ночном небе ни облачка, луна озаряла огромное сборище перед Каракорумом. В юртах уже шептались, переговаривались, сплетничали; негромкие голоса напоминали шелест ветра. Городские ворота распахнулись, и скрытый мраком отряд всадников быстро поскакал по западной дороге. В руках всадники держали факелы, поэтому и ехали в островке мерцающего света, в котором мелькали тысячи любопытных лиц и грязных юрт. В центре отряда скакал Гуюк, облаченный в богатые доспехи – эдакий сияющий багатур. На поясе у него висел меч с рукоятью в виде волчьей головы. Еще удивительнее для зевак было видеть рядом с ним Дорегене. Она сидела в седле как мужчина – спина прямая, длинные волосы собраны в толстый хвост. Высвеченный факелами отряд галопом проскакал милю, прежде чем Дорегене дала стражникам знак. Всадники свернули с основной дороги и поскакали по травянистой равнине меж юрт. По ночам верхом ездить опасно. Овцы в панике разбегались, не одну блеющую тварь всадники сбили с ног или раздавили. По равнине растекались крики и огоньки факелов – все больше гостей вставали с походных постелей и брались за мечи.

Гуюк свистнул, жестом показав на тенистый участок, над которым развевались туги Сорхахтани и ее сыновей. Три ночных стражника развернули коней и поскакали в том направлении. Остальные следовали дальше – петляли меж юрт и людей по тропкам, которые начисто исключали задуманный им маневр. На равнине среди юрт прямых дорог нет. Гуюк старательно высматривал нужные ему туги. Вообще-то он знал, кто где стоит, только разве во мраке разберешь?

Всадники выругались, попав на открытый участок, который никто не узнал, но тут кто-то из стражников окликнул остальных. Все развернулись и придержали коней у лагеря Байдура. Озаренные факелами, его туги полоскались на ветру. Гуюк помог матери спешиться, оглянулся и увидел, сколько народу собралось посмотреть, в чем дело. Шеренга за шеренгой, мужчины стояли с мечами наголо. Вспомнилось, как в такую же ночь Чагатай, отец Байдура, пытался напасть на Каракорум. Кто-кто, а его сын бдительность не утратит.

Гуюк некогда считал этого человека другом, но политика и убийство, которое совершил его собственный отец, развели их. Судя по позе, Байдур ждал атаки – обнажил меч и поднял его к плечу. Желтые глаза хозяина юрты холодно блеснули, и Гуюк показал ему пустые руки, хотя меч с волчьей головой он не снимал с пояса ни при каких обстоятельствах. Байдур правил большой территорией к западу от Каракорума, и Гуюк с горечью осознал, что должен заговорить первым, как проситель. Он станет гурханом, то есть подчинит себе все мелкие ханства, но пока это не имело никакого значения. Той ночью он считался лишь наследником.

– Байдур, я пришел с пустыми руками. Я не забыл, как мы дружили в пору, когда были мальчишками.

– Разве мы уже не договорились обо всем? – резко спросил Байдур. – Зачем ты явился? Зачем потревожил мой сон и всполошил моих людей?

Гуюк сощурился, меняя мнение о стоящем перед ним человеке. Хотелось повернуться к матери за подсказкой, но так он распишется в собственной беспомощности. В последний раз царевич видел Байдура, когда тот уезжал домой со своим туменом, а Чагатай считался предателем. Было время, когда Байдур мог стать правителем Каракорума, пожелай небесный владыка изменить судьбу его семьи. Вместо этого он унаследовал западное ханство и тихо там жил. Гуюк не видел в нем угрозу. Но власть изменила Байдура. Теперь он казался человеком, жестко принуждавшим остальных к беспрекословному послушанию. «А я таким кажусь?» – подумал Гуюк и скривился: уверенности у него не было.

– Я пригласил сюда Мункэ… господин, – поговорил Гуюк, кусая губы.

Байдур эту заминку заметил. А ведь они стояли перед Каракорумом! До чего досадно жаловать кому-то звания, когда у самого ни одного нет… Гуюк почувствовал, как мать переступила с ноги на ногу, и припомнил ее наказ. Он пока не хан. Пока его удел – смирение.

Байдур не ответил Гуюку – он тоже отреагировал на движение Дорегене и низко ей поклонился.

– Прошу прощения, госпожа! Не ожидал увидеть вас среди всадников: ночь же на дворе. Добро пожаловать к моему очагу! Чай уже остыл, но я велю заварить свежий.

Гуюк кипел от злобы. Почтение, с каким встретили его мать, лишь подчеркивало, как мало уважают его самого. Интересно, Байдур нарочно его проигнорировал или и впрямь уважает регентшу? Вслед за матерью царевич двинулся к юрте Байдура и с раздражением пронаблюдал, как та наклоняет голову и входит внутрь. Воины Байдура не сводили с него глаз. Нет, не с него, а с меча у него на поясе. Гуюк ощетинился: они что, запугать его решили? Неужели он сглупит и вытащит меч после того, как в юрту вошла его родная мать?

К его вящему удивлению, один из стражников Байдура приблизился и отвесил глубокий поклон. Стража Гуюка плотнее обступила своего господина, но тот лишь отмахнулся и по-прежнему раздраженно спросил:

– В чем дело?

– Господин, позвольте мне прикоснуться к вашему мечу, только к рукояти. Потом буду детям об этом рассказывать.

Гуюк неожиданно понял, почему воины Байдура не сводят с него глаз, и покровительственно улыбнулся. Меч с волчьей головой на рукояти носил его отец Угэдэй, а до него – Чингисхан. Но чтобы меч лапали незнакомые стражники… От одной мысли Гуюк содрогнулся.

– Нам с твоим господином нужно многое обсудить, – начал он.

Как назло, стражник потянулся к мечу, глядя на рукоять с благоговейным трепетом, как на христианскую реликвию. Гуюк отсек бы наглецу руку, если бы не чувствовал себя в центре внимания, а большинство следящих были бы преданы ему, а не Байдуру.

– В другой раз! – рявкнул Гуюк и, чтобы избавиться от назойливого стражника, нырнул в юрту.

В юрте Дорегене сидела рядом с Байдуром. Давненько Гуюк не бывал в жилище из прутьев и войлока, и с новой остротой прочувствовал, как тесно в юрте, как воняет овцами и сырыми шерстяными одеялами. В центре на огне шипел старый чайник, у которого хлопотала молодая служанка. От волнения она суетилась – чашки так и звенели. В юрте мало места для символов богатства и власти. По-простому жить куда легче, чем на каждом шагу спотыкаться о дорогой китайский фарфор. Какой-то миг Гуюк боролся с собой. Садиться рядом с Байдуром казалось нарушением приличий, а сесть рядом с матерью значило лишиться равноправия в беседе. Нехотя Гуюк опустился на кровать возле Дорегене.

– Это ничего не меняет, – негромко проговорила та. – В Каракоруме собрался весь народ, все облаченные властью мужчины и женщины, кроме одного. Для клятвоприношения этого достаточно.

– В таком случае вы рискуете, Дорегене, – отозвался Байдур. – Я хорошо знаю Бату. Не стоит отсекать его от народа.

Лицо его казалось задумчивым и встревоженным. Гуюк присмотрелся, но ни злорадства, ни вероломства не увидел.

Раздался стук копыт: к юрте Байдура прискакал всадник. Тот поднялся и посмотрел на закипающий чайник.

– Подождите меня здесь. Эрден, подай им соленый чай.

Байдур оставил гостей. Но осторожный Гуюк не верил, что их невозможно подслушать. Он молча забрал чашу с чаем у девушки. Напиток она подала в рабской позе: руки высоко подняты, голова опущена. Гуюк хотел взять ту чашу, но потом сообразил, что эта порция для его матери. Он стиснул зубы в ожидании своей порции. Иерархия, снова иерархия… Впрочем, скоро он все изменит. Что бы ни планировали другие, он не позволит Бату лишить его шанса стать ханом.

Байдур вернулся в юрту с Мункэ, и Гуюк встал, чтобы их поприветствовать. Дорегене невозмутимо потягивала свой чай. В юрте и так было тесно, а в присутствии Мункэ стало не продохнуть. Широкоплечий сын Тулуя каким-то образом успел втиснуться в доспехи. «Может, он спит в них?» – гадал Гуюк. Нынешней ночью его ничего не удивило бы.

Первой Мункэ поприветствовал Дорегене, потом поклонился Гуюку, низко, как давший клятву кланяется господину. Байдур этот поклон заметил, и у Гуюка сразу улучшилось настроение. Он уже раскрыл рот, чтобы заговорить, но, к его досаде, мать заговорила первой.

– Мункэ, Бату на сход не явится, – объявила она. – Я получила от него послание.

– Чем он это объясняет? – осведомился Байдур; потрясенный Мункэ промолчал.

– Какая разница? Бату пишет, что был ранен на охоте и приехать не может. Но это ничего не меняет.

– Это меняет все, – тихо и рассудительно возразил Мункэ. Гуюк невольно подался вперед, чтобы не пропустить ни слова. – Курултай окончен. А как же иначе? Бату не глава мелкой семьи, а глас нашего народа, хотя власть свою не использует. Если Гуюк станет ханом в его отсутствие, в будущем может разгореться междоусобная война. Войны никто из нас не хочет. Я вернусь к своим туменам, к своим семьям и скажу, что в этом году нового хана не будет. – Мункэ повернулся к Гуюку. – Я дал тебе клятву, господин, и изменять ей не намерен. Просто тебе нужно чуть больше времени, чтобы привести на сход Бату.

– Не нужно мне времени! – рявкнул Гуюк. – Спешу напомнить: вы все обещали присягнуть мне. Исполните обещание, а с Бату я разберусь позднее. Нельзя, чтобы один человек поверг народ в хаос, независимо от его имени и происхождения.

Еще немного, и Гуюк прикажет им подчиниться – Дорегене почувствовала это и поспешила вмешаться, пока он не оскорбил своих облеченных властью гостей:

– Все мы очень старались, чтобы принесение клятвы прошло спокойно, хотели выбрать хана без лишних раздоров. Теперь это невозможно. Но, думаю, Гуюк прав. Народ заждался нового хана. Муж мой умер почти пять лет назад. Много ли земель покорено с тех пор? Мы не захватили ничего и уже поутратили власть и авторитет. Принесение клятвы должно состояться даже в отсутствие одного из приглашенных. Мы выберем нового хана, а Бату сможет дать клятву отдельно, когда его вызовет единственный властитель всего народа.

Мункэ медленно кивнул, а Байдур отвернулся и поскреб вспотевшую подмышку. Никто из присутствующих не знал, что гонец доставил ему личное послание. Если рассказать, что Бату обещал поддержать его как хана, он, Байдур, почти наверняка подпишет смертный приговор старому приятелю. Если, конечно, самому не ввязаться в борьбу. Однако этой ночью Гуюк, Дорегене и Мункэ в его милости, в окружении его воинов. Можно махом расчистить себе дорогу, на что Бату наверняка рассчитывал.

На миг Байдур сжал кулаки, но потом бессильно опустил руки. Чагатай, его отец, не колебался бы. Кровь Чингисхана в каждом из них. Но Байдур видел слишком много боли и крови, вызванных безжалостными амбициями. Он покачал головой: решение принято.

– Отлично! Назначьте приношение клятвы на новолуние, оно через четыре дня. Новый хан нужен народу как воздух, а я сдержу слово.

Напряжение в тесной юрте достигло апогея, и Гуюк повернулся к Мункэ. Здоровяк потупился и кивнул.

Гуюк не мог не улыбнуться. Помимо присутствующих и Бату, серьезных соперников у него нет. Сколько лет он ждал – и вот наконец замаячил шанс получить отцовское наследство. Гуюк едва слышал, как мать обещает, что после принесения клятвы Бату пригласят в город. Неужели они верят, что он примет сына Джучи как друга? Может, мать рассчитывает, что он уподобится великому правителю и проявит великодушие по отношению к тому, кто пытался, но не сумел сорвать его планы?

Смех снял напряжение. Байдур принес бурдюк с айрагом и чашки. Мункэ похлопал Гуюка по спине – поздравляю, мол, – и тот хмыкнул, довольный неожиданным поворотом событий. Затем поднял свою чашу, сдвинул ее с другими и насладился холодным айрагом. С Бату он посчитается, мысленно пообещал себе Гуюк.

* * *

К рассвету народ был готов. Долгие недели они готовились к принесению клятвы – запасали еду и питье в огромном количестве, чистили, чинили, натирали до блеска одежду и доспехи. Воины выстроились правильными квадратами и теперь молча ждали, когда ворота Каракорума отворятся. Суета и паника прошлых дней исчезли без следа. За ворота выехали всадники во главе с Гуюком. Он сидел в седле с достоинством, облаченный в серо-синий дэли, который выбрал намеренно: сегодня ничего чужеземного и вычурного – все должно быть очень просто.

После первого курултая, созванного Чингисханом, их было так мало, что почти никаких традиций не сложилось. У городских ворот разбили большой шатер; там и спешился Гуюк, едва солнце поднялось над восточными горами, и передал вожжи слуге. Когда он занял место у шелкового шатра, приблизилась первая группа. Если не лопнет мочевой пузырь, в шатер он не войдет и не присядет, как бы нещадно ни палило солнце. Народ собрался посмотреть, как он станет ханом.

В первой группе внимание привлекали Байдур, Мункэ, а еще Сорхахтани с Хубилаем и другими сыновьями. Здесь было почти четыреста человек, главы знатнейших семейств, в кои веки разлученные с помощниками, слугами и рабами. В зависимости от отношения к происходящему кто нарядился в яркие шелка, кто – в самую простую одежду. Никаких родовых тугов – человек смиренно приближается к Гуюку, преклоняет колени и клянется.

Даже в той группе существовала иерархия: первой подошла Дорегене, за ней – Сорхахтани. Эти женщины правили народом в одиночку, хранили его после смерти Угэдэй-хана. В лице матери, преклонившей колени, Гуюк увидел лишь удовлетворение. Он едва позволил Дорегене опуститься на землю – тотчас поднял и прижал к себе.

Сорхахтани так легко не отделалась. Клятва – гарант ее верности, но Гуюк не одобрял женщин-правительниц. Он решил со временем передать ее полномочия Мункэ, отец поступил бы именно так. Сорхахтани уцелела – значит, удачлива; но женщины слишком переменчивы, слишком склонны к досадным ошибкам. А вот Мункэ в опрометчивости не заподозришь. Гуюк полюбовался своим боевым товарищем: тот приблизился вслед за Сорхахтани и повторил клятву, которую уже давал в далекой земле. Так зародился поток, воды которого принесли их сюда.

Следующим подошел Хубилай, и Гуюка потряс ум, сквозивший в глазах молодого человека, который говорил о юртах, конях, соли и крови. Со временем и Хубилаю нужно пожаловать какой-нибудь высокий чин. Гуюк упивался своими планами: наконец он может думать как хан, а не просто мечтать.

На смену утру пришел день, а Гуюку уже казалось, что все гости на одно лицо. Главы семей, правители далеких земель, к шатру они подходили тысячами. У иных уже просматривались иноземные черты: так, старшие дети Чулгетая смахивали на корейцев. «Надо приказать им, чтобы плодились как должно, не то кровь наших вассалов захлестнет монгольскую», – подумал Гуюк. От возможности отдавать такие приказы голова кружилась, точно от архи,[6] сердце бешено стучало. Уже завтра его слово станет законом для миллионов и миллионов им подчиненных. Государство-то разрослось до пределов, о которых Чингисхан и не мечтал.

С наступлением вечера Гуюк объехал большие лагеря. Став ханом, он не тратил времени на ликование. Вместо этого заглядывал то в один лагерь, то в другой, чтобы люди преклоняли колени и клялись ему в верности. Гуюка сопровождали стражники, готовые обрушиться на любого, кто откажется, но опасения оказались напрасны. Сгустились сумерки, зажглись фонари. Гуюк поел и вернулся во дворец переодеться и справить нужду. Еще до рассвета он снова пустился в путь – отправился к самым бедным и простым своим подданным, к работникам из других народов. Те рыдали от восторга, получив единственный неповторимый шанс увидеть лик хана, силились навсегда запомнить его черты в первых лучах солнца. Гуюк грелся и нежился в его лучах. Он теперь хан, подданные уже готовятся к многодневному пиршеству. Не слишком огорчали даже мысли о Бату, окопавшемуся в покоренных урусских землях. Сегодня день его, Гуюка, – он наконец властитель. Грядущее празднование радовало его все больше. Дворец станет центром красоты и молодости – центром нового поколения, которое развеет прах прошлого.

Глава 5

Дорегене опустилась на скамью в садовой беседке, чувствуя возле себя дух мужа. Лето задержалось, и город раскалился. Грозы месяцами собирались среди редкостной жары, которая на пару дней сменялась дождевой прохладой, потом все начиналось снова. Воздух в эту пору был тяжелым, напоенным влагой предстоящих ливней. Собаки, тяжело дыша, валялись на углах улиц; каждое утро начиналось с уборки одного или двух трупов и с женского плача. Дорегене уже не хватало власти. Пока Гуюк не был ханом, она могла послать дневную стражу, чтобы выбить признания из десятка свидетелей или вышвырнуть из города воровскую шайку. За одну ночь она потеряла возможность командовать и теперь могла лишь обращаться к сыну с просьбами на общих правах.

Сейчас Дорегене сидела среди вороха листьев, ища умиротворения, но не могла найти его даже в обществе Сорхахтани.

– Только не говори, что рада отъезду из города, – сказала вдова Тулуя.

Дорегене похлопала по скамье рядом с собой, но свояченица садиться не хотела.

– Мать не должна следить за каждым шагом, каждой ошибкой молодого хана. Старость должна уступить место молодости. – Дорегене говорила неохотно, фактически повторяя напыщенную речь, которую Гуюк произнес тем самым утром. – По смерти Угэдэя мне остался прекрасный дворец, так что мне будет удобно. Да я и впрямь стара. Порой с ног валюсь от усталости.

– Он от тебя избавляется, – проговорила Сорхахтани и подняла с дорожки нетонкую ветку. Наверняка та упала утром, не то цзиньские садовники уже убрали бы ее. У Сорхахтани в руках ветка гнулась не хуже прутика. – Сыну следует уважать твои заслуги – именно ты спасла ханство, стоявшее на грани раскола.

– Даже если и так, Гуюк – хан. Я годами этого добивалась – и добилась. Мне ли теперь жаловаться? Не глупо ли это с моей стороны?

– Не глупо, а по-матерински, – поправила Сорхахтани. – С родными сыновьями мы все глупы. Моем их, кормим грудью, а в ответ ждем благодарности до скончания их дней. – Сорхахтани хмыкнула: настроение вмиг изменилось. Дорегене тоже улыбнулась, хотя в действительности приказы сына ее обидели.

– Тебя, Сорхахтани, он из города не высылал, – заметила она.

– Не высылал, потому что Мункэ до сих пор в центре его внимания. Орлок ханского войска – о таком мой сын не помышлял. Никогда.

– Знаю. В кои веки Гуюк внял моему совету. Мункэ – потомок Чингисхана. Тумены за ним пойдут. Мой сын полностью ему доверяет, Сорхахтани. Это важно.

Вдова Тулуя промолчала. Как она и предсказывала, первый сезон правления Гуюка принес Мункэ много пользы. А вот Хубилай командовать войском Гуюка не стал бы никогда. Почему-то и он, и новый хан сразу не сошлись характерами. Уже дважды Сорхахтани усылала Хубилая из города якобы по поручению, чтобы сын в присутствии Гуюка не наделал чудовищных ошибок. Они злились друг на друга, как коты, чему ни Хубилай, ни сама Сорхахтани не могли подобрать внятного объяснения. Порою ей хотелось, чтобы Гуюк отправил ее на родину, подальше от городской жары, вони и толчеи, подальше от политики, которая не дает спокойно прожить и дня. Но ее не отсылали, и даже это вызывало подозрения. Вряд ли Гуюк ценил ее как советчицу, а одно воспоминание о его отце до сих пор тревожило Сорхахтани. Много лет назад Угэдэй просил ее выйти замуж за его сына. При мысли об этом женщина до сих пор содрогалась. Порядочный Угэдэй не стал ее неволить, а Гуюк куда менее щепетилен. При нынешнем раскладе после ее смерти родные земли Чингисхана унаследует Мункэ или другой из ее сыновей, если она напишет завещание и если ее волю выполнят. Сорхахтани оставалось лишь надеяться, что Гуюк согласится править двумя отдельными ханствами, только навряд ли у него были такие планы. Наоборот, Сорхахтани он казался жадным глупцом, которому лишь бы урвать побольше. Как досадно, что у молодого красивого мужчины столько внутренних изъянов. Некоторых людей власть раскрывает с лучшей стороны, но у Гуюка подобных изменений не наблюдалось.

Существовала еще одна проблема, которую нельзя обсуждать с Дорегене. Сорхахтани не вправе указывать ей на недостатки Гуюка. Неделю назад тот отказался встречаться с корейскими царевичами, вместо этого ускакав со свитой на охоту. Сорхахтани невольно поморщилась, вспомнив напряженную встречу с гостями. Словами и дарами пыталась она сгладить оскорбительное отсутствие хана, но заметила и злость, и безмолвные взгляды, которыми обменивались корейцы. Гуюк вернулся через несколько дней и отправил Яо Шу, своего советника, выслушать их просьбы. Сорхахтани могла сделать это и сама, надели ее Гуюк полномочиями.

Воспоминания о том происшествии заставили женщину покраснеть от злости. Тогда она в кои веки пробилась к Гуюку, вопреки яростному протесту его слуг. Хотелось внушить ему, что жизнь – не бесконечные пирушки и охота с друзьями. Хан должен править каждый день, принимая решения, которые другим не под силу.

Гуюка это не проняло. Какое там – он рассмеялся и отослал ее прочь, фактически прогнал. Об этом с Дорегене говорить тоже нельзя – только не в тот момент, когда она собралась уезжать, завершив труды своей жизни. Сорхахтани чувствовала, что будет скучать по свояченице, хотя полной откровенности между ними не было никогда.

Если бы не Хубилай, Сорхахтани потеряла бы рассудок среди лжи, глупости и круговой поруки. Сын хотя бы слушал ее. И поражал своей проницательностью. Казалось, он знает все, что творится в городе, хотя, наверное, тут помогали шпионы, не менее ловкие, чем у Сорхахтани. В последние дни тревожился даже Хубилай. Гуюк что-то затевал, постоянно посылая своим туменам новые приказы. Каждый день его воины упражнялись на равнинах с пушками, и город провонял порохом. Среди ямщиков у Сорхахтани имелся шпион. Вот только ханские послания зачастую пересылались запечатанными, и вскрыть такое значило рискнуть жизнью шпиона, а Сорхахтани им дорожила. Примечательна была сама секретность. Сорхахтани чувствовала, что бродит в тумане. Может, Хубилай что-то выяснил или до чего-то додумался? Вечером нужно будет с ним потолковать…

Женщины подняли головы, заслышав шаги дневных стражников Гуюка. Дорегене со вздохом встала и посмотрела вдаль, словно надеясь запечатлеть этот город в своей памяти. Под бесстрастными взглядами кешиктенов подруги обнялись. Груженые подводы и слуги уже ждали, чтобы отвезти Дорегене в далекий дворец на реке Орхон. Лето уходило, и Сорхахтани не верила, что свояченице позволят вернуться. Гуюк открыто упивался властью, хотя и облекал приказы в красивые слова и комплименты.

– Я навещу тебя, – проговорила Сорхахтани, борясь с чувствами.

Она не могла пообещать, что станет держать Дорегене в курсе дел, – только не при стражниках, которые передадут все услышанное Гуюку. Бывшая регентша кивнула, хотя в глазах у нее блестели слезы. Она посадила сына на ханский престол, а тот отплатил ей ссылкой, хотя, конечно, выразился иначе. Ложь и заговоры – казалось, ничего иного безжизненным камням города и не породить.

Стражники повели Дорегене прочь; на фоне их молодости и силы она казалась хрупкой и сгорбленной. На миг Сорхахтани даже испугалась: ее лишили покровительницы. Кутежам и охоте вопреки Гуюк планомерно укреплял свою власть. Отныне Сорхахтани не могла спокойно смотреть в будущее. Без разрешения Гуюка она даже домой вернуться не может. Она словно попала в одну комнату с голодным тигром и не знала, когда он вскочит и разорвет ее на части.

Вдали раздался пушечный залп, и Сорхахтани вздрогнула. Мункэ там, командует военными учениями. Женщина беззвучно взмолилась, чтобы ее сыновья не пострадали при новом хане.

* * *

Гуюк расхаживал по пустым коридорам. Недавно своим указом он запретил слугам попадаться ему на глаза, вот они теперь и прячутся. Несколько дней назад хан налетел на девушку, не успевшую отступить в сторону. Приказ о ее наказании Гуюк отдал не задумываясь. Во дворце слишком привыкли к размеренности. К неспешной поступи стариков, особенно его отца. Новые порядки Гуюк собирался вводить ненадолго – пусть при виде его научатся шевелиться, – но ему очень понравилось смотреть, как при встрече с ним мужчины и женщины бросаются врассыпную, боясь просто попасться ему на глаза.

Гуюк зашагал быстрее, с ухмылкой наблюдая, как слуги разбегаются по смежным комнатам. Молва летела впереди него: новый хан вышел на охоту. Не останавливаясь, он толкнул медные двери и вошел в зал для приемов.

Там уже были Сорхахтани и Яо Шу, бывший советник отца. Своей очереди ждали еще десятки человек, старавшиеся не показывать, что провели в зале уже полдня. Гуюк, не обращая на них внимания, прошагал по каменному полу к золоченому трону, инкрустированному лазуритом, поблескивающим в свете из окна. По крайней мере, сюда долетал свежий ветерок с улицы. Вслед за цзиньцами Гуюк привык к частому мытью, и от вони грязных тел в тесных комнатах у него начиналась тошнота.

Сорхахтани внимательно следила за реакцией окружающих на появление хана, тщательно сдерживая свои эмоции. Она могла бы заговорить первой, но за часы ожидания они с Яо Шу согласовали порядок действий. Очередное оскорбление – потеря часов, пока Гуюк играет в игры со слугами. Досаду и раздражение нужно скрывать. Нужно помнить, что слово хана – закон, а малейшие признаки недовольства будут стоить ей земли, а то и жизни. Так что начинать лучше Яо Шу. Старик – воплощение этикета, волю эмоциям никогда не дает.

– Господин мой, – начал цзинец, приближаясь к Гуюку с глубоким поклоном; в руках он держал пергаментные свитки, на которые правитель неодобрительно посматривал. – Возникло множество вопросов, и решить их под силу только хану. – Гуюк хотел что-то сказать, но Яо Шу его опередил. – Правитель Корё просит выслать тумен для защиты от разбойников, бесчинствующих на побережье. Посланников в Каракорум он шлет уже в третий раз…

Яо Шу перевел дыхание, но Гуюк лишь поудобнее устроился на троне.

– Что еще? Продолжай, – любезно проговорил он.

– Господин мой, на цзиньской территории у нас есть тумены. Передать через ямщика, чтобы помогли корейцам?

– Конечно, – Гуюк махнул рукой. – Отправь им два тумена. Что еще?

Яо Шу захлопал глазами, удивляясь настроению Гуюка, но быстро продолжил, решив извлечь из него все возможное:

– Ну… правитель Си Ся[7] жалуется, что для его государства налоги чересчур высоки. В сельской местности бушевала чума и выкосила половину тех, кто работал на полях. Он просил упразднить налоги на год, чтобы восстановиться.

– Нет, он мой вассал.

– Господин, такой жест подарит вам союзника еще преданнее, чем ныне.

– И соблазнит каждого мелкого правителя рыдать у меня под дверью. Я сказал «нет», советник. Следующий вопрос.

Яо Шу кивнул, быстро перебирая пергаменты.

– Накопилось более восьмидесяти прошений на вступление в брак, господин мой.

– Отложи их. Прочту потом в своих покоях. Что-то примечательное среди них есть?

– Нет, господин мой, – отозвался Яо Шу.

– Так давай дальше.

Сорхахтани чувствовала, что цзинец нервничает. Раньше Гуюк ленился, доклады советников слушал с откровенным нетерпением. Так быстро он прежде ничего не решал, и Сорхахтани гадала, что он им сейчас доказывает. От неприязни к новому хану свело живот. Его отец, Угэдэй, не отмахнулся бы от вестей о чуме, словно тысячи мертвецов для него не важны, а инфекция не может распространиться. Яо Шу говорил, что государству необходимо кораблестроение, а Гуюк с ехидцей отказывался выделить нужные средства. Но ведь в империи Цзинь есть море, а заморские жители бороздят его с не виданной монголами сноровкой.

Яо Шу поднял множество вопросов – и на каждый получил молниеносный ответ. Услышав иные из них, Сорхахтани беззвучно стонала, но даже они были лучше застоя последних дней. Мир не может не меняться, пока Гуюк охотится с милыми его сердцу птичками.

За окном стало смеркаться, и хан велел принести еду и питье, но исключительно для себя. Нужды других его не интересовали. Через несколько часов Яо Шу закончил и передал слово Сорхахтани.

Едва та приблизилась к трону, Гуюк подавил зевок.

– Пожалуй, на сегодня хватит. Тебя, Сорхахтани, я заслушаю завтра первой.

– Господин мой, – в ужасе начала она, а в переполненном зале поднялся недовольный ропот. Гуюк отмахивался не от одной Сорхахтани; его услышали и высокие гости, приехавшие издалека ради встречи с ним. Женщина собралась с духом, велев себе продолжать. – Солнце еще не село, господин мой. Скажите хотя бы, ответил ли Бату на призыв? Он приедет в Каракорум, чтобы принести клятву?

Гуюк уже собрался уходить. Он застыл, стоя спиной к Сорхахтани, и, повернув назад голову, с упреком проговорил:

– Советников это не касается. Я сам с этим разберусь. – Улыбка у хана получилась неприятной, и Сорхахтани впервые заподозрила, что Бату вообще не вызывали. Уже у дверей Гуюк бросил через плечо: – Продолжайте все работать, государство никогда не спит.

Следующим утром, на заре, Сорхахтани разбудили слуги. Во дворце у нее остались комнаты, пожалованные ей, когда она помогала Дорегене в годы кризиса после смерти Угэдэя. Гуюк пока не посмел забрать их у нее, хотя Сорхахтани не сомневалась, что со временем, освоившись в роли хана, он дойдет и до этого. Она села в постели. Слуга постучал в дверь и опустил голову, чтобы не увидеть госпожу. Монголы нагими не спят, но Сорхахтани переняла цзиньскую манеру спать в тончайшем шелковом халате, и, пока слуги не усвоили эту ее привычку, подчас доходило до неловкостей.

Что-то не так – это Сорхахтани поняла, когда увидела мужчину вместо девушки, которая по утрам помогала ей мыться и одеваться.

– В чем дело? – сонно спросила она.

– Ваш сын Хубилай, госпожа, хочет с вами поговорить. Я предложил ему вернуться, когда вы оденетесь, но он не уходит.

Сорхахтани едва сдержала улыбку при виде плохо скрытого раздражения слуги. Хубилай умел вывести из себя. Если бы не личная охрана матери, он бы и в спальню к ней ворвался.

Она накинула халат поплотнее, перепоясалась, вышла в комнату, освещенную мягкими серыми лучами зари, и вздрогнула, увидав там Хубилая в темно-синих шелках. Сын перехватил ее взгляд, устремленный на встающее за окном солнце.

– Мама, ну наконец-то! – воскликнул он и улыбнулся, глядя на сонную и взъерошенную мать. – Хан уводит тумены из города.

Хубилай показал на простирающиеся за окном долины. Покои Сорхахтани располагались достаточно высоко, и она увидела темную массу скачущих строем всадников. При виде их вспомнилось, как летом над городом плыли грозовые тучи. Но внезапно мысли ее прояснились, а губы вытянулись в тугую полоску.

– Гуюк упоминал, что перебрасывает тумены? – спросил Хубилай.

Сорхахтани покачала головой, как ни горько ей было признавать, что хан с ней не поделился.

– Это… странно, – тихо проговорил Хубилай.

Сорхахтани перехватила его взгляд и отослала слуг заваривать свежий чай. Оставшись наедине с матерью, Хубилай вздохнул с облегчением.

– Если Гуюк хочет показать свою власть или просто учения задумал, то с тобой, наверное, поделился бы, – продолжал он. – Понимает ведь, что полгорода соскочит с кроватей и будет смотреть. Войско тайком не переместишь, это Гуюк тоже понимает.

– Скажи, что он на самом деле затеял?

– По слухам, Гуюк ведет их на запад, в горы, чтобы испробовать новых людей и привязать к себе тяжелыми продолжительными учениями. Рыночные торговцы слышали ту же историю, и это меня беспокоит. Слишком похоже на красивые слухи, которые кто-то намеренно распустил.

Сорхахтани едва сдерживала нетерпение, пока ее сын обдумывал возможные варианты, чтобы выбрать один. Она слишком хорошо его знала и доверяла его здравомыслию.

– Бату, – наконец объявил он. – Дело наверняка в нем. Одним стремительным ударом Гуюк разделается с единственным человеком, который не присягнул ему.

Сорхахтани прикрыла глаза. Они по-прежнему были одни, только разве мало любителей подслушивать? Она подошла к сыну близко-близко и чуть слышно проговорила:

– Я могла бы его предупредить.

Хубилай отстранился и заглянул ей в глаза.

– И рискнуть нашими жизнями, – добавил он, коснувшись макушкой головы матери, словно утешал ее. Даже тайный наблюдатель не определил бы, разговаривают они или нет: Хубилай бормотал, вдыхая аромат ее волос.

– Я должна бездействовать, глядя, как убивают твоего двоюродного брата?

– Есть ли у тебя выбор, коли такова воля хана?

– Не могу оставаться в стороне и не дать ему шанса спастись. Гонцам по силам обогнать войско.

– Это опасно, – покачал головой Хубилай. – Ямщики запомнят, что везли послание. Если Бату спасется, Гуюк восстановит цепочку, пока не доберется до тебя. Нет, мама, этого я допустить не могу.

– Я велю кому-нибудь из слуг переправить сообщение в конюшни.

– Кто из них выдержит встречу с разъяренным ханом? Слугу можно купить, а можно сломать, чтобы заговорил. – Хубилай сделал паузу, глядя вдаль. – Вариант один – кто-нибудь, сам не из ямщиков, возьмет ямщицкую лошадь. Иначе Бату вовремя не предупредить, если ты и впрямь этого хочешь.

– Хубилай, ханом должен был стать он.

Сын схватил ее за руки, едва не причинив ей боль.

– Мама, не говори так. Даже мне. Во дворце теперь небезопасно.

– Вот именно, Хубилай. Шпионы теперь повсюду. Еще год назад я могла не следить за каждыми своим словом, не боялась, что какой-нибудь надушенный придворный донесет своему господину. Новый хан отослал прочь Дорегене. Я, при повышенном его внимании, здесь тоже не задержусь. Сынок, позволь мне расстроить его планы. Помоги!

– Я отвезу послание, – вызвался Хубилай. – Чтобы не осталось ни записок, ни других следов.

Он думал, что мать возразит, но та поняла, что иначе не получится, и, отстранившись от него, кивнула. Глаза у нее блестели от гордости за сына, голос зазвучал с обычной силой:

– Отлично, Хубилай. Отправляйся на равнину и посмотри на всадников. Вечером расскажешь, что видел. Хочу слышать все.

Слухач-соглядатай не уловил бы ничего подозрительного, хотя оба понимали, что Хубилай не вернется.

– Мункэ будет рядом с ханом, – проговорил Хубилай. – Как же я ему завидую.

– Он же орлок хана, его самый верный сподвижник, – отозвалась Сорхахтани.

В этом предупреждении не было резона. Мункэ никогда не узнает, что они решили спасти Бату. Старшему брату Хубилая такие секреты доверять не стоило.

Глава 6

Гуюк знал, как эффектно смотрится на белом скакуне из унаследованного им ханского табуна. Вопреки еженощным пирушкам с обильными возлияниями и яствами, молодость[8] обеспечивала ему стройность, сжигая все излишки жирка. Больших припасов, нужных для долгой кампании, он с собой не повез – не хотелось раньше времени развеять миф о горных учениях. Тем не менее коней хан взял в два раза больше, чем воинов, что позволило захватить достаточно снеди и утвари для приятной и необременительной вылазки.

Легко представлялось, как эти земли объезжал дед: дозорные впереди, войско позади. Гуюк вспоминал Большой поход на запад, себя бок о бок с Субэдэем… Воссоединение с войском вызывало смутную тоску о прошлом. Да, выступил он не на заре, как было принято, а ближе к полудню – стук в висках и тяжесть в животе Гуюк унял далеко не сразу. Лицо у него опухшее, веки набрякли, зато от верховой езды мысли быстро прояснились, и захотелось есть. Гуюк опасливо потрогал живот – да, расплылся малость… Ничего, бросок на две тысячи миль приведет тело в норму.

Хан перевел взгляд на простирающиеся впереди равнины, и настроение у него тотчас же испортилось. Нужно соблюдать осторожность, хотя порой казалось, что его секреты известны всем военачальникам. Вопреки собственному желанию, полностью Гуюк не доверял никому. Мункэ ехал чуть позади него с туменами, и по серьезному, хмурому лицу своего орлока Гуюк чувствовал, что многие осуждают его неуемные аппетиты. Вспомнилась мать Мункэ, улыбающаяся плутовка, которая из Угэдэй-хана веревки вила. Избавиться бы от нее… Да мать важного человека вроде Мункэ просто так не прогонишь. Верных людей у хана много: обмолвишься при ком-нибудь из них о своем желании, и Сорхахтани исчезнет. Мало ли воинов, готовых исполнить ханскую волю даже с риском для собственной жизни? От такой власти кружилась голова, но Гуюк не забывал об осторожности и старался держать язык за зубами, хотя порой становилось невмоготу.

Справа от него заревел боевой рог, и Гуюк отогнал наваждение. Когда он поднял голову, два тумена неслись вперед с копьями, что за сегодняшнее утро случалось уже раз десять. После каждых двух-трех миль тумены давали отдых коням и дожидались остальных. Так выглядела внешняя сторона вылазки, и роптать Гуюк не мог, хотя грохот и крики раздражали. Во время каждой паузы воины ставили мишени и тренировались стрелять на полном скаку – выпускали, а потом снова собирали тысячи стрел. Зрелище впечатляло, и поначалу Гуюк радовался, что командует таким мощным войском, но после первой недели радость притупилась, хотя нередко он развлекался, представляя Бату, привязанным к мишени.

От одной мысли о таком кровь приливала к коже. Шпионская сеть Угэдэя меркла по сравнению с той, что соткал Гуюк. Ежевечерне тысячи подслушанных разговоров стекались к старшему, а тот передавал их Гуюку. Даже воинам туменов, осмелившимся критиковать хана, приходилось отвечать за свою опрометчивость. А вот Бату никто не критиковал. Его называли любимцем Субэдэя, внуком Чингисхана, не испачкавшим руки в политике и торговле. Такие разговоры приводили Гуюка в бешенство. Со временем простые воины научились не болтать лишнего, даже среди друзей, и после первых наказаний поток сомнительных разговоров почти иссяк, но Гуюк продолжал слушать. По его приказу двоих привязали к столбу и избили до крови. Двоих убили, обвинив в подстрекательстве к мятежу. Гуюк лично наблюдал, как одному из них перед казнью вырывают язык металлическими щипцами. Хан чуть заметно улыбнулся, вспомнив пытку. Кто теперь отважится призывать к мятежу?

Гуюк твердо верил, что такие меры не подорвут его авторитет, а, наоборот, укрепят. Воинам полезно знать, что новый властитель насаждает порядок так же решительно, как в свое время Чингисхан. Воинам полезно его бояться. Они не побегут от врага на глазах у своего хана.

Еще сто с лишним миль войско двигалось на запад, потом на два дня остановилось отработать боевой порядок в атаке. А утром третьего дня Гуюк повернул войско на север, к урусским землям, которые его отец так необдуманно даровал врагу. Та семья насквозь паршивая! Отец Бату был предателем, и его гниль передалась сыну. Доверия между ними не было бы, даже явись Бату в Каракорум и принеси клятву. Сын предателя только осквернит ее! Паршивое семейство нужно выкорчевать и сжечь дотла. Гуюк вспомнил, как давили на него мать и Сорхахтани. Ни та, ни другая не понимали: врага следует уничтожить. Если он оставит Бату в покое, то покажет себя слабым ханом, боящимся нанести решительный удар. Гуюк тайком улыбнулся: этот пример расчистит путь вперед и преподаст урок любому, кто хотел испытать на прочность нового хана. Пусть убеждаются! Все, от корейцев и арабов до западных жителей, пусть услышат весть о гибели Бату и подумают, стоит ли сопротивляться монголам. Об ужасной участи Бату узнают и в пустынях, и в горах, и на зеленых равнинах. Словно факел, эти вести расчистят Гуюку путь к вершине. Таким образом Бату еще послужит своему хану.

* * *

С расстояния в две мили Хубилай наблюдал за войском – длиннющей пропыленной колонной всадников. Приближаться к ним было опасно, но Хубилай отлично знал шпионскую тактику и двигался параллельно ханскому войску. Очень кстати оказалось то, что на равнине, кроме него, были и другие путники. Переброс такого числа всадников сорвал с насиженных мест козопасов и бедных крестьян, которые мелькали на краю равнины, спеша дать хану дорогу. Сам Хубилай вырядился в старый, грязный дэли, а руки и лицо перемазал сажей. При возможной поимке он надеялся сойти за крестьянина.

Хубилай затаился в высокой траве, поглаживая темную морду и губы своего коня. Тот лежал неподвижно, прижавшись щекой к земле, как его и учили. Но чтобы конь остался в неестественном для себя положении, требовалось прикосновение Хубилая. Темные влажные глаза следили за хозяином, хвост болтался – отгонял мух и привлекал ненужное внимание. В поле зрения туменов и их дозорных безопасность исключена, но Хубилаю нужно было разобраться в ситуации. Послание, которое он запомнил наизусть, может стоить многих жизней, если его перехватит хан. Хубилаю следовало выяснить, есть ли нужда в этом послании. Если всадники Гуюка проскачут мимо земель Бату, Хубилай тихо вернется в Каракорум и забудет о своей вылазке.

Сегодня утром тумены повернули на север. Каракорум остался далеко позади, и Хубилай кипел от гнева, полагая, что наконец разгадал замысел хана. Но и теперь он выжидал, дабы убедиться, что всадники не возвратятся и не остановятся, например, у озера, чтобы напоить коней. В переметной суме у Хубилая было и сухое кобылье молоко, и мясо. Если понадобится, он может ежедневно проезжать в два раза больше, чем войско. За день Гуюк покрывал в лучшем случае миль сорок – выступал не раньше полудня, особо не спешил… Хубилай не спускал с туменов глаз, отчаянно надеясь, что ошибается, пока окончательно не убедился в обратном. Когда ускакали последние всадники, он потрепал коня по морде, заставив вскочить. Хубилай отдыхал целый день, но скакать во весь опор ночью не решался. Если конь в темноте сломает ногу, ханское войско ему не нагнать и Бату не предупредить.

Следующее утро Хубилай встретил в шестнадцати милях севернее лагеря Гуюка, неподалеку от деревеньки, которая лежала у ручья на склоне холма. У него заканчивалась вода, вот он и решил остановиться и пополнить припасы. На близлежащих холмах не было ни души, и Хубилай понял, что целый день сможет скакать во весь опор.

Он неспешно повел коня в деревню: пусть пастухи увидят, что он один. Юрт оказалось всего четыре, маленьких, но укрепленных деревом. Хубилай прошел мимо вонючей выгребной ямы и отметил, что местные жители бедны, но чистоплотны.

Потревоженные козы бросились перед ним врассыпную, их испуганное меканье не хуже собачьего лая оповещало: явился чужак. Через несколько мгновений перед Хубилаем выросли двое мужчин с луками наготове.

– Я заплачу́ за еду и бурдюк воды из вашего ручья, – громко объявил Хубилай.

Мужчины переглянулись, один неохотно кивнул. Хубилай похлопал по небольшому мешочку серебра, что висел у него на поясе, заодно показав им свой меч. Мужчины уставились на оружие, и Хубилай подумал, что прежде они, верно, видели только ножи. В глазах у обоих горела жадность, взгляды, которыми они обменивались, не сулили ничего хорошего. Вероятно, местные скотоводы не гнушались грабежом незадачливых путников. Луки они так и не опустили, а его собственный висел у него за спиной. Хубилай решил не сходить с коня, чтобы не провоцировать нападение.

– Принесите еды на несколько дней, и я уеду, – проговорил он.

Вытащил две серебряные монеты. Скотоводы опустили луки; один подошел за деньгами, другой, как и прежде, не сводил с пришельца подозрительного взгляда.

Хубилай освободил ноги от стремян и протянул монеты. Он ждал нападения, и тем не менее пастух застал его врасплох: схватил за длинный рукав и попытался вытащить из седла. Хубилай с силой пнул обидчика в подбородок и сбил с ног. На губах скотовода выступила кровь: он прикусил язык. Другой тотчас поднял лук, но Хубилай выхватил меч и приставил его к горлу незадачливого грабителя.

Тут послышался чей-то голос: некто задал вопрос. Хубилай оторвал взгляд от оторопевшего скотовода, которому грозил мечом, – и испугался по-настоящему. Пока он разбирался с пастухами, двое дозорных Гуюка подобрались к деревеньке с противоположной стороны и сейчас, спешившись, вели коней мимо юрт.

Хубилай тотчас спрятал меч в ножны и спешился. Пока конь заслонял его от дозорных, он лихорадочно размышлял. От дозорных не сбежать – к дальним броскам они привычнее, чем он, и станут преследовать его до самой ночи. Сперва Хубилай корил себя за промах, потом отрешился от него и постарался полностью успокоиться, как много лет назад научился у ханского советника. Паниковать не имело смысла – Хубилай принял решение. Он стал ждать, когда дозорные приблизятся.

При всей своей настороженности воины увидели только трех драчунов, у одного из которых изо рта текла кровь. Дозорные подвели коней ближе, и Хубилай немного ссутулился, якобы хлопоча вокруг коня, чтобы замаскировать рост. Грязный, оборванный, он мало чем отличался от скотоводов. Выдавал его лишь меч, но Хубилай надеялся, что воины Гуюка не станут слишком пристально к нему приглядываться. Пастухи-воры низко поклонились дозорным хана, и Хубилай последовал их примеру, якобы трепеща перед столь важными людьми.

– Стойте смирно! – приказал один из дозорных и приблизился к ним; его спутник отстал на несколько шагов. Хубилай хорошо разбирался в иерархии ханского окружения и понял, что за старшего у них первый. – В чем тут дело? – осведомился командир, немолодой и худой, как щепка.

– Мы просто спорим, господин мой, – тотчас ответил Хубилай, – из-за коз, которых я покупаю.

