/ / Language: Русский / Genre:thriller / Series: Исаак Белл

Шпион

Клайв Касслер

Новое дело Исаака Белла — сотрудника лучшего детективного агентства Нью-Йорка!

1908 год, США. При загадочных обстоятельствах погибает известный инженер, работавший над новым типом пушек для военных кораблей. Его дочь, уверенная, что отца убили, обращается в агентство Ван Дорна.

Исаак Белл, которому поручено расследование, понимает: гибель оружейника — не случайность. Ведь в последнее время при загадочных обстоятельствах погибли уже несколько военных инженеров.

В стране явно действует опытный, умный и безжалостный убийца…

Но на кого он работает? Как его вычислить и схватить?..


Клайв Касслер

Джастин Скотт

ШПИОН

ДОЧЬ ОРУЖЕЙНИКА

1

17 марта 1908 года

Вашингтон, округ Колумбия

Вашингтонская военная верфь спала, точно древний город, защищенный толстыми стенами и рекой. Старики-караульные расхаживали между электрическими часами-отметчиками, которые регистрировали их обходы фабрик, арсеналов, магазинов и казарм. За периметром поднимались по холму высокие темные дома, где жили рабочие. Холм увенчивали купол Капитолия и памятник Вашингтону, отблескивавший в свете полной, будто ледяной, луны. Прозвучал свисток. Выпуская облака пара и звеня колоколом, подошел поезд.

Часовые, моряки военно-морского флота США, открыли Северные железнодорожные ворота.

Никто не заметил Ямамото Кента, спрятавшегося под платформой из Балтимора и Огайо, которую локомотив заталкивал на верфь. Колеса платформы скрипели под тяжестью четырнадцатидюймовых броневых плит из пенсильванского Бетлехема. Тормозные отсоединили платформу на боковом пути, и локомотив попятился.

Ямамото опустился на шпалы и каменный балласт между рельсами. Он лежал неподвижно, пока не убедился, что никого рядом нет. Тогда он по рельсам прошел в лабиринт трехэтажных кирпичных зданий, в которых размещалась пушечная фабрика.

Огромное помещение освещалось лунным светом через высокие окна и огнем нескольких совместно работающих печей. Над головой прятались в тени передвижные краны. Громадные пятидесятитонные орудия для дредноутов лежали на полу, как сваленные ураганом стволы стальных деревьев.

Ямамото, японец средних лет, с прядью седины в абсолютно черных волосах, державшийся уверенно, целеустремленно двигался по маршруту часовых, разглядывая токарные станки, машины для изготовления нарезов и печи. Особое внимание он уделял глубоким ямам в полу, где собирались пушки и где на пятидесятифутовые трубы надевались стальные оболочки. У Ямамото было острое зрение, к тому же он побывал на аналогичных «экскурсиях» по заводам Виккерса и Круппа — по английским и немецким заводам, выпускавшим корабельное вооружение, — и орудийным заводам русского царя в Санкт-Петербурге.

На двери лабораторного склада, откуда доставляли материалы для инженеров и ученых, висел старомодный амбарный замок. Ямамото быстро открыл его. Внутри он осмотрел шкафы в поисках йода. Насыпал шесть унций блестящих сине-черных кристаллов в конверт. Потом на требовании с инициалами «А. Л.» — это были инициалы легендарного главного инженера орудийной фабрики Артура Ленгнера — написал «6 унций кристаллического йода».

В дальнем крыле просторного здания он увидел испытательный кессон, в котором специалисты-оружейники моделировали торпедные атаки, чтобы оценить действие подводных взрывов. Морские державы, затеяв международную гонку в строительстве современных боевых кораблей, лихорадочно экспериментировали с торпедами, начиненными ТНТ, но Ямамото обратил внимание, что американцы по-прежнему испытывают пироксилиновые снаряды. Отсюда он прихватил мешочек бездымного пороха-кордита.

Открывая шкафчик уборщика, чтобы украсть бутылку аммиачной воды, он, услышав, что приближается часовой, спрятался в шкафчике и пробыл там до тех пор, пока старик, шаркая, не исчез среди пушек. После этого Ямамото быстро и бесшумно поднялся по лестнице.

Чертежный кабинет Артура Ленгнера — мансарда, служившая мастерской специалистам, в чьей работе соединялись наука и искусство. Чертежи затворов и рисунки фантастических снарядов невиданной мощности соседствовали с мольбертом, библиотекой романов, виолончелью и роялем.

Ямамото оставил кордит, йод и аммиак на крышке рояля и около часа изучал чертежи. «Будьте глазами Японии, — учил он в шпионской школе общества „Черный океан“ в тех редких случаях, когда долг позволял ему побывать дома. — Используйте любую возможность для наблюдения, какова бы ни была ваша основная миссия: обман, саботаж или убийство».

Увиденное испугало его. Двенадцатидюймовые орудия, валявшиеся на полу фабрики, могли послать снаряд за семь миль и пробить десятидюймовую новейшую броню. Но здесь, в мансарде, где рождались новые идеи, американцы создавали пятнадцатидюймовые и даже шестнадцатидюймовые чудовища в семьдесят футов длиной, способные послать за горизонт тонну взрывчатки. Еще никто не знает, как наводить на цель орудие при стрельбе на такие дистанции, когда нельзя по всплескам воды и взрывам установить, был ли недолет или перелет, но Ямамото видел смелый полет мысли и понимал, что только вопрос времени, когда американский «новый флот» овладеет новыми способами управления огнем.

В ящик стола создателя новых орудий Ямамото засунул пачку банкнот — пятьдесят двадцатидолларовых золотых сертификатов США, больше годичного заработка самых искусных рабочих арсенала.

Флот США уже сейчас уступает только флотам Великобритании и Германии. Американский Североатлантический флот, беззастенчиво названный «Великим белым флотом», пронес и продемонстрировал свой флаг в хвастливом кругосветном плавании. Но враги Америки не Британия, Германия, Россия или Франция. Истинная миссия Великого белого флота — угрожать обнаженной сталью Японской империи. Америка намерена хозяйничать в Тихом океане от Сан-Франциско до Токио.

«Япония этого не допустит», — с гордой улыбкой подумал Ямамото.

Прошло всего лишь три года с тех пор, как Русско-японская война породила в потоках крови нового хозяина Тихого океана. Могучая Россия попробовала проучить Японию. Сегодня Японская империя владеет Порт-Артуром. А русский Балтийский флот лежит под тремя сотнями футов воды на дне Цусимского пролива — во многом благодаря японским шпионам, проникшим в российскую армию.

Закрывая ящик с деньгами, Ямамото испытал странное ощущение, будто за ним следят. Взглянув на стол, он наткнулся на смелый взгляд красивой женщины на фотопортрете в серебряной рамке. Он узнал темноволосую дочь оружейника и поразился, как верно фотограф сумел передать ее неотразимый взгляд. Летящим почерком девушка написала на фотографии «Отцу, бесстрашному оружейнику!».

Ямамото подошел к книжным полкам Ленгнера. Здесь романы стояли вперемешку с переплетенными томами описаний патентов. Недавние документы были напечатаны на машинке. Ямамото просматривал том за томом, пока не нашел самые первые патенты, написанные от руки. Одну из таких рукописей он разложил на столе, потом выбрал в боковом ящике лист бумаги и самопишущую ручку с золотым пером. Постоянно сверяясь с рукописью, он быстро набросал короткое бессвязное письмо. Закончив его словами «Простите меня», он скопировал подпись Артура Ленгнера.

Потом отнес йод и аммиак в туалетную комнату оружейника. Рукоятью карманного пистолета «Намбу» истолок кристаллы йода на мраморной плите рукомойника и полученный порошок высыпал в тазик для бритья. Тщательно вытер пистолет полотенцем, оставив на нем пурпурный след. Затем вылил в порошок йода аммиак и размешал смесь зубной щеткой Ленгнера, пока не получилась густая паста трийодида азота.

Открыв крышку рояля, Ямамото добрался до самого труднодоступного участка и смазал пастой струны. Высохнув, взрывчатая смесь станет неустойчивой и чрезвычайно чувствительной к ударам. Легкая вибрация вызовет взрыв и пожар. Сам по себе взрыв способен повредить только рояль. Но как детонатор он губителен.

Ямамото положил шелковый мешочек с порохом на чугунную раму рояля, сразу над струнами. В мешочке достаточно бездымного пороха-кордита, чтобы двенадцатифутовый снаряд пролетел две мили.

Ямамото Кента ушел с артиллерийского завода так же, как пришел; глаза у него все еще слезились от едкого аммиака. Обстоятельства вдруг стали складываться против него. Северные железнодорожные ворота оказались недоступны из-за неожиданной ночной активности. Маневровые локомотивы, сопровождаемые армией тормозных, вводили и выводили полувагоны. Ямамото отступил глубже в арсенал, мимо электростанции, через лабиринт рельсов, зданий и складских дворов. Ориентируясь по дымовым трубам электростанции и паре экспериментальных радиоантенн, видневшихся на фоне лунного неба, он пересек парк и сады, за которыми начинались красивые кирпичные дома, где жили семьи коменданта и офицеров, прикомандированных к верфи.

Здесь начинался подъем. На северо-западе Ямамото видел на фоне неба купол Капитолия. Он усматривал в нем еще один символ огромной мощи США. Какое еще государство могло бы воздвигнуть самый большой в мире чугунный купол, ведя кровопролитную Гражданскую войну? Ямамото почти добрался до бокового выхода, когда на узкой тропе появился караульный.

Ямамото едва успел скрыться в живой изгороди.

Если его задержат, это будет позор для Японии. Он сейчас в Вашингтоне якобы помогает составлять каталог недавних новых поступлений в азиатскую коллекцию Фрира в Смитсоновском институте. Эта легенда помогала ему знакомиться с дипломатами и влиятельными политиками, благо их жены считали себя любительницами искусства и ловили каждое его слово о японском искусстве. Подлинные эксперты Смитсоновского института уже дважды ловили его на ошибках. Он объяснял зияющие пробелы в своих наспех усвоенных знаниях тем, что недостаточно владеет английским языком. До сих пор эксперты принимали его объяснения. Но невозможно будет объяснить, почему японский куратор отдела азиатского искусства оказался среди ночи на Вашингтонской военной верфи.

Часовой прошел мимо, под его ботинками скрипел гравий. Ямамото попятился еще дальше, доставая последнее средство — пистолет. Выстрел привлечет внимание охраны у главных ворот. Ямамото отступал все глубже, надеясь найти брешь, которая выведет его на другую сторону.

У проходящего мимо караульного не было оснований смотреть на изгородь. Но Ямамото продолжал пятиться среди упругих веток, и одна из них сломалась. Караульный остановился и повернул голову на звук. В этот миг луна осветила их лица.

Японский шпион отчетливо увидел его — отставной моряк, старый морской волк, прибавляющий к маленькой пенсии оплату за ночную работу караульного: огрубевшее от ветра лицо, глаза, выцветшие за много лет, проведенных под тропическим солнцем, согнутая спина. Он выпрямился, заметив прячущуюся в изгороди стройную фигуру. Внезапно оживившись, отставник перестал быть стариком, которому следовало бы позвать на помощь; он вернулся во времена своей молодости, когда был сильным, широкоплечим, с длинными руками и ногами, настоящей «синей рубашкой». Звучным голосом, который когда-то долетал до марсов, он спросил:

— Какого дьявола ты там делаешь?

Ямамото наконец пробрался сквозь изгородь и побежал. Караульный ринулся за ним, запутался в ветвях и заревел, как бык. Ямамото услышал вдали ответные крики. Он повернул и побежал вдоль высокой стены. Готовясь к своей «экскурсии», он узнал, что стену воздвигли после того, как во время разлива реки Потомак на верфь попали грабители. Стена слишком высока, чтобы перелезть.

По гравию стучали башмаки. Старик кричал. Мигали электрические фонарики. Вдруг Ямамото увидел путь к спасению — возле самой стены росло дерево. Цепляясь резиновыми подошвами за кору, он взобрался на нижнюю ветку, поднялся еще на две и перепрыгнул через стену. Позади слышались крики. Улицы города, открывшиеся его глазам, были пусты. Ямамото спрыгнул, согнув колени, чтобы смягчить удар при падении.

У мыса Баззард, в самом начале Первой улицы, Ямамото сел в восемнадцатифутовую моторную лодку, которую приводил в движение «бесшумный» мотор Пирса в две лошадиные силы. Рулевой вывел лодку в реку Потомак и повернул вниз по течению. Лодку окутал покров тишины, и Ямамото облегченно вздохнул.

Спрятавшись от холода в крошечной каюте на носу, он размышлял о том, как близок был к провалу, но все же решил, что не навредил делу. Садовая дорожка, на которой его едва не поймали, была в полумиле от пушечной фабрики. И неважно, что старик видел его лицо. Американцы презирают азиатов. Мало кто из них может отличить японца от китайца. «Поскольку иммигранты из Китая гораздо многочисленнее, чем из Японии, караульный сообщит о вторжении презренного китайца — опиумного наркомана», — с улыбкой облегчения думал Ямамото. «Или о том, — усмехался он, — что какой-нибудь грязный работорговец охотился на дочерей командующего».

Пятью милями ниже по реке он вышел на берег в Александрии, в штате Виргиния.

Подождав на деревянном причале, пока лодка исчезнет, он торопливо пошел вдоль реки и зашел в темный склад, в пыли и паутине, забитый устаревшим морским снаряжением.

В полутемной комнате конторы его ждал человек, которого Ямамото презрительно прозвал Шпионом. Он был лет на двадцать моложе японца и выглядел таким невзрачным, что везде оставался почти незаметным. В конторе тоже хранилось устаревшее вооружение прошлых войн: скрещенные сабли на стенах и заряжающаяся со ствола чугунная пушка времен Гражданской войны (под ее тяжестью просел пол). На столе — старый корабельный 24-дюймовый угольный дуговой прожектор. В его пыльной поверхности Ямамото увидел отражение своего лица.

Он доложил о выполнении задания. Потом, пока шпион делал заметки, точно, в подробностях, пересказал все, что видел на оружейном заводе.

— Большая часть оборудования сильно изношена, — заключил он.

— Неудивительно.

Напряженно работающий и плохо финансируемый оружейный завод на самом деле производил все: от подъемников для снарядов до корпусов торпед для Великого белого флота. А после выхода флота в море начал вагонами отправлять в Сан-Франциско запасные части, прицелы, орудийные замки, поршневые затворы. Через месяц флот начнет оправляться после четырнадцатитысячемильного перехода вокруг мыса Горн в Южной Америке и готовиться на военной верфи «Мар-Айленд» к переходу через Тихий океан.

— Я не стал бы их недооценивать, — мрачно возразил Ямамото. — Устаревшее военное оборудование можно заменить.

— Если есть решимость.

— Судя по тому, что я видел, она у них есть. И еще воображение. Они просто переводят дух.

Человек за столом понимал, что Ямамото одержим, если не подавлен, страхом перед американским флотом. Он слышал этот бред и раньше и знал, как сменить тему, щедро осыпав японца похвалами.

— Я никогда не сомневался в ценности ваших наблюдений и в вашей внимательности. Однако меня поражают широта и глубина ваших познаний: химия, инженерное дело, умение подделывать документы. Одним махом вы сдержали развитие их артиллерии и известили конгресс о продажности флота.

Он увидел, как приосанился Ямамото. Даже у самых лучших оперативников есть своя ахиллесова пята. У Ямамото это ослепляющее тщеславие.

— Я долго вел эту игру, — с ложной скромностью подтвердил Ямамото.

«На самом деле, — думал человек за столом, — химические знания, необходимые для изготовления йодного детонатора, заимствованы из простой формулы, которая содержится в „Детской энциклопедии игр и спорта“». Впрочем, это не отменяло других умений Ямамото и его глубоких познаний о военном флоте.

Уняв решительную твердость японца, шпион решил испытать его.

— На прошлой неделе на борту «Лузитании», — сказал он, — я столкнулся с британским атташе. Знаете этот тип. Воображает себя «шпионом-джентльменом».

У него был поразительный дар подражания, и он безошибочно воспроизвел аристократический выговор англичанина:

— Эти японцы, — при всех провозгласил англичанин в курительной, — проявляют природную склонность к шпионажу, а также хитрость и самообладание, каких не встретишь на Западе.

Ямамото рассмеялся.

— Похоже на коммандера Эббингтона-Уэстлейка из иностранного отдела военно-морской разведки адмиралтейства. Прошлым летом его застали за написанием акварели с изображением моря у Лонг-Айленда; на этой акварели случайно оказались нарисованы новейшие американские подводные лодки класса «Гадюка». Вы полагаете, этот болтун сделал нам комплимент?

— Французский флот, куда он успешно проник в прошлом месяце, вряд ли назовет его болтуном. Деньги вы взяли себе?

— Прошу прощения?

— Деньги, которые вы должны были положить в ящик американца. Вы взяли их себе?

Японец оцепенел.

— Конечно нет. Я положил их в ящик стола.

— Враги флота в конгрессе должны поверить, что их гениальный конструктор, их так называемый Оружейник, брал взятки. Эти деньги — важнейшая часть нашего послания конгрессу. Там должны задуматься: а что еще прогнило во флоте? Вы оставили деньги себе?

— Меня не должно удивлять, что вы задаете такие оскорбительные вопросы своему верному союзнику. Тот, у кого сердце вора, всех должен считать ворами.

— Вы оставили деньги себе? — повторил шпион. Привычка сохранять полную неподвижность маскировала стальную силу его мускулатуры.

— В последний раз: я не брал денег. Вам будет спокойней, если я поклянусь памятью моего старого друга — вашего отца?

— Да!

Ямамото с неприкрытой ненавистью посмотрел ему в лицо.

— Клянусь памятью моего старого друга, вашего отца.

— Пожалуй, я вам верю.

— Ваш отец был патриотом, — холодно ответил Ямамото. — А вы наемник.

— А вы в моем списке платных агентов, — еще холоднее ответил шпион. — Когда вы доложите своему правительству ценную информацию, полученную на оружейном заводе Вашингтонской морской верфи — полученную, когда вы работали на меня, — ваше правительство тоже вам заплатит.

— Я шпионю не ради денег. Я шпионю ради Японской империи.

— И для меня.

— Доброго воскресного утра всем, кто предпочитает музыку проповеди, — встречал Артур Ленгнер своих друзей с оружейного завода.

Взъерошенный, с яркими глазами, одетый в мешковатый костюм, главный конструктор Бюро морской артиллерии улыбался, как человек, которого интересует все, что он видит, особенно все необычное. Оружейник был вегетарианцем, откровенным агностиком и пылким сторонником теории подсознания, созданной австрийским неврологом Зигмундом Фрейдом.

У него были патенты на создание электрического вакуумного пылесоса, потому что он искренне верил: фантастическое домашнее оборудование освободит женщину из тюрьмы работы по дому. Он также верил, что женщина должна получить право голоса, право работать за пределами своего дома и даже практиковать контроль над рождаемостью. Сплетники говорили, что основную выгоду от этого получит его прелестная дочь, которая вращается в деловых кругах Вашингтона и Нью-Йорка.

— Настоящий сумасшедший, — жаловался начальник военной верфи.

Но командующий флотской артиллерией, наблюдая за испытаниями последних орудий Ленгнера калибра 12,50 дюймов на атлантическом полигоне Сэнди-Хук, возразил:

— Слава богу, что он работает на нас, а не на врага.

Его воскресный камерный оркестр, причудливая смесь работников оружейного завода, одобрительно рассмеялся шутке Ленгнера:

— Чтобы убедить подслушивающих, что мы не закоренелые язычники, начнем с «Божьей благодати».[1] С си.

Он сел за рояль.

— Можно начать с ля, сэр? — спросил виолончелист, специалист по бронебойным боеголовкам.

Ленгнер охотно взял ноту ля, на которую всем следовало настроить инструменты. И, когда музыканты принялись настраиваться, закатил глаза с деланным нетерпением.

— Джентльмены, вы сторонники новой атональной музыки?

— Еще раз ля, Артур, если можно. Чуть громче.

Ленгнер снова и снова нажимал на ля. Наконец все были удовлетворены.

Виолончелист сыграл первые ноты «Божьей благодати».

На десятом такте вступили скрипки: специалист по торпедам и дородный монтажник трубопроводов. Они сыграли мелодию и начали снова.

Ленгнер занес большие руки над клавиатурой, нажал на педаль и начал играть «Грешник, как я» в тональности си.

Внутри рояля паста трийодида азота, изготовленная Ямамото, затвердела и превратилась во взрывоопасную корку. Когда Ленгнер взял аккорд, молоточки ударили по струнам ля, ми и до, заставив их вибрировать. Завибрировали и струны ля, ми и до всех других октав, сотрясая трийодид азота.

Паста с резким хлопком взорвалась, выбросив пурпурное облачко и вызвав детонацию мешка с кордитом. Кордит разнес рояль на тысячи осколков дерева, струн и слоновой кости; эти осколки пробили голову и грудь Артура Ленгнера, мгновенно убив его.

2

К 1908 году «Детективное агентство Ван Дорна» имело отделения во всех крупных городах Америки, и внутренняя обстановка в них соответствовала значимости каждого города. В Чикаго штаб-квартира располагалась в роскошном Палмер-Хаусе. На пыльных железнодорожных станциях Орегона и Юты конторы помещались в наемных квартирах, и их украшали портреты разыскиваемых преступников. Нью-йоркская контора занимала просторные комнаты в отеле «Никербокер» на Сорок второй улице. А в Вашингтоне с его близостью к центру бизнеса — Министерству юстиции США — детективы Ван Дорна работали на втором этаже лучшего отеля столицы в «Новом Уилларде», на Пенсильвания-авеню, в двух кварталах от Белого дома.

Здесь находился и кабинет самого Ван Дорна, обшитый каштановыми панелями, с самыми современными приспособлениями для управления ордой его подчиненных, разбросанных по всему континенту. Вдобавок к частному телеграфу агентства здесь были также три телефонных аппарата стоечного типа для дальней связи с территориями западнее Чикаго, диктофон «ДеВо», биржевой информатор и электрический телефон Келлога. Глазок позволял Ван Дорну разглядывать посетителей в приемной. Угловые окна выходили на фасад «Уилларда» и было видно боковые входы.

Именно через эти окна неделю спустя после трагической гибели Артура Ленгнера на военно-морском оружейном заводе Ван Дорн с опаской наблюдал за тем, как из такси на заполненный людьми тротуар выходят две женщины и исчезают в отеле.

Зазвонил внутренний телефон.

— Пришла мисс Ленгнер, — сообщил детектив отеля «Уиллард», один из сотрудников Ван Дорна.

— Вижу.

Ван Дорн не ждал от этого визита ничего хорошего.

Основатель «Детективного агентства Ван Дорна» был плотным, лысым мужчиной сорока с лишним лет. Крепкий римский нос, щетинистые рыжие усы и дружелюбные манеры адвоката или бизнесмена, который рано сколотил состояние и теперь наслаждается богатством. За глазами, прикрытыми тяжелыми веками, таился мощный интеллект, а в тюрьмах страны томилось немало преступников, позволивших рослому джентльмену подойти к ним так близко, чтобы защелкнуть наручники.

А внизу, проходя по украшенному позолотой и мрамором вестибюлю «Уилларда», привлекали всеобщее мужское внимание две женщины. Младшая — миниатюрная девушка восемнадцати или девятнадцати лет, модно одетая, рыжеволосая, с живыми, блестящими глазами. И ее спутница — высокая, черноволосая красавица в темном траурном наряде, в шляпе, украшенной черными перьями крачки. Лицо ее было частично закрыто вуалью. Рыжеволосая держала ее за руку, словно желая придать ей храбрости.

Однако, миновав вестибюль, Дороти Ленгнер взяла инициативу в свои руки, попросив спутницу посидеть на диване у подножия лестницы.

— Ты уверена, что мне не нужно пойти с тобой?

— Нет, спасибо, Кэтрин. Все хорошо.

Дороти Ленгнер подобрала длинную юбку и начала подниматься по лестнице.

Кэтрин Ди, изогнув шею, смотрела, как Дороти остановилась на лестничной площадке, подняла вуаль и прижалась лбом к холодному мраморному столбу Потом выпрямилась и, собравшись с духом, прошла по коридору и зашла в «Агентство Ван Дорна», скрывшись из глаз Кэтрин.

Джозеф Ван Дорн посмотрел в глазок. Секретарь в приемной, сильный решительный мужчина — иначе он не сидел бы за столом в приемной Ван Дорна — был поражен красотой девушки, протянувшей ему свою карточку. Ван Дорн подумал: «Да ты сейчас не заметил бы, даже если бы в приемную ворвалась шайка бандитов и унесла всю мебель».

— Я Дороти Ленгнер, — сказала девушка сильным певучим голосом. — У меня назначена встреча с мистером Джозефом Ван Дорном.

Ван Дорн торопливо вышел в приемную и поздоровался.

— Мисс Ленгнер, — сказал он голосом, в котором еле заметный ирландский акцент смягчал жесткость речи уроженца Чикаго, — позвольте выразить самые искренние соболезнования.

— Спасибо, мистер Ван Дорн. Благодарю, что согласились со мной встретиться.

Ван Дорн провел ее в свое святилище.

Дороти Ленгнер отказалась от чая и воды и сразу перешла к делу.

— Флот утверждает, что мой отец покончил жизнь самоубийством. Я обращаюсь за помощью в ваше агентство, чтобы восстановить честь отца.

Были основания сомневаться в душевном здоровье отца девушки, Ван Дорн подготовился к этой трудной встрече, ведь жена была знакома с Дороти по колледжу Смита, и он обещал выслушать бедную девушку.

— Разумеется, я к вашим услугам, но…

— Флот заявляет, что он сам организовал взрыв, который его убил, но мне не говорят, откуда это известно.

— Я бы не удивлялся, — сказал Ван Дорн. — Флот обычно все держит в тайне. Меня удивляет другое: флот обычно заботится о своих.

— Мой отец сознательно вел оружейный завод к тому, чтобы он был больше гражданским, чем военным, — ответила Дороти Ленгнер. — Это была деловая операция.

— И однако, — осторожно возразил Ван Дорн, — я слышал, что в последнее время многие заказы оружейного завода переданы гражданским предприятиям.

— Определенно нет! Может, на четырех- или шестидюймовки. Но не на орудия для дредноутов.

— Любопытно, тревожили ли эти перемены вашего отца?

— Отец привык к такому, — сухо ответила Дороти и со слабой улыбкой добавила: — Он сказал бы: «Пращи и стрелы моего производства позволяют конгрессу учитывать местные интересы». У него было чувство юмора, мистер Ван Дорн. Он умел смеяться. Такие люди не кончают с собой.

— Разумеется, — серьезно согласился Ван Дорн.

Снова зазвонил телефон Келлога.

«Мой спаситель — Белл», — подумал Ван Дорн. Он подошел к стене, на которой висел телефон, взял слуховую трубку и прислушался.

— Пригласите, — сказал он в микрофон.

А Дороти Ленгнер он сказал:

— Я попросил Исаака Белла, моего лучшего сотрудника, передать другим важное дело, которым он занимается, поимку грабителей банка, чтобы он мог заняться обстоятельствами смерти вашего отца. Он готов доложить.

Открылась дверь. Вошел мужчина в белом костюме; скупость его движений была необычна для столь высокого роста. Заметно выше шести футов, стройный, весом не больше ста семидесяти пяти фунтов, примерно тридцати лет. Густые усы на верхней губе были золотистыми, как и аккуратно подстриженные волосы. Цвет лица был здоровый, как у человека, проводящего много времени на солнце и воздухе.

Крупные руки висят вдоль тела. Пальцы длинные, с тщательным маникюром, хотя наблюдатель более внимательный, чем горюющая Дороти Ленгнер, мог бы заметить, что костяшки на правой руке красные и распухшие.

— Мисс Ленгнер, позвольте представить вам моего старшего дознавателя Исаака Белла.

Исаак Белл быстрым проницательным взглядом окинул молодую красавицу. «Двадцати с небольшим лет, — оценил он ее возраст. — Умная, владеет собой. Опечалена потерей, но чрезвычайно привлекательна». Она умоляюще повернулась к нему.

Острые голубые глаза Белла на мгновение смягчились. Теперь они стали чуть фиолетовыми, а проницательный взгляд — добрее. Белл почтительно снял широкополую шляпу и сказал:

— Сочувствую вашей потере, мисс Ленгнер.

И таким быстрым движением ослепительно белого платка стер каплю крови с руки, что это прошло почти незаметно.

— Мистер Белл, — спросила девушка, — что вы узнали, чтобы обелить имя моего отца?

Белл ответил голосом, полным сочувствия, доброжелательно, но прямо.

— Простите, но я должен подтвердить, что ваш отец действительно выписал большое количество йода из лабораторных запасов.

— Он был инженером, — возразила она. — Ученым. И каждый день заказывал химикалии для лаборатории.

— Порошок йода — основной ингредиент взрывчатки, которая стала детонатором для бездымного пороха в рояле. Вторым ингредиентом была аммиачная вода. Уборщик заметил, что в его шкафчике недостает бутылки этого чистящего средства.

— Его мог взять кто угодно.

— Да, конечно. Но все указывает на то, что он сам смешал ингредиенты в своей личной туалетной комнате. Следы на полотенце, порошок на зубной щетке, остатки пены в тазике для бритья.

— Откуда вы все это знаете? — спросила она, смахивая слезы гнева. — Меня и близко не подпустили к его кабинету. Прогнали моего адвоката. Даже полицию не пустили на оружейный завод.

— Я сумел туда пройти, — сказал Белл.

Быстро вошел секретарь-мужчина в полосатой рубашке, жилетке, галстуке-бабочке и нарукавниках, с кольтом двойного действия в кобуре через плечо.

— Простите, мистер Ван Дорн. Звонит начальник Вашингтонской военно-морской базы, и он очень рассержен.

— Попросите коммутатор переключить звонок на мой телефон. Прошу извинить, мисс Ленгнер… Ван Дорн слушает. Добрый день, командующий Диллон. Как вы сегодня?.. Да не может быть!

Ван Дорн слушал, спокойно улыбаясь мисс Ленгнер.

— …Что ж, с вашего позволения, сэр, под такое описание подходят половина взрослых мужчин в Вашингтоне… Оно может относиться даже к джентльмену, который сейчас, когда мы разговариваем, у меня в конторе. Но уверяю вас, он вовсе не выглядит так, будто дрался с военными моряками — ну разве что, если морские пехотинцы нынче совсем не те, что были в мои дни.

Исаак Белл сунул руки в карманы.

В следующий раз, отвечая собеседнику, Ван Дорн добродушно рассмеялся, хотя если бы командующий видел ледяной блеск его глаз, он постарался бы побыстрее отойти.

— Нет, сэр, я не «доставлю» к вам моего сотрудника, которого ваши часовые схватили с уликами. Джентльмена, стоящего передо мной, определенно никто не схватил… Я передам ваши жалобы морскому министру, когда мы в следующий раз будем обедать с ним в клубе «Космос». Пожалуйста, передайте от меня привет миссис Диллон.

Ван Дорн повесил трубку и сказал:

— Очевидно, некий высокий, светловолосый усатый джентльмен уложил нескольких моряков, пытавшихся его задержать.

Белл обнажил в улыбке ряд ровных белых зубов.

— Ну, я думаю, он спокойно подчинился бы им, если б они не пытались его поколотить. — Он повернулся к Дороти Ленгнер, и выражение его лица смягчилось. — А теперь, мисс Ленгнер, я хочу кое-что показать вам.

Он достал фотографию, еще влажную после проявки. Это было увеличенное изображение предсмертной записки Ленгнера. Белл сделал снимок своим складным фотоаппаратом «кодак 3А», который ему подарила невеста, работавшая в кинопромышленности. Большую часть фотографии Белл закрыл рукой, чтобы мисс Ленгнер не увидела записки безумца.

— Это почерк вашего отца?

Мешкая, она поднесла снимок ближе, потом неохотно кивнула.

— Почерк похож на его.

Белл внимательно наблюдал за ней.

— Кажется, вы не очень уверены.

— Кажется, немного… ну, не знаю. Да, это его почерк.

— Я знаю, что ваш отец очень напряженно работал, чтобы ускорить производство. Коллеги, глубоко уважавшие его, говорят, что он напряженно трудился и, возможно, больше, чем было ему под силу.

— Ерунда! — резко ответила Дороти. — Отец не церковные колокола отливал. Он руководил оружейным заводом. Он требовал высокого темпа производства. И, будь это для него слишком, он сказал бы мне. Мы с ним были очень близки после смерти мамы.

— Но трагедия самоубийцы, — перебил Ван Дорн, — в том, что жертва не видит иного способа уйти от неизбежного. Для него таким способом становится смерть.

— Он не стал бы убивать себя так!

— Почему? — спросил Исаак Белл.

Дороти Ленгнер помолчала, прежде чем ответить; несмотря на свое горе, она отметила, что рослый детектив необычайно красив и что его элегантность смягчает впечатление огромной силы. Именно такого сочетания качеств она искала в мужчинах, но находила чрезвычайно редко.

— Я купила ему этот рояль, чтобы он снова мог играть. Чтобы мог расслабиться. Он слишком любил меня, чтобы сделать мой инструмент орудием своей смерти.

Она умоляюще говорила, а Исаак Белл смотрел в ее серебристо-голубые глаза.

— Отец был слишком доволен своей работой, чтобы убить себя. Двадцать лет назад он начал воспроизводить английские четырехдюймовые пушки. Сегодня его оружейный завод выпускает лучшие в мире двенадцатидюймовые орудия. Представьте себе корабельные орудия, которые стреляют точно на двадцать тысяч ярдов. На десять миль, мистер Белл!

Белл пытался уловить перемены тона ее голоса, которые могли бы выдать сомнения, смотрел в ее лицо, выискивая признаки неуверенности в этом трогательном рассказе о работе покойного.

— Чем больше орудие, тем более мощные силы оно должно укротить. Здесь нет места ошибкам. Ствол должен быть прямым, как луч света. Диаметр не должен отклоняться и на тысячную дюйма. Нарезка требует мастерства Микеланджело; установка кожуха — точности часовщика. Мой отец любил свои пушки — все великие конструкторы дредноутов любят свою работу. Волшебник-двигателист, как Аласдер Макдональд, любит свои турбины. Ронни Уиллер из Ньюпорта любит свои торпеды. Фарли Кент — свои все более быстрые корабли. Это счастье — быть одержимым работой, мистер Белл. Такие люди не убивают себя.

Снова вмешался Джозеф Ван Дорн.

— Могу заверить, расследование Исаака Белла было таким тщательным, что…

— Но, — вдруг перебил его Белл, — что если мисс Ленгнер права?

Босс удивленно посмотрел на него.

Белл сказал:

— С разрешения мистера Ван Дорна я продолжу работу.

Прекрасное лицо Дороти Ленгнер осветила надежда.

Она повернулась к основателю детективного агентства. Ван Дорн развел руками:

— Конечно, Исаак Белл будет заниматься этим при поддержке всего агентства.

Ее благодарность звучала почти как вызов.

— Мистер Белл, мистер Ван Дорн, я могу просить только об оценке фактов на основании точных сведений. — Неожиданная улыбка, как солнечный луч, озарила ее лицо, показывая, какой живой и беззаботной была эта женщина до трагедии. — Меньшего я не могу ожидать от агентства, девиз которого «Мы никогда не сдаемся. Никогда!».

— Очевидно, вы тоже провели свое расследование, — улыбнулся в ответ Белл.

Ван Дорн проводил ее в приемную, снова выражая свои соболезнования.

Исаак Белл подошел к окну, выходящему на Пенсильвания-авеню. Он видел, как Дороти Ленгнер в сопровождении стройной рыжеволосой девушки, которую он заметил в приемной, вышла из отеля. С любой другой спутницей рыжеволосую сочли бы красавицей, но рядом с дочерью оружейника она была лишь хорошенькой.

Вернулся Ван Дорн.

— Что заставило вас передумать, Исаак? Ее любовь к отцу?

— Нет. Его любовь к своей работе.

Он смотрел, как девушки останавливают такси, подбирают полы длинных юбок и садятся. Дороти Ленгнер не оглядывалась. А вот рыжеволосая оглянулась, причем посмотрела на окна Ван Дорна, как будто знала, за какими находится агентство.

Ван Дорн рассматривал снимок.

— Никогда не видел такого четкого изображения. Почти так же четко, как на стеклянной пластинке.

— Марион дала мне «кодак 3А». Он точно входит в карман пальто. Надо сделать такие аппараты стандартным оборудованием.

— Не за семьдесят пять долларов штука, — возразил экономный Ван Дорн. — Можно делать снимки и «брауни», по доллару за штуку. Но что вы задумали, Исаак? У вас встревоженный вид.

— Боюсь, вам придется попросить парней из бухгалтерии заняться финансами ее отца.

— Зачем?

— В его ящике нашли толстую пачку банкнот.

— Взятка? — взорвался Ван Дорн. — Взятка? Неудивительно, что флот все держит в тайне. Ленгнер работал на правительство и имел право выбирать, у кого покупать сталь. — Он с отвращением покачал головой. — Конгресс не забыл скандал трехлетней давности, когда стальные тресты попытались установить цену на броневые листы. Что ж, это объясняет, почему она пыталась помочь ему успокоиться.

— Похоже, — согласился Исаак Белл, — что умный человек совершил какую-то глупость, не мог допустить, чтобы его поймали, и покончил с собой.

— Я удивлен, что вы согласились работать дальше.

— Очень страстная молодая дама.

Ван Дорн с любопытством взглянул на него.

— Вы обручены, Исаак.

Исаак Белл с невинной улыбкой посмотрел на босса. Для человека, которому полагалось быть практичным и очень мирским, чтобы задерживать преступников, Ван Дорн был удивительно чопорным, когда речь шла о сердечных делах.

— То, что я люблю Марион Морган, не делает меня слепым к красоте. И у меня нет иммунитета к страсти. Однако я имел в виду безмерную веру прекрасной мисс Ленгнер в невинность ее отца.

— Большинство матерей, — строго возразил Ван Дорн, — и ни одна дочь не верят, когда их сыновей и отцов обвиняют в преступлениях.

— Ей показалось странным что-то в почерке отца.

— Как вы сумели найти предсмертную записку?

— Флот не знает, как продолжать расследование. Поэтому все оставили на месте, кроме тела, и заперли дверь, чтобы не допустить полицейских.

— А как вы попали туда?

— Там стоял старый «польхем».[2]

Ван Дорн кивнул. Белл справлялся с любыми замками.

— Что ж, неудивительно, что флот в замешательстве. Думаю, их там просто парализовал страх. Они смогли убедить президента Рузвельта в необходимости построить сорок восемь новых дредноутов, но в конгрессе очень многие хотят их окоротить.

Белл сказал:

— Очень не хочется бросать Джона Скалли в трудную минуту, но можно снять меня с дела Фраев, пока я занимаюсь этим?

— Детективу Скалли нравятся трудные минуты, — проворчал Ван Дорн. — На мой взгляд он слишком независим.

— И, однако, прекрасный дознаватель, — вступился Белл за коллегу.

Скалли, известный тем, что не любил регулярно докладывать, выслеживал на границе Огайо и Пенсильвании тройку жестоких грабителей банков. Прославились они тем, что оставляли на телах своих жертв надпись «Бойтесь Фраев». Свой первый банк они взяли год назад в Нью-Джерси, и двинулись на запад, продолжая налеты, потом залегли на зиму. Теперь к западу от Иллинойса они совершили несколько кровавых нападений на банки в маленьких городах. Не только жестокие, но и изобретательные, они на угнанных автомобилях пересекали границы штатов, оставляя местных шерифов глотать пыль.

— Вы по-прежнему будете возглавлять расследование дела Фраев, Исаак, — строго сказал Ван Дорн. — Пока конгресс не создаст какое-нибудь Национальное бюро расследований, Министерство юстиции будет хорошо платить нам за поимку преступников, пересекающих границы штатов, и я не хочу, чтобы индивидуалисты вроде Скалли разочаровывали министерство.

— Как скажете, сэр, — официально ответил Белл. — Но вы обещали мисс Ленгнер поддержку агентства.

— Хорошо! Я пошлю Скалли пару человек — ненадолго. Но вы по-прежнему возглавляете это дело, и вам не потребуется много времени, чтобы подтвердить подлинность записки Ленгнера.

— Не может ли ваш друг министр флота выдать мне пропуск на верфь? Хочу поговорить с моряками.

— Зачем? — улыбнулся его босс. — Матч-реванш?

Белл улыбнулся в ответ, но тут же стал серьезен.

— Если мистер Ленгнер не покончил с собой, у кого-то были большие хлопоты, чтобы убить его и очернить. Моряки охраняют ворота верфи. Возможно, они кого-то видели накануне ночью.

3

— Больше известняка! — крикнул Чад Гордон. Жадно глядя, как поток расплавленного железа, точно жидкий огонь, выливается из летки ковша, главный металлург Бюро корабельной артиллерии, ликуя, провозгласил: — Корпус 44, это тебе!

«Только суда, никаких корпусов», — часто говорили о Чаде Гордоне: он рисковал работать с раскаленным металлом, нагретым до трех тысяч градусов, так, как не решился бы ни один здравомыслящий человек.

Но никто не отрицал, что эта яркая звезда заслужила собственную домну в дальнем углу сталелитейного завода в Бетлехеме, Пенсильвания; здесь он экспериментировал по восемнадцать часов в день, создавая чугун с низким содержанием углерода, из которого можно было бы изготовить не пробиваемую торпедами броню. Компания дала ему две смены рабочих, и эти нищие иммигранты, привыкшие пахать как волы, не могли угнаться за Чадом Гордоном.

В эту снежную мартовскую ночь во вторую смену вышли десятник-американец Боб Холл и группа рабочих, которых Холл считал обычными малограмотными иностранцами; в нее входили четыре венгра и мрачный немец, заменивший пятого венгра. Насколько мог судить Холл по разговорам рабочих, их отсутствующий товарищ упал в колодец или попал под локомотив — выбирайте сами.

Немца звали Ганс. Он утверждал, что работал в Руре на заводе Круппа. Десятника Холла это устраивало. Ганс силен, кажется, знает свое дело и понимает по-английски больше всех четверых венгров вместе взятых. К тому же мистеру Гордону все равно: будь Ганс хоть из пекла, лишь бы справлялся с работой.

Через семь часов после начала смены у верха печи повис кусок частично застывшего металла. Он угрожал перекрыть верхний дымоход, через который выходили раскаленные летучие газы. Десятник Холл предложил убрать его, прежде чем комок увеличится. Чад Гордон сердито отклонил это предложение.

— Я сказал: больше известняка.

Немец ждал такой возможности. Он быстро поднялся по лестнице на верх печи, где стояли тачки со свежими запасами. В каждой находился груз — тысяча двести фунтов железной руды, или кокса, или доломитового известняка с необычно высоким содержанием окиси магния, с помощью которой Чад Гордон надеялся увеличить прочность металла.

Немец схватил двухколесную тележку с известняком и покатил ее к жерлу печи.

— Подожди, пусть закипит! — крикнул ему десятник снизу, с того места, где вываливались через паз шлак и примеси. Железо и шлак на дне печи были раскалены до трех тысяч градусов по Фаренгейту. Но наверху руда и кокс едва разогрелись до семисот градусов.

Ганс притворился, что не слышал; он торопливо бросил в печь известняк и спустился по лестнице.

— Ты спятил! — кричал на него десятник. — Жара недостаточно! Ты перекрыл выход газам.

Ганс прошел мимо десятника.

— Не беспокойся насчет этого комка, — крикнул Чад Гордон, даже не взглянув наверх. — Отвалится.

Но десятник понимал, что это не так. Комок задерживал взрывные газы в печи. Известняк, брошенный Гансом, только ухудшил положение. Намного. Десятник крикнул венграм:

— Поднимайтесь наверх и прочистьте выход для газов.

Венгры стояли в нерешительности. Они и не слишком хорошо понимали по-английски, но понимали, как опасно дать газам собраться над шихтой. Сжатые кулаки Холла и его гневные жесты заставили их с кирками и ломами полезть на лестницу. Но едва они попытались разбить комок, он упал единой массой. Как и предсказывал мистер Гордон. Но тачка известняка, вываленная на холодную поверхность, тоже закрыла выход. И, когда комок упал, внезапный прилив воздуха снаружи в печь раздул жар внизу — и газы вспыхнули.

Они с ревом взорвались, снеся крышу здания и швырнув ее на бессемеровский конвертер, стоявший в пятидесяти ярдах. Поток горячего воздуха сорвал с венгров одежду и обувь и воспламенил их тела. По сторонам печи сыпались тонны раскаленных обломков. Как горящий водопад, они залили пламенем десятника и Чада Гордона.

Немец побежал, его тошнило от запаха горящей плоти. Глаза его были полны ужаса от того, что он наделал, и от того, что горящий металл может накрыть и его. Но никто не обратил на него внимания — все рабочие огромного завода бросились наутек. Рабочие от остальных домен сбегались к театру смерти, пригоняли вагоны и тележки, чтобы вывозить раненых. Даже охранники компании, караулившие ворота, не взглянули на Ганса: они смотрели туда, откуда он бежал.

Немец оглянулся. Пламя вздымалось в ночное небо. Здания вокруг домны пострадали. Их стены рухнули, крыши провалились, и все, что он видел, было охвачено пламенем.

Он громко выругался, пораженный масштабом разрушений.

На следующее утро, сменив одежду рабочего на мрачный черный костюм, утомленный бессонной ночью, проведенной в мыслях о том, сколько людей он убил, Ганс вышел из поезда на центральном вокзале Вашингтона. Он просмотрел газетные заголовки в поисках сообщений об аварии. Их не было. Изготовление стали — опасное дело. Рабочие сталелитейных заводов гибнут ежедневно. Только местные газеты городов, в которых есть сталелитейные заводы, перечисляют погибших — и часто лишь десятников — для своих владеющих английским языком читателей.

Ганс на пароме добрался до Александрии в штате Виргиния и торопливо прошел по берегу к складам. Шпион, пославший его на сталелитейный завод, ждал в своем логове, загроможденном устаревшим оружием.

Он внимательно выслушал отчет Ганса. Задал несколько вопросов о добавках, которые использовал Чад Гордон при выплавке стали. Хорошо информированный и внимательный, он осторожно вытянул из Ганса такие сведения, о которых тот и сам не догадывался.

Шпион не жалел похвал и щедро расплатился, как и обещал.

— Я не за деньги, — сказал немец, пряча плату в карман.

— Конечно, нет.

— А потому что, когда начнется война, американцы встанут на сторону Англии.

— Вне всякого сомнения. Демократии презирают Германию.

— Но мне не понравилось убивать, — сказал Ганс. Глядя в старый корабельный прожектор за столом шпиона, он видел свое отражение, похожее на гниющий череп.

Шпион поразил Ганса, ответив по-немецки с северным акцентом. Ганс считал его американцем, так хорошо тот говорил по-английски. Но он говорил как соотечественник.

— У вас нет выбора, mein Freund. Броневые плиты Чада Гордона дали бы вражеским кораблям несправедливое преимущество. Скоро американцы спустят на воду дредноуты. Вы хотите, чтобы их дредноуты топили немецкие корабли? Убивали немецких моряков? Обстреливали немецкие порты?

— Вы правы, mein Herr, — ответил Ганс. — Конечно, нет.

Шпион улыбнулся, словно сочувствовал угрызениям совести Ганса. Но в глубине души он смеялся. «Да благословит Господь простодушных немцев, — думал он. — Какой бы мощной ни становилась их промышленность, как бы сильна ни была их армия, каким бы современным ни делался их флот, как бы громко кайзер ни хвастал „mein Feld ist die Welt“, они всегда опасаются, что с ними обойдутся, точно с малыми детьми».

Эта постоянная боязнь оказаться вторыми позволяет легко вести их за собой.

— Ваше поле весь мир, господин кайзер? Какого дьявола? Ваше поле полно овец.

4

— Это был китаец, — сказал капрал морской пехоты Блэк. Он пускал облака дыма, пыхая двухдолларовой сигарой.

— Если верить патрулю стариков, — добавил рядовой Литтл.

— Он имеет в виду ночных сторожей.

Исаак Белл показал, что понимает: «патрулем стариков» называли отставников, которых на заводе использовали как ночных караульных верфи, в то время как ворота охраняли морские пехотинцы.

Белл с рослыми молодыми моряками сидел за круглым столом в салуне О'Лири на улице Е. Моряки великодушно отнеслись к предыдущей стычке, с неохотным уважением отозвались об умении Белла драться и, едва дошло до выпивки, простили ему фонари под глазами и расшатавшиеся зубы. Белл угостил каждого бифштексом с картошкой и яблочным пирогом. И теперь, держа в руках стаканы с виски, дымя сигарами Белла, они стали очень разговорчивы.

Они рассказали, что начальник верфи приказал составить список всех, кто проходил через ворота в ночь смерти Артура Ленгнера. Ни одно имя не вызвало подозрений. Белл решил попросить Ван Дорна заглянуть в этот список, чтобы подтвердить мнение начальника.

Ночной караульный доложил о нарушителе. Его доклад, очевидно, даже не дошел до начальника: он поднялся по цепи команд не выше сержанта, командира патруля у ворот, который счел его чепухой.

Белл спросил:

— Если то, о чем доложил патруль стариков, правда, как по-вашему, зачем китаец забрался на верфь?

— Хотел что-нибудь украсть.

— Или за девушками.

— За какими девушками?

— Дочками офицеров. Которые живут на верфи.

Рядовой Литтл оглянулся, желая убедиться, что его никто не подслушивает. Единственный посетитель салуна поблизости храпел в опилках на полу.

— У самого начальника пара красоток, с которыми я не прочь познакомиться поближе.

— Понятно, — сказал Белл, сдерживая улыбку. Мысль о любвеобильном китайце, проникающем на военную базу через стену, несмотря на караул у ворот и часовых на территории, не создавала основы для продуктивного расследования. Но, напомнил он себе, хотя детектив должен сохранять скептицизм, разумный скептицизм не отвергает без рассмотрения никаких возможностей. И он спросил: — А кто этот старый караульный, который об этом рассказал?

— Он не нам рассказал. Сержанту. Его зовут Эддисон, — сказал Блэк.

— Долговязый Джон Эддисон, — добавил Литтл.

— Сколько ему лет?

— Выглядит на все сто.

— Высокий старик. Ростом почти с вас, мистер Белл.

— Где мне его найти?

— Тут недалеко меблированные комнаты, где живут старые моряки.

Меблированные комнаты, в которых жил Эддисон, находились на улице Ф в нескольких шагах от верфи. На веранде стояло множество кресел-качалок, но в этот холодный день все они пустовали. Белл вошел и представился хозяйке, которая накрывала длинный стол к ужину. Она говорила с сильным южным акцентом, а лицо ее, несмотря на годы тяжелого труда, сохраняло остатки былой красоты.

— Мистер Эддисон, — протянула она. — Он хороший старик. Никаких неприятностей. Не то, что его товарищи, которых я могла бы назвать.

— Он дома?

— Мистер Эддисон встает поздно: ведь он работает по ночам.

— Не возражаете, если я подожду? — спросил Белл, сверкнув зубами в улыбке; его голубые глаза загорелись.

Хозяйка убрала со щеки седую прядь и улыбнулась в ответ.

— Принесу вам чашку кофе.

— Не беспокойтесь.

— Никакого беспокойства, мистер Белл. Сейчас вы на Юге. Моя мать перевернется в могиле, если услышит, что джентльмен в моей гостиной сидит без чашки кофе.

Пятнадцать минут спустя Белл смог, не слишком греша против истины, сказать:

— Лучший кофе с тех пор, как мама водила меня в кондитерскую в Вене. Я тогда был ростом по колено кузнечику.

— А знаете, что я сделаю? Поставлю вариться свежий кофе и спрошу мистера Эддисона, не выпьет ли он с вами кофейку.

Детектив видел, что Джон Эддисон был бы ростом выше его, не согни годы его спину. Его длинные руки с большими кистями, должно быть, когда-то были очень сильны, на голове копна седых волос, светлые слезящиеся глаза, огромный нос, какой часто бывает у стариков, твердый рот, выступающая челюсть.

Белл протянул руку.

— Меня зовут Исаак Белл. Я дознаватель из «Агентства Ван Дорна».

— Да что вы говорите! — улыбнулся Эддисон, и Белл понял, что его медленные движения маскируют гибкость. — Что ж, я этого не делал. Хотя мог бы, будь я помоложе. Чем могу помочь, сынок?

— Я говорил с капралом Блэком и рядовым Литтлом из морской пехоты, и…

— Знаете, как мы говорим о морских пехотинцах? — прервал его Эддисон.

— Нет, сэр.

— Моряк должен четырежды случайно удариться головой о низкий бимс, чтобы его признали годным для морской пехоты.

Белл рассмеялся.

— Я слышал, что вы доложили о нарушителе во дворе верфи.

— Да. Но он сбежал. И мне не поверили.

— Китаец?

— Нет, не китаец.

— Нет? Мне любопытно, откуда Блэк и Литтл взяли, что нарушитель китаец?

— Я вас предупреждал о морских пехотинцах, — усмехнулся Эддисон. — Вы посмеялись.

— А на кого он был похож?

— На япошку.

— На японца?

— Я говорил этому придурку сержанту. Похоже, у сержанта на уме китайцы. Но опять скажу — не думаю, что сержант поверил, будто я кого-то видел: китаёзу, япошку. Он мне не поверил, и точка. Решил, что старику-дураку померещилось. Сержант спросил, не выпил ли я. Дьявольщина, да я сорок лет не брал в рот спиртного.

Следующий вопрос Белл старательно обдумал. Он очень редко встречал американцев, которые могли бы отличить японца от китайца.

— Вы близко его видели?

— Да.

— Мне казалось, было темно?

— Луна осветила его лицо.

— Как близко к нему вы были?

Эддисон вытянул большую морщинистую руку:

— Будь я ближе, мог бы этими пальцами сжать его горло.

— А что в нем показалось вам японским?

— Глаза, рот, нос, губы, волосы, — ответил старик.

И снова Белл осторожно проявил скептицизм.

— Кое-кто говорит, что эти два народа очень трудно различить.

— Кое-кто никогда не был в Японии.

— А вы были?

Эддисон распрямился на своем стуле.

— Я стоял в гавани Урага вместе с командором Мэттью Перри, когда он открыл Японию для американской торговли.

— Это было шестьдесят лет назад!

Если старик не выдумывает, Эддисон даже старше, чем кажется.

— Пятьдесят семь. Я был главным марсовым на паровом фрегате Перри «Саскуэханна». И греб в шлюпке, когда командором впервые высадился на берег. Отвез старика в Йокосуку. Япошки нам все уши прожужжали.

Белл улыбнулся.

— Похоже, вы действительно можете отличить японца от китайца.

— А я что говорю.

— Можете рассказать, где поймали нарушителя?

— Почти поймал.

— Помните, как далеко это было от оружейного завода?

Эддисон пожал плечами.

— Тысяча ярдов.

— Полмили, — задумчиво сказал Белл.

— Пол морской мили, — поправил Эддисон.

— Даже дальше.

— Сынок, бьюсь об заклад, вы гадаете, связан ли япошка с взрывом в лаборатории мистера Ленгнера.

— А вы думаете, связан?

— Не могу знать. Говорю же, япошка был в тысяче ярдов от завода.

— Как велика верфь? — спросил Белл.

Старик погладил подбородок и посмотрел вдаль.

— Думаю, что от стен верфи до реки не меньше ста акров.

— Сто акров.

Почти с молочную ферму на северо-востоке.

— Много цехов, плавилен, плацев. Плюс, — многозначительно добавил старик, — дома и сады — там я застал нарушителя.

— А что, по-вашему, он там делал?

Джон Эддисон улыбнулся.

— Я не думаю, а знаю.

— И что же он там делал?

— Он бродил возле офицерских домов. Дочери командующего — очень милые барышни. А япошки, они женщин любят.

5

Бывали дни, когда даже молодой гений вроде Гровера Лейквуда был рад покинуть свою лабораторию, чтобы очистить голову от мыслей о сложности наведения пушки с движущегося корабля на движущуюся цель. Специалист по прицелам и точности стрельбы дни и ночи ломал голову над тем, как компенсировать следствия качки, ускорений, отклонений от курса и изгибов траектории. Захватывающая работа, тем более трудная, что Лейквуду приходилось придумывать, как сделать так, чтобы с его расчетами справлялись обычные умы в разгар боя, когда гремят орудия, море бушует и стальные осколки разлетаются в дыму.

В свободное время он играл с фантастическими формулами, связанными с перекрестным огнем: он представлял себе, что его корабль вместо бортового залпа стреляет вперед, и пытался при этом принять во внимание растущую дальнобойность корабельных орудий и все более ровные траектории летящих с огромной скоростью снарядов. Иногда, чтобы избавиться от мыслей, ему приходилось переворачиваться вверх тормашками, словно опустошая солонку.

Такую возможность давало ему скалолазание. День, посвященный скалолазанию, состоял из поездки по железной дороге в коннектикутский Риджфилд, затем через штат Нью-Йорк на взятой напрокат машине до Джонсон-парка в округе Уэстчестер и, наконец, пешей двухмильной прогулки к далекому холму, под названием «гора Агар», — а заканчивалось все это долгим, трудным подъемом по вертикальной стене на вершину холма. Два часа в поезде давали возможность смотреть в окно и наблюдать, как местность из городской становится сельской. Езда в машине по разбитым дорогам требовала полного внимания. Прогулка наполняла грудь свежим воздухом и заставляла кровь течь быстрее. А подъем на стену требовал абсолютной сосредоточенности, чтобы избежать долгого-долгого падения вниз, черепом на камни.

Необычайно теплый весенний день привел в парк множество гуляющих. Целеустремленно шагая вперед, одетый в твидовую куртку, брюки и ботинки, Лейквуд миновал совершавшую моцион пожилую даму, обменялся радушным «Доброе утро!» с несколькими гуляющими и с завистью посматривал на пары, державшие друг друга за руки.

Лейквуд привлекателен, у него хорошая сильная фигура и добродушная улыбка, но работа шесть или семь дней в неделю, притом что он часто и ночевал в лаборатории, не давала ему возможности знакомиться с девушками. А племянницы и дочери, встречи с которыми устраивали ему жены инженеров, почему-то оказывались непривлекательными. Обычно это его не беспокоило. Он был слишком занят, чтобы чувствовать одиночество, но время от времени при виде молодой пары думал: «Когда-нибудь и мне повезет».

Он углубился в парк и наконец оказался один на узкой тропе в густом лесу. Заметив движение впереди, он разочаровался, поскольку надеялся получить холм в полное свое распоряжение и мирно, спокойно сосредоточиться на подъеме.

Человек впереди остановился и сел на упавший ствол. Подойдя ближе, Лейквуд увидел, что это девушка — миниатюрная и очень красивая, одетая для подъема на скалу в брюки и шнурованные ботинки, как и он сам. Из-под шляпы выбивались рыжие волосы. Когда она неожиданно повернулась к нему лицом, ее волосы вспыхнули на солнце, словно пламя при разрыве артиллерийского снаряда.

Похожа на ирландку, с белой, как бумага, кожей, маленьким курносым носом, беспечной улыбкой и блестящими голубыми глазами, и Лейквуд неожиданно вспомнил, что видел ее и раньше… Прошлым летом… Как же ее зовут? Надо вспомнить, где они встретились… Да! На пикнике, устроенном капитаном Лоуэллом Фальконером, героем испано-американской войны, которому Лейквуд докладывал о своих достижениях в дальности стрельбы.

Как же ее зовут?

Он был достаточно близко, чтобы помахать рукой и поздороваться. Она с бойкой улыбкой смотрела на него, и по ее взгляду было ясно, что и она его узнала. Но удивилась не меньше.

— Забавно встретить вас здесь, — осторожно сказала она.

— Здравствуйте, — ответил Лейквуд.

— В прошлый раз это было на берегу?

— На Файер-Айленде, — сказал Лейквуд. — На пикнике капитана Фальконера.

— Конечно, — с облегчением ответила она. — Я знала, что где-то вас видела.

Лейквуд напряженно вспоминал, подгоняя себя: «Лейквуд! Если ты способен отправить двенадцатидюймовый снаряд весом пятьсот фунтов в дредноут, идущий со скоростью шестнадцать узлов, и сделать это с корабля, качающегося на десятифутовых волнах, неужели ты не в состоянии вспомнить имя этой Девушки Гибсона».[3]

— Мисс Ди, — сказал он, щелкнув пальцами. — Кэтрин Ди. — И — ведь матушка правильно воспитала его — снял шляпу, протянул руку и сказал: — Гровер Лейквуд. Как приятно снова с вами встретиться.

Когда она радостно улыбнулась, узнавая его, солнце с ее рыжих волос словно переселилось в глаза. Лейквуд подумал, что умер и оказался в раю.

— Какое удивительное совпадение! — сказала она. — Что вы здесь делаете?

— Карабкаюсь, — ответил Лейквуд. — Поднимаюсь на скалы.

Она посмотрела на него словно бы недоверчиво.

— Вот это совпадение!

— О чем вы?

— Я здесь тоже за этим. Это тропа к холму, на который я собираюсь подняться. — Мисс Ди подняла бровь, такую светлую, что она была почти невидима. — Вы следили за мной?

— Что? — Лейквуд покраснел и начал заикаться. — Нет, я…

Кэтрин Ди рассмеялась.

— Я вас поддразниваю. Я знаю, что вы за мной не следили. Да и как вы могли узнать, где меня найти? Нет, это удивительное совпадение. — Она снова наклонила голову. — Нет, правда… Помните, как мы разговаривали на пикнике?

Лейквуд кивнул. Они тогда говорили не так долго, как ему хотелось бы. Она как будто знала всех на яхте капитана и переходила от одного к другому, болтая со всеми. Но он помнил этот разговор.

— Мы решили, что нам обоим нравится на свежем воздухе.

— Хотя мне и приходится на солнце носить шляпу: у меня слишком белая кожа.

В тот летний день белая кожа была особенно заметна. Лейквуд помнил круглые сильные руки, обнаженные почти до плеч, красивую шею, лодыжки.

— Давайте?

— Что?

— Поднимемся на скалу.

— Да! Да, давайте поднимемся.

Они пошли по тропе, соприкасаясь плечами там, где она сужалась. И всякий раз, когда их плечи соприкасались, Лейквуда словно ударяло током, и он изумился до крайности, когда она спросила:

— Вы по-прежнему работаете на капитана?

— О да.

— Кажется, я припоминаю — вы что-то говорили о пушках.

— Во флоте их называют не пушками, а орудиями.

— Правда? Я не знала, что есть разница. А кто называет? Разве вы сами не во флоте?

— Нет. Я штатский. Но отчитываюсь перед капитаном Фальконером.

— Он кажется очень приятным человеком.

Лейквуд улыбнулся. «Приятный» — не первое определение, которое приходит в голову, когда думаешь о капитане Фальконере. Скорее одержимый, требовательный, грозный — вот это ближе.

— Кто-то говорил мне, что он способен вдохновить.

— Да, это верно.

Кэтрин сказала:

— Пытаюсь вспомнить, от кого я это услышала. Этот человек очень красив и, кажется, старше вас.

Лейквуд почувствовал укол ревности. Кэтрин Ди говорила о Роне Уиллере, звезде испытательной торпедной станции в Ньюпорте, в которого влюблялись все девушки.

— Большинство их старше меня, — ответил он, надеясь увести разговор от этого красавца.

Кэтрин успокоила его теплой улыбкой.

— Ну, кто бы он ни был, я помню, что вас он назвал «вундеркиндом».

Лейквуд рассмеялся.

— Почему вы смеетесь? Капитан Фальконер тоже так говорил, а ведь он герой испано-американской войны. Вы юный гений?

— Нет! Я просто рано начал, вот и все. Это совершенно новая область. И я в ней с самого начала.

— Как пушки могут быть новыми? Пушки были всегда.

Лейквуд остановился и посмотрел ей в лицо.

— Это очень интересно. Нет, пушки были не всегда. Не такие, как сейчас. Нарезные орудия способны стрелять такими снарядами, о которых раньше нельзя было и мечтать. Да только вчера я был на броненосце в Сэнди-Хук…

— Вы были на броненосце?

— Конечно. Я постоянно на них бываю.

— Правда?

— На Атлантическом полигоне. Только на прошлой неделе офицер-артиллерист сказал мне: «Новый дредноут может отсюда стрелять по Йонкерсу».

Красивые глаза Кэтрин стали огромными.

— По Йонкерсу? Не знала. Я хочу сказать, что, когда в последний раз плыла в Нью-Йорк на «Лузитании», был ясный день, но Йонкерса с океана не видно.

«Лузитания»? — подумал Лейквуд. Она не только красива, но и богата.

— Ну, Йонкерс увидеть трудно, но в море корабли стреляют на такое расстояние. Сложно попасть в цель.

Они пошли дальше по узкой тропе, соприкасаясь плечами; он рассказывал ей, как изобретение бездымного пороха позволило корректировщикам видеть дальше, потому что корабль не окутан пороховым дымом.

— Корректировщики руководят огнем. Они по взрывам определяют, перелет или недолет. Вы, наверно, читали в газетах, что установка на корабле орудий одного калибра позволяет по огню одного орудия нацеливать все.

Она казалась более заинтересованной, чем можно было ожидать от красивой девушки, и слушала, широко открыв глаза, время от времени останавливаясь и глядя на него, как загипнотизированная.

Лейквуд продолжал говорить.

«Ничего секретного», — успокаивал он себя. Он ничего не сказал о новейших гироскопах, позволяющих постоянно удерживать цель и учитывать качку. Ничего об управлении огнем, о чем она не сможет прочесть в газетах. Он похвастал, что заинтересовался скалолазанием, когда поднимался на стофутовую ажурную мачту, которую создали во флоте, чтобы наблюдать далекие разрывы снарядов. Но он не сказал, что конструкторы мачты экспериментировали с легкими стальными трубами, позволяющими мачте выдерживать попадания снарядов. Он не сказал также, что на ажурных мачтах устанавливаются платформы для новейших дальномеров. Не упомянул и гидравлические установки, которые вместе с гироскопами поднимают орудийные стволы. И, разумеется, ни слова о Корпусе 44.

— Я совершенно запуталась, — сказала она с теплой улыбкой. — Может, вы поможете мне понять. Один мужчина сказал, что океанский лайнер гораздо больше дредноута. Он сказал, что водоизмещение «Лузитании» и «Мавритании» по 44 тысячи тонн, а военного корабля «Мичиган» — всего 16 тысяч.

— Лайнеры — это плавучие отели, — презрительно ответил Лейквуд. — А дредноуты — крепости.

— Но «Лузитания» и «Мавритания» быстроходнее дредноутов. Он назвал их «борзыми»…

— Что ж, если «Лузитания» и «Мавритания» — борзые, представьте, что дредноут — волк.

Она рассмеялась.

— Я поняла. И ваша работа — дать волку зубы.

— Моя работа, — гордо поправил Лейквуд, — точить эти зубы.

Она снова рассмеялась. И коснулась его руки.

— А чем же занят капитан Фальконер?

Гровер Лейквуд тщательно обдумал ответ. Каждый может прочесть в газетах официальную точку зрения. Ежедневно печатаются статьи обо всех аспектах гонки дредноутов: от расходов до вопросов национальной гордости, от описания спусков на воду до иностранных шпионов, окружающих Бруклинскую военно-морскую верфь и выдающих себя за журналистов.

— Капитан Фальконер — главный флотский инспектор стрельбы по мишеням. Он стал специалистом по артиллерии после битвы у Сантьяго. Хотя на Кубе мы потопили все испанские корабли, частота наших попаданий составила всего два процента. Капитан Фальконер поклялся улучшить этот показатель.

Впереди показался крутой склон горы Агар.

— Смотрите, — сказала Кэтрин. — Она полностью в нашем распоряжении. Кроме нас, никого. — Они остановились у подножия холма. — Разве тот сумасшедший, который покончил с собой, взорвав рояль, не был связан с дредноутами?

— Откуда вы это узнали? — спросил Лейквуд. Флот не допустил появления в газетах статей об этой трагедии; сообщалось только о взрыве на оружейном заводе.

— В Вашингтоне все об этом говорят, — ответила Кэтрин.

— Вы там живете?

— Гощу у подруги. А вы знали погибшего?

— Да, он был хороший человек, — ответил Лейквуд, глядя вверх и определяя маршрут. — Кстати, он тоже был на том пикнике на яхте.

— Не могу поверить, что я с ним встречалась.

— Очень печальная история… Ужасная потеря.

Кэтрин Ди оказалась искусным скалолазом. Лейквуд едва поспевал за ней. Новичок в этом деле, он заметил, что руки у нее очень сильные — она могла удерживать тяжесть своего тела на одной руке. И тогда, раскачиваясь, другой рукой дотянуться до следующей опоры.

— Вы карабкаетесь, как обезьяна.

— Не лучший комплимент. — Она сделала вид, что дуется, поджидая, пока он ее догонит. — Кому польстит сходство с обезьяной?

Лейквуд почел за благо промолчать. Когда они вскарабкались на восемьдесят футов и вершины деревьев остались далеко внизу, Кэтрин вдруг начала быстро подниматься.

— Эй, где вы научились так лазить?

— Монахини в моей монастырской школе учили нас подниматься на Маттерхорн.

В этот миг руки Гровера Лейквуда были широко расставлены: он цеплялся за расселины, пытаясь нащупать опору для ноги. Кэтрин Ди была в пятнадцати футах прямо над ним. Она улыбнулась.

— Эй, мистер Лейквуд?

Он изогнул шею, чтобы видеть ее. Похоже, она держала в белых руках гигантскую черепаху. Но в это время года не может быть черепах. Это большой камень.

— Осторожней, — сказал он.

Но опоздал.

Камень выпал у нее из рук. Точнее, она выпустила его.

6

Исаак Белл постоянно думал о предсмертной записке Ленгнера.

Он воспользовался пропуском, полученным от морского министра, чтобы снова попасть на оружейный завод, открыл висячий замок на двери кабинета конструктора и обыскал стол Ленгнера. Стопка листков особой бумаги ручной работы, которую Ленгнер, очевидно, использовал для важной корреспонденции, соответствовала бумаге, на которой была написана записка. Рядом лежала самопишущая ручка.

Белл положил ручку в карман и заехал в химическую лабораторию, где у Ван Дорна был свой счет. Потом в такси поднялся на Капитолийский холм в Линкольн-парке, по соседству с которым расцвел жилой район: Вашингтон перемещался от реки Потомак, которая в летнюю жару начинала дурно пахнуть, вверх по холму.

Дом Ленгнера Белл нашел через улицу от парка. Это был двухэтажный кирпичный дом с зелеными ставнями, небольшой двор был обнесен чугунной изгородью. Аудитор Ван Дорна проверил финансовые дела Ленгнера и не нашел никаких посторонних источников дохода. Новый дом Ленгнер мог купить на свое заводское жалованье; как отметил аудитор, это жалованье было не меньше, чем на высших управляющих должностях в частной промышленности.

Дом выглядел совершенно новым — впрочем, как почти все дома на этой улице, кроме нескольких старых деревянных сооружений, — и щеголял высокими окнами. Кирпичная кладка нарядная, стены поднимаются к сложному зазубренному карнизу. Но внутри, как сразу отметил Белл, все заурядно. Обставлен на современный манер скупо, со встроенными шкафами и книжными полками, с электрическим освещением и вентиляторами под потолком. Мебель тоже современная и очень дорогая, работы мастера из Глазго Чарлза Ренни Макинтоша.[4] Откуда, спрашивал себя Белл, Ленгнер брал деньги, чтобы покупать мебель Макинтоша?

Дороти была не в черном, а в серебристо-сером, и этот цвет очень шел к ее глазам и черным волосам. За ней в прихожую вышел мужчина. Дороти представила его:

— Мой друг Тед Уитмарк.

Белл решил, что Уитмарк преуспевающий торговец. С яркой улыбкой на красивом лице, в дорогом костюме с алым галстуком, украшенным гербом гарвардского колледжа, тот выглядел олицетворением успеха.

— Я бы сказал, больше, чем друг, — прогудел Уитмарк, крепко пожимая руку Беллу. — Скорее жених, если вы меня понимаете, — добавил он и подчеркнул свои слова, еще крепче сжав руку Белла.

— Поздравляю, — ответил Белл, отвечая таким же пожатием. Уитмарк с улыбкой выпустил его руку и пошутил:

— Вот это пожатие. Что вы делаете в свободное время? Подковываете лошадей?

— Прошу нас ненадолго извинить, мистер Уитмарк, — сказал Белл. — Мисс Ленгнер, мистер Ван Дорн попросил меня поговорить с вами.

— У нас здесь нет тайн, — сказал Уитмарк. — Особенно таких, какими интересуются детективы.

— Все в порядке, Тед, — сказала Дороти, кладя руку ему на руку и улыбаясь. — На кухне есть джин. Пожалуйста, смешай коктейли, пока мы с мистером Беллом беседуем.

Теду Уитмарку это не понравилось, но деваться было некуда, и он вышел, сказав напоследок:

— Не задерживайте ее надолго, Белл. Бедняжка еще не пришла в себя после смерти отца.

— Всего минута, — заверил Белл.

Дороти плотно закрыла дверь.

— Спасибо. Тед ужасно ревнив.

— Полагаю, — сказал Белл, — у него много хороших качеств, если он сумел добиться вашей руки.

Она посмотрела Беллу прямо в лицо.

— Я не принимаю поспешных решений, — сообщила она таким тоном, который высокий детектив мог истолковать только как проявление внимания со стороны очень привлекательной женщины.

— А чем занимается Тед? — спросил Белл, дипломатично меняя тему.

— Тед поставляет продовольствие флоту. На самом деле он скоро уезжает в Сан-Франциско, чтобы подготовиться к приходу Великого белого флота. Вы женаты, мистер Белл?

— Обручен.

Загадочная улыбка мелькнула на прекрасных губах.

— Какая жалость!

— Откровенно говоря, — сказал Белл, — жалеть не о чем. Я очень счастлив.

— Полная откровенность — отличное качество в мужчине. Вы пришли только для того, чтобы не заигрывать со мной?

Белл достал авторучку.

— Узнаете?

Лицо ее омрачилось.

— Конечно. Это ручка моего отца. Я подарила ее ему на день рождения.

Белл протянул ей ручку.

— В таком случае можете оставить ее себе. Я взял ее с его стола.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что ею он написал записку.

— Так называемую предсмертную? Ее мог написать кто угодно.

— Не кто угодно. Либо ваш отец, либо очень искусный мастер подделки.

— Вы знаете мое отношение. Он не мог наложить на себя руки.

— Я продолжаю расследование.

— А что насчет бумаги, на которой написана записка?

— Это его бумага.

— Понятно… А чернила? — неожиданно оживившись, спросила она. — Откуда мы знаем, что письмо написано теми же чернилами, что в ручке. Может, они не из этой ручки. Чернила я сама покупала в магазине. Компания «Уотермен» продает тысячи таких флаконов.

— Я уже отправил образцы чернил из этой ручки и из письма в лабораторию, чтобы проверить, идентичны ли они.

— Спасибо, — сказала она с вытянувшимся лицом. — Расхождение маловероятно?

— Боюсь, что да, Дороти.

— Но даже если это его чернила, отсюда не следует, что он сам написал письмо.

— Не бесспорно, — согласился Белл. — Но должен откровенно сказать, что, хотя каждый из этих фактов может быть исследован, все они вряд ли дадут нам определенный ответ.

— А что даст? — спросила она, внезапно как будто бы смутившись. На глазах заблестели слезы.

Ее страдания и смущение тронули Исаака Белла. Он взял ее руки в свои.

— Что бы это ни было, но, если оно существует, мы его найдем.

— Ван Дорны никогда не сдаются? — с храброй улыбкой спросила она.

— Никогда, — пообещал Белл, но в глубине души у него было все меньше надежды когда-нибудь избавить ее от боли.

Она сжала его руки. А когда наконец отпустила, подошла ближе и поцеловала Белла в щеку.

— Спасибо. Это все, о чем я прошу.

— Буду держать вас в курсе, — сказал Белл.

— Не останетесь на коктейль?

— Спасибо, но, боюсь, не могу. Меня ждут в Нью-Йорке.

Когда она провожала его к выходу, Белл заглянул в столовую и заметил:

— Замечательный стол. Это Макинтош?

— Конечно, — гордо ответила она. — Отец говорил, что покупать произведение искусства, которое тебе не карману, означает ужинать бобами, но он предпочитает ужинать бобами.

Белл подумал, не устал ли Ленгнер от бобов и не взял ли деньги сталелитейщиков. Выходя, он оглянулся. Дороти стояла на ступенях, похожая на принцессу, заточенную в замке.

Поезд «Ройял лимитед» железной дороги «Балтимор и Огайо»[5] — самый быстрый и роскошный поезд из Вашингтона в Нью-Йорк. За окнами стемнело, и Белл воспользовался спокойным путешествием, чтобы ознакомиться с новостями охоты на Фраев. Орудовавшие во многих штатах грабители банков, которых детективы Ван Дорна разыскивали в Иллинойсе, Индиане и Огайо, неожиданно исчезли где-то в восточной Пенсильвании. Как и детектив Джон Скалли.

Обед в «Ройял», не уступавший обедам в «Дельмонико»[6] или в новом отеле «Плаза», подавали в вагоне, отделанном красным деревом. Белл заказал мэрилендского окуня и полбутылки «Мумм»[7] и за едой размышлял о том, что Дороти Ленгнер напоминает ему о его невесте. Очевидно, если бы Дороти не горевала о смерти отца, она была бы остроумной, сообразительной, интересной женщиной, очень похожей на Марион Морган. У них много общего в прошлом: обе потеряли матерей и благодаря любящим отцам получили образование, гораздо более глубокое, чем другие женщины: отцы обеих были состоятельными людьми и хотели, чтобы дочери в полной мере развили свои способности.

Внешне Марион и Дороти не могли бы различаться больше. У Дороти блестящая черная грива волос, у Марион — тоже блестящая, но цвета соломы; у Дороти привлекательные сине-серые глаза, у Марион — не менее привлекательные цвета морской зелени. Обе высокие, стройные и гибкие. И обе, с улыбкой подумал он, способны остановить движение, просто выйдя на улицу.

Когда «Ройял» подошел к вокзалу Нью-Джерси, Белл взглянул на свои золотые карманные часы. Если Марион завтра снимает, сейчас уже поздно ехать к ней в отель в Форт-Ли. Какая ирония. Марион снимает кинофильм в двух частях о придуманных грабителях банков, пока он гоняется за настоящими грабителями. Но, наблюдая ее за работой, Белл понял, что съемки кинофильма требуют такого же точного планирования и подготовки, что и реальное дело. А для этого девушке нужно хорошо выспаться.

Выйдя из поезда, он просмотрел газеты на стендах и у мальчишек, выкрикивавших их названия. Два вида заголовков привлекли его внимание. Одни сообщали о фантастическом разнообразии японских угроз, вызванных тем, что — по слухам — президент Рузвельт собирался приказать Великому белому флоту пройти вблизи Японских островов. Другие обвиняли китайских работорговцев в убийстве школьного учителя в Нью-Йорке. Но Белл просматривал раздел погоды, надеясь на предсказание ненастья.

— Отлично! — воскликнул он. Бюро погоды предсказывало облачность и дождь.

Марион не придется вставать на рассвете, чтобы поймать все солнечные лучи.

Он торопливо вышел из здания вокзала. Шестнадцатимильная поездка в трамвае в Форт-Ли займет не меньше часа, но возможен и лучший маршрут. Полиция Джерси-Сити экспериментировала с автопатрулями, как через реку в Нью-Йорке, и, как и ожидал Белл, один из шестнадцати-цилиндровых автомобилей «форд» стоял у вокзала; сержант и патрульный прежде служили в конной полиции.

— Ван Дорн, — представился Белл сержанту, который без лошади выглядел несколько растерянно. — Двадцать долларов за то, что доставите меня в Форт-Ли, к «Селле» у «Парк-отеля».

Хватило бы и десяти. За двадцать сержант включил сирену.

Когда полицейский «форд» пересекал Палисады,[8] пошел дождь. Разбрасывая грязь, машина пролетела по Главной улице в Форт-Ли, перевалила через трамвайные рельсы и пронеслась мимо киностудии, стеклянные стены которой блестели в свете уличных фонарей. За поселком они подъехали к «Селле», большому белому двухэтажному зданию с поляной для пикников.

Белл с широкой улыбкой вошел в здание. Столовая, которая по вечерам превращалась в бар, еще работала; в зале было шумно: актеры, операторы и режиссеры решили, что без солнца день для работы потерян. Группа певцов собралась у фортепиано.

Ты можешь отравиться со мной куда угодно
В моем старом «олдсмобиле».

Он увидел за угловым столом Марион, и сердце у него вдруг екнуло. Марион смеялась, разговаривая с двумя женщинами-режиссерами: Кристиной Бялобжецки, которая называла себя польской графиней, но говорила, на слух Белла, как уроженка Нового Орлеана, и черноволосой, черноглазой мадмуазель Дюваль с «Пате Фрер».[9]

Марион подняла голову. Увидела его в дверях и вскочила с радостной улыбкой. Белл побежал по залу. Они встретились на полпути, и он поднял ее и поцеловал.

— Какой замечательный сюрприз! — воскликнула Марион. Она была еще в рабочем костюме: в блузке, длинной юбке и облегающем жакете. Светлые волосы собраны в узел, чтобы не мешали, и открывают длинную изящную шею.

— Ты прекрасно выглядишь.

— Лжец! Я выгляжу так, как должна, поднявшись в пять утра.

— Ты знаешь, я никогда не лгу. Выглядишь ослепительно.

— Ты тоже. Ты ел?

— Обедал в поезде.

— Пойдем. Присоединяйся к нам. Или хочешь, чтобы мы посидели одни?

— Я бы сначала поздоровался.

Подошел хозяин отеля, широко улыбаясь при воспоминаниях о предыдущем посещении Белла и потирая руки.

— Снова шампанского, мистер Белл?

— Конечно.

— Для стола?

— Для всего зала!

— Исаак! — сказала Марион. — Здесь больше пятидесяти человек.

— В завещании моего деда Исайи ничего не говорится о том, что я не могу потратить часть его пяти миллионов на тост за здоровье мисс Марион Морган. К тому же, говорят, дедушка не упускал красивых женщин.

— Значит, ты унаследовал не только миллионы.

— А когда они напьются, никто не заметит, как мы ускользнем наверх в твою комнату.

Она взяла его за руку и повела. Кристина и мадмуазель Дюваль тоже еще не сменили рабочую одежду, хотя яркая француженка была, как всегда, в брюках для верховой езды. Она поцеловала Белла в щеку и назвала его «Ииизак».

— На этой неделе мы все снимаем о грабителях банков, Ииизак. Вы должны дать мне советы инспектора.

— Она хочет не просто советов, — прошептала с улыбкой Марион.

— Можно ли назвать грабителей символом американской свободы? — спросила мадмуазель Дюваль.

Белл мрачно улыбнулся.

— Грабители банков — символ смерти и ужаса. Троица, которую я разыскиваю, равнодушно перестреляла всех в здании.

— Опасались, что их узнают, — сказала француженка. — Мои банковские грабители ни в кого не стреляют, они на стороне бедных, и бедные их знают.

Кристина закатила глаза.

— Как Ро-бэн Хууд? — ядовито спросила она.

— Чтобы зрители знали, кто есть кто, — посоветовала Марион, — пусть наденут маски.

— Маска может скрыть только незнакомца, — сказала мадмуазель Дюваль. — Если я надену маску, — она продемонстрировала это с помощью шарфа, набросив шелк на галльский нос и чувственный рот, так что остались только глаза, — Ииизак все равно узнает меня по взгляду.

— Это потому, что ты ему строишь глазки, — рассмеялась Марион.

Выражение лица Исаака Белла внезапно изменилось.

— Это не моя вина! Ииизак так красив, что я не могу сдержаться. Мне пришлось бы закрыть глаза шерстью.

Они вдруг заметили перемену в его лице. Белл теперь казался отчужденным и холодным. Мадмуазель Дюваль коснулась его руки.

— Cheri, — извинилась она. — Вы слишком серьезны. Прошу простить мое поведение, если я была inapproprie.

— Вовсе нет, — сказал Белл, рассеянно похлопав ее по руке и одновременно сжимая под столом руку Марион. — Но вы подсказали мне неожиданную мысль. Есть о чем подумать.