Краем глаза он увидел, что раненый козопас смотрит на него разинув рот. Вдруг дозорный решит наказать деревенского разбойника, даже отдать его под ханский суд. Самому решать мелкий спор не захочется. Хубилай отчаянно надеялся, что козопасам хватит ума держать рот на замке, пока он убалтывает дозорных.

– Своим животным я мечу левое ухо. Дважды, вот так, сами посмотрите. – Хубилай ткнул пальцем, но дозорный не глянул в ту сторону – опыт указывал ему не отвлекаться. – Мои двоюродные братья метят так же… а ведь я предупреждал, что это приведет к подобным спорам. Козы мои, я их всегда узна́ю. Господин, вы, видать, приближенный хана. Если рассудите нас, буду премного благодарен…

Хубилай трещал без умолка. Старший, успокоившись, повернулся к своему напарнику и ухмыльнулся.

Пастух с окровавленными губами пытался заговорить, и Хубилай повернулся к нему.

– Закрой рот, Хахан, это все ты виноват. Бурую я везде узнаю, как свое родное дитя.

Пастухи изумленно таращились на безумца, который называл их неизвестно как. Но дозорные уже теряли интерес. Хубилай потупился, старательно вживаясь в роль.

– Господин мой, если соблаговолите подождать, пока я отбираю своих коз, я вознесу к небу тысячи молитв о вас. Моя жена снова беременна. Мы небогаты и не можем потерять лучших коз-производительниц!

– Пошли! – позвал старший, потеряв интерес к трем оборванцам, которые спорили у дороги.

Дозорные уже развернулись, чтобы уйти, а Хубилай все умолял и умолял, вздыхая с облегчением. Наконец он остался наедине с козопасами. Они смотрели на него, как на бешеного пса. Пастух с перепачканным ртом сплюнул кровью и, превозмогая боль, спросил:

– Кто ты?

– Простой путник, – ответил Хубилай. Тело его ныло от напряжения, кулаки тряслись, когда он их разжал. – Нуждаюсь в воде и провизии, как уже говорил. Если до сих пор подумываете меня ограбить, второй раз на мое великодушие не рассчитывайте. Стоит мне крикнуть, и они вернутся.

Пастухи невольно взглянули вслед дозорным – предложение Хубилая им не понравилось. На здешних равнинах справедливости не жди. Людьми хана даже пугали детей.

Вместо того чтобы ускакать прочь, Хубилай оседлал коня и поехал за козопасами, которые наполнили его бурдюки водой и дали небольшой сверток с лепешками и жареной бараниной. Еда пахла восхитительно, но перекусить Хубилай собирался лишь когда оторвется от ханского войска. Земли Бату в тысяче с лишним миль к северу, но если он не попадет туда чуть раньше Гуюка, толку не будет. В путь Хубилай пустился мрачный и сосредоточенный: больше дозорных пропускать нельзя. Чтобы спасти Бату, пригодится каждое лишнее мгновение.

Глава 7

За три дня скачки во весь опор Хубилай довел коня до полного изнеможения. Во время коротких привалов тот отдыхал, пощипывая травку, но восстановиться не успевал. На четвертый день Хубилаю стало больно сидеть в седле. Затвердевших мозолей, как у дозорных, у него не было, поэтому на ягодицах и пояснице появились обширные ссадины. Каждое утро начиналось с мучительной боли, потом короста слетала, и резкая боль сменялась ноющей, которая не стихала целый день. Как далеко он заехал, Хубилай не ведал; знал лишь, что ханское войско позади него. Когда Бату странствовал, то брал с собой целый тумен воинов и их семьи. Такую уйму людей не спрячешь. Хубилай рассчитывал увидеть их следы, хотя эта проблема была не самой насущной.

Самой насущной проблемой было состояние коня, который пугающе отощал, сильно потел и пускал желтые слюни. Настала пора уподобиться ямщику – привести в действие план, в Каракоруме казавшийся простым. Из седельной сумы Хубилай достал кусок ткани с нашитыми на ней колокольчиками и накрыл ею седло. Поднявшись на холм, огляделся по сторонам. Вокруг не было ни души, но миль двадцать тому Хубилай видел ям, а потом держался тропы, протоптанной ямщиками. Он критически оглядел себя и поморщился. Ямщики с баулами не странствуют. Вес – ключ ко всему. С недовольной гримасой Хубилай раскрыл переметные сумы и высыпал припасы на землю. Туда же полетел лук, а после небольшой паузы на горку тряпья и кожи упал и меч. Он оставил только маленькую заплечную сумку из кожи, вроде той, что носят гонцы. Даже написал безобидное письмо фальшивому лицу, чтобы показать его, если остановят и допросят, хотя это казалось маловероятным. К ямщикам обычно никто не привязывается.

Подумав, Хубилай искромсал сумки в клочья и обмотал ими меч в ножнах; получился сверток, который вполне можно припрятать. Он дорожил своим клинком, хотя и собирался расстаться с ним, по всей видимости, навсегда. Но не бросать же его в придорожной пыли на милость мародеров или, чего пуще, ханских дозорных, когда те будут проходить здесь…

Хубилай завел коня в рощицу, чтобы дождаться там сумерек. Ехать осталось всего несколько миль, к яму он решил подобраться на закате или даже ночью. Сам Чингисхан установил расстояние между ямами в двадцать миль. Иные ямы действовали так долго, что между ними простирались широкие дороги, вдоль которых семьи ямщиков выстроили кирпичные дома.

Хубилай сел спиной к дереву, сжимая в кулаке вожжи, и заснул. Когда он проснулся, на рощицу уже опустились сумерки. Сколько времени прошло, он понятия не имел. Хубилай встал и, ругаясь, потянулся за седлом. Конь заржал и отшатнулся и, пока седок не ударил его по морде, отказывался стоять смирно.

Через считаные мгновения всадник снова пустился в путь, прислушиваясь и высматривая признаки жизни. Луна только взошла, и Хубилай радовался покрову тьмы. Вскоре впереди он увидел свет и пустил коня галопом. Каждый его шаг сопровождался звоном колокольчиков, во тьме особенно громким.

Ям оказался маленьким. Он стоял среди пустоши – несколько построек из кремня и извести на мощеном дворе. Горели факелы; значит, его появления ждали. Хубилай уверенно въехал на двор и увидел двух мужчин. Один держал полный воды бурдюк, другой – блюдо с кусками мяса, сочащимися горячим бульоном. Из стойла вывели свежего коня и оседлали, пока Хубилай спешивался.

– Кто ты? – вдруг спросил мужчина с блюдом.

– Везу срочные послания из Каракорума, – резко ответил Хубилай. – А ты кто?

– Прости, – отозвался мужчина с блюдом.

«Гонец» отметил, как его подозрительный взгляд остановился на приведенной свежей лошади. Вообще-то Хубилай не раз подумывал о краже ямского коня, хотя таких лошадей обычно не воруют – на этом легко попасться.

Мужчина нехотя кивнул, но спросил-таки Хубилая, который тем временем схватил с блюда большой кусок сочной баранины и отправил в рот:

– Если ты впрямь из Каракорума, то знаешь, кто там старый ямщик.

– Териден, – с набитым ртом ответил Хубилай. – Здоровенный христианин с рыжей бородой. Я отлично его знаю.

Проверка не составила сложности для молодого человека, выросшего в городе, хотя сердце у Хубилая бешено колотилось: а ну как разоблачат? Ноющую боль от язв тоже следовало скрыть. Он сел на свежего коня, поправил заплечную суму, взял бурдюк и залпом выпил архи с водой. Смесь оказалась противной кислятиной, но Хубилай согрелся почти моментально. Отныне запасы провизии он сможет пополнять лишь на ямах.

– Передам ему, что вы тут славно справляетесь, – пообещал он, взял поводья и повел лошадь к калитке.

Ямщики не ответили – они уже расседлывали и чистили его коня. В свете факелов было видно, как от его боков валит пар. Хубилай улыбнулся и погнал к дороге на север. План сработал, сработает и еще. Быстрее, чем через ямы, послание не доставить. Пока Хубилай лично не поговорит с Бату, тот не узнает, что оказался в опасности.

Служитель яма пристально смотрел вслед Хубилаю. Таких желтых глаз, как у этого гонца, он в жизни не видывал. По слухам, такие же были у Чингисхана… Служитель поскреб блошиный укус на шее, пожал плечами и снова взялся за работу.

* * *

Четверо мужчин следили за тропой уже три дня. Они охотились парами и к ужину всегда приносили кроликов на жаркое. Неподалеку был большой садок, поэтому оставалось лишь разместить у нор силки. Горная дорога просматривалась как на ладони, и они коротали время за разговорами, игрой в бабки и починкой старых инструментов. Еще пара дней, и их смена закончится. Пока несли дозор, ничего примечательного не случилось – проехала лишь одна семья торговцев, но дозорных не заинтересовал дешевый товар из телеги, которую вез старый конь с бельмом на глазу. Грубый хохот, хороший пинок – и торгаши укатили восвояси.

– Кто-то едет, – сказал Парих, младший из четверки.

Его товарищи дошли до границы маленького лагеря и, стараясь не обнаружить себя, внимательно осмотрели тропу. На луках, надежно защищенных от влаги, давно не подтягивали тетиву. Впрочем, каждый из четверых держал оружие наготове. Понадобится – через миг полетят стрелы. Дозорные вглядывались в тропу, проклиная рассветную дымку, которая портила видимость и словно наползала от самих скал, а потом рассеивалась.

Дымка не помешала разглядеть одинокого путника, который медленно вел по дороге хромого коня. Голова опущена – путник напоминал усталого воина, бредущего домой после долгих ночей охоты или поисков пропавшего животного. Как бы то ни было, дозор на этой дороге считался первой линией обороны, поэтому часовые настороженно встречали каждого. Тарриал,[9] старший из дозорных, перевидал предостаточно засад и схваток. Из четверки шрамы украшали только его, вот товарищи и ждали от него указаний. В горах звуки разносятся на много миль, и Тарриал безмолвным жестом отправил Париха на разведку. Паренек проползет по гребню, посмотрит, не подкрадывается ли кто, и, в крайнем случае, отвлечет внимание от лагеря.

На глазах товарищей Парих добрался до точки, с которой тропа просматривалось на добрых полмили, и поднял раскрытую ладонь. Все спокойно.

Успокоился и Тарриал.

– Только один человек. Ждите здесь и не вздумайте воровать у меня еду. Я пойду к нашему гостю.

Тарриал спускался по каменистому склону, даже не думая таиться. Напротив, он старался побольше шуметь, чтобы не застать странника врасплох. Много лет назад в Самарканде на глазах Тарриала убили командира его джагуна.[10] Тот таился, наблюдая, как грабят лавку. Когда часть шайки разбежалась, он выбрался из укрытия и положил замешкавшемуся вору руку на плечо, надеясь испугать до полусмерти. Уловка удалась, но запаниковавший грабитель не раздумывая пырнул его кинжалом под ребро… Тарриал с теплотой вспомнил лицо командира.

Когда он спустился к тропе, путник приблизился настолько, что дозорный смог его рассмотреть. Неизвестный был очень высоким и казался таким изможденным, что едва передвигал ноги. Конь припадал на правую переднюю ногу и, как и хозяин, буквально посерел от пыли.

* * *

Хубилай почувствовал взгляд Тарриала и вскинул голову. Свободная рука скользнула к поясу, только меча там не было, и, скривившись, Хубилай поднял ее, чтобы показать: он безоружен.

– Гонец? – спросил Тарриал.

– Да, – ответил Хубилай, злясь на себя за то, что так глупо заблудился среди холмов.

Он потерял счет не только времени, но и коням, которых сменил на промежуточных ямах. Сейчас стараниями шайки воров все его усилия могли пойти насмарку. Уже в который раз он пожалел, что бросил оружие.

– Для кого послание? – осведомился Тарриал. Предчувствие подсказывало: путник необычный, только чем именно? Пыль пылью, но желтые глаза так и блестели, а правая рука путника не раз тянулась к поясу, словно человек привык носить меч. Странно, ведь простые ямщики оружие не носят…

– Ямщиков не останавливают, – резко ответил Хубилай. – Послание не для тебя, кем бы ты ни был.

Тарриал ухмыльнулся. На вид незнакомец чуть старше Париха, а судя по говору, привык командовать.

– Отвечаешь, как воин, – отметил он.

На миг Хубилай воздел глаза к небу.

– Воин на ямской лошади и с кожаной сумой за плечами… Да еще совершенно без ценностей…

– Мы не воры, парень. Мы солдаты. Разница есть. Не всегда, конечно, но, как правило, есть.

К удивлению Тарриала, Хубилай расправил плечи, взгляд его желтых глаз стал еще пристальнее.

– Кто командует твоим минганом?[11] – только и спросил он.

– Он в сотне миль отсюда, но из-за тебя, парень, я дергать его не буду. Только не сегодня.

– Как его зовут? – рявкнул Хубилай. В каждом тумене по десять минганов, поэтому он знал почти всех монгольских командиров такого уровня.

Резкий тон заставил Тарриала ощетиниться и удивиться еще сильнее. Один, без оружия, в глуши, этот юнец[12] держался так, что командир дозора заново обдумал его вопрос.

– На ямщика ты не похож, – опасливо проговорил он.

– Болтать мне некогда! – раздраженно отозвался Хубилай. – Назови его имя или уйди с дороги.

Не дав Тарриалу ответить, он натянул поводья и повел коня по тропе, прямо на дозорного.

Воин замялся. Ужасно захотелось ударить наглеца. Никто бы не упрекнул его за это, но инстинкт самосохранения велел сдержаться. Слишком странная эта встреча, с самого первого слова.

– Его зовут Хулдар, – ответил Тарриал.

Он решил: собьет странника с ног, если тот попробует протиснуться мимо него. Но незнакомец остановился, на мгновение закрыл глаза и кивнул.

– Послание для Бату из рода Кият-Борджигинов. Только для его глаз и ушей. Отведи меня к нему.

– Что же ты сразу не сказал, парень? – осведомился Тарриал, по-прежнему хмурясь.

– Сейчас же!

Глава 8

Почти не разговаривая, Тарриал и Парих вели Хубилая через горы. У дороги оставили только одного дозорного, а другого отправили к командиру с донесением. Хромой конь отдыхал вместе с другими конями; взамен гонцу дали самого мелкого из своих, норовистого, только и ждущего, чтобы укусить седока за палец.

Парих поделился водой со странным ямщиком. Ни Хубилай, ни Тарриал разговаривать не хотели, и после нескольких неудачных попыток завязать беседу Парих отчаялся. Командир вел их по широкой тропе, петлявшей по холмам. Вдали Хубилай видел горы, но сколько ни обращался к памяти, не мог точно определить, где находится. Воздух радовал свежестью и прохладой; когда Хубилай вел коня под узду или ехал верхом, холмы просматривались на многие мили.

– Из-за хромого коня я и так потерял целый день, – проговорил он через какое-то время. – Нужно идти быстрее.

– Зачем это? – тут же спросил Тарриал.

Он недовольно смотрел на непонятного ямщика, обращавшегося с ними, как со слугами. Тарриал глазам своим не верил, но при каждом взгляде незнакомца Парих чуть ли не в струнку вытягивался. Ямщики такими властными не бывают. Тарриал уже решил, что это какой-то командир, прикидывающийся ямщиком. Он не рассчитывал, что Хубилай ответит, но тот неохотно проговорил:

– По пятам за мною движется целое войско. Еще неделя, может быть, десять дней, и они будут здесь. Твоему господину пригодится любое лишнее время, которое мы выиграем.

Парих разинул рот, а Тарриал перестал хмуриться, неожиданно встревожившись.

– Большое войско? – спросил он.

Вместо ответа Хубилай пнул коня в бок, чтобы прибавил шагу.

– Узнаешь, когда я передам послание твоему господину, – бросил он через плечо.

Тарриал с Парихом переглянулись и пустили коней галопом, чтобы догнать и перегнать странного курьера.

По дороге Хубилай оценивал оборонный потенциал окрестностей. Видимо, лагерь Бату расположен в горной долине, если, конечно, дозорные не соврали о расстояниях. Что он читал об этом в библиотеке Каракорума? Тумены Чингисхана разрушили крепость ассасинов,[13] разобрали ее по камешку. Оплоту Бату дольше не продержаться. При наихудшем исходе его людям придется сниматься с места. С наступлением ханской армии Бату останется бежать без оглядки, шансы спастись ничтожны.

Дозорные, прибавив шаг, повели его по горным грядам и долинам, в основном лесистым. Троица ехала звериными тропами; те замедлят войско Гуюка, вынудят двигаться гуськом. В ожидании засад и ловушек хан потеряет не один день… Хубилай покачал головой, пуская коня рысью в полумрак: ветви деревьев, словно полог, едва пропускали солнце. Он давно потерял счет дням и милям.

Однако уже на закате они добрались до внутреннего кольца лагерей дозорных. Тарриал остановился, чтобы наполнить бурдюки, справить нужду, сменить лошадей. Суставы у Хубилая отчаянно скрипели – он спешился, чтобы последовать его примеру. Воины Бату кивали Тарриалу и Париху, а его встречали враждебными взглядами. В лесной сырости дозор несли человек десять, которые постоянно менялись. Хубилай сомневался, что Бату можно застать врасплох, только какой от этого прок…

Усталый гонец сел на свежего коня и вслед за Парихом и Тарриалом поехал прочь из лагеря. Быстро стемнело, и он начисто перестал ориентироваться. Если бы не Тарриал, не сыскать ему дорогу. Лес казался бесконечным, и Хубилай подумал, не нарочно ли дозорный выбрал тропу поизвилистей, чтобы ямщик не вернулся назад и не привел других.

Ехали всю ночь. Под конец Хубилай задремал в седле, поклевывая носом в такт шагам коня. Никогда в жизни он так не уставал. Вот уже и троп не стало. Тут Хубилай заподозрил, что Тарриал ориентируется не лучше его. Звезд не разглядишь, и казалось, что они скачут словно в полусне. Их кони преодолевают невидимые препятствия, послушные окрикам, пробираются через кусты. Чем дальше, тем сильнее хлестали ветви и царапали колючки.

Серый свет зари понемногу вернул лесу привычный облик. Хубилай, весь в кислом поту, едва мог поднять голову. Спина болела нестерпимо. Он то расправлял плечи, то сутулился, стараясь облегчить боль. Тарриал смотрел на него с плохо скрытым презрением. Но ведь сам он до этого целый месяц почти не садился в седло и не истощил организм так, что аж черты лица заострились. От изнеможения Хубилай люто ненавидел Бату без веских причин. Он понимал, что тот в жизни не оценит жертвы, на которые он пошел, чтобы принести известие о походе Гуюка, и кипел от гнева. Подчас одна ненависть и поддерживала Хубилая.

Солнце взошло, и ему почудилось, что деревья стали расти реже, чем казалось ночью. Та странная скачка уже вспоминалась обрывками. Когда потеплело, Хубилай подставил лицо солнцу, открыл воспаленные глаза и увидел, что они наконец выбрались из леса.

За лесом начиналась живописная долина. Приглядевшись, Хубилай рассмотрел вдали плотную стену леса. Долина была не чудом природы, а результатом многолетней работы тысяч людей, расчистивших участок, где Бату и его окружение могли мирно жить с семьями. Вокруг на многие мили во всех направлениях тянулся лес. «Как же Гуюк найдет такое место?» – принялся гадать Хубилай. Пахло дубом, буками, а кострами – нисколько.

Прибытие троицы не осталось без внимания. Едва всадники показались из-за деревьев, поселение огласили крики. Из юрт и домов, стоявших группами, высыпали воины и верхом поехали навстречу. Хубилай стряхнул усталость: предстоящая встреча требовала сосредоточенности. Он выжал на лицо каплю теплой воды из бурдюка и тщательно поскреб щетину на подбородке и вокруг рта. Он такой грязный, запущенный… Образ бедного ямщика прилип к нему намертво.

Воины скакали галопом на отдохнувших лошадях и казались на омерзение бдительными. Чтобы унять головную боль, Хубилай закрыл глаза и осторожно их потер. Он понимал, что должен поесть, не то скоро потеряет сознание.

Командир джагуна открыл рот, чтобы заговорить, но Хубилай поднял руку.

– Я Хубилай из рода Кият-Бориджинов, двоюродный брат Бату. – Тарриал и Парих кинули на него свои взгляды. Он ведь им до сих пор не назвался. – Немедленно отведите меня к вашему господину. У меня для него важные вести.

Командир джагуна захлопнул рот так, что зубы щелкнули: этот тип назвался царевичем, а выглядит и воняет, как нищий. Желтые глаза дико блестели на грязном лице. Командир вспомнил, что, по легендам, именно такие глаза были у Чингисхана, и кивнул.

– Я отведу тебя, – проговорил он, разворачивая коня.

– Еще – еды, – наконец пролепетал Хубилай. – Мне нужна еда и немного айрага или вина.

Воины не ответили, и он поехал следом за ними. Тарриал и Парих следили за ним вытаращенными от изумления глазами. Они считали себя ответственными за Хубилая и не желали возвращаться на свой одинокий пост на холмах.

– Может, стоит подождать и выяснить, что к чему, – немного помолчав, проговорил Тарриал и раздосадованно вздохнул. – До доклада командиру хоть горло промочим.

В самом лагере Хубилай увидел широкие грунтовые дороги, бегущие мимо домов – и привычных ему юрт, и бревенчатых, вероятно построенных из сваленного здесь же леса. Домов была тьма. За годы, прожитые в этой глухомани, десятитысячное окружение Бату успело вырастить детей. Вместо замшелого лагеря Хубилай попал в столицу молодого государства. Вокруг лес, бревен предостаточно, и дома ставили высокие, прочные. Хубилай с интересом смотрел на двухэтажные строения и гадал, как их жители спасутся от пожара. Каменных домов он почти не заметил, в лагере пахло дубом и сосной…

Хубилай понял, что от усталости отвлекся, а сотник уже остановился у большого дома в центре лагеря. Гонец почти не почувствовал облегчения, увидев Бату. Тот стоял у дубовой двери, скрестив руки на груди. Два крупных пса выглянули из дома, один зарычал на чужака, но Бату наклонился и потрепал его за ухом.

– Хубилай, я помню тебя чуть ли не мальчиком, – начал он, широко улыбаясь. – Добро пожаловать! В моем доме ты получаешь права гостя.

Хубилай спешился, но ноги подогнулись, и он чуть не упал. Чьи-то сильные руки вовремя подхватили его.

– Бедняга на ногах не стоит, ведите его в дом, – велел Бату.

Жилище его было просторнее, чем казалось снаружи, – наверное, благодаря малому числу перегородок. Фактически оставили одну комнату с деревянной лестницей в спальню, похожую на сеновал. Мягкие ложа, стулья, столы разместили как попало. Хубилай вошел, зная, что за ним следуют два воина. Он замер на пороге, чтобы псы обнюхали ему руки. Те вроде бы смирились с его присутствием, но один не сводил с него глаз, как и охранники Бату. Хубилай позволил им обыскать себя, ведь найти им было нечего. Пока шел обыск, гонец заметил в спальне детей, улыбнулся им, и они исчезли.

– У тебя изможденный вид, – отметил Бату, когда обыск закончили.

На поясе у него висел длинный нож, и от Хубилая не укрылось, что Бату готов схватиться за него при первых же признаках опасности. Дураком он не был никогда, а по монгольской легенде, Чингисхан однажды убил человека острым краем доспехов, когда все считали, что он разоружен. Только вряд ли Бату опасался старого халата дэли, провонявшего потом и мочой.

– Это неважно, – покачал головой Хубилай. – Я привез сообщение из Каракорума. От моей матери для тебя. – Наконец-то он сказал то, что так давно хранил в тайне, и сразу стало легче. – Можно мне присесть?

– Да, конечно, – Бату аж порозовел. – Садись сюда.

Он велел принести еду и чай, и один из охранников бросился выполнять приказ. Второй, невысокий, жилистый, отличался типично цзиньскими чертами лица и бельмом на одном из глаз. «Цзинец» замер у двери и подмигнул детям невидящим глазом, прежде чем уставиться перед собой.

– Спасибо, – поблагодарил Хубилай. – Путь был долгий, а вести, увы, неважные. Мама велела передать, что к тебе идет Гуюк. Он вывел войско из города. Несколько дней я шел за ними и убедился, что они впрямь движутся на север. Я обогнал их, но в лучшем случае привез тебе неделю. Мне очень жаль.

– Сколько у него туменов? – осведомился Бату.

– Десять, с двумя-тремя конями про запас на каждого седока.

– Метальни есть? Или пушки?

– Нет, они приготовились словно к крупной облаве. Все добро везут на свободных лошадях – по крайней мере, из того, что я видел. Бату, мама очень рисковала, посылая меня. Если об этом узнают…

– От меня не узнают, клянусь, – отозвался Бату. Он смотрел вдаль, словно обдумывая услышанное, но под безмолвным взглядом гостя снова сосредоточился. – Спасибо, Хубилай, никогда этого не забуду. Жаль, что у меня лишь неделя, но постараюсь успеть.

– У Гуюка сто тысяч воинов, – напомнил Хубилай, хлопая глазами. – Попробуешь дать отпор?

– Вряд ли мне следует обсуждать это с тобой, брат, – улыбнулся Бату. – Отдохни здесь пару дней, отъешься – и возвращайся в город. Если останусь жив, отблагодарю тебя. И, пожалуйста, поблагодари свою мать от моего имени.

– С ханом мой брат Мункэ, – продолжал Хубилай. – Он орлок войск Гуюка и, как сам знаешь, не дурак. Образумься, Бату! Я предупредил тебя, чтобы ты успел сбежать.

Бату взглянул на двоюродного брата: тот сидел за столом ссутулившись. Чувствовалось, что он очень устал.

– Пойми, если я начну обсуждать с тобой свои планы, то не смогу отпустить. Если тебя поймают дозорные Гуюка – и так выкачают более чем достаточно.

– Пытать меня они не посмеют.

Бату лишь головой покачал.

– А если Гуюк прикажет? Ты слишком высокого мнения о себе. Допускаю, что пощадят твою мать, потому что Мункэ так рьяно поддерживает хана, – и только. Других поблажек не жди.

Хубилай быстро принял решение, отчасти потому, что в нынешнем состоянии физически не мог сесть в седло.

– Дождусь безопасного момента и уеду. Только скажи, что не собираешься нападать на ханское войско – на то самое, что покорило Яньцзин, крепость ассасинов и афганские племена! Кто на твоей стороне? Максимум двенадцать тысяч воинов, часть из которых – юнцы, еще не испытанные в бою. Получится не битва, а самая настоящая бойня.

Принесли еду с чаем, и Хубилай буквально накинулся на них: голод затмил все остальные заботы. Бату потягивал чай, пристально за ним наблюдая. Сын Тулуя славился умом. Сам Чингисхан отметил этот дар и велел остальным братьям с ним советоваться. Бату не мог проигнорировать совет Хубилая, даже если советчик совершенно ему не нравился.

– Если побегу, буду бежать вечно, – проговорил он. – Меня заносило в Венгрию, Хубилай, за пять тысяч миль от дома. Немногие из живых поймут лучше меня, что от хана не убежать. Гуюку ничего не стоит преследовать меня хоть до края света.

– Тогда вели своим людям разбежаться в ста направлениях. Под видом пастухов пусть скроются в урусских степях. Вели им закопать мечи и доспехи. Скажи, что, по крайней мере, выжить они могут. Просто ждать нельзя, Бату.

– Лес велик… – вяло начал тот.

Соленый чай оживил Хубилая, он ударил кулаком по столу и перебил:

– Лес замедлит их, но не остановит. Чингисхан взбирался на горы вокруг Китайской стены точно с такими же людьми. Ты заявил, что разбираешься в войсках. Подумай, Бату. Пора бежать. Я подарил тебе несколько дней, их хватит, чтобы сохранить отрыв от Гуюка. Если же не хватит… Большего у тебя все равно нет.

– Я уже сказал, что благодарен тебе, Хубилай. Но если побегу, сколько жителей этой долины будут живы через год? Пара тысяч? Пара сотен? Они мне преданы. Эта земля принадлежит мне по воле Угэдэй-хана. Никто не вправе отнять ее у меня.

– Что же ты в Каракорум не явился? Если бы преклонил колено да принес клятву, войско сюда не шло бы.

Бату вздохнул, потер щеку и на миг показался почти таким же усталым, как Хубилай.

– Мне просто хотелось покоя и чтобы Гуюк не втягивал моих воинов в бесцельные войны. Я поддержал Байдура, сына Чагатая, но в последний момент он решил не сражаться за ханство. Я его не виню. Думал, без меня хана не выберут, но получилось иначе. Считай это тщеславием или просто ошибкой. Я мог поступить иначе.

– А потом? Ты мог приехать после того, как Гуюка избрали ханом…

Лицо Бату посуровело.

– Ради спасения моих людей я бы приехал, поклонился и присягнул надушенному поганцу, поправ свою честь.

– Но ты не приехал, – сказал Хубилай, встревоженный силой подавленного гнева Бату.

– Он не звал меня, Хубилай. Ты первый человек из Каракорума, которого я увидел с тех пор, как Гуюк стал ханом. Поначалу я даже подумал, что ты явился призвать меня к клятве. Я был к этому готов. – Бату обвел рукой лагерь – все семьи, всех детей и собак. – Больше мне ничего не нужно. Старый хан не ошибся, даровав мне эти земли. Ты понимаешь?

Хубилай молча кивнул.

– Приехав сюда, я увидел несколько гнилых юрт и деревянных домишек в лесной чаще, – продолжал Бату. – Удивился: зачем этим людям такая глушь? Потом нашел разбитое седло с клеймом моего отца. Здесь поселился Джучи, сбежав от Чингиса. Хубилай, эту землю избрал первенец великого хана. Здесь дух моего отца. Гуюку не понять, но здесь мой дом. Если он просто оставит меня в покое, я никогда не стану ему угрожать.

– Но если он придет сюда, то спалит этот лагерь дотла, – тихо сказал Хубилай.

– Поэтому я должен дать ему отпор, – проговорил Бату, кивнув самому себе. – Он внук Чингисхана, вдруг примет вызов другого внука? Гордец он тот еще.

– Он велит изрешетить тебя стрелами, не дав и рта раскрыть, – проговорил Хубилай. – Неприятно говорить о таком, Бату, но учти, что собственной жизнью он ни за что не рискнет. Забудь свои безумные планы. Понимаю, ты в отчаянии. Только выбора нет…

Хубилай осекся. Бату заметил, что его двоюродный брат смотрит словно в себя, и схватил его за руку.

– Что такое? Что ты придумал?

– Ничего серьезного, – отозвался тот, вырываясь.

– Позволь мне судить, – настаивал Бату.

Хубилай вскочил, и один из псов зарычал на него.

– Не тяни меня за язык, дай подумать.

Он принялся мерить комнату шагами. Мысль, посетившая его, казалась чудовищной. Хубилай понимал, что привык решать подобные вопросы в безопасном Каракоруме, где ответственности практически никакой. Здесь же, если рассказать о своей задумке, может измениться мир. Хубилай прикусил язык, не желая говорить ни слова, пока хорошо не поразмыслит.

Бату наблюдал за двоюродным братом, почти не смея надеяться. Мальчиком Хубилай был любимым учеником главного ханского советника. Когда этот мальчик говорил, даже великие останавливались и слушали. Бату молча ждал, строго посмотрев на одного из сыновей, который заполз под стол и обнял его за ноги. Малыш доверчиво глядел на Бату, твердо веря: его папа самый сильный и бесстрашный на свете. Бату очень хотелось, чтобы так оно и было.

Ни словом не обмолвившись, Хубилай вышел на улицу. Охранник с бельмом последовал за ним и держался неподалеку, пристально следя за пришельцем. Пусть его следит! Хубилай застыл в центре лагеря среди людской суеты. Лагерь разбили на манер города, с дорогами, убегающими в разные стороны. Хубилай улыбнулся, отметив, что ни одну из тех дорог прямой не назовешь. Они петляли, путались, чтобы сбить с толку нападающего. Лагерь Бату буквально кипел энергией, которая чувствовалась и в шуме стройки, и в голосах торговцев. На глазах Хубилая двое тащили неведомо куда тяжелое бревно. По улицам носились дети, грязные оборвыши, еще не ведающие взрослых забот.

Если не предпринять ничего, Бату либо развернет атаку и погибнет, либо пустится в бега – и тоже погибнет. Неужели он, Хубилай, заехал в такую даль, чтобы увидеть уничтожение двоюродного брата и его людей? А как же клятва хану? Хубилай поклялся служить ему юртами, конями, солью и кровью…

Внезапно разозлившись, он пнул придорожный камень. Какой-то мальчишка взвизгнул от удивления и зыркнул на грубияна, растирая ушибленную ногу, в которую попал камень. Хубилай его даже не заметил. Клятву он уже нарушил, предупредив Бату, и особых угрызений совести не чувствовал. Но новая его задумка еще страшнее…

Когда наконец Хубилай обернулся, на пороге дома он увидел Бату и охранника с бельмом. У их ног сидели собаки.

– Ну что ж, Бату, давай потолкуем, – кивнув, проговорил Хубилай.

Глава 9

Гуюк любил долгие летние вечера, когда мир пропитан серым светом, а воздух чист и прохладен. Он умиротворенно наблюдал, как солнце садится на западе, окрашивая небо в тысячи оттенков красного, оранжевого и пурпурного. Стоя у юрты, хан смотрел на лагерь, который разбили его тумены. Во время каждого привала среди пустоши вырастал целый город. Все нужное везли на свободных конях. Гуюк почувствовал запах жареного мяса с пряностями и глубоко вдохнул, ощутив прилив сил. До заката еще далеко, а он проголодался. Хотелось посмеяться над собственными предрассудками. Он же хан, законы Чингиса не должны ему мешать.

Гуюк вскочил на коня, упиваясь своей силой и молодостью. Щеки разрумянились. Неподалеку стояли два командира минганов, стараясь смотреть куда угодно, только не на него. Гуюк жестом подозвал слугу, и Анар, с трудом удерживая охотничьего орла, приблизился. И слуга, и орел притихли. Хан поднял правую руку в длинной, до самого локтя, кожаной перчатке. Орел опустился ему на руку, и Гуюк завязал опутинки. В отличие от соколов, орел колпачки не жаловал. Он сидел с непокрытой головой, глаза его так и блестели. На миг птица отчаянно захлопала крыльями, показывая белый пух. Гуюк отвернулся от сильного ветра, и орел успокоился. Хан погладил его по голове, остерегаясь кривого клюва, которым птица легко может порвать горло волку.

Едва орел успокоился, Гуюк свистнул, и один из командиров мингана приблизился с низко опущенной головой. Казалось, он не хочет ничего видеть и ничего знать. Гуюк улыбнулся такой осторожности, понимая, в чем дело. Жизнь этого человека зависела от неосторожного взгляда и небрежно брошенного слова.

– Сегодня вечером поеду охотиться на восток, – объявил Гуюк. – Дозорные отозваны?

Командир мингана молча кивнул в ответ.

Сердце Гуюка бешено колотилось, голос его казался придушенным. За месяц похода он выезжал уже на седьмую охоту – и всякий раз трепетал от страсти, которую не испытывал даже с молодой женой в Каракоруме.

– Если понадоблюсь, пошли гонца на восток.

Командир мингана поклонился, по-прежнему не поднимая глаз. Такая деликатность Гуюку нравилась. Без лишних слов он кивнул Анару, и оба поскакали прочь из лагеря. Хан легонько придерживал орла, который рвался вперед.

Воины, попадавшиеся навстречу, опускали голову. Гуюк же ехал по высокой траве, гордо расправив плечи. Здесь паслись десятки тысяч расседланных коней. Огромный табун напоминал тучу; за ночь он вчистую съедал траву на огромной равнине. Здесь тоже встречались воины, ночующие вместе с лошадьми. Некоторые, завидев всадников, приближались, но, сообразив, что перед ними хан, замирали, становясь слепыми и глухими.

Пока Гуюк ехал мимо стад, вечерний свет понемногу мерк. С каждой милей невидимая ноша таяла, и хан расправлял плечи. Настроение улучшалось. Тени удлинялись, и Гуюку вдруг захотелось погоняться за ними, как в детстве. Здорово, что можно хоть на время отбросить серьезность. Она-то и угнетала его. А еще груз проблем, давивший на плечи… В лагере его дни заполнены обсуждением тактики, рапортами, взысканиями… Гуюк аж вздохнул. Он жил ради золотых мгновений вроде этого, ради возможности отрешиться от всего и побыть самим собой.

Милях в пяти к востоку от лагеря они с Анаром нашли ручей, который так долго тек по равнинам, что едва не пересох. У ручья росли деревья, и Гуюк выбрал место, где сгущались тени, чтобы насладиться покоем и одиночеством. Для хана они на вес золота. С момента пробуждения до последних встреч при свете факелов, перед самым отходом ко сну, Гуюка постоянно окружали люди. Просто слушать журчание ручья было счастьем.

Гуюк развязал опутинки вокруг ног орла, дал птице приготовиться и подбросил ее в воздух. На сильных крыльях орел быстро набрал высоту и закружил в сотнях футов над ним. Для охоты было поздновато, и Гуюк подумал, что орел далеко не улетит. Он развязал приманку, размотал веревку и с гордостью взглянул на орла. Его темные перья отливали красным, а благородством он не уступал Гуюку – происходил от птицы, которую сам Чингисхан поймал еще ребенком.

Гуюк начал вращать приманку все быстрее и быстрее, пока веревка стала не видна. Орел покружился и, камнем упав вниз, на миг исчез за холмом. Хан улыбнулся: повадки птицы он знал хорошо. Тем не менее орел удивил его – появился сбоку, а не оттуда, куда он смотрел. Гуюк углядел темный силуэт с расправленными крыльями – орел бросился на приманку и с криком принес ее на землю. Гуюк тоже крикнул, хваля орла, и рукой в перчатке протянул ему кусок сырого мяса. Орел жадно набросился на угощение, а хан завязал опутинки и поднял его повыше. Было бы посветлее, устроили бы охоту на лис или зайцев, но вечер быстро вступал в свои права. Успокоившегося орла Гуюк привязал к передней луке седла.

Пока он занимался орлом, Анар лежал на земле, постелив толстую попону. Молодой человек не первый день служил хану, но по-прежнему нервничал. Вот Гуюк снял перчатку и на миг застыл, наблюдая за слугой. Осклабился – вышла ленивая улыбка хищника.

Но тут же она померкла: Гуюк услышал вдали стук копыт и звон колокольчиков. Он поднял голову, негодуя, что к нему посмели приблизиться. Даже гонцу не следовало мешать ему в этот вечер. Гуюк сжал кулаки и, чувствуя себя неловко, застыл в ожидании неведомо кого. Этого неведомого, по какому бы поручению тот ни спешил, он отошлет до утра в лагерь. На миг хан подумал, что какой-то идиот нарочно решил помешать ему. Такое очень в духе простолюдинов, и Гуюк пообещал себе выбить имя у гонца злоумышленника. Он с удовольствием назначит шутнику наказание.

В сгущающихся сумерках Гуюк не сразу узнал Бату. Двоюродные братья не виделись со дня возвращения из Большого похода на запад, да и ехал Бату, низко опустив голову. Вот он поднял ее, и Гуюк от изумления вытаращил глаза. Никогда в жизни хан не чувствовал себя таким одиноким. Его драгоценное войско осталось далеко – не дозовешься.

Мрачно улыбаясь, Бату спешился. Анар задал какой-то вопрос, но Гуюк не услышал, потому что со всех ног бросился к коню отвязывать меч, прикрепленный к седлу. Орел забился, испуганный чужаком. Хан бездумно развязал опутинки и отошел от коня, чтобы обеспечить свободу для маневров.

– Не нужно суетиться, господин мой, – проговорил Бату. Спешился он, лишь убедившись, что Гуюк не попробует сбежать. – Эта встреча назревала так давно, что пара мгновений ничего не изменит.

Гуюк заметил меч на поясе Бату и впал в отчаяние. Пока он таращился, незваный гость вынул клинок из ножен и проверил его остроту.

Сам Гуюк держал в руках меч с волчьей головой – лезвие из синей стали, резная рукоять. Меч передавался в его семье от отца к сыну, от хана к хану. Одно прикосновение к нему придавало сил. Обнажив меч, Гуюк бросил ножны на траву.

Бату приближался медленно, каждый его шаг источал уверенность. Быстро темнело, но Гуюк видел, как блестят глаза врага. Хан ощерился, борясь со страхом. Он ведь моложе Бату,[14] и он учился орудовать мечом у мастеров. Гуюк расправил плечи, чувствуя на лбу легкую испарину; сердце бешено билось. Он не ягненок и без боя не сдастся.

Бату почувствовал его уверенность, остановился и глянул на Анара. Слуга Гуюка стоял шагах в десяти от него, разинув рот, как голодный птенец. Хан понял: если не остановить безумный порыв Бату, погибнет и Анар. Он стиснул зубы и поднял меч.

– Ты нападешь на своего хана? На своего двоюродного брата?

– Ты не мой хан, – заявил Бату, приближаясь на шаг. – Я не давал тебе клятву.

– Вот я и явился, чтобы привести тебя к присяге, – парировал Гуюк.

Бату снова остановился, и Гуюк с удовлетворением заметил, что тот озадачен. Это хорошо, даже небольшое преимущество ему во благо. Им обоим известно, что без доспехов поединок продлится несколько мгновений. Два мастера боя продержались бы какое-то время, но обычным воинам со своими мечами не совладать. Один удар способен раздробить кость, отсечь руку или ногу…

Бату шагнул мимо коня Гуюка, и хан скомандовал:

– Удар!

Бату отпрянул от коня, ожидая, что тот его лягнет. Двоюродные братья видели боевых коней христианской кавалерии, которые в битве становились оружием. Конь Гуюка на приказ не отреагировал, зато орел у него на спине расправил свои огромные крылья. Гуюк тут же выпрыгнул вперед, крича во все горло.

Испуганный Бату бросился на птицу и полоснул ее мечом, пока та не вонзила в него когти. Крылья заслонили рану от Гуюка. Орел вскрикнул и упал к его ногам. Хан сделал выпад, целясь Бату в грудь, и на миг возликовал: двоюродный брат не успевал поднять меч и поставить блок.

Бату увернулся и вытащил меч из тела поверженной птицы. Орел упал на спину, но еще хватал когтями воздух и тянулся клювом к своему обидчику. Вот Бату вытянул руку, и Гуюк, вложившись в удар, едва не потерял равновесие. Он задел мечом ребро Бату и отпрянул для нового удара. Легкий дэли распахнулся, обнажив глубокий, обильно кровоточащий порез. Бату выругался и еще дальше отступил от птицы и ее хозяина.

Гуюк улыбнулся, хотя внутри все бурлило: его орла смертельно ранили. Он не решался взглянуть на своего любимца, но жалобный клекот уже затихал.

– Думал, будет легко? – подначил он Бату. – Братишка, я хан нашего народа, носитель духа и меча Чингиса. Он не даст мне погибнуть от руки мерзкого предателя. Анар! – позвал он, не сводя глаз с Бату. – Садись на коня, езжай в лагерь и вызови сюда охрану. А я пока прикончу эту падаль.

Если таким образом Гуюк провоцировал Бату на атаку, то цели своей достиг. Едва Анар двинулся к своей белой кобыле, Бату бросился вперед, меч словно ожил у него в руках. Гуюк поставил блок – и закряхтел, ощутив силу Бату. Уверенности поубавилось, хан отступил на шаг и вернулся на прежнее место. В памяти всплыл давным-давно усвоенный урок: если начнешь отступать, остановиться сложно.

Меч Бату не разглядишь – так быстро он двигается. Гуюка спасли навыки, привитые в детстве, и дважды он парировал удары чисто интуитивно. К своему неудовольствию, он уже тяжело дышал, а Бату орудовал мечом без остановки и малейших признаков одышки. Гуюк блокировал еще один разящий удар, который вспорол бы его, как козла; его легкие уже горели огнем, а Бату не знал устали, молотя мечом все быстрее и быстрее. Вот ногу словно ужалило: это меч Бату настиг его и сильно рассек мышцы. Гуюк отступил еще на шаг и чуть не упал, потому что раненая нога дрогнула. Посмотреть, как дела у Анара, он не мог и не слышал ничего, кроме звона мечей и собственного дыхания. Оставалось надеяться, что тот спасся бегством. Гуюк подумал, что ему не одолеть Бату, молотящего мечом, как дровосек топором. От отчаянно защищался и ждал удобного момента, чувствуя, как по ноге течет кровь.

В суете Бату, не заметив, что сбоку подобрался Анар, блокировал выпад Гуюка и, высоко подняв меч, раскрылся. Тут Анар и сбил его с ног, и они покатились по траве. Гуюк слышал, как колотится его сердце, словно весь мир затих.

Невооруженный Анар попытался сдержать Бату, который вскочил на ноги. Хану представился удобный момент. Бату дважды ударил Анара мечом в бок, лишая его воздуха – и жизни. Но и чуть живой, тот цеплялся за полу его халата, выводя Бату из равновесия. В диком гневе Гуюк рванул вперед. Первый его удар не достиг цели, потому что Бату закрылся Анаром, как щитом, а потом бросил. Хан хотел в выпаде пронзить Бату сердце, но не хватило прыти. Меч врага настиг его прежде, чем он успел нанести удар. Гуюк прочувствовал каждый дюйм металла, скользящего меж ребер. Он поворачивался вместе с мечом, но гнев еще давал силы сопротивляться. Гуюк охнул – клинок застрял в его груди, и Бату не мог его вытащить. Двоюродные братья едва не обнимались, они были слишком близко друг к другу, и Гуюк не мог использовать свой меч. Зато он ударил рукоятью Бату по лицу, сломал ему нос и разбил губы. Силы утекали, как вода, удары слабели, и вскоре хан едва поднимал руку.

Меч выпал из вялых пальцев, ноги подогнулись, и Гуюк осел на землю. Меч Бату, вонзенный глубоко в грудь, опустился вместе с ним. Анар лежал на спине, давился кровью и жадно хватал воздух ртом. Гуюк перехватил его взгляд, но отвел глаза: что ему до участи слуги?

Перед глазами потемнело. Бату потянул рукоять меча, но боль Гуюк почти не почувствовал. Едва клинок покинул его тело, опорожнились кишечник и мочевой пузырь. Но конец все не наступал, и хан бесцельно цеплялся за жизнь, пока в легких оставался воздух.

Бату стоял и налитыми кровью глазами смотрел на труп двоюродного брата. Слуга Гуюка протянул дольше, и Бату, не говоря ни слова, дождался момента, когда Анар перестанет хрипеть и взирать на него с мольбой. Когда оба умерли, он опустился на одно колено, положил меч на землю и осторожно ощупал лицо, чтобы определить, сильно ли ранен. Кровь текла из носа липкой струей, попадала в горло, и Бату сплюнул ее на траву. Взгляд его упал на меч Гуюка с оскаленной волчьей мордой на рукояти. Бату покачал головой, дивясь своей жадности, и огляделся в поисках ножен. Затем вытер меч, вложил в ножны и опустил Гуюку на грудь. Ханский дэли уже потяжелел, насквозь пропитавшись остывающей кровью. Меч был в распоряжении Бату, но забрать он его не мог.

– Мой враг мертв, – пробормотал Бату, глядя на неподвижное лицо Гуюка.

От Хубилая он знал, что хан уедет из лагеря без охраны. Ждал целых три дня – лежал и наблюдал, рискуя быть обнаруженным дозорными. Его постоянно одолевали сомнения куда сильнее жажды. А вдруг Хубилай ошибся? Вдруг он впустую теряет время, вместо того чтобы спасать своих людей? Бату был очень близок к отчаянию, когда наконец показался Гуюк…

Он все стоял и смотрел на трупы. Оказывается, уже наступила короткая летняя ночь, хотя схватка долгой не показалась. На убитого орла Бату глянул с сожалением: он знал, что предка этой птицы приручил сам Чингис. Воин расправил плечи, вдохнул свежий воздух и ощутил, как боль стихает. Раны он получил несерьезные и неплохо себя чувствовал. Кровь так и бурлила, Бату дышал полной грудью, наслаждаясь жизнью. Он ничуть не жалел о решении сразиться с ханом. Бату взял с собой лук и вполне мог убить и Гуюка, и его слугу из засады, но выбрал способ достойнее. Он рассмеялся. Что будет с народом без Гуюка, Бату не знал и знать не хотел. Главное, спасены его люди. Усмехнувшись, он вытер свой меч о рубаху слуги, вложил в ножны и зашагал к коню.

* * *

Когда подъехал Мункэ, воины стояли у тела хана, молчаливые и подавленные. Вставало солнце, на деревьях каркали вороны. Казалось, нижние ветви сплошь облеплены черными птицами, а сколько их опускалось на землю, хлопало крыльями и поглядывало на мертвеца… Пока Мункэ спешивался, воин раздраженно пнул одного из них; впрочем, тот успел улететь.

Гуюк лежал недвижим, с отцовским мечом на груди. Мункэ склонился над телом хана, спрятав чувства под равнодушной маской, которая со временем появляется у каждого воина. Он долго так стоял, и никто не решался заговорить.

– Воры забрали бы меч, – наконец изрек Мункэ глубоким, полным гнева голосом.

Он поднял меч, вытащил из ножен и увидел, что клинок начисто вытерли. Взгляд орлока скользнул по трупам и остановился на кровавых пятнах, темневших на одежде ханского слуги.

– Ты никого не видел? – вдруг спросил Мункэ, повернувшись к дозорному, стоявшему ближе всех к нему. Бедняга аж содрогнулся.

– Нет, господин, никого. – Он покачал головой. – Хан не вернулся, и я отправился его искать. Потом… направился к вам.

Мункэ буравил его взглядом, и дозорный в страхе отвел глаза.

– Ты должен был проверить восточные земли, – тихо напомнил орлок.

– Господин мой, хан приказал вернуть дозорных в лагерь, – отозвался боец, не решаясь поднять голову.

Он заметно потел, струйка пота слезой ползла по щеке. Вздрогнул, когда Мункэ вытащил меч с рукоятью в виде волчьей головы, но не отступил, а так и стоял, потупившись.

Ни один мускул не дрогнул на лице Мункэ, когда он замахнулся и отрубил дозорному голову. Безвольное тело упало наземь, но орлок повернулся к нему спиной. Хубилая бы сейчас сюда! Вопреки неприязни к увлечению брата всем цзиньским, Мункэ чувствовал, что тот дал бы дельный совет. Сам он был в полной растерянности. Убийство шпиона не выместило и малой доли его гнева и разочарования. Хан убит. Кто виноват, если не Мункэ, орлок его войска? Он долго молчал, потом глубоко вдохнул, набрав в легкие побольше воздуха. Тулуй, его отец, отдал жизнь за спасение Угэдэй-хана. Мункэ был с отцом до конца и лучше других знал почетные обязанности своего поста. Он не мог сделать меньше, чем отец.

– Я не защитил господина, которому принес клятву, – пробормотал он. – Жизнь прожита зря.

Подошел один из военачальников и склонился рядом с Мункэ над телом хана. Старый Илугей вместе с Субэдэем участвовал в Большом походе на запад. Он знал Мункэ много лет и, услышав слова орлока, покачал головой и проговорил:

– Твоя смерть его не вернет.

Мункэ повернулся к нему, покраснев от злости.

– Я виноват! – рявкнул он.

Илугей потупился, не желая смотреть командиру в глаза. И тут увидел, что меч у Мункэ в руках шевельнулся. Он расправил плечи и приблизился, показывая, что не боится.

– Мне тоже голову отрубишь? Господин мой, ты должен сдержать свой гнев. Смерть не твой выбор, только не сегодня. Ты должен вести войско. Мы далеко от дома, господин мой. Если ты погибнешь, кто нас поведет? Куда нам идти? Дальше? Биться с внуком Чингисхана? Или домой? Ты должен вести нас, орлок. Хан погиб, у народа нет лидера. Народ беззащитен, а вокруг столько шакалов… Что случится теперь? Хаос? Братоубийственная война?

Мункэ с трудом отогнал мысли о трупах на поляне. Гуюк не успел оставить наследника. Да, в Каракоруме его ждала жена. Мункэ смутно помнил молодую женщину, но как же ее зовут? Наверное, это уже не важно. Орлок подумал о Сорхахтани, своей матери, и словно услышал ее голос. Ни за Бату, ни за Байдуром войско не пойдет. Должность орлока дает отличный шанс стать ханом. Сердце пустилось галопом, и Мункэ зарделся, словно стук его могли услышать. Об этом он не мечтал, но реальность сама навязалась ему грудой тел, неподвижно лежащих у его ног. Орлок заглянул Гуюку в лицо, бледное и безвольное после потери крови.

– Я был тебе верен, – шепнул он трупу.

Вспомнились дикие пиры, которые Гуюк закатывал в городе. Как же они его раздражали! Рядом с Гуюком Мункэ всегда было неловко, и виной тому пристрастия хана. Впрочем, это уже дело прошлое. Орлок силился представить себе будущее, но не мог – и снова пожалел, что Хубилай не рядом, а в Каракоруме, за тысячу миль отсюда. Брат сообразил бы, что сказать людям…

– Я подумаю над твоими словами, – пообещал Мункэ Илугею. – Вели завернуть тело хана в ткань и приготовить к дороге. – Он взглянул на сведенное смертной судорогой тело слуги Гуюка, отметив засохшую струйку крови, вытекшей у него изо рта. А что, неплохая мысль… Мункэ заговорил снова: – Хан пал смертью храбрых, уничтожив своего убийцу. Люди должны об этом знать.

– Труп убийцы оставить здесь? – спросил Илугей, глаза которого заблестели. Монгольские воины – известные любители приврать. Может, все именно так и случилось… но неужели умирающий вытер меч и аккуратно положил его поверженному хану на грудь?

Мункэ поразмыслил и покачал головой.

– Нет, четвертуйте его и бросьте в выгребную яму. Остальное – дело солнца и мух.

Илугей понимающе кивнул. Это ведь тщеславие сверкало в глазах Мункэ? Илугей не сомневался, что орлок не откажется от права на ханский престол, и неважно, каким образом это право у него появилось. Старый тысячник презирал Гуюка и с облегчением думал о том, что народом станет править Мункэ. Орлок ненавидел цзиньскую культуру, незаметно пропитавшую повседневную жизнь. Он станет править как монгол, как Чингисхан. Илугей спрятал улыбку, хотя его старое сердце пело.

– Как прикажете, господин, – невозмутимо отозвался он.

Глава 10

Обратный путь занял месяц – почти в два раза меньше, чем дорога из Каракорума. Свободный от приказов Гуюка, Мункэ поднимал воинов на заре, гнал во всю прыть и дважды думал, прежде чем объявить привал на сон или еду.

Когда вдали замаячили светлые городские стены, настроение воинов не поддавалось определению. Они везли тело хана, и многие стыдились того, что не исполнили свой долг перед Гуюком. Однако Мункэ держался уверенно, уже не сомневаясь в полноте своей власти. Гуюка как хана не любили, и многие воины по примеру орлока нос не вешали.

Печальную весть отправили вперед с ямщиками. В итоге Сорхахтани успела подготовить город к трауру. Утром, когда подошло войско, развели огонь под жаровнями, полными кедровых щепок и уда. Над Каракорумом вился серый дым, наполняя город сильными ароматами. В кои веки заглушилась вонь забитых сточных канав.

Вместе с дневными охранниками, облачившимися в свои лучшие доспехи, Сорхахтани ждала у городских ворот войско старшего сына. Хубилай только вернулся в Каракорум: раньше Мункэ он успел лишь благодаря своей личине ямщика. «Старость не радость», – думала Сорхахтани, стоя на ветру и глядя на пыль, которую поднимали десятки тысяч всадников. Один из стражей прочистил горло и зашелся кашлем. Сорхахтани глянула на него, молча призывая к тишине. Мункэ был еще далеко, поэтому она приблизилась к стражнику и коснулась рукой его лба. Тот пылал. Женщина нахмурилась. Краснолицый охранник не мог ответить на ее вопросы. Когда Сорхахтани заговорила, он бессильно поднял руку, и она, раздосадованная, жестом отправила его прочь от ворот.

В горле запершило, и Сорхахтани сглотнула, чтобы не оконфузиться. Лихорадка одолела двух ее слуг, но женщине сейчас было не до этого: Мункэ возвращался.

Сорхахтани подумала о муже, погибшем много лет назад. Тулуй отдал жизнь за спасение Угэдэй-хана и даже не мечтал, что его сын однажды взойдет на ханский престол. Но раз Гуюк погиб, других кандидатов нет. Бату обязан ей всем, не только жизнью. Хубилай не сомневался, что Бату не станет мешать ее семье. Сорхахтани беззвучно поблагодарила дух мужа за то, что Тулуй пожертвовал собой и сделал случившееся возможным.

Войско остановилось и рассредоточилось вокруг города. Коней разгружали и пускали пастись на траве, выросшей за месяцы похода. Сорхахтани подумала, что луга Каракорума скоро снова станут пустыней. Вон Мункэ с темниками и тысячниками. Интересно, расскажет ли она ему когда-нибудь о роли, которую сыграла в гибели Гуюка? Получилось совершенно не так, как планировали они с Хубилаем. Сорхахтани собиралась только спасти Бату, но гибели хана совершенно не желала. Отдельные фавориты Гуюка тряслись от ужаса с тех пор, как услышали, что с их покровителем стряслась беда. Сорхахтани столько натерпелась от их мелких колкостей, что ныне откровенно наслаждалась их страданиями. Она распустила стражу, которую приставил к ней Гуюк. Откровенно говоря, Сорхахтани не имела на это права, но стражники сами почувствовали, что ветер переменился, и исчезли из ее покоев с удивительной быстротой.

Мункэ подъехал, спешился и чисто для проформы, смущаясь, обнял мать. Сорхахтани заметила у него на поясе меч с волчьей головой, символ власти, но виду не показала. Мункэ еще не хан, его ждет немало трудных дней, пока Гуюка не похоронили или не сожгли.

– Мама, боюсь, я привез дурные вести. – Открыто о случившемся еще не сообщали. – Гуюк-хан пал от руки своего слуги во время охоты.

– Пробил скорбный час для нашего народа, – церемонно отозвалась Сорхахтани, наклонив голову. Подступающий кашель стянул грудь, и женщина спешно проглотила слюну. – Царевичей нужно собрать на новый курултай. Я разошлю гонцов и на следующую весну созову царевичей в город. Народу нужен хан, сын мой.

Мункэ пристально посмотрел на мать. Глаза ее блестели. Тонкий намек, сокрытый в конце фразы, вероятно, расслышал один орлок. Он чуть заметно кивнул в ответ. Военачальники уже считали Мункэ ханом, ему осталось лишь объявить об этом всенародно. Он сделал глубокий вдох, глянул на почетный караул, который собрала его мать, и со спокойной уверенностью проговорил:

– Нет, мама, только не среди этих холодных камней. Я – правомочный хан, внук Чингисхана, решение за мной. Я призову народ в долину Аврага, где Чингисхан провел первый курултай.

На глаза Сорхахтани навернулись непрошеные слезы гордости, и она молча кивнула.

– Народ отдалился от принципов, заложенных моим дедом, – объявил Мункэ уже громче, чтобы слышали и военачальники, и стража. – Я верну его на путь истинный.

Он взглянул на раскрытые городские ворота, за которыми десятки тысяч человек работали на благо империи: кто вносил скромную лепту, кто – большую, соразмерно своим доходам. На лице Мункэ мелькнуло презрение. Впервые, как Сорхахтани узнала о гибели Гуюка, она встревожилась. Думалось, сыну понадобится ее помощь, чтобы подчинить город своей власти, а Мункэ, казалось, не видел Каракорум и не интересовался им.

Когда он заговорил, опасения Сорхахтани подтвердились.

– Мама, тебе стоит удалиться в свои покои. По крайней мере, на несколько дней. Я доставил в Каракорум факел и, прежде чем стать ханом, очищу город от скверны.

Сорхахтани отступила на шаг, а Мункэ вскочил на коня и через городские ворота поскакал к дворцу. Его свита была при оружии. Сорхахтани по-иному взглянула на хмурые лица воинов, последовавших в Каракорум за своим господином. Они подняли такую пыль, что она закашлялась, из глаз снова потекли слезы.

К полудню благовония на жаровнях догорели, начался положенный траур по Гуюк-хану. Его тело поместили в дворцовый подвал, чтобы вымыть и обрядить для погребального костра.

Через полированные медные двери Мункэ вошел в зал для приемов. Завидев его, придворные поклонились, коснувшись лбами деревянного пола. Гуюку это нравилось, а вот Мункэ…

– Встать! – рявкнул он. – Хотите – кланяйтесь, но цзиньского лизоблюдства я не потерплю.

С гримасой отвращения Мункэ сел на богато украшенный трон Гуюка. Слуги неуверенно поднялись; орлок внимательно на них посмотрел и нахмурился. В зале не было ни одного чистокровного монгола – вот чего за несколько лет добились Гуюк и его отец, правивший до него. Какой смысл покорять народы, если они покоряют ханство изнутри? Главное – чистота крови. Но эту прописную истину такие, как Гуюк и Угэдэй, усвоить не в состоянии. Присутствующие в зале управляли империей, устанавливали налоги, обогащались, а их завоеватели прозябали в нищете. От злости Мункэ аж оскалился, еще больше всех напугав. Вот он глянул на Яо Шу, ханского советника. Долго не сводил с него глаз, вспоминая уроки, которые давал ему цзиньский монах. Яо Шу научил его основам буддизма, арабскому и мандаринскому наречиям… Как Мункэ ни презирал ту науку, он восхищался учителем и понимал: Яо Шу незаменим. Орлок поднялся и прошел мимо слуг, хлопая старших по плечу.

– Встаньте у трона, – велел он, и те тотчас же повиновались. В итоге он отобрал шестерых и остановился возле Яо Шу. Советник не сутулился, хотя, вероятно, в зале был самым старшим. В молодости он знал Чингисхана, и уже за это Мункэ не мог его не уважать. – Этих людей ты, советник, оставишь. Остальных наберешь из чистокровных монголов. Не допущу, чтобы моим городом управляли чужеземцы.

Яо Шу мертвенно побледнел, но в ответ лишь отвесил поклон.

Мункэ улыбнулся. Он был в доспехах, наглядно показывая, что шелк в Каракоруме больше не носят. Возмужавшие в битвах, монголы попали в руки цзиньских придворных. Это никуда не годится. Мункэ приблизился к стражнику и шепнул ему на ухо приказ. Тот убежал прочь, а писцы и придворные встревоженно уставились на орлока, который, продолжая улыбаться, смотрел на город в открытое окно.

Стражник принес палку с тонким кожаным шнуром на конце. Плеть. Мункэ взял ее и расправил плечи.

– Вы разжирели в городе, которому не нужны, – заявил он, махнув плетью в воздухе. – Отныне такому не бывать. Вон из моего дома!

Придворные застыли, шокированные его словами, и Мункэ тотчас воспользовался промедлением.

– Ах, вы еще и обленились при Гуюке и Угэдэе?! Когда монгол – любой из монголов – отдает приказ, нужно пошевеливаться!

Мункэ хлестнул ближайшего к нему писца, перевернув плеть рукоятью вперед. Тот с криками упал на спину, а Мункэ принялся от души его дубасить. Зал огласился криками – придворные спасались бегством, а орлок ухмылялся. Он хлестал, хлестал и хлестал, порой до крови. Писцы бросились вон из зала, а Мункэ продолжал бить замешкавшихся по ногами, по лицам – куда попало.

Он гнал их к внутреннему двору, где на солнце блистало серебряное дерево. Иные падали, а Мункэ смеялся и пинками заставлял их подниматься, кряхтя от боли. Словно пастух среди овец, он орудовал плетью, чтобы отара не разбредалась. Наконец впереди замаячили ворота. На башнях по разные стороны от них стояли стражники и изумленно взирали на происходящее. Мункэ не сбавил темп, даром что взмок от пота. Он хлестал, пинал, лупил, пока не вытолкнул за ворота последнего цзиньца. Лишь тогда остановился, тяжело дыша в тени ворот.

– Вы достаточно получили от монголов, – объявил он. – Отныне либо честно зарабатывайте себе на хлеб, либо голодайте. Сунетесь ко мне в город – поплатитесь головой.

Цзиньцы взвыли от злости, и Мункэ подумал, что они еще припомнят ему эту обиду. У многих в Каракоруме остались жены и дети… Только орлоку было все равно. Ему даже хотелось, чтобы придворные взбунтовались – так и подмывало схватиться за меч. Ученых и писцов Мункэ не боялся. Они же цзиньцы – ни ум, ни гнев им не помогут.

Когда яростные вопли сменились бессильным ропотом, орлок посмотрел вверх на стражников.

– Закройте ворота! – скомандовал он. – Запомните их лица. Сунется кто в город, разрешаю пустить стрелу.

Видя ужас в глазах толпы, Мункэ рассмеялся. Оспорить его приказы не решался никто. Он подождал, пока ворота закроются, а вид на равнины сузится в щелку и исчезнет начисто. Цзиньцы за воротами выли и рыдали, а Мункэ кивнул дневным стражникам, бросил наземь окровавленную плеть и двинулся во дворец. По дороге ему попались тысячи цзиньских лиц: люди выглядывали из домов посмотреть на человека, который весной станет ханом. Мункэ поморщился: ему снова напомнили, как сильно город отклонился от своего истинного предназначения. Только он не Гуюк и препятствовать своим планам не позволит. Монголы теперь – его народ.

По сравнению с утром аромат уда ослабел, но в городе по-прежнему воняло, как в лазарете после битвы. Мункэ мрачно подумал о ранах, которые видал в своей жизни, – воспаленные и блестящие от гноя. Нужна смелость и твердая рука, чтобы очистить такую рану; зато после болезненного надреза начнется заживление. Мункэ улыбнулся на ходу. Твердой рукою станет он.

К наступлению темноты Каракорум загудел. По приказу Мункэ воины отрядами по десять-двадцать человек проникли в город и прочесали каждую улицу, осмотрев имущество каждой семьи. При малейших признаках сопротивления хозяев вытаскивали на улицу, прилюдно избивали и бросали лежать на дороге до тех пор, пока осмелевшая родня не выползала и не забирала их обратно. Иные целую ночь валялись там, где их бросили.

Ложа больных и те обыскивали – а вдруг где спрятано золото или серебро. Больных вытряхивали из постелей и заставляли стоять на холоде, пока воины не закончат. Многие кашляли и дрожали, с бессильной апатией наблюдая за бесчинствами. Больше других пострадали цзиньские семьи, но и ювелиры-мусульмане за ночь потеряли все свое добро – от сырья до готовых украшений, выставленных на продажу. По идее, все, что изъяли, следовало описывать, а на деле ценности исчезали за пазухами дэли, которые воины носили поверх доспехов.

Рассвет не принес передышки – лишь выявил масштаб погромов. На каждой улице валялось по трупу, город оглашал плач женщин и детей.

Центром погромов стал дворец – точнее, роскошные покои придворных и фаворитов Гуюка. Их жены либо достались воинам Мункэ, либо угодили за городские ворота к своим мужьям. Атрибуты высоких должностей уничтожили – и гобелены, и буддийские скульптуры. Впрочем, во дворце зачистка проходила под личным надзором Мункэ. Все ценное аккуратно собирали и складывали в подвалах, прочее сжигали на огромных уличных кострах.

На второй вечер после возвращения в город орлок вызвал в зал для приемов двух военачальников, которым доверял больше других. Илугея и Нояна он считал настоящими монголами, выросшими с луками в руках. Ни тот, ни другой не поддавались цзиньским веяниям. Впрочем, уже и поддавшиеся спешно брили голову и избавлялись от немонгольских вещей. Мункэ недвусмысленно выразил свою волю, когда плетью выгнал из города цзиньских писцов.

Сам факт встречи с военачальниками в отсутствие иноземных чиновников, которые фиксировали бы сказанное, был решительным отказом от наследия Гуюка. Яо Шу Мункэ пощадил, но не желал допускать старика на собрание, пока обсуждается главное. Прежний хан наделал уйму долгов, а ведь их нужно выплачивать. Лишь небесному отцу известно, как Гуюк умудрился столько занять, при том что казна пустует. Встревоженные купцы уже осаждали Мункэ просьбами расплатиться по распискам. Орлок поморщился. Отобранное у цзиньцев покроет большинство долгов Гуюка, но это значит остаться без средств на многие месяцы. Честь обязывала расплатиться, к тому же Мункэ нуждался в благоволении купцов и в их товаре. Оказывается, дело хана не только громить врагов.

Мункэ еще не понял, правильно ли поступил, согнав всех придворных с насиженных мест. Он подозревал, что Яо Шу закидает его мелкими проблемами – хотя бы потому, что не одобряет этот шаг. Ну и пусть, воспоминания о забавах с хлыстом грели Мункэ душу. Он должен был показать, что не такой, как Гуюк, и что отныне Каракорум принадлежит монголам.

– К Дорегене людей отправили? – спросил орлок Нояна.

Военачальник гордо стоял перед ним в традиционном дэли, лицо его лоснилось от свежего бараньего жира. Он явился без доспехов, а меч Мункэ разрешил оставить. В отличие от Гуюка и Угэдэя, своего окружения орлок не боялся.

– Да, господин, отправили. Как выполнят задание, они сразу мне сообщат.

– А как насчет Огуль-Каймиш, жены Гуюка? – спросил Мункэ, переведя взгляд на Илугея.

Прежде чем ответить, тот поджал губы.

– Эта проблема… еще не решена, господин. Я посылал воинов к ней в покои. Их не впустили, а я подумал, что вам не захочется поднимать шум. До завтра она непременно выйдет.

Мункэ не отреагировал на эти слова, и Илугей вспотел под взглядом его желтых глаз. Наконец орлок кивнул.

– Как ты, Илугей, выполняешь мои приказы, меня не касается. Доложи, когда все будет готово.

– Да, господин, – отозвался тот и вздохнул с облегчением.

Мункэ отвернулся, и Илугей заговорил снова:

– Огуль-Каймиш… в городе любят, господин мой. Везде только и говорят о ее беременности. Могут начаться волнения.

Орлок зыркнул на потного старика.

– Так вытащи ее из покоев ночью. Избавься от нее, Илугей, это мой приказ.

– Да, господин. – Военачальник пожевал губу. – Огуль-Каймиш не расстается с двумя служанками. Если верить сплетням, та, что постарше, разбирается в травах и древних обрядах. Думаю, не околдовала ли она госпожу своими заклинаниями.

– Я ничего не слышал… – Мункэ осекся. – Да, Илугей. Повод хороший. Раскопай правду. Колдовство – злодеяние серьезное. Если обвиним Огуль-Каймиш в колдовстве, никто за нее не вступится.

Он отпустил военачальников и вызвал Яо Шу. Нелегка жизнь будущего хана, но Мункэ избрал себе высокую цель. Он вскроет гноящуюся рану, и та очистится. Всего через несколько месяцев он будет править монгольской империей без цзиньской скверны в самом ее сердце. Прекрасная мечта! Сверкающими от счастья глазами Мункэ смотрел, как ему кланяется Яо Шу.

Глава 11

Дорегене сидела в летнем дворце своего мужа. Тишину зала нарушало лишь негромкое шипение лампы. Опрятный белый дэли, новые туфли из белого полотна, седые волосы убраны назад так, что из парных заколок не выскальзывает ни пряди. Украшений не осталось: Дорегене все раздала. В такое время о прошлом думать не хотелось, а о настоящем не получалось. Она столько плакала по Гуюку, что болели глаза, но сейчас в душе воцарилось спокойствие. Слуг тоже не осталось. Когда ей сообщили, что по дороге из Каракорума идут воины, у Дорегене сердце екнуло. В летнем дворце жили двенадцать слуг, кое-кого она знала десятилетиями. Со слезами на глазах госпожа отдала им все золото и серебро, которое сумела найти, и отпустила. Она не сомневалась: воины Мункэ перебьют их, когда явятся сюда. Дорегене слышала о расправах, проводимых орлоком в городе, и даже подробности отдельных казней. Мункэ избавлялся от тех, кто поддерживал Гуюка, и она не удивилась, что он послал к ней воинов; чувствовала только усталость.

Когда слуги разошлись, Дорегене устроилась в самом спокойном месте дворца и устремила взгляд на закат. Пуститься в бега не позволял возраст, даже если бы она надеялась избавиться от преследователей. Как странно смотреть в глаза неминуемой смерти, хотя ни страха, ни злости не было. Дорегене совсем недавно потеряла любимого сына и слишком сильно по нему горевала, чтобы жалеть себя. Она чувствовала себя обессиленной, как человек, переживший сильный шторм: он способен лишь судорожно дышать и отлеживаться на камнях, глядя прямо перед собой.

Из ночного сумрака донеслись голоса воинов Мункэ: они подъехали и спешились. Дорегене слышала тихие звуки, от хруста сапог по камням до звона упряжи и доспехов. Она подняла голову, вспоминая лучшие годы. Угэдэй, ее муж, был хорошим человеком и хорошим ханом, но мстительная судьба не дала ему пожить. Не погибни он… Дорегене вздохнула. Не погибни Угэдэй, она не ждала бы смерти, брошенная всеми во дворце, который знал счастливые дни. Дорегене подумала о розовых кустах, подаренных ей Угэдэем. Без присмотра они одичают. Женщина размышляла то об одном, то о другом, прислушиваясь к приближающимся шагам.

Гордился бы Угэдэй Гуюком? Дорегене сомневалась. Великим человеком ее сын не был. Лишенная будущего, она четче видела прошлое: сколько ошибок совершила, сколько неверных решений приняла. Глупо оглядываться назад и думать: если бы да кабы… Но удержаться от этого Дорегене не могла.

Когда за дверями зала заскрипели сапоги, ее мысли скомкались. Она вдруг испугалась и сложила руки замком. И тут в зал один за другим стали просачиваться воины. Они ступали чуть слышно и держали мечи наголо, опасаясь атаки. Дорегене едва не рассмеялась, глядя на них, и медленно поднялась, чувствуя, как протестуют колени и спина.

Старший из воинов приблизился и удивленно заглянул ей в глаза.

– Госпожа, вы одна? – спросил он.

Глаза Дорегене вспыхнули.

– Я не одна. Справа от меня – мой муж Угэдэй-хан, слева – мой сын Гуюк-хан. Неужели вы их не видите? Они наблюдают за вами!

Слегка побледнев, воин скользнул взглядом направо, потом налево, словно Дорегене впрямь защищали духи. Но тут же поморщился: спутники следят за каждым его шагом и каждое слово передадут Мункэ.

– Госпожа, я выполняю приказы, – проговорил он, как будто извиняясь.

Дорегене еще выше подняла голову, вытянувшись в струну.

– Меня загрызают псы, – пробормотала она, презрением изгоняя страх, и громко добавила: – За все на свете нужно платить, воин. – Подняла глаза, словно видела сквозь каменную крышу над головой. – Мункэ-хан падет. Нальются кровью его глаза, сон и покой он забудет. Жить ему в боли и немочи, а потом…

Одним взмахом меча воин перерезал Дорегене горло. Она со стоном упала, быстро ослабев; ее кровь хлынула на сапоги воина. Посланцы Мункэ молча смотрели, как умирает старая женщина. Летний дворец они покинули быстро, испуганные тишиной, сели на коней, не глядя друг на друга, и поскакали прочь.

* * *

Военачальник Илугей стоял перед Мункэ и, сам не понимая почему, волновался. Откуда эти странные переживания? Для нового правителя естественно истреблять сторонников своего предшественника. Кроме того, совершенно разумно устранить тех, кто связан с прошлым режимом родственной связью. Восстания не вспыхнут, если дети врагов не вырастут и не научатся ненавидеть. Потомки Чингисхана усвоили уроки его жизни.

С особым удовольствием Илугей заносил своих врагов в списки, которые готовил для Мункэ. О такой власти он и не мечтал! Просто диктуешь писцу имя, а через день ханская охрана разыскивает и казнит названного. Протестовать никто не осмеливался.

Но увиденное тем утром выбило Илугея из колеи. Мертворожденные дети для него не в новинку, его собственные жены родили ему четверых таких. Но, наверное, поэтому холодное маленькое тельце подточило его решимость. Илугей подозревал, что Мункэ заподозрит его в слабости, поэтому старался говорить равнодушно.

– Господин мой, боюсь, жена Гуюка потеряла рассудок, – доложил он орлоку. – Лепечет, как дитя, льет слезы, баюкает мертвого младенца, точно живого…

Мункэ закусил нижнюю губу, раздосадованный тем, что простое задание обернулось такими трудностями. Наследник был бы угрозой; сейчас же Мункэ мог спокойно отослать Огуль-Каймиш к родителям. Он, конечно, фактически хан, но не провозглашенный перед всем народом, и у его власти есть предел… Мункэ беззвучно проклял Илугея, сообщившего ненужные подробности преступлений Огуль-Каймиш. От прилюдного обвинения в колдовстве не отмахнешься, это уже серьезно. Орлок сжал кулаки, вспомнив тысячи других дел, которыми следовало заняться. За несколько дней были казнены сорок три сторонника Гуюка. Их кровь залила учебное поле вокруг города. В ближайшее время кровь прольется снова, иначе гнойную рану не вскрыть.

– Приказ остается в силе, – наконец проговорил Мункэ. – Добавь ее имя к списку, и покончим с этим.

Илугей поклонился, пряча разочарование.

– Воля ваша, господин.

Глава 12

Огуль-Каймиш стояла на берегу реки Орхон и смотрела на темную воду. Связанные за спиной руки онемели и опухли. Ее караулили двое мужчин, следивших, чтобы она не бросилась в воду раньше времени. Огуль дрожала на утреннем холоде, но старалась обуздать свой страх, чтобы не потерять достоинство.

Присутствовал и Мункэ со своим окружением. Он слушал кого-то из военачальников и улыбался. Минули те дни, когда хан со свитой выглядели живописно и ярко. Сейчас все воины и старшие помощники Мункэ носили простые дэли, украшенные разве что стежкой, а большинство и традиционную прическу – длинный хохол на бритой макушке. Лица лоснились от свежего бараньего жира. Без оружия явились только Яо Шу и уцелевшие цзиньские писцы, у остальных мечи болтались чуть ли не у лодыжек – тяжелые кавалерийские мечи, которыми на всем скаку рубят врагов. В Каракоруме имелись собственные плавильни, где оружейники день-деньской трудились у горнил. Каждый понимал: Мункэ готовится к войне и начнет ее сразу, как только добьет друзей и соратников Гуюка.

Друзей и соратников ее мужа… В тот день Огуль ничего не чувствовала, словно вокруг сердца вырос защитный панцирь. Она потеряла слишком много и слишком быстро – от случившегося до сих пор кружилась голова. На старую Баярмуу, свою любимую служанку, Огуль даже взглянуть не смела – связанная, бедняжка ждала казни вместе с десятком других.

Орлок никуда не спешил. Самый крупный в своей свите, он выделялся на фоне присутствующих, тем более что стоял в центре. Тяжелый, а двигается легко – вот что дают сила и молодость,[15] позволяющая ею насладиться. Огуль мечтала, чтобы он упал замертво перед всеми, только разве такое случится? Мункэ же не замечал страданий жалкой кучки приговоренных. На глазах у Огуль он взял у слуги чашу с архи и захохотал вместе с приятелями. Почему-то это особенно ранило: столько презрения даже в последний день жизни… Один из связанных не выдержал и обмочился – штаны потемнели, под ноги потекла тонкая теплая струйка. Несчастный не заметил этого: глаза у него уже помутнели. Огуль отвернулась, набираясь смелости. Бояться нужно только ножа. Ее казнь будет медленной.

К счастью, Мункэ помнил о том, что жена хана сама становится царских кровей. Огуль посмотрела на темные воды канала, который прорыл Угэдэй, и снова содрогнулась. Захотелось опорожнить мочевой пузырь, хотя утром женщина старалась не пить. От напряжения руки и ноги похолодели, пульс участился. При этом Огуль сильно потела, под мышками появились темные пятна. Она прислушивалась к малейшим изменениям в себе и дрожала, отчаянно стараясь отвлечься.

Мункэ допил архи, швырнул чашу слуге и кивнул военачальнику. Тот заорал, призывая к порядку. По струнке вытянулись все, даже кое-кто из приговоренных, насколько могло получиться в путах. Огуль лишь головой покачала: несчастные глупцы, неужели они надеются разжалобить мучителей? Ничего не выйдет.

Яо Шу тоже присутствовал, хотя Огуль почудилось, что ему очень не по себе. Поговаривали, что советник пропустил первые казни, сославшись на болезнь, но изощренный мучитель Мункэ почувствовал неладное, и теперь без Яо Шу не обходилась ни одна расправа. Зачитали список приговоренных. Огуль слушала имена и грустно наблюдала, как каждый из приговоренных кивает, услышав свое.

После долгого ожидания страшная процедура неожиданно ускорилась. Несчастных пинками заставили опуститься на колени, а от свиты Мункэ отделился молодой воин с длинным мечом. Огуль знала: служить орлоку для него большая честь. На его месте мечтали оказаться многие воины, еще не пролившие кровь в битве. Огуль вспомнила, как в одном далеком городе Чингисхан подверг казни десятки тысяч человек, только чтобы научить воинов убивать.

Огуль не слушала обвинений, которые дрожащим голосом зачитывал Яо Шу, держа текст перед собою. Палач уже подошел к первой коленопреклоненной фигуре, готовясь произвести хорошее впечатление на Мункэ.

Началась расправа. Огуль не сводила глаз с реки, игнорируя крики одобрения и смех людей орлока. Баярмаа стояла четвертой, и Огуль заставила себя взглянуть на старуху. Служанку обвинили заодно с Огуль-Каймиш – мол, именно она втянула жену хана в колдовство.

Когда мечник резко заговорил с нею, Баярмаа не склонила голову и не вытянула шею. Не обращая на него внимания, она смотрела на Огуль. Женщины переглянулись, и служанка улыбнулась, прежде чем два удара мечом отняли у нее жизнь.

Огуль смотрела на темные воды, пока расправа не закончилась. Когда казнили последнего, она подняла голову и увидела, что молодой палач потрясенно разглядывает свой клинок. Наверняка на нем остались следы от костей. Мункэ подошел к юноше, похлопал по спине и вручил чашу с архи. Огуль наблюдала за ними с мрачной ненавистью. Когда орлок повернулся к ней, у женщины испуганно екнуло сердце, а связанные руки непроизвольно зашевелились.

Яо Шу назвал ее имя. Сей раз голос его дрогнул так явно, что Мункэ нахмурился. Чингисхан запретил монголам лить благородную кровь. Но мысль об иных способах казни вселяла в Огуль панику.

– Огуль-Каймиш опозорила имя хана колдовством и прочими гадкими занятиями, доведшими до убиения собственного дитяти.

Женщина сжала кулаки, погружаясь во внутреннюю пустоту, чтобы устоять на ногах.

Яо Шу дочитал обвинение и спросил, не выступит ли кто в защиту Огуль-Каймиш. В воздухе сильно пахло кровью. Никто не шевельнулся, и Мункэ кивнул воинам, стоявшим рядом с Огуль.

Несчастная дрожала, когда ее уложили на толстую войлочную подстилку. Непроизвольно задвигались ноги – инстинкты заставляли бежать, а она не могла. Яо Шу вдруг затянул молитву в ее спасение. Мункэ свирепо глянул на него, но старик продолжал молиться, хоть у него срывался голос.

Воины завернули Огуль так плотно, что затхлый войлок облепил ей лицо и наполнил легкие пылью. Поддавшись панике, женщина вскрикнула, но крик тут же утонул в плотной ткани. Материал натянулся: сверток скрепили кожаными ремнями и застегнули застежки. При Мункэ звать на помощь Огуль не собиралась, но не сдержала стон, вырвавшийся из горла, как из ловушки. Тишина казалась бесконечной, собственный пульс звучал в ушах Огуль барабанной дробью. Сверток пришел в движение – его медленно покатили к каналу.

Когда ледяная вода накрыла ее, Огуль дико забилась, глядя, как вокруг лопаются серебряные пузырьки. Войлочный сверток быстро пошел ко дну. Огуль задержала дыхание и терпела, сколько могла.

* * *

Ночь выдалась холодная, но Сорхахтани лежала под одной простыней. Хубилай склонился над ней, а взяв за руку, чуть не отпрянул: такой горячей была мать. Прокатившаяся по Каракоруму лихорадка уже шла на убыль: день ото дня заболевало все меньше людей. Так случалось каждое лето: зараза терзала десятки или сотни горожан, зачастую еще не окрепших от прошлой немочи.

Со слезами на глазах Хубилай смотрел, как мать задыхается от кашля. Сорхахтани изгибалась дугой, слабые мышцы напрягались. Приступ закончился, она судорожно вдохнула воздух. Женщина жалела, что сын видит ее такой изнуренной. Она улыбнулась, хотя глаза ее были тусклыми и безжизненными.

– Продолжай, – попросила она.

– Яо Шу заперся у себя в покоях. Никогда не видел его таким расстроенным. Бедная Огуль! Ужасная смерть…

– Смерть всегда ужасна, – прохрипела Сорхахтани. – Иначе не бывает, Хубилай. Нам дано лишь не замечать ее, пока она не настигнет нас. – Говорить было невыносимо тяжело, и Хубилай попробовал остановить Сорхахтани, но она лишь отмахнулась. – Люди на это великие мастера. Живут, понимая, что умрут, часто говорят об этом, а сами не верят. Каждый втайне надеется, что именно его смерть обойдет стороной, что именно он будет жить вечно и не состарится. – Она снова закашлялась; Хубилай морщился и терпеливо ждал, пока мать снова сможет дышать. – Вот и я даже сейчас надеюсь… выжить. Сынок, я старая дура.

– Не старая и не дура, – тихо возразил Хубилай. – Ты до сих пор мне нужна. Чем бы я занимался, если бы не разговаривал с тобой?

Сорхахтани снова улыбнулась, ее лицо сморщилось, как старая тряпка.

– Я не хочу… отправляться к твоему отцу сегодня же. Хочу сказать Мункэ, что я думаю о его казнях.

Хубилай скривился.

– Судя по слухам, он потряс воображение царевичей и военачальников. А кому по вкусу бойня? Они называют его новым Чингисом.

– Наверное, так оно и есть, – задыхаясь, проскрипела Сорхахтани.

Хубилай поднес ей чашу с яблочным соком, который она выпила с закрытыми глазами, и заметил:

– Мункэ мог прогнать Огуль-Каймиш и ее старую служанку.

Он изучал житие своего деда и подозревал, что мать права, однако это не избавляло от горечи. Менее ста казней – и его старший брат прослыл безжалостным. Разумеется, как правителю, это ему не мешало. Люди считали Мункэ символом эпохи новых завоеваний. И, вопреки опасениям и личной неприязни, Хубилай понимал, что люди правы.

– Он станет ханом, сынок. Не оспаривай его решений. Запомни, твой брат не Гуюк. Мункэ силен.

– И глуп, – шепнул Хубилай.

Сорхахтани засмеялась, а потом закашлялась. Такого сильного приступа сын у нее еще не видел. Она кашляла и кашляла, а когда промокнула рот простыней, царевич увидел на ткани кровавое пятно. Он смотрел на него во все глаза.

Едва кашель стих, Сорхахтани покачала головой и чуть слышно проговорила:

– Мункэ не дурак, Хубилай. Он понимает куда больше, чем ты думаешь. Его воинам пастухами уже не стать. Он играет с огнем, сынок. Отступать уже поздно.

Хубилай нахмурился: ну почему его мать во всем поддерживает Мункэ?! Ему хотелось разделить с ней свой гнев, а не выслушивать оправдания действий брата. Не успев заговорить, он вдруг понял: Сорхахтани ему мать и лучшая подруга, но равного отношения к своим детям от нее не жди. Она просто не видит недостатков Мункэ. Хубилай с досадой подумал, что в лучшем случае обидит ее. Он прикусил язык, запретив себе спорить.

– Я подумаю над этим. Мама, ты, главное, выздоравливай. Хочешь ведь увидеть, как Мункэ станет ханом?

Сорхахтани слабо кивнула. Прежде чем уйти, Хубилай вытер ей пот со лба.

* * *

Тело Гуюка сожгли на ритуальном костре за Каракорумом, и траур закончился. Тело загнивало даже в холодном подвале, и от костра сильно пахло ароматическими маслами. Мункэ наблюдал, как пламя уничтожает его предшественника. Каждый второй из присутствующих был пьян. Дух хана нужно проводить в мир иной – других предлогов не потребовалось. Пьяные тысячами брели к погребальному костру, брызгали архи с кончиков пальцев или попросту выплевывали в огонь. Кое-кто подбирался слишком близко и с криками отбегал: одежда занималась, и ее приходилось тушить. Во тьме мелькали тысячи мотыльков и кусачих насекомых, ярким светом привлеченных из города и поселений. Мошки гибли миллионами, летя на пламя и черным облаком нависая над костром. Мункэ вспомнил девушек, слуг и воинов, похороненных вместе с Гуюком. «С ним горят одни мошки», – подумал он и улыбнулся.

Когда огромный костер превратился в сияющую гору выше человеческого роста, Мункэ послал за братьями. По его приказу Хубилай, Хулагу и Арик-бокэ вместе с ним отправились в притихший город, оставив народ пировать. После такой ночи на свет появятся дети, в пьяных ссорах погибнут мужчины и женщины, но ведь жизнь и смерть соединены навеки. Все правильно, так и должно быть.

Братья шли по городу, казавшемуся пустым. Мункэ и Хубилай, такие разные внутренне и внешне, непроизвольно держались впереди. Хулагу, не отстававший от старших братьев, такой же коренастый и широколобый, как Мункэ. Арик-бокэ – самый низкорослый, с бегающим взглядом и старым уродливым рубцом через все лицо. Часть рубца была багровой, часть – желтой, как мозоль. Несчастный случай оставил его без переносицы, поэтому дышал Ариг шумно, через рот. Любой признал бы в четверке братьев, хотя непонимания между ними было больше, чем дружбы. Они молчали, ожидая, когда Мункэ поделится с ними планами.

Хубилай переживал больше других. Только он не отрекся от цзиньской культуры – ни в прическе, ни в тонкой шелковой одежде. Получился маленький бунт, но Мункэ пока мер не принимал.

Дворец охраняли ночные стражи: в свете ламп и тишине несли они свою службу. Кешиктены стояли по стойке «смирно», а завидев орлока, вообще уподобились статуям. Мункэ их словно не замечал, погрузившись в раздумья. Через внешний двор он буквально пронесся; Арик-бокэ едва поспевал за братьями, спешащими через внутренние дворы к залу для приемов.

Двери из полированной меди тоже караулили кешиктены. На сверкающих рамах ни зеленого пятнышка, сильно пахло воском. Мункэ еще не стал ханом, но в городе его приказы считались законами и выполнялись неукоснительно.

Со скрытым раздражением Хубилай наблюдал, как брат входит в зал, убирает салфетку с кувшина, наливает в чашу вино и выпивает его быстрыми глотками. Сидеть стало негде. Зал опустел – остался лишь длинный стол, заваленный картами и свитками, перевязанными разноцветными нитками. Сверкающий трон Гуюка и Угэдэя исчез – наверняка пылился где-нибудь в ожидании нового века.

– Хотите вина? Пейте! – предложил Мункэ.

Хулагу и Арик-бокэ подошли к столу, а Хубилай все стоял у двери и ждал объяснений: зачем они здесь?

Объяснения не замедлили себя ждать.

– Весной я стану ханом, – заявил Мункэ. Он не торжествовал, просто констатировал факт. – Я – орлок войска и внук Чингисхана. Байдур возражать не будет, а Бату написал, что поддерживает меня.

Хубилай переступил с ноги на ногу, и Мункэ остановился. Волею Угэдэя двум самым влиятельным царевичам достались далекие земли. Они против не выступят. Простоватый Мункэ вознесся над всеми ними. Он принимал это как должное; впрочем, если честно, никого другого тумены и не приняли бы.

– Да, брат, быть тебе ханом, – проговорил Хубилай, соглашаясь с мнением Мункэ. – Наш отец гордился бы сыном, который вознесся так высоко.

Орлок пристально на него взглянул: не смеется ли Хубилай? Насмешки не почувствовал – и хмыкнул, радуясь своему превосходству.

– Ничего, я и вас пристрою, – пообещал он братьям. Хубилай отметил, что обращается он к Хулагу и Арик-бокэ, но все равно кивнул. – Мы вознесемся вместе, как и хотелось бы отцу. Сегодня мы обсудим будущее нашей семьи.

Хубилаю не верилось, что будет именно обсуждение. Мункэ уже вжился в роль властителя и теперь поучал их не как старший брат, а как отец детей. Он похлопал Хулагу по плечу, и Хубилай подивился, как они похожи. Мункэ был чуть шире в плечах, но глаза у Хулагу такие же холодные.

– Походы начнем, не дожидаясь весны, – объявил орлок. – Мир слишком долго ждал, пока падет слабый хан. Наши враги окрепли без руки у них на горле и ножа у сердца их близких. Пора напомнить, кто кому господин.

Хулагу осушил вторую чашу красного вина, причмокнул губами и одобрительно хмыкнул. Мункэ довольно взглянул на него, отметив в брате те же черты, что и Хубилай.

– Хулагу, я написал приказы, которыми назначаю тебя командующим войском Байдура на западе и выделяю еще три каракорумских тумена. Произвожу тебя в орлоки ста тысяч и даю в помощники трех лучших командиров – Байджу, Илугея и Китбуку.

Каково было удивление Хубилая, когда Хулагу опустился на колени и отвесил поклон.