— Сегодня больше никаких размышлений, — сказала Марион.

Белл встал.

— Прошу прощения. Мне нужно послать телеграмму.

В отеле был телефон. Белл позвонил в нью-йоркскую контору и продиктовал телеграмму Джону Скалли; телеграмму должны были направить во все отделения «Агентства Ван Дорна», в которых в последнее время видели Скалли.

СМЕНИВ ИМЯ ФРАИ ВЕРНУЛИСЬ ДОМОЙ

В НЬЮ-ДЖЕРСИ НЕДАЛЕКО ОТТУДА ГДЕ

ПРОВЕРНУЛИ СВОЕ ПЕРВОЕ ДЕЛО

Марион с улыбкой ждала его в вестибюле.

— Я уже попрощалась со всеми от твоего имени.

7

— Отправляйтесь в Гринвич-вилледж и привезите доктора Крусона, — приказал Исаак Белл ученику, ранним утром следующего дня входя в контору Ван Дорна в отеле «Никербокер». — Вам разрешено брать в оба конца такси. И поторопитесь.

Доктор Дэниел Крусон был графологом.

Ученик выбежал.

Белл стал читать телеграммы. Лаборатория в Вашингтоне подтвердила, что записка Артура Ленгнера написана чернилами из его ручки. Белл не удивился.

Телеграмма из Пенсильвании свидетельствовала о недостатках подхода Джона Скалли к расследованиям. Оперативники, которым Джо Ван Дорн приказал помогать Скалли, пока Белл расследует обстоятельства смерти Артура Ленгнера, писали:

НЕ МОЖЕМ НАЙТИ СКАЛЛИ

ПРОДОЛЖАЕМ ИСКАТЬ

ВЫЕЗЖАЕМ ПОЕЗДОМ «ВЕСТЕРН ЮНИОН»

В СКРЕНТОН И ФИЛАДЕЛЬФИЮ

Белл про себя выругался. Им пришлось разделиться, чтобы с большей вероятностью найти Скалли. Если его не найдут до полудня, Беллу придется сообщить боссу, что детективы, которые должны искать Фраев, ищут Скалли.

Белл вызвал оперативника, которого ввел в дело. Грейди Форрер не человек, а гризли, с невероятно широкой грудью и большим животом. Такого в кабацкой драке вам хотелось бы иметь на своей стороне. Но главная его сила в невероятной целеустремленности, умении обращать внимание на мельчайшие подробности и обширной памяти.

— Нашли родину этих бешеных псов? — спросил Белл. — Где они выросли?

Дознаватель покачал головой.

— Все мозги сломал, Исаак. Но не нашел в Нью-Джерси троих братьев Фраев. Пытался найти двоюродных. С тем же результатом.

Белл сказал:

— У меня на этот счет есть соображение. Что если во время первого грабежа они сменили имя? Первое ограбление они совершили посреди штата, если я правильно помню. «Вест-брунсвикский фермерский банк взаимных сбережений».

— Банк в небольшом городе на полпути к Принстону.

— Мы всегда приписывали убийство кассира и клиента их злобной жестокости. Но что если им хватило глупости, чтобы ограбить ближайший к дому банк?

Грейди Форрер выпрямился.

— Что если они убили свидетелей, чтобы их не узнали — хоть они и были в масках? Может, свидетели знали их как местных парней. Маленький Джон, который рос по соседству, вырос и раздобыл пистолет. Помните их первую записку кровью? «Бойтесь Фраев».

— Выходит, они, возможно, не так уж глупы, — заметил дознаватель. — С этого случая их называли только Фраями.

— Как они и хотели. Найдите в районе Вест-Брунсвика семью с тремя братьями, родными или двоюродными, которые внезапно исчезли. Подойдут и два брата с соседским парнишкой.

Белл отправил телеграмму оперативникам, посланным на помощь Скалли, и самому Скалли, предлагая им отправиться в Вест-Брунсвик.

«Мерси, мадмуазель Дюваль!

Что еще подстегнуло мои мысли?»

Белл вернулся к фотографии предсмертной записки Артура Ленгрена. Положил ее рядом с фотографией одной из патентных заявок Ленгрена, которую сделал накануне утром, и стал разглядывать их в увеличительное стекло в поисках различий, которые могли бы свидетельствовать о подделке. И ничего не заметил. Но ведь он не специалист, поэтому и вызвал почерковеда из Гринвич-вилледж.

Сам доктор Дэниел Крусон предпочитал более современный титул «графолог». Его седая борода и густые брови были очень уместны у человека, создавшего высокомерные теории о европейском «разговорном проклятии» докторов Фрейда и Юнга. Он был также склонен к заявлениям типа «комплекс отнимает у эго свет и пропитание», почему Исаак Белл старался по возможности избегать его. Но доктор Крусон умел прекрасно разоблачать подделки. И Белл даже подозревал, что «доктор графологии» иногда подрабатывает подделкой банковских чеков.

Крусон с помощью увеличительного стекла изучил фотографию предсмертной записки, потом вставил в глаз лупу ювелира и повторил процесс. Наконец он откинулся на спинку кресла и покачал головой.

Белл спросил:

— Вы заметили в почерке несоответствия, которые могли бы свидетельствовать о подделке?

Крусон ответил:

— Детектив — вы, сэр.

— Я знаю, кто я, — сказал Белл, чтобы предотвратить многословное обсуждение.

— Вы знакомы с работой сэра Уильяма Хершеля?

— Идентификация по отпечаткам пальцев.

— Но сэр Уильям считал также, что почерк отражает характер писавшего.

— Характер интересует меня меньше подделки.

Крусон словно не слышал.

— По этому скромному образцу я могу сказать, что человек, писавший эту записку, эксцентричен, с артистическим темпераментом и склонен к драматизации. Любит широкие жесты. Чувствителен и подвержен сильным чувствам, которые могут целиком захватить его.

— Иными словами, — перебил Белл, в то же время размышляя, как бы получше преподнести эту дурную новость Дороти Ленгнер, — чувствам, которые способны привести к самоубийству.

— Какая трагедия — покончить с собой в столь раннем возрасте!

— Ленгнер не был молод.

— Если бы он стал старше, то с помощью психологического анализа смог бы исследовать источник своих печалей и научился бы обуздывать самоубийственные порывы.

— Ленгнер не был молод, — повторил Белл.

— Он был очень молод.

— Ему было шестьдесят лет.

— Это совершенно невозможно! Посмотрите на его почерк. Видите, какой он смелый и легкий? У стариков текст сжимается, буквы мельчают, рука с годами костенеет. Никаких сомнений: это писал человек двадцати с небольшим лет.

— Двадцати? — переспросил Белл, внезапно приходя в волнение.

— Не старше тридцати, ручаюсь.

У Белла была фотографическая память. Мыслями он сразу вернулся в кабинет Артура Ленгнера. Увидел полки с рядами переплетенных томов патентов Ленгнера. Несколько он открывал, чтобы найти образец для снимка. Патенты, поданные до 1885 года, оформлены рукописно. Более поздние — на пишущей машинке.

— Артур Ленгнер играл на фортепиано. У него могли быть более подвижные пальцы, чем бывает у людей его лет.

Крусон пожал плечами.

— Я не музыкант и не психолог.

— Но если его пальцы не были настолько подвижны, возможно, это подделка.

Крусон сердито ответил:

— Вы пригласили меня не для того, чтобы обсуждать личность подделавшего письмо. Чем искусней подделка, тем меньше она говорит мне о личности того, кто ее изготовил.

— Я пригласил вас не обсуждать его личность, а подтвердить, что это подделка. Так вы говорите, подделывавший допустил ошибку. Скопировал ранний образец почерка Ленгнера. Спасибо, доктор Крусон. Вы открыли в деле новые возможности. Если только игра на фортепиано не сохранила ему молодую подвижность пальцев, это подделка и Артура Ленгнера убили.

Вбежал секретарь Ван Дорна, размахивая листком желтой бумаги.

— Скалли!

Телеграмма, которую он отдал Исааку Беллу в руки, была написана с характерной для Скалли краткостью.

ПОЛУЧИЛ ВАШУ ТЕЛЕГРАММУ ТКЧ У МЕНЯ

БЫЛА ТАКАЯ ЖЕ МЫСЛЬ

ТАК НАЗЫВАЕМЫ БРАТЬЯ ФРАИ ОКРУЖЕНЫ

К ЗАПАДУ ОТ ВЕСТ-БРУНСВИКА

МЕСТНЫЕ ПОЛИЦЕЙСКИЕ ИХ ДВОЮРОДНЫЕ

БРАТЬЯ

МОЖЕТЕ ПОМОЧЬ?

— Окружены? — спросил Белл. — Майк и Эдди нашли его?

— Нет, сэр. Скалли, как всегда, один.

Похоже, Скалли установил подлинную фамилию братьев Фраев, нашел их дом и обнаружил, что местный шериф, их родственник, помогает им скрываться. Но в таком случае даже грозный Скалли откусил столько, что не прожует.

Белл в поисках указаний места прочел продолжение телеграммы.

ФЕРМА УИЛЛАРД

ПОВОРОТ НА ГРЭНБЕРИ В ДЕСЯТИ МИЛЯХ

ЗА КАМЕННОЙ ЦЕРКОВЬЮ

МОЩЕНЫЙ ПОВОРОТ НАЛЕВО

МИЛЕЙ ДАЛЬШЕ МОЛОЧНЫЙ ФУРГОН

Посреди чистого поля, в глуши, в сельской части Джерси. По местным железным дорогам туда добираться целый день.

— Позвоните в гараж Уихокен, пусть приготовят мою машину!

Белл схватил тяжелую сумку для гольфа и выбежал из отеля «Никербокер» на Бродвей. Сел в такси и приказал водителю отвезти его к причалу у начала Сорок второй улицы. Здесь он сел на паром до Нью-Джерси, где держал свой красный «локомобиль».

8

Салун Командора Томми на Западной тридцать девятой улице напоминал крепость, занимающую первый этаж и подвал старого жилого дома в четверти мили от причала, от которого отошел паром Исаака Белла. Дверь была узкая, окна забраны ставнями. Подобно объединению Белого дома, конгресса и Министерства обороны, этот салун правил в Вест-Сайде районом, который жители Нью-Йорка называли Адской кухней. Здесь уже много лет не бывал ни один полицейский.

Командор Томми Томпсон, лысый толстошеий владелец салуна, — главарь банды «гоферов». Он собирает дань со всех торговцев наркотиками, с уличных девок и игроков, карманников и взломщиков, часть прибыли передает как взятку полиции и аккуратно платит взносы в поддержку демократической партии. Он также руководит очень прибыльным делом — грабежом грузовых вагонов на Нью-йоркской центральной железной дороге, и его прозвище свидетельствует, что по уровню успеха в своей области он соперничает с командором Корнелиусом Вандербильтом.

Но Командор Томми подозревал, что его бизнес подойдет к кровавому концу, как только железная дорога создаст свою частную армию, чтобы предотвратить похищение грузов в Нью-Йорке. И заранее подготовил план. Именно поэтому, когда Исаак Белл пересекал реку Гудзон, Командор Томпсон, завершая сделку, пожимал руки «бесхвостым» китайцам — настолько американизировавшимся, что они срезали косички на голове, обязательные для их соотечественников.

Гарри Вин и Луис Ло представляли набирающий силу тонг[10] Хип Синг. Они хорошо говорили по-английски, носили модные костюмы, а за их тщательно вымытыми физиономиями таились, по убеждению Томпсона, страшные убийцы. Он понял китайцев, едва те обратились к нему. Как и «гоферы», Хип Синг получал прибыль, контролируя торговлю наркотиками и другие виды своей деятельности с помощью физической силы, взяток и железной дисциплины. И, как и «гоферы» Томми, Хип Синг становились все сильнее и изгоняли конкурентов.

Предложение, с которым обратились к Томми, не принять было невозможно: банда «гоферов», которой руководит Томми Томпсон, разрешит китайцам открыть в Вест-Сайде на Манхеттене опиумную курильню. За половину дохода Томми будет охранять заведение, поставлять девочек и платить копам. Гарри Вин и Луис Ло с помощью своего тонга будут направлять туда денежных белых клиентов из среднего класса — обычных «любителей клубнички», которые опасаются заходить в переулки Чайнатауна. Справедливая сделка, как сказал бы президент Тедди Рузвельт. Договорились с глазу на глаз, как поет Софи Такер.[11]

* * *

В Нью-Арке, Нью-Джерси, полицейский патруль в «паккарде» попытался остановить Исаака Белла.

Его приводимый в движение бензином локомобиль 1906 года выпуска был ярко-красным, точно пожарная машина. Белл заказал на фабрике этот цвет, чтобы другие водители вовремя замечали его машину и уступали дорогу. Но цвет и громовые выхлопы локомобиля обычно привлекали внимание полиции.

Еще не доехав до Ист-Орейндж, он оставил ньюаркских полицейских позади, в пыли.

В Элизабете они погнались за ним на мотоциклах. Задолго до Роселлы Белл потерял их из виду. И теперь дороги были в его распоряжении.

Локомобиль был построен для скоростных дорог и удерживал много рекордов. Добавление крыльев и фар для езды по городским улицам нимало не укротило его. В руках человека со стальными нервами, страстью к скорости и кошачьими рефлексами большая шестнадцатилитровая машина проносилась по сельской местности и по сонным маленьким городкам на фантастической скорости, как метеор.

Закутавшись с ног до головы в пыльник, защитив глаза очками, обнажив голову, чтобы слышать все нюансы грохота четырехцилиндрового двигателя, Белл работал переключателями, сцеплением, клаксоном, ускоряясь на прямых участках, вписываясь в повороты, предупреждая о своем приближении фермеров, скот и более медленные машины. И наслаждался бы от души, если бы не тревожился о Джоне Скалли. Он оставил этого одинокого волка в трудном положении. То, что Скалли попал в переплет по собственной вине, для Белла ничего не значило. Он возглавлял расследование и должен был заботиться о своих людях.

Он вел машину, положив крупные руки на руль. Когда в городах приходилось сбрасывать скорость, нужны были обе руки, чтобы заставить громадного зверя поворачивать. Но, когда он вновь выезжал на сельские дороги, машина становилась удивительно отзывчивой. Одной руки было достаточно, а второй он постоянно добавлял давление горючего и сигналил. Тормозов он почти не касался. В этом не было необходимости. Конструкторы в Бриджпорте, в Коннектикуте, создавшие эту машину, встроили в нее тормозную систему, отзывавшуюся на переключения сцепления, — робкая попытка вовсе избавиться от тормозов. Но Исааку Беллу было все равно.

Когда он проезжал Вудбридж, его вздумал обогнать мерседес с мотором в сто двадцать лошадиных сил. Белл нажал педаль акселератора, и дорога осталась в его распоряжении.

9

— В чем дело? — спросил Командор Томми Томпсон.

— Говорит, есть для тебя предложение.

Двое вышибал Томми, громилы с перебитыми носами боксеров, много лет убивавшие конкурентов Томми, стояли с боков от лощеного джентльмена, которого провели в кабинет босса.

Томми в холодном молчании разглядывал человека, который казался настоящей цацей с Пятой авеню. Мужчина среднего телосложения, примерно его ровесник — тридцати с небольшим лет. Средний рост, дорогая трость с золотым набалдашником, дорогое черное пальто с бархатным воротником, дорогая меховая шапка, кожаные перчатки. От угольной печи шел жар, и человек спокойно снял перчатки, показав толстое кольцо, усаженное бриллиантами, и расстегнул пальто. Под ним вожак банды «гоферов» разглядел золотую цепочку от часов, достаточно толстую, чтобы удержать сильную лошадь, и темно-синий суконный костюм. А за деньги, что франт выложил за свои ботинки, Томми мог бы неделю пользоваться в Атлантик-сити услугами трех девушек.

Франт не произнес ни слова. Сняв перчатки и расстегнув пальто, он стоял совершенно неподвижно, только один раз поднял руку, чтобы пригладить большим пальцем кончики усов; палец после этого он сунул под жилет.

Хладнокровный тип, решил Томми. Он решил также, что, если бы все полицейские Нью-Йорка скинулись, они все равно не смогли бы одеть детектива в такой костюм. И даже если бы нашли деньги, ни один коп в городе не смог бы состроить эту мину человека, родившегося в сорочке. Поэтому главарь банды спросил:

— Чего надо?

— Могу я полагать, — спросил франт, — что вы и есть вожак банды «гоферов»?

Командор Томми снова насторожился. Этот тип знаком с Адской кухней. Он совершенно правильно произнес название банды, «гуферы», а не так, как произносят его читатели с Пятой авеню. Где он этому научился?

— Я спросил, чего надо.

— Хочу заплатить вам пять тысяч долларов за услуги троих убийц.

Томми Томпсон выпрямился. Пять тысяч долларов — очень большие деньги. Такие большие, что он забыл о «гуферах» и «гоферах» и отбросил всякую осторожность.

— Кого надо убить?

— В Кемдене, в Нью-Джерси, нужно убить шотландца по имени Аласдер Макдональд. Убийцы должны хорошо владеть ножом.

— Неужели?

— Деньги у меня с собой, — сказал франт. — Плачу вперед и надеюсь, вы выполните договор.

Томми повернулся к своим вышибалам. Те улыбались без капли веселья. Франт допустил гибельную ошибку, сказав, что у него деньги с собой.

— Возьмите у него пять тысяч долларов, — приказал Томми. — Заберите часы. Заберите кольцо. Заберите трость с золотым набалдашником, снимите с него пальто, шляпу, костюм и ботинки и выбросите этого сукина сына в речку.

Они снялись с места поразительно быстро для таких крупных мужчин.

Пальто и сшитый на заказ костюм франта скрывали мощную фигуру, а неподвижность маскировала стремительность молнии. Через мгновение один вышибала, окровавленный и оглушенный, лежал на полу. Второй писклявым голосом молил о пощаде. Франт одной рукой обхватил его голову, а второй приставил к глазу вышибалы остро заточенное долото.

Командор Томми ахнул, неожиданно узнав его.

На ногте большого пальца франта блестело острое, как бритва, полукруглое долото. Острие долота было приставлено к краю глаза вышибалы, и умоляющему гангстеру — как и самому Командору Томми — ясно было, что одним движением пальца франт раздавит глаз, как виноградину.

— О Боже! — выдохнул Томми. — Ты Брайан О'Ши.

Услышав это имя, вышибала, чей глаз отделила от долота доля дюйма, заплакал. Второй, на полу приходивший в себя, ахнул.

— Не может быть! Глазник О'Ши мертв.

— Если и был мертв, — сказал Командор Томми, — то ожил.

Вожак банды «гоферов» удивленно смотрел на посетителя.

Брайан О'Ши, по прозвищу Глазник, исчез пятнадцать лет назад. Неудивительно, что он знал, как произносить название банды. Если бы Глазник не пропал, они бы до сих пор воевали за право быть хозяином Адской кухни. Еще подростком О'Ши научился прекрасно владеть оружием бандитов: пращой, свинцовыми трубами, кастетом и заостренным лезвием в ботинках, ему даже попался в руки полицейский револьвер. Но больше всего его боялись, потому что он выкалывал соперникам глаза специально надетым на большой палец медным долотом.

— Ты, однако, преуспел, — сказал Томми, справляясь с потрясением. — Это долото, похоже, серебряное.

— Нержавеющая сталь, — поправил О'Ши. — Хорошо держится и не ржавеет.

— Значит, ты вернулся. И настолько разбогател, что можешь платить за убийства другим.

— Дважды предлагать не стану.

— Я берусь за эту работу.

Глазник О'Ши стремительно пришел в движение; освобождая вышибалу, он порезал ему щеку. Тот заорал. Схватился руками за лицо. Моргнул, убрал руки и посмотрел на кровь. Потом снова моргнул и благодарно улыбнулся. Кровь текла из щеки, разрезанной до кости, но глаза были целы.

— Вставай! — приказал Командор Томми. — Оба вставайте! Сходите к Ледяному. Пусть приведет Келли и Батлера.

Они торопливо вышли, оставив Томми наедине с О'Ши. Томми сказал:

— Конец слухам, будто я тебя убил.

— Даже в свой лучший день тебе бы этого не сделать, Томми.

Главарь банды «гоферов» учуял оскорбление и таящуюся за ним насмешку.

— Почему ты так говоришь? Мы были партнерами.

— Иногда.

Они стояли молча — старые соперники, оценивающие друг друга.

— Вернулся, — сказал Томми. — Господи Исусе, откуда?

О'Ши не ответил.

Прошло пять минут. Десять.

В комнату Командора вошли Келли и Батлер, за ними Уикс по прозвищу Ледяной.

Брайан О'Ши осмотрел их.

«Типичное новое поколение „гоферов“, — подумал он, — меньше ростом и более плотного сложения. Не удивительная ли вещь прогресс?» Томми — последыш тех дней, когда правила грубая сила. Теперь дубинки и свинцовые трубы уступили место огнестрельному оружию. Келли, Батлер и Уикс сложены, как он, но одеты по новейшей гангстерской моде: облегающие костюмы, яркие жилеты, цветные галстуки. На Келли и Батлере желтые ботинки и зеленые носки. Уикс, Ледяной, — в небесно-голубых гетрах. Он самый хладнокровный из всех, держится позади, позволяет рисковать горячим головам, а потом является за призом. Он мечтает о том, что Командор погибнет быстрой смертью, а Ледяной Уикс займет его место.

О'Ши достал из кармана пальто три складных ножа и роздал. Ножи германского производства, отлично уравновешенные, мгновенно раскрываются и остры, как бритва. Келли, Батлер и Уикс восторженно взвешивали их в руке.

— Оставьте их в человеке, когда выполните работу, — приказал О'Ши, взглянув на Томми, и тот подкрепил его приказ угрозой:

— Если снова увижу вас с этими ножами, сломаю шею.

О'Ши раскрыл бумажник и извлек три билета туда-обратно до Кемдена, Нью-Джерси.

— Макдональд, — сказал он, — как стемнеет, придет в дансинг «Дель Росси». Это в районе Глочестера.

— Как он выглядит? — спросил Уикс.

— Как лавина, — ответил О'Ши. — Не проморгайте.

— Отправляйтесь, — приказал Томми. — И не возвращайтесь, пока он не умрет.

— А когда нам заплатят? — спросил Уикс.

— Когда он будет мертв.

Убийцы пошли на железнодорожный паром.

О'Ши достал из пальто толстый конверт, отсчитал пятьдесят стодолларовых банкнот и положил на деревянный стол Томми Томпсона. Томми пересчитал их и сунул в карман штанов.

— Приятно иметь с тобой дело.

О'Ши сказал:

— Я хочу использовать и убийц из тонга.

Командор Томми внимательно посмотрел на него.

— О каких убийцах из тонга ты говоришь, Брайан О'Ши?

— О тех двоих из Хип Синг.

— Откуда, господи помилуй, ты о них узнал?

— Не позволяй неудачникам обманывать тебя, Томми. Я по-прежнему впереди тебя и всегда буду.

О'Ши повернулся и вышел из салуна.

Томми Томпсон щелкнул пальцами. Из боковой двери появился мальчика, по имени Пэдди, Крыса, худой и бледный. На улице он почти невидим, как паразит, от которого получил прозвище.

— Ступай за О'Ши. Узнай, где он живет и под каким именем.

Пэдди Крыса прошел вслед за О'Ши по Тридцать девятой улице. Дорогое пальто и меховая шапка словно сверкали, когда О'Ши пробирался между плохо одетыми людьми, шедшими по грязным булыжникам. Он пересек Десятую авеню, потом Девятую, где ловко обошел пьяницу, устремившегося к нему из-под навесов городской железной дороги. Миновав Седьмую, он остановился перед гаражом сдаваемых в прокат машин и посмотрел в застекленную витрину.

Пэдди подобрался к паре серых лошадей. Спрятавшись за ними, он гладил их по груди, чтобы стояли спокойно, и напряженно думал. Как ему следить за О'Ши, если тот возьмет машину?

О'Ши резко отвернулся от витрины и быстро ушел.

Пэдди почувствовал себя неуютно в изменившемся районе. Здесь стояли высокие здания, офисы, отели. Подобно дворцу, возвышалась величественная Метрополитен-опера. Если его увидят копы, тут же прогонят за то, что он вторгся в район богачей. О'Ши подходил к Бродвею. Неожиданно он исчез.

Пэдди, Крыса, в отчаянии сорвался на бег. Он не может вернуться в Адскую кухню без адреса О'Ши. Есть! Со вздохом облегчения он юркнул в переулок за строящимся театром. В конце переулка он заметил свернувшую за угол высокую фигуру в черном пальто. Он побежал за ней, выбежал за угол и наткнулся на кулак, уложивший его в грязь.

О'Ши склонился к нему. Пэдди увидел блеск стали. В правом глазу взорвалась боль. Он сразу понял, что сделал с ним О'Ши, и отчаянно закричал.

— Разожми руку, — велел О'Ши.

Когда Пэдди не послушался, сталь коснулась уцелевшего глаза.

— Потеряешь и этот, если не разожмешь руку.

Пэдди, Крыса, послушался. Он задрожал, почувствовав, что О'Ши положил ему на ладонь что-то круглое и страшное, а потом почти ласково зажал пальцы.

— Отдай это Томми.

Оставив скулящего мальчика в переулке, О'Ши вернулся на Тридцать девятую улицу. Он стоял в тени, неподвижный, как статуя, пока не убедился, что у следившего за ним маленького хорька не было напарников. Здесь он прошел на восток по Шестой авеню под надземной железной дорогой, проверил, не следят ли за ним, прошел по Пятой авеню и свернул в центр города, по-прежнему поглядывая на отражения в витринах.

Коп-ирландец, с роскошными усами приказал грузовому фургону остановиться, чтобы хорошо одетый джентльмен смог перейти Тридцать четвертую улицу. Швейцары в сине-золотых мундирах (таким мундиром гордился бы капитан дредноута) вскочили при виде его.

О'Ши ответил на их приветствие и вошел в отель «Уолдорф Астория».

10

Исаак Белл заметил красный носовой платок Джона Скалли, привязанный к изгороди. Он повернул локомобиль на узкую дорогу, обозначенную этим платком, и впервые с Уихокена нажал на педаль, сбавляя скорость, и щелкнул выключателем: громовые выхлопы двигателя сменились мягким урчанием.

Исаак Белл поднялся на холм и около мили ехал мимо лежащих под паром полей. Изобретательный Скалли где-то раздобыл фургон с молочными бидонами — именно такая машина выглядит вполне уместной на сельских дорогах Нью-Джерси. Белл осторожно пристроился за фургоном, чтобы его машину нельзя было увидеть с дороги. Потом взял с пассажирского сиденья тяжелую сумку для гольфа и пошел на вершину холма, где в высокой бурой траве лежал детектив Ван Дорна.

Немногословный одиночка — низкорослый круглолицый мужчина, который легко сошел бы за одного из проповедников, владельцев маленьких магазинов, медвежатников и убийц. Тридцать футов жира скрывали каменные мышцы, а за почтительной улыбкой скрывался ум быстрее медвежьего капкана. Скалли в полевой бинокль смотрел на дом под холмом. Из трубы поднимался дым. У дома стоял большой автомобиль-фаэтон «мормон»; мощная машина, покрытая пылью и грязью.

— Что в сумке? — приветствовал Скалли Белла.

— Наручники. — Белл улыбнулся, доставая пару двенадцатизарядных дробовиков «браунинг авто-5». — Сколько в доме?

— Все трое.

— Кто-нибудь здесь живет?

— До их приезда дыма не было.

Белл кивнул, довольный, что в перестрелке не пострадают невиновные. Скалли передал ему бинокль. Белл разглядывал дом и машину.

— Это тот «мормон», что они угнали в Огайо?

— Может, другой. Они неравнодушны к «мормонам».

— Как ты их нашел?

— Воспользовался твоим намеком на место первого ограбления. Их настоящая фамилия Уиллард, и, будь мы с тобой так умны, как считаем, вышли бы на них еще месяц назад.

— Не могу спорить, — согласился Белл. — Почему бы для начала не вывести из строя их авто?

— Отсюда не попасть: разброс слишком большой.

Белл достал из сумки для гольфа старинное ружье «шарп» 50 калибра для охоты на бизонов. Глаза Джона Скалли заблестели, как шарики в подшипниках.

— Где ты взял эту пушку?

— Наш домашний детектив из «Никербокера» отобрал его у ковбоя из шоу «Дикий Запад»; тот напился на Таймс-сквер.

Белл открыл затвор, зарядил ружье патроном с черным порохом и прицелился в «мормон».

— Постарайся не поджечь, — предупредил Скалли. — Там полно награбленного.

— Просто помешаю завести его.

— Подожди, кто-то едет.

На дороге, ведущей к ферме, показался шестицилиндровый «форд К». На его радиаторе был установлен прожектор.

— Дьявольщина, — сказал Скалли. — А вот и двоюродный брат, констебль.

Из «форда» вышли двое со звездами шерифа на плащах, они несли корзины.

— Принесли им ужин. Три плюс два получается пять.

— В твоем грузовике хватит места?

— Если тесно их упакуем.

— Что скажешь, если дадим им время набить брюхо?

— Неплохой план, — ответил Скалли, продолжая наблюдать за домом.

Белл смотрел на дорогу к дому, то и дело оборачиваясь, чтобы убедиться — с дороги за домом не появятся новые родственники.

Он гадал, где Дороти Ленгнер взяла деньги, чтобы купить отцу рояль: Белл помнил, что она сделала это недавно.

Скалли был необычно разговорчив.

— Знаешь, Исаак, — сказал он, показывая на ферму внизу и на две машины возле нее, — для такой работы было бы неплохо, если бы изобрели пулемет, чтоб носить с собой.

— Ручной пулемет?

— Точно. Ручной пулемет. Но как таскать с собой воду, чтобы охлаждать ствол?

— Пришлось бы приспособить его к стрельбе патронами.

Скалли задумчиво добавил:

— А патроны могли бы находиться в барабанном магазине.

— Начнем веселье? — спросил Белл, поднимая «шарп». Оба детектива посмотрели на ближайший лес, куда побегут Фраи, когда Белл выведет из строя их машину.

— Я сначала зайду с фланга, — сказал Скалли.

И, сразу переходя от слов к действиям, начал спускаться с холма; выглядел он при этом, подумал Белл, как спешащий на работу каменщик. Придя на место, Скалли помахал рукой.

Белл упер локти в возвышение, взвел курок и прицелился в капот над двигателем «мормона». Осторожно спустил курок. От удара тяжелой пули «мормон» покачнулся. Выстрел прогремел, словно выпалили из пушки, из ствола вырвалось облако черного дыма и начало стекать по холму. Белл перезарядил и снова выстрелил. «Мормон» снова подпрыгнул, и его передняя шина стала плоской. Белл перешел к полицейской машине.

Из дома, размахивая пистолетами, выбежали констебли с выпученными глазами. Грабители оставались внутри. Они выставили из окон ружья. На черное облако, рожденное «шарпом» Белла, обрушился залп из «винчестеров».

Не обращая внимания на свистящие у головы пули, Белл методично перезарядил однозарядный «шарп» и выстрелил в капот полицейской машины. Из горячего радиатора вырвался столб пара. Теперь их дичь могла уйти только пешком.

Из дома, стреляя из ружей, выбежали все три грабителя.

Белл перезаряжал и стрелял, перезаряжал и стрелял. Один из грабителей споткнулся, выронил ружье и схватился за руку. Другой развернулся и побежал к лесу. Скалли открыл огонь из своего двенадцатизарядного дробовика и заставил беглеца передумать. Тот остановился, отчаянно оглянулся, бросил оружие на землю и поднял руки. Констебли застыли, сжимая пистолеты. Белл встал, направив на них сквозь черный дым ствол своего «шарпа». Из леса вышел Скалли, тоже прицеливаясь.

— У меня автоматическая подача и двенадцать патронов, — небрежно заметил он. — А у парня на холме ружье «шарп». Вам, ребята, пора поумнеть.

Констебли бросили пистолеты. Третий Фрай вложил в затвор своего «винчестера» свежий патрон и прицелился. Белл увидел его в прицеле, но Скалли выстрелил раньше, приподняв ствол, чтобы увеличить дальность. На таком расстоянии дробь разлетелась широко. В основном мимо грабителя. Но две дробинки пробили ему плечо.

Раны грабителей не были смертельными. Белл постарался, чтобы они не умерли от потери крови, и приковал их наручниками к остальным в грузовике Скалли. Они поехали с холма; Скалли вел грузовик, Белл в локомобиле замыкал колонну. Когда доехали до Крэнбери, появились на «олдсмобиле» Майк и Эдди, детективы Ван Дорна, присланные на подмогу Скалли, и караван направился в Трентон, чтобы передать грабителей и продажных полицейских прокурору штата.

Спустя два часа, подъезжая к Трентону, Белл увидел дорожный знак, пробудивший его фотографическую память. На столбе в сопровождении стрелок, указывающих на юг, значилось: Хэмилтон-Тернпайк, Бордентаун-роуд, Берлингтон-Пайк и поворот Уэстфилд на Камден.

В своем настенном календаре Артур Ленгнер записал время встречи. За два дня до смерти он встречался с Аласдером Макдональдом, специалистом по турбинам, который работал по контракту в инженерном бюро флота. Фабрика Макдональда находилась в Камдене.

Отец любил орудия, сказала Дороти Ленгнер. Как Фарли Кент любил корпуса кораблей. А Аласдер Макдональд — свои турбины. Волшебник, сказала она о Макдональде, имея в виду, что он не уступает ее отцу. Белл задумался, что еще общего было у этих двоих.

Он нажал грушу клаксона. «Олдсмобиль» и молочный фургон затормозили на пыльной дороге.

— Мне нужно встретиться с одним парнем в Камдене, — сказал Белл Скалли.

— Помощь потребуется?

— Да! Как только сдашь эту банду, отправляйся на Бруклинскую военную верфь. Там в чертежной мастерской на чердаке найдешь конструктора по имени Фарли Кент. Проверь, все ли у него в порядке.

Белл повернул локомобиль на юг.

* * *

МИР НАДЕЕТСЯ НА ПРОДУКЦИЮ КАМДЕНА

Такой рекламный шит встретил Белла на въезде в промышленный город, расположенный на восточном берегу реки Делавэр напротив Филадельфии. Он проезжал фабрики, которые делали все на свете: от сигар до патентованных лекарств, от линолеума и керамики до супа. Но доминировала в городе верфь. Неуместно названная «Нью-йоркской кораблестроительной компанией», она покрыла берега Делавэра и Ньютон-Крика современными подъездными путями и уставила кранами, поднимающимися в дымное небо. На противоположном берегу раскинулись «Кораблестроители Кремпа» и Филадельфийская военная верфь.

Уже вечерело, когда Белл отыскал компанию «Корабельные турбины» Макдональда в лабиринте многочисленных фабрик, работающих по заказам верфи. Белл остановил локомобиль у ворот и спросил Аласдера Макдональда. На фабрике его не оказалось. Дружелюбно настроенный клерк сказал:

— Профессора вы найдете в Глочестер-Сити, всего в нескольких кварталах отсюда.

— Почему вы называете его Профессором?

— Он очень умен. Он был учеником изобретателя корабельных турбин Чарлза Парсонса, который совершил революцию в движении кораблей, сообщив им большую скорость. К тому времени как Профессор эмигрировал в Америку, он знал о турбинах больше самого Парсонса.

— А где это — Глочестер-Сити?

— Дансинг «Дель Росси». Но там не танцуют. Скорее это салун, чем дансинг, если вы меня понимаете.

— Я бывал в таких заведениях на западе, — сухо сказал Белл.

— Пройдите по Кинг-стрит. Не промахнетесь.

Глочестер-Сити расположен по реке ниже Камдена.

Два эти города сливаются без всякого зазора. Кинг-стрит тянется у самой воды — салуны и меблированные комнаты, где живут рабочие с верфи и из речного порта. Как и пообещал клерк, проглядеть заведение дель Росси было невозможно: его фальшивый фасад изображал вход в бродвейский театр.

Внутри царил бедлам. Такого громкого пианино Белл еще не слышал. Смеялись женщины, вспотевшие бармены отбивали горлышки бутылок, чтобы разливать быстрей, усталые вышибалы и множество моряков и рабочих с верфи — не менее четырехсот человек — соревновались, кто скорее напьется. Белл изучал море раскрасневшихся лиц под облаками синего табачного дыма. Единственным посетителем салуна не в рубашке, а в пиджаке были он сам в своем белом костюме, седовласый джентльмен в красном сюртуке (в нем Белл узнал хозяина, и три гангстера в коричневых котелках, лиловых рубашках, ярких жилетах и пестрых галстуках. Ботинок их Белл не видел, но предположил, что они желтые.

Раздвигая широкоплечих посетителей, он направился к красному сюртуку.

— Мистер дель Росси! — крикнул он, перекрывая шум, и протянул руку.

— Добрый вечер, сэр. Зовите меня Анжело.

— Исаак.

Они обменялись пожатием руки. Рука у дель Росси была мягкая, но в ожогах и шрамах от работы на верфи в молодости.

— Хлопотный вечер.

— Да благословит господь наш «Новый флот». И так каждый вечер. В следующем месяце «Нью-йоркская верфь» спускает на воду «Мичиган» и только что заложила киль эсминца — быстроходного, двадцать восемь узлов. Филадельфийская военная верфь на том берегу строит новый сухой док, «Кремп» будущим летом спускает на воду «Южную Каролину», да еще они подписали контракт на шесть семисоттонных эсминцев — целых шесть, можете сосчитать. Чем могу быть полезен, сэр?

— Я ищу парня по имени Аласдер Макдональд.

Дель Росси нахмурился.

— Профессора? Идите на звук ударов кулаков о челюсти, — ответил он, кивнув в самый дальний от двери угол.

— Простите. Надо торопиться, пока кто-нибудь его не свалил.

— Ну, это вряд ли, — сказал дель Росси. — Он когда-то был чемпионом Королевского флота в тяжелом весе.

Пробираясь по залу, Белл заметил Макдональда и сразу оценил крупного шотландца. Лет сорока, высокий, с открытым лицом, мышцами, которые играют под пропотевшей рубашкой. Над бровями несколько боксерских шрамов, но, отметил Белл, на остальном лице ни отметины, и огромные кисти с расплющенными костяшками. В одной руке он держал стакан, в другой — бутылку виски; когда подходил Белл, Макдональд налил виски в стакан, поставил бутылку на стойку бара за собой и осмотрел толпу. Толпа расступилась, и к Макдональду направился трехсотфунтовый боксер, глядевший так, будто собирался его убить.

Макдональд с сухой улыбкой наблюдал за ним, словно ожидая хорошей шутки. Отпил глоток из стакана, а потом, внешне нисколько не торопясь, сжал огромный кулак и нанес удар, такой стремительный, что Белл едва его разглядел.

Боксер рухнул на посыпанный опилками пол. Макдональд дружелюбно посмотрел на него. И сказал с сильным шотландским акцентом:

— Джейк, друг мой, ты отличный парень, пока выпивка не свалит тебя. — И спросил у окружающих: — Кто-нибудь отведет Джейка домой?

Друзья Джейка унесли его. Белл представился Аласдеру Макдональду; тот казался пьянее, чем на первый взгляд.

— Я тебя знаю, приятель?

— Исаак Белл, — повторил детектив. — Дороти Ленгнер сказала мне, что вы были другом ее отца.

— Да, был. Бедняга Арти. После того как укокошили Оружейника, его форму разбили. Выпей!

Он взял чистый стакан, наполнил его виски, протянул Беллу и произнес шотландский тост:

— Slanj.[12]

— Slanj-uh va,[13] — ответил Белл и быстро выпил в той же манере, что Макдональд.

— Как девчонка это переносит?

— Дороти считает, что ее отец не убивал себя и не брал взятку.

— Насчет самоубийства не знаю: горы бросают на зеленые долины густую тень. Но вот что я знаю: Оружейник скорее положил бы руку под пресс, чем протянул ее за взяткой.

— Вы его близко знали?

— Скажем так: мы восхищались друг другом.

— Вероятно, вас объединяли общие цели.

— Мы оба любили дредноуты, если вы об этом. Любишь дредноуты или ненавидишь, они — чудо наших дней.

Белл заметил, что, пьян Макдональд или нет, он искусно уклоняется от ответа на вопросы. Он отступил, сказав:

— Наверно, вы с большим интересом следите за продвижениями Великого белого флота?

Аласдер презрительно фыркнул.

— Победу на море одерживают артиллерия, броня и скорость. Вам нужно стрелять дальше противника, лучше выдерживать его попадания и быстрее идти. По этим меркам Великий белый флот безнадежно устарел.

Он налил еще виски Беллу и наполнил свой стакан.

— У английского военного корабля его величества «Дредноут» и у его немецких копий большая дальность стрельбы, крепче броня и выше скорость. А наш «флот» — всего лишь старая Атлантическая эскадра, чуть принаряженная. Она из эпохи до дредноутов.

— А в чем разница?

— Корабль эпохи до дредноутов — это боксер среднего веса, который учился боксу в колледже. Ему нечего делать на ринге с тяжеловесом Джеком Джонсоном.[14]

Макдональд вызывающе улыбнулся Беллу: он был тяжелее его на сорок фунтов.

— Если только он не учился в Чикаго, в Вест-Сайде, — ответил Белл.

— Ну, и еще прибавил несколько футов мышц, — одобрительно согласился Макдональд.

Как ни невероятно, но пианино забренчало еще громче. Кто-то забил в барабан. Толпа расступилась, пропустив Анжело дель Росси, который поднялся на невысокую сцену против стойки бара. И достал из красного сюртука дирижерскую палочку.

Официанты и вышибалы отложили подносы и дубинки и взяли в руки банджо, гитары и аккордеоны. Официантки поднялись на сцену, сбросили передники и показали юбочки, такие короткие, что полиция в любом городе, где больше одной церкви, тут же закрыла бы заведение. Дель Росси поднял палочку. Музыканты заиграли «Спустись ко мне» Джорджа Коэна,[15] и женщины начали танцевать; Беллу показалось, что они прекрасно копируют парижский канкан.

— Так вы говорите?.. — закричал он.

— Что я говорю?

— О дредноутах, которые вы с Оружейником…

— Возьмите «Мичиган». Когда его спустят на воду, на нашем новейшем броненосце будут лучшие в мире орудия — большие орудия, способные стрелять очень точно. Но тонкая, как бумага, броня и слабые двигатели обрекают его на положение в лучшем случае полудредноута — учебной цели немецких и английских дредноутов.

Макдональд осушил свой стакан.

— Тем ужаснее, что Бюро артиллерии потеряло великого создателя орудий Арти Ленгнера. Технические бюро не терпят перемен. А Арти заставлял меняться… Не смотри на меня так, приятель. Прошлый месяц был ужасен для американских броненосцев.

— Кроме смерти Арти Ленгнера? — подталкивал Белл.

— Оружейник расстался с жизнью первым. Неделю спустя мы потеряли Чада Гордона, лучшего изготовителя брони в «Бетлехем айрон уоркс». Ужасная катастрофа. Шестеро парней сгорели заживо: Чад и пятеро его рабочих. А на прошлой неделе чертов дурак Гровер Лейквуд упал с горы. Лучший специалист по управлению стрельбой во всем этом бизнесе. И отличный молодой человек. Какое будущее у него было — и погиб от нелепого несчастного случая.

— Подождите, — сказал Белл. — Вы говорите, за прошлый месяц погибли три лучших инженера, занимавшихся созданием боевых кораблей?

— Похоже на проклятие, верно? — Макдональд перекрестился своей большой рукой. — Никогда не скажу, что наши дредноуты прокляты. Но ради флота Соединенных Штатов надеюсь, что Фарли Кент и Рон Уиллер не станут следующими.

— Корабельные корпуса на Бруклинской военной верфи, — сказал Белл. — И торпеды в Ньюпорте.

Макдональд пристально посмотрел на него.

— Ты тут побродил по округе.

— Кента и Уиллера упоминала Дороти Ленгнер. Я решил, что они коллеги Ленгнера.

— Коллеги? — рассмеялся Макдональд. — В чем штука с гонкой дредноутов? Не понимаешь?

— Нет. Что вы имеете в виду?

— Это как игра в скорлупки, но горошина под каждой скорлупкой, да еще начиненная динамитом. Фарли Кент изобретает водонепроницаемые переборки, чтобы защитить корпуса своих кораблей от торпед. Но в Ньюпорте Рон Уиллер совершенствует торпеды — создает ракеты с большей дальностью действия, с большим зарядом взрывчатки; может, он даже придумает, как заряжать их ТНТ. Поэтому Арти приходилось увеличивать дальнобойность своих орудий, а Чад Гордон создавал все более прочную броню, чтобы выдерживала попадания. Достаточно, чтобы довести до пьянства… — Макдональд снова наполнил стаканы. — Один бог знает, как мы справимся без этих парней.

— Но вы говорите, что скорость не менее важна. А как насчет создания двигателей? — спросил Белл. — Говорят, вы волшебник там, где касается турбин. Разве потеря Аласдера Макдональда не станет страшным ударом для планов насчет дредноутов?

Макдональд рассмеялся.

— Ну, я неуязвим.

В углу танцевального зала начинался очередной кулачный бой.

— Прошу прощения, Исаак, — сказал Макдональд и радостно отправился туда.

Белл пробивался за ним. В кольце кричащих зрителей были и три гангстера, которых он заметил раньше. Макдональд обменивался ударами с молодым тяжеловесом, у которого были руки кузнеца и прекрасно работали ноги. Шотландец казался медлительней молодого человека. Но Белл видел, что Макдональд позволяет противнику наносить удары, чтобы оценить его возможности. И действовал он так искусно, что ни один удар не причинял ему вреда. Внезапно Аласдер, по-видимому, решил, что узнал все, что хотел. Вдруг сделавшись быстрым и смертоносным, он принялся проводить комбинации ударов. Белл вынужден был признать: это лучше всего того, что он видел в Йеле — и с благодарностью вспомнил, как Джо Ван Дорн отправлял его «на учебу» в салуны Чикаго.

Боксер шатался. Чтобы закончить, Макдональд доконал его апперкотом, который был не сильней, чем нужно, потом помог ему встать, похлопал по спине и заревел так, чтобы слышали все:

— Отличная работа, парень! Мне просто повезло… Исаак, видел, как у парня работают ноги? Тебе не кажется, что у него на ринге большое будущее?

— Да он уложил бы Джентльмена Джима Корбетта[16] в его лучшие годы!

Кузнец, у которого остекленели глаза, принял комплимент с улыбкой.

Макдональд, который по-прежнему разглядывал толпу, заметил целеустремленно пробирающихся к нему гангстеров.

— О, еще один соперник, даже два. Никакого отдыха усталому человеку. Ладно, парни, вы малыши, но вас двое. Идите, получите свое.

Конечно, их никак было нельзя назвать малышами: хотя Макдональд был намного тяжелее их, двигались они уверенно и руки держали хорошо. И когда напали, стало очевидно, что они не в первый раз дерутся вместе. Талантливые уличные бойцы, оценил их Белл, крепкие парни из трущоб, сумевшие пробиться в верхи банды. Теперь полноправные гангстеры, выжившие после ночных кровавых бойнь. Белл придвинулся поближе — на случай, если происходящее выйдет из-под контроля.

Грязно браня Аласдера Макдональда, гангстеры напали на него одновременно с двух сторон. В этом совместном нападении было столько злобы, что это рассердило раскрасневшегося шотландца. Он притворился, что отступает. Это заставило противников приблизиться к нему и получить мощный джеб слева и оглушающий справа. Один гангстер отшатнулся, из носа у него пошла кровь. Второй упал, схватившись за ухо.

Белл увидел, как за Аласдером Макдональдом что-то блеснуло.

11

Исаак Белл мгновенно выхватил из шляпы свой двухзарядный «дерринджер» и выстрелил в третьего гангстера, который подбирался к Макдональду сзади с ножом. Выстрел с близкого расстояния, почти в упор. Тяжелая пуля 44 калибра остановила гангстера, нож выпал у него из руки. Но не успели посетители броситься в стороны от грохота выстрела, как щеголь с расквашенным носом попытался другим ножом ударить шотландца в живот.

Макдональд ахнул, словно удивленный тем, что дружеская потасовка вдруг стала смертельно опасной.

Исаак Белл понял, что присутствует при организованной попытке преднамеренного убийства. Бегущий посетитель перекрыл ему поле зрения. Белл отшвырнул его в сторону и снова выстрелил. Посреди лба обладателя разбитого носа появилась дыра. Нож выпал, не дойдя нескольких дюймов до пояса Аласдера Макдональда.

В «дерринджере» Белла не осталось патронов.

Оставшийся убийца, тот, что упал на пол, вскочил гибким движением, которое свидетельствовало, что он не ранен и ничуть не пострадал от удара в ухо. В его руке мелькнул нож с длинным лезвием. Белл уже вытаскивал из-под пальто свой полуавтоматический «браунинг № 2». Убийца хотел ударить Макдональда ножом в спину. Прижимая пистолет к телу, чтобы защитить его от бегущих, Белл выстрелил. Он знал, что должен остановить убийцу выстрелом в голову. Но кто-то налетел на него, когда он нажимал на курок.

Промахнулся он ненамного. Пуля пробила франту правое плечо. Но точность «браунинга» оборачивалась уменьшением убойной силы, а убийца оказался левшой. Хотя пуля калибра.380 заставила его пошатнуться, но инерция была на его стороне, и он сумел вонзить лезвие в широкую спину Аласдера Макдональда.

Макдональд по-прежнему казался удивленным. Его глаза встретились с глазами Белла, когда детектив подхватил его.

— Они хотели меня убить, — недоуменно сказал он. Белл опустил внезапно отяжелевшее тело на опилки и склонился над ним.

— Врача! — крикнул он. — Приведите скорую помощь.

— Приятель…

— Не разговаривайте, — сказал Белл.

Кровь шла таким потоком, что опилки ее не впитывали, а плавали в ней.

— Дайте руку, Исаак.

Белл взял в руки крупную кисть.

— Пожалуйста, дайте руку.

— Уже, Аласдер. Быстрей врача!

Рядом склонился Анжело дель Росси.

— Врач идет. Хороший врач. Все обойдется, Профессор. Правда, Белл?

— Конечно, — солгал Белл.

Макдональд судорожно сжал руку Белла и что-то прошептал. Что именно, Белл не расслышал. Он наклонился ближе.

— Что вы сказали, Аласдер?

— Слушайте…

— Я вас не слышу.

Рослый шотландец ничего не сказал. Белл прошептал ему на ухо:

— Они пришли за вами, Аласдер? Почему?

Макдональд разлепил веки. Его глаза широко раскрылись, и в них мелькнуло понимание.

— Корпус 44.

— Что?

Макдональд закрыл глаза и как будто уснул.

— Я врач. Пропустите.

Белл отодвинулся. Врач, молодой, решительный и, по-видимому, компетентный, проверил пульс Макдональда.

— Сердце бьется, как вокзальные часы. Я вызвал карету скорой помощи. Кто-нибудь, помогите мне нести его.

— Я отнесу, — сказал Белл.

— Он весит двести фунтов.

— Уйдите с дороги.

Исаак Белл поднял упавшего боксера, встал, вынес Макдональда на тротуар и стоял там, дожидаясь скорой помощи. Камденские копы сдерживали толпу. Полицейский детектив потребовал, чтобы Белл назвался.

— Исаак Белл, сыщик Ван Дорна.

— Отличная стрельба, мистер Белл.

— Вы узнали мертвеца?

— Никогда раньше его не видел.

— Не из города? Из Филадельфии?

— У них в карманах билеты на поезд от Нью-Йорка. Не расскажете, как вы в это впутались?

— Расскажу все, что знаю — это совсем немного, — но сперва отвезу этого парня в больницу.

— Буду ждать вас в участке. Скажите дежурному сержанту, что хотите видеть Барни Джорджа.

Перед дансингом остановился автомобиль скорой помощи на новейшем шасси модели Е. Когда Белл вносил Макдональда внутрь, боксер снова сжал его руку. Белл тоже вошел, сел рядом с врачом и поехал в больницу. Пока в операционной хирурги работали над шотландцем, Белл позвонил в Нью-Йорк и приказал предупредить Скалли, который присматривал за создателем корпусов кораблей Фарли Кентом, и отправить сыщиков на морскую торпедную станцию в Ньюпорт охранять жизнь Рона Уиллера.

Погибли три человека, находившиеся в самом центре американской программы строительства дредноутов, а четвертый был на пороге смерти. Если бы Белл не стал свидетелем нападения на Аласдера Макдональда, скорее всего происшествие в салуне сочли бы пьяной дракой, а не умышленным убийством. Существовала также вероятность, что Ленгнера убили. А что если взрыв домны в Бетлехеме, о котором рассказал Макдональд, тоже не случайность? И смерть при падении — тоже убийство?

Всю ночь и все утро Белл сидел у постели раненого. В полдень Аласдер Макдональд набрал в могучую грудь воздуха и медленно выдохнул. Белл позвал врачей. Но он знал, что все тщетно. Опечаленный и разгневанный, он пошел в камденский полицейский участок и рассказал детективу Джорджу о своем участии в попытке остановить убийство.

— Вы нашли хоть один их нож? — спросил Белл, закончив рассказ.

— Все три. — Джордж показал их Беллу. На одном ноже, том, которым убили Аласдера Макдональда, засохла его кровь. — Необычные штуки, верно?

Белл взял один не испачканных ножей и стал его рассматривать.

— Это «мессер»-бабочка.

— Что-что?

— Немецкий складной нож, созданный по модели ножа-бабочки «балисонг».[17] За пределами Филиппин встречается весьма редко.

— Еще бы. Никогда такого не видел. Говорите, они немецкие?

Белл показал на клинке клеймо изготовителя.

— «Бонтген и Сабин» из Золингена. Вопрос в том, где они их взяли?.. — Он посмотрел в лицо камденскому детективу. — Сколько денег вы нашли в карманах мертвецов?

Детектив Джордж отвел глаза. Потом сделал вид, что просматривает свои записи.

— Ах да… вот оно. Меньше десяти баксов у каждого.

Белл, холодно глядя на него, мрачно сказал:

— Меня не интересует то, что могло уйти на сторону, не записанное как улики. Но точная сумма наличных в их карманах покажет, заплатили ли им за убийство. Эта сумма, которая останется между нами, станет важным моментом в моем расследовании.

Камденский полицейский снова сделал вид, что просматривает записи.

— У одного было восемь долларов и две мелкие монеты. У другого семь долларов и монеты в десять и пять центов.

Мрачный взгляд Исаака Белла упал на нож-бабочку, который он держал в руке. Быстрым движением запястья он заставил нож раскрыться. Лезвие блестело, как ледяное. Белл притворился, что разглядывает его, словно думает, как использовать. Детектив Джордж, хотя и был на своей территории, нервно облизал губы.

Белл сказал:

— Рабочий зарабатывает примерно пятьсот долларов в год. Годовая плата за убийство может показаться привлекательной человеку, который идет на такие дела за деньги. Поэтому мне было бы полезно знать, что те двое убийц, которые не сумели уйти, имели при себе такую сумму.

Детектив Джордж облегченно передохнул.

— Гарантирую вам: ни у одного такой суммы не было.

Белл посмотрел на него. Детектив Джордж был доволен собой: он не солгал. Наконец Белл спросил:

— Не возражаете, если я возьму один нож?

— Вам придется оставить расписку… и не тот, которым было совершено убийство. Этот нам понадобится на суде, если мы поймаем сукина сына. Что маловероятно, если он не вернется в Камден.

— Вернется, — поклялся Белл. — В цепях.

12

— «Кишки» Дэйв Келли — тот, которому вы прострелили голову, — и «Ведро Крови» Дик Батлер подчинялись парню по имени Ирв Уикс — Ледяному, который получил свое прозвище за глаза, холодные, как лед, и сердце и душу им под стать. Уикс намного умнее Келли и Батлера; судя по вашему рассказу, как он держался позади в ожидании своего шанса, я бы поставил на то, что ушел Уикс.

— С моей пулей в плече.

— Ледяной — крепкий парень. Если вы не убили его, он мог в грузовом вагоне вернуться в Нью-Йорк и заплатить повитухе, чтобы она вынула пулю.

После телефонного звонка Белла Гарри Уоррен, специалист «Агентства Ван Дорна» по нью-йоркским бандам, сошел с поезда и отправился прямо в камденский морг, где опознал в убитых членов банды «гоферов» из Адской кухни. В полицейском участке Уоррен встретился с Беллом. Детективы Ван Дорна совещались в камере предварительного заключения.

— Гарри, кто мог послать этих озорников, этих «парней из Бауэри» в Камден?[18]

— Томми Томпсон, «Командор», босс «гоферов».

— Он занимается наемными убийствами?

— Вы говорите — Томми делает. Но эти парни могли наняться и самостоятельно — пока платят Томми его долю. Камденские копы нашли у них крупные суммы? Или следует спросить, признались ли они, что нашли на телах крупные суммы?

— Клянутся, что не нашли, — ответил Белл. — Я дал ясно понять, что мы охотимся за более крупной рыбой, чем вороватые полицейские, и их ответы более или менее убедили меня, что денег было мало. Возможно, им должны были заплатить впоследствии. А может, их босс все оставил себе.

— И то и другое, — сказал Гарри Уоррен. Он напряженно думал. — Но это странно, Исаак. Парни из банд обычно держатся поближе к дому. Я сказал, что за деньги Томми сделает что угодно, но парни из его банды стараются не заходить в соседние районы. Половина их не найдет Бруклин, тем более не сможет пересечь границу штата.

— Узнай, почему они это сделали в этот раз.

— Постараюсь. Как только узнаю, где оклемывается Уикс, надену на него наручники и расспрошу.

— Лучше отправь его ко мне.

— Хорошо, Исаак. Но на многое не рассчитывай. В таких делах никто не ведет бухгалтерию. Насколько мы знаем, тут могли быть личные причины. Может, Макдональд слишком многим ребятам набил морду.

— Ты когда-нибудь слышал, чтобы нью-йоркский гангстер пользовался «мессер»-бабочкой?

— Ты имеешь в виду филиппинский раскрывающийся нож? Да, был один наркоман, который пошел в армию, чтобы уйти от копов; кончил он тем, что воевал среди филиппинских мятежников. Он привез такой нож и убил им игрока, которому много задолжал. Так говорят, но я думаю, что скорее речь шла о кокаине. Знаешь, наркотик делает их безумными.

— Иными словами, «мессер»-бабочка не обычное оружие для Нью-Йорка.

— Тот наркоман был единственным; про других я никогда не слышал.

Белл помчался в Нью-Йорк.

Нанял шофера и механика, чтобы перегнали его локомобиль, а сам сел в поезд. Полицейский катер, предоставленный детективом Джорджем — тот рад был помочь Беллу покинуть Камден, — перевез его через реку Делавэр в Филадельфию, где Белл сел в экспресс Пенсильванской железной дороги. Когда он прибыл в отел «Никербокер», дневное солнце еще горело на зеленой меди крыш, но ниже, на улице, французский ренессансный фасад из красного кирпича уже потемнел.

Белл позвонил Джозефу Ван Дорну в Вашингтон.

— Отличная работа с Фраями, — похвалил Ван Дорн. — Я только что обедал с министром юстиции; тот очень доволен.

— Благодаря Джону Скалли; я лишь держал его пальто.

— Сколько еще будете заниматься самоубийством Ленгнера?

— Дело гораздо шире, — ответил Белл и рассказал о том, что произошло.

— Четыре убийства? — недоверчиво спросил Ван Дорн.

— Одно точно — я был свидетелем. Другое вероятно — Ленгнер.

— В зависимости от того, насколько можно верить этому спятившему Крусону.

— А остальные два нужно расследовать.

— И все связаны с броненосцами? — по-прежнему недоверчиво спросил Ван Дорн.

— Все жертвы работали над созданием дредноутов.

— Если все они жертвы, кто за этим стоит?

— Не знаю.

— Вероятно, вы не знаете и почему?

— Пока нет.

Ван Дорн вздохнул.

— Что вам нужно, Исаак?

— Служба личной безопасности «Агентства Ван Дорна», охранять Фарли и Уивера.

— Кому отправить счет за услуги?

— Делайте в долг, пока не узнаем, кто наш клиент, — сухо ответил Белл.

— Очень смешно. Что еще вам нужно?

Белл дал указания группе детективов, которых в ответ на его звонок прислал Ван Дорн — временно, как подчеркнул босс. Потом поехал подземкой в центр и на трамвае пересек Бруклинский мост. Джон Скалли встретился с ним в закусочной на Сэнд-стрит, в двух шагах от ворот Бруклинской военной верфи.

На верфи и окрестных заводах заканчивалась дневная смена, и дешевый ресторан начал заполняться: изготовители бойлеров, горновые, испытатели корпусов, чертежники, модельщики, машинисты, кузнецы, водопроводчики приходили ужинать.

Скалли сказал:

— Насколько я могу судить, Кент занят исключительно работой. Только и делает, что работает и работает. Одержим, как миссионер. Мне сказали, что он почти не отходит от чертежного стола. У него рядом с чертежной спальня, где он остается почти каждый день.

— А где он проводит остальные ночи?

— В отеле «Сент-Джордж», когда из Вашингтона приезжает некая дама.

— Кто она?

— А вот это забавно. Она дочь того парня, что взорвал рояль.

— Дороти Ленгнер?

— Что ты об этом думаешь?

— Думаю, Фарли Кент счастливчик.

Бруклинская военная верфь раскинулась на берегах большого залива Ист-ривер, между Бруклинским мостом и мостом Уильямсбург. Задуманная как верфь для постройки броненосцев и официально именуемая Нью-йоркской верфью, она в своих литейных, сухих доках и на стапелях дает работу шести тысячам кораблестроителей. Площадь вдвое больше Вашингтонской верфи окружают толстые стены со стальными воротами. Исаак Белл показал свой пропуск у ворот на Сэнд-стрит, с боков от которых стояли статуи орлов.

Чертежную мастерскую Фарли Кента он отыскал в здании, которое казалось игрушечным рядом с гигантскими корабельными эллингами и кранами. Наступил вечер, и чертежники работали при электрическом освещении. Кент, молодой человек двадцати с небольшим лет, был потрясен убийством Аласдера Макдональда. Он с горечью сказал, что смерть Макдональда подорвет создание больших корабельных турбин в Америке.

— Пройдет немало времени, прежде чем американский флот сможет установить на своих дредноутах новейшие турбины.

— Что такое Корпус 44? — спросил Белл.

Кент отвел взгляд.

— Корпус 44?

— Аласдер Макдональд считал это очень важным.

— Боюсь, я не понимаю, о чем вы.

— Он говорил об Артуре Ленгнере, и Роне Уиллере, и Чаде Гордоне. И о вас, мистер Кент. Я уверен, вы знаете, что такое Корпус 44.

— Я вам уже сказал. Не понимаю, о чем вы.

Белл холодно посмотрел на него. Кент отвел взгляд от его строгого лица.

— Корпус 44, — сказал детектив. — Это были предсмертные слова вашего друга. Он сказал бы мне, что имеет в виду, но умер. Теперь сказать должны вы.

— Я не могу… не знаю.

Черты Белла отвердели, теперь его лицо было словно высечено из камня.

— Этот могучий человек держал меня за руку, как ребенок, и пытался объяснить, почему его убили. Но не смог больше выговорить ни слова. Вы можете. Говорите!

Кент бросился к выходу и громко позвал охрану.

Шестеро морских пехотинцев США проводили Белла к воротам; их сержант был вежлив, но пропуск Белла не произвел на него впечатления.

— Рекомендую вам, сэр, по телефону договориться о встрече с начальником верфи.

Скалли ждал в закусочной.

— Поешь. Тут хорошо кормят. Я послежу за Кентом.

— Присоединюсь к тебе через пятнадцать минут.

Белл не мог вспомнить, когда ел в последний раз. Он как раз взял с тарелки сэндвич, когда Скалли вернулся и торопливо поманил его.

— Кент вылетел с верфи, как фаворит кентуккийского дерби. Пошел по Сэнд на восток. Он в черном цилиндре и коричневом пальто.

— Вижу.

— Он идет в сторону отеля «Сент-Джордж». Похоже, в город приехала та самая дама. Я пойду к «Сент-Джорджу» по Нассау на случай, если ты его потеряешь.

И, не дожидаясь ответа Белла, независимый Скалли исчез за углом.

Белл пошел за Кентом. Он отстал на полквартала, скрытый посетителями, входящими и выходящими из салунов и ресторанов, и пассажирами, останавливающими такси или выходящими из них. В районе, где большинство мужчин ходят в полотняных кепках, следить высоким черным цилиндром создателя корабельных корпусов было нетрудно. А его коричневое пальто выделялось на фоне темных пальто и курток.

По дороге от верфи к Бруклинскому мосту Сэнд-стрит минует множество фабрики складов. Во влажном, прохладном вечернем воздухе пахло шоколадом, кофе, угольным дымом, гаванской солью и резко — озоном от искрящих проводов трамвая. Белл видел столько салунов и игорных залов, что решил: этот район может поспорить с Варварским берегом в Сан-Франциско.

На большой станции Сэнд-стрит, где на Бруклинском мосту теснились множество такси, линия надземки и строящаяся трамвайная линия, Кент удивил его. Вместо того чтобы пройти под станцией и продолжить движение к Хайтс и отелю «Сент-Джордж», кораблестроитель вдруг нырнул в отверстие в каменной стене, окружавшее опору Бруклинского моста, и стал подниматься по ступеням. Белл, увернувшись от трамвая, бросился следом. По лестнице спускалось много людей, закрывая обзор. Белл протиснулся наверх. И увидел Кента — тот шел к Манхеттену по деревянному тротуару посреди моста. Значит, никакой дамы в отеле «Сент-Джордж».

Деревянный тротуар был ограничен рельсами железной дороги и трамвайными и запружен людьми, возвращавшимися домой с работы, с Манхэттена. Мимо проносились поезда и такси. Они были заполнены людьми, и Белл, который много лет преследовал преступников верхом на просторах Запада, понимал тех, кто предпочитает пройтись по холоду, даже если прогулку сопровождает непрерывный скрежет и скрип колес.

Кент оглянулся, и Белл снял свою приметную белую широкополую шляпу и постарался загородиться людьми. Тот, за кем он следил, шел, понурив голову, не глядя на потрясающую панораму небоскребов Нью-Йорка и мерцающий ковер красных, зеленых и белых ламп на буксирах, шхунах, пароходах и паромах, проходящих по Ист-ривер в двухстах футах под мостом.

Лестница на манхэттенской стороне вела в сторону городской ратуши. Спустившись по ней, Кент тут же повернул и направился к реке, которую только что пересек. Белл пошел за ним; приближаясь к реке, он гадал, что задумал Кент. На Саут-стрит, которая проходит под мостом параллельно Ист-ривер, виднелся целый лес корабельных мачт и бушпритов. Прямо в воду уходили причалы и здания складов, а между ними стояли трехмачтовые парусники, пароходы с высокими трубами и железнодорожные паромы.

Кент повернул к окраине города, удаляясь от Бруклинского моста. Дойдя до причала паромной переправы Кэтрин, он повернул к воде. Белл увидел ряды грузовых судов. Краны переносили грузы с палуб на берег. Их принимали в складах грузчики. Кент миновал эти суда и направился к длинной и необычно узкой паровой яхте, которую невозможно было увидеть с Саут-стрит.

Белл наблюдал за ним из-за угла склада. Узкая яхта длиной не менее ста футов, со стальным корпусом, выкрашенным белой краской, с высоким мостиком посередине и высокой трубой на корме. Несмотря на деловой вид, отделана роскошной медной арматурой и красным деревом. Среди грузовых кораблей яхта, решил Белл, совершенно незаметна.

Фарли Кент поднялся по трапу. В иллюминаторах низкой каюты горел свет. Каюта открылась, свет вырвался оттуда, и Кент исчез внутри и закрыл дверь. Белл сразу пошел за ним. Он надел шляпу и быстрым решительным шагом пересек причал. Его заметил палубный матрос одного из грузовых кораблей. Белл строго посмотрел на него, кивнул, и тот отвел взгляд. Белл убедился, что на яхте нет матросов, неслышно поднялся по трапу и прижался к переборке — стене каюты.

Снова сняв шляпу, он заглянул в иллюминатор, открытый, чтобы впускать свежий воздух.

Каюта была небольшая, но роскошная. Медные корабельные лампы бросали мягкий свет на панели красного дерева. Окинув каюту быстрым взглядом, Белл заметил буфет с хрустальной посудой и графинами в безопасных креплениях, обеденный стол, подковообразный диван, обитый зеленой кожей, и переговорную трубу для передачи приказов по кораблю. Над столом висела картина Генри Рётендаля[19] с изображением Великого белого флота.

Кент снимал пальто. Перед ним стоял невысокий, атлетического сложения морской офицер с прямой спиной, могучей грудью и капитанскими шевронами на плече. Лица его Белл не видел, зато услышал слова Кента:

— Проклятый детектив! Он точно знал, о чем спрашивать.

— Что вы ответили? — спокойно спросил капитан.

— Ничего. Приказал выпроводить его с верфи. Дерзкий нахал.

— Вам не пришло в голову, что его приход связан с Аласдером Макдональдом?

— Я не знал, что и подумать. Он меня испугал.

Капитан взял из буфета бутылку и налил большую порцию. А когда протянул стакан Кенту, Белл увидел его молодое, волевое, энергичное лицо, которое десять лет назад смотрело со страниц всех газет и журналов страны. Его подвиги в Испано-американской войне по дерзости и храбрости соперничали с «Мужественными всадниками» Теодора Рузвельта.[20]

— Да будь я… — вполголоса сказал Белл.

Он распахнул дверь и вошел в каюту.

Фарли Кент подпрыгнул. Капитан не шевельнулся, только выжидающе посмотрел на высокого детектива.

— Добро пожаловать на борт, мистер Белл. Узнав ужасную новость о Камдене, я надеялся, что вы найдете дорогу сюда.

— Что такое Корпус 44?

— Лучше спросить, почему Корпус 44, — ответил капитан Лоуэлл Фальконер, герой Сантьяго.

Он протянул руку, на которой не хватало двух пальцев.

Белл пожал ее.

— Для меня это знакомство — большая честь, сэр.

Капитан Фальконер в переговорную трубу сказал:

— Отдать швартовы.

13

На палубе зазвучали шаги. В дверях появился лейтенант, и капитан заговорил с ним.

— Фарли, — сказал он, — можете возвращаться в свою мастерскую.

Кораблестроитель молча вышел. Фальконер сказал:

— Пожалуйста, подождите здесь, Белл. Я буду через минуту.

И вышел вслед за лейтенантом.

Картину Рётендаля с изображением Великого белого флота Белл видел в прошлом январе на обложке журнала «Колльер». К большому белому кораблю, флагману флота «Коннектикут», стоявшему на якоре, гребла туземная лодка; с нее махали рекламой, на которой было написано:

«Американская выпивка. Справедливые цены в „Гувидоре“».

На изображении солнечной гавани дым закрывал в углу серый корпус немецкого крейсера.

Палуба под ногами Белла пришла в движение. Яхта начала пятиться, выходя в Ист-ривер. Когда она повернула вниз по течению и включились ее двигатели, Белл не ощутил вибрации, даже легкой дрожи винтов. В каюту вернулся капитан Фальконер, и Белл с любопытством взглянул на хозяина.

— Никогда не встречал яхту с таким ровным ходом.

Фальконер гордо улыбнулся.

— Турбины, — сказал он. — Три турбины, к которым присоединены девять гребных винтов.

Он показал на другую картину, которую Белл не видел в иллюминатор. На ней была нарисована «Турбиния», знаменитый опытный корабль, приводимый в движение турбинами, на котором учитель Аласдера Макдональда в английском Спитхеде, демонстрировал скорость такого двигателя.

— Чарлз Парсонс ничего не оставлял на волю случая. Если бы вдруг эксперимент с «Турбинией» не удался, у него были наготове два турбинных скоростных катера. Эта яхта называется «Динамо». Помните греческий?

— Результат сил, действующих совместно.

— Отлично! «Динамо» — старшая сестра «Турбинии», она чуть больше и построена по образцу торпедных катеров 90-х годов. Я преобразовал корабль в яхту и перевел котлы на нефть, что дало много дополнительного места ввиду отсутствия угольных бункеров. Бедный Аласдер использовал ее для испытаний и модернизировал ее турбины. Благодаря ему она хоть и крупнее «Турбинии», но потребляет меньше горючего и быстроходнее.

— Насколько?

Фальконер ласково положил руку на обшивку из красного дерева и сказал:

— Вы не поверите, если я скажу.

Рослый детектив в ответ улыбнулся.

— Я бы хотел подержать руль.

— Подождите, пока не выйдем из этих тесных вод. Я не решаюсь давать в гавани полный ход.

Яхта вышла из Ист-ривер в Верхний залив и резко увеличила скорость.

— Отличный ход, — сказал Белл.

Фальконер усмехнулся.

— Мы сдерживаем ее, пока не вышли в открытом море.

Огни острова Манхэттен растаяли за кормой. Появился стюард с блюдами под крышками и расставил их на столе. Капитан Фальконер пригласил Белла сесть напротив него.

Белл остался стоять, он спросил:

— Что такое Корпус 44?

— Прошу отобедать со мной, и, пока мы направляемся в открытое море, я расскажу вам о тайне 44-го корпуса.

Начал Фальконер с того, что повторил сетования Аласдера Макдональда.

— Десять лет назад Германия начала строительство современного флота. В том году мы захватили Филиппинские острова и присоединили Королевство Гавайи. Сегодня у Германии есть дредноуты-броненосцы. Броненосные дредноуты есть у Англии, Япония тоже строит и покупает броненосцы-дредноуты. И когда американский флот выйдет в Тихий океан, чтобы защищать наши новые территории, немцы, англичане и Японская империя будут превосходить нас в остойчивости кораблей и их вооружении.

Капитан Фальконер, захваченный своим рассказом, не притронулся к бифштексу, описывая Беллу свою мечту о Корпусе 44.

— Гонка дредноутов приучила нас к мысли «ничто не ново под луной». Еще до того, как англичане спустили на воду свой «Дредноут», два факта относительно боевых кораблей были высечены в камне. На их строительство уходит очень много дней, и их следует оснащать самым разным вооружением, чтобы они сумели защититься. Корабль флота его величества «Дредноут» вооружен орудиями одного калибра, и построили его за год. Это навсегда изменило мир.

Корпус 44 — это мой ответ. Американский ответ.

Я привлек лучшие умы в кораблестроение. Велел им стараться изо всех сил. Таких людей, как Арти Ленгнер, Оружейник и Аласдер Макдональд, с которым вы встречались.

— И видел, как он умер, — мрачно перебил Белл.

— Все они художники. И, подобно всем художникам, неудачники. Богема, чудаки, если не умалишенные. Таких не берут в регулярный флот. Но благодаря моим неудачникам-гениям, которые порождают новые идеи и пересматривают старые, Корпус 44 станет броненосным дредноутом, какой никогда еще не выходил в море, — американское инженерное чудо превзойдет английский «Дредноут», немецкие «Нассау» и «Позен» и все, что способна предложить Япония… Почему вы качаете головой, мистер Белл?

— Слишком грандиозная затея, чтобы держать ее в тайне. Вы, очевидно, богатый человек, но ни один богач не в силах построить собственный дредноут. Где вы берете средства на строительство 44-го корпуса? Вам должен помогать кто-то на самом верху.

Капитан Фальконер ответил уклончиво:

— Одиннадцать лет назад я имел честь быть советником заместителя министра военно-морского флота.

— Вот это да!

Белл улыбнулся, начиная понимать. Вот чем объясняется независимость Фальконера. Сегодня упомянутый заместитель морского министра стал не кем иным, как главным сторонником создания сильного флота президентом Теодором Рузвельтом.

— Президент считает, что наш флот должен быть независимым. Пусть армия защищает порты и гавани — мы даже дадим им орудия. Но флот должен сражаться на море.

— Судя по тому, что я видел во флоте, — сказал Белл, — сначала вам придется сразиться с флотом. И, чтобы победить в этой схватке, вы должны быть хитры, как Макиавелли.

— Но я такой и есть, — улыбнулся Фальконер. — Только слову «хитрый» предпочитаю «изобретательный».

— Вы по-прежнему офицер флота?

— Официально да. Особый инспектор по стрельбе в цель.

— Очень туманная должность, — заметил Белл.

— Я знаю, как перехитрить бюрократов, — ответил Фальконер. — Знаю, как получить одобрение конгресса, — с циничной улыбкой продолжал он, показывая Беллу искалеченную руку. — Какой политик посмеет возразить герою войны?

И он подробно объяснил, как полагает разместить молодых офицеров — своих единомышленников на ключевых постах в бюро артиллерии и судостроения. Вместе они сумеют полностью перестроить систему постройки дредноутов.

— Мы зашли дальше, чем думал Аласдер Макдональд?

— Да. В следующем месяце спускаем на воду «Мичиган», но это не победа. «Делавер», «Северная Дакота», «Юта», «Флорида», «Арканзас» и «Вайоминг», первоклассные дредноуты, пока остаются в чертежах. Но это не так уж плохо. Усовершенствования в корабельном деле возникают так стремительно, что чем позже мы спустим на воду корабли, тем современней они будут. Великий белый флот еще не успел дойти до Сан-Франциско, а мы уже знаем о его недостатках. И, когда флот вернется домой, мы прежде всего перекрасим его в серый цвет, чтобы его труднее было заметить вражеским артиллеристам.

Но перекраска — это самое простое. Прежде чем нам удастся воплотить свои знания в боевые корабли, нужно убедить флотское бюро кораблестроения и конгресс. Бюро кораблестроения не терпит перемен, а конгресс — расходов.

Фальконер кивком показал на картину Рётендаля.

— Мой друг Генри попал в переплет. Флот пригласил его прославить картинами Великий белый флот. Но никто не ожидал, что он будет писать статьи в «Макклюрз мэгэзин»,[21] рассказывая о недостатках и слабостях флота. Ему повезло, что он смог найти пароход, чтобы вернуться домой. Но Генри прав, и я прав. Нужно учиться на опыте. Учиться даже на поражениях. И нельзя не совершенствоваться. Поэтому я строю новый корабль в тайне.

— Вы объяснили почему. Но не сказали что.

— Не будьте нетерпеливы, мистер Белл.

— Убит человек, — мрачно ответил Белл. — А когда убивают людей, я не могу быть терпеливым.

— Вы только что сказали «людей». — Капитан Фальконер перестал шутить и спросил: — Предполагаете, что Ленгнер тоже был убит?

— Считаю это весьма вероятным.

— А Гровер Лейквуд?

— Сыщики Ван Дорна в Вестчерчире расследуют это дело. А в Бетлехеме, в Пенсильвании, мы расследуем случай, приведший к гибели Чада Гордона. Теперь расскажете мне о Корпусе 44?

— Идемте наверх. Сами увидите, что я имею в виду.

Яхта «Динамо» продолжала наращивать скорость. Несмотря на усиливающийся шум моря и ветра, никакой дрожи из-за работы двигателей по-прежнему не чувствовалось. Появились стюард и матрос с резиновыми сапогами и плащами.

— Вам это понадобится, сэр. Когда она разойдется, перестанет быть яхтой. Настоящий торпедный катер.

— Торпедный катер, дьявольщина, — произнес стюард. — Да это подводная лодка.

Фальконер протянул Беллу очки с такими темными стеклами, что они казались непрозрачными. Такие же очки он надел сам.

— Это зачем?

— Когда они понадобятся, вы порадуетесь, что они у вас есть, — загадочно ответил капитан. — Все готово? Идемте на мостик, пока еще можно.

Матрос и стюард распахнули дверь, и они вышли на палубу.

Ветер, словно кулаком, ударил в лицо.

Белл прошел вперед по узкой боковой палубе всего в пяти футах от несущейся воды.

— Делаем, должно быть, не меньше тридцати футов.

— Все еще бездельничаем, — перекрикивал рев Фальконер. — Вот минуем Сэнди-Хук, тогда и пойдем.

Белл оглянулся. Из трубы вылетали языки пламени, а кильватерный след был так вспенен, что светился в темноте. Они поднялись на открытый мостик, где толстые стеклянные плиты защищали рулевого, который вцепился в маленькое деревянное колесо. Капитан Фальконер отстранил его.

Впереди каждые пятнадцать секунд вспыхивал белый свет.

— Это маяк Сэнди-Хук, — сказал капитан Фальконер.

— Мы его видим последний год. Маяк переносят для обозначения нового канала Амброза.

«Динамо» шла прямо на пятнадцатисекундное мигание. В этом свете Белл успел прочесть написанное белыми буквами «Сэнди-Хук» и № 51 на борту черного корабля, который быстро уходил назад.

— Держись! — сказал капитан Фальконер.

Он положил руку с отсутствующими пальцами на высокий рычаг.

— Кабельная связь Боудена непосредственно с турбинным отделением. Такой же кабель, как в гибких тормозах велосипедов. Могу увеличить скорость с мостика, не обращаясь в машинное отделение. Как дроссель в вашем автомобиле.

— Идея Аласдера? — спросил Белл.

— Нет, моя. Идеи Аласдера вы еще почувствуете.

14

Нос «Динамо» поднялся над водой, и Белл схватился за поручень. Шум моря и ветра невероятно усилился. Пена била в стеклянный экран. Капитан Фальконер включил установленный на носу прожектор, и стала ясна причина узости корпуса. При свете прожектора были видны восьмифутовые волны, несущиеся со скоростью пятьдесят узлов. Корпус любой другой формы просто разбился бы при столкновении с этими волнами.

— Водили что-нибудь так быстро? — крикнул Фальконер.

— Только свой локомобиль.

— Хотите попробовать? — небрежно спросил Фальконер.

Исаак Белл схватился за рычаги.

— Обходите большие волны, — посоветовал Фальконер. — Если утопите нос, девять винтов утащат нас на дно.

Управление оказалось на удивление простым. Легким движением Беллу удавалось поворачивать стофутовую яхту вправо и влево. Он уклонялся от больших волн и начинал чувствовать, как послушен корабль. Через полчаса они оказались в двадцати пяти милях от суши.

Белл увидел впереди блеск. В ночи послышался глухой рокот.

— Это орудия?

— Двенадцатидюймовые, — сказал Фальконер. — Видите вспышки?

Впереди темноту пронзило оранжево-красное пламя.

— А более высокие звуки — шести- и восьмидюймовые. Мы на Атлантическом испытательном полигоне Сэнди-Хук.

— На самом полигоне? Когда стреляют?

— Мышка играет, когда кошка гуляет. Пока высшее командование плывет вокруг Земли с Великим белым флотом, мои ребята учатся своему делу.

В небо уперся мощный луч.

— Испытания прожекторов, — сказал Фальконер. — Линкоры охотятся за эсминцами, эсминцы ищут линкоры.

— Смотрите. Вот о чем я вам говорил. Это «Нью-Гэмпшир». Когда флот вышел, он еще не был принят. Приемка только что закончилась. Смотрите, что у него на баке.

Прожектор осветил волны, заливающие нос линкора и передние орудия.

— Даже при легком волнении орудия заливает. Пушки под водой! Я же говорил: перекрасить легче всего. Нам нужен более высокий надводный борт и расширенный шкафут. У наших новейших кораблей таранный нос, будто мы собираемся воевать с финикийцами!

Белл видел, как волна ударилась о якорную площадку корабля и разбилась на множество брызг.

— Теперь смотрите, как он качается. Видите, броневой пояс поднимается?.. Теперь смотрите, как он погружается, когда корабль опускается на волне. Если мы не увеличим броневой пояс, чтобы защищать низ корабля при качке, враг сможет посылать малых ребят с игрушечными ружьями и топить наши корабли.

Прожектор повернулся в их сторону, проткнув темноту словно гневным белым пальцем.

— Очки!

Белл вовремя успел защитить глаза темными очками. Еще миг, и свет, заливший «Динамо», ослепил бы его. В темных очках он видел, как при свете дня.

— Прожектора — такое же мощное оружие, как большие пушки, — сказал Фальконер. — Все люди на мостике теряют ориентацию, а марсовые просто слепнут.

— Почему они нацелились на нас?

— Такая игра. Они пытаются поймать меня. Отличная тренировка. Хотя, если уж они тебя поймали, избавиться от них невозможно.

— Правда? Держитесь, капитан!

Белл дернул назад рукоятку. «Динамо» остановилась, словно уперлась в стену. Луч прожектора переместился вперед, туда, куда они двигались. Белл обеими руками повернул руль. Луч прожектора возвращался к ним. Белл резко повернул яхту, дождался, пока винты погрузились в воду, и послал корабль вперед.