– Спасибо, брат! – поблагодарил он, поднявшись. – Для меня это большая честь.

– Ты смерчем пронесешься по южным и западным землям, избрав исходной точкой Самарканд. Байдур моим приказам не воспротивится. Заверши труды нашего деда, Хулагу. Зайди дальше, чем ходил он. Хочу, чтобы ты создал себе новое ханство, полное богатств.

Мункэ вручил младшему брату свиток и проследил, как тот разворачивает карту тех земель, тщательно срисованную и размеченную кривыми и точками давно умершим персидским писцом. Хубилай восхищенно уставился на карту и невольно подошел ближе. Каракорумская библиотека полна сокровищ, которых он даже не видел…

– Великий город расположен вот здесь, на берегах реки Тигр. Так далеко не заходил сам Чингисхан. Этот город – центр религии, которую называют исламом. Языком ты, Хулагу, владеешь достаточно. Если покоришь его, превратишь в сердце своего нового ханства.

– Покорю, брат! – пообещал ошеломленный Хулагу.

Мункэ понял, что брат вне себя от счастья, и снова налил ему вина.

– Потомки Тулуя пришли к власти, – объявил он, глядя на Хубилая. – Мы не допустим, чтобы после нас положение изменилось. Дело деда продолжат наши потомки. Братья, это судьба. Наш отец отдал жизнь за спасение хана. Наша мать берегла этот город и родину, когда все попросту могло развалиться. – Глаза Мункэ сияли: он явно рисовал себе будущее. – И все было ради этого момента: четверо братьев в главной зале дворца. Будущее ждет нас, как нежная отроковица.

Хубилай молча наблюдал, как улыбаются Хулагу и Арик-бокэ, очарованные красивыми словами Мункэ. Стоять отдельно от братьев было неприятно, и он, наполнив свободную чашу вином, выпил. Младшие братья расступились, чтобы он дотянулся до кувшина, а Мункэ нахмурился. Хубилай потягивал вино, с досадой чувствуя, что Арик-бокэ трепещет от желания услышать, что уготовано ему; рубец на лице стал темно-розовым, чуть ли не красным.

В этот самый момент будущий хан сжал руку самого младшего из братьев.

– Арик, я говорил с нашей матерью и заручился ее согласием.

Хубилай пристально взглянул на Мункэ. Он искренне сомневался, что здоровье позволяет Сорхахтани вести серьезные разговоры. Тем временем старший брат продолжал, не подозревая о его скептицизме:

– Мы вместе решили, что семейные земли унаследуешь ты – все, кроме Каракорума, который останется собственностью великого хана. Мне этот грязный дворец не нужен, но, говорят, для народа он символ империи. Остальным от моего имени будешь править ты.

Арик-бокэ чуть вино не пролил – тоже бухнулся на колени и склонил голову в знак преданности. Когда младший брат поднялся, Мункэ обнял его за плечи и одарил любящим взглядом.

– Эти земли принадлежали нашему отцу, Арик, а прежде – Чингису. Заботься о них, пусть на них зеленеют поля и пасутся тучные стада.

– Позабочусь, брат, обещаю, – отозвался Арик-бокэ. Несколько слов Мункэ сделали его баснословным богачом. Теперь Арика ждали миллионные стада и табуны коней, не говоря о высоком положении. В одно мгновение ока старший брат наделил его властью.

– Подробности узнаете завтра, – продолжал Мункэ. – Приходите на заре, и услышите обо всех планах.

Он повернулся к Хубилаю, и младшие притихли, ощущая извечное противостояние между старшими. Мункэ словно сошел с картины, изображающей монгольского воина в расцвете лет. Высокий Хубилай в цзиньском платье казался полной его противоположностью.

– Хулагу, Арик, оставьте нас, – тихо попросил Мункэ. – Нам с Хубилаем нужно переговорить с глазу на глаз.

Младшие братья двинулись прочь, не взглянув на Хубилая. Их пружинящая походка говорила о резко возросших амбициях. Хубилай почти завидовал их уверенности и легкости, с которой она появилась.

Когда Хулагу с Арик-бокэ ушли, Мункэ наполнил чаши вином и вручил одну Хубилаю.

– А с тобой, брат, мне что делать?

– Похоже, ты все спланировал. Почему не скажешь?

– Хубилай, ты ведь из города почти не выезжал. Когда я участвовал в походе с Субэдэем, ты сидел здесь, забавляясь с книжками и перышками. Когда я брал Киев, ты учился одеваться, как цзиньская девушка, и мыться дважды в день. – Мункэ придвинулся к Хубилаю и скривился от тонкого запаха. – Человеку с твоими… вкусами подойдет должность в городской библиотеке.

Хубилай весь подобрался, понимая, что Мункэ нарочно его дразнит, но все равно почувствовал, что краснеет от оскорблений.

– Ничего постыдного в образовании нет, – процедил он. – Если ты станешь ханом, то я – счастливейшим из горожан.

Мункэ с глубокомысленным видом потягивал вино, хотя Хубилай подозревал, что решение брат принял задолго до этой встречи. Умом он не блистал, зато отличался терпением и аккуратностью. Зачастую эти качества не менее полезны.

– Я обещал отцу заботиться о семье. Вряд ли он хотел, чтобы я оставил тебя перебирать пыльные свитки заляпанными чернилами пальцами. – Хубилай не решался посмотреть на свои пальцы, хотя Мункэ не ошибся. – Он мечтал видеть сыновей воинами, а не цзиньскими писцами.

Обида не позволила Хубилаю промолчать.

– Мы еще детьми были, а Чингисхан велел своему окружению со всеми проблемами обращаться ко мне. Он говорил, что за любыми преградами я вижу истину. Сказать тебе, что нужно делать?

Мункэ медленно улыбнулся.

– Нет, Хубилай, это я скажу тебе, что делать. Хулагу уничтожит твердыни ислама. Арик-бокэ позаботится о родине. А у меня сотни других дел, даже вон в Корё есть. Каждый день встречаюсь с посланцами десятков мелких племен… Формально я уже хан, отец народа. Тебе же уготован другой путь, работа, которую не закончили Чингисхан и Угэдэй.

Хубилай нервно сглотнул, догадавшись, что к чему.

– Империя Сун, – пробормотал он.

– Да, империя Сун. Десятки городов, миллионы крестьян. Вот тебе миссия – заверши начатое Чингисом.

– И как я должен воплотить в жизнь твою великую мечту? – тихо спросил Хубилай, топя злость в глотке вина.

– Завоевание империи Цзинь Чингисхан начал с государства Си Ся. Мои советники нашли другие ворота – в Сун. Хочу, чтобы ты, Хубилай, повел армию к юго-западной границе, к провинции Юньнань. Большой город там только один, но сунцы способны собрать армию, равную моей. Впрочем, особых сложностей не предвидится, даже для тебя, не познавшего вкус битвы. – Мункэ улыбнулся, чтобы его снисходительное замечание получилось не таким едким. – Хочу, чтобы ты стал достойным внуком Чингисхана – монгольским завоевателем. И у меня есть возможность и желание изменить твою жизнь. Поклянись мне сегодня, и я сделаю тебя командующим туменами. Я сделаю тебя грозой империи Сун, чье имя они не решатся произносить вслух.

Хубилай допил вино и содрогнулся, руки его покрылись гусиной кожей. Опасения следовало высказать сейчас же, не то они покоя ему не дадут.

– Ждешь, что меня убьют, да, брат? Поэтому посылаешь на такого врага? Суть твоего плана в этом?

– Везде мерещатся игры и заговоры? – засмеялся Мункэ. – Братец, по-моему, ты переучился у Яо Шу. Порой замыслы просты, как им и должно быть. Вместе с тобой я потеряю ценные пушки и лучших военачальников. Зачем мне посылать на смерть Урянхатая?[16] Успокойся, братец. Через несколько месяцев я стану ханом. Представляешь, что это для меня значит? Я вспоминаю Чингисхана. Оказаться на его месте… я не могу объяснить, как это прекрасно. Зачем мне игры, интриги и заговоры? Жители Сун уже вторгались на цзиньскую территорию, и сразу на нескольких фронтах. Если в ближайшее время не дать им убедительный отпор, мы мало-помалу растеряем завоеванное Чингисом. Воспрепятствовать этому – мой единственный план, братец, моя единственная цель.

Хубилай прочел во взгляде Мункэ искренность и кивнул. Он вдруг понял, что старший брат старательно вживается в роль, которую сам себе обеспечил. Хану необходима широта взглядов, чтобы подняться над склоками в семье и в народе. Мункэ за широту взглядов боролся отчаянно. Усилия его впечатляли, и Хубилай пусть не сразу, но отринул сомнения.

– Какой клятвы ты от меня ждешь? – наконец спросил он.

Мункэ пристально на него смотрел, не показывая свои чувства.

– Поклянись забыть свои цзиньские привычки. Поклянись, что в походе станешь одеваться и вести себя, как должно монгольскому воину. Поклянись, что каждое утро станешь, не жалея сил, упражняться в стрельбе из лука. Поклянись, что в походе не станешь читать умные книжки, ни единой в руки не возьмешь. Поклянись – и получишь войско сегодня же. Я приставлю к тебе Урянхатая, но командующим назначу тебя. – Мункэ презрительно усмехнулся. – Если же мои требования невыполнимы, возвращайся в библиотеку. Сиди там годами и размышляй, кем мог бы стать и чего мог бы добиться.

Мысли у Хубилая закружились, как в водовороте. Мункэ пытался быть ханом и, похоже, надеялся подобным образом изменить и брата. Грубый, неотесанный, он так искренне старался, что можно было растрогаться. Хубилай любил постигать в тишине науку, любил красоту и величие новых знаний, но при этом всегда хотел и вести воинов в бой. Дедова кровь говорила в нем не меньше, чем в Мункэ.

– Если Хулагу покорит Багдад, ты обещал ему ханство, – после долгой паузы напомнил он.

Хохот Мункэ сотряс зал. А он волновался, что брат-зануда ему откажет! Упиваясь собственной проницательностью, орлок склонился над грудой карт, свитков и ткнул пальцем в огромную территорию северных цзиньских земель.

– Здесь две области, брат, – Кайфын и Чжэнчжоу. Обе мои, выбирай любую. У тебя будет своя доля в империи Цзинь. Если примешь мое предложение, сможешь ее забрать. Большего пока не сулю: докажи сперва, что способен побеждать в битвах. – Не переставая улыбаться, Мункэ наблюдал, как скрупулезно, с упоением Хубилай изучает карты. – Так ты принимаешь предложение?

– Принимаю, если позволишь Яо Шу стать моим советником, – ответил Хубилай, не успев оценить свои шансы на успех. Порой решать нужно быстро.

– Бери, – без колебаний заявил Мункэ. – Честное слово, если согласишься, можешь забрать хоть всех цзиньских писцов, оставшихся в Каракоруме. Я позабочусь, чтобы наша семья достигла высочайшего положения. Клянусь, мир узнает наши имена.

Хубилай внимательно рассматривал карты. Кайфын стоит рядом с Желтой рекой.[17] Память подсказывала, что та равнина то и дело затапливается. Местность густонаселенная; Мункэ наверняка ждет, что он выберет эту местность. Чжэнчжоу же севернее, почти на границе с монгольской империей. Крупных городов там нет. Эх, Яо Шу бы сюда, чтобы посоветовал…

– С твоего позволения выбираю Чжэнчжоу, – наконец объявил Хубилай.

– Меньшую из областей? Ее недостаточно. Отдаю тебе… – Мункэ провел пальцем по карте. – Хуйамынь. Там поселения огромные, брат, размером чуть ли не с ханство. Будет получаться – будут и другие земли. Не говори, что я не щедр!

– Ты дал мне больше, чем я надеялся, – искренне проговорил Хубилай. – Хорошо, брат, вот тебе моя клятвы. Я попробую стать таким, как хочешь ты.

Он протянул руку, и довольный Мункэ ее стиснул. Братья удивили друг друга силой рукопожатия.

* * *

Весной народ собрался в долине Аврага, на родине предков. Старики еще помнили, как Чингисхан объединил там племена, заменив родовые туги копьями с белыми конскими хвостами. Долина Аврага бескрайняя и почти идеально плоская – в любом направлении обзор открывается на многие мили. Ручей там лишь один, и Мункэ напился воды в том месте, где много лет назад мог стоять его дед.

Бату явился из своих урусских владений с почетным караулом, точь-в-точь как Джучи, его отец. Он сильно расстроился, увидев Сорхахтани слабой и исхудавшей. Кашель, терзавший ее, с каждым днем усиливался. Болезни сменяли одна другую, и Хубилаю порой казалось, что мать держится лишь на желании увидеть восхождение Мункэ на ханский престол.

С запада явился Байдур, сын Чагатая. О его богатстве говорили и золотые украшения, и добрые кони, и многотысячная стража. Арик-бокэ, как ханский наместник, растянул прибытие гостей на два месяца. Царевичи и военачальники приезжали один за другим и разбивали лагерь. Вскоре вся долина стала черно-белой от людей и животных. Из Рима и Франции прибыли христианские священники; даже царевичи из Корё преодолели тысячи миль, чтобы увидеть своего будущего владыку. Приехавшие первыми торговали, обменивались конями и другим добром, заключали сделки, которые на целое поколение обогащали одних и оставляли нищими других. Вино и архи лились рекой; чтобы прокормить гостей, скот забивали десятками тысяч голов.

В назначенный срок Мункэ выехал к собравшимся. Они поклонились ему и принесли клятвы. Ни один не воспротивился. Мункэ – внук Чингисхана, он доказал свое право на ханский престол. Черные дни владычества Гуюка остались позади. Хубилай преклонил колени вместе с другими, думая о войске, которое собирался повести в империю Сун. Он гадал, понимает ли брат суть задачи, которую перед ним поставил. Бо́льшую часть жизни Хубилай провел в Каракоруме, постигая великую философию Лаоцзы, Конфуция и Будды, только все это было в прошлом…

Под крики одобрения Мункэ стал ханом, а Хубилай содрогнулся, но сказал себе, что это от волнения, а не от страха.

Часть вторая

Золото пробуют огнем, сильных людей – несчастьем.

Сенека

Глава 13

Сулейман был стар, но горы и пустыни укрепили его тело настолько, что было видно, что как под кожей движутся жилы и сухие мышцы. В шестьдесят он сохранил стальную волю, закаленную прожитыми годами.

– Хасан, разве я об этом спрашивал? – с упреком осведомился он. – Я спрашивал, не знаешь ли ты, кто украл еду с кухни, а не ты ли ее украл.

Заметно дрожа, Хасан пробормотал что-то нечленораздельное. Он на коленях стоял на каменном полу перед высоким стулом Сулеймана. В предрассветную прохладу его хозяин надел тяжелый халат, а Хасан – только грубую льняную рубаху. Из-за горы Худеган солнце в комнату заглядывало лишь пополудни, в остальное время в ней вполне можно было хранить мясо.

– Подойди ближе! – с ухмылкой велел Сулейман, дождался, когда юноша подползет к ножкам стула, и наотмашь его ударил.

Хасан упал, подтянул колени к груди и закрыл голову руками. Из носа закапала кровь; онемев от шока, юноша уставился на блестящие капли, потом размазал их по каменным плитам. Слезы навернулись на его глаза. Хозяин захохотал.

– Ну, Хасан, стоили того медовые пироги?

Тот молчал, гадая, нет ли в вопросе ловушки, потом медленно кивнул, и Сулейман зацокал языком.

– Врали бы все так неумело, как ты, Хасан… Мир стал бы скучным, но сколько проблем разрешилось бы! Хоть отложилось в твоей голове, что воровать нельзя? Что я в любом случае узнаю и накажу тебя? А ты воруешь и воруешь… Принеси мне палку, Хасан.

В глазах юноши читалось самое настоящее горе. Он покачал головой, хотя уже давно понял: упираться еще хуже. Под насмешливым взглядом Сулеймана встал, чувствуя, как покрытое синяками тело не может двигаться на таком холоде. Били Хасана почти ежедневно, и он не понимал, почему хозяин к нему так жесток. Он не хотел красть медовые пироги, но их дивный запах доводил до безумия. Сулейман успел переломать ему немало зубов, а пироги были такими мягкими, что буквально таяли во рту…

Хасан протянул хозяину палку, и тот потрепал его по руке. Палка, точнее, трость с утяжеленным наконечником и кинжалом, спрятанным в рукояти, очень подходила тому, кто возглавлял клан ассасинов-исмаилитов в Аламуте. Сулейман увидел, что Хасан плачет, и, поднявшись, положил тонкую руку ему на плечи.

– Что, сынок, палки боишься? – вкрадчиво спросил он.

Тот горестно кивнул.

– Ясно, ты не хочешь, чтобы я тебя бил. Но если не побью, ты снова будешь воровать, да?

Хасан вопроса не понял и безучастно уставился в жестокие черные глаза на тощем лице старика. Он был много моложе Сулеймана и шире в плечах благодаря бесконечной работе в садах. Если бы выпрямил спину, Хасан казался бы еще выше. Тем не менее он вздрогнул, когда старик поцеловал его в щеку.

– Лучше прими наказание по-мужски. Ты ведь постараешься? Ты будешь храбрым?

Он кивнул, из глаз у него полились слезы.

– Ну вот, молодец. Собак, женщин и парней нужно бить, Хасан, не то они портятся.

Сулейман замахнулся тростью и ударил юношу по голове. Тот вскрикнул и повалился на спину, а старик приблизился и начал осыпать его ударами. В отчаянье Хасан закрыл лицо руками, а Сулейман тотчас стукнул его костлявым кулаком в точку между грудиной и животом. Хасан застонал, сложился пополам и стал хватать воздух ртом.

Сулейман смотрел на юношу чуть ли не с нежностью, удивляясь, что у него самого сбилось дыхание. Старость не радость! Он и дальше поучал бы молодого идиота, не появись его сын. Рукн-ад-Дин[18] поднялся в комнату, едва взглянув на Хасана.

– Отец, они прислали ответ.

Слова сына расстроили Сулеймана, и он застыл в задумчивости, потирая трость большим пальцем.

– И что они говорят, сынок? Выкладывай, не тяни.

– Гонца отпустили с миром, – сказал Рукн-ад-Дин, покраснев. – Но нам велено покинуть крепости.

Сулейман жестом велел Хасану подняться и убрать трость. Как ни странно, порой с простаком ему было удобнее, чем с сыном. Молодой слуга как любимый пес: ничего особенного от него не ждешь, и он не разочарует.

– И больше ничего? – уточнил Сулейман. – Ни условий, ни встречных предложений? За все мои старания ханский братец Хулагу не предлагает ничего?

– Ничего, отец, прости.

Сулейман никак не отреагировал, даже не выругался. Показывать свои чувства бесполезно, или, чего пуще, на руку врагам. Даже распаленный избиением Хасана, он говорил спокойно, чуть ли не доброжелательно.

Тут Сулейман расслышал звон фарфоровых чашек. Звенящие сосуды несли вверх по винтовой лестнице. Сулейман улыбнулся в предвкушении удовольствия.

– Рукн-ад-Дин, пора пить чай. Составишь мне компанию?

– Конечно, отец, – отозвался тот.

Он не услышал приближения женщины, и когда она вошла с тяжелым подносом, повернулся к ней в полном удивлении. Порой отцовские способности казались Рукн-ад-Дину почти мистическими. Сулейман знал все о своем за́мке – от малейшего звука до физических и умственных возможностей каждого из слуг.

Хасан быстро обернулся, заслышав женскую поступь. В переводе с арабского Камиила означает «самая совершенная», и красота этой женщины полностью соответствовала ее имени: волосы черные, кожа оливковая, при ходьбе бедра колышутся так, что глаз не отвести.

Сулейман хмыкнул, видя телячий восторг Хасана. Два года назад он забавы ради сделал Камиилу женой слуги. А потом наслаждался смятением дурака, когда тот сообразил, как ему повезло. До Камиилы у Хасана женщин не было, вот потеха! Нащупывать чужие слабости Сулейман умел мастерски. Из Хасана можно было веревки вить, только бы Камиилу не наказывали. С чувствами молодого идиота Сулейман обращался виртуозно, как художник с полотном. Многое из происходящего между супругами он записывал в назидание будущим членам секты. Подробных письменных источников об ассасинах существовало немного, и Сулейман с удовольствием обогащал мир знаниями.

Камиила подала чай, ни разу не взглянув на мужа. Сулейман восхищался ее самообладанием. Собаку можно обучить лишь простейшим командам, а вот люди поразительно многогранны и покладисты. В присутствии господина Камиила словно не видела Хасана. Сколько раз Сулейман до крови избивал молодого идиота, чтобы выжать из нее хоть слово. Он знал, что Хасан влюбится в знойную красавицу, а вот взаимность Камиилы стала чудом. Сулейман держал чашку сухими ладонями, вдыхал тонкий аромат чая и украдкой наблюдал за происходящим. Если бы он только мог помыкать монгольскими военачальниками так же ловко, как своими слугами!

Камиила поклонилась, и Сулейман медленно провел пальцем по ее скуле.

– Ты очень красивая, – похвалил он.

– Господин, вы так любезны, – отозвалась женщина, не поднимая головы.

– Да, – отозвался Сулейман и, допивая чай, оскалил желтые зубы. – Цветочек, забери с собой Хасана. Мне нужно поговорить с сыном.

Получив дозволение уйти, Камиила поклонилась и выплыла из комнаты; Хасан, не справляясь с трясущимися руками, – следом. Сулейману вдруг захотелось позвать их обратно, но он не успел: заговорил Рукн-ад-Дин, в глазах его пылал гнев.

– В доказательство нашей решимости можно уничтожить крепость в Ширате. Надежной ее и так не назовешь: сплошные ящерицы да растрескавшиеся камни. Если на виду у всех уничтожим ту крепость, получим еще год. Кто знает, вдруг за это время монголы уйдут?

Сулейман взглянул на сына, в очередной раз пожалев, что не оставит умного наследника. Сколько лет он надеялся на рождение сына, похожего на него самого, но те надежды давно умерли.

– Тигра не успокоишь, скармливая ему собственную плоть. – Хасан с Камиилой ушли, и теперь Сулейман злился на Рукн-ад-Дина, прервавшего его забавы. – Если мне уготована столь мерзкая участь, без боя крепость не отдам. Надо выяснить, чего добивается этот воитель, и молиться, чтобы он не оказался таким, как его дед Чингисхан. Думаю, нет. Таких, как Чингис, мало.

– Не понимаю, – отозвался Рукн-ад-Дин.

– Это потому, что ты человек слабый. Ты раб своих аппетитов, поэтому отрастил пузо и ходишь к моим докторам, чтобы те свели бородавки с твоего мужского достоинства. – Сулейман остановился: решится сын ответить на его оскорбления? Рукн-ад-Дин молчал. Старик насмешливо фыркнул и продолжил: – Когда Чингисхан явился к моему отцу, он желал только разрушать и покорять. Богатства не хотел, власти и титулов ему хватало. К счастью, сынок, на земле таких немного. Остальные чего-то домогаются. Ты предложил этому Хулагу мир, и он отказался. Предложи ему золото – увидишь, что он скажет.

– Сколько мне ему дать? – спросил Рукн-ад-Дин.

– Ни одной монеты, – со вздохом ответил Сулейман. – Ни единой. Привезешь подводы с золотом – а Хулагу начнет гадать, сколько мы утаили, и еще сильнее захочет снести наши крепости. Даже Чингисхан собирал дань с городов, потому что его окружению нравился блеск рубинов и благородных металлов. Предложи… ровно половину того, что у нас в казне. Если откажется, мы предложим в два раза больше.

– Ты позволишь мне отдать Хулагу все? – изумленно спросил Рукн-ад-Дин.

Отец ударил его по лицу с такой злостью, что от боли и неожиданности молодой человек упал навзничь. Когда Сулейман заговорил, голос его звучал совершенно спокойно.

– Какой прок от золота, если падут Аламут и Шират? Нам на целом свете никто не страшен, кроме монголов. Они не должны прийти сюда, сынок. Вечно не простоит ни одна крепость, даже Аламут. Я бы даже одежду свою Хулагу отдал, если бы он хоть ненадолго оставил нас в покое. Может, золото его убедит… Поживем – увидим.

– А потом? Что будет, если он откажется от золота? – спросил Рукн-ад-Дин, щека которого еще пылала от пощечины.

– Если Хулагу откажется от золота, мы разрушим Шират, некогда лучшую из наших крепостей. Сынок, тебе известно, что я там родился? Тем не менее я готов пожертвовать Ширатом, чтобы спасти остальное. – Сулейман устало покачал головой. – Если же монгольскому царевичу не хватит этого, мне придется подослать своих лучших людей, чтобы отравили ему еду и вино, перебили охрану и уничтожили Хулагу спящим. Я стараюсь избежать этого, сынок. Не хочу гневить разрушителя городов, убийцу женщин и детей.

Сулейман на миг сжал кулаки. Его отец подсылал фидаев к великому хану, но добился лишь нового кровопролития. Чингисхан разрушил города и выкосил настоящую дорогу смерти – там, где он прошел, до сих пор пустыня.

– Если же не останется выбора, придется отнять у Хулагу жизнь. Тот, кто угрожает нашему существованию, не лучше моего козопаса. Погибнуть может каждый.

* * *

Хулагу смотрел, как на ветру колышутся трупы. Мункэ будет им гордиться. В походах на запад и на юг от Самарканда полководец не знал жалости. Теперь разлетится молва о новом хане, которого нужно бояться. Хулагу понял свое задание и теперь с жаром зарабатывал одобрение старшего брата. После штурма в городе остались лишь девять молодых людей: остальных жителей воины уничтожили. Река покраснела от крови, течение уносило тела. Хулагу любовался цветом воды: вот бы течение разнесло кровь на сотни миль, пугая каждого, кто ее увидит. Тогда его больше не встречали бы запертыми воротами.

По дороге на запад Хулагу сжег три маленьких города: убил немногих, зато разорил и обрек на голодную смерть местных жителей, забрав хлеб, соль и масло. Он не запомнил название городка с высокими стенами, где встретил отпор. Местные заперли ворота на железные засовы и укрылись в погребах, оставив солдат охранять стены.

Продержался город лишь день. Мункэ дал Хулагу меньше пушек, чем Хубилаю, но их все равно хватило. Хулагу выстроил восемьдесят пушек в ряд, и те пробили ворота двумя залпами блестящих ядер. Паузы не последовало – пушки стреляли и стреляли, дробя камень и тела защитников города. Тумены равнодушно следили за штурмом, ожидая приказов Хулагу.

Остановился он лишь из желания сэкономить порох. До чего ему нравился грохот, который он мог поднять одним взмахом руки! Разве не упоительно крикнуть: «Штурм!» – и наблюдать, как рушится городская стена?

Тем же вечером Хулагу заслал в город своих людей, чтобы они поживились первыми. Девушек насиловали, затем связывали в плачущие группы – товар для будущих сделок и азартных игр. Стариков и детей убивали на месте – проку от них не больше, чем от калек. Из каждого дома выгребали золото с серебром и кучей сваливали на центральной площади для взвешивания и оценки. Хулагу возил с собой кузни. Он привык плавить благородные металлы, отделяя их от примесей и нечистот, отслаивавшихся от плотного золота. Руководили переплавкой персидские химики, отправлявшие древние украшения в огонь. Тысячную часть собранного мародеры присваивали и делили между собой. Все уже изрядно разбогатели; Хулагу пришлось срубить сотни деревьев и ждать, пока из них сделают телеги, чтобы везти добро.

Многие защитники упали наземь вместе со стенами, кашляя и давясь пылью. Иные хотели сдаться, но Хулагу встретил их презрением и теперь с удовольствием наблюдал, как их трупы колышутся на ветру. Он не вешал несчастных за шею, чтобы быстрее умирали. Некоторых подвешивали за ноги, но в основном веревку продевали под мышками и через бреши в животе – пусть истекают кровью. Мучились несчастные долго, их крики разносились по холмам.

Когда город подожгли, Хулагу жестом велел Илугею перерезать путы, удерживающие пленников. Все они храбро сражались, но пушечных ударов не выдержали. От десятитысячного населения осталась жалкая группа, но к ним у Хулагу была хоть тень уважения. В мрачной тишине он наблюдал, как пленные растирают запястья. Двое из девятерых всхлипывали, остальные смотрели с немым ужасом и бессильным гневом. Их настроение пьянило Хулагу, как доброе вино, и придавало сил.

Местным наречием он не владел, поэтому слова его переводил один из химиков, мусульманин в тюрбане по имени Абу-Карим.

– Я дам вам коней, – пообещал Хулагу. – Вы поскачете перед моими воинами, подводами и пушками. Поскачете на запад и на юг, и каждому встречному велите открыть мне двери, отдать жен, дочерей и богатство. Тогда я, может, сохраню им жизнь. Скажите каждому: если город, малое поселение или хотя бы дом запрется передо мной на засовы, их ждут разрушения и боль – такая, что земля застонет.

Хулагу развернулся и поскакал прочь, не дожидаясь, пока переведут его слова. К юго-западу отсюда лежал Багдад, халиф которого изощрялся в угрозах и лжи. На севере же Хулагу манили крепости ассасинов. Он заворчал, не зная, на что решиться.

Глава 14

Сколько людей суетились вокруг Хубилая! Кто рыл выгребные ямы, кто занимался лошадьми, кто готовил еду для мужей и сыновей. Прежде Хубилай не знал кочевой жизни, но, как ни странно, она приносила ему умиротворение. Глядя вдаль, он вновь подивился тому, что привел на юг целый народ. Полмиллиона людей числилось в колонне, которая двигалась вдоль границы империи Сун. Точного числа Хубилай даже не знал.

Негромко застонав, он расправил спину. Жена и сын готовили ему юрту, хотя, как заметил Хубилай, от маленького Чинкима толку было немного. На семью Хубилая приказы Мункэ не распространялись, и десятилетний парнишка носил цзиньскую шелковую рубаху, узкие штаны и мягкие сапоги из овечьей кожи. Черный хохол болтался туда-сюда в такт каждому движению мальчишки. Хубилай чуть не расхохотался, когда Чинким стащил целую горсть горячего резаного мяса из горки, которую Чаби раскладывала по сумкам. Жена отвернулась буквально на миг, но мальчишка был проворен. Пока она не обернулась, Чинким затолкал мясо в рот. К несчастью – или, наоборот, к счастью, – именно в тот момент мать о чем-то его спросила. Чаби обожала и баловала своего первенца, но бдительность от этого не притупилась. Чинким попытался ответить с полным ртом мяса, а когда она ткнула его в живот, изо рта мальчики брызнул мясной фонтан, и он захихикал.

Хубилай улыбнулся. Его до сих пор удивляла сила чувств, накатывавших на него, когда он смотрел на свою семью. И восхищался не только сыном. Рядом с семьей он вдруг понял собственных родителей. Его отец отдал жизнь за спасение хана, и лишь сейчас Хубилай понял истинное значение его жертвы. Тулуй действовал ради народа, понимая, что больше не увидит жену и сыновей. Его поступок делал их должниками и оставлял ощущение, что, как бы достойно они ни жили, с отцом-героем им не сравниться. То же самое тяготило и Мункэ, но, как ни старайся, одобрения мертвого не получишь.

По крайней мере, брат не ограничивал его ни в людях, ни в обеспечении. Орлоком Хубилая стал Урянхатай, его помощником – Баяр. В арсенале у войска имелись двести пушек и тысячи накрытых тяжелой парусиной подвод с порохом и нужными устройствами. Войско обслуживали девяносто четыре тысячи обозников. Погруженный в задумчивость, Хубилай рассеянно наблюдал за теми, кто ошивался поблизости. Как только он закончит трапезу, к нему сразу пристанут с вопросами, проблемами, жалобами. Хубилай вздохнул. Тяжело. Вечерами он валился с ног от усталости и мгновенно засыпал, а поднимался затемно, чтобы тренироваться в обращении с луком и мечом. Но когда доспехи перестали казаться тяжелыми, Хубилай почувствовал благодарность Мункэ за перемены, на которые тот его сподвигнул. В военном искусстве хан разбирался лучше младшего брата. К сожалению, больше он не разбирался ни в чем…

Зачесалась подмышка – Хубилай просунул палец меж металлических чешуек и поскреб болячки, кряхтя от удовольствия. Жизнь налаживалась. Он смотрел на цзиньские владения, и перед его мысленным взором из тучной земли пробивались ростки. Несколько крашеных колышков, которые он воткнул в землю, ознаменовали новый этап в его жизни. Яо Шу помог сдать в аренду тысячи участков с правом оплачивать ее с первых урожаев. Если цзиньские крестьяне разбогатеют, Хубилай получит две пятых от их дохода. Этого хватит, чтобы построить город на севере.

Вот она, настоящая мечта, нечто большее, чем несметное скопище коней и воинов, заслонявших Хубилаю горизонт. Пока городом условно считался огромный квадрат, размеченный на лугу, но люди Хубилая уже назвали его Шанду, или центральной столицей, а не владеющие цзиньским – Чжунду. Хубилай прошептал это слово вслух.

Чаби со вздохом вытерла лоб и велела Чинкиму отнести тарелку к печи. У Хубилая рот наполнился слюной. В последнее время есть ему хотелось постоянно. Чаби встала и потянулась. Хубилай перехватил ее взгляд, такой же усталый, как у него самого. Фантазии о дворцах рассеялись, в животе заурчало.

– Ты принесла мне вина? – спросил он.

– Конечно, – ответила Чаби. – Надеюсь только, бурдюк ты не опустошишь и завтра не будешь жаловаться, что голова раскалывается. От меня же сочувствия не жди.

– Я никогда не жалуюсь! – возмутился уязвленный Хубилай. – Молчу как рыба.

– Так сегодня утром вокруг юрты бродил кто-то другой? Ругался и выяснял, кому понадобилось красть его шапку? Я думала, это ты, и очень на это надеялась, потому что ночью тот кто-то не давал мне покоя.

– Да тебе сон приснился!

Чаби усмехнулась, убрала длинную прядь от лица и быстро подколола ее. Хубилай беззастенчиво уставился на ее грудь, шевелившуюся под платьем, и Чаби фыркнула.

– У двери ведро чистой воды. Вымойся, старый козел! И не витай в облаках, не то еда остынет. Ты все равно будешь жаловаться, да только я слушать не стану.

Чаби вошла в юрту, и Хубилай хмыкнул, услышав, как она распекает Чинкима за кражу мяса.

Выступая из Каракорума, царевич не знал, как быстро доберется до границ империи Сун. Мункэ стал ханом уже два года назад, и половину того времени Хубилай со своим войском двигался на юг. Его тумены не расставались с семьями, поэтому недовольства в их рядах не было. Воины не останавливались, чтобы жить. Для них поход и был жизнью, а не просто переброской на юг. Вечерами они играли с детьми, пели, любили, ухаживали за животными, занимались тысячей дел, которыми можно заниматься где угодно. Человеку, почти всею жизнь прожившему в Каракоруме, это казалось странным.

Хубилай сдержал клятву, данную старшему брату, и после отъезда из столицы не развернул ни единого свитка. Сперва было очень тяжело: он плохо спал и видел во сне старые тексты. На границе империи Сун попадалось немало памятников древней культуры. Войско прошло сотни малых городов и деревень, и литературные памятники Хубилай не собирать не мог: разве их бросишь? Его трофеи путешествовали вместе с ним эдакой зудящей болячкой в подсознании.

Яо Шу вызвался читать древние тексты вслух. Клятва есть клятва, и хитрить Хубилаю не хотелось, но, если честно, он вздохнул с облегчением. Монотонный голос Яо Шу завораживал и Чинкима; мальчишка не ложился спать – просиживал допоздна, впитывая каждое слово. Для Хубилая же эти тексты были как дождь для пустыни; они оживляли его разум, наполняли силой.

Долгие месяцы странствий закалили его тело. Ссадины от седла превратились в неприятное воспоминание. Как у бывалых воинов, на пояснице у Хубилая появилась желтая мозоль с мужскую руку шириной. Хубилай почесал ее и нахмурился, почувствовав пот, который проступал вопреки частому мытью. Личную гигиену Мункэ запретить не мог. Даже в чешуйчатых доспехах Хубилай страдал от сыпи и кожной гнили куда меньше своих воинов. В летней сырости аромат несвежего тела перекрывал запахи прелой шерсти и лошадей. Хубилай тосковал по легким цзиньским нарядам, которые успел полюбить.

Орлок жил в юрте неподалеку от Хубилаевой, с тремя женщинами и слугами, выполнявшими любую его прихоть. Сощурившись, Хубилай увидел, как Урянхатай возвышается над одним из них и поучает, как лучше чинить седло. Спину орлок держал идеально прямо – впрочем, как всегда. Хубилай негромко фыркнул. Он уже рассмотрел в Урянхатае человека Мункэ, глаза и уши хана в этом походе. Опытный военачальник наверняка снискал уважение брата. Урянхатай даже щеки царапал специально, чтобы борода не росла. Рубцы подтверждали, что долг для него выше личных интересов, а вот Хубилай видел в них лишь извращенное тщеславие.

Урянхатай почувствовал взгляд Хубилая и резко обернулся. Тот поднял руку в знак приветствия, но орлок сделал вид, что не заметил, и повернулся к юрте, своему личному мирку на территории лагеря. Хубилай подозревал, что для орлока он ученый, которого брат незаслуженно наделил властью. При встречах, излагая свою тактику Урянхатаю, Хубилай неизменно чувствовал его изумление. Друг друга они недолюбливали, но особого значения это не имело – главное, что орлок подчинялся.

Царевич зевнул. Ветерок принес аромат еды; захотелось выпить, чтобы немного успокоиться. Как еще усмирить разум, чтобы прекратил разбивать каждую мысль в пух и прах, а потом лепить из обломков новое? Хубилай оглянулся по сторонам и понял, что в состоянии расслабиться. Напряжение с плеч и спины схлынуло, когда он нырнул в юрту, где караулил сынишка, терпеливо его ожидавший.

Незаметно продвигаться на юг туменам не удавалось. Огромная, медленная волна людей не могла застать сунцев врасплох. На холмах неизменно караулили дозорные. Впереди войска летела молва. В последнее время деревни попадались брошенными, порой со странными кровавыми пятнами на дороге. Хубилай гадал, не перебили ли местных жителей, чтобы те не смогли помочь врагу. А что, вполне вероятно. Хубилай любил сунскую культуру, но не питал иллюзий ни относительно жестокости этого народа, ни относительно численности их войска. У сунцев в сто раз больше воинов, города-крепости, пушки, стреляющие ядрами и огнем, арбалеты, хорошая сталь, безупречная дисциплина. Хубилай ехал верхом, мысленно в тысячный раз перебирая их достоинства и недостатки. Главное достоинство – невероятная, пугающая сила; единственные недостатки – малочисленная кавалерия и генералы, которых выбирали из знати или после письменных экзаменов в городах. Хубилай надеялся, что по сравнению с Урянхатаем и Баяром сунские генералы – дети, неопытные ученики. А учеников он одолеть сможет.

Краем глаза заметил дозорного, который подъехал к Урянхатаю с докладом. Хубилай не сбавил шагу, хотя пульс у него участился в предвкушении новостей. Четыре дня назад монгольская колонна пересекла границу империи Сун и двинулась на восток. Чем бы сунские войска ни занимались многие месяцы в ожидании врага, сейчас им следовало как-то ответить. Хубилай думал, что они пошлют ему весть. Он выбрал лучший походный порядок, разработал боевые планы, но при встрече с врагом все могло измениться. Царевич улыбнулся, вспомнив одну книгу. Перечитывать ее не требовалось: перед глазами стояла каждая строчка. Великий труд Суньцзы он выучил наизусть много лет назад. Трактат о военной стратегии, написанный цзиньским генералом, – вот так ирония! Сунцы наверняка тоже с ним знакомы.

К Хубилаю орлок подъехал нарочито медленно, хотя за ним следили тысячи любопытных глаз. Вот он поравнялся с Хубилаем и церемонно склонил голову.

– Господин, враги на позиции, – доложил он коротко и сухо, будто обсуждались нормы довольствия. – Они по обоим берегам реки, милях в двадцати на юго-восток. Дозорные сообщают о стотысячной пехоте и десяти тысячах всадников.

Урянхатай говорил нарочито равнодушно, а вот у Хубилая подмышки взмокли и доспехи начали жечь. Численность врага устрашала. Вряд ли сам Чингисхан сталкивался с таким множеством врагов. Только если у перевала Барсучья Пасть, далеко на севере…[19]

– Господин, позволишь сказать? – прервал тишину Урянхатай.

Хубилай кивнул, подавив недовольство напыщенным тоном орлока.

– Думаю, сунцы атакуют нас после того, как мы переправимся через реку. Пока река нас разделяет, предлагаю двигаться дальше. Нам по силам оттеснить их от траншей и ловушек, которые они приготовили. Юньнаньский город Дали лишь в сотне миль к югу. Если идти к нему, сунцам придется последовать за нами.

Хубилай погрузился в раздумья, а Урянхатай терпеливо ждал. Он не возражал против его бесконечного вмешательства в походный порядок и распределение запасов, но битвы – удел орлока. Это четко определил сам Мункэ, прежде чем они выступили.

«Приглядывай за моим братишкой, – велел хан. – Не позволь ему погибнуть, пока витает в облаках». Бывалые воины, они обменялись заговорщицкими улыбками, и Урянхатай покинул Каракорум. Теперь настала пора подготовить Хубилая к вкусу настоящей войны.

В ожидании ответа Урянхатай потер рубцы на щеках. Сколько лет скреб щеки, но несколько упрямых волосков осталось. Что лучше – бриться или вырывать щетину, когда отрастет? Пока царевич размышлял, Урянхатай обвил длинный волос вокруг пальца и выдернул.

– Нужно переправиться через реку Цзиньша, – внезапно объявил Хубилай. Карту местности он помнил почти безошибочно. Урянхатай удивленно захлопал глазами, но царевич уверенно кивнул. – Орлок, ты эту реку уже упоминал. Она отделяет нас от города, который мне приказано занять. Нам придется ее пересечь. Сунцы знают местность, поэтому и собрались на том берегу. Где бы мы ни пересекли ее, они дадут бой. Если найдем брод, нас перебьют в воде, заставив выстроиться узкой колонной.

Урянхатай покачал головой, гадая, какими словами убедить ученого, который в жизни не покидал уютный, благополучный Каракорум.

– Господин мой, у врагов уже сейчас немало преимуществ. Они перебьют нас, если займут выгодную позицию. Позволь мне протащить их по берегу миль тридцать. Мои дозорные поищут места для переправы. Их наверняка найдется несколько. Стрелки прикроют нас, пока переправляемся.

Хубилай чувствовал молчаливое давление Урянхатая, уверенного, что получится, как хочет он. Такая прямолинейность очень раздражала.

– В самом деле, орлок, враги недаром заняли именно такую позицию. Они ждут, что мы, словно дикари, бросимся через реку и будем гибнуть тысячами. – Хубилай улыбнулся, неожиданно придумав, как быстро переправить людей через реку. – Нет, орлок, мы удивим их, встретив прямо здесь.

На миг Урянхатай потерял дар речи.

– Господин, я должен тебя предостеречь. Такое решение…

– Пришли ко мне генерала Баяра. И возвращайся к туменам.

Орлок склонил голову, мгновенно спрятав злость.

– Как прикажешь, господин.

Отъезжая, Урянхатай казался еще прямее и напряженнее обычного. Хубилай мрачно смотрел ему вслед.

Вскоре перед ним предстал встревоженный Баяр. Слегка за тридцать, для военачальника он был сравнительно молод. Гладко брился, но, в отличие от Урянхатая, оставлял на подбородке клок черных волос. От молодого полководца разило гнилью, но Хубилай давно привык к отвратительному запаху. Выслушал приветствия – и к делу; развеивать опасения Баяра он не собирался.

– У меня есть для тебя поручение. Приказываю выполнить его без жалоб и возражений, ясно?

– Да, господин, – отозвался командир.

– В детстве я читал, как Чингисхан переправился через реку на плоту из овечьих шкур. Слышал о таком?

Баяр покачал головой и чуть заметно зарделся.

– Я не умею читать, господин.

– Ничего страшного, суть я прекрасно помню. Понадобится забить шестьсот овец. Шею им перерезайте повыше, чтобы при обдирании не повредить шкуру. Шерсть придется состричь. Работа тонкая, привлеки самых искусных женщин и мужчин.

Баяр смотрел с недоумением, и Хубилай вздохнул.

– Начатки истории знать не вредно. Нужно пользоваться опытом предыдущих поколений, совсем не обязательно приобретать собственный. Суть в том, чтобы зашить в шкурах все дыры, оставив лишь одну, на шее. Силачи надуют шкуры и заклеют брешь смолой или древесным соком. Понимаешь? Приготовьте чаны того и другого и поставьте кипятить. Надутые воздухом шкуры поплывут. Соедините их легкой рамой – получите плот, на таком зараз можно перевезти много воинов. – Хубилай остановился, чтобы заняться устными подсчетами, которые всегда делал быстро. – На трех плотах, скажем, из тысячи восьмисот овечьих шкур, зараз можно переправить… тысячу двести воинов. За полдня переправим двадцать тысяч. Еще полдня беру, чтобы переправить лошадей, помогая им плотами. Заставим их плыть против течения, накинув веревки на шеи. На все уйдет день, если не возникнет осложнений. Сколько времени тебе нужно, чтобы построить плоты?

У Баяра глаза чуть не вылезли из глазниц: царевич смотрел прямо на него.

– Два дня, господин, – ответил он с фальшивой уверенностью. На командира хотелось произвести впечатление, тем более что Урянхатай ударил лицом в грязь. Повторять его ошибку и гневить родного брата хана Баяру не хотелось.

Хубилай задумчиво кивнул.

– Отлично. Пока не закончите, ты освобождаешься от всех других заданий. Срок пусть будет твой – два дня. Теперь останови колонну. Вышли дозорных туда, где затаился враг. Про реку хочу знать малейшие подробности – про течение, про берега и их рельеф. Всё, до последней мелочи. Пусть доложат мне за вечерней трапезой.

– Да, господин.

Наконец Хубилай отпустил военачальника, и тот нервно сглотнул. Он никогда прежде не использовал овечьи шкуры таким образом. Баяр чувствовал: понадобится помощь, а Урянхатая о таком не расспросишь. Протрубили привал, всадники спешились, занялись конями, и Баяр увидел повозку, в которой странствовал Яо Шу, главный советник Хубилая. Кому-кому, а старому китайскому монаху известны диковины вроде надувных плотов – в этом Баяр не сомневался.

Следующее утро военачальник встретил в трудах. Задание оказалось не из легких. Первые шкуры приготовили накануне вечером, на конях перевезли к реке и торжественно спустили на воду. Посреди реки оба добровольца стали тонуть, пришлось вытаскивать их за веревки, привязанные к поясу. Затея казалась безнадежной, но Яо Шу не сомневался: надувные шкуры для переправы уже использовались, хотя и не в таком количестве. В свежестриженые шкуры попробовали втирать масло и быстро надувать, чтобы не пересохли. Вернувшись к реке, Баяр вознес беззвучную молитву матери-земле. Он надеялся на умащение шкур и привлек к этому тысячу семей. В случае провала не соблюсти ему срок, который он сам же и назначил.