В дымовой трубе блеснул огонь. «Динамо» взвилась, как ракета в День независимости, и прожектор снова переместился в неверном направлении.

— Ладно, капитан, вы показали мне почему. Но еще не показали что.

— Курс на Бруклинскую военную верфь!

* * *

Когда «Динамо» вошла в Ист-ривер, рассвет уже тронул вершины башен Бруклинского моста. Белл по-прежнему был у руля, он провел яхту под мостом и повернул направо, к верфи. С воды он видел много строящихся кораблей на стапелях и в сухих доках. Фальконер указал на самый северный стапель, изолированный от остальных. В голосовую трубу он приказал машинному отделению остановить винты. Прилив был слабый. «Динамо» по инерции подошла к началу стапеля, где рельсы уходили в воду. Над ними нависал гигантский корпус, частично обшитый плитами брони.

— Вот Корпус 44, мистер Белл.

Исаак Белл упивался благородным зрелищем. Хоть каркас еще ждал брони, в этом летящем носу было величие, нетерпение спуститься в воду и обещание неограниченной мощи.

— Имейте в виду: официально этого корабля не существует.

— Как можно спрятать шестисотфутовый корабль?

— Внешне он напоминает корпус, одобренный конгрессом, — ответил капитан Фальконер, еле заметно подмигнув. — Но на самом деле от киля до клотика корабль набит новыми идеями. У него новейшие турбины, новейшие орудия, самая современная защита от торпед и управление огнем. Но, главное, корабль спроектирован так, чтобы продолжать его совершенствовать, менять старое на новое. Корпус 44 не просто корабль. Он прообраз целого класса кораблей, которые еще предстоит построить, источник вдохновения для создания все более новых, более мощных супердредноутов.

Фальконер сделал выразительную паузу. А потом сказал сурово и мрачно:

— Вот почему Корпус 44 стал целью всех иностранных шпионов.

Исаак Белл холодно взглянул на капитана Фальконера.

— Это вас удивляет?

Беллу надоело ходить вокруг да около. Как ни величествен был новый корпус, как ни славно вести яхту на скорости пятьдесят узлов, он предпочел бы в эту ночь прочесывать Адскую кухню в поисках убийцы Аласдера Макдональда.

Фальконер услышал холод в голосе Белла.

— Конечно, — согласился он, — все шпионят друг за другом. Любое государство со своей верфью и достаточными средствами платит шпионам, охотящимся за сведениями о кораблях. Как далеко ушли вперед друзья и враги в орудиях, броне и скорости? Какое новое изобретение сделает наши дредноуты уязвимыми? У каких пушек больше дальность стрельбы? Чьи торпеды способны пройти дальше всех? Чьи двигатели мощнее, а броня крепче?

— Вопросы жизненно важные, — согласился Белл. — И совершенно нормально — даже для невоюющих государств — искать на них ответы.

— Нет, не нормально, — возразил Фальконер. — И уж конечно невоюющие государства не должны идти на саботаж.

— Постойте-ка! Саботаж? В этих убийствах нет признаков саботажа — нет разрушений, за возможным исключением взрыва домны в Бетлехеме.

— Нет, разрушения есть, и страшные. Ужасные разрушения. Я сказал «саботаж» и имел в виду именно саботаж.

— Зачем шпиону убивать, если убийство несомненно привлечет внимание к его шпионажу?

— Меня они тоже обманули, — сказал капитан Фальконер. — Я думал, Арти Ленгнер взял взятку и покончил с собой из чувства вины. Потом я подумал: как ужасно, что бедный молодой Гровер Лейквуд упал и разбил голову. Но потом убили Аласдера Макдональда. И я понял, что это саботаж. Да разве сам он не понял этого? Разве не прошептал: «Корпус 44»?

— Как я вам сказал, — согласился Белл.

— Неужели вы не понимаете, Белл? Они саботируют строительство Корпуса 44, убивая умы. Они убивают умы, занятые созданием жизненно важной начинки военного корабля: орудий, брони, двигателей. Смотрите глубже стали и броневых плит. Корпус 44 — это мозг тех, кто продолжает его создавать, и тех, кто умер. Убивая умы, саботажники убивают нерожденные мысли и новые идеи. Убивая наши умы, они саботируют создание кораблей.

— Понимаю, — задумчиво кивнул Белл. — Они саботируют работу над еще не спущенными на воду кораблями.

— Или даже теми, которые только задуманы.

— Кого вы подозреваете?

— Японскую империю.

Белл сразу вспомнил рассказ старика Джона Эддингтона о японце, которого тот видел на Вашингтонской военной верфи. Но спросил:

— А почему японцы?

— Я их знаю, — ответил Фальконер. — Хорошо знаю. Служил офицером-наблюдателем на борту флагманского корабля адмирала Микасы, когда он уничтожил в битве в проливе Цусима русский флот — это был самый крупный морской бой с разгрома Нельсоном французов при Трафальгаре. У него были современные корабли, а экипажи действовали, как машины. Мне нравятся японцы, я восхищаюсь ими. Но они честолюбивы. Попомните мои слова: мы будем воевать с ними за Тихий океан.

Белл сказал:

— Убийцы Аласдера Макдональда были вооружены «мессер»-бабочками, изготовленными фирмой «Бонтген и Сабин» в Золингене, в Германии. Разве Германия не главный конкурент в гонке дредноутов?

— Германия одержима английским флотом. Немцы будут отчаянно биться за Северное море, и Англия никогда не выпустит их в Атлантический океан. Тихий океан наш. Японцам он тоже необходим. Они, как и мы, строят корабли для далеких походов в Тихом океане. Придет день, когда мы будем сражаться с ними от Калифорнии до Токио. И, насколько нам известно, если этим летом Великий белый флот подойдет к их островам, японцы нападут на него.

— Я видел заголовки, — сказал Белл с сухой улыбкой. — В тех же газетах, что разжигали войну с Испанией.

— Испания — пара пустяков, — возразил Фальконер. — Спотыкающийся реликт Старого Света: Японцы из нового мира — как мы. Они уже заложили «Сацума», крупнейший в мире дредноут. Они выпускают собственные турбины Браун-Кёртиса. И покупают новейшие подводные лодки Холланда у «Электрик боут».

— Тем не менее в начале следствия нужно действовать без предубеждения. В гонке дредноутов саботажники могут служить любому государству.

— Следствие не мое дело, мистер Белл. Знаю только, что мой Корпус 44 нуждается в сообразительном человеке, который бы обеспечил его безопасность.

— Но ведь флот расследует…

Фальконер перебил, саркастически фыркнув:

— Флот все еще изучает отчеты о том, как линкор «Майами» затонул у берегов Гаваны в 1898 году.

— Тогда секретная служба…

— Секретная служба по горло занята защитой валюты и президента Рузвельта от умалишенных вроде того, что застрел Маккинли. А Министерству юстиции требуются годы, чтобы создать национальное бюро расследований. Наш корабль не может ждать! Черт возьми, Белл, Корпус 44 нуждается в оснастке, а потом поднимет пары и выйдет в море.

К этому времени Белл понимал, что особый инспектор по стрельбе в цель — человек увлекающийся и способный ошибаться. Но истинно верующий.

— Как евангелист, — сказал он, — Герой Сантьяго побьет Билли Санди.[22]

— Виновен, — признался Фальконер с улыбкой опытного спорщика. — Как вы думаете, Джо Ван Дорн разрешит вам заняться этой работой?

Белл посмотрел на каркас Корпуса 44, поднимающийся над стапелем. В эту минуту громкий свисток возвестил начало рабочего дня на верфи. Загремели паровые краны. Сотни, потом тысячи людей поднялись на строящийся корабль. Через несколько минут, как стая светлячков, полетели раскаленные заклепки и корабль загремел от грохота молотов. Это зрелище, эти звуки заставили Белла вспомнить, как Аласдер Макдональд горевал о своем покойном друге Чаде Гордоне: «Ужасная катастрофа. Шестеро парней сгорели заживо: Чад и пятеро его рабочих».

И, словно падающая звезда унесла последние остатки ночной темноты, Исаак Белл увидел, каким будет могучий дредноут — гордость живых и памятник погибшим.

— Будет странно, если Джо Ван Дорн не прикажет мне этим заняться. А если не прикажет, я займусь сам.

БРОНИРОВАННЫЕ ГРОБЫ

15

21 апреля 1908 года

Нью-Йорк

Шпион пригласил немца Ганса в Нью-Йорк, в подвал под рестораном «Биргартен» на углу Второй авеню и Пятидесятой улицы. В холодный ручей, протекающий через подвал, были наполовину погружены бочки с вином. Каменные стены отражали мелодичное журчание текущей воды. Они сидели лицом к лицу за круглым деревянным столом, освещенным единственной лампой.

— Мы планируем будущее, в котором есть не только горящие остатки пасторального Манхэттена, — заметил шпион, оценивая реакцию Ганса.

Немец, который как будто нанес немалый ущерб запасам рейнского вина, казался более мрачным, чем обычно. Вопрос в том, может ли он еще быть полезен или чересчур пропитался вином и угрызениями совести.

— Mein Freund! — Шпион смерил Ганса повелительным взглядом. — Вы готовы продолжать службу Фатерлянду?

Немец заметно распрямился.

— Конечно.

Шпион скрыл улыбку облегчения. Если внимательно прислушаться, можно по-прежнему услышать, как Ганса щелкает каблуками, словно марионетка.

— Мне кажется, у вас большой опыт работы на верфи?

— «Нептун Шиффварфт унд Машиненфабрик», — гордо ответил Ганс, очевидно, польщенный тем, что шпион это помнит. — В Ростоке. На самой современной верфи.

— Американская «самая современная верфь» — в Камдене, Нью-Джерси. Думаю, вам следует отправиться в Камден. Вы быстро освоитесь в этом городе. У меня можете получить все, в чем нуждаетесь: деньги, взрывчатку, поддельное удостоверение личности, пропуск на верфь.

— Зачем, mein Herr?

— Чтобы отправить послание американскому конгрессу. Пусть в конгрессе задумаются: может, их флот не годится для нынешних времен.

— Не понимаю.

— Американцы собираются спустить на воду первый корабль, вооруженный орудиями одного калибра.

— «Мичиган». Да, я читал в газетах.

— С вашим опытом вы понимаете, что успешный спуск с земли на воду шестнадцатитысячетонного корпуса требует уравновешивания трех мощных сил: тяготения, натяжения при движении по стапелю и особой плавучести кормы. Верно?

— Да, mein Herr.

— Несколько секунд в начале спуска, когда придут в движение киль и трюмные блоки, а последние опоры отпадут, корабль удерживают только стенки дока.

— Это так.

— И я спрашиваю вас, может ли стратегически расположенный заряд динамита, взорванный точно в нужный момент, когда корабль начинает скользить по стапелю, разрушить этот стапель и опрокинуть «Мичиган» на землю, вместо того чтобы он спустился в воду?

Глаза Ганса загорелись от такой возможности.

Шпион позволил немцу мысленно увидеть сокрушающее падение шестнадцатитысячетонного корпуса, валящегося набок. Потом сказал:

— Вид лежащего на боку пятисотфутового дредноута произведет впечатление на флот Соединенных Штатов. И окончательно уничтожит репутацию флота в конгрессе, который и так неохотно отпускает деньги на строительство новых кораблей.

— Да, mein Herr.

— Сделайте это.

* * *

Командор Томми Томпсон внимательно слушал, как Брайан О'Ши, Глазник, излагает план посылки его партнеров из Хип Синг в Сан-Франциско, когда в салун на Тридцать девятой улице вбежал мальчишка с запиской от Ледяного Уикса.

Командор прочел записку.

— Он предлагает убить ван дорна.

— Случайно не говорит, как именно?

— Наверно, все еще обдумывает, — рассмеялся Томми и передал записку Глазнику.

«Необычно, — подумал он. — Мы возобновили свое прежнее партнерство». Глазник заходил не часто. Это был всего лишь третий его визит после тех пяти тысяч долларов. И он не требовал своей доли — удивительно! Напротив, Глазник дал Томми взаймы, чтобы под узлом надземной железной дороги на Пятьдесят третьей улице открыть новое игровое заведение, и оно уже приносило хороший доход. Если добавить сделку с Хип Синг, дела идут хорошо. К тому же, разговаривая с Глазником, Томми обнаружил, что доверяет ему. Конечно, господь свидетель, не свою жизнь. Даже за все его деньги. Но он доверяет здравомыслию Глазника, как в прошлом, когда они были мальчишками.

— Как думаешь? — спросил он. — Можно ему поручить это?

О'Ши пригладил усики. Сунул большой палец под жилет. Посидел неподвижно, как каменный, вытянув ноги, зарыв каблуки в опилки, а когда заговорил — смотрел на них, как будто обращался к своим модным туфлям.

— Уикс устал прятаться. Хочет вернуться домой из своего убежища. Оно, вероятно, в Бруклине. Но он боится, что ты его убьешь.

— Боится, что я убью его по твоему приказу, — язвительно поправил Томми. — А ты прикажешь.

— Уже приказал, — ответил Глазник О'Ши. — Твой так называемый Ледяной…

— Мой так называемый Ледяной! — возмущенно повторил Томми.

— Да, твой так называемый Ледяной, которого ты, получив пять тысяч долларов, отправил в Камден и который совершил убийство на глазах свидетеля — и какого свидетеля? Детектива из «Агентства Ван Дорна», матерь божья! И когда ван дорны схватят его — а мы знаем, что они его схватят, — или копы задержат его за другое преступление, Ван Дорн спросит: «Кто велел тебе убить?» И Уикс ответит: «Томми Томпсон и его старый приятель Глазник О'Ши, которого все считали мертвым, а он жив».

О'Ши оторвал взгляд от своей обуви, посмотрел с неопределенным выражением и добавил:

— Откровенно говоря, если бы я не настаивал, ты бы не стал его убивать. У тебя больше причин бояться, чем у меня. Я могу исчезнуть, как уже делал. А ты застрял здесь. Все знают, где найти Командора — на Тридцать девятой, в салуне Командора Томми, а вскоре всем станет известно и о твоем новом заведении на Пятьдесят девятой. Не забудь, ван дорны — это не копы. Нельзя им заплатить, чтобы они посмотрели в другую сторону. Не через ствол пистолета.

— Так что скажешь о предложении Уикса убить свидетеля?

Глазник О'Ши сделал вид, что обдумывает ответ.

— Думаю, Уикс смел. Умен. Практичен. Может, у него припрятан козырь. Если нет, у него мания величия.

Босс банды «гоферов» мигнул.

— Что это значит?

— Мания величия? Это значит, что Уиксу очень повезет, если он выпутается. Но если ему удастся убить ван дорна, твоим неприятностям конец.

— Ледяной серьезный парень, — с надеждой сказал Томми. — И умный.

О'Ши пожал плечами.

— Ну, если немного повезет… как знать? В любом случае, что мы теряем? Скажи ему, чтобы не тянул.

Томпсон написал шифрованный ответ на обороте записки Уикса и позвал мальчишку.

— Иди сюда, паршивец! Отнеси туда, где прячется эта свинья.

О'Ши поражался глубине глупости Томми. Если Уиксу удастся убить ван дорна — а это не просто ван дорн, а знаменитый смертельно опасный старший дознаватель Исаак Белл, — Ледяной Уикс станет героем Адской кухни и главным кандидатом в главари «гоферов». Как же удивится Томми, когда Уикс всадит ему под ребро заточку!

Глупость Томми напомнила О'Ши русский флот в русско-японской войне. Бестолков, как Балтийский флот, чьи старомодные корабли и замшелая тактика столкнулись с современным японским флотом. Эй, дно Цусимского пролива, мы идем к тебе!

— Давай к делу, Томми, — к путешествию твоих китайцев в Сан-Франциско.

— Это не мои китайцы. Они из Хип Синг.

— Узнай, сколько денег потребуется, чтобы они стали твоими китайцами.

— А с чего ты взял, что они захотят отправиться в Сан-Франциско? — спросил Томми. Главарь банды «гоферов» не мог понять, что нужно О'Ши.

— Они китайцы, — ответил О'Ши. — За деньги сделают что угодно.

— Не возражаешь, если я спрошу, сколько ты сможешь заплатить?

— Сколько угодно. Но если ты еще раз спросишь о чем-то, кроме конкретной цены, я буду рассматривать это как начало войны.

Командор Томми сменил тему.

— Любопытно, что за козырь у Ледяного.

ЭТО СМЕРТЕЛЬНО ОПАСНАЯ ЗМЕЯ

ЕЕ ЯДОМ ЛЕЧАТ ДУШЕВНОБОЛЬНЫХ

ЯД ИЗ ЕЕ КОПЬЕОБРАЗНОЙ ГОЛОВЫ

УБИВАЕТ БЫКА ЗА ПЯТЬ МИНУТ

Lachesis muta, которую индейцы Бразилии

называют «внезапная смерть»

Ветер сорвал газету со стенда у Вашингтон-парка, как раз когда бруклинский игрок в начале восьмого иннинга резко ударил битой. Ледяной Уикс смотрел, как мяч летит над полем, мимо Уилтса на насыпи, мимо Сеймура в центре, прямиком туда, где он прятался — переодетый нищим помощником водопроводчика, в тусклой поношенной одежде, без манжет и без воротника, на траве за центром поля, где он не мог попасться на глаза болельщикам из Нью-Йорка.

Если Ледяной способен что-нибудь любить, так это бейсбол. Но он не мог рисковать, появившись на утреннем матче в Нью-Йорке на Поло-Граундз, поэтому пришлось обойтись Бруклином, где его никто не знал. Его любимые «Гиганты» избивали жалких «Супербасов». «Гиганты» вели, холодный ветер, уносящий пепел, шляпы и газеты, никак не сказался на броске Уилтса. Его броски с левой руки на протяжении всего матча изводили бруклинских бьющих, и к восьмому иннингу счет уже был четыре к одному.

Над головой пролетела газета, и ледяные голубые глаза Уилкса остановились на заголовке.

ЯД ИЗ ЕЕ КОПЬЕОБРАЗНОЙ ГОЛОВЫ

УБИВАЕТ БЫКА ЗА ПЯТЬ МИНУТ

Он вскочил с травы и поймал газету.

Забыв об игре, он стал читать, водя по строчкам грязным пальцем. То, что Уилкс умел читать, ставило его выше большинства членов банды. Ежедневные газеты Нью-Йорка изобиловали возможностями. Светская хроника сообщала, когда богачи отправлялись в Ньюпорт или в Европу, оставляя свои дома без присмотра. Торговые новости позволяли узнать о новых товарах, которые можно украсть в порту или на запасных путях к Одиннадцатой авеню. Театральные обзоры служили руководством для карманников, а некрологи — обещанием пустых квартир.

Охваченный надеждой, он прочел каждое слово в статье о змее, потом снова перечитал статью. Ему начинает везти. Змея поможет ему восстановить ущерб от худшего исхода дела: в Камдене в тот вечер, когда они убили шотландца, оказался детектив Ван Дорна Исаак Белл.

Копьеголовая гадюка из Бразилии, самая смертоносная из всех известных змей, будет выставлена завтра вечером в Академии патологии на ежемесячном заседании в отеле «Камберленд» на углу Пятьдесят четвертой улицы и Бродвея.

В газете говорилось, что костоправы интересуются змеей, потому что сыворотка из ее яда используется при лечении душевных болезней и болезней мозга.

Ледяной знал отель «Камберленд».

Двенадцатиэтажный отель первого класса, который реклама представляет «штаб-квартирой всех окончивших колледж». Это да еще плата за ночь в два пятьдесят должны были не допустить сюда отбросы общества. Но Уикс был уверен, что сможет одеться как выпускник колледжа благодаря своему второму преимуществу перед обычными гангстерами. Он был настоящим американцем только наполовину. Большинство «гоферов» ирландцы, а у него только мать ирландка. Когда он встретился с отцом, Старик рассказал ему, что Уилксы англичане, которые высадились тут еще до «Мейфлауэра». Почему бы ему, правильно одевшись, не зайти в вестибюль отеля так, будто тут ему самое место?

Он решил, что можно обойти детективов отеля, используя коридорного. Уикс думал про Джимми Кларка, который подрабатывал, продавая кокаин для одного аптекаря с Сорок девятой улицы. С тех пор как закон объявил распространение кокаина, не предназначенного врачом, преступлением, этот бизнес стал очень рискованным.

После того как яд попадет в организм, человек живет одну-две минуты. Яд гадюки парализует работу сердца, и жертва костенеет и становится черной.

План у него уже был. Скрываясь, он не бездействовал. Узнав, где ночует Исаак Белл, когда бывает в Нью-Йорке, он помог одной прачке устроиться на работу в «Йельский клуб», рассчитывая на то, что она сможет провести его в номер детектива.

Дженни Салливан только что сошла с корабля из Ирландии, в долгах за проезд как в шелках. Уикс выплатил ее долги, рассчитывая заставить Дженни работать на простынях, а не только гладить их. Но после Камдена он уговорил людей, которые были ему обязаны, сделать ему большое одолжение — устроить Дженни на работу в клуб Белла. Тогда он и написал Командору Томми, предлагая убить детектива. Но пока не набрался смелости спрятаться под кроватью Белла с пистолетом и разобраться с ним, как мужчина с мужчиной.

Уикс был достаточно крепким парнем, чтобы ножом выковырять из плеча пулю Белла калибра.380: ему не хотелось, чтобы какой-нибудь пьяница-врач или повитуха выдали бы Томми Томпсону его убежище. Достаточно крепким, чтобы, желая предотвратить заражение, залить рану спиртом. Но он видел Белла в работе: Белл лучше его, ловчей, тяжелее, быстрее и лучше вооружен. Никакой пьяница с ним не справится.

Лучше натравить на Белла «внезапную смерть». В газете сообщалось, что куратор серпентария в зоопарке Бронкса доставит животное в ящике из толстого стекла.

«Змея не сможет выбраться оттуда», — пообещал куратор врачам Общества патологии, приглашая их взглянуть на животное.

Уикс решил, что ящик из толстого стекла, достаточно большой, чтобы вместить четырехфутовую змею, для него, с дыркой от пули в плече, слишком тяжел, не унести. А если он выронит ящик и стекло разобьется, только уноси ноги! Тогда рана в плече будет наименьшей из его проблем. Нужна помощь. Но парни, которым он мог бы доверять, оба мертвы: их застрелил шустрый детектив Ван Дорна.

Если он попробует уговорить кого-нибудь тащить ящик, Томми Томпсону сразу донесут, что Уикс вернулся в город. Все равно что связать себе руки и прыгнуть в реку. Избавить Томми от хлопот. Ведь не нужно много мозгов, чтобы сообразить, что этот тип, Глазник О'Ши, прикажет Томми убить того, кого видел детектив, когда этот человек убивал по приказу О'Ши. Уикс может клясться, пока не посинеет, что никогда не пикнет. О'Ши и Томми все равно убьют его. Просто ради безопасности.

Но по крайней мере Томми ответил, что одобряет убийство Исаака Белла. Конечно, он не предложил помочь. И без слов ясно было, что если у Томми и О'Ши будет возможность убить Уикса раньше, чем он прикончит Белла, они ждать не станут.

Уилкс ударил в девятку, Бридуэлл удвоил. Когда кончился девятый иннинг, у Нью-Йорка было еще две пробежки, а у Бруклина ни одной; Уикс бросился на станцию надземки на Пятой авеню с отчетливым планом, как перевезти змею в «Йельский клуб».

Нужен костюм «человека из колледжа», чемодан, оконное стекло, коридорный с тележкой и маршрут к щиту с пробками.

16

— Кто этот офицер? — спросил Белл у сыщика из службы личной безопасности, отвечавшего за охрану мастерской Фарли Кента на Бруклинской военной верфи.

— Не знаю, мистер Белл.

— Как он сюда попал?

— Сказал пароль.

Служба личной безопасности Ван Дорна снабдила всех работавших над Корпусом 44 паролем. Миновав охраняемые морскими пехотинцами ворота, посетитель все равно должен был доказать, что его ждет, к кому он, по его утверждениям, идет.

— Где мистер Кент?

— Они все в испытательной лаборатории, занимаются моделью мачты, — ответил сыщик, показывая на закрытую дверь, ведущую в лабораторию. — Что-то не так, мистер Белл?

— Три обстоятельства, — резко ответил Белл. — Фарли Кента здесь нет, значит, он не ждал этого офицера. С тех пор как я вошел, офицер изучает чертежи Кента. И, на случай если вы не заметили, он в мундире царского флота.

— Да эти синие мундиры все одинаковые, — ответил сыщик, напомнив Беллу, что мало кому из парней хватает ума и инициативы, чтобы стать настоящим детективом Ван Дорна. — К тому же он отдает им свернутые чертежи, как все прочие. Хотите, чтобы я его о чем-нибудь спросил, мистер Белл?

— Я сам это сделаю. А когда в следующий раз войдет кто-то неожиданный, считайте, что это неприятность, пока не убедитесь в противном.

Белл прошел по мастерской, уставленной чертежными столами, за которыми обычно работали строители, сейчас занятые испытанием мачты. Человек в мундире русского моряка был так поглощен изучением чертежей Кента, что выронил несколько свернутых, которые держал под мышкой, когда Белл обратился к нему:

— Доброе утро, сэр.

— Я не слышал, как вы подошли, — ответил офицер с сильным русским акцентом и наклонился, подбирая чертежи.

— Могу я узнать ваше имя?

— Меня зовут Владимир Иванович Юркевич, я мичман русского императорского флота его величества царя Николая. С кем имею честь…

— У вас назначена здесь встреча, мичман Юркевич?

Русский, который был так молод, что едва ли нуждался в бритье, наклонил голову.

— К сожалению, нет. Я надеюсь познакомиться с мистером Фарли Кентом.

— Мистер Кент вас знает?

— Еще нет, сэр.

— Как же вы сюда попали?

Юркевич обезоруживающе улыбнулся.

— Благодаря безупречному поведению, безупречному мундиру и четкому приветствию.

Исаак Белл не улыбнулся в ответ.

— Это могло помочь вам миновать морских пехотинцев у ворот. Но где вы взяли пароль, чтобы войти в мастерскую Кента?

— В питейном заведении за воротами я встретил морского офицера. Он сообщил мне пароль.

Белл подозвал сыщика из службы личной безопасности.

— До моего возвращения лейтенант Юркевич будет сидеть на стуле, не прикасаясь к чертежам. — Лейтенанту Юркевичу он сказал: — Этот человек способен свалить вас на пол. Делайте то, что он скажет.

Потом прошел по мастерской и открыл дверь испытательной лаборатории.

Десяток работников Кента окружили десятифутовую модель мачты дредноута. Молодые кораблестроители держали в руках ножницы для резки проволоки, микрометры, линейки, бумагу с записями и измерительные рулетки. Круглая модель, стоявшая на тележке, была изготовлена из проволоки, которая по спирали поднималась от основания к вершине в направлении против часовой стрелки; через равные промежутки она была закреплена горизонтальными кольцами. Она представляла в миниатюре изготовленную из легких труб стодвадцатифутовую мачту дредноута, точная во всех деталях, чтобы можно было измерять нагрузку на кольца, электрические провода и голосовую трубу, связывающие мачту и рубку управления огнем, и крошечные лестницы внутри конструкции.

Двое помощников Кента держали веревки, привязанные к противоположным краям основания. От стен к верхушке протянули измерительную ленту. Один из кораблестроителей, стоя на стремянке, внимательно наблюдал за лестницей. Фарли Кент сказал:

— Залп левым бортом. Огонь!

Тот, кто стоял слева от основания, дернул веревку, а тот, кто стоял на лестнице, измерил отклонение мачты.

— Шесть дюймов! — сказал он. Данные были записаны.

— В масштабе двадцать к одному это означает шесть футов, — сказал Кент. — Марсовым нужно крепко держаться, когда корабль стреляет из главного калибра. С другой стороны, мачта на треножнике будет весить сто тонн, а наша — меньше двадцати; это огромная экономия. Хорошо, теперь измерим, как она держится после нескольких попаданий.

Размахивая ножницами, он перерезал наобум два спиральных витка и одно горизонтальное кольцо.

— Готовы!

— Погодите!

Тот, что стоял на лестнице, спрыгнул и поставил в корзину на верху мачты куклу — краснощекого моряка в соломенной шляпе.

В испытательной лаборатории зазвучал смех; Кент смеялся громче всех.

— Залп правым бортом. Огонь!

Дернули за веревку, верхушка мачты резко наклонилась, и кукла вылетела.

Белл подхватил ее.

— Мистер Кент, могу я поговорить с вами минуту?

— В чем дело? — спросил Кент, перерезая еще одну вертикальную проволоку. Его помощники внимательно следили за поведением мачты.

— Возможно, мы поймали нашего первого шпиона, — тихо сказал Белл. — Нельзя ли пройти со мной?

Мичман Юркевич вскочил со стула, прежде чем ему помешал сыщик, и схватил Кента за руку.

— Для меня это знакомство честь, большая честь!

— Кто вы такой?

— Юркевич. Из Санкт-Петербурга.

— Штаб военно-морского флота?

— Конечно, сэр. Балтийская верфь.

Кент спросил:

— Правда ли, что Россия строит пять броненосцев, превосходящих размерами корабль его величества «Дредноут»?

Юркевич пожал плечами.

— Мы надеемся получить супердредноуты, но, возможно, Дума скажет нет. Слишком дорого.

— Что вы здесь делаете?

— Идея заключалась в том, чтобы встретиться с легендарным Фарли Кентом.

— Вы приехали издалека, чтобы увидеться со мной?

— Чтобы показать вам. Посмотрите. — Юркевич развернул свои чертежи на столе Кента. — Что скажете? Это усовершенствует форму корпуса?

Пока Фарли Кент изучал чертежи Юркевича, Белл отвел русского офицера в сторону и скал:

— Пожалуйста, опишите морского офицера, который сообщил вам пароль.

— Мужчина среднего роста в темном костюме. Примерно ваш ровесник — лет тридцати. Очень аккуратный, подтянутый. Усы толщиной в карандаш. Очень… как это сказать — точный.

— Темный костюм. Не мундир?

— В штатском.

— Как вы узнали, что он морской офицер?

— Он так сказал.

Строгое лицо Белла помрачнело. Он холодно спросил:

— Когда и где вы предполагаете снова с ним встретиться?

— Не понимаю.

— Вы наверняка пообещали ему рассказать обо всем, что здесь увидите.

— Нет. Я его не знаю. Как я его найду?

— Мичман Юркевич, я с трудом верю в ваш рассказ. И не думаю, что вашей карьере в царском флоте поможет, если я вышлю вас из Соединенных Штатов как шпиона?

— Шпион? — возмутился Юркевич. — Нет!

— Перестаньте водить меня за нос и расскажите, как получили пароль.

— Шпион? — повторил русский. — Я не шпион.

Прежде чем Белл сумел что-то сказать, заговорил Фарли Кент.

— Ему не нужно у нас шпионить.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что это мы должны шпионить за ним.

— О чем вы говорите, мистер Кент?

— Усовершенствованный корпус корабля мичмана Юркевича гораздо лучше, чем выглядит. — Он начал показывать различные особенности прекрасно начерченного дредноута. — На первый взгляд он в средней части кажется неуклюжим, даже толстым, и необычно тонким на носу и на корме. Можно сказать, похож на корову. На самом деле это гениально. Это позволяет усилить защиту дредноута от торпед в районе машинного отделения и арсенала, усилить вооружение и увеличить запасы угля, хотя корабль развивает большую скорость.

Он пожал Юркевичу руку.

— Гениально, сэр. Я бы использовал это, но никогда не смогу получить одобрение ретроградов из Бюро строительства кораблей. Вы на двадцать лет опережаете наше время.

— Спасибо, сэр, спасибо. Слышать такое от Фарли Кента — большая честь.

— И скажу вам кое-что еще, — продолжал Кент, — хотя подозреваю, что вы и сами уже подумали об этом. Ваш корпус подойдет для великолепного пассажирского лайнера — североамериканской борзой, которая обгонит «Лузитанию» и «Мавританию».

— Когда-нибудь, — улыбнулся Юркевич. — Если не будет войны.

Кент пригласил Юркевича пообедать вместе со своим штатом, и они принялись обсуждать только что объявленное начало строительства лайнеров «Уайт стар лайн»[23]«Олимпик» и «Титаник».

— Восемьсот сорок футов! — восхищался Кент, на что русский ответил:

— Я думаю о тысяче футов.

Белл поверил, что русский кораблестроитель хотел только поговорить со знаменитым Фарли Кентом. Но не поверил, что так называемый офицер, который обратился к Юркевичу в баре на Сэнд-стрит, был моряком.

Почему он сообщил русскому пароль, не требуя отчета о чертежах Кента? Как догадался обратиться к русскому? Ответ вызывал ужас. Шпион — «саботажник умов», как называл его Фальконер, — знал, на кого нацелиться в гонке дредноутов.

— Иностранные шпионы — дело для нас новое, — сказал Джозеф Ван Дорн. Босс взволнованно пыхтел сигарой в главной гостиной «Рейлроуд-клаб» на двадцать втором этаже вокзала «Хадсон терминал», ожидая поезда до Вашингтона.

— Мы охотимся на убийц, — мрачно возразил Белл. — Каковы бы ни были их побуждения, они прежде всего преступники.

— Тем не менее мы принимаем решения в незнакомой нам области.

Белл сказал:

— Я попросил парней из аналитического отдела составить список иностранных дипломатов, военных атташе и газетных репортеров, которые могут быть двойными шпионами в пользу Англии, Германии, Франции, Италии, России, Японии и Китая.

— Морской министр прислал мне список иностранцев, которых флот подозревает в шпионаже.

— Я прибавлю его к своему, — сказал Белл. — Но я хотел бы, чтобы список просмотрели специалисты и избавили нас от охоты вслепую. У вас ведь есть старый приятель, который может нажать на кое-какие пружины в государственном департаменте?

— Мягко сказано. Каннингс — офицер, который по требованию государственного департамента отправляет морских пехотинцев для боевых операций на суше.

— Он наш человек — и тесно связан с нашими заморскими атташе. Как только он частым гребнем пройдется по нашему списку, я рекомендую следить за подозрительными персонажами в Вашингтоне и Нью-Йорке вблизи верфей и кораблестроительных заводов.

— Потребуется целая армия детективов, а они обходятся дорого, — заметил Ван Дорн.

У Белла был готов ответ.

— Расходы можно списать на укрепление нашей дружбы с Вашингтоном. Правительству должна понравиться возможность опираться на «Агентство Ван Дорна» как на национальную службу со множеством опытных полевых офицеров по всему материку.

Ван Дорн улыбнулся, от этой приятной мысли его рыжие усы встопорщились, как яркое пламя.

— Вдобавок, — нажимал Белл, — я рекомендую всем сотрудникам агентства во всех иммигрантских общинах: немецкой, ирландской, итальянской, китайской — в городах, где есть верфи, прислушиваться к разговорам о шпионаже, о том, что иностранные правительства платят за сведения или саботаж. Гонка дредноутов — дело всех стран.

Ван Дорн с усмешкой задумался над его словами.

— Возможно, нам противостоит не один шпион. Говорю вам: для нас это необычное дело.

— Если не мы, — ответил Белл, — то кто?

17

Дважды за день Ледяной Уикс применил свое умение жестоко избивать, не оставляя никаких следов на тех частях тела, что не прикрыты одеждой. Это мастерство он совершенствовал с молодости, заставляя раскошеливаться продавцов и выбивая долги для акул-ростовщиков. После докеров и возчиков справиться с тощим коридорным и испуганной маленькой прачкой было проще простого. День проходит, боль усиливается. А страх растет.

Джимми Кларк, коридорный из отеля «Камберленд», первую, казалось, бесконечную порцию побоев получил в переулке за аптекой, куда приходил обменять вчерашнюю выручку на вечерний кокаин. Уикс подчеркнул, что нынешние проблемы Джимми ничто в сравнении с тем, что с ним будет, если он не выполнит приказ в точности. Любая промашка сделает это избиение светлым воспоминанием.

Дженни Салливан, помощницу прачки в «Йельском клубе», он перехватил в переулке за полквартала от церкви Успения, куда она шла помолиться об избавлении от долга.

Уикс прекратил бить девушку, когда ее начало рвать от боли. Но ее роль в его плане была так велика, что Уикс пообещал ей, если она сделает, как ей приказано, полностью выплатить ее долг. И когда она, избитая, потащилась на службу, боль и страх смешивались у нее с надеждой. Ей нужно было только постоять у служебного входа клуба в поздний час, когда никого поблизости не будет, и украсть ключ от номера на третьем этаже.

18

Исаак Белл и Марион Морган встретились за обедом в «Ректоре». Дворец омаров славился своим зеркальным зелено-золотым интерьером, роскошными скатертями и салфетками и серебром, вращающейся дверью — первой в Нью-Йорке — и блестящими посетителями не меньше, чем самими омарами. Расположенный на Бродвее, ресторан всего в двух кварталах от конторы Белла в «Никербокере». Белл ждал у входа под гигантской статуей грифона, сверкающего электричеством, и встретил Марион поцелуем.

— Прости, я опоздала. Нужно было переодеться.

— Я тоже опоздал. Только что расстался с Ван Дорном.

— Мне придется соперничать с актрисами с Бродвея, которые здесь обедают.

— Увидев тебя, — заверил Белл, — они кинутся в свои гардеробные и будут ломать голову, что надеть.

Через вращающуюся дверь они прошли в ярко освещенный зал, где было около сотни столиков. Чарлз Ректор дал знак оркестру и торопливо пошел поздороваться с Марион. Музыканты заиграли «Сегодня вечером в старом городе будет жарко» — так называлась первая картина Марион о девушке-детективе, которая помешала злодею спалить город. При этих звуках все женщины задвигались, сверкая бриллиантами, все чрезвычайно дорого одетые мужчины оборачивались, чтобы увидеть Марион. Белл улыбнулся, услышав пробежавший по ресторану восторженный гомон.

— Мисс Морган, — воскликнул Ректор, беря ее руки в свои. — Когда вы в последний раз оказали Ректору честь, вы снимали новости. А теперь все говорят о ваших фильмах.

— Спасибо, мистер Ректор. Я считала, что музыку приберегают для красавиц-актрис.

— Красавицы-актрисы на Бродвее — по десять центов за дюжину. А красавица-режиссер — большая редкость, чем устрицы в августе.

— Это мистер Белл, мой жених.

Ресторатор пожал Беллу руку и радостно сказал:

— Поздравляю, сэр! Не могу представить себе на всем Большом Белом Пути более счастливого джентльмена. Хотите спокойный столик, мисс Морган, или такой, чтобы мир видел вашу красоту?

— Тихий, — решительно ответила Марион, и, когда они сели и заказали «Мумм», сказала Беллу:

— Надо же, он меня помнит.

— Может, читал вчерашнюю «Нью-Йорк таймс», — улыбнулся Белл. Она так радовалась приему, что раскраснелась.

— «Таймс»? О чем ты?

— В прошлое воскресенье газета послала на пасхальное шествие репортера отдела моды.

Он достал из бумажника вырезку и вслух прочел:

— Молодая женщина, прогулявшаяся после чая от Таймс-сквер до шествия на Пятой авеню, вызвала сенсацию. На ней было сиреневое атласное платье и черная шляпа с перьями такого размера, что мужчины вынуждены были отступать в сторону, чтобы дать ей пройти. Это ослепительное создание профланировало к отелю «Сент-Реджис» и удалилось на север в красном локомобиле.

Кстати о красном, у тебя уши горят.

— Какой ужас! Написано так, будто я шла по Пятой авеню в поисках внимания. Все женщины нарядились на Пасху. А я надела это платье только потому, что мадмуазель Дюваль и Кристина поспорили со мной на десять долларов, что мне не хватит решимости в этом выйти.

— Репортер ошиблась. Ты привлекала внимание. Если бы ты его искала, то не уехала бы в красном локомобиле, а дотемна прохаживалась бы взад и вперед по авеню.

Марион протянула руку через стол.

— А ты заметил статью на другой стороне?

Белл перевернул вырезку.

— Lachesis muta? О да. Необыкновенная змея. Источает смертоносный яд и свирепа, как судья, приговаривающий к повешению. Знаешь, отель «Камберленд» всего в десяти кварталах от Бродвея. Если хочешь увидеть змею, ручаюсь, я смогу туда пройти с хорошенькой девушкой под руку.

Марион содрогнулась.

Когда принесли шампанское, Белл поднял свой бокал.

— Боюсь, лучше мистера Ректора мне не сказать. Спасибо, что сделала меня самым счастливым джентльменом на всем Большом Белом Пути.

— Ох, Исаак, я ужасно рада тебя видеть.

Они пили «Мумм» и обсуждали меню. Марион заказала египетскую перепелку, заявив, что никогда не слышала о такой птице, а Белл — омара. Начать же решили с устриц.

— Настоящие «Линнхевенз» из Мэриленда, — заверил их официант. — Крупные и присланы специально для мистера Бриллиантового Джима Брейди.[24] Если позволите порекомендовать, мистер Белл, мистер Брейди обычно после устриц заказывает утку и стейк.

Белл отказался.

Марион через стол взяла его за руку.

— Расскажи о твоей работе. Что держит тебя в Нью-Йорке?

— Занимаемся шпионажем, — негромко, так что за шумом и смехом его не могли расслышать, ответил Белл. — Это связано с международной гонкой дредноутов.

Марион, привыкшая к тому, что он рассказывает ей подробности своих расследований, чтобы самому лучше сформулировать мысли, так же негромко сказала:

— Совсем не то, что ограбления банков.

— Я сказал Джо Ван Дорну: шпионы они или нет, но, если они убивают людей, они прежде всего убийцы и преступники. Во всяком случае Джо попросил поддержки в Вашингтоне и дал мне всю нью-йоркскую контору и карт-бланш отправлять детективов в любые места страны.

— Вероятно, это связано с оружейником, у которого взорвался рояль?

— Мне все больше кажется, что это не самоубийство, а дьявольское убийство, задуманное так, чтобы выглядеть самоубийством. И тем самым опорочить и человека, и всю систему орудий, которую он создавал. Разумеется, обвинение во взятке окрасило все, к чему он имел отношение.

Белл рассказал о своих сомнениях относительно предсмертной записки Ленгнера, о своем убеждении, что нарушитель, которого видел старик Джон Эддисон, на самом деле был японцем. Упомянул о том, что смерти специалистов по броне и по стрельбе в цель были первоначально представлены как несчастные случаи.

Марион спросила:

— Кто-нибудь видел японца на «Бетлехем стал уоркс»?

— Люди, которых я туда отправил, доложили, что видели убегающего человека. Но это был рослый парень. Больше шести футов. Белый. Светловолосый. Свидетели считают его немцем.

— Почему немцем?

— Очевидно потому, что, убегая, он бормотал: «Gott im Himmel!»

Марион скептически подняла бровь.

— Знаю, — сказал Белл. — Мало оснований.

— Видел ли кто-нибудь японца или светловолосого немца с Гровером Лейквудом, который упал с утеса?

— Коронер округа Уэстчестер сказал моему человеку, что никто не видел, как упал Лейквуд. Лейквуд говорил друзьям, что по выходным занимается скалолазанием, и смертельная рана у него на голове признана следствием несчастного случая. Бедняга упал с высоты сто футов. Его похоронили в закрытом гробу.

— Он поднимался один?

— Одна старуха сказала, что незадолго до происшествия видела его с красивой девушкой.

— Не немкой и не японкой? — с улыбкой спросила Марион.

— Рыжей, — улыбнулся в ответ Белл. — Предположительно ирландкой.

— Почему ирландкой?

Белл покачал головой.

— Она напомнила старой даме ее ирландскую служанку. Опять все сомнительно.

— Три различных подозреваемых, — заметила Марион. — Три разные национальности… Конечно, что может быть более общим для всех стран, чем гонка дредноутов?

— Капитан Фальконер склонен винить японцев?

— А ты?

— Нет сомнений, что японцы занимаются шпионажем. Я узнал, что перед русско-японской войной они заслали в русский флот на Дальнем Востоке множество шпионов, которые выдавали себя за маньчжурских слуг и рабочих. И, когда началась война, японцы знали о тактике русских больше, чем сами русские. Но я стараюсь не быть предубежденным. Может оказаться кто угодно.

— Высокий красивый детектив однажды сказал мне, что скептицизм — его наиболее ценное свойство, — согласилась Марион.

— Дело крупное и все разрастается. Работы по строительству дредноутов огромны, вовлечено множество предприятий; один случай, его значение, его связи — все это могло остаться незамеченным, если бы не дочь Ленгнера, которая настаивает, что ее отец не мог покончить с собой. И все равно, если бы ей не удалось добраться до Джо Ван Дорна через своего знакомого, я не стал бы свидетелем убийства бедного Аласдера. Его смерть списали бы на кабацкую драку, и кто знает, сколько еще людей было бы убито, прежде чем мы что-то заподозрили бы.

Белл покачал головой.

— Хватит разговоров. Вот идут устрицы, а нам обоим завтра рано вставать.

— Ты только посмотри на них! — Марион вытащила из раковины огромную устрицу, отправила в рот, позволила ей скользнуть в горло и спросила с улыбкой: — Мисс Ленгнер так красива, как говорят?

— Кто говорит?

— Мадмуазель Дюваль встречалась с ней в Вашингтоне. Очевидно, и на Восточном побережье есть влюбленный в нее мужчина.

— Она прекрасна, — сказал Белл. — Исключительные глаза. Думаю, если бы она не горевала, была бы еще прекрасней.

— Не говори мне, что ты тоже увлекся.

— Дни, когда я мог увлечься, позади, — улыбнулся Белл.

— Ты скучаешь по ним?

— Будь любовь тяготением, я парил бы в невесомости. Что мадмуазель Дюваль делает в Вашингтоне?

— Соблазняет морского министра, чтобы ее наняли снимать фильм о том, как Великий белый флот входит в Золотую бухту Сан-Франциско. По крайней мере таким же манером она получила заказ на съемки отхода флота от Хэмптон-роуд прошлой зимой. Думаю, сейчас она пользуется той же тактикой. А почему ты спрашиваешь?

— Строго между нами, — серьезно сказал Белл, — у мадмуазель Дюваль была долгая любовная связь с капитаном французского флота.

— Конечно! Когда ей хочется быть особенно романтичной, она намекает на «mon Capitaine».

— Mon Capitaine занимается дредноутами — иными словами, этот француз шпион, а она скорее всего работает на него.

— Шпион? Да она такая болтунья и сплетница!

— Морской министр дал Джо Ван Дорну список из двадцати иностранцев, которые в Вашингтоне и Нью-Йорке пытаются добывать сведения в интересах Франции, Англии, Германии, Италии и России. Большинство производят впечатление сплетников и болтунов, но приходится разбираться с каждым.

— Не японцы?

— Их много. Двое из их посольства — морской офицер и военный атташе. И импортер чая, живущий в Сан-Франциско.

— Но что может мадмуазель Дюваль снять во флоте такого, чего не снять нам остальным?

— Съемки могут быть предлогом, чтобы познакомиться с офицерами, которые будут излишне много болтать с привлекательной женщиной. А что значить «нам остальным»?

— Со мной только что связался Престон Уайтвей.

Белл чуть сощурился. Богач Уайтвей унаследовал несколько калифорнийских газет. Он превратил их в мощную желтую газетную сеть и в новостную кинокомпанию, где Марион начинала работу, прежде чем стала снимать популярные кинофильмы.

— Престон попросил меня снять приход Великого белого флота в Сан-Франциско для своего «Пикчер уорлд».

— Газеты Престона уже неделю предсказывают войну с Японией.

— Он напечатает все, лишь бы продать газету.

— Это одноразовая работа?

— Можешь быть уверен, я не пойду к нему в наемные работники — только в высокооплачиваемые контрагенты. И могу втиснуться в расписание здешних съемок. Что думаешь?

— Нужно отдать должное Уайтвею. Он очень настойчив.

— Не думаю, что он и сейчас смотрит на меня с такой точки зрения… почему ты смеешься?

— Считаю, что он по-прежнему мужчина и не слепой.

— Я хочу сказать: Престон знает, что я недоступна.

— К настоящему времени он уже должен это понять, — согласился Белл. — Если память мне не изменяет, когда мы в последний раз были в его обществе, ты пригрозила застрелить его. Когда уезжаешь?

— Не раньше первого мая.

— Хорошо. На следующей неделе спускают на воду «Мичиган». Капитан Фальконер устраивает большой прием. Я надеялся, ты пойдешь со мной.

— С удовольствием.

— Для меня это возможность понаблюдать за болтунами в комнате, полной американцев, у которых могут слишком развязаться языки. Ты обеспечишь укрытие и дополнительную пару ушей и глаз.

— Что, по-твоему, женщины надевают по случаю спуска на воду броненосцев?

— Как насчет той шляпы, перед которой расступаются мужчины? — улыбнулся Белл. — Или можешь спросить мадмуазель Дюваль. Готов поспорить, что она тоже там будет.

— Мне не нравится, что она знает, что ты детектив. Это может быть опасно для тебя — если она поймет, что ты шпион.

Десятью кварталами дальше по Бруклину у Ледяного Уикса все шло, как по нотам.

Прежде всего ему удалось пройти четыре квартала от надземки до отеля «Камберленд» так, что его не заметил никто из тех, кто мог бы донести Томми Томпсону. Пересекая Бродвей, он прошел буквально под носом у Дейли и Бойла, детективов-специалистов по карманникам, которые направлялись на свое обычное место работы, Метрополитен-опера: Уикс был в костюме-тройке (который кто-то проветривал на пожарной лестнице в Бруклине) и они не обратили на него внимания.

Затем детективы в вестибюле «Камберленд-отеля» были заняты, сдавали-принимали смену. Ни один из них не посмотрел на Уикса дважды. Хотя его обувь не походила на начищенные туфли дипломированных врачей, членов американского общества патологии.

Джимми Кларк, похожий в своей форме коридорного на шарманщика с обезьянкой, старательно смотрел сквозь него, словно у них чуть раньше в этот день не было «разговора».

— Коридорный!

Джимми подбежал, нагнув голову, чтобы скрыть страх и ненависть в глазах.

— Да, сэр?

Уикс отдал ему багажную квитанцию на побитый старый чемодан, который заранее доставил в отель, и дал монетку.

— Поставь мой чемодан на тележку и жди меня у входа на встречу Академии. Мне нужно попасть на пароход, и я не хочу беспокоить остальных, когда буду уходить.

Джимми Кларк сказал:

— Да, сэр.

Уикс не знал, как ему повезло. В отель вечером шло множество постояльцев с Большого Белого Пути, врачи собирались на заседание, и потому работники отеля были слишком заняты, чтобы заметить странный акцент. Одетый в костюм выпускника колледжа, Уикс все равно говорил как человек, всю жизнь проведший в Адской кухне, и всякий, кто прислушался бы к его словам, услышал бы: «Не хчу бескоить тшленов, када бду ухдить».

Другое удачное обстоятельство, о котором он знал — распределительный щит отеля располагался в подвале у подножия лестницы, которая вела к боковому входу в зал, где собирались врачи посмотреть на змею. Уикс положил шляпу на стул у выхода, чтобы занять место, и некоторое время прохаживался поблизости, чтобы с ним никто не заговорил. Когда заседание началось, он сел и в последний раз, перед тем как закрылась дверь, бросил взгляд на чемодан на тележке Джимми.

Он нетерпеливо слушал, как председатель приветствует присутствующих. Потом один из врачей принялся рассказывать, как они будут извлекать смертоносный яд и превращать его в сыворотку для лечения умалишенных. И что особенно хорошо в змеях этого вида: у них гораздо больше яда, чем у других. Бог весть, сколько сумасшедших исцелит этот яд, но для Исаака Белла это означает, что, если в первый раз змея промахнется, у нее еще будет полно яда.

Пришел работник зоопарка со змеей. В зале стало тихо.

Уикс видел, что стеклянный ящик войдет в чемодан. Удача. Раньше он не мог этого точно знать. Два человека внесли ящик и поставили на стол.

Даже из глубины зала змея выглядела смертельно опасной. Она двигалась, сворачивалась и разворачивалась, ее удивительно толстое, ярчайшей расцветки тело блестело на свету. Она словно плыла, обтекала ящик, словно одна мощная мышца, и, высовывая язык, обследовала щели там, где стеклянные стенки соединялись с крышкой ящика. Особенно ее интересовали места, где находились петли, и Уикс решил, что там проходит воздух и змея чувствует его движение. Врачи переговаривались, но как будто никто не собирался подойти ближе.

— Не волнуйтесь, джентльмены, — сказал медик, проводивший осмотр. — Стекло прочное.

Он отпустил людей, которые принесли ящик. Ледяной Уикс обрадовался: эти люди могли причинить больше неприятностей, чем врачи.

— Спасибо вам, сэр, — обратился говорящий к куратору, который тоже отошел. «Все лучше и лучше, — подумал Уикс. — Только я, змея и толпа трусов». Он взглянул на дверь. Джимми Кларк приоткрыл ее. Уикс кивнул. Пора.

Ждать пришлось недолго. Не успел первый ряд осторожно подойти к ящику, как свет погас и в зале вдруг стало темно. Одновременно закричали пятьдесят человек. Уикс вскочил, подбежал к двери, открыл ее и нащупал в темноте чемодан. Он слышал, как бежит по лестнице Джимми, касаясь для страховки перил. Уикс открыл чемодан, достал оттуда стекло, сунул под мышку и вернулся в зал, где крики становились все громче.

— Сохраняйте хладнокровие!

— Не теряйте голову!

Несколько самых проворных зажгли спички, и их дрожащие огоньки отбрасывали тени.

Уиксу нельзя было терять ни секунды. Он пробрался вдоль стены зала и повернул к середине. Оказавшись в шести футах от ящика, он громко закричал:

— Осторожней! Не уроните — и разбил стекло о деревянный пол.

Крики превратились в вопли, и сразу за этим последовал топот сотни ног. Прежде чем Уикс смог крикнуть: «Она вырвалась! Она на свободе! Бегите! Бегите! Бегите!» — это сделало за него множество охваченных паникой людей.

Джимми Кларк заслужил место в раю за то, как быстро подкатил тележку с чемоданом.

— Осторожно, — сказал Уикс. — Не урони.

В темноте они на ощупь поставили ящик в чемодан, закрыли крышку, снова водрузили чемодан на тележку и выкатили из зала через боковой вход. И уже почти вышли наружу, когда вновь загорелся свет.

— Детектив отеля! — предупредил Джимми.

— Не останавливайся, — хладнокровно сказал Уикс. — Я им займусь.

— Эй! Куда вы с этим?

Одетый как выпускник колледжа Уикс преградил ему дорогу, чтобы Джимми мог выкатить тележку наружу, и ответил:

— Подальше отсюда, чтобы не пропустить пароход.

Детектив услышал: «Пдальш отсюдова тшоб не прапстить парход».

К этому времени Уикс успел надеть на пальцы кастет. Стремительным ударом между глаз он свалил детектива. Подхватил его пистолет, сунул в карман и присоединился к Джимми в переулке. Коридорный казался до смерти напуганным.

— Не болтай, — предупредил Уикс. — Нам еще нужно пройти по городу.

19

Когда Исаак Белл и Марион Морган вышли из ресторана Ректора, на Бродвее творилась какая-то неразбериха. Звонили пожарные колокола, свистели полицейские; всюду бежали толпы людей; поэтому они решили, что Марион лучше всего добираться до парома на метро.

Двадцать минут спустя они, держась за руки, подошли к причалу. Белл проводил Марион к парому и задержался на причале. Паром дал свисток.

— Спасибо за обед, дорогой. Было приятно повидаться.

— Может, поехать с тобой?

— Мне завтра рано вставать. Тебе тоже. Поцелуй меня.

Немного погодя матрос на палубе протянул:

— Ну, будет голубки. Кто остается на берегу — все на берег.

Белл отошел и, когда между паромом и берегом возникла полоска воды, крикнул:

— Говорят, в пятницу будет дождь.

— Буду танцевать под дождем.

Белл на метро вернулся в центр и отправился в отель «Никербокер», чтобы повидаться с ночным дежурным Ван Дорна, который спросил:

— Слышали о змее?

— Lachesis muta.

— Она сбежала.

— Из «Камберленда»?

— Считают, что она пробралась в канализацию.

— Укусила кого-нибудь?

— Пока нет, — ответил дежурный.

— Как она высвободилась?

— С начала дежурства я услышал уже четырнадцать версий. Лучшая — просто уронили стеклянный ящик. — Он покачал головой и рассмеялся. — Такое возможно только в Нью-Йорке.

— Я должен что-нибудь узнать до утра?

Дежурный протянул ему пачку сообщений.

Сверху лежала телеграмма от лучшего друга Белла детектива Арчи Эббота, который в ответ на разрешение отправиться на медовый месяц в путешествие по Европе устанавливал контакты с сыщиками Ван Дорна в Лондоне, Париже и Берлине. Преуспевающий, женатый на богатейшей наследнице Америки, Арчибальд Эйнджел Эббот IV с его голубой кровью был желанным гостем в любом посольстве и европейском поместье. Белл отправил ему телеграмму, чтобы Арчи воспользовался уникальной возможностью и попробовал изнутри проследить за гонкой дредноутов. И вот он едет домой. На каком корабле, по мнению Белла, ему возвращаться: на английской «Лузитании» или на немецком «Канцлере Вильгельме Великом»?

— «На „Качающемся Билли“», — ответил телеграммой Белл, используя народное прозвище роскошного, но громоздкого немецкого лайнера. Арчи и его красавица жена пересекут Атлантический океан в каюте первого класса, очаровывая высокопоставленных офицеров, дипломатов и промышленников и побуждая их свободно высказываться о войне, шпионаже и гонке дредноутов. Ни чопорный прусский офицер, ни опытный придворный кайзера не устоят, когда Лилиан взмахнет ресницами. А Арчи, убежденный холостяк, пока не встретил Лилиан, умел разговаривать с женщинами.

Загадочное сообщение прислал Джон Скалли: «Парни нянчатся с Кентом. А я собираюсь побродить по Чайнатауну».

Белл бросил сообщение в корзину для бумаг. Иными словами, Скалли свяжется с ним, когда сочтет нужным.

Отчеты агентов Ван Дорна из Уэстчестера и Бетлехема не дали ничего нового для расследования взрыва домны и падения со скалы. Ни у кого не было никаких ниточек к возможным подозреваемым — «ирландской девушке» и рабочему-«немцу». Но агент в Бетлехеме предупреждал, что не нужно торопиться с выводами. Кажется, несчастный случай не удивил никого из знавших Чада Гордона. Это был нетерпеливый, одержимый человек, не обращавший внимания на правила безопасности и шедший на большой риск.

Тревожные новости пришли из Ньюпорта, Род-Айленд. Агент службы личной безопасности, прикрепленный к Уиллеру с Военно-морской торпедной станции, доложил, что преследовал, но не смог задержать двух человек, пытавшихся проникнуть в коттедж специалиста по торпедам. Белл приказал увеличить число агентов, опасаясь, что это не просто попытка взлома. Он также послал телеграмму капитану Фальконеру, рекомендуя, чтобы Уиллер ночевал в хорошо защищенных помещениях станции, а не у себя дома.

Зазвонил средний телефон, испачканный помадой девушки из кордебалета, и дежурный вскочил.

— Да, сэр, мистер Ван Дорн!.. Кстати, он сейчас здесь.

И дежурный протянул трубку Беллу, беззвучно сказав при этом: «Из Вашингтона».

Белл прижал к уху слуховую трубку и наклонился к микрофону.

— Поздно работаете.

— Пытаюсь показать пример, — проворчал Ван Дорн. — Я должен что-нибудь узнать, прежде чем отойти ко сну?

— Арчи возвращается.

— Давно пора. Никогда не слыхал о таком долгом медовом месяце.

Белл изложил остальное. Потом спросил:

— Как прошел разговор с вашим приятелем из государственного департамента?

— Поэтому я и звоню, — сказал Ван Дорн. — Он вычеркнул из списка большинство и добавил пару имен, в отношении которых есть подозрения. Мое внимание привлек гость — куратор коллекции произведений искусства в Смитсоновском институте. Его зовут Ямамото Кента. Японец. По словам Фальконера. Может, стоит к нему присмотреться.

— У вас есть кто-нибудь, кого можно послать в Смитсоновский институт?

Ван Дорн сказал, что есть, и они завершили разговор.

Надевая пальто, Белл подавил зевок. Было уже далеко за полночь.

— Смотрите под ноги, проходя мимо сточных канав, — сказал дежурный.

— Думаю, мистер змея уже плывет по реке Гудзон.

Мужские клубы на западе Сорок четвертой улицы в квартале между Шестой и Пятой авеню чередуются с конюшнями и гаражами, и Исаак Белл был слишком занят, переступая через конский навоз и уклоняясь от такси, чтобы думать о змеях. Но, подходя к известняково-кирпичному одиннадцатиэтажному зданию нью-йоркского «Йельского клуба», он увидел, что вход преграждают трое краснолицых мужчин средних лет, в помятой за проведенную в городе ночь одежде; держась за руки, они покачивались на передних ступеньках.

В блейзерах, с шарфами встречи выпускников 1883 года, они громогласно пели «Светлые годы учебы». Исаак Белл присоединил к их хору свой сочный баритон и попытался проскользнуть мимо них.

— Мы выше «Гарвардского клуба», — кричали «старые синие», насмешливо показывая на приземистое здание клуба через улицу.

— Пошли с нами на крышу. Будем оттуда швырять букеты в алых.[25]

На помощь пришел швейцар и расчистил дорогу высокому детективу.

— Члены клуба из других городов, — пояснил он.

— Спасибо за помощь, Мэттью. Без вас я бы не попал внутрь.

— Спокойной ночи, мистер Белл.

Из ресторанного зала в глубине дома тоже доносились йельские песни, хотя не так громко, как вопили пьяницы у парадного входа. Белл поднялся не на лифте, а по лестнице. Большой двухэтажный вестибюль в такой час ночи обычно пустовал. Белл жил на третьем этаже, где помещались двенадцать спартанских холостяцких комнат, по шесть по каждую сторону коридора, с ванной в конце. Посреди коридора, частично загораживая дверь в номер, стоял чемодан.

Очевидно, кто-то только что прибыл пароходом из Европы.

Сонно зевая, Белл протянул руку, чтобы отодвинуть с дороги чемодан. И удивился, какой он легкий — почти пустой. Обычно коридорные убирают чемодан сразу, как распакуют. Белл пригляделся к чемодану внимательнее. Побитый, старый, с выцветшими наклейками отеля «Риц» в Барселоне и «Браун» в Лондоне, а также лайнера «Сервия» пароходной линии «Кунард».[26] Белл не мог вспомнить, когда в последний раз слышал это название: лайнер не ходил уже, пожалуй, с начала столетия. Среди выцветших, поблекших наклеек бросалась в глаза одна яркая и новая — отель «Камберленд», Нью-Йорк.

Забавное совпадение. Это последнее известное местопребывание мистера Змеи. Белл задумался, зачем члену Йельского клуба в Нью-Йорке останавливаться в отеле «Камберленд», прежде чем переселиться в гораздо более аскетические холостяцкие номера клуба. Вероятно, решил подольше задержаться в Нью-Йорке, а цена в клубе значительно ниже, даже с учетом членских взносов.

Он открыл свою дверь и шагнул в комнату. И сразу ощутил необычный запах. Такой слабый, что он был почти незаметен. Белл остановился и вытянул руку, отыскивая ощупью включатель. Он пытался определить источник запаха. Почти как пропитанный потом кожаный костюм для фехтования. Но его костюм висит за углом Сорок пятой улицы, в Фехтовальном клубе, в шкафу вместе с рапирами и саблей.

Из-за его плеча пробивался свет из коридора. На кровати что-то блеснуло.

Исаак Белл сразу проснулся. Он боком двинулся по комнате, чтобы не стать силуэтом в открытой двери. Прижавшись к стене, насторожившись, он достал из наплечной кобуры «браунинг» и нажал выключатель.

На узкой кровати стоял стеклянный ящик, такой тяжелый, что глубоко вдавился в бархатное покрывало. Ящик кубический, длина каждой стороны двадцать четыре дюйма. Даже крышка стеклянная. И она открыта. Свисает на петлях, будто кто-то открывал ее второпях, отбросил тяжелую крышку, так что прогнулись металлические петли, и убежал, спасая свою жизнь.

Белл почувствовал, что волоски у него на шее встают дыбом.

Он быстро осмотрел маленькую комнату. На туалетном столике пусто — только коробочка с его запонками. На ночном столике ночник, «Карманный путеводитель по Нью-Йорку», «Влияние морской силы на историю» Мэгэна и «Управление подводной лодкой» Бергойна. Дверца шкафа закрыта, а небольшой сейф в углу, где он хранит оружие, заперт. По-прежнему прижимаясь спиной к стене, Белл стал рассматривать стеклянный ящик. Что у него внутри почти не видно из-за отражений в стеклах. Белл медленно поворачивал голову, рассматривая ящик под разными углами.

Ящик был пуст.

Белл стоял неподвижно, как охотник. Было только одно место, где могла спрятаться змея, — под кроватью, в темноте за свисающим покрывалом. Внезапно он заметил движение. Длинный раздвоенный язык показался из-под покрывала, проверяя воздух в поисках движения, чтобы нанести удар. Прижимаясь к стене, двигаясь крошечными шажками, Белл направился к двери, чтобы выскочить из комнаты и запереть в ней змею. Если из-под двери пустить в комнату хлороформ, змея потеряет способность двигаться.

Но не успел он пройти и полфута, как змеиный язык задвигался быстрее, как перед ударом. Белл приготовился одним прыжком добраться до двери. И когда уже хотел прыгнуть, загремел, раскрываясь, лифт. В коридор вывались «старые синие», распевая:

По морю жизни мы плывем
За Бога, Родину и Йе…

Исаак Белл понял, что у него нет выхода. Пусть даже он крикнет выпускникам «Бегите!», те вряд ли его поймут, даже если услышат. В то же время его крик заставит змею броситься на него или спугнет ее, и она ринется в коридор прямо на пьяниц.

Белл рукой с пистолетом дотянулся до двери и захлопнул ее. Потревоженный им воздух расшевелил змею. Гибким движением она метнулась из-под кровати к его ногам.

Белл никогда еще не двигался столь стремительно. Он пнул заостренную голову, устремившуюся к нему. Змея с силой ударилась о его лодыжку, выпачкав отвороты брюк желтым ядом. Лишь собственный животный рефлекс и то, что лодыжку прикрывал ботинок, спасли Беллу жизнь. В мгновение ока змея свернулась, развернулась и снова ударила. К этому времени Белл уже взвился в воздух. Скакнув к кровати, он схватил подушку и бросил ее в змею. Змея ударила, выпачкав подушку желтым и оставив две глубокие дыры в ткани. Белл сорвал с кровати покрывало, взмахнул им, как тореадор, и набросил на змею, чтобы запутать ее в ткани.

Змея выскользнула из покрывала, вновь свернулась и следила за Беллом злыми глазами. Белл поднял пистолет, тщательно прицелился ей в голову и выстрелил. В тот же миг змея метнулась вперед так быстро, что пуля Белла разминулась с ней и разбила туалетное зеркало. Разлетелись осколки, и острые, как иглы, зубы змеи впились в грудь Белла прямо над сердцем.

20

Белл бросил пистолет и сдавил змею рукой.

Рептилия оказалась поразительно сильной.

Каждый дюйм ее четырехфутового тела судорожно дергался, змея пыталась вырваться и снова ударить. В стреловидной голове торчали ядовитые зубы. Из широко раскрытых челюстей капал желтый яд. Беллу почудился в глазах змеи торжествующий блеск, как будто она была уверена, что ее смертоносный яд уже выиграл битву и через несколько минут добыча умрет. Тяжело дыша, Белл свободной рукой потянулся к ножу у себя за голенищем.

— Жаль разочаровывать вас, мистер Змей. Но вы дали маху, вонзив зубы в мою наплечную кобуру.

Дверь распахнул «старый синий»:

— Кто тут стреляет?

При виде безголовой змеи, все еще дергавшейся на груди у Белла, он побледнел и зажал рот ладонью.

Белл повелительно показал окровавленным ножом:

— Если вас вырвет, туалет дальше по коридору.

В дверь просунул голову швейцар Мэттью:

— Вы…

— Откуда этот чемодан? — спросил Белл.

— Не знаю. Должно быть, появился до того, как я пришел.

— Позовите управляющего.

Через несколько минут появился управляющий в пижаме. Глаза у него округлились при виде разбитого зеркала, дергающейся на полу безголовой змеи, ее головы на туалетном столике и Исаака Белла, который вытирал нож о порванную наволочку.

— Соберите весь штат, — сказал Белл. — Если этого Lachesis muta не забаллотировал комитет по допуску в члены клуба, его пронес в мою комнату кто-то из работников.

Подсмотрев из конюшни, как Исаак Белл входит в «Йельский клуб», еще немного подождав, чтобы убедиться, что Белл не вышел, Ледяной Уикс шел теперь по городу. На Восьмой авеню он свернул к центру, прошел несколько кварталов, прошел под линией, соединяющей Девятую авеню и надземку на Шестой авеню, и постучал в никак не обозначенную дверь в доме на Пятьдесят третьей улице, где на втором этаже Томми Томпсон открыл свое новое игорное заведение. «Гофер», охранявший дверь, спросил:

— Какого дьявола ты здесь делаешь?

— Скажи Томми, что у меня для него хорошие новости.

— Скажи сам. Он на третьем этаже.

— Я так и думал.

Уикс поднялся по лестнице, миновал игорный зал, который охранял другой парень, чрезвычайно удивившийся при виде его, и оказался на третьем этаже. Одна из ступеней чуть просела под его ногой, и он догадался, что это на мгновение гасит свет в комнате Томми над игорным залом, предупреждая о визите.

Уикс ждал, переступая с ноги на ногу, пока его разглядывали в глазок. Дверь открыл сам Томми.

— Думаю, ты это сделал, — сказал он. — Иначе бы тебя здесь не было.

— Мы в расчете?

— Входи. Выпей.

Томми пил скотч. Уикс был так взбудоражен, что выпивка сразу ударила ему в голову.

— Хочешь послушать, как я это сделал?

— Конечно. Только подожди, пока мы здесь закончим. Погаси свет.

Вышибала Томми щелкнул выключателем, погрузив комнату почти в полную темноту. Потом открыл люк, и Уикс увидел, что в полу прорубили квадратное отверстие и закрыли его дымчатым стеклом.

— Новейшая штука, — усмехнулся Томми. — Одностороннее зеркало. Мы смотрим вниз. А там внизу видят на потолке только свои физиономии.

— Кто добыча?

— Парень в красном галстуке.

— Богатый?

— Глазник О'Ши говорит, его галстук означает, что он из Гарварда.

— Чем занимается?

— Снабжает продовольствием флот.

Ледяному Уиксу показалось, что продавать продукты флоту — верный способ разбогатеть. Бизнес, связанный с флотом, процветает. А то, что Командор Томми собирается с помощью покера избавить этого щеголя от денег, говорит о том, что он поднялся гораздо выше грабежа грузовых вагонов.

— Много стрясешь с этого гарвардского франта? — небрежно спросил он.

— Глазник велел отобрать у него все и дать взаймы, чтобы он продолжал играть.

— Похоже, он зачем-то нужен Глазнику.

— Это нетрудно. Тед Уитмарк — придурок и подсел на игры.

— А тебе какая корысть? — спросил Уикс, наливая себе еще виски.

— Часть нашей договоренности, — ответил Томми. — Глазник проявил большую щедрость. Если он хочет, чтобы мистер Уитмарк спустил все деньги и залез в долги, помочь ему — одно удовольствие.

Когда Уикс наливал себе третью порцию, ему пришло в голову, что обычно Томми не так разговорчив. Он задумался, что вдруг сделало его таким болтливым. Боже! Неужели Томми предлагает ему долю в «гоферах»?

— Хочешь услышать, как я сделал Белла?

Томми закрыл люк и знаком велел вышибале зажечь свет.

— Видишь штуку там на столе? Знаешь, что это такое?

— Телефон, — ответил Уилкс. Аппарат новехонький, навроде канделябра, какой можно увидеть в лучших заведениях. — Ты идешь в ногу со временем, Томми. Я не знал, что у тебя есть такой.

Томми Томпсон схватил Уикса за лацканы, без усилия поднял его и швырнул о стену. Уикс обнаружил, что лежит на ковре, а в голове звенит.

— Что?

Томми пнул его в лицо.

— Ты не убил Белла! — заорал он. — По этому телефону мне сообщили, что как раз сейчас Белл собирает всех, кто работает в клубе.

— Что?

— Телефон говорит, что этот ван дорн жив. Ты его не убил.

Ледяной Уикс потянулся за пистолетом, который отобрал у детектива из отеля «Камберленд». Громила наступил ему на руку и отнял пистолет.

Управляющий «Йельским клубом» поднял штат и собрал его в большой кухне на верхнем этаже. Все знали Исаака Белла как постоянного клиента, который помнит их имена и бывает щедр, когда в Рождество отменяют правило не брать чаевые. Все они: управляющий, экономка, бармен, горничные, носильщики, портье — хотели помочь Беллу, который спросил:

— Как у моей двери на третьем этаже появился чемодан?

Никто не смог ответить. Когда в шесть часов закончилась дневная смена, чемодана не было. В восемь его заметил официант, обслуживавший номер. Лифтер грузового лифта его не видел, но признался, что между шестью и семью ужинал. Потом Мэттью, швейцар, которого Белл расспрашивал с глазу на глаз, вдруг снова подошел и сказал:

— Новая прачка? Я видел ее на другой стороне улицы. Она плачет.

Белл повернулся к управляющей.

— Миссис Пирс, что за новая прачка?

— Новая девушка, Дженни Салливан. Она пока не живет здесь.

— Мэттью, не приведете ее?

Дженни Салливан оказалась маленькой, темноволосой и дрожала от страха. Белл сказал:

— Садитесь, мисс.

Она продолжала стоять.

— Я никому не хотела вреда.

— Не бойтесь, мы…

Белл мягко взял девушку за руку. Ему хотелось успокоить ее. Дженни закричала от боли и отшатнулась.

— Что? — сказал Белл. — Простите, я не хотел… Миссис Пирс, можете присмотреть за Дженни?

Добрая управляющая отвела девушку в сторону, о чем-то говоря ей.

— Думаю, все могут идти спать, — сказал Белл. — Спокойной ночи. Спасибо за помощь.

Когда миссис Пирс вернулась, в глазах ее были слезы.

— У бедной девушки все тело в синяках от плеч до колен.

— Она сказала, кто это сделал?

— Мужчина по имени Уикс.

— Спасибо, миссис Пирс. Можете отвезти ее в больницу — не в том районе, где она живет, а в лучшую больницу города? Я оплачу все расходы. Ни на чем не экономьте. Вот деньги на немедленные нужды.

Белл вложил банкноты ей в руку и выпроводил из комнаты.

Быстро и тщательно он почистил свой «браунинг» и снова зарядил его. Прикидывая, смог бы пистолет большего калибра остановить Уикса, прежде чем тот пырнул Аласдера Макдональда, он достал из сейфа кольт 45 калибра. Проверил, заряжен ли «дерринджер» и спрятал его в шляпе. Кольт и запас патронов для обоих пистолетов Исаак рассовал по карманам пальто и спустился, перепрыгивая через три ступеньки.

Мэттью отшатнулся, увидев выражение его лица.

— Все в порядке, мистер Белл?

— Не то чтобы я часто посещал притоны, Мэттью, но, может, вы знаете адрес салуна Командора Томми?

— Думаю, это на Тридцать девятой улице, почти у самой реки. Но если бы я «часто посещал притоны», — сказал Мэттью, — то не ходил бы туда один.

21

Исаак Белл вышел из «Йельского клуба». Прохожие, видя его лицо, сторонились. Он перешел Шестую и Седьмую авеню, не обращая внимания на гудки автомобилей, и по Восьмой пошел в сторону центра. На почти пустом тротуаре Белл зашагал быстрее, но не мог избавиться от бушующего в голове гнева. На Западной тридцать девятой улице он почти перешел на бег.

Полицейский, попавшийся на пути, рослый, с двадцатишестдюймовой дубинкой и револьвером, посмотрел Беллу в лицо и перешел на другую сторону улицы. На Девятой авеню под опорами надземки собралась группа мужчин и женщин, в основном пожилых, явно бездомных. Они смотрели вверх на колонны, которые поддерживали полотно надземной железной дороги. Белл прошел мимо них. И резко остановился. Наверху на балке висел мужчина в костюме-тройке, на шее у него была петля.

Над головой прогромыхал поезд. Когда его грохот затих и снова наступила тишина, кто-то произнес:

— Похоже, «гоферы» хотели, чтобы Ледяной умирал долго.

Белл видел, о чем речь. Мертвецу не связали руки. Его пальцы вцепились в петлю, словно он хотел растянуть ее. Глаза у него были выпучены, лицо искажено страшной гримасой. Но, несмотря на маску смерти, не вызывало сомнений — именно этот человек убил в Камдене Аласдера Макдональда.

Пьяница фыркнул:

— Может, Ледяной сам удавился.

— Да, — саркастически ответил его товарищ. — А еще, может, папа римский заглянул к Командору за пивом.

Все рассмеялись. Беззубая старуха прикрикнула на них:

— Нехорошо смеяться над покойным!

— Он получил по заслугам. Злой он был.

Старик в шляпе с обвисшими полями проворчал:

— Дурачина ты — «гофер» не убьет другого «гофера» за то, что тот злой. Ледяного убили за то, что зарвался.

Белл миновал их и пошел дальше на запад.

Оба ошибаются. «Гоферы» убили Уикса, чтобы разорвать нить, связывающую их босса с убийством в Камдене. Это своего рода правосудие, жестокое правосудие. Но вовсе не ради правосудия, а из самозащиты. Какая же нить еще связывала убийство Аласдера и его заказчика-шпиона?

Белл чувствовал холодное дыхание реки, слышал гудки и пыхтение буксиров. Со смертью Уикса он не стал ближе к шпиону, который убивал умы, создающие Корпус 44.

Белл пошел быстрее, потом неожиданно остановился под вывеской на первом этаже обветшалого кирпичного дома, такого старого, что на нем даже не было пожарных лестниц. Поблекшие буквы на темном фоне гласили: «Салун Командора Томми».

Здание походило скорее на крепость, чем на салун. Сквозь зарешеченные окна пробивался тусклый свет. Изнутри слышались голоса. Белл попробовал толкнуть входную дверь. Она была закрыта. Тогда он достал из пальто свой кольт, всадил четыре пули вокруг дверной ручки и распахнул дверь.

Быстро прошел внутрь, в тускло освещенное помещение бара и прижался спиной к стене. Десяток «гоферов» разбежались, прячась за стульями и под столами.

— Стреляю в первого, кто достанет пушку, — предупредил Исаак Белл.

Все смотрели на него. Взгляды переходили на дверь, потом снова к нему, снова на дверь. Обмениваясь удивленными взглядами, «гоферы» сообразили, что Белл один, и угрожающе начали подниматься.

Белл переложил.45 в левую руку и взял в правую «браунинг».

— Всем поднять руки, чтобы я их видел. Ну!

При виде разгневанного детектива, стоящего у стены и обводящего двумя стволами комнату, большинство бросили оружие и подняли пустые руки. Белл прицелился в двоих, которые этого не сделали.

— Ну! — повторил он. — Или я очищу от вас помещение.

Кто-то вскинул старинный кавалерийский седельный пистолет. На Исаака уставился черный зрачок дула. Белл выстрелом выбил его из руки гангстера. Тот закричал от боли и изумления. Второй направил на Белла обрез, выстрел из которого мог бы разорвать его пополам. Белл отскочил в сторону и снова выстрелил из «браунинга». Случайная дробинка с такой силой ударила его в левую руку, что он едва не выронил.45. Он перекатился по полу и вскочил, держа пистолеты наготове, но гангстер с дробовиком лежал на спине, держась за плечо.

— Кто из вас, вонючек, Томми Томпсон?

— Его здесь нет, мистер.

Белл смутно подумал, что гнев, придавший его лицу такое выражение, которое укротило их всех, может помешать ему логично рассуждать. Но сейчас ему было все равно.

— Где он? — крикнул Белл.

— В одном из новых заведений.

— Где?

Голос где-то в глубине сознания предупредил, что так он нарвется на смерть. Но голос бойца, всегда ближе к поверхности, возразил, что в этой полутемной комнате его некому убивать. Мгновенно возникло противоречие: боец заметил то, чего не заметил тревожный. Слишком уж все легко. Двенадцать «гоферов», и только двое вытащили оружие. По правилам остальная часть банды должна была бы сейчас палить в него. А вместо этого они стояли, разинув рты и вылупив глаза.

— Где?

— Не знаю, мистер.

— В одном из новых заведений.

Страх и смятение в голосах гангстеров заставили Белла присмотреться внимательнее. Он увидел, какое оружие побросали гангстеры: кастеты, дубинки, ножи. Не пистолеты. И тут до него дошло. Это старики, у которых недостает зубов, согбенные, морщинистые, в шрамах — усталые обитатели трущоб Адской кухни, где сорок лет старость, а пятьдесят — дряхлость.

Новые заведения. Вот оно что. Командор Томми Томпсон переехал, а этих бросил. Бедняг покинул их босс и насмерть испугал рассерженный детектив, сваливший двоих, у кого еще хватило духу сопротивляться.

Спокойствие объяло Белла, а вместе с ним пришло озарение.

В Адской кухне происходят перемены, и он догадывался об их причинах. Старики заметили что-то в выражении его лица. Один фальцетом произнес:

— Можно нам опустить руки, мистер?

Рослый детектив все еще был слишком рассержен, чтобы улыбнуться.

— Нет, — сказал он. — Пусть будут там, где я могу их видеть.

На улице загудело такси.

Белл оглянулся на дверь. Такси останавливалось. Из него выскочили пять мрачных ветеранов и начинающих детективов Ван Дорна с оружием в руках. Вслед за ними появился взвод пеших нью-йоркских полицейских. Ван дорнов возглавлял Гарри Уоррен, специалист по бандам. В руке он держал обрез, за поясом у него был револьвер. Передав младшему пачку купюр, он приказал разобраться с копами и опытным взглядом оценил вход в заведение Томми, собираясь штурмовать его.

Белл вышел из салуна.

— Добрый вечер, ребята.

— Исаак! Ты в порядке?

— В полном. А вы что здесь делаете?

— Швейцар из «Йельского клуба» позвонил в «Никербокер». Он был очень встревожен и сказал, что тебе нужна помощь.

— Старик Мэттью словно наседка.

— А какого дьявола ты здесь делаешь?

— Да просто прогуливаюсь.

— Прогуливаешься? — Они оглядели угрюмую улицу. — Прогуливаешься?

Все смотрели на Исаака Белла.

— И, наверно, комар пробил вам левый рукав? — спросил один из детективов.

— Тот самый, что выбил дверной замок? — спросил другой.

— И заставил этих «гоферов» внутри поднять руки? — сказал третий.

Гарри Уоррен подозвал только что вернувшегося парня.

— Эдди, скажи копам, чтобы вызвали скорую помощь.

Исаак Белл улыбнулся.

— На сегодня можно закругляться, ребята. Спасибо, что пришли. Гарри, проводи меня домой. У меня есть несколько вопросов.

Гарри передал обрез ребятам, спрятал револьвер в карман пальто и протянул Беллу носовой платок.

— У тебя кровь.

Белл заложил платок под рукав.

Они зашагали по Девятой авеню. Копы уже обнесли лентой место под надземкой, где висел Уикс. Пожарные поставили лестницу, и работники морга поднялись по ней и пытались высвободить тело.

— Итак, прощай связь Ледяного с Томми и твоим иностранным шпионом, — сказал Гарри.

— Именно об этой связи я и хотел с тобой поговорить, — сказал Исаак Белл. — Похоже, Томми Томпсон в своем мире идет в гору.

Гарри кивнул.

— Да, я слышал, что «гоферы» повсюду по соседству начинают распоряжаться.

— Я хочу, чтобы ты разузнал, кто эти их новые друзья. Десять против пяти, что они связаны друг с другом.

— Возможно, ты на что-то вышел. Займусь. Да, вот что мне дали, когда я выходил. — Он порылся в кармане. — Тебе пришла телеграмма из конторы в Филадельфии.

Они дошли до угла Сорок второй улицы. Белл остановился под фонарем, чтобы прочесть телеграмму.