В утренней дымке Баяр стоял напротив Яо Шу, черпая уверенность в его спокойствии. На их глазах два воина обвязались веревками, спустили на воду шкуры и оттолкнулись от берега. Ни один из них не умел плавать, и в темную воду они заходили очень неуверенно.

Посредине реки течение было особенно сильным, и держащих веревки поволокло вниз. Тем не менее добровольцы потихоньку переправлялись. Вот один из них добрался до мелководья у другого берега и поднял руку. Баяр издал ликующий возглас. Обратный путь получился куда быстрее: тянущих веревки резко прибавилось.

Военачальник похлопал Яо Шу по спине, нащупав под яркими одеждами выпирающие кости.

– Так вполне сойдет, – объявил он, скрывая облегчение.

Урянхатая поблизости не было. Орлок решил не замечать того, чем занимался весь лагерь. Пока семьи умащивали и сшивали шкуры, он занимался со своими лучниками и заставлял канониров работать над скорострельностью. Но Баяра это не смущало. Да и дело оказалось увлекательным. Вечером второго дня он подошел к юрте Хубилая и гордо, с трудом сдерживая улыбку, доложил:

– Господин, задание выполнено.

К его облегчению, царевич улыбнулся, почувствовав удовлетворение военачальника.

– Я не сомневался, что ты справишься.

Глава 15

Хулагу ехал на север, изнывая от жары и жажды. Большинство воинов ускакали вперед, готовясь к осаде Багдада. Царевич понимал: этот центр ислама, крупный город на реке Тигр, без боя не сдастся. Решение далось с трудом, но он надеялся, что экспедиция к Аламуту много времени не займет – это же как раздавить змею перед началом серьезного дела. Увы, в таких недружелюбных краях ему еще не доводилось бывать. Солнце вызывало злобу, которая кипела в душе у Хулагу чуть ли не неделями. Он заслонил глаза ладонью и уставился на горы: на вершине, прозванной Троном Соломона, лежал снег. На тех гордых утесах и стояла самая неприступная крепость ассасинов-исмаилитов.

Города и деревни остались далеко позади. Воины Хулагу ехали по выжженной равнине среди крупных и мелких камней, о которые не один конь поломал ноги. Пастись лошадям в такой местности негде, и царевич потратил немало времени, чтобы пополнить запасы воды и зерна. Изначально на север к ассасинам ехали три тумена, но Хулагу, оценив негостеприимную местность, отправил один за водой, другой – к Багдаду. Смотреть, как от жажды гибнут лучшие кони, совершенно не хотелось. Самого Хулагу трудности не сдерживали, а, наоборот, окрыляли. «Серьезного успеха легко не добиться, – повторял он себе. – Ценно то, что выстрадано».

В свое время Чингисхан поклялся уничтожить культ ассасинов и, возможно, уверовал, что достиг цели, но ассасины выжили, словно сорняки меж камней. Хулагу глянул на оставшийся тумен и расправил плечи, демонстрируя воинам свою горделивую осанку. Он вырос на сказаниях о Чингисхане. Разве не здорово встретиться с дедовым врагом на поле боя? По приказу Хулагу крепости ассасинов сровняют с землей, от них останутся лишь почерневшие камни. «Змеи и ящерицы будут ползать там, где ходили ассасины», – поклялся себе Хулагу. Мункэ точно не упрекнет его за потерянное время. Багдад падет чуть позднее. Дело тут семейное, и можно не спеша разобраться с мусульманами, которые живут в Аламуте.

По равнинам тумен вели три проводника, которых, угрожая оружием, наняли в последнем городе. Шпионов и дозорных Хулагу разослал по всей округе, но ни один из них не мог указать точное месторасположение крепости. Даже письма, которыми орлок обменивался с ассасинами, переправлялись тем через богатых городских торговцев. Самые точные имеющиеся координаты – горная цепь. И это удалось выяснить с помощью серебра и целого дня пыток человека, которого бросили друзья. Неважно. Хулагу предчувствовал, что в конце концов окажется в этих краях и начнет охоту. Он постоянно расспрашивал дозорных, но те лишь спорили друг с другом на чужом языке, пожимали плечами и показывали на горы. Новых же лиц орлок не видел давным-давно.

Неожиданно вернулись дозорные на взмыленных конях. Хулагу нахмурился, увидев, что они направляются к нему наперерез колонне. Издалека чувствовалось, что всадники спешат. Полководец заставил себя сделать обычное непроницаемое лицо.

– Господин, милях в двенадцати отсюда или чуть дальше – люди, – доложил первый дозорный, в знак уважения касаясь правой рукой поочередно лба, губ и сердца. – Я видел лишь восемь коней и шелковый навес, поэтому приблизился. Мой спутник остался вне их досягаемости, в любое мгновение готовый вернуться к вам.

– Ты говорил с ними? – спросил Хулагу. По спине прямо под доспехами заструился пот; настроение поднялось при мысли, что цель близка, раз в предгорье его ждут.

Дозорный кивнул.

– Господин, их старший назвался Рукн-ад-Дином. Он якобы уполномочен говорить от имени исмаилитов. Велел передать, что тебя, господин, ожидают прохладная палатка и напитки.

Хулагу задумался, наморщив лоб. Гостить у убийц не хотелось, пить и есть вместе с ними – тем более. Но он не может показать воинам, что боится кучки исмаилитов!

– Передай, что я приеду, – велел Хулагу. Дозорный помчался за свежим конем, а орлок вызвал Илугея и, едва тот приблизился, произнес: – Ассасины избрали место встречи. Хочу окружить его: пусть поймут, что такое предательство. Я войду в палатку, а если не выйду, хочу, чтобы ты их уничтожил. Если погибну, ты, Илугей, должен оставить в их истории пугающий след. Понял? Не ради меня, а ради тех, кто придет после.

Илугей кивнул.

– Воля ваша, господин, но ведь они не знают вас в лицо. Позвольте мне самому войти в ту палатку и выяснить их намерения. Если ассасины замыслили убийство, позвольте мне их изобличить.

Хулагу на миг задумался, но покачал головой. Внутри шевельнулся червячок страха; от него пошла злость, как жара в летний полдень. Подавить страх в зародыше Хулагу не мог, зато мог его победить.

– В другой раз, Илугей. Ассасины считают ужас своим оружием. Это часть их силы, возможно, даже основная часть. Несколько убийств в год – и все вокруг их боятся. Я им в этом помогать не стану.

* * *

Рукн-ад-Дин сидел, облаченный в легкие одежды, и пил напиток со льдом. Если монгольский военачальник не явится в самое ближайшее время, драгоценный лед с горных вершин растает. Рукн-ад-Дин глянул на оседающий белый кубик и приказал добавить льда себе в напиток. Надо же сделать ожидание приятным…

Монголы, целая стена всадников, кружили вокруг его маленького отряда. Полдня они развлекались насмешливыми криками, на которые исмаилиты не обращали внимания. Переброс десяти тысяч воинов – дело небыстрое, и Рукн-ад-Дин гадал, покажется ли ханский брат до заката. Засады монголы не обнаружили: ее не было, хотя они наверняка потратили изрядно сил, прочесывая окрестные холмы. Рукн-ад-Дин в тысячный раз перебирал предложения, который сделает от имени отца. Список небольшой – золото, а если вариантов не останется – крепость. Он нахмурился. Отца бы сюда: старик и седло для козы продаст. Хотя шанс погибнуть тоже очень велик. Монголы непредсказуемы, как обозленные мальчишки с мечами. Могут рассыпаться в любезностях, а могут перерезать горло и спокойно поехать дальше. Несмотря на свежий ветерок и холодное питье, Рукн-ад-Дин почувствовал, что потеет. А если монголы отвергнут его предложения? В этих краях их не ждали: по сообщениям из достоверных источников, они направлялись к Багдаду, за тысячи миль отсюда. Естественная преграда в виде засушливой равнины едва замедлила их, и Рукн-ад-Дин почувствовал, что боится. Еще до заката он может стать трупом.

Появление Хулагу исмаилит заметил не сразу. Знакомый с роскошной жизнью халифов, он ожидал хотя бы свиты и фанфар, а увидал грязного воина, который спешился вместе с другими. Воин остановился переговорить с подчиненными, и Рукн-ад-Дин невольно подивился ширине его плеч. Монголы увлекаются борьбой, помимо этого цивилизованных увлечений у них немного. Исмаилит гадал, заинтересуют ли ханского брата его предложения, когда увидел, что широкоплечий монгол шагает к палатке. Рукн-ад-Дин отодвинул напиток и поднялся.

– Салам алейкум. Добро пожаловать! Ты, должно быть, царевич Хулагу, брат Мункэ-хана. Я Рукн-ад-Дин, сын Сулеймана-ад-Дина.

Переводчик изложил арабскую фразу на грубом языке варвара. Хулагу посмотрел на исмаилита, и тот, воспользовавшись моментом, глубоко поклонился. Самому ему это претило, но так велел отец. Холодный взгляд воина метнулся к нему, потом скользнул по палатке, ощупывая каждую мелочь. Под навес Хулагу так и не шагнул – стоял на пороге и смотрел внутрь, а десять тысяч его воинов продолжали греметь и грохотать. Пыль летала клубами, хорошо видимая в лучах заката. Рукн-ад-Дин старался хранить спокойствие.

– Господина наверняка мучит жажда, – продолжал он, надеясь, что не перебарщивает с любезностями. – Отдохни здесь, в тени. Мои люди принесли лед, чтобы окружить нас прохладой.

Хулагу пробурчал что-то невнятное. Мужчине с безвольным лицом, стоящему перед ним, он не доверял настолько, что не собирался даже демонстрировать свое владение арабским. Вспомнилось предложение Илугея пойти вместо него. Орлок стал гадать, тот ли этот человек, за кого себя выдает. Но гостеприимный жест Рукн-ад-Дина сделал свое дело, и Хулагу соизволил войти. Стул повернули спинкой к слугам, и царевич, нахмурившись, отдал короткий приказ своим людям. Монгольский воин вошел в палатку следом за Хулагу, каждым своим шагом источая опасность. Рукн-ад-Дин не шевельнулся, когда стул поволокли по ковру к шелковой стене палатки. Наконец Хулагу уселся, жестом отослав своего воина и слугу с высокими стаканами на подносе.

– Я приказывал разрушить ваши крепости, – проговорил монгол. Он положил руки на колени и сидел прямо, готовый вскочить в любое мгновение. – Приказ выполнен?

Пока переводчик говорил, Рукн-ад-Дин прочистил горло и пригубил напиток. Он не привык, что к делам переходят так быстро, и нервничал. Исмаилит думал, что переговоры растянутся на целую ночь, а то и часть следующего дня захватят, но под жестким взглядом Хулагу залпом выпалил часть обещаний. Отцовские наказы забылись быстрее, чем растаял лед в стакане.

– По моим сведениям, господин, работы над крепостью в Ширате начнутся весной. К концу года она исчезнет, и ты доложишь хану, что мы тебе повиновались.

Рукн-ад-Дин сделал паузу для перевода, но реакции Хулагу не дождался и заставил себя продолжать. Отец велел растолковать монголам, что крепость – это тысячи тонн камней, на разборку которых нужны месяцы. Если Хулагу примет объяснение, окончание работ можно будет откладывать снова и снова. Вопреки колоссальным усилиям, на разборку твердынь уйдут годы. Вдруг к тому времени далекий хан сломает шею или несметное войско Хулагу изберет себе другую цель…

– Шират высоко в горах, господин. Не так просто уничтожить то, что незыблемо стояло тысячелетиями. Однако мы понимаем, что тебе угодно доложить об успехе своему брату хану. Мы приготовили ему дары, золото и драгоценные камни для украшения города.

Впервые с начала встречи в глазах у Хулагу вспыхнул интерес, и Рукн-ад-Дин приободрился.

– Покажи, – велел монгол.

Перевод тоже получился коротким.

– Господин мой, они не здесь. Мы с тобой оба служим влиятельным людям. Я посланник своего отца, а ты, господин, говоришь от имени хана. Мне велено предложить тебе тысячу золотых слитков размером с палец и два ларца динаров.

От таких посулов Рукн-ад-Дина прошиб пот. Этого хватит, чтобы основать небольшой город. Между тем монгольский царевич слушал переводчика абсолютно безучастно.

– Вы принимаете дары от союзников? – настойчиво спросил Рукн-ад-Дин.

– Нет, мы принимаем дань от прислужников, – ответил Хулагу, терпеливо дождавшись перевода. – Ты высказался, Рукн-ад-Дин. Ты сказал то, что тебе поручили сказать. Теперь послушай меня. – Царевич остановился, чтобы его слова перевели. – Моя цель – Багдад, центр ислама, и я его возьму, ты меня понял?

Рукн-ад-Дин кивнул, чувствуя себя не в своей тарелке.

– По сравнению с этой целью ваша община – сущий пустяк. В память о деде я мог бы спалить ваши крепости, но ты предложил мне золото и дружбу. Это хорошо. Меня устроит, если привезете золота в два раза больше, уничтожите две крепости и поклянетесь в верности мне и моей семье. – Хулагу дождался перевода, чтобы увидеть реакцию Рукн-ад-Дина. – Но тебе я ничего обещать не стану. Ты сам упомянул, что мы оба служим влиятельным людям. Когда вернусь к брату, он спросит, говорил ли я с Сулейманом. Других вариантов нет, понимаешь? Мир между нашими семьями возможен, но только после того, как я потолкую с твоим отцом. Отведи меня в Аламут, чтобы мы с ним встретились.

Рукн-ад-Дин с трудом подавил радость. Он так боялся, что монгольский царевич отвергнет все его предложения, а то и попробует убить прямо в палатке. Впрочем, к радости примешивалось подозрение: вдруг Хулагу ухватится за шанс подвести войско к древней твердыне? Еще неизвестно, найдут ли проводники царевича крепость без подсказки. Рукн-ад-Дин подумал о неприступной твердыне, единственная тропа в которую ведет через голые скалы. Пусть подойдут и посмотрят. Метальни и пушки на такую высоту не поднять. Пусть веками ревут и бушуют у подножия, до вершины им не добраться.

– Я исполню твою волю, господин. Отправлю гонцов, и тебя встретят как друга и союзника. – Тут во взгляде Рукн-ад-Дина мелькнула хитреца, и он горестно покачал головой. – Что касается золота, вряд ли столько сыщется в целом мире. Если примешь в дар первую часть, остальное сделаем данью и разделим на ежегодные выплаты.

Только сейчас Хулагу улыбнулся. Вряд ли юноша понимал, что его жизнь в руках монгольского царевича.

* * *

Сулейман глубоко вдохнул горный воздух с легкой примесью запаха овечьего навоза. Чудо, каких мало, памятник мастерству и дальновидности предков, лужок для выпаса скота скрывался за Аламутом. Стадо паслось в тени невысоких деревьев, Сулейман часто приходил сюда, когда хотел спокойно подумать. Лужок занимал лишь несколько акров, его хватало для дюжины тучных овец и шести коз. Овечья шерсть блестела на солнце, беспрестанное блеянье исцеляло душу. Некоторые животные бесстрашно приближались к Сулейману в надежде на угощение. Тот улыбался и показывал пустые руки. Он считал себя пастырем, но пас не только животных, но и людей.

По мягкой земле Сулейман дошел до голой скалы, обрамлявшей луг с одной стороны, погладил ее рукой. Здесь стояла хижина с мешками корма для скота и серыми соляными блоками, которые животные так любили лизать. Сулейман аккуратно проверил корм: плесень отравит его драгоценный скот. На какое-то время он забылся за этим занятием – переносил мешки на свет и проверял их содержимое. Здесь и сейчас не верилось, что его клану грозит полное истребление.

С теми, кто решил уничтожить его, договориться непросто. Сулейман надеялся на успех сына, хотя не слишком в него верил. Монгольский царевич пожелает увидеть Аламут, узнает дорогу через лабиринт горных долин и наконец осадит крепость. Местные жители начнут голодать. Сулейман обреченно глянул на лужок: овец и коз надолго не хватит. В Аламуте, как правило, жили человек шестьдесят-семьдесят и примерно столько же слуг. Поселение небольшое, и без золота, которое платят за их труды, ассасинам не продержаться. Сопротивляться мощи монголов он сможет не лучше, чем его отец – Чингисхану. Сулейман поморщился, осознав, что выбора нет. Трое его людей на заданиях, им скоро заплатят. Он мысленно перебрал купцов, которых велено убить его людям. Пока те трое не выполнят заказы, не вернутся. В Аламуте еще восемнадцать мастеров, владеющих искусством беззвучного убийства. Очень хотелось разослать их всех по заданиям, но на деле они лишь помешают друг другу. К массовым убийствам ассасинов не готовят. Их учат бесшумно приблизиться и нанести смертельный удар, рукой или оружием. В молодости Сулейман убил богатого купца, вначале опоив его вином с дурманом; купец заснул, и Сулейман зажал ему рот и нос. Следов на теле не осталось, и то убийство до сих пор считалось почти идеальным…

Он вздохнул, вспомнив счастливые времена. Монголы не уважают традиций и, видимо, не боятся мести. Ассасинов придется подослать к самому хану, наверное, во время осады. Сулейман не сомневался, что хан прогневается, узнав о гибели брата, как бы ему ни подали эту новость. Старик рассчитал, сколько времени у Мункэ займут странствия и как лучше подготовиться к встрече хана и царевича. Он еще надеялся откупиться от монголов или обмануть их, но роль пастыря заставляла предусмотреть все варианты.

Задумавшись, старик не заметил, как из тени хижины выбрался Хасан. Сулейман смотрел на другой конец луга, заслонив глаза от лучей садящегося солнца. Неожиданно Хасан рванул вперед и плоским камнем ударил старика по виску. Раздался треск, и Сулейман вскрикнул от боли и удивления. Перед глазами потемнело. Он качнулся в сторону и чуть не упал. Сначала подумал, что камень откололся от скалы, и стал вяло ощупывать лицо: нет ли крови. Хасан ударил снова. Старик рухнул на землю.

Глотая кровь из разбитого рта, он поднял голову, силясь понять, в чем дело. Увидел Хасана и окровавленный камень, который юноша так и сжимал в руке.

– Зачем, сынок? Зачем ты так? Разве я не был тебе отцом? – прохрипел старик.

Он видел, что Хасан во власти сильнейших эмоций и дышит, как пес, перегревшийся на солнце. Содеянное глубоко потрясло юношу. Старик протянул ему руку, едва перед глазами перестало кружиться.

– Хасан, помоги мне встать, – тихо попросил он.

Тот приблизился, и Сулейману показалось, что он действительно поможет. В самый последний момент Хасан снова замахнулся и ударил старика по лбу, пробив ему череп. Больше Сулейман не услышал ничего, даже как молодой идиот с рыданиями бежит обратно в крепость.

Что греха таить, Аламут потряс Хулагу. Камень, из которого сложили крепость, отличался от местных скал. Орлок не представлял, ценою какого труда естественную расселину расширили при помощи молотов и клиньев, уложили в нее плиты, а потом – камень за камнем, пока все это не вписалось в окрестный пейзаж.

Хулагу поднял голову, запрокинул ее, потом еще сильнее. Как ни поднимай пушки, они в лучшем случае лишь поцарапают стены; смертоносные ядра камушками поскачут по ним. Из долины крепость не достать: нечем. По скалам тянется узкая тропка. Ворота штурмом не возьмешь: на тропке больше двух человек зараз не уместятся, третий полетит вниз с высоты нескольких тысяч футов.

Путь до крепости получился неблизкий. Хулагу понимал, что без Рукн-ад-Дина вряд ли нашел бы ее. Десять тысяч воинов обшарили бы каждую окрестную долину, каждый тупичок, но потратили бы на это месяцы. Проводники казались ошеломленными не меньше, чем монголы. Хулагу подозревал, что вести его воинов они согласились только из страха.

С Рукн-ад-Дином напряжение возникло лишь однажды. Юноша настаивал, что на последнем этапе при Хулагу должен остаться лишь один охранник. Условия дозволено ставить тому, за кем сила, а она была явно не за исмаилитом. Стоило Хулагу перечислить варианты пыток, к которым он обычно прибегает, чтобы выпытать секреты, как Рукн-ад-Дин притих. Он больше не гарцевал, расправив плечи, и не болтал со своими людьми. Посланцы Аламута наконец поняли: вопреки красивым словам и торжественным обещаниям, они фактически в плену.

Тем не менее вид крепости поколебал решимость Хулагу. Часть его войска приближалась к Багдаду, и царевичу совершенно не улыбалось устраивать здесь двухгодичную осаду. Царевич подошел к началу тропки и увидел, как по ней спускаются люди – видать, посланцы отца Рукн-ад-Дина. Орлок с досадой оглядел крутые ступеньки и, поддавшись порыву, велел одному из своих воинов подняться по ним. Он надеялся, что коренастые монгольские кони справятся. Они же проворные и знакомы с горами.

Хулагу с интересом следил, как одинокий всадник ведет коня к первому повороту в сотнях футов над головами у остальных. Члены его свиты шепотом делали ставки. Вот один выругался. Хулагу заслонил глаза от солнца, чтобы посмотреть вверх.

Мгновение спустя конь и всадник упали вниз. Гулкое эхо разнесло грохот по окрестным холмам. Оба погибли. Хулагу выругался сквозь зубы, а Илугей радостно собрал серебряные монеты у заключивших пари.

Спускавшиеся по ступенькам глянули вниз и, прежде чем двинуться дальше, обменялись жестами. Когда наконец спустились на землю, оба оказались в поту и в пыли. Ассасины торопливо поклонились монголам, но смотрели только на Рукн-ад-Дина. Они кланялись ему, когда Хулагу спешился и подошел к ним.

– Господин, ваш отец погиб, – проговорил один.

Рукн-ад-Дин вскрикнул от боли и горя, а царевич усмехнулся.

– Видимо, по тропе меня поведет новый властитель Аламута, да, Рукн-ад-Дин? Мои люди пойдут первыми. Держись рядом. Не хочу, чтобы в час скорби ты покончил с собой.

Рукн-ад-Дин смотрел на него тусклыми от отчаяния глазами. Он выслушал Хулагу и, ссутулившись, как в бреду побрел за первым из монголов, поднимавшихся по тропе к горной крепости.

Глава 16

Под золотыми и красными бликами солнца Хубилай привел свое несметное войско на берег реки. Он разведал местность и остановил людей, завидев переправу, отмеченную на карте. По ту сторону широкой полосы темной воды ждал командир сунцев. Он понимал, что рано или поздно варвары пересекут реку, вероятно, сегодня же вечером. Сгущались сумерки, и Хубилай ухмыльнулся, заметив, что колонны сунцев чуть приблизились к броду, готовясь к предполагаемой атаке монголов. Два огромных войска смотрели друг на друга через струящуюся преграду. Хубилай представлял смятение сунских командиров, не понимающих, почему враг не атакует. Бедняги, наверное, сон потеряли.

Пока не сгустилась тьма, канониры монголов закончили подготовку – разметили позиции, расставили защищенные факелы. Луна еще не взошла, а десятки добровольцев уже с трудом подняли пушки на места. В то же время основную силу расположили дальше от реки. У сунцев подобных маневров Хубилай пока не замечал и не хотел, чтобы кого-то из их командиров осенила подобная мысль. Эту ночь воины впервые проведут не в лагере, а в седле или возле своих коней. Их семьи отвели на милю, подальше от опасности. «Что сейчас делает Чаби?» – думал Хубилай. Она понимала, сколь опасна сегодняшняя ночь, хотя не выказала ни тени страха, точно ее мужу никто не мог причинить вреда. Хубилай знал ее достаточно, чтобы почувствовать фальшь, но все равно ободрился. Желание не предстать никчемным слабаком в глазах жены и сына стимулировало лучше любой кары Мункэ.

Медленно взошла луна, а Хубилай стоял и смотрел на нее, пытаясь почесать влажными пальцами тело под доспехами. Сейчас бы легкое платье! Здесь, на юге, ночью непривычно тепло. Хубилай нервничал. Пушки он завалил ветками, чтобы скрыть их от врагов. Вряд ли сунцы разгадали его маневр. Само по себе это неважно, это лишь кратковременное замешательство. Настанет утро, враги отведут войска от брода и восстановят порядок. Молодой и горячий командир уже воспользовался бы ситуацией: перебил бы вражеский авангард и обратил сунцев в бегство. Хубилай усмехнулся. Он хотел большего. Главное – не упустить момент.

Хубилай всмотрелся во тьму, ожидая сигнал. Уже несколько дней он почти не разговаривал с Урянхатаем, обмениваясь лишь односложными приветствиями. Орлоку явно претило старшинство Хубилая, из формального неожиданно превратившееся в реальное. Царевич чувствовал, что тот затаился и ждет его промаха. От предстоящей битвы зависело очень многое, и Хубилай не на шутку тревожился. Следовало не только разбить сунцев, но и доказать своим военачальникам, что он способен командовать. В глазницах родилась тупая боль. Не сходить ли к шаману за порошком из ивовой коры или листьями мирта?.. Нет, позиции покидать нельзя, только не в такой момент.

* * *

Баяр увидел, как всходит луна, и пустил коня медленным шагом. По самым точным его подсчетам, он находился на одном берегу с сунским войском, менее чем в десяти милях к северу. Они с Хубилаем договорились потратить еще пару дней, чтобы перебросить побольше людей на плотах из овечьих шкур. Реку пересекли три тумена. Львиную долю времени заняла переправа коней и оружия. Слава небесному отцу, плоты выдержали. Баяр чувствовал, что воины рвутся в бой. Если повезет, сунцы даже не поймут, что три тумена отделились от войска Хубилая. Баяр пришпорил коня, рассчитав скорость, чтобы и лишнего времени не затратить, и коней не загнать. Десять миль для монгольских коней – не испытание. Луна не достигнет зенита, как кони домчат своих всадников куда нужно – если понадобится, галопом.

Чем дальше от реки, тем тверже почва; препятствий немного. Хотя даже в самых благоприятных условиях ни один всадник ночные скачки не жаловал – падения и увечья не были редкостью. Но Баяр все равно радовался приказу Хубилая. Воины обожали внезапные атаки, и их командир предвкушал предстоящее удовольствие. Радовало и то, что Урянхатай остался на том берегу. Орлок всю дорогу издевался над плотами из шкур, и Баяр с удовольствием уплыл от его мрачного взгляда. Расположение Хубилая стало приятным сюрпризом. Для ханского брата многое было внове, да и враг достался один из самых могущественных в истории… Баяр улыбнулся: нет, Хубилая он не подведет.

* * *

Небо вдали прочертила яркая искра. Отсюда она казалась ниточкой света, которая исчезла, едва вспыхнув. Хубилай, отчаянно боясь пропустить сигнал, упорно смотрел в одну точку, одновременно пытаясь хоть как-то расслабить затекшую шею. Но вот Баяр добрался до места и зажег китайскую ракету. Не успел Хубилай отдать приказ, вспыхнула вторая ракета, запущенная на случай, если командующий пропустит первую. С другого берега послышались приказы, отдаваемые испуганными голосами.

– Стрелять по моему сигналу! – закричал Хубилай.

Он спешился и шагнул к своему орудию – длинной трубе с порохом. Поднес к ней факел, зажег фитиль и отступил, глядя, как огонек с шипением ползет вверх и разгорается.

Канониры терпеливо ждали сигнала, а когда увидели, над рекой загремели их мощные орудия. Оба берега озарили вспышки, ослепляя тех, кто смотрел во мрак. Куда упали первые ядра, было непонятно, но, заслышав вдали вопли, канониры засмеялись, вытерли дула и перезарядили пушки – загрузили мешки пороха и приладили к запалам сухие камышинки. Пушки изрыгали пламя, но самих ядер, летящих над водой, видно не было. Хубилай все время размышлял, как повысить скорострельность. Паузы между выстрелами слишком долгие, зато вдоль берега выстроились почти сто пушек – все, что удалось подтянуть к реке. Огневая атака наверняка получится разрушительной. Хубилай представил, как сунцы смотрят на яркие вспышки, а потом через их лагерь несутся ядра. Многие из них раскалывались в момент выстрела, сокращая дальность полета, зато по траектории выстрела неслись осколки.

Любой другой ночью сунские солдаты быстро отступили бы. Хубилай жалел, что не слышит тумены Баяра, но шум стоял слишком сильный – пушки палили одна за другой. Он ждал, сколько мог, потом послал в ночное небо вторую ракету. Грохот стих – канониры увидели сигнал, хотя, судя по треску, несколько орудий еще стреляли. Потом воцарились абсолютный мрак и тишина. Хубилай прислушался, уловил вдали другой, нарастающий звук и засмеялся, узнав монгольских барабанщиков, отбивавших дробь во тьме противоположного берега.

* * *

К ночным битвам Баяр не привык. Сначала он увидел сигнальную ракету, а потом берег озарили вспышки золотого света – это волной накатывало разрушение. Однажды Баяр попал в «сухую грозу» – густой воздух то и дело прореза́ли зигзаги молнии. Сейчас творилось нечто подобное, но каждая вспышка сопровождалась грохотом и высвечивала хаос в лагере сунцев. Баяр надеялся, что, когда его воины проникнут во вражеский лагерь, Хубилай остановит огонь. Яркие вспышки позволяли стрелять из лука, и, почти бездумно, Баяр принялся опорожнять свой колчан. При таком свете как следует не прицелишься, но ведь стрелы летели стеной: вслед за ним тетивы натянули тысячи воинов. Баяр потерял счет выпущенным стрелам. Вот пальцы схватили пустоту – в колчане ничего не осталось. Военачальник выругался, прицепил его к седлу и вытащил меч. Тысячи воинов сделали то же самое.

* * *

Сунцы слышали приближение монголов, но после ночного обстрела их стройные ряды сильно поредели и смешались. Успех Хубилая превзошел его собственные ожидания. Сунские воины облепили берега, чтобы воспрепятствовать ночной переправе, которую они ждали. Ядра монголов превратили плотные группы ожидающих атаки в кровавое месиво. Сунцы гибли тысячами. Авангард исчез: перепуганные воины удирали от жутких невидимых ядер, проносящихся по лагерю. Воины со всех ног убегали из зоны обстрела. Иные бросали щиты, мечи и неслись прочь.

Из мрака во врагов полетели стрелы воинов Баяра. Сунцы оказались между молотом и наковальней. В панике они, спасаясь от смерти, устроили столпотворение. Авангард монголов налетел на мечущихся сунцев и принялся кромсать их на полной скорости. Кони и люди сбились в одно месиво. Упал даже конь Баяра, врезавшись в группу воинов и развалив ее. Седок рухнул наземь и перелетел через кого-то, истошно орущего ему в ухо. В тот миг канонада стихла, и Баяр покатился по земле, борясь с невидимым врагом. Меч он потерял, но руки защищали тяжелые рукавицы, и военачальник колотил невидимого противника, пока тот не затих.

В войске сунцев воцарился полный хаос. Баяр выругался, когда кто-то в него врезался, но неизвестный вскочил и помчался прочь. Враги не представляли численности и силы противника, атаковавшего их в ночи, а их командиры окончательно потеряли контроль над ситуацией. Тумены сомкнули ряды и теперь правили коней вперед, уничтожая всех на своем пути.

В лунном свете Баяр увидел всадника и, пока не опустился занесенный над ним меч, закричал:

– Слезай с коня! Если поранишь меня, тебе отрежут уши!

Всадник тут же спешился и отдал поводья. Надвигалась новая шеренга монгольских воинов, и Баяру снова пришлось кричать, чтобы его узнали. Оставлять пленного нельзя – свои зарежут, – и военачальник посадил его за собой. Конь фыркнул, возмущенный двойной ношей. Баяр успокоил его, почесав за ушами, и погнал к предыдущему ряду. Тумены растянулись по сунскому лагерю; иные воины хватали фонари, поджигали телеги и палатки. В отблесках пламени Баяр снова почувствовал себя на поле боя, зрелище потрясло его и восхитило. Сунцы, конные и пешие, удирали по ковру из тысяч трупов. Тумены продолжали убивать, и поменять шеренги местами Баяр приказал скорее из желания испытать ехавших сзади, чем поберечь авангард.

В ответ на его приказ затрубили в сигнальные рога. Первые пять шеренг замерли, вперед выдвинулась следующая, с ней и Баяр. Он проскакал мимо задыхающихся воинов, перемазанных кровью врагов. Они сидели сгорбившись, держась за луку седла. Многие окликали выдвигающихся вперед, спрашивали, где те были в разгар битвы. Баяр ухмыльнулся, радуясь, что настроение у всех хорошее. Огненные отблески стали ярче – палаток поджигалось все больше. Впереди метались сунцы, удирая от темной массы всадников. Баяр заметил коня без седока и придержал своего скакуна, чтобы незнакомый спутник сел в седло. Вон лежит погибший воин, а у него – вот здорово! – колчан с шестью стрелами. Баяр на миг спешился, перевернул труп и, раз меча у него не нашлось, поднял с земли длинный нож. Его шеренга ускакала вперед без него. Резня началась снова, и Баяр пустил коня галопом, чтобы нагнать своих воинов.

* * *

Хубилай истомился в ожидании. Во мраке слышались звуки битвы – грохот, крики гибнущих воинов и коней. Он не представлял, как дела у Баяра, и отчаянно мечтал о свете. А если пустить сразу несколько ракет? Поле битвы они, конечно, озарят, но ненадолго. Мысль, тем не менее, показалась дельной, и Хубилай решил взять ее на заметку.

– Хватит ждать! – сказал он самому себе.

Из рулона промасленной ткани царевич вытащил еще одну ракету и поставил на подставку головкой к небу. Ввысь ракета взмыла, свистя, как фигурная стрела, которую порой используют монголы. Тумены, оставшиеся при Хубилае, ждали сигнала и, увидев ракету, начали переправляться. Если противоположный берег до сих пор находится под контролем сунцев, переправляться придется без должной страховки и осторожности. Лучники могли бы их прикрыть, да во тьме толком не прицелишься. Хубилай обнажил меч: его тяжесть успокаивала.

Конь царевича вошел в воду у переправы, с тысячами других пытаясь перейти реку легким галопом. Конь угодил в яму, споткнулся, и всадник быстро спрятал меч в ножны. Лучше так, чем потерять. Хубилай покраснел от смущения: чтобы сохранить равновесие, понадобились обе руки, и теперь он отчаянно ими размахивал.

Конь фыркал и ржал. Наконец он забрался на берег и вместе с другими поскакал дальше. Хубилай не совладал бы с ним при всем желании, поэтому сломя голову мчался на звуки битвы. Планы, которые он составил, мигом рассыпались: царевич не понимал ни где какой тумен, ни куда скачет сам. Палатки горели, в отблесках пламени он видел великое множество людей. Опасался лишь одного – по ошибке напасть на тумены Баяра. Бесполезно надеяться уловить монгольскую речь или дробь барабанов. Шум, который поднимали кони, топил любые звуки, да еще при переправе Хубилаю в ухо попала вода, и он наполовину оглох.

Ярдов за двести от Хубилая первые ряды переправившихся встретились с сунскими воинами, удирающими от туменов Баяра. До переправы монголы не натягивали тетиву на луки и до столкновения с врагом едва успели обнажить мечи. Остановить или развернуть их в другую сторону Хубилай не мог. Зажатый меж несущимися лошадьми, он неотвратимо двигался вперед. Постучал себя по виску, чтобы прочистить ухо, и ощутил, как сильно воздух пахнет кровью. Понемногу Хубилай начал осознавать, что вопреки всем плюсам внезапной ночной атаки велика опасность хаоса. Впереди он услышал громкие голоса и вопли торжествующих монголов, которые не спутаешь ни с чем. По положению луны он попробовал определить, который час, и спросил себя, куда пропал Урянхатай. Своего орлока он не видел с начала канонады. Вопли усилились, и Хубилай поскакал на них, ведомый еще и заревом горящих палаток: огонь распространялся по речной долине.

Хубилай остановился, узрев три горящие повозки, поваленные рядом друг с другом. К своему огромному облегчению, он увидел там Баяра, который выкрикивал приказы и наводил подобие порядка. Баяр заметил Хубилая, ухмыльнулся и подъехал к нему.

– Добрая половина врагов сдались, – объявил он.

Пропахший кровью и дымом, военачальник ликовал. Хубилай старательно изобразил холодное равнодушие, вдруг вспомнив, что нужно держаться с достоинством, панибратство исключено. Баяр будто и не заметил этого.

– Мы разбили их лучшие полки, – продолжал он. – Уцелевшие сложили оружие. До восхода солнца подробности не выясню, только этой ночью контратака маловероятна. Победа за тобой, господин.

Хубилай вложил в ножны неокровавленный меч. Горы трупов вызывали чувство нереальности. Все получилось, но в голове крутились десятки моментов, когда можно было поступить иначе.

– Попробуй использовать сигнальные ракеты для освещения поля боя, – сказал он.

Баяр недоуменно на него посмотрел. Он видел молодого человека с промокшими ногами, который развалился в седле. Хубилай ждал ответа, и Баяр кивнул.

– Разумеется, господин. Приступлю завтра же. Мне еще нужно до конца разобрался с пленными. Связываем сунцев их же одеждой, которую рвем на длинные полосы.

– Да, конечно, – ответил Хубилай. Он глянул на восток, но заря и не думала заниматься. Появилась неожиданная мысль, и, заговорив снова, царевич улыбнулся.

– Пришли ко мне орлока Урянхатая. Хочу услышать его оценку нашей победы.

Баяр кивнул, сам подавив усмешку.

– Слушаюсь, господин. Пришлю его, как только разыщу.

Взошло солнце, и пред Хубилаем предстало жуткое поле отгремевшей битвы. Ему казалось, что масштаб разрушений сравним с тем, что он читал о сражении у перевала Барсучья Пасть на севере империи Цзинь. Слетелись миллионы мух, а погибших было столько, что и захоронение, и даже сожжение исключались. Оставалось бросить трупы – пусть гниют и сохнут.

Поначалу заря принесла радостное возбуждение – тумены поймали остатки сунских полков, а семьи монгольских воинов медленно и осторожно переправились через реку. Солнце еще не взошло, а победители, наполнив колчаны стрелами, выехали и обыскали разбежавшихся врагов. Их тысячами возвращали к реке, обезоруживали и связывали с остальными. Монгольские женщины и дети собрались посмотреть, кого одолели их бесстрашные отцы, братья и мужья.

Во время битвы Яо Шу держался в основном лагере. Через реку он переправился с семьями, когда достаточно рассвело, чтобы ехать верхом без опаски. К полудню он сидел в юрте Хубилая, которую тот велел поставить на поле боя. Чаби уже была там и с тревогой смотрела на своего измученного мужа. Она суетилась вокруг него, выкладывала чистую одежду и предлагала еду каждому, кто заходил поговорить с Хубилаем. Кивнув, Яо Шу взял у нее чашу с похлебкой и принялся быстро есть, чтобы не обидеть. Чаби смотрела на него, пока миска не опорожнилась. Яо Шу сидел на низкой койке, держа в руках свитки пергамента, которые следовало прочесть царевичу, и ждал, когда ему позволят это сделать. Правила этикета следовало соблюдать даже после битвы.

В юрту вбежал Чинким и заскользил, пытаясь резко затормозить. Глаза у него едва не вылезали из глазниц. Яо Шу улыбнулся мальчишке.

– Там столько пленных, – начал Чинким. – Папа, как ты их одолел? Я всю ночь смотрел на вспышки и слушал гром. Глаз не сомкнул!

– Он спал, – негромко возразила Чаби. – Храпел, как его отец.

Мальчик обжег мать презрительным взглядом.

– Вот и неправда! Я волновался и не мог заснуть. Я видел человека без головы! Папа, как ты одолел столько врагов?

– Составил хороший план, – ответил Хубилай. – Да, Чинким, мне помогли хороший план и хорошие люди. Спроси Урянхатая, как мы победили. Он тебе объяснит.

Мальчишка с благоговением глянул на отца, но покачал головой.

– Он не любит разговаривать со мной. Жалуется, что я задаю слишком много вопросов.

– Урянхатай прав, – отозвалась Чаби. – Вот тебе похлебка. Съешь ее в другом месте. Твоему отцу нужно поговорить со многими людьми.

– Я хочу послушать! – Чинким чуть ли не плакал. – Я не буду шуметь, обещаю!

Чаби дала сынишке подзатыльник и сунула ему миску с похлебкой. Мальчуган убежал, снова одарив мать свирепым взглядом, который она словно не заметила.

Хубилай уселся, взял у жены похлебку для себя и быстро съел. Когда закончил, Яо Шу зачитал ему сводку о погибших, раненых, а также о трофеях. Монотонный голос советника убаюкивал, и через какое-то время Хубилай жестом велел ему остановиться.

– Довольно, я уже ничего не воспринимаю, – посетовал он, чувствуя, как режет и жжет опухшие глаза. – Приходи вечером, когда я передохну.

Яо Шу поднялся и отвесил поклон. Он учил Хубилая еще в те времена, когда тот был мальчиком, и теперь не знал, как показать, что гордится им. Под командованием царевича монголы одолели противника, численностью превосходящего их вдвое, да еще на чужой территории. Самые быстрые гонцы уже везли весть в Каракорум. На цзиньской земле они передадут весть ямщикам, та полетит еще быстрее и через несколько недель попадет в столицу.

У двери юрты Яо Шу остановился.

– Господин мой, орлок Урянхатай ждет вашего решения касательно пленных. У нас… – Яо Шу заглянул в свиток, испещренный цифрами, и развернул его на длину руки, чтобы зачитать данные. – Сорок две тысячи семьсот пленных, большинство из них ранены.

Хубилай поморщился – число было огромным – и потер глаза.

– Накормите пленных из их собственных припасов. Что дальше, решу потом…

Он осекся, потому что в юрту снова влетел Чинким. Мальчишка побледнел и дышал с трудом.

– В чем дело? – спросила Чаби. Сын ответил лишь безмолвным взглядом.

– В чем дело, сынок? – спросил Хубилай и потрепал Чинкима по макушке. Ласка вывела мальчика из транса, и он выпалил, шумно вдыхая воздух:

– Там пленных убивают! – Взгляд мальчишки зацепился за ведро у двери, словно оно могло понадобиться.

Хубилай опешил: такого приказа не было. Не сказав ни слова, он вытолкнул сынишку из юрты. Навстречу ему направлялся Баяр. Хубилаю он явно обрадовался. По сигналу слуги привели коней, двое военачальников оседлали их и поскакали по лагерю.

Яо Шу с опаской глянул на своего коня. Верхом он ездить не любил, но Хубилай с Баяром уже ускакали. Чинким выбежал из юрты и стремглав кинулся за ними. Яо Шу со вздохом подозвал молодого воина, чтобы тот помог сесть в седло.

Пленных Хубилай увидел куда раньше, чем Урянхатая. Сорок тысяч пленных стояли на коленях длинной, тающей вдали шеренгой, и ждали, низко опустив головы. Иные негромко переговаривались или поднимали головы, завидев его, но большинство казались безучастными – в их горестных лицах читалась горечь поражения.

Хубилай выругался сквозь зубы: на его глазах орлок жестом отдал приказ молодым воинам. Десятки обезглавленных трупов уже лежали аккуратными рядами, а пока Хубилай подъезжал, воины махнули мечами, и наземь упали новые тела. Стоявшие рядом с казненными застонали от ужаса. Стон наполнил Хубилая гневом, но, пока не перехватил взгляд Урянхатая, он заставил себя сдержаться. Перед воинами орлока унижать нельзя, как бы ему этого ни хотелось.

– Я не отдавал приказа казнить пленных, – проговорил царевич. Он намеренно остался в седле, чтобы смотреть сверху вниз.

– Господин, я не хотел беспокоить тебя по пустякам, – отозвался Урянхатай с тенью удивления. Он словно не понимал, зачем брат хана мешает ему выполнять свои обязанности.

Хубилай снова разозлился и снова взял себя в руки.

– Сорок тысяч человек пустяком не назовешь. Они сдались мне, их жизнь под моей защитой.

Урянхатай заложил руки за спину и стиснул зубы.

– Господин, пленных слишком много. Ты же не намерен их отпускать? Мы столкнемся с ними снова, если…

– Орлок, свое решение я тебе объявил. Пусть пленных накормят, а раненых осмотрят. Потом мы их отпустим, а ты придешь ко мне в юрту для разговора. На этом всё.

Урянхатай молча переваривал приказ. Молчал он чуть дольше, чем следовало, потом кивнул. Еще немного, и разгневанный Хубилай лишил бы его поста.

– Слушаюсь, господин, – наконец проговорил орлок. – Извини, если что не так.

Царевич не удостоил его ответом. При разговоре присутствовали Яо Шу и Баяр. Прежде чем продолжить, Хубилай взглянул на Яо Шу и на беглом мандаринском, а затем и на ломаном кантонском обратился к пленным, которые могли его слышать:

– Дарую вам жизнь и возможность вернуться домой. Рассказывайте об этом. Разносите весть о битве и милостивом отношении к вам. Вы – подданные великого хана и находитесь под моей защитой.

Яо Шу удовлетворенно кивнул, а Хубилай развернул и пришпорил коня. Спиной он чувствовал злой взгляд Урянхатая, но не особо тревожился. На сунские города царевич имел свои виды и строил планы, которые не осуществишь, убивая безоружных.

По пути к своей юрте Хубилай встретил сына: Чинким бежал, низко наклонив голову, и громко пыхтел. Царевич натянул узду, подхватил мальчишку и усадил его в седло за собой. Какое-то время они ехали молча, потом Хубилай почувствовал, что сын беспокойно ерзает. Да, в тот день Чинким навидался ужасов. Отец потрепал мальчишку по ноге.

– Ты не позволил убивать людей? – спросил тот тонким голоском.

– Не позволил, – отозвался Хубилай и почувствовал, как Чинким расслабился и прильнул к нему всем телом.

* * *

В Аламуте царили тишина и покой. Хулагу не слишком жаловал города, но суровая крепость поразила его до глубины души. Себе на удивление, он искренне жалел о том, что ее придется уничтожить. Орлок стоял на самой высокой стене и смотрел на горы, тянущиеся на многие мили. А если оставить сотню семей, чтоб берегли крепость для хана? Нет, это пустая фантазия… За главными постройками Хулагу увидел лужок; стадо, которое там паслось, и несколько человек не прокормит. Крепость настолько изолирована, что не наладишь ни торговлю, ни другую связь с внешним миром. Перевалов Аламут не охранял и вообще не обладал стратегической ценностью. Ассасинам он подходил идеально, другим – нет.

По пути Хулагу перешагнул через труп молодой женщины, стараясь не встать в липкую лужу крови вокруг ее головы. Он глянул на погибшую и нахмурился: она была красавицей. Наверное, лучник выпустил стрелу издалека… Досадно!