— Дурные новости?

— Вышли на немца, который рыщет вокруг Камдена.

— Тот же немец, что работал в Бетлехеме?

— Возможно.

— А что в Камдене?

— Спускают на воду броненосец «Мичиган».

22

Шпион вызвал своего немецкого агента шифрованной запиской, оставленной в его меблированных комнатах. Они встретились в будке охранника на барже, причаленной к берегу Делавэра, напротив оживленной верфи. Сквозь постоянное движение буксиров, лихтеров, кораблей, паромов, сквозь облака угольного дыма они видели корму «Мичигана»: мощные винты выступали из-под скрывавшего корабль навеса. Река здесь всего в полмили шириной, и они слышали постоянный ритмичный стук — столяры вбивали деревянные клинья.

Кораблестроители соорудили гигантский деревянный стапель, способный перенести 16-тысячетонный корабль по смазанным рельсам от места строительства до нового дома корабля на воде. Теперь этот стапель поднимали, забивая под него деревянные колья. Когда колья плотно прижмут стапель к корпусу, рабочие продолжат забивать клинья, пока корабль не приподнимется над стапелем.

Немец был мрачен.

Шпион сказал:

— Прислушайся. Что ты слышишь?

— Забивают клинья.

Шпион раньше уже проходил на паровой яхте мимо строительства и видел все происходящее под корпусом, подводная часть которого выкрашена красной краской. «Молотами» на самом деле служили своего рода тараны, длинные стержни с тяжелыми головами.

— Клинья тонкие, — сказал он. — Насколько каждый удар поднимает стапель?

— Чтобы измерить, нужен микрометр.

— А сколько клиньев?

— Gott in Himmel, кто знает? Сотни.

— Или тысячи?

— Возможно.

— Может один клин поднять стапель?

— Это невозможно.

— А может один клин поднять стапель вместе с кораблем?

— Тем более нет.

— Каждый немец должен исполнить свой долг, Ганс. Если не справится один, потерпим поражение мы все.

Ганс смотрел на него со странным отчужденным видом.

— Я не простак, mein Herr. Я понимаю принцип. Меня тревожит не само дело, а его последствия.

Шпион ответил:

— Я знаю, что вы не простак. Я просто стараюсь помочь.

— Спасибо, mein Herr.

— Детективы вас пугают? — спросил шпион, хотя сомневался в этом.

— Нет. Я до последнего смогу не попадаться им на глаза. Когда они поймут, что я собираюсь сделать, будет поздно останавливать меня.

— Вы опасаетесь, что не успеете уйти и погибнете?

— Я бы удивился, если бы спасся. К счастью, я давно решил для себя этот вопрос. Меня тревожит другое.

— Тогда вернемся к самому главному вопросу, Ганс. Вы хотите, чтобы американские боевые корабли топили немецкие?

— Может, меня убивает ожидание. Где бы я ни был, везде слышу, как они забивают клинья. Словно тикают часы. Тик-так, тик-так. Тикают для невинных людей, которые не знают, что им предстоит умереть. Это сводит меня с ума… Что это?

Шпион сунул ему в руку деньги. Ганс попытался оттолкнуть их.

— Мне не нужны деньги.

Шпион удивительно сильной рукой сжал его запястье.

— Отдохните. Найдите женщину. Она поможет этой ночи пройти быстрей.

Он неожиданно встал.

— Вы уходите?

Ганс вдруг словно бы испугался — испугался остаться наедине со своей совестью.

— Я буду поблизости. Буду наблюдать.

Шпион ободряюще улыбнулся и похлопал его по плечу.

— Найдите себе девушку. Наслаждайтесь ночью. Утро наступит так быстро, что вы и не заметите.

23

Официанты в красных, белых и синих галстуках разносили в павильоне для важных гостей сэндвичи с салатом и охлажденное вино. Бармены, надевшие на рукава патриотические повязки, катили к палаткам для рабочих на речном берегу бочонки с пивом и тележки со сваренными вкрутую яйцами. Под гигантским навесом, закрывавшим стапель, дул теплый ветер, сквозь застекленные отверстия в крыше проходил солнечный свет, и казалось, половина населения Камдена, Нью-Джерси, собралась тут, чтобы отпраздновать спуск на воду броненосца «Мичиган», чьи шестнадцать тысяч тонн стояли в равновесии у оконечности смазанных рельсов, уходящих в реку.

Под навесом еще раздавались удары по дереву, но ритм их замедлился. Клинья приподняли корпус корабля почти над всеми удерживавшими его блоками. Убрать еще несколько клиньев под килем и трюмом, и корабль поползет к воде.

Церемониальную платформу у стального носа корабля украшали красные, белые и синие флаги. Бутылка шампанского, завернутая в сетку, чтобы не разлетались осколки стекла и не пачкались цвета флагов, ждала в корзине с розами.

Рядом стояла «крестная мать» броненосца, которой предстояло дать кораблю имя, красивая темноволосая девушка, в прогулочном полосатом костюме и опереточной широкополой шляпе с перьями, украшенной красными пионами. Она не обращала внимания на инструкции, которые лихорадочно шептал ей морской министр — ее отец, а он предупреждал, чтобы она не задерживалась в решающий момент: «Бросай изо всех сил, как только корабль двинется, не то будет поздно».

Взгляд ее не отрывался от высокого золотоволосого детектива в белом костюме, который смотрел куда угодно, только не на нее.

Исаак Белл не спал в постели с тех пор, как двое суток назад прибыл в Камден. Первоначально он собирался приехать на церемонию заранее, накануне, вместе с Марион и пообедать в Филадельфии. Но потом филадельфийская контора прислала в Нью-Йорк тревожную телеграмму. Ходили все более упорные слухи о загадочном немце, который намеревался сорвать спуск. Детективы, связанные с немецкой иммигрантской общиной, слышали о некоем недавно приехавшем человеке, который утверждал, что он из Бремена, но говорил с ростокским акцентом. Он якобы искал работу на Нью-йоркской верфи, но в компанию не обращался. А несколько рабочих непонятно как потеряли значки, удостоверявшие, что они работают на верфи.

В этот день ранним утром Анжело дель Росси, владелец дансинга, в котором был убит Аласдер Макдональд, разыскал Белла. Он сообщил, что к нему пришла женщина, испуганная и расстроенная. Немец, подходящий под описание приезжего из Ростока — высокий, светловолосый, с тревожными глазами, — сделал ей признание, а она пересказала его дель Росси.

— Она работает только часть дня, Исаак. Вы понимаете, что это значит.

— Я слышал о таком виде труда, — заверил Белл. — Но что точно она сказала?

— Немец вдруг стал говорить ей, что невиновные не должны умирать. Она спросила, что это значит. Они пили. Он замолчал, потом выпалил еще что-то, как бывает с пьяницами, сказал, что цель справедливая, но средства неправильные. Она снова спросила, что это значит. Тогда он расплакался и сказал — она клянется, что передает слово в слово, — «Дредноуту крышка, но погибнут люди».

— Вы верите ей?

— Она ничего не выигрывала, придя ко мне, только чистую совесть. Она знает тех, кто работает на верфи. И не хочет, чтобы они пострадали. Ей хватило смелости прийти ко мне и рассказать.

— Я должен с ней поговорить.

— С вами она говорить не станет. Она не видит разницы между частным детективом и копом, а копов она не любит.

Белл достал из пояса золотую монету и протянул владельцу салуна.

— Ни один коп не заплатит ей двадцать долларов за разговор. Отдайте ей это. Скажите, я восхищен ее смелостью и не сделаю ничего такого, что подвергло бы ее опасности. — Он пристально посмотрел на дель Росси. — Вы мне верите, Анжело? Да или нет?

— А почему, по-вашему, я пришел? — сказал дель Росси. — Посмотрим, что можно сделать.

— Денег довольно?

— Больше, чем она зарабатывает за неделю.

Белл дал ему еще золотой.

— Вот еще за неделю. Это чрезвычайно важно, Анжело. Спасибо.

Женщину звали Роза. Когда дель Росси устроил их встречу с Беллом в помещении за дансингом, фамилию она не назвала, а Белл не спросил. Смелая, хорошо владеющая собой, девушка повторила все, что рассказала дель Росси. Белл пытался ее разговорить, мягко расспрашивал, и она вспомнила, что последними словами немца, с которым они расстались в номере в баре у реки, были «Все будет сделано».

— Вы узнаете его, если снова увидите?

— Думаю, да.

— Не хотите на время стать сотрудницей «Детективного агентства Ван Дорна»?

Теперь она расхаживала по верфи в летнем белом платье и шляпе с цветами, делая вид, что она младшая сестра двух могучих сыщиков Ван Дорна, одетых как слесари-водопроводчики. Еще дюжина детективов непрерывно проверяла и перепроверяла личности тех, кто находился возле «Мичигана», особенно плотников, загоняющих клинья непосредственно под корпусом. Эти люди должны были иметь при себе специальные красные попуска, подготовленные Ван Дорном — а не Нью-йоркской военной верфью, — на случай, если шпионы проникли в администрацию кораблестроительной фирмы.

Посыльных, которые обо всем докладывали стоящему на платформе Беллу, подбирали по признаку молодости. Белл приказал им одеться как учащимся колледжей, в летние костюмы с круглыми воротничками и галстуками, чтобы не пугать толпу, явившуюся посмотреть на спуск нового корабля.

Белл настаивал на отсрочке спуска, но перенести церемонию не было никакой возможности. Капитан Фальконер объяснил, что с этим спуском связано слишком многое, и все участники станут усиленно протестовать. Нью-йоркская верфь гордится тем, что спускает на воду «Мичиган» раньше, чем верфь Крэмпа — «Южную Каролину», обогнав их всего на неделю. Флот хотел побыстрее спустить на воду корабль, чтобы закончить его оснастку. И никто в правительстве не решился бы сообщить о задержке президенту Рузвельту.

Церемония должна была начаться ровно в одиннадцать. Капитан Фальконер предупредил Белла, что так и будет. Меньше чем через час дредноут спокойно сползет по стапелю в воду — или немецкий саботажник нападет, погубив множество невинных людей.

Морской оркестр заиграл попурри из мелодий Сузы,[27] и площадка для гостей заполнилась сотнями важных посетителей, подошедших поближе, чтобы увидеть, как бутылка шампанского ударится о корабельный нос. Белл заметил министра внутренних дел, трех сенаторов, губернатора Мичигана и нескольких членов энергичного «теневого кабинета» президента Рузвельта.

Руководители Нью-йоркской верфи поднялись по ступеням в сопровождении адмирала Кэппса, главного конструктора военного флота. Кэппса, казалось, интересовал разговор не столько с кораблестроителями, сколько с леди Фионой Эббингтон-Уэстлейк, женой английского военно-морского атташе, замечательно красивой женщиной с копной блестящих каштановых волос. Исаак Белл незаметно наблюдал за ней. Дознаватели Ван Дорна, занимавшиеся делом о шпионаже, связанным с Корпусом 44, докладывали, что леди Фиона тратит гораздо больше, чем зарабатывает ее супруг. Хуже того, она платит шантажисту, французу по имени Рэмон Кольбер. Никто не знает, что есть на нее у Кольбера и вовлечен ли ее супруг в кражу французских военно-морских секретов.

Немецкого императора кайзера Вильгельма II представлял военный атташе лейтенант Юлиан фон Штрём, с лицом в шрамах от дуэлей, недавно вернувшийся из Немецкой Восточной Африки и женившийся на американке, подруге Дороти Ленгнер. Неожиданно в толпе появилась и сама Дороти в темной траурной одежде. Рядом с ней была яркоглазая рыжеволосая девушка, которую Белл заметил еще в «Уиллард-отеле». Дознаватели доложили, что Кэтрин Ди — дочь ирландского иммигранта, который вернулся в Ирландию, сколотив состояние на строительстве католических школ в Балтиморе. Кэтрин, вскоре после этого осиротела, получила образование в монастырской школе в Швейцарии.

За ними шел красавец Тед Уитмарк, пожимая руки, хлопая по спинам знакомых и вещая голосом, который доносился до стеклянной крыши: «„Мичиган“ станет одним из лучших боевых кораблей Дяди Сэма». Хотя Уитмарк в частной жизни иногда действовал неразумно, играл и пил, по крайней мере до встречи с Дороти, дознаватели ясно дали понять, что ему нет равных в умении получать правительственные контракты на снабжение флота.

Они с Дороти Ленгнер познакомились в типичной, крайне закрытой, среде промышленников, политиков и дипломатов, собиравшихся возле Нового флота, на морском пикнике, устроенном капитаном Фальконером. Как цинично заметил Грейди Форрер из аналитического отдела «Агентства Ван Дорна», «совсем не сложно определить, кто с кем спит, гораздо труднее определить почему: здесь причины могут самые разные, в диапазоне от выгоды и продвижения по службе до шпионажа и простого желания вызвать скандал».

Белл заметил на губах Дороти легкую улыбку. Он посмотрел туда, куда смотрела она, и увидел, как молодой кораблестроитель Фарли Кент кивнул ей в ответ. Потом обнял за талию своего гостя — мичмана Юркевича, строителя царских дредноутов, — и нырнул в толпу, словно желая уйти с дороги Дороти и Теда. Тед, ничего не замечая, подал руку престарелому адмиралу и провозгласил:

— Великий день для всего флота, сэр. Великий день для флота.

Дороти посмотрела в сторону Белла и встретилась с ним глазами. Белл восхищенно ответил на ее взгляд. Он не видел девушки с того дня, как посетил ее в Вашингтоне, хотя по настоянию Ван Дорна сообщил ей, что, весьма вероятно, имя ее отца скоро будет очищено от обвинений. Она тепло поблагодарила его и сказала, что надеется увидеться с ним в Камдене на приеме после спуска на воду дредноута. Беллу пришло в голову, что ни Теду Уитмарку, ни Фарли Кенту не понравится, как она на него смотрела.

Теплое дыхание коснулось его уха.

— Недурная улыбка для скорбящей.

За ним шла Марион Морган, кратчайшим путем направляясь к капитану Фальконеру. Тот выглядел героем в белом мундире, подумалось ей: красивая голова над жестким стоячим воротником, множество медалей на широкой груди и сабля у тонкой талии.

— Доброе утро, мисс Морган, — сердечно поздоровался с Марион Морган Лоуэлл Фальконер. — Вам понравилось?

Они с Исааком накануне вечером пообедали на яхте Фальконера. Когда Белл пообещал ему, что с Артура Ленгнера будут полностью сняты обвинения в получении взятки, ее гордость за жениха явственно отразилась на лице. И все же, печально признался себе Фальконер, он не был разочарован, когда Белл рано ушел, чтобы еще раз осмотреть рельсы под кораблем. После ухода детектива их разговор переходил от создания дредноутов к съемке кинофильмов и морской войне, от картины Генри Рётендаля к Вашингтонской политике и карьере самого Фальконера. С некоторым опозданием он понял, что рассказал о себе больше, чем собирался.

Герой Сантьяго достаточно хорошо знал себя и понял, что почти влюблен, но он совершенно не понимал, что прекрасная мисс Морган использует его как прикрытие, стремясь подобраться к группе элегантно одетых японцев.

— Почему, — спросила она Фальконера, заполняя паузу, — верфь называется Нью-йоркской, тогда как на самом деле она находится в Камдене, в Нью-Джерси?

— Это многих сбивает с толку, — с теплой улыбкой и дьявольским блеском в глазах объяснил Фальконер. — Первоначально мистер Морс собирался построить верфь на Статен-Айленде, но Камден давал лучший доступ к железной дороге и возможность пользоваться услугами квалифицированных судостроителей из Филадельфии. Чему вы улыбаетесь, мисс Морган?

Она ответила:

— Вы так смотрите на меня… хорошо, что Исаак поблизости и вооружен.

— Что ж, он должен быть вооружен, — сердито ответил Фальконер. — Во всяком случае в Камдене сейчас самая современная в мире судостроительная верфь. Что касается строительства дредноутов, она уступает только нашему важнейшему предприятию — Бруклинской верфи.

— Почему, капитан?

Ее добыча приближалась.

— Они используют самую современную систему. Основные части изготавливают заранее. Краны переносят их на место так же легко, как вы подбираете продукты для торта. Навесы защищают от непогоды, и она не мешает работе.

— Это напоминает мне стеклянные студии, которые мы используем для работы на природе, хотя наши, конечно, гораздо меньше.

— Оснастка, которая устанавливается в последнюю очередь, собирается в самых благоприятных условиях. Со стапелей корабль сойдет с уже установленными орудиями.

— Захватывающе. — Человек, за которым она следила, остановился и вглядывался через просвет в строительных лесах в корабельную броню. — Капитан Фальконер. Сколько человек будет служить на «Мичигане»?

— Пятьдесят офицеров. Восемьсот пятьдесят матросов.

И тут ей пришла в голову такая мрачная мысль, что она сразу отразилась на ее лице.

— Ужасно много моряков в одном месте, если случится худшее и корабль потонет.

— Современные боевые корабли — это бронированные гробы, — ответил Фальконер куда откровеннее, чем мог бы себе позволить со штатским, но вчерашний разговор установил между ними дружеские отношения и убедил его, что Марион чрезвычайно умна. — Я видел, как русские тысячами тонули в бою с японцами в Цусимском проливе. Броненосцы за минуты уходили под воду. Все, кроме марсовых на верху мачт и нескольких человек на мостиках, оказывались в ловушке на нижних палубах.

— Могу ли я предположить, что наша цель — построить корабль, который будет тонуть не так быстро и даст людям возможность спастись?

— Цель боевого корабля — продолжать сражение. То есть защищать людей, механизмы и орудия в бронированной крепости, в то же время удерживая корабль на плаву. В живых остаются те моряки, которые побеждают.

— Сегодня хороший день, мы спускаем на воду современный корабль.

Капитан Фальконер взглянул на Марион из-под насупленных бровей.

— Между нами, мисс, из-за конгресса, ограничившего его водоизмещение шестнадцатью тысячами тонн, высота надводного борта у «Мичигана» на восемь футов меньше, чем у старого «Коннектикута». Он будет мокрее кита, и, если в волнение сумеет давать восемнадцать узлов, я съем свою шляпу.

— Устарел еще до спуска?

— Обречен сопровождать тихоходные конвои. А если когда-нибудь встретится с настоящим дредноутом, пусть лучше это произойдет на спокойной воде. Дьявольщина! — фыркнул он. — Мы поставим его на якорь в Сан-Франциско, чтобы встречать японцев.

Хорошенькая девушка в очень дорогой шляпе, пришпиленной к ее рыжим волосам булавками с надписью «Тафта в президенты», подошла к ним.

— Простите, капитан Фальконер. Я думаю, вы меня не помните, но мы прекрасно провели время на пикнике на вашей яхте.

Фальконер взял неуверенно протянутую ему руку.

— Я вас помню, мисс Ди, — улыбнулся он. — Если бы на нашем пикнике не светило солнце, его заменила бы ваша улыбка. Марион, эту молодую даму зовут Кэтрин Ди. Кэтрин, познакомьтесь с моим добрым другом Марион Морган.

Голубые глаза Кэтрин Ди стали еще больше.

— Вы кинорежиссер? — спросила она восторженно.

— Да.

— Мне так нравится «Сегодня вечером в старом городе будет жарко». Видела его уже четыре раза.

— Большое спасибо.

— А вы сами снимаетесь в своих фильмах?

Марион рассмеялась.

— Милостивый боже, нет!

— Почему? — вмешался капитан Фальконер. — Вы прекрасно выглядите.

— Спасибо, капитан, — сказала Марион, бросив быстрый взгляд на Кэтрин Ди. — Но хорошая внешность не всегда видна на пленке. У камеры есть свои стандарты. Она предпочитает определенные черты.

«Как у Кэтрин Ди», — подумала она. По какой-то волшебной причине камера и освещение предпочитали именно таких женщин, как Кэтрин, с изящной фигурой, большой головой и большими глазами.

Словно умея читать мысли, Кэтрин сказала:

— Ах, как мне хотелось бы посмотреть на съемки фильма!

Марион Морган посмотрела на нее внимательнее. Кажется физически сильной для такой миниатюрной фигуры. Очень странно. За восторженностью маленькой девочки Марион чувствовала в Кэтрин что-то необычное. Но разве камера часто не преобразует такие странности в черты, чарующие публику? Ее так и подмывало проверить, действительно ли у этой девушки есть свойства, которые понравятся камере, и приглашение уже вертелось на кончике ее языка. Но что-то еще в Кэтрин заставляло Марион ощущать неловкость.

К тому же Марион чувствовала, что Лоуэлл Фальконер начинает распускать хвост, как всегда в присутствии красивых женщин. Потому что к ним приблизилась высокая брюнетка, которая до того строила глазки Исааку.

Лоуэлл шагнул вперед и протянул руку.

Марион подумала, что Дороти Ленгнер еще очаровательнее, чем описания, которые она слышала. Она вспомнила словечко давно овдовевшего отца, который наконец решил выйти из затянувшегося среднего возраста, — «красотка».

— Дороти, я рад, что вы пришли, — сказал Фальконер. — Ваш отец гордился бы, если бы видел вас здесь.

— А я горжусь тем, что вижу его орудия. Уже установленные. Великолепная верфь. Помните Теда Уитмарка?

— Конечно, — ответил Фальконер, пожимая Уитмарку руку. — Думаю, вы будете очень заняты, когда флот придет в Сан-Франциско. Дороти, разрешите представить вам, мисс Марион Морган.

Они поздоровались, и Марион почувствовала, что ее тщательно оценивают.

— И, конечно, вы знакомы с Кэтрин, — завершил представления Фальконер.

— Мы вместе приехали на поезде, — сказал Уитмарк. — Я нанял частный вагон.

Марион сказала:

— Прошу прощения, капитан Фальконер. Я вижу человека, с которым меня просил встретиться Исаак. Рада знакомству, мисс Ленгнер, мистер Уитмарк, мисс Ди.

* * *

Удары по клиньям неожиданно прекратились. Корабль держался только на стапеле. Исаак Белл направился к лестнице, чтобы в последний раз посмотреть, что внизу.

На верху лестницы его остановила Дороти Ленгнер.

— Мистер Белл, я надеялась с вами встретиться.

Она протянула руку в перчатке, и Белл вежливо пожал ее.

— Как поживаете, мисс Ленгнер?

— После нашего разговора гораздо лучше. Оправдание не вернет отца, но все равно это утешение, и я очень вам благодарна.

— Я надеюсь вскоре получить неопровержимые доказательства, но повторю — сам я не сомневаюсь, что ваш отец был убит, и мы найдем убийцу и отдадим его в руки правосудия.

— Кого вы подозреваете?

— Я не готов обсуждать это. Мистер Ван Дорн будет держать вас в курсе.

— Исаак… Можно называть вас Исааком?

— Конечно, если хотите.

— Я уже сказала вам однажды. И хотела бы, чтобы это было ясно.

— Если вы о мистере Уитмарке, — улыбнулся Белл, — то имейте в виду, что он идет сюда.

— Повторяю, — спокойно сказала она. — Я не принимаю поспешных решений. А он уезжает в Сан-Франциско.

Беллу пришло в голову, что главное различие между Марион и Дороти — в их отношении к мужчинам. Дороти думает, сможет ли добавить еще одного в список своих побед. А Марион Морган не сомневается в своей способности завоевывать и потому даже не старается. Это видно в их улыбке. Улыбка Марион манит, как объятие. В улыбке Дороти — вызов. Но Белл не мог не обращать на нее внимания, несмотря на ее отчаянную хрупкость и смелые манеры. Она словно отдается ему, просит спасти от потери отца. А он не верил, что Тед Уитмарк способен это сделать.

— Белл, не так ли? — громко спросил Уитмарк подходя.

— Исаак Белл.

Он видел, что на реке появились буксиры, которые примут корпус, когда он попадет в воду.

— Прошу прошения. Меня ждут на стапеле.

Чтобы выбрать костюм, Ямамото Кента внимательно изучал снимки спуска на воду американских кораблей. Он не может скрыть, что он японец. Но чем менее странным будет его наряд, тем глубже Кента проникнет на верфь и тем легче смешается с почетными гостями. Наблюдая за попутчиками в поезде из Вашингтона, он гордился своим выбором: самый подходящий для такого случая светлый сине-белый полосатый костюм и зеленый широкий галстук под цвет ленты на соломенной шляпе-канотье.

На верфи в Камдене он то и дело снимал шляпу, вежливо приветствуя дам, важных гостей и престарелых джентльменов. Первым, кого он встретил на удивительно современной верфи, оказался капитан Лоуэлл Фальконер, герой Сантьяго. Они познакомились прошлой осенью на открытии бронзовой мемориальной доски в честь командора Томаса Тинджи, первого коменданта Вашингтонской военной верфи. Ямамото создал у Фальконера впечатление, что ушел в отставку из японского флота в звании лейтенанта, чтобы вернуться к своей первой любви — японскому искусству. Капитан Фальконер провел его по арсеналу, за исключением — что было очень заметно — оружейного завода.

Этим утром, когда Ямамото поздравил Фальконера со спуском на воду первого американского дредноута, тот ответил сухим «почти дредноута», предполагая, что как старые морские волки они поймут друг друга: бывший офицер японского флота увидит недостатки.

Ямамото снова прикоснулся к шляпе, на этот раз здороваясь с высокой светловолосой женщиной.

В отличие от других американок, которые лишь холодно кивали «этому азиату», как сказала дочери одна дама, эта женщина удивила его теплой улыбкой и замечанием, что погода для спуска прекрасная.

— И для цветения прекрасных цветов, — ответил японский шпион, который на самом деле прекрасно себя чувствовал с американками: ему удавалось тайно флиртовать с женами высокопоставленных вашингтонских чиновников; эти женщины убеждали себя, что куратор из Азии — это не только богемно, но и экзотично. И он полагал, что в ответ на его игривый комплимент она либо отойдет от него, либо приблизится.

Ему очень понравилось, что она выбрала второе.

Глаза у нее были поразительного цвета морской зелени.

Манеры прямые.

— Мы оба одеты не как морские офицеры, — сказала она. — Что привело сюда вас?

— У меня сегодня свободный день. Я работаю в Смитсоновском институте, — ответил Ямамото. Он не видел под перчаткой выпуклости обручального кольца. Вероятно, дочь важного чиновника. — Коллега из отдела искусств дал мне рекомендательное письмо, которое делает меня гораздо важнее, чем я есть на самом деле. А вы?

— Искусство? Вы художник?

— Всего лишь куратор. Институту передают большое собрание. Меня попросили составить каталог малой его части — очень малой, — добавил он с самоуничижительной улыбкой.

— Вы имеете в виду собрание Фрира?

— Да! Вы о нем знаете?

— Когда я была маленькой, отец взял меня в гости в дом мистера Фрира в Детройте.

Ямамото не удивился тому, что она бывала в гостях у сказочно богатого производителя железнодорожных вагонов. Общество, собиравшееся вокруг американского Нового флота, складывалось из лиц привилегированных, с большими связями и недавно разбогатевших. Эта женщина принадлежала к первым. Ее манеры и чувство стиля выделяли ее среди нуворишей.

— И что вы помните об этом посещении? — спросил он.

Ее зеленые глаза словно вспыхнули.

— У меня в сердце всегда цвета гравюр Ашикжи Утамаро.

— Театральные сцены?

— Да. Цвета такие яркие и одновременно такие тонкие. Они делают еще более заметными его свитки.

— Свитки?

— Ну да, каллиграфические надписи черным по белому, они такие — как же сказать… чистые, будто здесь цвет вовсе несуществен.

— Но Ашиюки Утамаро не писал свитов.

Она перестала улыбаться.

— Неужели я ошиблась? — Она засмеялась, и этот легкий звук дал Ямамото Кента понять, что здесь что-то неладно. — Мне было всего десять, — торопливо добавила она. — Но я точно помню… нет, вероятно, я ошиблась. Как глупо. Мне очень неловко. Я должна казаться вам полной невеждой.

— Вовсе нет, — вежливо ответил Ямамото, осторожно оглядываясь, чтобы убедиться, что за ним никто не следит. Он никого не заметил и стал напряженно размышлять. Может, она пытается заставить его продемонстрировать пробелы в наспех приобретенных познаниях в области искусства? Или она искренне ошибалась? Слава богам, что он знает: Ашиюки Утамаро принадлежала большая печатня. И он вовсе не был художником-отшельником, который знает только кисти, тушь и рисовую бумагу.

Она словно бы отчаянно искала предлог, чтобы прервать беседу.

— Боюсь, мне пора, — сказала она наконец. — Я встречаюсь с подругой.

Ямамото приподнял канотье. Но она вновь удивила его. Вместо того чтобы сразу уйти, она протянула длинную узкую руку в перчатке и сказала:

— Нас не знакомили. Мне понравился разговор с вами. Меня зовут Марион Морган.

Ямамото поклонился, основательно смущенный ее открытостью. Может быть, у него мания преследования.

— Ямамото Кента, — сказал он, пожимая ее руку. — К вашим услугам, мисс Морган. Если когда-нибудь заглянете в Смитсоновский институт, спросите меня.

— Обязательно, — ответила она и отошла.

Удивленный японский шпион смотрел, как Марион Морган, стройная, как крейсер, плыла по бурному морю шляпок с цветами. Ее курс пересекся с курсом женщины в алой шляпе, украшенной шелковыми розами. Шляпы дам наклонились направо и налево, и в образовавшейся арке женщины прикоснулись к щеке друг друга.

Ямамото почувствовал, как у него отвисла челюсть. В женщине, с которой поздоровалась Марион Морган, он узнал любовницу французского капитана-предателя, который готов продать родную мать, чтобы взглянуть на чертежи гидравлического гиродвигателя. Ямамото очень захотелось снять шляпу и почесать в затылке. Совпадение ли, что Марион Морган знакома с Доминик Дюваль? Или прекрасная американка шпионит ради вероломной француженки?

Додумать мысль до конца он не успел — пришлось снять канотье, чтобы поздороваться с очаровательной дамой, с ног до головы одетой в черное.

— Позвольте выразить мои соболезнования, — сказал он Дороти Ленгнер, с которой познакомился на открытии бронзовой памятной доски в Вашингтоне незадолго до того, как убил ее отца.

Проводником Исаака Белла, когда тот в последний раз осматривал корпус, был старший плотник в синем в полоску комбинезоне. Они дважды прошли вдоль всего корабля — с одного борта и с другого.

Последние деревянные подпорки, удерживавшие корпус корабля, были убраны, убрали и копылы — длинные бревна, удерживавшие нос и корму. На месте частого леса подпорок теперь открывался ясный вид от носа до кормы. Оставались только наклонные временные подпорки — тяжелые брусья, которые отпадут, едва только корпус заскользит по рельсам, густо смазанным специальной мазью.

Все килевые колоды, также удерживавшие корабль, тоже были убраны. Три последние были собраны из деревянных треугольников, соединенных так, чтобы образовать деревянные кубы. Плотники разбирали их, вывинчивая винты, удерживавшие их вместе. И, когда треугольники распались, корабль основательнее сел на стапель. Плотники быстро разобрали трюмный блок, последнее, что удерживало корабль, и теперь вся тяжесть «Мичигана» легла на стапель: послышались звуки легких движений плит и заклепок.

— Теперь его держат только задвижки, — сказал плотник Беллу. — Убери их, и он пойдет.

— Видите что-нибудь необычное? — спросил детектив.

Плотник сунул большие пальцы за комбинезон и внимательно осмотрелся. Десятники выпроваживали рабочих со стапеля и из-под навеса. Когда прекратили грохотать молоты, наступила странная тишина. Белл слышал гудки буксиров на реке и гомон ожидающей толпы вверху на платформе.

— Все, как в аптеке, мистер Белл.

— Уверены?

— Осталось только разбить бутылку.

— А кто этот человек с молотом и клином?

Белл показал на мужчину, который неожиданно появился, неся на плече длинный стержень.

— Здоровяк, который должен дополнительно ударить по триггеру, если его заест.

— Вы его знаете?

— Билл Стронг. Племянник моей жены.

Раздался длинный, звучный паровой свисток.

— Пора уходить отсюда, мистер Белл. Когда корабль пойдет, повалятся тонны мусора. И, если мы погибнем, парни станут говорить, что корабль невезучий — «спущен на крови», так тогда говорят.

Они вернулись к лестнице, ведущей на платформу. Когда они расставались: плотник должен был присоединиться к своим товарищам на речном берегу, а Белл — подняться на платформу, — высокий детектив бросил последний взгляд на рельсы, стапель и тускло-красный корпус. У самого начала путей, там, где рельсы уходили в воду, висела тяжелая цепь, свернутая в форме лошадиной подковы. Прикрепленная к кораблю, она поможет замедлить его движение, когда корабль заскользит в воду.

— Что делает этот человек с тачкой?

— Добавляет мази на рельсы.

— Вы его знаете?

— Не могу сказать. Но вот его проверяют ваши люди. Белл видел, что человека проверяют сыщики Ван Дорна.

Человек с тачкой показал ярко-красный пропуск, необходимый для работы под кораблем. В тот миг, когда сыщики расступились, сделав знак «проходи», кто-то засвистел, и детективы побежали в том направлении. Человек подхватил тачку и покатил ее к рельсам.

— Патриот, — сказал плотник.

— Что это значит?

— Видите, на нем красное, белое и синий галстук. Настоящий Дядя Сэм, вот кто он. До свидания, мистер Белл. Загляните в палатку для рабочих. Угощу вас пивом. — И пошел, на ходу говоря: — Я и сам думаю купить себе такой галстук на День независимости. Все официанты в палатке босса в таких.

Белл задержался, глядя на человека с тачкой. Высокий мужчина, худой, бледный, волосы скрыты под шапкой. Единственный здесь, кроме Билла Стронга, который со своим тараном стоял на сто футов ближе к носу. Совпадение ли, что на нем галстук официанта? Прошел ли он через ворота, выдавая себя за официанта, дожидаясь, пока стапель опустеет и он сможет беспрепятственно продвигаться дальше? Впрочем, его пропуск убедил детективов. Даже издали Белл видел, что пропуск верного цвета.

Человек начал торопливо сбрасывать мазь на рельсы. Так торопливо, заметил Белл, что он скорее освобождает тачку, чем размазывает мазь по рельсам.

Исаак Белл побежал вниз по лестнице. Пробегая мимо корпуса корабля, он выхватил свой «браунинг».

— Руки! — крикнул он. — Руки вверх!

Человек повернулся, выпучив глаза. Выглядел он испуганным.

— Брось лопату. Подними руки вверх!

— Что случилось? Я показал пропуск.

У него немецкий акцент.

— Брось лопату!

Он держал ее так крепко, что жилы на тыльной стороне кистей вздулись.

Над головой зазвучали приветственные клики. Немец посмотрел наверх. Корабль дрожал. Неожиданно он пошел. Белл тоже посмотрел наверх, чувствуя там движение. Краем глаза он заметил, как от корпуса отсоединилось бревно толщиной в шпалу и полетело к нему. Он отпрыгнул. Бревно ударило в то место, где он стоял, сбив с него широкополую шляпу и задев плечо; Белла словно лягнула скачущая лошадь.

Прежде чем Белл сумел восстановить равновесие, немец с решительностью хиттера, посылающего дальний пас, взмахнул лопатой.

24

Платформа со зрителями внезапно задрожала.

Все замолчали.

Неожиданно, словно устав ждать, пока целых три года соединялись заклепками тонны стали, броненосец «Мичиган» стронулся с места. Никто не коснулся электрической кнопки, которая должна была запустить таран, освобождающий триггеры. Но корабль все равно пошел вперед. Сперва на дюйм, потом еще.

— Давай! — крикнул министр флота дочери.

Девушка — она была внимательнее — уже взмахнула бутылкой.

Зазвенело стекло. Сквозь сетку потекло шампанское, и девушка воскликнула:

— Нарекаю тебя «Мичиган»!

Сотни зрителей на платформе приветственно закричали. Тысячи на берегу, слишком далекие, чтобы видеть, как в медленном прикосновении к корпусу корабля разбивается бутылка, услышали голоса на платформе и тоже закричали. Буксиры и пароходы на реке загудели. Машинист поезда за навесом стапеля потянул ручку гудка. И медленно, очень медленно броненосец начал набирать скорость.

Под кораблем лопата немца выбила пистолет из руки Белла и ударила его в плечо. Падающее бревно уже заставило Белла покачнуться. Удар лопатой развернул его.

Немец отскочил к тачке и погрузил руки в желатинообразный груз, подтвердив то, что Белл увидел с лестницы. Он выбрасывал мазь на рельсы не только для того, чтобы показать, будто работает, но чтобы достать спрятанное под мазью. С радостным криком он вытащил связку динамитных шашек.

Белл вскочил. Он не видел ни детонатора, ни запального шнура, который воспламенил бы взрывчатку. Это означало, что существует детонатор, который сработает при ударе о корпус корабля. Лицо немца исказило безумное торжество, он побежал к кораблю, высоко поднимая динамитные шашки, и Белл узнал хладнокровное бесстрашие фанатика, готового умереть ради того, чтобы взорвать свою бомбу.

Теперь все блоки и подпорки убраны, и «Мичиган», сохраняя ненадежное равновесие, движется вниз по рельсам. Взрыв разрушит стапель и опрокинет шестнадцатитысячетонный корабль на бок, раздавит платформу и принесет смерть сотням зрителей.

Белл схватил немца. Опрокинул на землю. Но безумие, которое позволяло немцу бесстрашно смотреть в глаза смерти, дало ему силы вырваться. Медленно движущийся корабль еще не вышел из-под навеса и не добрался до воды. Немец вскочил и побежал к стапелю.

Белл не знал, куда упал его «браунинг». Шляпа его исчезла, а с нею и «дерринджер». Он вытащил из-за голенища нож, принял упор на одно колено, и метнул нож одним плавным движением. Острое, как бритва, лезвие вонзилось немцу в шею. Он остановился и повернулся, словно отмахиваясь от мухи. Тяжело раненный, он опустился на колени. Но все равно двинулся к кораблю, подняв бомбу. Однако нож Исаака Белла отнял у него не только несколько драгоценных секунд. Остановившись на мгновение, немец оказался в последней части траектории одного из падающих бревен. И оно разбило ему голову.

Динамит выпал из его протянутой руки. Исаак Белл уже нырнул к нему. Перехватил обеими руками, прежде чем ударный капсюль коснулся земли, и осторожно прижал к груди. А длинный красный корпус полз мимо него.

Земля содрогнулась. Загремели, натягиваясь, цепи. От стапеля пошел дым. «Мичиган», ускоривший движение, сошел с рельсов в освещенную солнцем воду; он тянул за собой острый запах горящей мази, которую воспламенило трение, и поднял на реке тучу брызг, в которых заиграла радуга.

Пока все не отрываясь смотрели на плывущий корабль, Исаак Белл поднял тело немца и бросил в тачку. К нему бежали детективы, проверявшие пропуск немца. Белл сказал:

— Отнесите этого человека в морг через черный ход, пока его никто не увидел. Кораблестроители суеверны. Мы не хотим испортить им праздник.

Пока тело закрывали обломками досок, Белл отыскал свой пистолет и надел на голову шляпу. Детектив протянул ему нож, и Белл сунул его за голенище.

— Я должен отвести свою девушку обедать. Как я выгляжу?

— Словно кто-то выгладил ваш костюм лопатой.

Они достали платки и отряхнули ему пиджак и брюки.

— Никогда не думали в такие дни надевать что-нибудь потемней?

Марион бросила на вошедшего в павильон Белла взгляд и тихо спросила:

— Ты в порядке?

— В полном.

— Ты пропустил спуск.

— Не совсем, — ответил Белл. — Как твои отношения с мистером Ямамото Кента?

— Мистер Ямамото, — сказала Марион Морган, — поддельный.

25

— Я расставила ловушку, и он угодил прямо в нее, Исаак! Он не знает о существовании «Свитков изгнания» Ашиюки Утамаро.

— Ты поставила меня в тупик. Что такое «Свитки изгнания» Ашиюки Утамаро?

— Ашиюки Утамаро был знаменитым гравером конца эпохи Эдо. Граверы руководили большими мастерскими, где основную часть работы выполняли наемные служащие и ученики: проводили линии, вырезали и покрывали чернилами после того, как мастер наносил рисунок. Граверы не делали каллиграфических свитков.

— А почему так важно, что мистер Ямамото не знает о том, чего не существовало?

— Потому что «Свитки изгнания» Ашиюки Утамаро существуют. Но делались они тайно, и знают о них только подлинные ученые.

— И ты! Неудивительно, что ты получила первый выданный женщине диплом юриста в Стэнфордском университете.

— И я бы не знала, если бы отец не купил однажды такой свиток. Я помню необычную историю, которую он мне рассказал. Я отправила ему в Сан-Франциско телеграмму с просьбой о подробностях. Он прислал в ответ очень дорогую телеграмму.

Ашиюки Утамаро был на вершине своей карьеры гравера, когда у него возникли трения с императором: по-видимому, он строил глазки любимой гейше императора. Жизнь ему спасло только то, что императору нравились его гравюры.

Вместо того чтобы отрубить ему голову или что еще они там делали с повесами, император сослал его на самый северный из островов — Хоккайдо. Для художника, которому нужны мастерская и ученики, это хуже тюрьмы. Потом любовница тайком прислала ему бумагу, чернила и кисти. И пока он не умер, он писал каллиграфические свитки, один в крошечной деревянной лачуге. Но никто не мог признать, что они существуют. И его любовницу, и тех, кто помогал ей навещать его, ждала бы казнь. Свитки нельзя было выставлять. Их нельзя было продать. Каким-то образом они оказались у скупщика в Сан-Франциско, и тот один из них продал отцу.

— Прости мне мой скептицизм, но очень похоже на выдумку продавца произведений искусства.

— Только это правда. Ямамото Кента не знает о «Свитках изгнания». Следовательно, он не ученый и не куратор отдела японского искусства.

— А значит, шпион, — мрачно сказал Белл. — И убийца. Прекрасно, дорогая. На этом мы его поймаем.

Речи, сопровождавшие тосты по случаю спуска дредноута на воду, оказались милосердно короткими, а тост, который произнес капитан Лоуэлл Фальконер, главный флотский инспектор по стрельбе в цель, по словам Теда Уитмарка, — «первоклассной штукой».

Выразительным языком, с красноречивыми жестами герой Сантьяго превознес современную камденскую верфь, прославил кораблестроителей, поблагодарил конгресс, поздравил главного конструктора и остальных создателей корабля.