Чтобы подняться в крепость, двести человек потратили целый день. Тропка узкая, воины взбирались по одному в ряд. Рукн-ад-Дин не мог поделать ровным счетом ничего, а броситься вниз со скалы не хватило смелости. Вообще-то ему не позволили бы, но попробовать стоило. Спокойно и последовательно монголы растекались по комнатам и коридорам крепости, а исмаилиты стояли и смотрели, тщетно ожидая указаний от Рукн-ад-Дина. Когда начались убийства, они разбежались, чтобы защитить свои семьи. Хулагу улыбнулся воспоминаниям. Его воины прочесали Аламут, комнату за комнатой, этаж за этажом, истребляя все живое. На время группа ассасинов забаррикадировалась в комнате, но дверь не выдержала ударов топором, и их уничтожили. Другие сопротивлялись. Через бойницы Хулагу смотрел на внутренний двор – там лежали трупы его воинов. Их погибло тридцать шесть, куда больше, чем мог предположить орлок. Многих погубили отравленные клинки: там, где простой меч оставил бы не опасную для жизни рану, отравленный быстро убивал. К утру в живых из врагов остался лишь Рукн-ад-Дин, который нынче в полном отчаянье сидел во дворе.

«Пора тут заканчивать», – решил Хулагу. Людей он оставит, но чтобы уничтожить крепость, а не чтобы обжить ее. Сам задержаться не может – только не когда Багдад сопротивляется его войску. Разыскать ассасинов было рискованным делом, в чем-то непозволительной роскошью, но Хулагу не жалел. Пусть недолго, но он шел по стопам Чингисхана.

Целая вечность ушла на то, чтобы спуститься по внутренней каменной лестнице крепости. Наконец царевич выбрался на яркое солнце, жмурясь после полумрака. Рукн-ад-Дин сидел, подтянув колени к груди, его покрасневшие глаза выдавали сильное волнение. Завидев Хулагу, он нервно сглотнул, уверенный, что сейчас умрет.

– Вставай! – велел ему победитель.

Один из монгольских воинов сильно пнул Рукн-ад-Дина, и тот поднялся, шатаясь от изнеможения. Он все потерял.

– Я оставлю воинов, чтобы разрушили крепость, камень за камнем, – объявил Хулагу. – Мне нужно спешить, и так слишком много времени здесь потратил. На обратном пути надеюсь заглянуть в другие крепости, которыми правил твой отец. – Хулагу улыбнулся, наслаждаясь полным поражением могущественного врага. – Как знать… В Аламуте живут одни крысы. Крепость падет, и мы сожжем их дотла.

– Ты добился, чего хотел, – прохрипел Рукн-ад-Дин. – Мог бы меня отпустить.

– Благородную кровь мы не льем, – ответил Хулагу. – Это правило ввел мой дед, и я свято его чту…

В глазах исмаилита вспыхнул огонек надежды. Гибель отца потрясла его. Он не сказал ни слова, когда монголы раздирали Аламут, надеясь, что его пощадят. Рукн-ад-Дин поднял голову.

– Так мне сохранят жизнь? – спросил он.

Хулагу расхохотался.

– Разве я не сказал, что чту наказы великого хана? Ни меч, ни стрела тебя сегодня не коснутся. – Он повернулся к воинам, караулившим Рукн-ад-Дина. – Держите его!

Молодой человек закричал, но монголов было слишком много, и сопротивляться он не мог. Исмаилита схватили за руки, за ноги и растянули, сделав совершенно беспомощным. Он поднял голову: в глазах его читалась неразбавленная злоба.

Хулагу со всей силы пнул Рукн-ад-Дина по ребрам и расслышал хруст даже через крики несчастного. Пнул его еще дважды, чувствуя, как ломаются ребра.

– Ты должен был перерезать себе горло, – проговорил он бьющемуся в агонии Рукн-ад-Дину. – Как мне уважать человека, который даже на это не способен ради своего народа?

Он кивнул воину, и тот стал топтать уже переломанную грудную клетку Рукн-ад-Дина. Понаблюдал немного и ушел довольный.

Глава 17

Полный странных чувств, Яо Шу трясся на телеге, везущей его в сунские земли. Будучи молодым монахом, он знал Чингиса еще до того, как тот стал первым ханом, объединившим монголов. Яо Шу круто изменил свой жизненный путь, чтобы увидеть, как этот удивительный человек сплачивает племена и покоряет империю Цзинь. Он надеялся повлиять на хана и окультурить его окружение.

Пролетели годы. Чаяния молодости почти стерлись из памяти. Удивительно, как человек забывается под гнетом трудов. Каждый день требовалось решать новые задачи, выполнять новую работу. Годы просочились сквозь пальцы, а от повседневных мелочей Яо Шу отвлекался все реже и реже. Некогда он мог перечислить свои желания на одном свитке пергамента. А сейчас не то утратил четкость мысли, не то осознал свою наивность.

Тем не менее мечту Яо Шу еще лелеял. После смерти Чингисхана служил Угэдэй-хану, потом Дорегене. На правах советника он остался в Каракоруме в лихую, хоть и недолгую пору правления Гуюка. Угэдэй подавал большие надежды. Третий сын Чингисхана обладал поразительным даром предвидения. Увы, его сердце не выдержало, и к власти пришел слабый Гуюк… Яо Шу посмотрел на плотные ряды воинов вокруг телеги и тихонько вздохнул. На службе ханам он успел состариться.

Воцарение Мункэ стало тяжелым ударом. Вот кто по-настоящему похож на Чингисхана! Тот не ведал жалости. Но ведь его окружали враги, желавшие его гибели. Чингис родился и прожил всю жизнь на войне. Яо Шу горестно улыбался, вспоминая старого ублюдка. Взгляды Чингисхана глубоко потрясли бы буддийских наставников цзиньца – таких вдохновенных разрушителей городов они доселе не встречали. В Чингисхане воплотилось множество противоречивых качеств. Он истреблял врагов, чтобы защитить свою молодую империю, но получал от этого невероятное удовольствие. А как Чингис говорил о выкупе с советом цзиньских властителей!.. Он торжественно объявил им, что любой пойманный магометанин может обрести свободу за сорок золотых монет, а цена цзиньского владыки – один осел…

Яо Шу ухмыльнулся. Мункэ дедово жизнелюбие не унаследовал. Неуемное, оно притягивало людей; подобного цзинец не встречал ни в ком, и уж точно не в Мункэ. Внук Чингиса очень старался быть хорошим ханом, но талантами явно не блистал. Размышляя о Чингисхане и его потомках, Яо Шу гадал, не прожил ли он жизнь впустую, как мотылек, привлеченный ярким светом. Не потратил ли напрасно лучшие годы?

Чингисхан умер, светоч погас. С тех пор Яо Шу не раз говорил себе, что прямо тогда и следовало вернуться домой. Именно это он посоветовал бы сейчас любому; но тогда остался, взваливая на себя все больше ответственности, пока Угэдэй не начал обращаться к нему по любому вопросу…

Яо Шу смотрел на плотные ряды всадников, которые тянулись во всех направлениях. Наконец-то он решил покинуть ханский двор… Нет, за него это решил Мункэ, когда выгнал из Каракорума цзиньских ученых и показал, что для цивилизованных людей это больше не место. Сборы в долгий путь домой стали чуть ли не облегчением. Пожитков у Яо Шу было немного, все ценное он раздал каракорумской бедноте. Он не нуждался почти ни в чем и знал, что в буддийских монастырях его примут как давно пропавшего сына. Разве не здорово будет удивить буддийских монахов историями о своих приключениях? Он прочтет им «Сокровенное сказание монголов»[20] и поможет заглянуть в совершенно другой мир. Яо Шу сомневался, что монахи поверят хотя бы половине его историй.

В Каракоруме Яо Шу печально разглядывал свои книги, когда явился посланник с вестью, что Хубилай отправляется в дорогу. Тогда он улыбнулся превратностям судьбы. Решилась проблема того, как безопасно проехать тысячи миль на восток. Он проследует за Хубилаем на территорию империи Цзинь, а однажды ночью потихоньку уйдет из лагеря и от своего прошлого. Клятвы он никому из живых не давал. Монголы увели его с родины, монголы и вернут. Разве в этом нет логики?

Но ничего подобного не случилось. За месяцы странствий и бесед Яо Шу заново покорил Хубилай. Бывший воспитанник объезжал новые участки на цзиньских землях и говорил. Как он говорил! Яо Шу всегда знал, что Хубилай умен, но его мысли и полет фантазии вдохновили старого цзиньца. За считаные месяцы они осмотрели и разметили тысячи будущих поселков. Хубилай как землевладелец станет взимать небольшую плату, чтобы его арендаторы процветали. Яо Шу боялся поверить, что наконец встретил потомка Чингисхана, который любит цзиньскую культуру так же сильно, как великий хан. Однажды весенним вечером Яо Шу оказался лишь в тридцати милях от старого монастыря. Он целую ночь просидел на телеге и не сделал ни шагу в его направлении. «В моем возрасте еще один год значения не имеет», – подумал он тогда.

Теперь Яо Шу ехал в сунский город Дали с новой надеждой в сердце. На его глазах Хубилай пощадил сорок тысяч пленных. Яо Шу сомневался, что его воспитанник понимает, какой исключительный поступок совершил. Мрачный, аки туча, орлок Урянхатай отсиживался в юрте, недоумевая, зачем его пристыдили на глазах у воинов. Яо Шу изумленно покачал головой: только бы снова не разочароваться! Чингисхан разрушал города, чтобы запугать способных оказать сопротивление. Цзинец почти отчаялся отыскать среди его потомков того, кто решит не уподобляться великому предку.

Теперь Яо Шу уйти не мог. Он хотел знать, как Хубилай поведет себя в Дали. Впервые за десятки лет цзинец видел перед собой цель – и волновался. Хубилай не такой, как его братья Мункэ и Хулагу. Он не безнадежен.

Провинция Юньнань относится к самым малонаселенным в обширной империи Сун. В ней лишь один большой город, едва ли с десяток малых городов с деревнями и несколько тысяч поселков. На памяти целого поколения, а то и веками, в Юньнане ничего не менялось, и плюсы естественного развития здесь казались очевидными. Войско Хубилая прошло через миллионы акров плодородных земель, отданных под рисовые или богарные[21] поля, а длиннорогие коровы редкой породы считались источником лучшей говядины на тысячу миль.

Дали окружали высокие стены с воротами; вокруг них, словно мох на камне, вырос торговый пригород. Эта часть империи Сун расположена далеко-далеко от покоренных Чингисханом земель. Здесь не видали ни монгольских, ни каких других воинов, кроме солдат императора.

Хубилай смотрел на неподвижно-спокойный пейзаж. Его огромное войско здесь казалось совершенно не к месту. Над городом вился дымок из тысячи труб. Крестьяне побросали свой урожай и встали на защиту города. Насколько хватал глаз, тянулись пригороды и брошенные поля. Земля была сухая.

Войско подошло к Дали достаточно близко, чтобы оставшиеся в городе жители могли разглядывать его в немом ужасе. Хубилай отдал приказ Баяру и не двигался с места, пока его не услышали простые воины. Монголы спешились и разбили лагерь.

Царевич наблюдал, как ему собирают юрту, начиная со связанных деревянных решеток. Работу выполняли сноровистые воины. Вот они установили центральную стойку и прикрепили к ней тонкие опоры крыши, связав их влажными жилами, которые достали из сумок. Наконец на каркас уложили слои толстого войлока, закрепили, приладили дверцу и внесли печь для готовки. Так за короткое время появилось новое жилище, теплое, непромокаемое. На коне подъехали Чаби и Чинким. Мальчишка крепко держался за мать. Хубилай раскрыл объятия, Чаби подогнала коня ближе, и Чинким прыгнул отцу на руки.

Царевич, хрипнув и пошатнувшись, отступил на шаг: сынишка стал тяжелым.

– Ты слишком большой для таких забав, – объявил Хубилай, немного подержал его и опустил на землю. В Чинкиме уже угадывался высокий рост отца, а золотисто-желтые глаза выдавали потомка Чингисхана. Мальчишка вытянулся в струнку, и Хубилай засмеялся.

– Тебе приготовили лук. Принеси его из юрты, потренируемся в стрельбе.

С радостным воплем Чинким исчез в юрте, а Хубилай все улыбался. К родительскому долгу он относился серьезно. Со временем парень станет самостоятельным, но пока он ребенок – длинноногий, неуклюжий, два передних зуба еще растут. Хубилай радовался, что взял родных с собой. Жена и дети Урянхатая ждали орлока в безопасном Каракоруме, но Хубилаю не хотелось на долгие годы доверять сына Мункэ. По возвращении он встретил бы незнакомого человека.

Царевич кивнул воинам, которые поклонились и поспешили прочь, чтобы до ночи поставить юрты для себя. Чаби спешилась и поцеловала Хубилая в шею, а его личные слуги понесли в юрту кухонную утварь, в том числе и большой металлический чайник. Раздался голос Чинкима, выясняющего, где его колчан. Хубилай ничего не слушал. Последние мгновения до захода солнца он хотел провести, глядя на город, который, возможно, покорит. На свой первый город.

Чаби обняла его за пояс.

– Я беременна, – объявила она.

Хубилай вытянул руки, не сводя с жены глаз. Сердце бешено забилось, и он прижал ее к себе. Старший брат Чинкима умер младенцем, второй ребенок родился мертвым. Во взгляде Чаби Хубилай, к своему величайшему огорчению, читал не только надежду, но и страх.

– Этот ребенок будет сильным, – предрек он. – Он же родится в походе… Снова мальчик? Я велю шаману раскинуть кости. Если это мальчик, у меня и имя есть.

– Еще рано! – взмолилась Чаби, борясь со слезами. – Пусть сперва родится, а назвать успеем. Не хочу хоронить еще одного малыша.

– Не бойся. Несчастья случались в Каракоруме, а отцом малыша был ученый. На сей раз отец – грозный военачальник, командующий железом и огнем. Не забуду, что узнал новость перед штурмом первого города. Ребенка можно назвать Дали. Правда, это имя больше для девочки…

Чаби прикрыла ему рот ладонью.

– Тшш! Не надо имен! Молись, чтобы ребенок выжил, а имен я придумаю сколько угодно.

Хубилай обнял жену и застыл рядом с ней. Чаби почувствовала, что супруг думает о городе, который хан велел ему покорить.

– Все получится, – прошептала она, положив голову мужу на плечо.

Хубилай молча кивнул. Он гадал, тревожился ли когда-либо Чингисхан так, как он. Стены Дали казались неприступными.

Супруги входили в юрту, когда показался Яо Шу. Старик приветственно поднял руку, и Хубилай сделал то же самое. Цзиньца он знал большую часть жизни и всегда радовался его присутствию.

– Господин желает, чтобы я читал ему перед сном? – осведомился монах.

– Только не сегодня, – проговорил Хубилай, потом, не удержавшись, добавил: – Если, конечно, ты не разыскал что-то достойное. – Яо Шу здорово умел раскапывать интереснейшие тексты на любую тему, от животноводства до варки мыла.

Старик пожал плечами.

– Есть пара текстов об управлении слугами в благородном доме. Если вы устали, они вполне подождут до завтра. Я… надеялся поговорить с вами на другую тему.

Хубилай весь день просидел в седле. Новость Чаби зажгла ему кровь, но возбуждение уже спадало. Он валился с ног от усталости. Однако Яо Шу не из тех, кто любит болтать попусту…

– Тогда поешь с нами. Будь моим гостем, дружище.

Они пригнулись, чтобы пройти в узкую дверь, и Хубилай, скрипя доспехами, сел на койку у изогнутой стены. На большой сковороде жарилась баранина с пряностями, и у Хубилая потекли слюнки. Он молчал, пока Чаби раздавала пиалы с соленым чаем. Чинким разыскал лук, колчан и, положив их на колени, ждал, когда взрослые закончат. Хубилай игнорировал его взгляд, чувствуя, как освежает горячая жидкость.

Яо Шу тоже взял пиалу. Не хотелось говорить при посторонних, но получить ответ следовало. Возраст есть возраст, Хубилай его последний ученик, других не будет.

– Зачем вы пощадили тех сунцев? – спросил он наконец.

Царевич опустил пиалу и странно на него посмотрел. Чаби отвлеклась от готовки, а Чинким оставил возню с луком и перестал ерзать.

– Для буддиста вопрос необычный. Думаешь, мне следовало их убить? Урянхатай наверняка так считает.

– Чингисхан назвал бы их казнь предостережением любому, кто осмелится вам противостоять. Он понимал силу страха.

Хубилай невесело усмехнулся.

– Ты забыл, что мы с Мункэ странствовали с ним, едва научившись сидеть в седле. Я видел, как перед городами ставят белый шатер. – Он глянул на Чинкима и поморщился. – Я видел красные и черные шатры и то, что случалось потом.[22]

– Но вы пощадили воинов, которые снова могут взяться за оружие.

Хубилай пожал плечами, но старик взгляда от него не отводил, и под его безмолвным давлением Хубилай заговорил снова.

– Друг, я не мой дед и за каждый свой шаг сражаться не желаю. Цзиньцы оказались не особо верны своим командирам. Надеюсь встретить здесь то же самое. – Царевич сделал паузу, не желая слишком откровенничать о своих чаяниях. Яо Шу молчал, и Хубилай, понизив голос, продолжил: – Увидев мои тумены, враги поймут, что капитуляция – еще не конец. Это и поможет мне победить. Если сложат оружие, я отпущу их. Со временем они научатся мне доверять.

– А большие города? – неожиданно спросил Яо Шу. – Живущие в них – заложники своих властителей. Они сдаться не смогут, даже если захотят.

– Значит, я их уничтожу, – спокойно ответил царевич. – Лучших предложений у меня нет.

– Вы убьете тысячи невинных из-за глупости правящей горстки, – печально проговорил старый советник.

Хубилай пристально на него взглянул.

– Разве у меня есть выбор? Они запирают передо мной ворота, а мой старший брат начеку.

Яо Шу подался вперед, его глаза сияли.

– Так докажите Мункэ, что есть другой способ. Отправьте в Дали посланников. Пообещайте пощадить мирных жителей. Ваши противники – сунское войско, а не купцы с крестьянами.

– Купцы с крестьянами никогда не поверят внуку Чингисхана, – усмехнулся Хубилай. – Тень деда витает надо мной. Яо Шу, ты открыл бы ворота монгольскому войску? Я – вряд ли.

– В Дали ворота, может, и не откроют, зато так сделают в следующем городе. Особенно если отпущенные воины разнесут весть о вашем милосердии по всей империи Сун. – Яо Шу сделал паузу, чтобы Хубилай обдумал его слова. – История знает генерала Цао Биня, который взял город Нанкин, не убив ни одного человека. В следующем городе перед ним открыли ворота: люди знали, что резни не будет. У вас сильное войско, но самое разумное – не прибегать к его силе.

Царевич задумчиво потягивал чай. Предложение Яо Шу ему нравилось. С другой стороны, хотелось впечатлить Мункэ. Действительно ли он хочет устроить резню, чтобы оправдать ожидания брата? Нет, не хочет. Страшная перспектива угнетала, давила на плечи, словно доспехи, которые его заставили носить. Сама возможность поступить иначе напоминала свет во тьме. Хубилай допил чай и отставил пиалу.

– И что же стало с Цао Бинем?

Яо Шу пожал плечами.

– По-моему, его предал кто-то из его окружения, но заслуг генерала это не умаляет. Хубилай, вы не ваш дед. Чингиса цзиньская культура не трогала, а вы ее цените.

Царевич вспомнил пыточные орудия, которые видел на брошенных военных постах, залитые кровью улицы, гниющие трупы преступников. Вспомнил массовое самоубийство в Яньцзине, где шестьдесят тысяч девушек разбились, бросившись с городских стен, чтобы не видеть победу Чингисхана. Впрочем, мир везде жесток. Цзиньцы ничуть не лучше дородных христианских монахов, не оставляющих трапезу, даже когда перед ними потрошат еретиков. Под пристальным взглядом Яо Шу он вспомнил печатные работы, бесконечные письма в резной шкатулке и проникся уважением к колоссальному труду, благодаря которому распространялась философия цзиньских городов. Хубилай подумал о цзиньской еде, фейерверках, бумажных деньгах, о компасе, с которым не расставался: чудо, но тот неизменно показывал одно направление. Цзиньцы – люди изобретательные, он искренне их любил.

– Цао Бинь сумел взять город, не убив ни одного человека? – тихо спросил он.

Яо Шу улыбнулся и кивнул.

– Я тоже смогу… по крайней мере, попробую. Отправлю в Дали посланцев, и посмотрим, что получится.

Следующим утром войско Хубилая окружило город-крепость. Плотными колоннами тумены приблизились с четырех сторон и соединились на расстоянии пушечного выстрела от стен. Горожане увидят, что им не выбраться, и, если еще не поняли, поймут, что императорская армия не пожелает, точнее, не сумеет их спасти. Хубилай решил продемонстрировать свою силу и уж потом засылать переговорщиков. Яо Шу хотел присоединиться к небольшой группе, которая войдет в город, но царевич запретил.

Правитель Дали работал в пустом, лишенном удобств зале. Стены покрыли белой штукатуркой, зато пол выложили сандаловыми досками. Красный сандал распилили и уложили в аккурат по длине зала, так что к городскому префекту посетители шли по узорной поверхности.

Под крышей было оконце; глядя в него, Мэнь Гуан дожидался врагов. Он видел дождь, похожий на серую дымку, – погода была под стать настроению горожан. Как префект, Мэнь Гуан носил поверх шелковой туники тяжелую мантию, расшитую золотом. Вес одежд умиротворял: ему нравилось думать, что прежде красивую шапку и мантию носили правители лучше… по крайней мере, удачливее него. Он снова обвел зал взглядом, впитывая спокойствие. Тишина укрывала, как вторая мантия, и отгораживала от по-детски шумных, неумолкающих монголов. Мэнь Гуан услышал их издалека: враги продирались по коридорам городской управы без малейшего уважения к величию и древности здания. Мэнь Гуан заскрипел зубами. Сама бдительность, он чувствовал, как городские стражи при виде захватчиков щетинятся, словно псы. «Мне так нельзя», – твердил себе Мэнь Гуан. Войско императора предало Дали, оставив город на милость варваров. Префект приготовился к смерти.

Однако монгольский генерал выслал к городским стенам дюжину пеших воинов. Вместо канонады Мэнь Гуан получил вежливую просьбу об аудиенции. А вдруг это насмешка? Вдруг монгольский генерал решил его унизить? Дали бессилен пред войском, окружившим его, словно черный рой. Префект не любил тешить себя пустыми надеждами. Прожди монголы год – подоспели бы силы, способные защитить Юньнань, но расстояния огромны, а для Дали плавный ход времени резко остановился. Мэнь Гуан не мог даже излить распиравший его гнев. Тридцать семь лет он прослужил префектом, тридцать семь лет город работал и спал спокойно. До нашествия монголов Мэнь Гуан был собой доволен. Его имя в историю не войдет, но в этом есть немало плюсов, которыми он любил хвастаться перед дочерями. Теперь же его наверняка запомнят, если новые правители не велят писцам переписать документы, убрав его имя.

Монгольские посланники вошли в зал, и Мэнь Гуан едва не поморщился: их сапожищи портили изысканный сандаловый настил. Темно-красная древесина блестела в утреннем свете благодаря воску и многовековому уходу. К вящему изумлению Мэнь Гуана, монголы источали смрад, заглушавший запах воска. У префекта аж глаза из глазниц вылезли: сделать вид, что ничего не заметил, удалось с трудом. Вонь несвежих тел и влажного войлока забила весь зал. Интересно, а монголы ее чувствуют? Они понимают, сколь противно само их присутствие здесь?

Из дюжины посланцев десять оказались типичными монголами – коренастыми, с красноватой кожей, а двое – с тонкими чертами лица, слегка огрубевшими от кровосмешения. Мэнь Гуан решил, что те двое с севера империи Цзинь – слабаки, отдавшие свои земли Чингисхану. Цзиньцы поклонились; их монгольские спутники наблюдали за церемонией с вялым интересом. Мэнь Гуан прикрыл глаза, готовясь к оскорблениям. Расстаться с жизнью он не боялся. Можно отбросить жизнь, как мелкую монету, и на небесах этот жест оценят. Другое дело – расстаться с нею с достоинством.

– Господин префект, мое имя Ли Ун, я говорю от имени Хубилая из рода Кият-Борджигинов, внука Чингисхана, брата Мункэ-хана. Мой господин послал нас обсудить капитуляцию Дали и его войска. Перед свидетелями он поклялся, что ни один горожанин, будь то мужчина, женщина или ребенок, не пострадает, если Дали примет его как владыку. Мне велено передать, что хан считает город и эти земли своими. В кровопролитии он не заинтересован. Он хочет мира и дает шанс пощадить тех, кто вам подчиняется.

От такой ядовитой дерзости Мэнь Гуан побледнел, как полотно. Его стражники отреагировали точно так же – сжали рукояти мечей и подались вперед, не делая ни шагу. Монголов немного, они без оружия… Префекту страстно захотелось натравить на них стражу. Пусть порубят наглецов! На его глазах монголы переглянулись и зашептались на своем грубом языке. Маленький цзиньский предатель явно ждал ответ, в глазах его Мэнь Гуану почудилась усмешка. Это было уже слишком.

– При чем тут город? – Префект пожал плечами. – Мы же не глупые цзиньские крестьяне без чести и места в круге судьбы. Мы живем для удовольствия императора и умираем по его команде. Все, что вы видите, принадлежит ему. Я не могу сдать вам чужую собственность.

Ли Ун стоял не шевелясь, а его спутник перевел слова префекта монголам. Те покачали головой и прорычали что-то нечленораздельное. Мэнь Гуан медленно поднялся, глянул на стражников, и те обнажили длинные мечи. Монголы совершенно равнодушно наблюдали за происходящим.

– Господин префект, я передам ваши слова своему господину, – пообещал Ли Ун. – Он… расстроится, что вы отвергли его милосердие.

Гнев накрыл Мэнь Гуана с головой, вернув румянец на бледные щеки. Цзиньский предатель говорил о невозможном, о понятиях, чуждых мирному Юньнаню. Целый миг Мэнь Гуан не мог даже озвучить свое презрение. Какая разница, что за городскими стенами его решения ожидает целый миллион людей? Они не существовали для него и не имели отношения к избранной им судьбе. Реши император спасти Дали, Мэнь Гуан был бы ему благодарен, но тот решил пожертвовать городом; значит, и себя защищать бессмысленно. Префект подумал о своих женах и дочерях и понял, что они предпочтут смерть позору, который этот дурак попробовал ему навязать. Выбора не оставалось.

– Свяжите их, – приказал он наконец.

Цзиньские переводчики не успели изложить его фразу на монгольском. Оторопевший Ли Ун раскрыл рот, словно карп. Стражники Мэнь Гуана взялись за дело, не дав ему договорить.

Подвергшись атаке, монголы тотчас отбросили апатию и начали бешено отбиваться локтями, сапогами – чем получится. Вот еще одно доказательство бескультурья, и Мэнь Гуан запрезирал их пуще прежнего. Вот одному из стражников ударили в нос; Мэнь Гуан отвернулся, чтобы не смущать несчастного еще сильнее. Он уставился в окно на дождевую дымку. В зал влетели другие стражники. Мэнь Гуан подчеркнуто игнорировал кряхтение и вопли, пока посланники не затихли.

Когда Мэнь Гуан отвернулся от окна, три посланца были без сознания, а остальные старались вырваться из пут и скалились, проявляя свою звериную сущность. Префект не улыбнулся. При мысли о библиотеках и архивах Дали он снова почувствовал презрение к захватчикам. Дикарям не понять, что сознательный выбор цивилизованного человека исключает трусливую капитуляцию, вопреки возможным последствиям. Если вдуматься, человек сам выбирает, как ему умереть.

– Отведите их на площадь, – велел Мэнь Гуан. – После небольшой трапезы я понаблюдаю за их поркой и казнью.

Монголы отчаянно потели, и вонь их тел заполонила все вокруг. Мэнь Гуан с трудом сдерживал рвоту, поэтому старался глубоко не дышать. Вот разгребет эту грязь, и нужно будет переодеться. Пусть слуги сожгут его нынешний наряд, пока он моется.

Глава 18

На центральной площади Дали пленных привязали за запястья к металлическим столбам, вбитым в землю давным-давно, чтобы пригвождать осужденных преступников. Когда появился Мэнь Гуан, солнце стояло уже высоко, на площади собралась толпа. Стражники расчистили дорогу палками, чтобы префект увидел наказание, потом вынесли кресло, чтобы тот устроился поудобнее. Другие воины соорудили навес, чтобы защитить его от солнца. Мэнь Гуан уселся, потягивая холодный напиток. Лицо его не выражало никаких эмоций.

Допив, Мэнь Гуан дал знак воинам у столбов, каждый из которых держал по тяжелой плети с хвостами из умащенной кожи. Толщиною с детский палец, они глухо хлопали по телу и причиняли боль не меньше, чем дубинка. Мэнь Гуан надеялся, что монголы закричат и осрамятся. Те негромко переговаривались, вероятно подбадривая друг друга. Цзиньские переводчики взывали к толпе. Низкорослый Ли Ун увещевал собравшихся и рвался из пут. Мэнь Гуан покачал головой. Предателю не понять сунских крестьян. Для них знать живет в другом мире, чужом им и совершенно непостижимом. Безропотные люди из толпы стояли с непроницаемыми лицами. Один даже поднял камень и швырнул в Ли Уна, заставив того сморщиться от боли. Мэнь Гуан позволил себе улыбку, спрятав ее за поднятой чашей.

Посыпались ритмичные удары. Как и ожидал префект, цзиньцы рыдали, вырывались, изгибали спины, хватали столбы, словно в надежде выломать их из земли. Монголы же терпели пытку с безучастностью буйволов. Мэнь Гуан нахмурился. Через стражника он передал приказ, чтобы хлестали сильней, и откинулся на спинку стула. Плети засвистели чаще и громче, а монголы все переговаривались. К изумлению префекта, один из них даже засмеялся. Мэнь Гуан покачал головой. Что же, он человек терпеливый, а у воинов есть другие плетки, с металлическими шипами на хвостах. Под такими монголы запоют.

Ли Ун служил Хубилаю меньше года. К брату хана он примкнул, когда тумены проходили по северным цзиньским землям, тысячами размечая будущие поселки. Ли Ун понимал, что любая служба опасна, но у Хубилая платили хорошо и регулярно, да и способность к языкам помогала. Разве ожидал он, что старый дурак, правитель Дали, свяжет его и будет пытать?

Боль была просто-напросто нестерпимой. Снова и снова Ли Уну казалось, что больше он не вынесет, но пытка продолжалась. Его привязали к столбу – от плети никуда не деться, удары не остановить. При каждом ударе Ли Ун рыдал и умолял мучителей, игнорируя монголов, которые отворачивались, стыдясь его. Кто-то из них велел ему подняться, лишь только ноги его ослабели, и Ли Ун безвольно прижался к столбу, удерживаемый лишь веревками на запястьях. Потерять бы сознание или рассудок – что угодно, только бы боль не чувствовать; но тело и разум не соглашались. Какое там, чувства обострились, боль усилилась. Ничего страшнее Ли Ун в жизни не испытывал.

Префект отдал приказ, и порку остановили. Цзинец поднялся, с трудом разогнув колени, огляделся по сторонам и сплюнул кровью: так сильно он прикусил язык. Площадь рыночная, недалеко от городских стен. Вон городские ворота, за ними войско Хубилая. Ли Ун застонал при мысли, что спасители так близко, но ничего не видят. Нельзя умирать! Он же молод, он еще не женился…

Окровавленные плети ополоснули в ведре и передали другому воину, чтобы умастил их и обернул защитной ветошью. Еще сильнее Ли Ун испугался, когда принесли другие свертки и разложили на земле. Воины откинули ветошь, и он встал на носки, желая увидеть, что в свертках. Толпа зароптала от нетерпения, и Ли Ун хрипло закричал:

– Сотни пушек стоят за этими стенами, готовые разбить их вдребезги! Несметное войско окружило вас, но благородный царевич пообещал пощадить всех жителей Дали! Он предлагает вам милосердие, выказывает уважение, а вы берете его посланников в плен и сечете плетьми? Мы не вернемся, но как поступит царевич? Что он предпримет? За нашей кровью прольется ваша, всех жителей Дали – мужчин, женщин, детей. Помните, вы сами выбрали свою участь! Помните, царевич предлагал вам открыть ворота – и выжить!

Воин развернул длинную плеть, и Ли Ун осекся, увидев хвосты с металлическими шипами. Однажды при нем человека засекли до смерти такой же. Дело было в его родном городе, когда поймали насильника. От страшных воспоминаний пересохло в горле. Несколько ударов этой плетью, и мочевой пузырь опорожнится, а тело превратится в судорожно вздрагивающую массу. Достойной смерти ждать нечего. В немом ужасе Ли Ун наблюдал, как воин крутит плетью, расправляя ее хвосты.

Вдруг издали донесся гул. Звук все усиливался. Половина людей, собравшихся на площади, встрепенулась, когда в ворота ударило что-то тяжелое. Эхо услужливо донесло грохот до каждого.

– Он идет! – верещал Ли Ун. – Разрушитель уже здесь! Свергните своих владык и живите, не то к рассвету улицы покраснеют от крови!

Снова раздался глухой удар, потом еще два, когда канониры Хубилая определились с дальностью. Одно ядро перелетело стену и угодило в крышу дома справа от площади. По толпе прокатилась дрожь, когда оно пронеслось над головами.

– Он идет! – снова заверещал Ли Ун, вне себя от радости.

Прозвучал приказ. Цзинец еще смотрел на дрожащие ворота, когда стражник одним махом перерезал ему горло. Кровь брызнула на сухую землю, монголы гневно закричали и начали раскачивать столбы, напирая на них всем телом. Мэнь Гуан отдал новый приказ, и еще одна группа воинов обнажила мечи. Но тут ворота с грохотом рухнули. В облаке пыли, заклубившейся от стен, горожане узрели колонну монгольских всадников, черных на фоне яркого солнечного света. Монголы въезжали в город стройными рядами, и горожане начали разбегаться.

Площадь пустела, и мертвенно-бледный Мэнь Гуан стал медленно подниматься. Когда наконец ему это удалось, он пошатнулся: его мир рушился. Префект убеждал себя, что никакого особого войска вокруг Дали нет и что врагу в любом случае никак не поколебать его решимость. Но вот враг явил себя. Глубочайшее потрясение стерло все мысли: префект едва заметил, как стражники бросают окровавленные плети и высоко поднимают мечи, готовые его защитить. Мэнь Гуан покачал головой в вялом отрицании, словно еще мог остановить вторжение в Дали.

Окруженный развевающимися шелковыми знаменами, подъехал враг, облаченный в доспехи, блестевшие на солнце. Мэнь Гуан изумленно наблюдал, как Хубилай, презрев опасность, приближается к вооруженным людям. Царевич понимал, что при малейших признаках опасности стражники префекта могут изрезать воздух стрелами. Но люди Мэнь Гуана этого не сделали. Медленное приближение вызвало замешательство: Хубилай точно считал себя неуязвимым, точно был настолько выше них по положению, что причинить вред ему им было не по силам. Под его взглядом многие опускали глаза, словно ослепленные солнцем.

Перед Хубилаем неуверенно стоял высохший старик с пустыми глазами, одетый в чистые одежды. Толпа рассеялась, площадь погрузилась в тишину.

Нарушил ее один из связанных монголов, сумевший вырвать столб из камней. С торжествующим рычанием он поднял столб и с недвусмысленным намерением двинулся к Мэнь Гуану. Хубилай поднял руку, и освободившийся воин тотчас замер, лишь грудь его вздымалась от избытка чувств.

– Я обещал пощадить Дали, – напомнил Хубилай на безукоризненном мандаринском наречии. – Почему ты не послушался?

Мэнь Гуан уставился вдаль, разум его превратился в безответную глыбу льда. Он прожил долгую жизнь и десятилетиями служил префектом в родном городе. Хорошая получилась жизнь! Голос врага шелестел, как тростник в темноте, но Мэнь Гуан не отвечал. Он приготовился к смерти: глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце.

Хубилай нахмурился: сколько можно молчать? В лицах стражников читался страх, в лицах монгольских воинов – гнев, а старик смотрел на город, словно никого не видел. Подул ветерок, и царевич покачал головой, чтобы избавиться от наваждения. Затем увидел труп Ли Уна, привязанного к столбу, и принял решение.

– Я благородных кровей, – объявил Хубилай. – Некогда наши северные земли простирались на сунскую территорию и управлялись одним императором.[23] Быть тому снова. Объявляю этот город по праву своим. Предлагаю всем вам защиту. Сдайся, и я буду милосерден к вам, как отец к детям своим.

Мэнь Гуан промолчал, но наконец встретился взглядом с царевичем и едва заметно покачал головой.

– Очень хорошо, – отозвался тот. – Придется мне разочаровать своего друга. Казните его и повесьте тело на воротах. Остальных не трогайте.

Под пристальным взглядом Хубилая монгол с металлическим столбом растолкал стражу и поволок Мэнь Гуана к воротам. Старик не протестовал, и его люди не шевельнулись. Стражники понимали, что жизнь их в руках этого странного царевича, который говорит, как должно владыке.

– Мое слово незыблемо, – заявил им Хубилай, пока уже бывшего префекта вели к воротам. – Со временем вы это поймете.

* * *

Запыхавшийся Хулагу остановился и передал охотничьего орла помощнику. Птица кричала, била крыльями, но помощник хорошо ее знал и успокоил, погладив по шее.

У военачальника Китбуки на правой руке сидела белая пустельга, а на поясе висело лишь два голубя – хвастаться нечем. Хулагу ухмыльнулся, спешился и вручил слугам олененка с проломленной головой. Повара он держал местного, персидского, который якобы в свое время служил халифу. Его поймали, когда он возвращался с отдаленного базара, и Хулагу взял его к себе в услужение. Здорово, когда тебя потчуют, как халифа. Впрочем, каждое блюдо все равно предварительно пробовали. Смуглый повар кивнул, взяв бьющегося олененка, а сам не сводил глаз с орла. В этих краях любят охоту с птицами, ценят ястребов и пустельг; а вот орлы тут редкость. Темно-золотая птица, севшая слуге на кисть, стоила целое состояние.

Хулагу посмотрел на Багдад, лежащий в каких-то двух милях к северу. Его войска окружили древний город-крепость, даже перекрыли Тигр понтонами, сооруженными в его отсутствие. Куда ни глянь, всюду темная масса его туменов, терпеливо ожидающих сигнала. Халиф отказался снести городские стены в знак доброй воли. Его письмо Хулагу возил с поклажей. Слова простые, но царевича они ставили в тупик. Халиф писал о последователях Мухаммеда, не сомневаясь, что те встанут на защиту своей веры. Где же эти последователи? Монгольское войско уже успело окружить город. Халиф мог оказаться прав, если бы речь шла о предыдущем поколении, но ведь Чингисхан выложил путь через эти земли трупами, причем не однажды, а дважды. Хулагу с удовольствием представил, как выжившие подданные халифа выползали из-под обломков и снова видели Чингисхана, напоследок отправившегося в Си Ся. Союзников, как в минувшие века, у Багдада не было, но халиф, видимо, не чувствовал изоляцию.

Хулагу взял апельсиновый сок, который целую ночь охлаждали в реке, осушил чашу и швырнул слуге, не удосужившись проверить, поймали ли ее. В отличие от владыки, жители Багдада на бога не уповали и еженощно спускались со стен на веревках, рискуя переломать кости на камнях. Хулагу не представлял, сколько их там, но каждое утро его воины приводили новую группу. Для них это стало вроде игры: мужчин и мальчиков Хулагу разрешил использовать как живые мишени для стрелков, а с девочками и женщинами воины развлекались. Пока не сдастся халиф, пленные – бесправная добыча монголов.

Зашипело мясо: это повар положил разделанную оленину на сковороду с раскаленным жиром. Судя по аромату, мясо жарилось с чесноком, у Хулагу аж слюнки потекли. Повар – настоящее чудо. Из жалких голубей Китбуки ничего путного не приготовить – вот она, разница между орлами и ястребами. Орел и с волком расправится. Хулагу самодовольно подумал, что они с орлом под стать друг другу – хищники, не ведающие жалости. Он завидовал прямолинейной безжалостности птицы, у которой нет ни сомнений, ни страха, лишь желание убивать.

Хулагу снова взглянул на Багдад, и его губы вытянулись в тонкую полоску. Пушки разве что камешки от стен откололи. Оборонительные стены в городе наклонные, ядра отскакивают от них, не причиняя особого вреда. Когда кончится порох, останутся камнеметы и мощные требушеты. Со временем стены они пробьют, но страх не посеют и всесильность монголов не продемонстрируют. Вокруг Багдада на многие мили ни одного валуна, но воины собрали их заранее и привезли на телегах. Рано или поздно запас иссякнет, и придется отправлять тумены на поиски.

Хулагу поморщился: одна и та же мысль мучила его изо дня в день. Штурм можно начать в любое мгновение, но стены очень крепки. Каждый убитый защитник Багдада будет стоить Хулагу четырех-пяти воинов. Наверное, в этом суть городов-крепостей. На лезущих по стенам защитники будут швырять камни и лить на них гарное масло. Тогда кровопролитие неизбежно, а Хулагу не хотел терять тысячи воинов в одном городе, пусть даже баснословно богатом. Куда безопаснее разрушить стены или уморить горожан голодом. Может, так халиф образумится?

– Заставишь ждать слишком долго – сделаю больно, – предупредил Хулагу, глядя на Багдад.

Китбука услышал его, поднял голову, и Хулагу догадался, что тот надеется на приглашение к трапезе. Орлок улыбнулся, вспомнив атаку орла. Для одного оленины слишком много, но делиться Хулагу не собирался. «Ястреб орлу не чета, – напомнил он себе. – Это птицы разного полета».

* * *

Халифу Аль-Мустасиму забот хватало. Его предки основали вокруг Багдада небольшую империю, которая просуществовала пять веков. Багдад стал ее священным центром. Несколько десятилетий назад империя пережила вторжение войск Чингисхана. Аль-Мустасим убедил себя, что Аллах ослепил монгольского хана, и тот проехал мимо Багдада. Возможно, именно так и получилось. Аль-Мустасим не только наследник великой династии Аббасидов, но и мусульманский лидер, а его город – светоч для всех правоверных. На помощь Багдаду действительно движутся войска? Халиф в очередной раз переплел пальцы и почувствовал, как они потеют. Он мужчина крупный, за годы роскошной жизни позволил себе обрюзгнуть. Подмышки взмокли, и Аль-Мустасим щелкнул пальцами, чтобы девушки-рабыни приблизились и вытерли пот. Тревожные мысли не покидали халифа, пока девушки хлопотали вокруг него, вытирая гладкое смуглое тело, скрытое многослойным шелком. К нему допускались первые красавицы, но сегодня Аль-Мустасим их не замечал. Он едва обратил внимание, когда одна из них взяла из вазы липкую сладость и положила ему в рот, словно откармливая тучного тельца.

В зал с хохотом вбежали дети, и Аль-Мустасим окинул их нежным взглядом. Их смех – сама жизнь, он мигом прогоняет черное отчаяние.

– Камара! – попросил его маленький сын, умоляюще глядя на Аль-Мустасима. Другие дети застыли в надежде увидеть чудо, и лицо халифа смягчилось.

– Хорошо, немного поиграем, потом снова к занятиям, – проговорил халиф.

Он махнул рукой, и дети восторженно загалдели. Чудо-устройство сделали по указаниям Ибн аль-Хайтама, великого мусульманского ученого. Слово «камара» означает просто темную комнату, но оно закрепилось и за устройством. Лишь несколько слуг сопроводили его в комнату, где стояло устройство. Дети бежали впереди; уже видавшие камару рассказывали тем, кто не видал, все, что про нее помнили.

Камара сама напоминала комнату – огромный куб из черной ткани, внутри которого было темно как ночью. Аль-Мустасим смотрел на него с гордостью, слово сам его изобрел.

– Ну, кто будет первым?

Дети запрыгали, выкрикивая свои имена, и халиф выбрал одну из дочерей, малышку по имени Сури. Девочка трепетала от радости, когда отец поставил ее на нужное место. Занавес упал, погрузив их во мрак, и дети испуганно заверещали. Слуга принес факел, и вскоре маленькую Сури ярко осветили лампы. Девочка сияла, упиваясь всеобщим вниманием. Халиф довольно хмыкнул.

– Остальные вставайте за перегородку, закройте глаза и не открывайте, пока я не велю.

Дети послушались, ощупью пробираясь между слоями черной ткани.

– Все готовы? – спросил халиф.

Там, где стояла Сури, яркий свет ламп проходил сквозь дырочку в ткани. Аль-Мустасим не совсем понимал, как свет может нести перевернутое изображение девочки, но оно выплывало к ним в затемненную комнату. Чудо, настоящее чудо! Халиф улыбнулся и велел детям открыть глаза.

Те заохали от восторга и стали окликать друг друга.

Не успел Аль-Мустасим поставить на место Сури другого ребенка, раздался голос визиря Аримана, говорящего со слугами. Халиф нахмурился. Чудо померкло, радости как не бывало. Ариман никогда не оставит его в покое! Аль-Мустасим вздохнул, когда визирь откашлялся, явно рассчитывая на его внимание.

– Простите, что отвлекаю вас, господин, но есть новости, которые вы должны услышать.

Аль-Мустасим оставил детей играть; те уже шумели под слоями темной ткани. Халиф заморгал, вернувшись в залитые солнцем комнаты, и, улучив мгновение, отправил пару слуг проследить, чтобы мальчишки ничего не разбили.

– Ну, что изменилось в сравнении с вчерашним днем или с позавчерашним? Мы по-прежнему окружены войсками неверных?

Левую руку визирь плотно обмотал свитком, развернув его правой рукой, чтобы прочесть. Аль-Мустасим отмахнулся, словно боясь оскверниться.

– Наверняка очередное требование сдаться. Сколько я таких видел? Монгольский военачальник угрожает и обещает; предлагает мир, потом сулит полное уничтожение. Ничего не меняется, Ариман.

– В этом послании, господин, он пишет, что примет дань. Игнорировать его больше нельзя. Этот Хулагу известен жадностью. В каждом осажденном городе его люди спрашивают: «Где драгоценности? Где золото?» Хулагу интересует не святость Багдада, а городские хранилища, полные золота.

– Хочешь, чтобы я отдал ему богатство своего рода?

– А если единственная альтернатива – сожженный город? Да, хочу. Хулагу почувствовал вкус крови, и люди его боятся. Везде сплетни, что арабы с ним уже договариваются, уже рассказывают монголам о секретных путях в Багдад.

– Секретных путей нет! – рявкнул Аль-Мустасим. Даже самому ему возглас показался визгливым и раздраженным. – Иначе я бы о них знал.

– Тем не менее на базарах говорят только о них. Мы бездействуем, а люди каждую ночь ждут, что монголы прокрадутся в Багдад. Генералу нужно лишь золото, говорят они. Почему, мол, халиф не отдаст ему все золото мира, чтобы спасти нас?

– Ариман, я жду. Неужели у меня ни друзей, ни союзников? Куда все подевались?

Визирь покачал головой.

– Они помнят Чингисхана, господин. И спасать Багдад не придут.

– Я не могу сдаться, я светоч ислама! Взять хотя бы библиотеки… Моя жизнь одного текста из них не стоит. Монголы все уничтожат, если проберутся в мой Багдад.

Ариман нахмурился. Аль-Мустасим почувствовал, как в нем нарастает гнев, и отступил подальше от камары, чтобы дети не услышали их беседу. Возмутительно! Ариману следует поддерживать халифа, разрабатывать тактику и истреблять его врагов. А вместо этого визирь предлагает не что иное, как бросать золото голодным шакалам…

Визирь же наблюдал за своим господином с досадой. Халифа он знал очень давно и понимал, чего тот страшится. Страхи Аль-Мустасима казались вполне оправданными. Только выбирать приходилось не между выживанием и разрушением, а между честью и гневом самой жестокой из известных Ариману расы. Да и в истории слишком много примеров, чтобы их не замечать.

– Шах Хорезма противился монголам до конца, – тихо напомнил Ариман. – Храбрец, каких еще поискать… Где он сейчас? Города его стали черным камнем, а уцелевший народ – рабами. Господин, вы всегда просили говорить вам правду. Вы прислушаетесь, если сейчас я попрошу вас открыть ворота и спасти столько людей, сколько получится? Чем дольше Хулагу ждет на жаре, тем безжалостнее становится.

– Кто-нибудь придет нам на помощь, и тогда мы им покажем, – жалобно пригрозил Аль-Мустасим. Впрочем, он сам себе не поверил. Ариман же презрительно усмехнулся.

Халиф поднялся со своего ложа и подошел к окну. С базаров пахло душистым мылом, его огромными партиями варили в западном квартале Багдада. Городу башен, чудес, науки угрожали порох и металл, а еще люди, которым интересна не суть вещей, а разрушительная сила. За стенами халиф видел монгольских воинов, суетящихся, подобно черным муравьям. От горя глаза заволокло слезами, слова не шли наружу. Аль-Мустасим подумал о детях, не ведающих о витающей над ними угрозе. Его угнетало черное отчаяние.

– Подождем еще месяц. Если никто не явится мне на помощь, я выйду к врагам. – Горло халифа судорожно сжалось. – Я выйду к врагам и договорюсь о капитуляции.

Глава 19

На глазах Хулагу огромные ворота раскрылись стараниями рабов, которых хлестали плетьми. Царевич уже вспотел, а солнце припекало и припекало. Смуглый от природы, до этой бесконечной осады он не знал, что такое солнечный ожог. Сейчас же первые утренние лучи жгли не хуже раскаленного железа. От пота саднило кожу, а когда тот капал с бровей и ресниц, болели глаза, и Хулагу то и дело моргал. Он очень старался поддерживать здоровье и бодрость воинов, но беспросветная скука осады напоминала сыпь, медленно поражающую кожу внешне здоровых людей. Только подумал о сыпи – зачесались волдыри в промежности. Из-за опасности заражения вскрывать их шаман не решался, но, укрывшись в юрте, Хулагу безжалостно их давил, пока боль не становилась невыносимой. На пальцах оставалась белая маслянистая жидкость, едкий запах которой царевич чувствовал даже сейчас, в ожидании халифа.

По крайней мере, скоро осада закончится. Багдадцы уже дважды пытались ее прорвать, оба раза по реке. Первый раз за речными воротами построили лодочки. С берега в беспомощных пассажиров швыряли кувшины с гарным маслом, потом обстреляли горящими стрелами. Кто погиб в тот день, Хулагу не ведал. Искореженные тела не опознаешь, даже если бы ему очень этого хотелось.

Вторая попытка оказалась затейливее. Шестеро вымазали тела маслом и сажей, а в качестве опоры использовали стволы деревьев, которые втыкали в мягкое дно. Им удалось добраться до понтонов, построенных монгольскими воинами. Дозорный высмотрел беглецов на воде, воины натянули луки, и начался прицельный отстрел. Смеясь, стрелки хвастались друг перед другом убитыми. Хулагу не знал, но, возможно, именно это стало роковым ударом по надеждам халифа, который днем позже предложил встретиться за пределами Багдада.

Царевич хмуро смотрел, как бесконечно длинная свита выезжает из города. Он снова потребовал сдать Багдад, но халиф не ответил, решив дождаться личной встречи. Свита двигалась небольшой колонной, и Хулагу считал, сколько в ней всадников. Две сотни, три, а то и четыре. Наконец ворота закрылись – всадникам халифа осталось сопроводить господина к монгольскому военачальнику.

Всю предыдущую ночь Хулагу готовился к встрече. Шатра, который вместил бы свиту Аль-Мустасима, у него не было, поэтому он велел очистить большой участок от камней, положить подушки и поставить грубые деревянные скамьи, почти как в урусских церквях. Никакого алтаря – простой стол да два стула, для царевича и халифа. Командиры Хулагу постоят, готовые обнажить мечи при малейшем намеке на измену мусульман.

Царевич знал, что дозорные халифа видели его приготовления со стен и наверняка о них доложили. Небольшая колонна двигалась точно к расчищенному участку, и Хулагу улыбнулся, наблюдая за ритмичным шагом багдадских коней. Никаких ограничений – он позволил Аль-Мустасиму взять столько людей, сколько тот пожелает. Десять туменов окружили Багдад, и Хулагу позаботился, чтобы халиф по пути от ворот увидел до зубов вооруженных всадников. Намеки должны быть предельно ясными.

Самого халифа везла колесница, запряженная парой крупных меринов. Хулагу удивленно уставился на правителя Багдада, называвшего себя светочем ислама. Разве это воин?! Руки, стиснувшие передний край колесницы, пухлы, как подушки; глаза, высматривающие ханского брата, заплыли. Хулагу молчал, пока Аль-Мустасим с помощью слуг спешивался. Китбука проводил гостя к деревянным скамьям, а царевич спросил себя, чего, собственно, он ждет от встречи. Наконец халиф и его свита расселись. Хулагу втянул щеки. По сути, встреча эта не более чем лицедейство: халиф якобы сохраняет крупицу достоинства, которого у него нет и в помине. Как бы то ни было, просьбу встретиться Хулагу не отклонил, даже не спорил об условиях ее проведения. Главное, Аль-Мустасим готов торговаться. Дозволено это лишь халифу, и царевич в очередной раз подумал, какие сокровища скрывает город, известный как пуп земли. Каких только сказаний о Багдаде он не слышал – легенды о древних нефритовых доспехах и копьях из слоновой кости, о священных реликвиях и статуях из литого золота в три человеческих роста высотой… Хулагу жаждал увидеть эти сокровища. Из золота он отливал слитки и грубые монеты, но мечтал о трофеях, которые потрясут обоих братьев – и Мункэ, и Хубилая. Даже хотел присвоить местную библиотеку: пусть Хубилай знает, что она у него. Богатства много не бывает, но почему бы не стать богаче братьев?

Грузный халиф опустился на скамью. Хулагу, сжимая и разжимая кулаки, занял свое место и холодно посмотрел в слезящиеся глаза Аль-Мустасима. Солнце напекало затылок, и царевич уже собрался приказать поставить навес, когда увидел, что яркие лучи падают прямо Аль-Мустасиму в лицо. Персидской крови вопреки, жару толстяк переносил с трудом. Хулагу кивнул гостю.

– Что ты намерен предложить мне, халиф? Свой город или свою жизнь?

* * *

Хубилай ехал на восток через густой лес, казавшийся бесконечным. Он знал, что нападения ждать неоткуда. Дозорных царевич отослал на тридцать миль во всех направлениях. Из-за сгущающегося мрака его конь пугался теней и вставал на дыбы. Говорили, что впереди есть поляна, но солнце уже садилось, а Хубилай так и не видел ни озера, ни большого валуна, о которых упоминали дозорные.

Баяр – искусный наездник, ему самый густой лес нипочем – ехал чуть впереди. Хубилай такой сноровкой не обладал, но сильно не отставал, его личная охрана – тоже. По крайней мере, в лесу было пусто. Воины Баяра наткнулись на брошенную деревеньку в чаще, за много миль от ближайшей дороги. Жители тех замшелых домишек, кем бы они ни были, давным-давно исчезли.

Уже полдня они ехали в гору. Когда солнце коснулось горизонта, Хубилай поднялся на вершину холма, круто спускавшегося к долине и аккуратному черному пруду. Конь почуял воду и радостно заржал: от жажды и царапин он страдал не меньше, чем его хозяин. Баяр первым повел коня вниз, Хубилай с удовольствием двинулся следом. Так они спустились вниз, где горели факелы, яркие, как стайка светлячков.

На вид Баяр устал куда меньше Хубилая. Моложе он не намного, зато крепче царевича, долгие годы просидевшего в Каракоруме за книгами. Сколько ни упражняйся, выносливости воина ему не видать. Половина туменов спустилась раньше, воины наверняка уже спали в тесных юртах, а то и под открытым небом, если юрт не ставили.

Сон… Хубилай тяжело вздохнул. Он уже забыл, когда в последний раз спал ночь напролет. А так – засыпал, но вскоре просыпался: разум работал в безумном темпе, словно обладал собственной волей. Чаби успокаивала мужа, клала ему на лоб прохладную ладонь, но сама быстро отходила ко сну, оставляя Хубилая наедине с мыслями. Теперь он постоянно держал поблизости при себе книжечку с чистыми страницами в кожаном переплете, чтобы записывать мысли, пока снова не забудется сном. Со временем он перепишет дневник на бумагу получше – и превратит его в мемуары о сунском походе. Если все закончится не хуже, чем начиналось, они займут достойное место в каракорумской библиотеке.

После взятия Дали Хубилай за месяц покорил еще три города. Он посылал дозорных далеко вперед, и те рассказывали о его милосердии. Дозорных он выбирал из цзиньцев, присоединившихся к его туменам в последние несколько лет. Они хорошо понимали, что от них требуется, и, разумеется, одобряли его действия. Хубилай не сомневался, что они хорошо отзываются о нем, монгольском военачальнике, а по сути, и полноправном цзиньском владыке.

В те первые месяцы царевич мечтал вихрем пронестись по сунским землям, покорять армии и города без единого удара, до тех пор, пока не столкнется с императором. Мечты разбились при разговоре с Урянхатаем. Хубилай нахмурился, вспомнив тот разговор: он не сомневался, что бывалому полководцу понравилась роль горевестника.

«Воинам не платят, – вещал Урянхатай. – Ты запретил собирать трофеи, и они злятся. Такого недовольства я еще не встречал. Господин, может, ты не понимаешь, но им не по нутру доброта и милосердие, которые ты проявляешь к врагам».

Хубилай вспомнил, как в глазах орлока вспыхнул подавленный гнев.

– Если продолжать в том же духе, командовать станет тяжело. Твоя тактика воинам неясна. Они знают одно – ты забрал их награды и трофеи.

…Хубилай вел коня вниз по склону через густой подлесок и старался дышать размеренно. Удачные решения в спешке не принимают – эту истину Яо Шу разъяснил ему много лет назад. Урянхатай злорадствовал, сообщая очевидное; проблема и впрямь существовала. Воины без колебаний отдавали жизнь и силу ради хана или командовавшего ими от имени хана. Взамен они получали трофеи, а при случае и рабов. Хубилай представил, как рассчитывали воины на благополучные сунские города, которые не ведали о войне, а за века торговли разбогатели. Он запретил сжигать те города и казнил от силы дюжину высших чиновников, не пожелавших сдаться. Жители последнего города выволокли префекта за ворота и швырнули в пыль перед войском Хубилая. Они уже поняли условия ханского брата и решили, что жить и процветать лучше, чем сопротивляться и погибнуть.

Хубилай остановился, кивнул Баяру, и тот увел лошадей. Ночь выдалась тихая. Где-то рядом кричала сова, явно встревоженная тем, что через места ее охоты движется столько людей. Царевич зачерпнул холодной воды и, протерев себе лицо и шею, застонал от удовольствия. Он знал, как решить проблему. Он платил большинству туменных обозников. Золотых и серебряных монет у него тысячи. Почему бы не платить и воинам – по крайней мере, временно? Морщась, Хубилай зачерпнул еще воды, смочил волосы и убрал их назад. Средства на военную кампанию, которые выделил Мункэ, он потратит за считаные месяцы. Не останется ни денег на подкуп, ни источников нового дохода. Яо Шу уверял, что крестьяне с северных земель получат урожай, но полагаться на это Хубилай не мог. Воинов нужно кормить и снабжать всем необходимым. В общем, не хватало серебра. Оставалось разыскать его в достаточном количестве.

Хубилай стоял у озера, смотрел на воду, потом воздел глаза к небу и расхохотался. В этих краях солдатам платят, как любым торговцам. Нужно разыскать серебряный рудник. Голодный и уставший, Хубилай впервые за целый день ощутил необыкновенный подъем. Еще год назад проблема показалась бы ему неразрешимой, но с тех пор он многажды видел, как сунские города открывают ворота и сдаются цзиньскому владыке. Когда кончатся средства Мункэ, потекут налоги с новых земель, даже если он не доберется до казны императора. Пусть города сами оплачивают свое покорение!

Шагов Яо Шу Хубилай не слышал. Старик, а двигается бесшумно. Когда он заговорил, царевич вздрогнул, но потом улыбнулся.

– Рад, что у вас хорошее настроение, – начал Яо Шу. – Мое было бы лучше, если бы Баяр выбрал стоянку с меньшим количеством комаров.

Хубилай объяснил, какие мысли не дают ему покоя. На мандаринском он говорил бегло, не подозревая, как этим гордится его старый наставник. Яо Шу выслушал его и кивнул.

– По-моему, план хорош. На серебряных рудниках много рабочих. Мы легко найдем кого-нибудь, кто слышал об одном из них; может быть, даже бывшего работника. Еще лучше, если сорвем оплату сунским воинам. Во-первых, захватим уже отчеканенные монеты; во-вторых, если мы обогатимся, они обеднеют и поутратят веру в тех, кто им платит.

– Завтра утром отправлю дозорных на задание, – пообещал Хубилай, зевнув. – Прямо сейчас я могу заплатить воинам полновесной цзиньской монетой. Подсчитаешь, сколько нужно?

– Разумеется. Пусть основой станет цена дешевой шлюхи из маленького городка. Наверное, на такую роскошь порядочный воин должен откладывать пару дней. Заодно и дисциплинируются. – Яо Шу улыбнулся. – План хорош, Хубилай.

Оба улыбнулись, ведь цзиньский советник позволял себе фамильярность, лишь когда никто не слышит.

– Ступай к своей жене. Поешь, отдохни, сделай ей ребенка. Ты должен быть здоровым. – Суровый голос напомнил Хубилаю давние уроки. – Где-то далеко отсюда император Сун слушает новости и кипит от гнева. Он уже потерял войско и четыре города. Тебя он точно не ждет. Вероятно, надеялся, что поход по его землям утомит тебя, – а ему сообщат, что ты здоров, полон сил, ешь с аппетитом и наесться не можешь.

Хубилай ухмыльнулся, представив себе императора.

– Сегодня я слишком устал, чтобы об этом думать, – объявил он и зевнул так, что челюсть заскрипела. – Наверное, в кои-то веки смогу заснуть.

Яо Шу скептически взглянул на Хубилая. Он редко спал более четырех часов подряд, а все, что сверх этого, считал вопиющей ленью.

– Держи свою книжечку поблизости. Мне нравится читать твои записи.

Хубилай аж рот разинул: так велико было его возмущение.

– Мой личный дневник! Это Чаби позволила тебе на него взглянуть? Меня так мало уважают?

– Господин мой, я служу тебе лучше, чем ты представляешь. Интереснее всего мне твои заметки об орлоке Урянхатае.

Хубилай фыркнул: лицо старого монаха было совершенно безмятежным.

– Яо Шу, тебе слишком много мнится. Ступай и сам хорошенько отдохни. Ты задумывался о том, как звучит слово «берег» на мандаринском? Одно из значений – переливы серебра. Мы выясним, откуда его берут.

Хулагу упивался своей властью над халифом Багдада. Утро еще не вступило в свои права, а напыщенность Аль-Мустасима разлетелась в пух и прах. Хулагу терпеливо ждал, пока халиф поговорит с советниками и сверится с бесчисленными свертками пергамента, пока внесет предложения и контрпредложения, большинство которых орлок решил игнорировать, пока дорогой гость не вернется с небес на землю. Ближе к полудню пушкари и камнеметчики начали упражняться неподалеку от места встречи, пугая писцов. Халиф с омерзением смотрел на ряды марширующих воинов, на юрты, тянущиеся во всех направлениях. Огромное войско сжало Багдад в кулаке, а прорвать плотное кольцо осады халиф не мог. Надежды не было. Спасать город никто не спешил – эта безотрадная мысль читалась и в лице Аль-Мустасима, и в жирных ссутуленных плечах.

Как упоительно ввергнуть гордого владыку в отчаяние и смотреть, как он осознает, что все дорогое ему в руках людей, которым не интересны ни его народ, ни его культура. Последнее предложение Хулагу отверг. Он знал, что местные обожают торговаться, но сейчас фактически наблюдал корчи трупа. Халиф мог предложить лишь сокровища Багдада, а этот город так и так откроет ворота монголам. Храмы и сокровищницы достанутся ему, грабь – не хочу. Однако Хулагу дожидался, когда Аль-Мустасим расстанется с последней надеждой.

В полдень объявили перерыв – люди халифа расстелили коврики, склонили головы и давай напевать. Хулагу воспользовался паузой и переговорил со старшими командирами, желая убедиться, что те начеку. Сюрпризы исключены – в этом царевич не сомневался. Появись другая армия в радиусе шестидесяти миль, он узнает об этом раньше, чем у халифа появится надежда. Если же прилетит такая новость, властителя Багдада придется убить. Аль-Мустасим для своих не просто властитель, с его духовным статусом он символ веры, а то и мученик. Хулагу улыбнулся. Христиане и мусульмане так носятся со своими мучениками!

Царевич изумленно покачал головой, слушая монотонное пение подданных халифа. Небесный отец всегда у него над головой, Мать-земля под ногами. Если они и наблюдают, то в жизнь человека не вмешиваются. Вообще-то духи земли бывают злобными. Хулагу помнил об участи своего отца, избранного отдать жизнь вместо Угэдэй-хана. Солнце ярко светило, но царевич содрогнулся при мысли о миллионе духов, следящих за ним в этот миг.

Он поднял голову, отгоняя страх. Чингисхана духи не тронули, а он всем разрушителям разрушитель. Если злобные духи не посмели тронуть деда, то и внука его не запугают.

Ближе к вечеру наступил момент, когда даже Хулагу позволил слугам обмотать ему шею влажной тряпицей. Изысканный же наряд халифа потемнел от пота, лицо осунулось, хотя он целый день лишь сидел и потел.

– Я предложил вам несметные богатства, – начал Аль-Мустасим. – Больше, чем видел любой из живущих. – Вы велели мне оценить свой народ и свой город. Я так и поступил. Вы снова отказываетесь? Что еще вам угодно? Зачем я вообще здесь, если вы отвергаете любую дань?

В глазах халифа читалась слабость, и Хулагу снова сел на свое место, уложив меч на колени.

– Не желаю, чтобы меня выставляли дураком, халиф. Я не приму несколько подвод с безделушками, чтобы люди потом болтали – мол, Хулагу даже не выяснил, что скрыто в древнем городе. Не желаю, чтобы ты смеялся, когда я уеду.

Халиф уставился на него в полном замешательстве.

– Вы же видели официальную опись сокровищницы!

– Опись эту твои писцы вполне могли заготовить за несколько недель до того, как она тебе понадобилась. Я сам выберу дань, без твоего позволения.

– Что… – Халиф осекся и покачал головой. Он снова глянул на войско вокруг него, которое тянулось к горизонту насколько хватал глаз, а дальше превращалось в расплывчатое пятно. Аль-Мустасим не сомневался: если дать им возможность, монголы разрушат Багдад. Сердце заболело, халиф остро почувствовал запах собственного пота.

– Я пытаюсь договориться о мирном снятии осады. Скажите, что вам угодно, и я подготовлю новые предложения.

Хулагу кивнул, словно услышал что-то дельное. Он поскреб подбородок и нащупал щетину.

– Вели своим разоружиться. Пусть выбросят за ворота все мечи, ножи и топоры, чтобы мои воины собрали их. Потом мы вместе пройдемся по улицам в сопровождении твоей личной охраны, чтобы толпа не приближалась. После этого потолкуем снова.

Халиф тяжело поднялся. У него онемели ноги, он пошатнулся, но удержал равновесие.

– Вы требуете оставить мой народ беззащитным.

– Да вы уже беззащитны, – бросил Хулагу, отмахнувшись, положил ноги на стол и откинулся на спинку стула. – Оглянись по сторонам, халиф, и скажи, что я не прав. Я пытаюсь решить нашу проблему мирно. Мои люди обыщут дворцы, чтобы я убедился: с твоей стороны подвоха нет. Не беспокойся, немного золота я тебе оставлю, на новое платье хватит.

Свита Хулагу засмеялась, а халиф уставился на него в бессильной ярости.

– Вы обещаете не прибегать к насилию?

Царевич пожал плечами.

– Обещаю, если вы меня к нему не вынудите. Я назвал тебе свои условия, халиф.

– Тогда я вернусь в город, – проговорил Аль-Мустасим.

– Ты гость, – напомнил Хулагу после недолгого раздумья. – Отошли в Багдад посланника, а сами переночуй с нами, в юрте. Увидишь, как мы живем. У нас в лагере есть мусульмане; наверное, им пригодятся твои наставления.

Они посмотрели друг на друга, и халиф первым отвел взгляд. Выбора у Аль-Мустасима не осталось. Он чувствовал себя рыбой на крючке у Хулагу, который мог в любой момент натянуть лесу. Халиф мог лишь хвататься за любой крохотный шанс спасти Багдад от кровопролития.

– Почту за честь, – негромко ответил Аль-Мустасим, кивнув.

Глава 20

Разоружить багдадцев оказалось нелегко. Началось все хорошо, благо горожане видели за воротами огромное монгольское полчище. Глашатаи халифа зачитали его указ на каждом углу, и вскоре люди выволокли на улицы первые мечи. Оружие в багдадских семьях не редкость: у кого в доме пика, у кого – копье… Многие не хотели расставаться с отцовским или дедовым оружием. А как вынудить мясника, плотника или строителя сдать свои драгоценные инструменты? К середине первого дня сборы оружия до того надоели горожанам, что кое-что они унесли обратно. Солнце еще не село, а охране халифа пришлось сдерживать разъяренную толпу, которая едва не добилась своего. Три тысячи стражников отбивались от гневных горожан, то и дело оказываясь в меньшинстве. Стражники двигались от улицы к улице, чтобы подавить мятеж в одном месте, а потом перебраться на другое. В результате сбор оружия сильно замедлился. День закончился плохо, а ночью проблем еще прибавилось.

Чтобы выполнить приказ халифа, стражники остались при мечах, но этим лишь раздражали и без того раздраженных горожан. Сдавшие оружие боялись вооруженных воинов. В них полетели куски черепицы и гнилые овощи – их швыряли мальчишки, выкрикивавшие ругательства.

Знойные дни тянулись чередой, и вот уже обозленная толпа стала преследовать охрану. Разгневанные стражники почти не разговаривали. Они старались выполнять свой долг, не обращая внимания на выбегающих из очередной подворотни с ножами и мечами.

К концу четвертого дня одного из стражников ударили по голове шматом тухлого мяса. Бедняга и без того едва сдерживался: его называли трусом, предателем, оплевывали, проклинали. Разъяренный, он обернулся, размахивая мечом, и увидел хохочущих подростков. Они бросились врассыпную, но стражник ударил одного мечом, перевернул тело и… охнул. Он убил самого младшего, тощего мальчишку, на шее которого теперь зияла красная уродливая рана, такая глубокая, что виднелась кость. Стражник поднял голову и глянул на тех, кому он заплатил, чтобы несли оружие. Один из них с грохотом бросил свою ношу и зашагал прочь. Горожане напирали, звали друзей взглянуть на случившееся. В голосах их слышалась злость, а стражник знал, как страшно уличное правосудие. Перепугавшись, он попятился. Несчастный успел сделать лишь пару шагов, как ему подставили ножку и повалили наземь. Толпа излила на него страх и гнев – кто бил, кто царапал, кто топтал.

В конце улицы показалась еще дюжина стражников. Словно по сигналу, толпа понеслась кто куда. Вместе с зарезанным мальчиком на месте побоища остался еще один труп, истерзанный до неузнаваемости.

Наутро Багдад захлестнули волнения. Блокированный в монгольском лагере, халиф пришел в ярость, когда ему сообщили эту новость. Да, мятежников больше, но ведь стражников три тысячи, в их распоряжении восемь каменных караулен. Халиф дал новый приказ: убивать всех смутьянов и недовольных. Приказ он велел зачитать на каждом углу. Стражники очень обрадовались и наточили мечи. Товарища они потеряли, но больше такое не повторится. Теперь улицы зачищали группы по двести человек, а еще сотни носили конфискованное оружие к городской стене и сбрасывали вниз. Ропщущих оглушали дубинками и жестоко избивали для верности. Тех, кто осмелился поднять меч, убивали, тела бросали в людных местах. Отмщения больше не боялись. Наоборот, стражники вызывающе смотрели на горожан и шли дальше.

Перед лицом дозволенной агрессии толпа редела, возвращалась к привычной жизни. Люди шептали имя убитого мальчика, словно спасительный заговор, но оружие у них все равно забирали.

На двенадцатый день потерявшему терпение Хулагу сообщили, что жители обезоружены и он может осмотреть город. Потребовался целый тумен, чтобы увезти мечи и ножи от ворот Багдада. Бо́льшую часть закопали – пусть ржавеет, лишь считаные экземпляры обрели новых хозяев. Багдад ждал Хулагу, безоружный впервые в своей истории. Смакуя эту мысль, царевич вскочил на коня, наблюдая, как вокруг него выстраивается минган. Впереди стояла колесница, в которую уселся халиф. Одежда грязная, лицо в блошиных укусах… Хулагу расхохотался, увидев своего гостя, и отдал приказ въезжать.

Он не сомневался: при въезде в Багдад риск нападения неизбежен. Пара стрел из-под крыш, и снова вспыхнет мятеж. Хулагу облачился в доспехи, надел шлем. Неуязвимый в своем высоком положении, он пришпорил коня и наконец въехал в ворота. Тумены готовы к штурму, ворота держат отрытыми и не закроют – Хулагу казалось, что он продумал каждую мелочь. Бодрый, в прекрасном настроении, царевич погнал коня от ворот по гулким, пустым улицам.

Вскоре городская стена осталась далеко позади. Бо́льшая часть строений в Багдаде из обожженного кирпича. Хулагу вспомнилась Самарра, небольшой город на севере. В его отсутствие тумены провели там решительное сражение, а потом разграбили. Когда Хулагу вернулся из ассасинской крепости, разрушенная, разоренная Самарра истекала кровью. Значит, и Багдаду не поздоровится: монголы воины упорные.

Багдад куда больше Самарры. Золотисто-коричневые строения в нем разбавлены живописнейшими мечетями невероятных форм. Ярко-голубые плиты сверкали на солнце, казались сочными цветовыми пятнами на фоне серовато-коричневых дорог. Хулагу знал, что в мусульманском искусстве нельзя изображать людей, поэтому используются отраженные и переплетенные формы. Говорят, из такого искусства родилась математика: поклоняясь богу, люди размышляли об углах и симметрии. Как ни странно, такое искусство нравилось Хулагу больше картин с батальными сценами, которыми Угэдэй завесил Каракорум. Было что-то умиротворяющее в узорах и линиях, покрывающих огромные стены и внутренние дворы. Над городом тоже цветные пятна – минареты и башни. Царевич поднял голову и увидел фигурки людей: они с высоты наверняка видели его войско у городских стен.

У знаменитого Дома Мудрости Хулагу пригнулся в седле, чтобы через арку разглядеть темно-синий двор. Из каждого окна выглядывали испуганные ученые, и он вспомнил, что здесь самая богатая библиотека в этих краях. Окажись на его месте Хубилай, ему наверняка не терпелось бы попасть внутрь, а у Хулагу и без того забот хватало. Его минган ехал по городу за немногочисленной группой стражников. В одном месте они пересекли Тигр по мосту из белого мрамора. Царевич не представлял, что Багдад такой большой: истинный размер города раскрылся только за его стенами.

Солнце стояло высоко, когда они приблизились к дворцу халифа и попали в сад, обнесенный оградой. Хулагу фыркнул: павлин, тряся богатым хвостом, убегал от его всадников.

Большая часть мингана резиденцию халифа не увидела: воинам приказали обыскать все городские хранилища. Заверениям халифа Хулагу не верил. Пока он спешивался у дворца, в Багдад медленно входил целый тумен. Десять тысяч дисциплинированных воинов поищут спрятанные сокровища, не рискуя спровоцировать новый бунт.

В отличном расположении духа царевич проследовал за людьми халифа через прохладные комнаты и вниз по лестнице туда, где ждал их господин. Засада не исключалась, но Хулагу полагался на страх, который внушали его люди. Со стороны халифа безумие напасть на него: в городе уже слишком много монголов и слишком мало оружия, чтобы с ними сражаться. Разумеется, в Багдаде могли остаться тайники с оружием: каждый нож, меч и лук не отыщешь; у горожан есть и подвалы, и тайные комнаты. Разоружение было скорее символическим, оно усугубляло беспомощность багдадцев, надеющихся, что Хулагу сдержит слово и уйдет.

Халиф Аль-Мустасим стоял в конце каменной лестницы, к которой вели еще две – сокровищница лежала глубоко под землей и освещалась лишь лампами. Солнечный свет туда не проникал, но в пещере было не сыро, а скорее прохладно и пыльно. Даже в грязной одежде халиф держался здесь куда увереннее, чем в монгольском лагере. Хулагу ждал подвоха, когда стражники халифа поднимали тяжелый засов, металлический, такой массивный, что двое едва сдвинули его с места. Аль-Мустасим прижал ладони к двери и, толкнув, беззвучно их открыл. Хулагу не сдержался и шагнул к порогу, чтобы скорее увидеть, что там. За ним наблюдал халиф, заметивший, как глаза монгола вспыхнули от жадности.

Сокровищница в свое время была естественной подземной пещерой. Стены, местами необработанные, тянулись далеко вперед. Люди халифа явно спускались сюда заранее: пещеру освещали лампы, свисающие с потолка. Хулагу улыбнулся, догадавшись, что спектакль с открыванием двери устроили ради него.

Он не обманулся в своих ожиданиях. Повсюду блистало золото, отлитое в слитки с мужской палец, а ведь это только начало. Хулагу нервно сглотнул, оценив размер пещеры, каждый закоулок которой набили полками и статуями. Сколько же отсюда унесли? Халиф наверняка что-то припрятал, отыскать другие сокровищницы и сундуки будет непросто. В любом случае зрелище впечатляло. В одной пещере ценностей хранилось больше, чем во всех подвалах Мункэ. Хулагу понимал, что вмиг стал одним из богатейших людей на свете, даже если отдаст брату половину этого добра. Он засмеялся, представив, сколько сокровищ у древних народов.

Халиф услышал этот смех и нервно улыбнулся.

– Если проверите по спискам, которые я вам представил, то увидите, что ничего не упущено. Речь идет о родном городе, и я не лукавлю.

Хулагу обернулся и положил руку халифу на плечо. Один из стражников встрепенулся, мгновением позже ему к горлу приставили меч. Царевич сделал вид, что ничего не заметил.

– Описанные сокровища ты мне показал. Они прекрасны. А теперь покажи истинные чудеса Багдада.

Халиф в ужасе уставился на улыбающегося Хулагу и молча покачал головой.

– Сожалею, но больше ничего нет.

Царевич схватил халифа за пухлую щеку и легонько потрепал.

– Точно?

– Клянусь, – ответил халиф и отступил от захватчика, который заговорил со своим воином:

– Передай Китбуке, чтобы поджег город.

Аль-Мустасим посмотрел вслед воину, который поспешил вверх по ступенькам, чтобы выполнить приказ, и его лицо перекосилось от ужаса.

– Нет!.. Хорошо, часть золота спрятана в садовом пруду. Это всё, слово даю.

– Слишком поздно, – посетовал Хулагу. – Я велел составить точный перечень дани, а ты не справился… Ты сам выбрал участь себе и своему городу.

Из складок одежды халиф вытащил кинжал, но царевич лишь отступил в сторону, а его свита вмешалась и выбила клинок из пухлых пальцев Аль-Мустасима. Хулагу поднял оружие и кивнул самому себе.

– Я велел тебе разоружиться, а ты не подчинился, – проговорил он. – Отведите его в маленькую комнату и держите там, пока мы не закончим. Я устал от его вздора и посулов.

Тащить грузного халифа вверх по лестнице нелегко, и Хулагу поручил это своей свите, а сам двинулся в пещеру осмотреть найденное. Китбука знал, что делать. Они с Хулагу составили план много недель назад. Единственной проблемой было спрятать багдадские сокровища до того, как разрушат город.

* * *

Зима в здешних краях выдалась мягкая, и тумены Хубилая обосновались на новых землях, расставив юрты. Из воспоминаний Субэдэя о походе на Русь ханский брат знал, что зима – лучшее время для атаки. Но империя Сун много южнее; следовательно, преимущества, которые дает монголам битва в стужу, сводятся к нулю. Войска свободно перемещались и в мороз, так что передышки в военных действиях ждать не стоило. Противника беспокоило то же самое. Монголы проникли на их территорию. Кто знает, когда они нанесут очередной удар.

Хубилай ждал, что придется сражаться за каждый шаг по сунской земле, но, казалось, их просто игнорируют. Куньмин отрыл ворота без боя, за ним Цюйцзин и Цяньсинянь. Неужели император так парализован вражеским нашествием? Вообще-то в эти края веками никто не вторгался, но разве уроки империи Цзинь могли пройти даром? На месте императора Хубилай вооружил бы каждого жителя и развязал тотальную войну – двинул бы миллионы против монгольской военной машины и постепенно стер бы ее в порошок. Именно таких действий он опасался. Утешало лишь то, что область Юньнань отделена от остальной части империи внушительной цепью гор и холмов. До ближайшего сунского города карты Хубилая показывали двести миль по пересеченной местности и никаких подробностей. Царевич нервничал и каждую неделю посылал дозорных на поиски серебряных рудников сунского императора. Поиски заняли больше времени, чем он рассчитывал. Дозорные в основном возвращались ни с чем или привозили пустые наводки, поглощающие время и силы. Целых два месяца не принесли результата, и Хубилаю пришлось двинуться на восток к гряде холмов, а в покоренных городах оставить небольшие отряды, чтобы поток провизии не иссякал.

Десять туменов и сопровождение лагеря медленно двинулись по сунским землям. Хубилай приказал Урянхатаю не забирать провизию, а покупать. В результате казна заметно истощилась. При разговоре орлок настаивал, что платить крестьянам цзиньским серебром – величайшая глупость, но Хубилай отказался это обсуждать и отослал его к туменам ни с чем. Он понимал, что излишне осаживает своего орлока, но не собирался распинаться перед тем, кто не желает его понимать. Горные поселения, большие и малые, оставались нетронутыми, потекли ежемесячные выплаты, и даже рядовые воины теперь ехали верхом, при каждом шаге своих лошадей звеня серебром. Цзиньские монеты они вешали на кожаных ремнях на шею или на пояс, как украшение. Увлеченные новой модой, воины помалкивали и гадали, что смогут купить на них в сунских городах. Только Урянхатай отказался от ежемесячных выплат, заявив, что пока он воюет, торгашом Хубилай его не сделает. Под злым взглядом орлока Хубилаю захотелось лишить его звания, но он сдержался, решив не поддаваться гневу. Урянхатай – опытный военачальник, такими не разбрасываются.

Тумены двигались медленно, хотя на холмах были тропы. Высокие горы пока маячили вдалеке, зеленые в пелене дождя. Ливни не стихали по нескольку дней, превращая глину в липкую кашу, в которой вязли повозки, и продвижение замедлялось еще сильнее. Войска ехали и брели вперед, женщины и дети хирели: скот забивали только для воинов. Единственным плюсом перехода оказались пастбища. Вечера Хубилай просиживал в подтекающей юрте с Чаби и Чинкимом, слушая, как Яо Шу читает стихи Омара Хайяма. В каждом городе царевич расспрашивал о солдатах и рудниках. Жители горного захолустья в крупные города почти не выбираются, и он вздохнул с облегчением, когда дозорные позвали его на ферму Он Чиана, отставного солдата. В присутствии вооруженных монголов Он Чиан разговорился и поведал Хубилаю о городе Гуйян, от которого всего лишь сорок миль до императорских казарм и серебряных приисков. По словам Он Чиана, такое соседство было совершенно не удивительно. Тысячи солдат жили и работали в Гуйяне, существующем исключительно ради рудников. Некогда Он Чиан служил там; он с удовольствием рассказывал о суровой дисциплине и демонстрировал свою кисть, на которой осталось лишь три пальца. Родиться возле Гуйяна значило умереть на приисках. Бедный город производил большое богатство. Еще никогда Он Чиана не слушали так внимательно. Хубилай сидел в маленьком домике и жадно впитывал каждое слово хозяина.

– Ты видел, как грунт поднимают на поверхность, а потом нагревают?

– Да, в больших печах, – ответил Он Чиан, раскурил трубку и с наслаждением приник к ее длинному мундштуку. – В печах, которые гудят так, что рабочие глохнут уже через несколько лет. Я бы не приближался к ним, а меня поставили в охрану.

– Говоришь, выкапывают свинец…

– Свинцовую руду вперемешку с серебром. Не знаю почему, но встречаются они вместе. Серебро – металл чистый, свинец из руды можно выплавить. Я видел, как из серебра отливают слитки. Нас заставляли их сторожить, чтобы горняки и стружки не утащили.

Он Чиан пустился рассказывать о горняке, пытавшемся проглотить острую серебряную стружку, и Хубилаю стало плохо. Вероятно, о технической стороне процесса ветеран был осведомлен всяко лучше монгольского царевича, и в его болтовне проскальзывало немало ценного. Гуйянская шахта явно была крупной, а город существовал исключительно для добычи руды. Хубилай рассчитывал на нечто поменьше, но Он Чиан говорил о тысячах горняков, которые, день и ночь орудуя молотом и киркой, набивают императорскую казну. Отставной солдат хвастал, что в империи есть еще семь таких шахт, но Хубилай счел это фантазией. На двух богатых приисках работали родственники Он Чиана. Восемь огромных приисков разрабатывают, руду переплавляют в монеты – такого богатства Хубилай представить себе не мог.

Наконец запал кончился, и сунец замолчал, умиротворенный флягой архи, которую Хубилай вытащил из дэли. Царевич поднялся и увидел беззубую улыбку Он Чиана.

– У тебя хватит серебра, чтобы заплатить проводнику?

Хубилай кивнул, старик поднялся следом, его трехпалая рука несколько раз дернулась.

– Тогда я отправлюсь с тобой. Без проводника ты прииск не найдешь.

– А как же ферма и семья? – спросил Хубилай.

– Земля здесь дерьмовая, это каждому известно. Сплошь мел да камень. Мужчина же должен зарабатывать деньги, а от тебя пахнет деньгами.

Он Чиан оглядел чистый дэли Хубилая, изуродованная рука его зашевелилась, точно старик хотел прикоснуться к тонкой ткани. Царевич неожиданно развеселился. Он заметил жену старика, глазевшую на него из-за двери. Старуха перехватила взгляд Хубилая и невольно потупилась; было заметно, что она боится вооруженных монголов, по-хозяйски расположившихся в ее доме.

– Как я пойму, что тебе можно доверять? – спросил Хубилай.

– Сейчас я крестьянин Он Чиан, но прежде был воином Он Чианом и командовал восьмерыми, пока один идиот не отсек мне пальцы. Я сдал меч, доспехи, получил выплату и… всё. После двадцати лет службы меня отослали домой ни с чем. Для тебя я не опасен. Меч держать не могу, зато могу показать дорогу. Еще хочу увидеть их лица, когда появятся твои всадники…

Он Чиан хрипло засмеялся и снова приник к трубке, как к материнской груди, дающей успокоение. Хрип сменился бульканьем, старик покраснел, но понемногу пришел в себя.

– Своим воинам я плачу четыре серебряных в месяц, – объявил царевич. – Когда найдешь прииск, выдам тебе премию.

Он Чиан просиял.

– Четыре серебряных! За такие деньги я хоть на край света пойду.

Хубилай надеялся, что Яо Шу не прогадал с размером месячной выплаты. Такими подсчетами старый советник прежде не занимался. Ежемесячно советник тратил полмиллиона серебряных. Мункэ не жалел средств на сунскую кампанию, но еще полгода, и воины вернутся к мародерству. Всех последствий этого своего решения Хубилай еще не понял, но представлял, как его воины, позвякивая серебром, хлынут в мирный город. Цены вознесутся до небес. Начнется беспробудное пьянство, споры со шлюхами, драки.

Мрачная перспектива заставила поморщиться. Далеко на севере цзиньские рабочие отстраивали Шанду и ждали, когда Хубилай вернется и расплатится с ними. Если он не найдет серебро, новая столица так и останется в развалинах.

– Отлично, с сегодняшнего дня ты проводник, Он Чиан. Стоит объяснять, что случится, если ты заведешь нас неведомо куда?

– Не стоит, – ответил старик, снова продемонстрировав беззубые десны.

Глава 21

Халиф оплакивал горящий Дом Мудрости. Многовековые плоды науки оказались суше трута, и пламя распространилось по ним со свистом, быстро став адом, подбирающимся к близко стоящим зданиям. Монгольские стражники бросили халифа, не упустив шанса пограбить древний город. Аль-Мустасим немного подождал, потом выбрался из дворца. Он перешагивал через трупы, во внутреннем дворике огибал пруды, на дне которых прятали золотые слитки. Пруды взбаламутили, рыба передохла – либо задохнулась в грязи, либо ее прикололи пиками, когда вытаскивали сокровища.

Аль-Мустасим брел дальше по улицам, покрытым кровавыми следами. Не раз и не два из подворотни выныривали монгольские воины с окровавленными мечами. Грузного халифа узнавали, но внимания на него не обращали. Трогать его запрещалось по приказу Хулагу. Других жителей такой милости не удостоили. Халиф зарыдал, когда увидел убитых и уловил принесенный ветром запах паленого. Дом Мудрости стал лишь одним из подожженных зданий, но халиф задержался именно там. Глаза его покраснели от едкого дыма.

К началу осады в Багдаде проживали около миллиона человек. Один район целиком населяли парфюмеры, другой – алхимики, третий – мастера иных ремесел. Халиф добрался до места, где стояли красильные ванны, такие глубокие, что человек мог полностью погрузиться в яркую цветную жидкость. Там пламя уже погасло, и Аль-Мустасим долго разглядывал сотни каменных ванн. В иных плавали убитые мужчины и женщины: лица в краске, глаза открыты. Оцепеневший от ужаса халиф брел дальше. Он пытался принять волю Аллаха, он знал, что человек со свободной волей способен на большое зло, но сам масштаб этого зла лишал рассудка, и халиф полоумным нищим шатался по улицам своего города. Смерть была всюду, запах крови мешался с вонью гари. Кое-где слышались крики – бойня не закончилась. Аль-Мустасим не представлял, как Хулагу может не моргнув глазом уничтожить целый город. Теперь халиф понимал: резня планировалась с самого начала, а переговоры были фарсом. Такое зло халиф просто не мог постичь. Миля за милей он бродил по городу; потерял сандалии, взбираясь на гору трупов, и побрел дальше босой. К концу дня Аль-Мустасим перевидал столько пыток и агонии, что уже не сомневался: он угодил в ад. Острые камни исцарапали ноги в кровь, но боли халиф не чувствовал. Вспомнились строки из Корана: «Для тех, кто не уверовали, выкроят одеяния из Огня, а на головы им будут лить кипяток. От него будут плавиться внутренности и кожа. Для них уготованы железные палицы».[24] Монголы не христиане, не индуисты, не иудеи, но когда-нибудь они будут страдать, как багдадцы. Только этим и утешался халиф.

На мосту из белого мрамора Аль-Мустасим глянул на реку, текущую через город. Опустившись на камень, он увидел сотни тел, переплетенных, с разинутыми, как у рыб, ртами, уносимых прочь красной водой. Их страдания закончились, а халифу становилось все больнее, до тех пор пока он не решил, что сердце сейчас вырвется из груди.

Безутешный Аль-Мустасим так и стоял на мосту, когда село солнце. Китбуке пришлось растолкать его, чтобы вернуть в сознание. Халиф осоловело смотрел на монгольского военачальника. Слов он не понимал, зато жесты захватчика сомнений не вызывали: Китбука толкнул его вперед. Халифа вернули во дворец, где горели лампы. Аль-Мустасим мечтал только о смерти. О своем гареме и о детях он думать не отваживался. Запах крови усилился. Неожиданно халиф сложился пополам, и его вырвало. Аль-Мустасима погнали дальше, и он побрел, оставляя на мраморе грязные следы.

Хулагу сидел в главном зале и пил из золотого кубка. Прислуживали ему рабы халифа. Они побледнели, узнав своего господина.

– Я велел тебе сидеть во дворце, а ты ослушался. – Царевич покачал головой. – Сегодня я наведаюсь к тебе в гарем. Дверь в ту часть дворца, по слухам, называется Вратами удовольствия.

Аль-Мустасим ответил безучастным взглядом. Его жены и дети живы, и у него затеплилась надежда.

– Пожалуйста! – тихо взмолился он. – Пощадите их.

– Сколько у тебя женщин? – заинтересованно спросил Хулагу.

Его воины уже начали освобождать подвалы, укладывая бесценные сокровища штабелями. Помимо этого, главный дворец не тронули.

– Семьсот. Большинство беременные или уже с детьми, – ответил Аль-Мустасим.

Царевич задумался.

– Оставь себе сто женщин. Прочих отправим моим воинам. Они славно потрудились и заслуживают награды.

Свита Хулагу просияла, а сам он поднялся и с грохотом швырнул бокал на пол.

Царевич первым прошагал по залам, коридорам и наконец попал к запертой двери, за которой скрывались сады гарема. Он выжидающе глянул на Аль-Мустасима, но халиф давно не носил с собой ключ и не знал, где он. Хулагу жестом показал на дверь, и через мгновение его воины ее вышибли.

– Сто женщин, халиф. Это чересчур щедро, но сегодня я в великодушном настроении.