Во время одной из оваций Белл прошептал Марион:

— Единственное, что он не похвалил, это сам «Мичиган».

Марион ответила тоже шепотом:

— Ты бы слышал, что он неофициально говорит о «Мичигане». Сравнивает его с китом. Не думаю, что это комплимент.

— Он упомянул, что «Мичиган» чуть ли не вдвое короче Корпуса 44.

С коротким поклоном в сторону Дороти Фальконер поднял тост за Артура Ленгнера.

— За героя, который создал орудия «Мичигана». Лучшие двенадцатидюймовые орудия в мире. И предвестник будущего. Всему флоту будет не хватать его.

Белл посмотрел на Дороти. Лицо ее было освещено радостью: такой образцовый офицер, как Фальконер, при всех назвал ее отца героем.

— Пусть Артур Ленгнер покоится с миром, — закончил капитан Фальконер, — зная, что эта страна спокойно спит под охраной его пушек.

В заключение председатель совета Нью-йоркской военно-морской верфи подарил драгоценный кулон дочери министра флота, той самой, что разбила бутылку шампанского о борт «Мичигана», выпуская корабль в жизнь. Направляясь на помост, промышленник тепло пожал руку передавшему ему кулон человеку в элегантном европейском сюртуке. И прежде чем застегнуть подвеску на шее девушки, воспользовался случаем, чтобы похвалить ювелирную промышленность Ньюарка, соседа Камдена.

Предвидя давку на пути в Нью-Йорк, Белл заплатил камденскому детективу Барни Джорджу, чтобы добыл полицейский катер; тот перевез их через реку в Филадельфию, а там патрульная полицейская машина довезла их до станции Бродвей. Они сели в нью-йоркский экспресс и прошли в вагон-гостиную, где заказали бутылку шампанского, чтобы отпраздновать благополучный спуск, срыв планов саботажника и неизбежную поимку японского шпиона.

Белл знал, что сегодня он был слишком заметен, чтобы пытаться проследить за возвращением Ямамото в Вашингтон. Напротив, он поручил Ямамото лучшим филерам Ван Дорна, каких смог быстро отыскать, а они были поистине очень хороши в своем деле.

— Что скажешь о Фальконере? — спросил Белл у Марион.

— Лоуэлл — очаровательный человек, — ответила она и загадочно добавила: — Он разрывается между тем, чего хочет, что видит и чего боится.

— Загадочно. Что это значит?

— Дредноуты.

— Очевидно. Чего же он боится?

— Японцев.

— Неудивительно. А что он видит?

— Будущее. Торпеды и подводные лодки, которые сделают ненужными его дредноуты.

— Для человека, которого терзают разные опасения, он выглядит чрезвычайно уверенным в себе.

— Это вовсе не так. Он без умолку говорил о своих дредноутах. Потом лицо его неожиданно изменилось, и он сказал: «Во времена рыцарства наступило время, когда доспехи рыцаря стали такими тяжелыми, что его приходилось сажать на лошадь с помощью подъемного крана. Именно в это время появились самострелы, стрела из которых пробивала доспехи. Невежественного крестьянина за один день можно было научить убивать рыцаря. А в наши дни, — сказал он, для выразительности похлопав меня по колену, — то же самое делают торпеды и подводные лодки».

— Он не упоминал о полетах аэропланов в Китти Хок?[28]

— О да. Он внимательно следил за ними. Флот видит в них потенциал для разведки. Я спросила, а что если вместо пассажира аэроплан понесет торпеду? Лоуэлл побледнел.

— В его речи ничего бледного не было. Ты заметила, как улыбались сенаторы?

— Я встретила твою мисс Ленгнер.

Белл ответил на ее неожиданно пристальный взгляд.

— Что ты о ней думаешь?

— Она положила на тебя глаз.

— Поздравляю ее — у нее хороший вкус. Что еще ты о ней думаешь?

— Думаю, что за своей красотой она очень хрупкая и нуждается в спасении.

— Это работа Теда Уитмарка. Если он справится.

В том же экспрессе «Пенсильвания рейлроуд», но в двух вагонах перед ними, ехал в Нью-Йорк шпион. То, что некоторые назвали бы местью, он рассматривал как контрнаступление. До сегодняшнего дня «Детективное агентство Ван Дорна» раздражало его, но не было серьезным препятствием. И до сего дня он довольствовался наблюдением за ним. Но сегодняшний срыв отличного плана уничтожения «Мичигана» означал, что агентством пора заняться. Ничто не должно помешать его нападению на Великий белый флот.

Когда поезд прибыл в Джерси-Сити, шпион следом за Беллом и его невестой вышел из вокзала и наблюдал, как они уезжают в красном локомобиле; работник гаража ждал их с включенным двигателем. Шпион вернулся на вокзал, прошел к причалу паромов и на пароме «Сент-Луис» компании «Пенсильвания рейлроуд» переправился через реку, вышел на Кортленд-стрит, прошел несколько шагов к Гринвич, потом сел в надземку на Девятой авеню. Вышел он в Адской кухне и пошел в салун Командора Томми, где обычно и бывал Томми, предпочитая его своим новым заведениям.

— Брайан О'Ши! — бурно встретил его главарь гангстеров. — Виски с содовой?

— Что у тебя есть на ван дорнов?

— Этот подлец Гарри Уоррен и его парни вынюхивают тут, я же тебе говорил.

— Пора тебе разбить несколько голов.

— Минутку. Дела идут отлично. Кому нужна война с ван дорнами?

— Отлично? — саркастически спросил О'Ши. — Это как же? Ждешь у железки, пока тебя выгонят с Одиннадцатой авеню?

— Я видел, что скоро погонят, — возразил Томми, закладывая большие пальцы за жилет и принимая горделивый вид хозяина магазина. — Поэтому и подружился с Хип Синг.

Брайан О'Ши скрыл усмешку. Как думает Томми, кто послал к нему Хип Синг?

— Не помню, чтобы Хип Синг были известны любовью к сыщикам. Скоро ли китайцы столкнутся с ван дорнами, действуя на этой территории, как на своей?

— Почему ты так говоришь, Брайан?

— Посылаю сообщение.

— Пошли телеграмму, — ответил Томми. Он рассмеялся. — Вот это смешно. «Пошли телеграмму». Мне нравится.

О'Ши достал из жилетного кармана свое глазное долото. Томми перестал смеяться.

— Цель сообщения, Томми, заставить другого человека задуматься о том, что ты можешь с ним сделать.

О'Ши поднес долото к свету, полюбовался, как блестит его острие, и надел на большой палец. Потом посмотрел на Томми. Главарь банды отвел взгляд.

— Мысли о том, что ты можешь с ним сделать, заставляют его мешкать. Вот в чем сила, Томми: заставь его задуматься, и ты победишь.

— Ладно, ладно. Мы разобьем несколько голов, но я не убиваю детективов. Не хочу войны.

— Кто еще тут вынюхивает, кроме парней Гарри Уоррена?

— Хип Синг заметили нового ван дорна, шныряющего по Чайнатауну.

— Нового? Что значит нового? Молодого?

— Нет, нет, он не юнец. Серьезный молодчик, но не из города.

— Новичок в Нью-Йорке? Зачем им вызывать в Нью-Йорк парней не из города? Это не имеет смысла.

— Он приятель сукина сына Белла.

— Откуда ты знаешь?

— Один из парней видел их вместе на Бруклинской военной верфи. Он не из Нью-Йорка. Похоже, Белл его специально вызвал.

— Он тот самый. Томми, я хочу, чтобы за ним очень внимательно следили.

— Зачем?

— Хочу послать Беллу весточку. Дам ему, о чем задуматься.

— Я не позволю своим «гоферам» убить кого-нибудь из ван дорнов, — упрямо ответил Томми.

— Ты позволил Уиксу попытаться убить Белла, — заметил О'Ши.

— Ледяной — это другое. Ван дорны решили бы, что это личная вражда Уикса с Беллом.

Брайан «Глазник» О'Ши презрительно посмотрел на Томми.

— Не волнуйся. Мы оставим на трупе записку «Томми Томпсон не виноват».

— Перестань, Брайан.

— Я прошу тебя последить за ним.

Томми Томпсон сделал еще глоток из стакана. Посмотрел на долото на большом пальце О'Ши и виновато отвел взгляд.

— Полагаю, — недовольно сказал он, — не согласиться нельзя.

— Следи за ним. Но не трогай.

— Хорошо. Хозяин барин. Приставлю к нему лучших теней. Мальцов и копов. Никто не замечает мальцов и копов. Они просто есть, как пустые пивные бутылки на обочине.

— И вели своим мальцам и копам следить за Беллом тоже.

Джон Скалли бродил по Бауэри и по узким извилистым улочкам Чайнатауна. Он разглядывал длинные косицы на головах китайцев, смотрел на путаницу пожарных лестниц и веревки с развешанным бельем, дивился вывескам ресторанов и чайных — иными словами, притворялся деревенщиной, впервые попавшим в большой город. И только успел, казалось, найти то, что искал, в обличье тощей проститутки, вынырнувшей с Бауэри, как два головореза, появившихся оттуда же, пригрозили ему ржавым ножом и кастетом и потребовали денег.

Скалли вывернул карманы. На тротуар выпала пачка купюр. Бандиты схватили ее и убежали. Они не знали, как им повезло: хладнокровный детектив не считал, что ему достаточно угрожают, чтобы отказаться от маскировки и открыть огонь из спрятанного в жилете «браунинга».

Женщина, свидетельница ограбления, сказала:

— С пустыми карманами ничего от меня не жди.

Скалли надорвал подкладку своего пальто и достал конверт. Заглянув в него, он сказал:

— Да ты глянь. Нам обоим хватит на ночь.

При виде денег женщина повеселела.

— Что скажешь, если мы для начала промочим горло? — щедро предложил Скалли в заведении Маккаллахана на углу Гэтем-стрит. После того как выпили виски и заказали еще, Скалли небрежно спросил:

— Как думаешь, эти парни были из «гоферов»?

— Чего? Кто такие, черт побери, «гоферы»?

— Те, что меня ограбили. «Гоферы». Ну, гангстеры?

— «Гоферы»? А, «гуферы»? — она рассмеялась. — Мария, матерь божья, откуда ты явился?

— Так они или нет?

— Может быть, — сказала она. — Они уже несколько месяцев выходят из Адской кухни.

Скалли и от других слышал эту необычную новость.

— Что значит «несколько месяцев»? Это необычно?

— Раньше «пятиточечники» разбили бы им головы. Или их убили бы Хип Синг. А теперь ходят тут, словно у себя дома.

— Кто такие Хип Синг? — невинно спросил Скалли.

26

— Исаак, — раздраженно возразил Джозеф Ван Дорн. — Вы поймали японцев и немцев, можно сказать, с поличным. Француз шпионит за Белым флотом, а русский практически живет в мастерской Фарли Кента. Зачем вам понадобилось нападать на Британскую империю? На мой взгляд, англичане единственные невиновные во всей этой запутанной сети.

— Кажутся невиновными, — не согласился Исаак Белл.

Теперь, когда сыщики вашингтонской конторы «Агентства Ван Дорна» следили за Ямамото Кента, чтобы определить размеры шпионской организации японцев, а парни Гарри Уоррена прочесывали Адскую кухню, наблюдая за новыми контактами Командора Томми Томпсона, Белл решил, что пора заняться Королевским флотом.

— Британцы построили самый могучий в мире флот, внимательно следя за соперниками. Учитывая успех Эббингтона-Уэстлейка в их действиях против французов, я бы сказал, что они в этом очень хороши.

— Но ведь японец у вас в руках. Вы не думали, что пора его взять?

— Прежде чем он уйдет или причинит больший ущерб? Конечно. Но как мы тогда определим, с кем он связан?

— Его партнеров?

— Может, партнеров. Может, подчиненных. Может, у него есть начальство. — Белл покачал головой. — Меня беспокоит то, чего мы не знаем. Предположим, Ямамото действительно шпион. Как он убедил немца взорвать «Мичиган»? Как заставил этого же или другого немца взорвать домну на «Бетлехем стил»? По данным Смитсоновского института в день, когда бедняга упал с утеса, Ямамото был в Вашингтоне. Кого тогда Ямамото заставил столкнуть его? Кто послал в Ньюпорт людей, которые едва не прикончили Уиллера в его доме?

— Полагаю, Уиллер сейчас спит в безопасности в торпедной лаборатории?

— Очень неохотно. А его подружки сходят с ума. Этот список можно продолжать, Джо. Мы должны найти связи. Что связывает Ямамото с гангстерами вроде Уикса из Адской кухни?

— Взял их взаймы у Командора Томми Томпсона.

— Если так, каким образом японец заручился поддержкой главаря «гоферов»? Мы не знаем.

— Очевидно, вы знаете достаточно, чтобы стрелять в его салуне, — сухо заметил Ван Дорн.

— Меня спровоцировали, — ответил Белл. — Но вы понимаете мою точку зрения. О чьем еще существовании мы не подозреваем?

— Понимаю. Мне это не нравится. Но я понимаю. — Ван Дорн покачал головой, погладил рыжие усы и потер свой римский нос. Наконец основатель агентства одарил своего старшего дознавателя легкой улыбкой. — Итак, теперь вы хотите заняться Британской империей?

— Не всей, — улыбнулся в ответ Белл. — Для начала только Королевским флотом.

— И что вам нужно?

— Опора.

В глазах Ван Дорна неожиданно вспыхнул интересе.

— Ищете рычаг?

— Ямамото и его головорезы могут называть себя шпионами, Джо. Но действуют они как преступники. А мы знаем, как справляться с преступниками.

— Хорошо. Займитесь этим.

Исаак Белл сразу отправился к Бруклинскому мосту и присоединился к Скаддеру Смиту на пешей прогулке. Было ясное солнечное утро. Смит, выбравшийся для своей вахты относительно темное место под Манхэттенским устоем моста, был одним из лучших людей Ван Дорна в Нью-Йорке. Бывший газетчик, уволенный (в зависимости от того, кто рассказывал эту историю) за то, что писал правду, или за то, что регулярно напивался после полудня, он отлично знал все районы города. Он протянул Биллу полевой бинокль.

— Они ходят туда-сюда по мосту, делая вид, что они туристы, делающие съемки на память. Но только почему-то их «брауни» все время нацелены в сторону верфи. И не думаю, что это настоящие «брауни». Там, в корпусе, гораздо более специальные линзы. Рослый круглолицый парень — Эббингтон-Уэстлейк. Красавица — его жена, леди Фиона.

— Я ее видел. А кто тот коротышка?

— Питер Сазерленд, майор британской армии в отставке. Говорит, что направляется в Канаду, взглянуть на нефтяные месторождения.

Необычайно холодная весна захватила и май, и над Ист-ривер дул ледяной ветер. Все трое были в пальто. У женщины — соболий воротник, по цвету такой же, как ее волосы, которые она придерживала на ветру.

— Для чего ему нефтяные месторождения?

— Вчера вечером на приеме Сазерленд сказал: «Нефть — будущее горючее водного транспорта».

— И так как Эббингтон-Уэстлейк — морской атташе, можно с уверенностью сказать: будущее горючее дредноутов.

— А ты как это подслушал?

— Меня считали официантом.

— Пойду за ними, пока они не заказали порцию фазанов.

— Бинокль нужен?

— Нет, я собираюсь погулять.

Скаддер Смит исчез среди пешеходов, направляющихся на Манхэттен.

Белл направился к мнимым туристам.

На середине пролета перед ним открылся вид на Бруклинскую военную верфь к северу от моста. Он видел все эллинги, даже начало самого северного из них, в котором стоял Корпус 44. Все открыты непогоде — заметное отличие от стапелей Камденской верфи. Краны передвигались по поднятым на возвышения рельсам, что давало им возможность нависать непосредственно над строящимися кораблями. Маневровые локомотивы развозили по верфи грузовые вагоны с плитами брони.

В стороне от строительных площадок фургоны, запряженные лошадьми, и грузовики развозили дневное довольствие боевым кораблям, стоящим на реке. Длинные цепочки матросов в белом переносили мешки по трапам. Белл видел сухой док почти восьмисот футов в длину и ста в ширину. Посреди залива темнел искусственный остров, составленный из доков, стапелей и рельсов. Между этим островом и сушей двигался паром, а по забитому проливу между островом и рынком на берегу туда и назад медленно продвигались рыбачьи лодки и грузовые пароходы.

Трио продолжало делать снимки, когда к нему приблизился Белл. Внезапно вынырнув из потока пешеходов, он взмахнул своим карманным складным «Кодаком-ЗА» и дружелюбно спросил:

— Хотите, сфотографирую вас троих?

— Не надо, старина, — ответил Эббингтон-Уэстлейк тоном истинного аристократа. — К тому же как мы получим снимок?

Белл все равно сделал снимок.

— Может, воспользоваться одним из ваших фотоаппаратов? Я вижу, у вас их много, — все так же дружелюбно продолжал он. На привлекательном лице Фионы Эббингтон-Уэстлейк отразилось подозрение.

— Послушайте! — сказала она. В ее словах аристократизм смешивался с просторечием. — Я вас где-то видела. И кстати, совсем недавно. Я никогда не забываю лиц.

— И в схожей обстановке, — ответил Исаак Белл. — На прошлой неделе в Нью-Джерси, в Камдене, на Нью-йоркской верфи.

Леди Фиона и ее супруг переглянулись. Майор насторожился.

Белл сказал:

— А сегодня мы «наблюдаем» Нью-йоркскую военную верфь в Бруклине. Эти одинаковые названия, должно быть, путают туристов. — Он снова поднял аппарат. — Посмотрим, удастся ли снять вас всех троих на фоне верфи за вами — ведь вы ее фотографировали?

Тут уж взорвался Эббингтон-Уэстлейк.

— Послушайте, — высокомерно сказал он. — Кто мы, по-вашему? Уходите, сэр. Уходите!

Белл пристально посмотрел на майора «в отставке».

— А вы ищете в Бруклине нефть?

Сазерленд смущенно улыбнулся, как человек, пойманный на лжи. Совсем не то, что Эббингтон-Уэстлейк. Морской атташе прошел мимо своих спутников и угрожающе сказал Беллу:

— Если бы вы знали, кто мы, вы бы сразу ушли. Уходите, или я позову констебля.

Белл ответил спокойной улыбкой.

— Констебль — последний, кого вы хотели бы увидеть в такой обстановке, коммандер. Приходите в шесть часов в бар на первом этаже отеля «Никербокер». Пройдете через вход от подземки.

Смущенный тем, что Белл знает его звание, Эббингтон-Уэстлейк из высокомерного морского офицера превратился в человека того типа, который Белл хорошо знал по колледжу: молодого человека, стремящегося показать себя взрослым и опытным.

— Боюсь, я не езжу подземкой, старина. Плебейский транспорт, вам не кажется?

— Вход со стороны подземки позволит вам незаметно пройти ко мне, «старина». Ровно в шесть. Супругу и майора Сазерленда с собой не берите. Приходите один.

— А если я не приду? — возмущенно спросил Эббингтон-Уэстлейк.

— Тогда я приду к вам в британское посольство.

Морской атташе побледнел. Аналитический отдел заверил Белла, что английское Министерство иностранных дел, военная разведка и морская разведка не доверяли друг другу.

— Подождите, сэр, — прошептал англичанин. — Так попросту не играют. В посольство страны-соперника не приходят так просто за тайнами.

— Я и не знал, что существуют правила.

— Джентльменские, — ответил Эббингтон-Уэстлейк, неожиданно подмигнув. — Знаете эту науку? Делай что нравится. Только будь примером для слуг и не пугай лошадей.

Исаак Белл протянул ему карточку.

— Я не следую правилам шпионов. Я частный детектив.

— Детектив? — презрительно повторил Эббингтон-Уэстлейк.

— У нас свои правила. Мы берем преступников и передаем их полиции.

— Какого дьявола…

— В редких случаях мы отпускаем преступников — но только если они помогают задержать гораздо, гораздо более опасных злодеев. В шесть часов. И не забудьте прихватить для меня кое-что.

— Что именно?

— Шпиона более злостного, чем вы, — холодно улыбнулся Белл. — Гораздо более злостного.

Он повернулся и пошел к Манхэттену, уверенный, что Эббингтон-Уэстлейк явится к шести, как приказано. Спустившись по лестнице с Бруклинского моста на тротуар, он не заметил одноглазого мальчишку, который выдавал себя за продавца полуденной «Геральд».

Белл дошел до ступеней подземки, когда шестое чувство подсказало ему, что за ним следят.

Он миновал вход в подземку, пересек Бродвей и повернул вниз по улице, запруженной доставочными грузовиками и фургонами, автобусами и такси. Он постоянно останавливался, изучал свое отражение в витринах, нырял между движущимися машинами, заходил в магазины и выходил из них. Кто за ним следит — люди Эббингтона-Уэстлейка? Или так называемого майора? Сазерленд выглядит опытным, как человек, побывавший на войнах. И не стоит забывать, что чуть глуповатая напыщенность Эббингтона-Уэстлейка скрывает его несомненные успехи в шпионаже.

На заполненной людьми Фултон-стрит Белл запрыгнул в трамвай и оглянулся. Никого. Он проехал в трамвае до реки, вышел, словно направляясь к парому, но внезапно повернул и сел в трамвай, идущий на запад. Почти сразу он вышел из трамвая и свернул на Голд-стрит. Он по-прежнему никого не видел. Но все равно у него сохранялось ощущение, что за ним следят.

Он вошел в людный ресторан, где подавали омаров, и заплатил официанту, чтобы тот выпустил его через запасный выход в переулок, который вывел его на Плэтт-стрит. По-прежнему никого не видя, но чувствуя слежку, он углубился в старые улицы Нижнего Манхэттена: Перл, Флетчер, Пайн и Нассау.

Как ни старался Белл, он никого не заметил.

Он разглядывал свое отражение в витрине фабриканта аптекарских и ювелирных весов (зайдя перед тем в кафе «Нассау» и тут же выйдя из него), когда понял, что попал на Мейден-лейн — в нью-йоркский квартал ювелиров. Верхние этажи четырех- и пятиэтажных зданий с чугунными фронтонами занимали огранщики алмазов, импортеры, ювелиры, златокузнецы и часовщики. Под мастерскими и фабриками по обеим сторонам улицы тянулись лавки ювелиров, витрины их сверкали, как раскрытые пиратские сундуки.

Белл пристально посмотрел вверх и вниз вдоль узкой улицы, его строгое лицо смягчилось, появилась улыбка. Большинство мужчин на тротуаре — примерно его ровесники, все в модных пальто и шляпах, но в ювелирные магазины они заходили поникшие, с унылыми лицами. Холостяки, собирающиеся жениться, предположил Белл. Пытаются закрепить свое решение купить драгоценность, о которой почти ничего не знают.

Улыбка Белла стала менее уверенной, когда он присоединился к параду мужчин на тротуаре, ломавших перед сверкающими витринами голову над мириадами возможностей и бесконечным выбором. Наконец высокий детектив решил взять быка за рога. Расправив плечи, он зашел в магазин, который показался ему самым дорогим.

Мальчик, который видел, как Исаак Белл зашел в ювелирный, — мальчик, достаточно хорошо одетый, чтобы его не выгнали из квартала ювелиров, с ящиком для чистки обуви на спине (для маскировки) — подождал, желая убедиться, что ван дорн зашел не для того, чтобы сразу выйти. Он был четвертым, шедшим за добычей сложным маршрутом. Увидав в окне силуэты Белла и владельца магазина, он сделал знак другому мальчику и передал ему ящик.

— Принимай. Мне нужно доложить.

Он пробежал несколько кварталов до примыкающего к Норт-ривер района меблированных комнат и складов, зашел в салун Хадсона и взял бесплатный обед.

— Пошел вон! — заорал бармен.

— К Командору! — ответил мальчик, бесстрашно вкладывая ливерную колбасу между ломтей хлеба. — И побыстрей!

— Прости, парень. Я тебя не узнал. Сюда.

Бармен пропустил его в кабинет хозяина, где был единственный в округе телефон. Хозяин бара подозрительно смотрел на него.

— Выйди, — сказал мальчик. — Это не твое дело.

Хозяин закрыл ящики стола и вышел, покачав головой.

Были времена, когда «гофер», зашедший из Адской кухни в этот район, кончил бы тем, что повис на фонарном столбе. Но эти времена прошли.

Мальчик позвонил в салун Командора Томми. Ему сказали, что Томми там нет, но босс ему перезвонит. Это было странно. Босс всегда сидел в салуне. Говорили, что Томми много лет не выходил днем на улицу. Мальчик сделал себе еще один сэндвич, а когда вернулся, телефон звонил. Командор Томми был страшно зол, что ему пришлось ждать. Когда он кончил орать, мальчик рассказал, как Исаак Белл бродил по городу, начав с середины Бруклинского моста.

— Где он сейчас?

— На Мейден-лейн.

27

В полном смятении Исаак Белл вышел из четвертого ювелирного магазина, по которым ходил последний час. До встречи с Эббингтоном-Уэстлейком в «Никербокере» он успеет заглянуть еще в один-два.

— Почистить, сэр?

— Неплохая мысль.

Он привалился спиной к стене и отдал левый ботинок во власть испачканных ваксой пальцев мальчика с деревянным ящиком. Мысли его путались. Ему только что одновременно сообщили, что бриллиант в платине — «единственный камень, который заставит девушку почувствовать, что она обручена», и что большие полудрагоценные камни в золотой оправе «считаются самыми модными». Особенно по сравнению с мелкими бриллиантами. Хотя даже маленький бриллиант — «вполне приемлемый символ обручения».

— Другую ногу, сэр.

Белл достал метательный нож и взял его в руку, позволяя мальчику надраивать его правый ботинок.

— Здесь всегда так много народу?

— Май и июнь — месяцы обручения, — ответил мальчик, не отрывая взгляда от суконки, которой действовал так быстро, что его движения сливались в одно непрерывное.

— Сколько? — спросил Белл, когда мальчик кончил и ботинки заблестели, как зеркало.

— Десять центов.

— Возьми доллар.

— У меня нет сдачи с бакса, мистер.

— Оставь себе. Ты хорошо поработал.

Мальчик смотрел на него. Казалось, он хочет что-то сказать.

— В чем дело? — спросил Белл. — Что с тобой, сынок?

Мальчик открыл рот. Оглянулся, вдруг подхватил свой ящик и побежал; шарахаясь от прохожих, он исчез за углом. Белл пожал плечами и вошел в ювелирный магазин «Соломон Барлоу», небольшую лавку в первом этаже пятиэтажного дома в итальянском стиле. Барлоу смерил его взглядом проницательным, как у начальника полиции.

— Хочу купить обручальное кольцо. Думаю, оно должно быть с бриллиантом.

— Хотите один бриллиант или россыпь?

— А что вы рекомендуете?

— Ну, если речь идет о цене, то, конечно…

— Считайте, что речь о цене не идет, — сказал Белл.

— Ага! Что ж, я вижу, вы человек со вкусом, сэр. Предложу вам на выбор несколько камней.

Ювелир открыл витрину и положил на прилавок поднос, выложенный черным бархатом.

Белл изумленно присвистнул.

— Я видел мальчишек, которые бросают шарики поменьше.

— Нам повезло с поставщиками, сэр. Мы сами импортируем свои камни. Обычно запас у меня больше, но сейчас обручальные месяцы, и спрос намного вырос.

— Иными словами, покупай, пока не поздно.

— Только если есть срочность. Свадьба у вас скоро?

— Не думаю, — сказал Белл. — Мы не дети и оба очень заняты. С другой стороны, я хотел бы сейчас закрепить положение.

— Большой одиночный бриллиант уникальной расцветки — вот что вам нужно, сэр. Вот, например…

Открылась дверь, и в магазин Барлоу вошел хорошо одетый джентльмен примерно одних лет с Беллом. Он размахивал тростью с золотым набалдашником, усаженным драгоценными камнями. Детективу он показался знакомым, но Белл не мог вспомнить, где его видел. Зрительная память редко подводила его, и он решил, что это случай, когда человек появился совершенно в иной обстановке — они могли встретиться в вайомингском салуне или сидеть рядом на матче борцов в Чикаго. Перед ним явно не отчаявшийся холостяк. Ведет себя не как нерешительный покупатель, на лице уверенная улыбка.

— Мистер Райкер! — воскликнул Барлоу. — Какой удивительный сюрприз! — Беллу он сказал: — Прошу прощения, сэр, я на минутку.

— Нет, нет, — сказал Райкер. — Не хочу мешать сделке.

Барлоу сказал:

— Но я только что говорил о вас с покупателем, который ищет нечто необычное и располагает достаточным временем для выбора.

Он повернулся к Беллу.

— Это тот самый джентльмен, сэр, о котором я вам говорил, наш поставщик камней. Мистер Эрхард Райкер из «Райкер и Райкер». Нам очень повезло, сэр. Если мистер Райкер не сможет подобрать вам камень, никто не сможет. Он главный поставщик лучших камней в мире.

— Боже, Барлоу, — улыбнулся Райкер. — Ваши щедрые похвалы могут заставить покупателя поверить, что я чудотворец, тогда как я всего лишь простой продавец.

Райкер говорил по-английски с таким же аристократическим выговором, как Эббингтон-Уэстлейк, но цвет его пальто заставил Белла предположить, что он немец. Это был «честерфилд»[29] с традиционным черным бархатным воротником. Английский или американский «честерфилд» шьется обычно из серой ткани. Пальто Райкера было из темно-зеленого грубого сукна.

Райкер снял перчатки, переложил трость в левую руку и подал правую.

— Добрый день, сэр. Как вы только что слышали, меня зовут Эрхард Райкер.

— Исаак Белл.

Они обменялись рукопожатиями. Хватка у Райкера оказалась сильной, рука твердой.

— Если окажете мне честь, я бы подобрал прекрасный камень для вашей невесты. Какого цвета глаза у дамы?

— Морской зелени.

— А волосы?

— Светлые. Светлые, как солома.

— В вашей улыбке я вижу ее красоту.

— Умножьте на десять.

Райкер поклонился на английский манер.

— В таком случае я найду вам камень, который будет почти равен ее красоте.

— Спасибо, — сказал Белл. — Вы очень любезны. Мы с вами раньше не встречались? Ваше лицо кажется мне знакомым.

— Нас не представили друг другу, — ответил Райкер. — Но я тоже вас узнаю. Думаю, это было в Камдене, в Нью-Джерси, в начале этой недели.

— На спуске броненосца «Мичиган»! Конечно. Теперь я вспомнил. Вы передали владельцу верфи подарок, а тот вручил его девушке, давшей кораблю имя.

— Я представлял своего клиента из Ньюарка, он украсил подвеску моими камнями.

— Какое удивительное совпадение! — воскликнул Соломон Барлоу.

— Два совпадения, — поправил его Исаак Белл. — Во-первых, мистер Райкер появился, когда я искал особенный камень. А во-вторых, мы оба были на спуске корабля в Камдене в прошлый понедельник.

— Это словно написано звездами! — рассмеялся Райкер. — Или следовало сказать бриллиантами? Ибо что такое бриллианты, как не звезды соразмерные человеку? Я немедленно начинаю искать! Свяжитесь со мной не мешкая, мистер Белл. В Нью-Йорке я останавливаюсь в «Уолдорф-Астории». А когда путешествую, отель пересылает мне письма.

— А меня вы можете найти в «Йельском клубе».

И они обменялись карточками.

Каждый ван дорн, от ученика до старшего дознавателя, с самого первого дня усваивает истину, что совпадения доказывают виновность, если не установлена невиновность. Белл попросил аналитический отдел присмотреться к импортерам драгоценных камней «Райкер и Райкер». Потом отдал свой фотоаппарат, попросил напечатать снимки и немедленно доставить ему, а после пошел в вестибюль подвального этажа, где размещался тихий, слабо освещенный бар.

Эббингтон-Уэстлейк пришел первым — явный признак того, что угроза явиться в британское посольство его испугала.

Белл счел сейчас более мягкий подход более выгодным, и сказал:

— Спасибо что пришли.

И сразу понял: это ошибка. Эббингтон-Уэстлейк величественно раздулся и выпалил:

— Не помню, чтобы у меня был выбор.

— Будь я правительственным агентом, — ответил Белл, — ваши снимки привели бы к аресту.

— Никто не может меня арестовать. У меня дипломатический иммунитет.

— А дипломатический иммунитет избавит вас от неприятностей с вашими начальниками в Лондоне?

Эббингтон-Уэстлейк плотно сжал губы.

— Конечно, не избавит, — продолжал Белл. — Я не правительственный агент, но я точно знаю, где их найти. А ведь меньше всего вы хотите, чтобы ваши соперники из Министерства иностранных дел узнали, что вас поймали с поличным.

— Послушайте, старина, давайте без недоговоренностей.

— С чем вы пришли?

— Прошу прощения? — попытался выиграть время Эббингтон-Уэстлейк.

— С чем вы пришли? Назовите имя. Иностранного шпиона, которого я мог бы арестовать вместо вас.

— Старина, вы чрезвычайно переоцениваете мою влиятельность. Не знаю, кого бы я мог вам назвать.

— А вы чрезвычайно переоцениваете мое терпение. — Белл вопросительно осмотрелся. За соседними темными столиками выпивали пары. Несколько мужчин стояли у стойки. Белл сказал: — Видите джентльмена справа? Того, в котелке?

— И что же?

— Секретная служба. Пригласить его к нам?

Англичанин облизнул губы.

— Ладно, Белл. Расскажу, что смогу. Но предупреждаю: это очень немного.

— Начинайте с малого, — холодно сказал Белл. — Оттуда двинемся дальше.

— Хорошо, хорошо.

Он снова облизнул губы и огляделся. Белл заподозрил, что сейчас он начнет лгать. Он позволил англичанину говорить, не перебивая его. Ввязавшись в разговор, он станет более уязвим.

— Есть один француз по имени Кольбер, — начал Эббингтон-Уэстлейк. — Он торгует оружием.

— Кольбер, говорите?

Да благословит бог аналитический отдел.

— Рэмон Кольбер. Торговля оружием вряд ли выгодна, в действительности это прикрытие для более зловещих дел… Вам знакома подводная лодка Холланда?

Белл кивнул. Подробности ему рассказал Фальконер, и Белл взял у него книгу.

Морской атташе продолжал свой рассказ, и Белл чувствовал все более глубокое восхищение — восхищение хладнокровием Эббингтона-Уэстлейка. Перед угрозой разоблачения он использовал эту угрозу как возможность уничтожить человека, шантажировавшего его жену. Он какое-то время говорил об украденных чертежах судостроителя и об особом гирокомпасе, способном прокладывать курс лодки под водой. Белл позволял ему говорить, пока не появился ученик их агентства и не протянул ему большой конверт. Белл с одобрением отметил, что парень не подходил, пока Белл ему не кивнул, а передав конверт, ушел, не сказав ни слова.

— Пока мы разговариваем, Кольбер плывет в Нью-Йорк на почтовом судне компании «Женераль трансатлантик». Можете взять его, как только корабль подойдет к сорок второму причалу. Понятно?

Белл раскрыл конверт и принялся перелистывать вынутые из него бумаги.

Эббингтон-Уэстлейк ядовито спросил:

— Я вам наскучил, мистер Белл?

— Вовсе нет, коммандер. Не могу припомнить более восхитительной выдумки.

— Выдумки? Послушайте…

Белл передал через стол снимок.

— На этом снимке вы, леди Фиона и Бруклинская военная верфь… осторожней, снимок еще мокрый.

Англичанин тяжело вздохнул.

— Вы ясно даете понять, что я в ваших руках.

— Кто такой Ямамото Кента?

Белл рассчитывал на то, что, подобно грабителям банков и мошенникам, шпионы в международной военно-морской гонке знают своих соперников и других участников. Он увидел, что так и есть. Даже в полутьме бара было заметно, как блеснули глаза Эббингтона-Уэстлейка, когда тот неожиданно понял, в какое положение попал.

— Осторожней! — предупредил Белл. — Стоит мне услышать хоть тень вымысла, и эта фотография немедленно отправится к джентльмену из секретной службы, а копия — в английское посольство и военно-морскую разведку США. Мы поняли друг друга?

— Да.

— Что вы о нем знаете?

— Ямамото Кента — тщательно маскирующийся японский шпион. Занимается этим целую вечность. Он — номер один в обществе «Черный океан», которое защищает интересы Японии за рубежом. Главный организатор проникновения японцев в русский Азиатский флот и главная причина того, что японцы сейчас в Порт-Артуре. После войны он перебрался в Европу и высмеял попытки англичан и французов сохранить в тайне работу над их кораблями. Он знает о Круппе больше кайзера, а о корабле его величества «Дредноут» больше его капитана.

— Что он делает здесь?

— Не знаю.

— Коммандер, — предостерегающе сказал Белл.

— Не знаю. Клянусь, что не знаю. Но скажу вам одно.

— Лучше что-нибудь интересное.

— Интересное, — уверенно ответил Эббингтон-Уэстлейк. — Очень интересное, потому что шпиону уровня Ямамото совершенно бессмысленно орудовать здесь, в Соединенных Штатах.

— Почему?

— Японцы не хотят воевать с вами. Пока не хотят. Они не готовы. Хотя знают, что вы, американцы, тоже не готовы. Не нужно быть морским гением, чтобы понять, что Великий белый флот — это большой розыгрыш. Но японцы отлично знают, что их собственный флот не готов и не будет готов еще много-много лет.

— Тогда зачем Ямамото сюда явился?

— Подозреваю, что Ямамото ведет какую-то двойную игру.

Белл посмотрел на англичанина. Его удивление было совершенно искренним.

— Что вы хотите сказать?

— Ямамото работает на кого-то другого.

— Не на общество «Черный океан»?

— Вот именно.

— На кого же?

— Понятия не имею. Но это не Япония.

— Если вы не знаете, на кого он работает, откуда вы знаете, что не на японцев?

— Потому что Ямамото предложил покупать сведения у меня.

— Какие сведения?

— Он полагал, что у меня есть информация насчет новейшего французского дредноута. Предложил за нее хорошие деньги. Очевидно, цена для него не препятствие.

— У вас есть эта информация?

— Ни то ни другое, — с непроницаемым лицом ответил Эббингтон-Уэстлейк. — Дело в том, старина, что японцам наплевать на лягушатников. Французский флот не может выйти в Тихий океан. Он едва способен защитить Бискайский залив.

— Тогда для чего ему эти сведения?

— В том-то и дело. Это я и пытаюсь вам сказать. Ямамото хочет продать ее тому, кому французы небезразличны.

— Кому же?

— Кому как не немцам?

Белл целую минуту смотрел в лицо англичанину. Потом наклонился ближе и сказал:

— Коммандер, мне ясно, что за вашей дружелюбной болтовней скрываются обширные знания о ваших коллегах-шпионах. Я вообще подозреваю, что о шпионах вы знаете больше, чем о кораблях, за которыми должны шпионить.

— Добро пожаловать в мир шпионажа, мистер Белл, — цинично ответил англичанин. — Могу я первым поздравить вас с этим запоздалым прибытием?

— Каким немцам? — хрипло спросил Белл.

— Ну, не могу сказать точно, но…

— Вы ни секунды не верили, что немцы платят Ямамото Кента за шпионаж, — перебил Белл. — Кого вы на самом деле подозреваете?

Эббингтон-Уэстлейк в явном отчаянии покачал головой.

— Никого из известных мне особ. Никого из профессиональных шпионов, с которыми сталкиваешься время от времени… Словно Черный Рыцарь появился из ниоткуда и бросил перчатку Круглому столу короля Артура.

— Независимый, — сказал Белл.

28

— Вот именно, мистер Белл, независимый шпион. Вы попали в яблочко. Но возможность существования независимого шпиона порождает еще больший вопрос. — Круглое лицо Эббингтона-Уэстлейка просветлело от облегчения: у него появилась надежда, что он очень заинтересовал высокого детектива и тот его отпустит. — Кому он служит?

— В шпионских играх часто используют независимых? — спросил Белл.

— Обычно используются все наличные ресурсы.

— А вы когда-нибудь работали независимым?

Эббингтон-Уэстлейк презрительно улыбнулся.

— Королевский флот нанимает независимых. Мы на него не работаем.

— Я имею в виду лично вас — если вам понадобятся деньги?

— Я работаю на флот его величества. Я не наемник. — Он встал. — Теперь, мистер Белл, прошу меня извинить. Надеюсь, я сполна заплатил вам за фотографии. Договорились?

— Договорились, — ответил Белл.

— Всего хорошего, сэр.

— Прежде чем вы уйдете, командер.

— Что такое?

— Я имел с вами дело, выступая в роли частного детектива. Однако как американец должен предупредить: если я когда-нибудь увижу, как вы фотографируете Бруклинскую военную верфь или любую другую верфь в этой стране, если хотя бы только услышу об этом, я брошу ваш фотоаппарат с моста и вас вслед за ним.

Исаак Белл торопливо поднялся наверх, в контору Ван Дорна. Дело все разрасталось. Если Эббингтон-Уэстлейк говорит правду — а Белл решил, что это так, — Ямамото Кента не глава шпионской сети, угрожающей Корпусу 44, а лишь один из многих агентов. Как немец, и наемный убийца Уикс, и тот, кто сбросил с утеса специалиста по точности стрельбы. Но кто этот независимый шпион? И кому он служит?

Белл понимал, что он на распутье. Нужно решить, взять ли Ямамото и вытащить из него все что он знает, или следить за ним в надежде выйти на более высокое звено в цепи обмана. Ожидание рискованно. Сколько потребуется такому опытному профессионалу, как Ямамото, чтобы понять, что за ним следят, и исчезнуть?

Когда Белл вошел в помещение, человек за телефонами сказал:

— Он здесь, сэр, как раз вошел, — и протянул ему среднюю трубку. — Босс.

— Откуда?

— Из Вашингтона.

— Ямамото только что сел в поезд до Нью-Йорка, — без предисловий сказал Ван Дорн. — Едет к вам.

— Один?

— Если не считать троих моих людей в том же вагоне. И тех, которые будут следить за ним на каждой станции, где останавливается «Конгрешнал лимитед».

— Я подожду его на железнодорожном пароме. Посмотрю, к кому на встречу он приехал.

Ямамото Кента мог выбрать один из трех паромов «Пенсильвания рейлроуд», чтобы переправиться через реку от вокзала Джерси-сити до острова Манхэттен. Выйдя из «Конгрешнал лимитед» в ог