Аль-Мустасим стиснул зубы, подавив навернувшиеся слезы. Женщины закричали, увидев, кто проник к ним в тайный сад, но халиф их успокоил. Бедняжки выстроились в ряд и стояли, потупившись, пока довольный собой Хулагу осматривал их, как скотину. Он позволил Аль-Мустасиму выбрать сто рыдающих женщин, а остальных отправил своим воинам, которые встретили их восторженными криками. Дети жались к знакомым женщинам или ревели, когда матерей уводили прочь.

– Отличный выбор, – кивнул Хулагу Аль-Мустасиму. – Этих заберу себе, а вот дети мне не нужны.

На своем гортанном языке он отдал приказ стражникам, и те по одной поволокли женщин из сада, а детей, если мешались, сбивали с ног. Аль-Мустасим ужаснулся очередному обману, хотя отчасти ожидал его. Своим женам и детям халиф цитировал Коран. Смотреть на них он не мог, но каждому обещал место на небесах рядом с пророком и вечную любовь Аллаха.

Хулагу дождался, пока он закончит.

– Здесь больше никого нет. Толстяка повесьте.

– А детей, господин? – спросил один из стражников.

Хулагу взглянул на халифа.

– Я велел тебе сдаться, а ты не послушал, – напомни он. – Если бы послушал, я, возможно, помилосердствовал бы. Убейте детей, трупы повесьте. Я выжал из Багдада все соки. Ничего заслуживающего внимания не осталось.

* * *

Хубилай лежал на животе и беззвучно ругался. Он выслал дозорных искать серебро, заплатил куче осведомителей, а что сунский император наконец сподобится ответить, не подумал. Это ошибка, грубая ошибка, но как ни проклинай свою наивность, войско, расквартированное вокруг гуйянских приисков, не исчезнет. Тумены остались в двадцати с лишним милях к западу, а сам Хубилай прокрался сюда лишь с Он Чианом, новоиспеченным проводником, и двумя дозорными, чтобы подмечали подробности. Хубилай поморщился: прячась, он глядел за холмы на скопление людей и орудий. Это не охранный отряд, а целое войско с пушками, пиками, десятками тысяч вооруженных всадников и арбалетчиков. Такую силу врасплох не застанешь. Но в серебре, ради которого сюда пригнали войско, Хубилай нуждался отчаянно. Хотя даже в тот момент он думал, что императора волнует серебряная руда, а не монгольское вторжение. Он отказался бы от атаки, если бы не боязнь предстать неудачником в глазах Мункэ.

Прииск расположен в неглубокой долине, а это дополнительный плюс для атакующей стороны. Если подвезти пушки к краю долины, канониры будут стрелять сверху вниз, а сунцам придется отвечать снизу вверх. Против столь многочисленного соперника важно любое преимущество. Местность Хубилай изучал с тщательностью топографа, запоминая каждую мелочь, которую мог использовать. Он понял, что главную роль здесь сыграют пушки. Царевич еще не видел, как их используют в позиционном бою – по крайней мере, в светлое время суток. У сунских командиров наверняка больше опыта. Слухам вопреки, Хубилаю не верилось, что те получили высокое звание исключительно благодаря связям при дворе императора или по результатам экзаменов. Он вспомнил все, что читал о сунском боевом искусстве: еще больше цзиньцев они склонны вести бой соответственно четким правилам – удар, контрудар. До полного истребления сражались редко; чаще одна из сторон прекращала битву, добившись своего. Вот еще одно преимущество. Тумены Хубилая сражались, чтобы уничтожить, разбить врага, сломить его волю и стереть в порошок.

Царевич глянул на Он Чиана: проводник тоже прятался в высокой траве и так же внимательно смотрел на сунцев. Старик перехватил взгляд царевича и пожал плечами.

– Господин, помнится, мне обещали премию, когда я найду шахту, – проговорил он, нащупывая в кармане трубку. Хубилай схватил его за руку. Даже тоненькая струйка дыма выдаст их врагу.

– Мне нужно составить план битвы, о внезапно разбогатевший Он. Поговорим после, и я выдам тебе столько, сколько плачу квартирмейстеру.

Он Чиан снова глянул на огромный лагерь вокруг шахтерского города и пожевал губы, тоскуя по трубке.

– Премию лучше до битвы. Вдруг у вас что-то не получится. – Заметил, что Хубилай изменился в лице, и быстро добавил: – Нет, я уверен, что вы победите, но если расплатитесь со мной сейчас, я смогу двинуться в сторону дома.

Хубилай воздел глаза к небу.

Вместе с Он Чианом и дозорными он полз на животе, пока не убедился, что сунцы за ними не следят. За время рейда вражеских дозорных царевич не заметил, но что тому причиной – удачная позиция для наблюдения или то, что сунцы прячутся еще лучше них? Никаких регалий Хубилай не носил, дабы его не опознали. Привлекать к себе внимание ему точно не следовало.

Вернувшись к своим туменам, царевич хорошо заплатил Он Чиану – дал старику кошелек с серебром, такой толстый, что старик просиял. Часть монет он тотчас потратил – выкупил кобылу, на которой ездил с монголами, и не мешкая пустился в обратный путь, ни разу не оглянувшись. Хубилай смотрел ему вслед и улыбался. Серебро – выгодное вложение, если он захватит прииск, эти монеты окупятся.

Погожим утром Хубилай собрал своих командиров. Перед битвой даже Урянхатай хмурился меньше обычного. Зато Баяр сиял и жадно ловил каждое слово Хубилая, очень подробно описывавшего увиденное.

– Приходится кормить уйму солдат, – отметил царевич. – Местным крестьянам так много продовольствия не поставить. Баяр, вели мингану разомкнуть ряды и окружить город. Разыщите линию снабжения или продовольственный склад – и уничтожьте. Желудки врагов опустеют, и боевого пыла у них поубавится.

Баяр кивнул, но с места не сдвинулся.

– Сунцев куда больше, чем нас, – продолжал Хубилай. – Но если им велено защищать прииск, они станут обороняться, а контратаку не развернут. Это нам на руку. Урянхатай, размести наши пушки плотным рядом, и начните обстрел. Первый залп сделайте пристрелочный, затем переместите орудия туда, откуда можно поразить вражеские оборонные порядки. Любую противодействующую силу уничтожайте. При таком раскладе остальных воинов я смогу использовать для атаки по флангам.

Урянхатай нехотя кивнул.

– Сколько у них всадников? – спросил он.

– Я видел не меньше десяти тысяч лошадей; сколько среди них запасных, не знаю. Нельзя позволить им взять нас в тиски, хотя нам хватит лучников, чтобы отогнать их. – Хубилай глубоко вздохнул, чувствуя, как от волнения сосет под ложечкой. – Помните: сунцы не воевали уже несколько поколений, а наши воины сражаются всю жизнь. Это непременно скажется. Сейчас ваша задача – быстрее вывести тумены в зону обстрела. То же самое с пушками, прыть нужна невероятная. Семьи и тяжелые телеги с продовольствием пусть останутся здесь. Главное сейчас – скорость: мы появимся молниеносно и захватим сунцев врасплох. Без крепкого центра атаку по флангам мне не развернуть. – Хубилай глянул на своих самых высокопоставленных военачальников, очень разных, но очень надежных. – Я посмотрю, как мы начнем, и дам вам новые приказы. Пока же молитесь, чтобы не полил дождь.

Все как по команде взглянули на весеннее небо, но увидели лишь несколько белых, легких, как перья, облачков.

* * *

Мункэ швырнул свитки с докладами на стопку высотою с его трон и устало потер глаза. С тех пор как стал ханом, он набрал вес и чувствовал, что уже не так крепок, как прежде. Годами он принимал свою физическую силу как должное, но время понемногу подтачивает, а человек замечает это, когда уже слишком поздно. Мункэ втянул живот и в сотый раз сказал себе: нужно больше упражняться с мечом и с луком, пока сила еще при нем.

В бытность военачальником Мункэ не представлял себе проблем огромного ханства. Большой поход на запад с Субэдэем теперь казался несложным испытанием. Разве те проблемы назовешь серьезными? Разве представлял Мункэ, что придется улаживать разногласия между буддистами и даосами или что ему станут так важны серебряные монеты? Ямщики непрерывно приносили новости, в которых Мункэ едва не тонул, а ведь ему помогала целая команда монгольских писцов. Каждое утро хан улаживал тысячи мелких проблем, читал столько же отчетов, принимал решения, касающиеся совершенно не знакомых ему людей…

Он отшвырнул очередной свиток с прошением: Арик-бокэ понадобился миллион серебряных, которые предстояло отлить из металла, еще не добытого в приисках. Порой Мункэ завидовал младшему брату, который жил себе на родовых землях… Но, если честно, ханские заботы ему нравились. Разве не здорово решать за других, когда к тебе приходят с бедами и вопросами? На Каракорум с надеждой взирали люди со всего мира от Корё до Сирии – об этом в свое время и мечтал Угэдэй-хан. Благодаря миру, который берег Мункэ, торговцы могли обналичивать чеки в других землях. Воров и бандитов ловили специально нанятые люди; тысячи семей вели хозяйство на местах от имени хана, пользуясь его властью…

Мункэ горестно погладил живот. Как у всего на свете, у мира есть цена.

Хан поднялся – колени хрустнули – и негромко застонал, когда Ури, его главный советник, принес новые свитки.

– Уже почти полдень. Сперва поем, потом просмотрю их, – сказал Мункэ.

Целый час он уделит детям, когда они вернутся из городской школы. Мандаринским и персидским языками они будут владеть, как родным. Сыновей, когда вырастут, Мункэ сделает ханами. Точно так же старалась его мать: старшего сына она возвышала и продвигала больше, чем остальных.

Ури опустил свою ношу – свитки, перевязанные бечевкой. В руках у него остался лишь один, и Мункэ вздохнул, прекрасно зная нрав своего советника.

– Ладно, говори, только быстро.

– Это доклад о цзиньских владениях вашего брата Хубилая, – начал Ури. – Стоимость нового города получается непомерной. Вот здесь у меня цифры. – Он вручил свиток Мункэ, который, нахмурившись, снова сел и принялся читать. Закончив, изрек, пожав плечами:

– Когда он все потратит, кампанию придется свернуть.

Ури опасался обсуждать царевича. Чувства Мункэ к Хулагу, Арик-бокэ и Хубилаю простыми не назовешь. Вопреки жалобам хана, вмешиваться в их отношения никому не хотелось.

– Господин мой, из отчета видно, что брат ваш уже растратил почти все средства, которые вы ему выделили. У меня есть донесения о том, что он разыскивает в сунских землях серебряные прииски. Мог он найти прииск и не сообщить вам?

– Я бы узнал, – отозвался Мункэ. – При моем брате есть человек, сообщающий о каждом его шаге. Последнее письмо ямщик доставил неделю назад: там говорится, что прииск еще не найден. Так что дело не в этом. А как начет новых поселков? Сдал же он участки в аренду? Два года назад сдал. Их уже дважды засеивали и собрали два урожая, а на заливных рисовых полях даже больше. На цзиньских рынках он выручит достаточно серебра для постройки своих дворцов…

Мункэ обдумал свои слова и нахмурился еще сильнее, особенно когда вчитался в подробности отчета из Шанду. Хубилай заказал огромные партии мрамора – такого количества хватит на дворец, равный каракорумскому. В душе хана шевельнулся червячок недоверия.

– Ни в его кампанию, ни в кампанию Хулагу я не вмешивался.

– Господин мой, Хулагу прислал богатые трофеи. Только из Багдада мы получили столько золота и серебра, что сможем содержать Каракорум целый век.

– А сколько прислал Хубилай? – поинтересовался Мункэ.

Ури закусил губу.

– Пока нисколько, господин. Я решил, что вы позволили ему использовать средства на строительство нового города.

– Я не запрещал этого, – признал Мункэ. – Но ведь империя Сун богата. Может, мой брат забыл, что служит хану?

– Уверен, это не так, господин, – ответил Ури, старательно обходя острые углы. Он не мог критиковать брата Мункэ, но отчеты из сунских земель беспокоили его не первый месяц.

– Наверное, мне нужно самому увидеть этот Шанду. Пока я отращивал себе живот и не присматривал за братьями, у них росла уверенность в себе. У Хубилая она точно выросла. – Мункэ задумался. – Нет, я несправедлив. Если вспомнить, с чего начинал Хубилай, то преуспел он весьма неплохо, куда лучше, чем я ожидал. Сейчас он, наверное, уже понял, что без меня ему сунцев не добить. Авось у него появится смирение… и чуток командирских навыков. Я был терпелив, Ури, но пора и хану в бой. – Мункэ с горестной улыбкой погладил свой живот. – Когда принесут доклады, отошли своих помощников ко мне… Да, прокатиться не помешает.

Глава 22

Хубилай наблюдал, как вражеские воины выбегают из палаток и выстраиваются ровными шеренгами. До сих пор не верилось, как близко подобрались тумены, прежде чем сунцы затрубили тревогу. Осталось менее двух миль, когда завыли медные рога, чуть приглушенные, потому что доносились из низины. Почему сунцы не отсылали дозорных дальше? Почему регулярно не меняли их воинами из лагеря? Хубилай беззвучно молился, чтобы эта ошибка сунцев стала одной из многих.

Воодушевляла царевича длинная шеренга всадников, наступающая по обе стороны от него. Четыре дня назад минган Баяра перерезал линию снабжения и залег в засаде, карауля тех, кого посылали за продовольствием. Ни один из врагов в сунский лагерь не вернулся. Хубилай надеялся, что сунцы оголодали. Любое преимущество было на вес золота.

Прииск лежал на дне естественного углубления, на равнине шириной несколько миль. Хубилай попробовал поставить себя на место сунского генерала. Для оборонительного боя местность неудобная. Ни один военачальник не выберет участок, с которого не контролируются ближайшие высоты. Тем не менее именно такую битву придется вести, если император, находясь на расстоянии тысяч миль отсюда, прикажет своему генералу удерживать позиции, несмотря на силу и характер противника. Сунцы не отступят – в этом Хубилай не сомневался.

Он поднял кулак, и шеренги монголов остановились, слегка искривившись, чтобы слиться с краями склона. День выдался теплый, солнце стояло высоко. Благодаря прекрасной видимости Хубилай обозревал ветхие постройки города, каждое утро снабжавшего прииск рабочими. Кое-где воздух мерцал – там располагались плавильни. Хубилай обрадовался: они еще работали. На складах, наверное, и серебро найдется. Он заметил, как поток рабочих утекает с прииска, и пока дожидался подъема пушек, мерцание померкло. Работу на прииске прекратили, воздух стал неподвижен.

За спиной у царевича канониры подгоняли коней, которые волокли тяжелые пушки: последний рывок вверх по склону давался с трудом. Хубилай и Баяр поочередно использовали коней, быков и даже верблюдов. У кого наилучшее сочетание скорости и выносливости? Быки до ужаса медлительны, поэтому их оставили в лагере и решили использовать коней. Едва пушки поползли вверх, скорость авангарда увеличилась раза в три, хотя на конях это сказывалось отрицательно. Сотни их захромают или безнадежно собьют дыхание: кони волокли не только пушки, но и ящики с ядрами и порохом.

Хубилай обдумал будущие приказы. Сунцы быстро выстроились на равнине и выставили вперед свои пушки вместе с горнами для воспламенения пороха. Атаковать их – значит оказаться под градом выстрелов. От страха у царевича засосало под ложечкой. Он помрачнел: сунцы не двигались, вынуждая монголов спускаться к ним.

Впереди туменов Хубилай выслал верховых-одиночек. Тысячи глаз с обеих сторон следили за тем, как те ведут коней вниз по пологому склону. Монголы гадали, не спрятаны ли в траве пики или окопы, а сунцы – не началась ли самоубийственная атака. Горны у сунских пушек сильно дымили – канониры подбрасывали свежий уголь, не давая им остыть. С бешено бьющимся сердцем Хубилай ждал, что вот сейчас один из верховых упадет. Он смешался окончательно, когда они невредимыми спустились на дно чаши и вплотную подобрались к зоне, где их могли поразить лучники. Верховых Хубилай выбрал из молодежи и не удивился, когда они остановились посмеяться над врагом. Куда больше тревожило, что сунский командир не поставил ловушки. Ему вполне по силам уничтожить тумены, почему же он провоцирует их на мощную быструю атаку? Дело в оправданной уверенности или в полной глупости? Хубилай аж потел, не находя ответа.

Верховые вернулись обратно под крики и смех приятелей. Напряжение зашкаливало, но вот Хубилай увидел, что четыре его пушки готовы к бою: горны вовсю дымят в безопасном отдалении от мешков с порохом и ядер. Остальные пушки еще подтаскивали к канонирам, готовым подойти ближе, едва появится цель. Царевич успокоил себя: мол, сунцы не ждали, что у монголов столько тяжелых орудий.

Хубилай надеялся удивить сунцев. Персидские химики в Каракоруме изготовили мелкий порох, содержащий больше селитры, чем в цзиньской смеси. Хубилай не особо разбирался в химии, но знал, что мелкие частицы горят быстрее и сильнее выбрасывают ядра. Суть понимал каждый, кто хоть раз жарил большой кусок мяса или видел, как его строгают для готовки. Хубилай с тревогой наблюдал, как пушки спускают с опор, а черные стволы максимально поднимают, подпирая их деревянными брусками. При обстрелах бруски нередко трескались, и канониры вытаскивали из мешков запасные, нарезанные из березы. Мешки с порохом спускали по металлической трубе. У каждого орудия силач поднимал каменное ядро, расставив ноги широко, как при родах. Мощный рывок – ядро вкатывали в дуло, а другой канонир следил, чтобы оно не выкатилось обратно. Хубилай едва не приказал вставить второе ядро, но побоялся, что пушка взорвется при выстреле. Нет, нельзя, каждая из них на вес золота.

Тремя четвертями мили ниже, на дне чаши, сунские воины в сверкающих доспехах ждали, выстроившись ровными шеренгами. Они видели, что творится на холме, но стояли как статуи, колыхались лишь знамена. Хубилай услышал, как канониры выкрикивают приказы. Направление ветра они определяли по тем же знаменам. Сунцы начали скандировать, особо выделяя четвертую строфу. Чуть ли не синхронно воины и стонущие помощники подняли металлические орудия. Пока ветер не переменится, ядра полетят прямо.

Хубилай поднял руку – воины зажгли четыре свечи и заслонили их от ветра, а канониры готовились пожечь камышинки, наполненные тем же порохом. Камышинкой протыкали мешок с порохом, и от искры ядра уносились ввысь.

Хубилай опустил руку, чуть ли не трепеща от волнения. Раздался звук, не сравнимый ни с чем – даже гром гремит не так ужасно. Каждая металлическая пасть изрыгнула дым и пламя, едва различимые ядра взмыли вверх. Царевич видел их очертания. Сердце забилось быстрее: он понял, что ядра наверняка долетят до сунцев. Когда это случилось, он разинул рот, но ядра упали слишком далеко, чтобы оценить урон, который они нанесли.

На миг воцарилась тишина, потом все, кто видел тот залп, закричали, а остальные канониры пришпорили коней, чтобы скорее подняться на вершину. Враги вполне досягаемы! Либо сунцы недооценили преимущества стрельбы сверху вниз, либо монгольский порох оказался куда лучше сунского.

Хубилай выкрикивал новые приказы. Ему не терпелось использовать внезапное преимущество. Медленно, до чего же медленно канониры поднимают тяжелые молоты и выбивают деревянные подпоры, а другие поднимают дула, чтобы освободить место!

На дне чаши затрубили в рог, среди внезапной суматохи посыпались взаимоисключающие приказы. Одни сунские военачальники решили, что нужно лишь отступить к прииску. Другие, видевшие, как над головой пролетают ядра, зло кричали и показывали на вершину склона. На равнине безопасных мест нет, сунцам оставалось либо контратаковать, либо бросать прииск и уходить из зоны обстрела. Во втором случае Хубилай собирался быстро подтянуть свои тумены и захватить вражеские пушки. Он затаил дыхание: его канониры приготовились к новому залпу.

Раскаты грома – и полированные каменные ядра поскакали по сунским рядам. Воинов и коней приминало, словно прижигало раскаленным металлом. Ядра угодили в две пушки, которые опрокинулись, давя людей. Хубилай ликовал, а его канониры работали, обливаясь по́том.

Ядра посыпались чаще, вспарывая сунские ряды. Канониры будто старались перещеголять друг друга. Вот у одной из монгольских пушек взорвался лафет. Хубилай обернулся и с ужасом увидел, что канонир погиб. Еще один погиб, потому что его коллега не успел остудить лафет банником-протиральником. Мешок с порохом взорвался прямо в руках у несчастного канонира, которому не терпелось его вскрыть. Пламя мигом пробежало по его телу и спалило дотла. Безумная канонада стихла: страшный урок усвоили.

Хубилай стоял слишком далеко и лица Баяра не видел, но хорошо представлял настроение своего военачальника. У них есть оружие, способное уничтожить город, и возможность использовать его против неподвижного врага. Мощь пушек потрясла воинов, Хубилай гадал, по силам ли им теперь молниеносный рейд в тылы врага.

Сунцы несли огромные потери, но вновь сомкнули ряды. Впрочем, Хубилай не верил, что они долго продержатся под смертоносным огнем. Сунскому командиру он точно не завидовал. Царевич думал, что сунцы отступят, но они не сходили с места, пока красные когти терзали их ряды. Хубилай глянул на ближайшую горку ядер и закусил губу: осталась лишь дюжина. Ядра тяжелые, вручную не придвинешь, а несколько телег сломались по дороге. Хубилай завороженно смотрел, как гора тает. Вот в дуло вложили последнее ядро и в последний раз протерли лафет. Пар зашипел, затрещал над канонирами и потянулся к огромному облаку, скрывавшему почти весь склон. Хубилай злился: облако заслонило ему обзор и долго не рассеивалось. Канониры сделали последний залп, большинство орудий затихло, и воины Хубилая гордо вытянулись по стойке «смирно». Громыхнуло еще несколько пушек – после побоища их голоса вдруг показались неуместными.

Настроение у Хубилая резко изменилось: способность истреблять противника исчезла. В воздухе клубились серные пары. Пришлось дожидаться, когда ветерок развеет их и вернется видимость.

Наконец дым рассеялся, и стало видно, что сунцы понесли колоссальные потери. Тысячи воинов собирали убитых, а их командиры объезжали ряды, подбадривали их и показывали на вершину склона, вне сомнений убеждая, что худшее позади. Хубилай нервно сглотнул. Это не победа. Вдали он разглядел сунских канониров, суетящихся вокруг своих орудий. Время замедлилось. Поднимая руку, Хубилай слышал каждый удар своего сердца. Туменам нужно пройти полмили, это сто двадцать – сто восемьдесят ударов, Хубилай прочувствует каждый из них. Он громко отдал приказ – и всадники, пришпорив коней, мигом взлетели на вершину склона. Тумены неслись мимо, а Хубилай не двигался, понимая, что должен хранить спокойствие, следить за всеми, читать битву и делать выводы, благо сунцы такой возможности лишены.

Монголы устремились на врагов, и те, вынужденные неподвижно стоять в самый ужаснейший момент своей жизни, ответили злобными криками. Хубилай окликнул знаменосца, и тот поднял флаги, при виде которых Урянхатай и Баяр развернут атаку по флангам.

Ударами сердца время не меряют. Хубилай прижал палец к шее; сперва вообще ничего не почувствовал, потом нащупал бешеный пульс. Нет, он для отсчета не годился. Всадники неслись вниз по холму, впереди них летели черные иглы стрел, – новый ужас для сунцев, которые по-прежнему не двигались с места, ожидая еще большего сближения с противником.

При первом залпе сунских пушек Хубилай поморщился. Он смотрел сверху вниз и видел, как ядра прорезают ряды галопирующих всадников. Тумены спустились на равнину с невероятной скоростью и, пока сунцы перезаряжали орудия, засы́пали их стрелами. Вражеские канониры падали быстрее, чем их заменяли. Тумены Баяра и Урянхатая спустились по флангам и остановились в двухстах шагах от врага. Вновь полетели стрелы, выпущенные из луков, слишком тяжелых для всех, кроме монголов. По флангам пушек не было, но большинство лучников Хубилая с пятидесяти шагов попадали в яйцо. С двухсот шагов они поражали человека, а лучшие из них – любую цель.

Тысячи воинов неслись по склону мимо Хубилая – целый тумен спешил на равнину, не желая оставаться в стороне от битвы. Отдыхающие канониры желали им удачи, понимая, что свою роль уже сыграли. Вот вниз ускакал последний воин, и царевич почувствовал, что весь дрожит. При нем осталось лишь двадцать охранников и мальчишка-барабанщик на верблюде. Снизу его мог видеть любой сунский военачальник, а поле боя целиком мог наблюдать лишь он, Хубилай. Царевич собрался отдать новые приказы, но в этот момент они лишь помешали бы.

Хубилай привстал в седле, чтобы ничего не упустить. Сколько же у него новых мыслей, сколько планов! Нужно поставить кузни и выковать железные ядра. Непросто отлить ровный шар без шероховатостей, которые могут зацепиться за дуло и взорвать пушку или изменить направление ядра. Железо нужно нагреть, чтобы стало жидким, как вода, а для переносных горнов такие температуры недостижимы. А если использовать плавильню с прииска? Камень полировать куда проще, но работа занимает целые недели, и, как только что убедился Хубилай, почти весь годичный запас ядер можно расстрелять за одно утро.

Он потряс головой, чтобы остановить бешеный ход мыслей. Войско сунцев сжималось: их теснили со всех сторон. Больше половины погибли, а почти все, кто носил знаки отличия, уже остыли, нашпигованные стрелами. Атакующие с флангов опустошили свои колчаны. Едущие в арьергарде рванули вперед, выставив копья, чтобы нагнать, кого получится. Следующий ряд обнажил мечи, и даже издали Хубилай услышал боевой клич.

* * *

Хулагу устал. С тех пор как сгорел Багдад, он уже несколько месяцев занимался управлением обширного района. Проник в Сирию, занял Алеппо, разбив небольшую армию и несколько курдских племен, грабивших окрестные города. Правители Дамаска сами явились к Хулагу задолго до того, как тот напал на город. Горький урок Багдада не пропал даром, и Дамаск сдался, не успев пасть жертвой монгольской ярости. Царевич посадил нового правителя и, ограничившись несколькими знаковыми казнями, город фактически не тронул.

Хулагу удивился, выяснив, что Китбука – христианин. Мусульманские города он штурмовал с праведным гневом. Перед тем как сжечь захваченные мечети, военачальник совершил особое святотатство – отслужил в каждом мессу. Хулагу вспоминал эти мессы и улыбался. Вместе с Китбукой они захватили столько добра, сколько не видывал ни Субэдэй, ни Чингисхан, ни Угэдэй. Много добра отсылалось Мункэ в Каракорум, еще больше использовалось для восстановления городов, в которые царевич посадил новых наместников. Хулагу покачал головой, удивляясь, что таким образом заслужил благодарность. У людей короткая память; или, может, она короткая, потому что всех, кто мог возразить, он поубивал. Багдад перестраивали на средства халифа, точнее, малой их части. В городе сидел новый монгольский правитель. Ежедневно приезжали купцы с семьями и оседали в городе, где недвижимость резко подешевела. Деловая активность постепенно восстанавливалась, поступали первые налоги, хотя город пока казался тенью собственной тени.

Заночевать Хулагу решил на постоялом дворе у дороги. Он медленно жевал еду и мечтал лишь о том, чтобы мусульмане направили свои созидательные таланты на алкоголь. Их кофе царевич пробовал: горький, с алкоголем не сравнить, и для мужчины такой не годится. Запасы вина и архи давно истощились, их еще не пополнили, и вечно трезвые воины стали злыми и раздраженными. Хулагу понимал: чтобы получить напиток, которым наслаждался всю жизнь, на юг придется переселить несколько сот семей. В общем, с этой небольшой оговоркой, царевича удовлетворяли земли, которые он себе завоевал. У сыновей будет ханство, у самого Хулагу – уважение Мункэ. Хулагу усмехнулся, не переставая жевать. Странно, что он до сих пор добивается похвалы старшего брата. В таком возрасте разница в несколько лет значения иметь не должна, но почему-то имела.

Он осушил чашу фруктового напитка, морщась от липкой сладости с металлическим послевкусием.

– Господин, подлить вам еще? – спросил слуга, поднимая кувшин.

Орлок отмахнулся, стараясь не думать, как здорово простой айраг разбавил бы сладость и освежил ему горло. Заболел живот, и Хулагу помассировал его своими короткими толстыми пальцами. Он пробовал терпеть, но было душно, боль усилилась, и лоб покрылся испариной.

– Принеси мне воды, – велел он, скривившись.

– Воду пить уже поздно, господин, – с улыбкой ответил слуга. – Вместо нее я принес вам привет из Аламута и мир, который вы явно не заслужили.

Хулагу разинул рот от удивления и попробовал подняться. Ноги задрожали, он пошатнулся, но нашел силы прокричать:

– Стража, ко мне!

Хулагу прислонился к столу. Дверь распахнулась, влетели два воина с мечами наголо.

– Взять его! – прорычал царевич.

Нахлынула слабость, и он рухнул на колени, впившись пальцами себе в горло. На глазах у потрясенных стражников Хулагу вырвало. Съел он много, и рвота не прекращалась. В комнате запахло горьким. Боль усилилась, но в голове немного просветлело. Слуга не сопротивлялся, он стоял и озабоченно смотрел на царевича.

Хулагу – мужчина крепкий, но пульс у него подскочил, а лицо покрылось потом, словно он целый день бегал. Пот капал с носа, когда Хулагу бессильно опустился на пол.

– Уголь! – прорычал он. – Растолките в воде… и побольше. Из печей достаньте. Приведите моего шамана… – Продолжить он смог, лишь когда дурнота немного отступила. – Если потеряю сознание, влейте угольную кашу мне в рот. Побольше влейте. – Стражники мешкали, но слугу не отпускали. Хулагу разозлился, но вместе с гневом расправила крылья боль. – Убейте его, и за дело! – рявкнул он и снова повалился на пол.

Послышался хрип – стражники перерезали горло слуге и умчались из комнаты. Хулагу снова затошнило, но живот уже опустел, и от каждого безрезультатного позыва перед глазами темнело. В висках стучала кровь, голова раскалывалась. Сердце билось слишком быстро, вызывая слабость и дурноту. Пусть и неясно, но Хулагу уловил, как в комнату прибежали люди, почувствовал, как к губам прижимают деревянную чашу с черной кашицей. Он сделал глоток и тут же окатил себя зернистой рвотой. Надо пить еще, и Хулагу пил, пока не понял, что сейчас лопнет. Зубы скрипели – между глотками он старался очистить рот и горло. Тем временем в комнату набилось человек двенадцать; каждый методично растирал обугленное дерево тем, что попадется под руку. Очень скоро, облитый собственной горько-кислой рвотой, Хулагу провалился во мрак.

Когда он проснулся, было уже темно. Глаза чем-то залепило, веки склеились. Хулагу потер один глаз и содрал себе ресницы. Усилия не остались незамеченными – кто-то крикнул, что он очнулся. Царевич застонал, но режущая боль в животе стихла. Рот саднило, между зубами остались крупинки угля, который его спас. В свое время уголь спас Чингисхана, и Хулагу беззвучно отблагодарил дух деда за важные знания. Ассасины и тогда в себе не сомневались. Не впитай уголь яд, они добились бы своего. Промолчи слуга, Хулагу умер бы, так и не поняв отчего.

Как же он ослаб! Над ним возвышался Китбука, а царевич не мог подняться. Его подняли чужие руки, и Хулагу увидел, что лежит в другой комнате, а под головой и плечами у него толстые одеяла.

– Тебе повезло, господин, – проговорил Китбука.

Хулагу скрипнул зубами, не желая вспоминать страшные мгновения до потери сознания. Но они вспоминались: он ел вкусную еду, а потом сражался за свою жизнь под самодовольным взглядом убийцы. Руки по-прежнему дрожали, и Хулагу стиснул огромные кулаки под одеялом так, чтобы соратник не видел.

– Уголь помог, – буркнул он наконец.

– Тебя так просто не убьешь, – проговорил Китбука. – Шаман говорит, что пару дней ты будешь ходить под себя черным, но, по сути, ты отдал верное распоряжение.

– Ты молился за меня?

Издевку Китбука расслышал, но проигнорировал.

– Конечно, молился. И ты выжил, так ведь?

Хулагу снова попробовал сесть, в мыслях неожиданно воцарился порядок.

– Предупреди моих братьев, особенно Мункэ. Отправь дюжину самых быстрых гонцов.

– Уже отправил, – ответил Китбука. – На тебя покушались вчера, господин мой, и ты целый день спал.

Хулагу опустился на одеяла. Попытка подняться и последовавшие за нею размышления отняли много сил. Он не погиб, хотя ждал смерти. Обрывки воспоминаний тревожили, не давали покоя. Вожак ассасинов отправил убийц, прежде чем тумены подошли к его крепости? Вполне вероятно. Но куда вероятнее, что часть ассасинов была на заданиях, а вернувшись, увидела Аламут разрушенным. Хулагу представил, как они клянутся отомстить тем, кто уничтожил их клан и убил Старца горы. Он закрыл глаза, чувствуя, что вот-вот заснет. Сколько убийц к нему подбирается? Возможно, был лишь один, ныне гниющий у дороги…

Китбука с радостью наблюдал, как розовеет лицо его друга и господина. Он надеялся, что этот случай – последняя судорога умирающего клана. Но даже если и так, еще долгие годы Хулагу не сделает ни шагу без огромной свиты. Опасность сохраняется, пока жив хоть один из ассасинов. Китбука жалел, что отравителя убили, не дав отвести его в лес и испытать каленым железом.

Глава 23

По строгому приказу Хубилая шахтеров трогать запрещалось. В кои веки Урянхатай ничего не возразил. Кто-то должен был продолжать добычу руды, а ни один из людей царевича не понимал, что к чему, даже увидев плавильни и мешки со странными порошками в строениях вокруг нее. На территории прииска выделялась огромная куча графита со шлаком, в воздухе постоянно пахло горькими химикалиями, от которых сохло в горле; воины, обыскивавшие рудник, кашляли и отплевывались.

Когда отыскали серебряные слитки, Баяр лично принес ханскому брату эту новость. Уже по лицу военачальника Хубилай понял, что находка стоящая, но реальность потрясла его до глубины души. Сунцы набили очищенным металлом длинное каменное строение. Ключ так и не подобрали, и металлическую дверь пришлось ломать. Внутри обнаружили тонкие слитки. Потускневшие, они лежали на столах, готовые к погрузке и отправке в столицу империи.

Баяр слитки даже не считал, позволив Хубилаю порадоваться первым. Тот насчитал двести сорок слитков на одном столе; всего восемьдесят столов, что в итоге давало невообразимый результат. Каждый слиток можно переплавить и, если найдутся подходящие устройства, отчеканить из него не меньше пятисот монет. Вскоре Хубилай пришел в себя, улыбнулся, и Баяр захохотал. На складе хранилось почти десять миллионов монет; при нынешних порядках их хватит, чтобы платить воинам целых два года. Хубилай нахмурился: нужно отправить десятину Мункэ в Каракорум. Не хочется, конечно, но все сроки и так прошли. Вспомнилась реакция Он Чиана на его предложение. Как снизить ежемесячные выплаты, не потеряв доверие воинов? После такой находки на трудности не сошлешься. Новость наверняка уже облетела лагерь.

– Разыщи того, кто тут главный, того, кто управляет прииском, – велел Хубилай Баяру. – Хочу выяснить, месячная это добыча или годичная. Мне придется оставить воинов, чтобы защищали прииск и следили за его работой.

– Император наверняка попробует вернуть прииск. Тут столько добра… – отозвался Баяр, с благоговением оглядываясь по сторонам.

– Очень на это надеюсь. Пусть направляет сюда лучших своих воинов. При нынешних его темпах до столицы Сун я доберусь стариком. Пусть враги сами идут сюда, а мы присоединим к ханству новые богатые земли.

На миг Хубилаю стало горько: все его достижения прославят Мункэ, сидящего в Каракоруме. Черную мысль он подавил в зародыше. Брат щедро наделил его воинами, военачальниками, пушками и даже землями. Хубилай понял, что больше не скучает по каракорумской жизни ученого. Мункэ хотел изменить его – и в какой-то мере своего добился. Прежним Хубилаем ему уже не быть. Он даже к доспехам привык и с нетерпением ждал новых битв, новых испытаний, которые пройдет с лучшими войсками ханства. Хубилай похлопал Баяра по плечу.

– В шахтерском городе наверняка найдется выпивка. Запасы лучше спрятать, пока наши воины до них не добрались.

– У постоялых дворов я сразу выставил охрану, – проговорил командир.

– Отлично, – улыбнулся ему Хубилай. – Тогда покажи мне.

Тут оба они обернулись, заслышав топот бегущего дозорного. У царевича во рту пересохло при виде пыльного и потного бедняги, едва не падающего в обморок. Дозорный склонился над столом, едва замечая серебряное изобилие, и прохрипел то, ради чего так спешил:

– Господин, сюда идет сунское войско!

На миг он побледнел, словно с трудом справлялся с тошнотой. Хубилай схватил его за плечо.

– Далеко они? – настойчиво спросил он.

Дозорный судорожно ловил воздух ртом. Хубилай чувствовал, как он дрожит.

– Милях в пятидесяти отсюда или чуть ближе. Мне понадобился один хороший перегон.

– Сколько их?

– Больше, чем нас. Точно не знаю. Я увидел их и поскорее ускакал прочь. – Судя по взгляду, дозорный надеялся на одобрение и опасался, что поспешил уехать.

– Ты молодец, – заверил его Хубилай. – Найди себе еду и место на подводе, чтобы выспаться. Здесь мы не задержимся. – Он повернулся к Баяру, напряженности в его голосе как не бывало. – Этим дело не кончится. Я надеялся получить чуть больше времени, но мы разворошили осиное гнездо, и теперь сунцы используют против нас все силы и средства.

– Мы их уничтожим, – отозвался Баяр.

Царевич кивнул, но в глазах у него читалась тревога.

– Нам нужна победа в каждой битве, сунцам – лишь в одной.

– Я попадал в переделки и покруче, – отозвался командир, пожав плечами.

Хубилай изумленно взглянул на него и расхохотался, почувствовав, что напряжение немного спало.

– Мы проникли в сердце империи Сун, Баяр. В ситуации сложнее нынешней ты не попадал.

– Монголы разбили цзиньского императора, – невозмутимо ответил тот. – Город за городом, войско за войском. Мы не подведем тебя, господин.

Хубилай не сразу нашелся с ответом. Поначалу командование туменами он считал интеллектуальным упражнением, наслаждаясь маневрами, тактикой, хитроумными способами запутать врага. Слова Баяра представили все в ином свете. Хубилай просит воинов умереть ради себя, ради своей семьи. Безумие уже то, что они за ним пошли. В лицах Баяра и дозорного царевич увидел нечто трогательное. В объяснения он пускаться не стал, с опозданием напомнив себе: нужно держать дистанцию. В искусстве командовать Хубилай еще не совсем освоился. Происходящее вокруг казалось странной алхимией. Дело ведь не только в чинах и дисциплине, не только в структуре войска, созданной его семьей, не только в легендах о Чингисхане. На кого-то влияли эти факторы, кому-то нравилась жизнь в туменах. Лучшие из воинов сознательно готовы рискнуть всем ради Хубилая. Они изучили его и добровольно доверили ему жизнь. В кои веки царевич не разобрался в собственных чувствах и ограничился резковатыми приказами.

– Собери серебро, Баяр. Я пошлю дозорных в лагерь – пусть сообщат, что нас не будет еще какое-то время. А твои люди пусть подыщут нам удобное место для встречи с сунцами. Мы разобьем их!

Баяр ухмыльнулся, почувствовав, что в душе Хубилая снова разгорается пламя.

Когда царевич подъехал, Чаби сидела у юрты. Завидев его, она отложила козлиные шкуры, из которых что-то шила. Чинким, едва завидев отца, влез на табурет, заранее поставленный у юрты. Хубилай осадил коня, а его сын влез на войлочную крышу и залег прямо над дверью. Со всего лагеря стянулись женщины, чтобы послушать новости. Брата Мункэ-хана они перебивать не станут, но едва он уедет, хорошенько расспросят Чаби.

– Сюда идет еще одно войско, – объявил Хубилай. Он слегка задыхался и сделал большой глоток айрага из бурдюка, который протянула ему жена. – Мне нужно переодеться, а еще пора сворачивать лагерь.

– Мы в опасности? – спросила Чаби, пытаясь сохранить спокойствие.

– Пока нет, но если туменам понадобится передвигаться быстро, не хочу оставлять вас без защиты.

Когда Чаби подняла голову, соседняя юрта неожиданно рухнула, превратившись из жилища в груду брусьев и рулонов войлока. В лагерь Хубилай приехал не один – всюду кричали, тишина сменилась лихорадочными сборами. Лагерь даже разбивали с расчетом на быстрое сворачивание. Чаби вызвала двух слуг – те явились с вожжами и упряжью для волов.

– Слезай, Чинким, – велел сыну Хубилай.

Мальчишка наверняка хотел на него прыгнуть, только для игр было не время. Чинким мрачно глянул на отца, но слез.

– У тебя встревоженный вид, – тихо заметила Чаби.

Хубилай пожал плечами и улыбнулся.

– Воины у нас лучше, но численность… Если сунские вожди объединятся, у них будет войско, в сравнении с которым обороняющие прииск покажутся мелким карательным отрядом.

– У сунцев нет такого, как ты, – сказала Чаби.

Хубилай кивнул и снова улыбнулся

– Это верно. Я человек необычный.

Чаби чувствовала, что мысли ее мужа о другом. Хубилай оглядывал лагерь, подмечая каждую мелочь.

– За нас не беспокойся, – проговорила она.

Царевич медленно повернулся к жене: хотелось и ее выслушать, и разобраться с проблемой. Ни то, ни другое не получалось.

– Что?

– Мы не беззащитны, Хубилай. Сколько нас здесь, в лагере? Три тысячи? Это целый город, и каждый вооружен. – Чаби вытащила из-за пояса длинный нож. – Включая меня. Раненые – это еще несколько туменов. Большинство раненых вполне способны стрелять из лука.

Хубилай старательно прислушался к словам жены. Она явно хотела его успокоить. Рассказать бы ей, как он боится атаки на лагерь… Нет, нельзя ее пугать, зачем? От него зависят тысячи жизней, и никакими обещаниями это бремя не облегчить. В итоге он просто кивнул, и у Чаби отлегло от сердца.

– В горшке осталась баранина с зеленым луком. Мясо я тебе нарежу и дам с собой лепешки – будет чем перекусить.

– Еще чеснок, – попросил Хубилай.

– Принесу, пока ты разговариваешь с сыном. Он три дня ждал, чтобы на тебя прыгнуть. Завидит всадника – и скорее на крышу, место занять.

– Чинким, иди сюда! – со вздохом позвал царевич.

Мальчишка встал перед отцом. Он все еще дулся. Хубилай показал на юрту.

– Залезай, только времени у меня немного.

Чинким просиял, и Чаби захихикала. Мальчишка влез на крышу и снова завис над самой дверью.

– Вроде бы где-то я видел своего сына, – громко произнес Хубилай, не глядя в его сторону. – Наверное, он в юрте…

Он нагнулся, словно хотел войти. Чинким спрыгнул, едва не повалив отца навзничь, и Хубилай взревел якобы от удивления. Через мгновение он опустил сына на землю.

– Пока хватит. Помоги маме и слугам. Мы перемещаем лагерь.

– Можно мне с тобой? – спросил Чинким.

– Не сейчас. Когда вырастешь, обещаю взять.

– Я уже вырос.

– Да, вижу. Но нужно еще подрасти.

Сынишка начал жаловаться тонким голоском, а Чаби тем временем вынесла из юрты два свертка с едой. С тех пор как приехал ханский брат, по всему лагерю сотни юрт разобрали и погрузили на телеги.

– Ты одолеешь их всех, Хубилай, нисколько в этом не сомневаюсь. Ты покажешь Мункэ, что он не напрасно отправил тебя против сунцев. – Она потянулась и чмокнула мужа в щеку.

* * *

В напряженной тишине царевич смотрел, как перед ним строятся тумены. Сунцы разыщут их, где ни располагайся. Хубилай выбрал зеленую равнину под невысоким холмом и смотрел, как полчища воинов в блестящих доспехах подползают к его войску. Каждый воин знает, что ханский брат с ними, эдакая рука с мечом, которая их защитит. Под его присмотром они и сражаться будут доблестно.

Ярко светило солнце, но Хубилай хмурился. Тактику врага он даже представить себе не мог. Дозорные заметили еще одно войско, которое двигалось к монгольскому лагерю, но с первым не сливалось. Войска перемещались отдельно, точно служили разным владыкам. За это Хубилай благодарил небесного отца, хоть и проклинал несметные полчища, высланные против него.

Он кивнул пареньку, который, оседлав верблюда, расположился неподалеку. Тот поднес к губам длинный медный рог – прозвучал протяжный сигнал. Ему ответили Баяр и Урянхатай; каждый вел на врага по четыре тумена. В резерве оставили двадцать тысяч всадников, терпеливо и внимательно смотрящих вдаль. Хубилай достал из кармана камешек и большим пальцем обвел его изгибы. Яо Шу уверял, что это успокаивает.

Военачальники, с разных флангов двигаясь к сунскому войску, наконец застыли на идеальном расстоянии, чуть дальше полета стрелы. У Хубилая словно перед глазами потемнело: в воздухе между войсками повисли тучи стрел.

За стрелами последовали пушечные залпы, их выпускали каждые шесть-восемь мгновений. Сунские воины сомкнули ряды, сбавили шаг, но двинулись дальше, бросив погибших и раненых. Отвечать на залпы они не могли, и Хубилай, сжав кулаки, наблюдал, как сунцы прорываются сквозь шквал стрел. Урянхатай отступил под их натиском, но стрелы все летели, и сунская атака захлебнулась. Тумены орлока вернулись на линию огня.

Хубилай ждал, чувствуя, как бешено колотится его сердце. В сунцев выпустили еще залп стрел. Едва упала последняя из них, всадники помчались галопом. Сунцы опустили копья и уперли их тупыми концами в землю. Баяр действовал синхронно с Урянхатаем, тумены сходились, как мощные челюсти. Хубилай покачал головой, представив, куда несутся кони, но ни один всадник не замедлился. Они были недалеко от Хубилая, и тот видел алые всполохи – пики пронзали коней и всадников.

– Отправьте резерв, – четко и ясно приказал царевич.

Барабанщик, разинув рот, следил за битвой; прежде чем он поднял рог, Хубилаю пришлось отдать приказ снова. Навстречу врагу рванулись еще два тумена. Копья – хорошее оружие против пик, которыми щетинился сунский авангард, но Хубилай с трудом сдерживал нетерпение. В тот момент своим воинам он не завидовал.

С вершины невысокого х